Нодар Думбадзе

Я, бабушка, Илико и Илларион

ნოდარ დუმბაძე

მე, ბებია, ილიკო და ილარიონი

© Н. Думбадзе (наследник), 2023

© З. Ахвледиани (наследник), перевод, 2023 © К. М. Коринтэли, перевод, 1987, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

Я, бабушка, Илико и Илларион

Перевод З. Ахвледиани

Бабушка

Справа от моего села протекает река Губазоули, слева – небольшая речушка Лаше, кишащая крабами, бычками и босоногими мальчишками. Через Губазоули перекинут мостик. Каждой весной взбушевавшаяся река уносит его, оставляя только торчащие из воды черные сваи.

И все же мое село самое красивое и веселое в Гурии[1]. Я люблю его больше всех сел на свете, потому что нигде не может быть другого села, где жили бы я, бабушка, Илико, Илларион и моя собака Мурада…

Моя бабушка – мудрая женщина. Она постоянно твердит мне:

– Учись, негодяй, учись, а то неучем останешься!

О науке у бабушки своеобразное представление. Однажды, когда я сидел на балконе и во весь голос твердил наизусть правила из грузинской грамматики, бабушка спросила:

– Что это ты там зубришь, сынок?

– Лицо глагола, бабушка!

– Что? Где это слыхано – лицо у глагола! Лицо может быть только у человека!

– Это другое лицо, бабушка, совсем не то, что ты думаешь.

– Лицо на свете одно. И все.

– Ладно, – сказал я и захлопнул книгу, – отвечай тогда, что такое лицо.

– Лицо – это… лицо!

– Садись, бабушка. Урока не знаешь, ставлю двойку.

– Я тебе покажу двойку, прохвост! Сию же секунду иди и привяжи козу, не то так взгрею – своих не узнаешь!

– Хорошо, еще один вопрос задам и пойду. Сколько существует лиц?

– Лиц столько, сколько людей на свете. Но лицо дано не для того, чтобы такие гримасы строить, болван! У одних лицо худое, у других – круглое и толстое, у третьих – вообще не разберешь какое, размазня одна. А еще бывают лицемерные и двуличные люди.

– Жулики тоже бывают, – сказал я.

– Правильно! Например, наш почтальон. Сдирает с конвертов марки, а потом говорит – без марки, мол, было, давай рубль.

– А я какой, бабушка?

– Ты? Ты прохвост, шалопай, бездельник, плут, пройдоха и нехристь к тому же!

Нет во всей Гурии женщины, которая могла бы проклинать лучше, чем моя бабушка. Но мне не страшны ее проклятия – однажды бабушка обмолвилась: «Уста мои проклинают, а сердце благословляет тебя…»

Надо сказать, моя бабушка весьма отрицательно относится к бездушному решению Наркомпроса[2], которое обязывает учащихся ежедневно высиживать в школе полные шесть уроков. Хотя лично я никогда не давал ей повода для этого. Свой учебный день я, как правило, еле дотягиваю до четвертого урока. Потом уже теряю всякое представление о времени и пространстве и голосом, несколько громче обычного, спрашиваю соседа по парте:

– Ромули, дорогой мой, что это так долго не звонят? Звонок пропал или сторож?

Ромули скалит зубы, а учитель, указывая на меня пальцем (я показательный ученик!), ласково процеживает:

– Сейчас же встань и убирайся вон! И пока не приведешь родных, чтобы духу твоего здесь не было!

Я не спрашиваю «почему?», так как знаю, что после такой дискуссии в ход обычно пускаются мел и линейка. Я молча беру сумку и фуражку и направляюсь к двери.

– До свидания! – говорю я Ромули.

– До скорой встречи! – говорит он мне и машет рукой.

На второй день я веду в школу бабушку, затем бабушка ведет меня домой, потом опять я веду бабушку в школу, и снова бабушка отводит меня домой и так далее. Можно смело сказать, что десятилетку я и бабушка заканчивали вместе. По-моему, это единственный случай в истории человечества.

Я обыкновенный деревенский мальчик. У меня в сумке всегда фрукты, рогатка и пугач. До первых заморозков хожу в школу босиком. У меня всего одни залатанные штаны и по две переэкзаменовки каждый год. Из-за моей собаки Мурады, которая всегда бегает за мной хвостом, в деревне меня называют собачником, в школе – плутом и лентяем, а бабушка раз и навсегда окрестила прохвостом. Настоящее же мое имя – Зурико.

Когда бабушка сердита на меня, я ночую в давильне; как помиримся – я снова перебираюсь в комнату. Днем бабушка, призывая на мою грешную голову громы небесные, гоняется за мной с хворостиной в руке. Ночью она моет мне ноги и, дождавшись, когда я усну, тихо целует…

Как я веду себя в школе? На этот счет существует официальный документ – «Протокол заседания педсовета». Выглядит этот документ примерно так:

«Протокол заседания педагогического совета Н-ской средней школы от 18 марта 1940 года.

Присутствовали: все преподаватели.

Слушали: сообщение руководителя шестого класса о поведении ученика того же класса Зураба Вашаломидзе.

Высказались:

Преподаватель физики: „В природе не существует энергии, которая могла бы расшевелить Вашаломидзе. Мальчик этот – погруженное в жидкость тело, на которое не действует никакая выталкивающая сила!“

Преподаватель математики: „Для меня Вашаломидзе – уравнение со ста неизвестными. Решить такое уравнение я не в силах“.

Преподаватель химии: „Никакой реакции! Сидит и выматывает мне нервы. Это какой-то необычный лакмус: он никогда не краснеет!“

Преподаватель русского языка: „По-моему, он просто идиот“.

Преподаватель географии: „Познания Вашаломидзе весьма не рельефны. Мальчик или аномальный, или истощенный“.

Преподаватель истории: „Это скорее человек каменного века, чем цивилизованный представитель двадцатого столетия. Невозможно зафиксировать момент нахождения Вашаломидзе в состоянии покоя на уроке. Никакого прогресса. Вашаломидзе – позор для всего класса“.

Школьный сторож: „Да что вы пристали к бедному ребенку? Если уж он такой дурак, как же вы его переводите из класса в класс?“

Завуч: „Тебя не спрашивают! Твое дело – приходить вовремя и звонить!“

Преподаватель грузинского языка (мой близкий родственник): „Я вас не понимаю! Можно подумать, что на этом Вашаломидзе свет клином сошелся! Да кто у вас в классе лучше его? Может, директорский сынок? Круглый пятерочник, а такого идиота я в жизни не встречал! Сидит на уроках, точно сыч в дупле“.

Преподаватель физкультуры: „А почему ты ставишь ему пятерки?“

Преподаватель грузинского языка: „Попробуй не поставь!“

Завуч: „Замолчите!.. А ты что скажешь, Вашаломидзе?“

Вашаломидзе: „Учитель грузинского языка прав“.

Завуч: „Истукан! Не об этом спрашиваю! Что ты скажешь о себе?“

Вашаломидзе: „О себе? На этот раз простите, а в дальнейшем я исправлюсь!“»

Наслушавшись подобных отзывов о собственной персоне, я усомнился было в своей нормальности и здоровье, но счастливый случай рассеял мои подозрения.

Пришлось мне как-то целую неделю не ходить в школу – мотыжил кукурузу. А чтобы за пропуски занятий не исключили из школы, требовалась справка о болезни. В те времена в нашей деревне таких справок здоровым людям, к сожалению, не выдавали. Поэтому пришлось уложить меня на один час в постель и вызвать врача.

С утра меня морили голодом, чтобы придать моему лицу болезненную бледность, стянули голову полотенцем, и бабушка отправилась за врачом. Через полчаса врач осадил своего коня в нашем дворе.

– Что с тобой, парень? – спросил врач, присаживаясь ко мне на кровать.

– Умираю… – простонал я.

– Хорошо… А все же, что у тебя болит?

Признаться, такого вопроса я не ожидал и поэтому в испуге взглянул на бабушку.

– Все болит, – сказала бабушка.

– Волосы болят?

– Болят, – простонал я.

В это время в комнату вошли соседи – Илико и Илларион. Они знали о моей «болезни» и тут же вступили в разговор.

– Что-то в последнее время стал я замечать, ослабел наш мальчик, – сказал Илларион.

– Точнее…

– Точнее? Аппетит у него пропал. Прошлый раз насилу заставил мальчика съесть три тарелки лобио[3] и один мчади[4]. И ни куска больше!

– Да ну? – удивился врач.

– Тобой клянусь!.. Раньше, бывало, он съедал еще головку сыра, а в тот день как заупрямится – «не хочу да не хочу!». Дома, говорит, уже обедал.

– Это правда? – спросил меня врач.

– Правда, доктор. Как увижу лобио, сразу тошнить начинает.

– М-да… А как насчет жареного цыпленка с чесночной подливкой, или молодого сулгуни[5] с мятой, или целиком отварной курочки с эстрагоном, или, друг ты мой любезный, может быть, лучше рубец с острой приправой, или, скажем, усач и форель в ореховом соусе? Что скажешь?

– С ума сведет ребенка этот болван, – пробормотала бабушка.

Илико не выдержал такого меню и, закашлявшись, выскочил на балкон. Илларион выдержал испытание и стал разглядывать фотографии в альбоме.

– Что еще болит у него? – спросил с улыбкой врач. Потом снял с моей головы полотенце и заботливо утер мне слюни.

– Еще… чихает! – ответил Илларион.

– А моча у него какая?

Тут и Илларион не нашелся, что ответить.

– Какая у него моча, Илико? – обратился он к вернувшемуся в комнату Илико.

– Моча? – не растерялся тот. – В последнее время, прямо скажу, не нравится мне его моча.

– А раньше была хорошая?

– Изумительная!

– На что еще жалуешься, молодой человек?

– Хи-хи! – кашлянул Илико. – Еще он немного того… – И он выразительно покрутил пальцем у своего виска.

Я понял, на что он намекал.

– Да?.. А ну, сколько это? – спросил врач и поднес к моему носу растопыренную пятерню.

– Семь! – сказал я и как можно глупее улыбнулся.

– Правильно! – воскликнул врач.

Илларион от удивления выронил очки, бабушка в испуге отшатнулась. Врач вывернул мне веки, опустил, потом снова поднял, заглянул мне в глаза, с сожалением покачал головой и спросил:

– Родственников и близких узнает?

– С трудом, – вздохнул Илларион.

– Так… Кто этот человек? – спросил меня врач, указывая на Илико.

– Это не человек, это зверь! – сказал я и придал своему лицу такое идиотское выражение, какого и Илико не ожидал.

– Зурико, это же я, твой дядюшка Илико, неужели не узнаешь? – сокрушенно произнес Илико.

Я отрицательно покачал головой и скосил глаза к переносице. Бабушка закусила нижнюю губу и схватилась за голову.

– Чем лечите больного? – спросил врач.

– Виски натираем водкой.

– Принесите сюда эту водку!

Бабушка торопливо принесла бутылку с водкой.

– Подайте мне чайный стакан!

Подали. Врач наполнил стакан и начал:

– Положение ребенка весьма серьезное, боюсь, не протянет до утра. Нужно немедленно везти его в больницу на операцию!

– На какую операцию?! – вскочил я с постели.

– Придется вскрыть черепную коробку…

– Только через мой труп! – вскричала бабушка. – Ишь ты, «вскрыть черепную коробку»! Это тебе не тыква! Да что ты понимаешь в болезнях? Мальчик здоров как бык, а он – «в больницу»! Вставай, сынок, вставай, а то и впрямь он загонит тебя в могилу!

– Ну, вот и отлично! Здоров, говорите? Дай Бог и впредь всем вам здоровья! – сказал с улыбкой врач и опрокинул в рот стакан.

– А закусить? – сказал Илларион и подал ему грушу.

Врач аппетитно, с хрустом откусил грушу, потрепал меня по щеке, простился со всеми и, направляясь к выходу, сказал:

– А такого здорового мальчишки действительно во всей деревне не найдешь.

Потом он вскочил на коня, помахал рукой и ускакал…

Охота

Спустя неделю после моего чудесного исцеления к нам во двор зашел Илларион. Он прилег на траву под грушевым деревом, закурил самокрутку и, сладко потягиваясь, спросил:

– Ну что, собачник, перенес операцию?

– Вам всем, конечно, начхать, а я чуть было не погиб!

– Скажи, пожалуйста! «Погиб»! А какая тебе грозила опасность? Ну, вскрыли бы твой паршивый череп и тут же бы и захлопнули. Чего копаться-то в пустоте?

– Ладно, ладно… «В пустоте»… Зато ты да твой дружок Илико – ума палата!

Помолчали.

– Что это твоей собаки не видать? – спросил Илларион, и в тот же миг, словно в ответ на его слова, раздался отчаянный собачий визг.

– Убью скотину, убью! Пропади ты пропадом, Зурукела-негодник, вместе со своей собакой! И где ты ее откопал, эту безродную тварь?! Слыханное ли дело! Сперва таскала яйца из-под наседки, а теперь принялась за цыплят!

По тропинке между изгородями, громко голося и размахивая палкой, ковыляла соседка Ефросинэ. Перед ней, жалобно скуля и волоча заднюю ногу, бежал мой бедный Мурада.

– Держи его! – вопил из своего двора муж Ефросинэ.

– Да что ты раскричалась, баба! Что случилось?! – выскочила из дома бабушка. – Это кто же, по-твоему, безродная тварь? Наш Мурада? Да он, если хочешь знать, породистее твоего мужа и всей вашей родни!.. Проваливай лучше, пока не поздно! Безродный… Да я за него с двух доек сыр отдала мельнику Симону!

Ефросинэ, которая больше всего на свете боялась бабушки, тотчас же повернула обратно, а Мурада с видом оскорбленного достоинства прилег у моих ног. Не сводя глаз с удалявшейся Ефросинэ, он жалобно повизгивал. Как только женщина скрылась за поворотом, собака умолкла.

– Здравствуй, Мурада! – поздоровался с собакой Илларион.

«Здравствуй!» – ответил про себя Мурада и приветливо вильнул хвостом.

– Ах ты, лисья порода! – улыбнулся Илларион, доставая изо рта собаки цыплячий пух. – За что тебя пробрали?

«А бог их знает, – проговорил про себя Мурада, – оставляют без присмотра цыплят на улице, а потом еще обижаются…»

– Крепко досталось тебе?

«Порядком», – ответил про себя Мурада и взглянул на ушибленную ногу.

– Не огорчайся, пройдет…

«Да не так уж и больно, как хотелось бы Ефросинэ», – улыбнулся Мурада, тряхнул ушами и стал лизать Иллариону руку.

– Что с его мордой? – спросил меня Илларион.

– Обжегся, дурак. Вчера вздумалось ему стащить со сковороды мчади, вот и угодил носом в огонь…

– Это правда, Мурада?

«Эх, на сей раз не повезло, поторопился малость», – вздохнул Мурада и облизнулся.

– Да ты, брат, не собака, а настоящее сокровище! – произнес с уважением Илларион. – Вот этот собачник, гляди, какой верзила вымахал, а все на бабушкиной шее сидит, а ты уже сам о себе заботишься. Молодец! Однако воровать все же нельзя, это ты учти! Краденый кусок впрок не идет. Вот хоть возьми нашего завскладом Датико – близок его смертный час. А какой ненасытный был, все ему мало. Теперь вот валяется в постели, как списанный товар. Слышишь?

«Слышать-то слышу, да что с того? Все воруют, а я что, Божий агнец? В конце концов, я обыкновенный пес», – возразил про себя Мурада.

– Ладно, иди к себе и не вздумай убегать со двора, не то поколочу, сукин ты сын! – сказал я и легонько пнул собаку ногой.

«He ругайся!» – огрызнулся Мурада и, поджав хвост, побрел восвояси.

Илларион скрутил самокрутку, затянулся и сказал:

– Утром обошел я колхозные поля, побеги сои сплошь обглоданы, не иначе как зайцы шалят… Следы видел… Не мешало бы пройтись завтра утром с ружьем…

– Знаю я твоих зайцев! Прошлый раз ты тоже потащил меня, а заячьи следы оказались козьими.

– А сейчас, говорю тебе, – заячьи! Кроме того, помет заячий!

– Ну ладно, пойдем. Смотри только, как бы заячий помет тоже не оказался козьим!

– Не учи меня, сопляк! Приготовь-ка к утру ружье да захвати своего глупого пса, авось пригодится… – сказал Илларион, нахлобучил мне по самый нос фуражку и ушел.

На другое утро, чуть свет, мы пробирались сквозь высокую – по колено – росистую траву. Впереди шагал Илларион, за ним – я, за мной трусил весь мокрый, облепленный репьем Мурада.

– Вот это собака! – насмехался Илларион. – Никак за зайцев нас принимает – по следу идет. Скажи ей, пусть бежит вперед!

– Марш вперед! – приказал я собаке.

Мурада послушно сел.

– Устал пес. Может, и нам отдохнуть и перекусить чего-нибудь, а? – спросил Илларион и опустился на землю.

– Что ж, отдохнем, – согласился я и уселся рядом.

Илларион извлек из сумки вареную курицу, мчади, молодой сыр, бутылку виноградной водки и разложил все это на большом круглом камне. Я, со своей стороны, прибавил к столу пхали[6] из крапивы, лобио, вареную картошку, соль. И пиршество началось.

– Смотри, Илларион, не чавкай громко, зайцев распугаешь! – предупредил я.

– Ты над кем смеешься, урод? Зайцев здесь хоть пруд пруди, только искать их нужно с головой! – рассердился Илларион.

Он наполнил стакан водкой и, произнеся обычное «будем здоровы», осушил его.

– Будем здоровы! – сказал я и тоже выпил.

– Закуси чем-нибудь, сгоришь!

– Подумаешь! Не видал я сивухи!

– Мерзавец! Сивуху поищи у своей бабушки!.. Ну, давай по второй!

– Давай! – охотно согласился я, выпил и вдруг развеселился. – Ну и пробирает! Бьет прямо в почки!

– Еще бы – чистая чача![7]

– Выпьем по третьей, – предложил я.

– Выпьем!

Илларион быстро опрокинул в рот стакан и достал кисет с табаком.

– На вот, возьми мой кисет, табак у меня знатный: стамбульский! – сказал я, протягивая полный кисет.

Илларион взял кисет, понюхал табак, подозрительно взглянул на меня, но все же скрутил козью ножку, зажег, затянулся и… опрокинулся на спину.

– Что с тобой, Илларион?! – кинулся я к нему.

Илларион лежал побледневший, с закатившимися глазами и молчал.

– Мурада, скорей воды! – крикнул я.

Илларион отрицательно покачал головой, медленно приподнялся, долго смотрел на меня покрасневшими глазами, потом глубоко вздохнул и спросил голосом приговоренного:

– Откуда у тебя этот табак?

– Илико подарил. А что?

Илларион наполнил стакан, смахнул слезу, потом простер руку к небу и медленно, торжественно произнес:

– Боже всесильный, покарай всех жуликов и подлецов на свете! Ниспошли на Илико Чигогидзе кару, чтобы корчился он в адских муках и некому было бы подать ему руку помощи, кроме меня! Аминь!

– В чем дело, дядя Илларион?!

– К табаку примешан перец!

– Ну, тогда выпьем по четвертой, и пусть Бог накажет Илико! – сказал я, выпил, и вдруг мне захотелось поцеловать длинный нос Иллариона.

– Дядюшка Илларион, дорогой мой, ты лучше всех на свете! Если б ты знал, как я тебя люблю! У тебя длинный нос и доброе сердце. Если бы не ты, мне б вообще незачем жить на этом свете. Поверь мне, дядюшка Илларион! Дай-ка я тебя поцелую!

– Ну, говоря откровенно, Зурико, дорогой, другого такого мальчика, как ты, и свет не рожал! Это пустяки, что я старше тебя на тридцать лет! Был я твоим ровесником? Был. Будешь ты моим ровесником? Будешь. Спрашивается, какая между нами разница? Никакой. Разве имеет значение, у кого больше волос на голове? Не имеет. Мы друзья! А потому – выпьем…

…Средь друзей хожу печальный,

Я, Симона, эх, Долидзе…[8] —

затянул я песню.

– Как это – «печальный»? Что тебя печалит, дорогой? В школе обижают, да? Так вот, запомни мое слово – спалю я вашу проклятую школу! Или, может, враг у тебя завелся? Ты только скажи мне, кто он!

И Илларион потряс ружьем.

– Давай, пли, Илларион! Пусть узнает весь мир, арго мы – это мы! Ау-у-у!..

Илларион спустил оба курка, ружье громыхнуло, эхо, словно пташка в клетке, долго бросалось от горы к горе, потом, найдя выход, выпорхнуло и умчалось куда-то…

…Я проснулся от холода, протер глаза и огляделся. По-видимому, Мурада давно закончил завтрак, убрал все со стола и куда-то ушел…

Я разбудил Иллариона.

– Не стой над головой, точно стражник! – огрызнулся он. – И убери, ради бога, ружье, еще выстрелишь, чего доброго, тогда берегись, расквашу твой дурацкий нос!

– Пройдусь немного, может, зайца встречу…

– Иди, иди… будешь стрелять – не забудь закрыть левый глаз! – крикнул мне вдогонку Илларион.

Не успел я сделать и десятка шагов, как услышал отчаянную ругань Иллариона:

– Вай, чтоб ты околела, паршивая! Дерьмо ты, а не собака! Лаять, что ли, тебе лень, ублюдок несчастный?!

– Что случилось, Илларион? – подбежал я с ружьем наготове.

– Вот, полюбуйся, пожалуйста, – сказал он, протягивая ладонь. На ней чернело несколько зернышек заячьего помета.

– Совсем еще теплые, понимаешь? – простонал Илларион и стал яростно давить пальцем зернышки. – Заяц только что был здесь, а твой проклятый пес и не учуял его!

– Где ты их подобрал?

– Да говорю же тебе, вот тут, рядом, в двух шагах! Ну-ка, живо, заходи сверху, а я подкараулю здесь! Заяц не мог уйти далеко!

Я взвел курок и медленно двинулся вверх по косогору. Вскоре я увидел общипанные побеги сои и заячьи следы. Они вели к большому кусту орешника. Я несколько раз обошел куст, потом сильно пнул его ногой. Вдруг из куста выскочил заяц – настоящий заяц, длинноухий, косой, с белой полоской на спине.

– Держи! – взвизгнул я, словно ошпаренный, и выстрелил.

Заяц, смешно пригнув уши, стрелой помчался вниз.

– Илларион, не упускай его! – орал я.

– Я здесь, не бойся!

На минуту воцарилась гробовая тишина. Затем я услышал щелканье курка, потом Илларион громко сплюнул, потом что-то плюхнулось, раздались проклятия, стоны, вздохи и потом вдруг:

– Держи, держи, Зурикела, он бежит к тебе!

Я присел и вскинул ружье… Неожиданно где-то внизу бабахнул выстрел, другой, и в тот же миг раздался душераздирающий собачий визг. В глазах у меня потемнело, ноги подкосились, и я без звука опустился на землю…

– Мурада, дорогой, взгляни на меня! – Я поцеловал своего верного пса и горько зарыдал.

– Не плачь, сынок, возьми себя в руки, – сказал Илларион, смахивая слезу.

Мурада приоткрыл глаза и взглянул на нас.

Плакали все трое – я, Илларион и Мурада.

– Тебе больно, Мурада?

«Очень», – вздохнул бедный пес.

– Эх, почему у меня не отсохнут руки и не ослепнут глаза! – воскликнул Илларион.

«Ладно уж, Илларион, не убивайся… Не нарочно ведь – спьяна… Кроме того, знаю же я нрав твоего ружья – из него выстрелишь во врага, угодишь в друга… Помнишь, точно так же ты подстрелил свою собаку… Так что не стоит сокрушаться… Я на тебя не в обиде… Одно досадно: Ефросинэ будет рада! А впрочем, бог с ней, пусть радуется…» Сказав все это про себя, Мурада ласково потерся мордой о колено Иллариона.

– И он должен псом называться, а Илико – человеком! Где же тут справедливость? – вздохнул Илларион.

– Мурада, крепись, дружище! Потерпи немного! – нагнулся я к Мураде.

«Ну нет, брат, плохи мои дела… Как это у вас говорится? „Заживет, как на собаке“! А я вот умираю… Умираю, Зурикела…»

– Крепись, крепись, Мурада. Будь до конца мужественной собакой, – упрашивал Илларион.

«Вам, людям, горя мало: умрете – похоронят, оплачут. A кто нас хоронит? Никто. Если и зароют нашего брата, опять-таки потому, чтобы трупы наши не воняли…» По телу Мурады пробежала дрожь.

– Илларион, на помощь, Мурада умирает! – закричал я.

«Прощайте…» – Мурада в последний раз взглянул на меня, закрыл глаза и застыл.

– Кончился, чтоб отсохли мои руки, – тихо произнес Илларион и вытер рукавом слезы…

…Вопли и причитания бабушки всполошили все село. Примчались перепуганные соседи. Узнав, в чем дело, они возмутились:

– Вы что, люди, с ума посходили? Слыханное ли дело – поднимать такой шум из-за дохлого пса?! Что за ненормальная семья!

И разошлись…

Илларион весь день ходил, словно убийца перед казнью. Под вечер он подозвал меня и сказал:

– Должны похоронить. Вон там, под чинарой!

Вдвоем мы выкопали яму и торжественно предали земле останки нашего погибшего друга. Потом я выпросил у бабушки кувшин вина, и мы справили на могиле Мурады поминки.

Первый тост произнес Илларион:

– Зурико, сынок мой, – начал он, – безутешное горе привело нас сегодня сюда, к этой могиле. Из наших рядов ушел наш любимый друг и товарищ Мурада. Он всегда был верен нам, как собака, и если на том свете существует собачий рай, то врата его открыты для Мурады. Светлая память о нем всегда будет жить в наших сердцах. За упокой души Мурады! Выпьем!

– Благодарю тебя, Илларион… Выпьем!

– Вторым стаканом я хочу выпить за здоровье близких и родственников покойного. Желаю тебе счастья, благополучия и чтобы это горе было последним в твоей семье!

– Спасибо, Илларион!

…Во двор воровато прокралась черная собака. Она несколько раз обошла могилку Мурады, потом уселась поодаль и жалобно завыла.

– Плакальщики пришли, – сказал Илларион.

– Это собака Симона-мельника, мать Мурады, – сказал я.

– Господи помилуй! Поди сюда, собака!

Собака приблизилась к Иллариону. Он бросил ей кусочек мяса. Собака отвернулась и легла на землю.

– Собака, а ведь тоже чувствует! – сказал я.

– За родителей Мурады! Будь здорова, собака! Это я, окаянный, взял грех на душу! – сказал Илларион и выпил. Выпил и я.

Во двор по очереди, одна за другой, вошли еще четыре собаки.

– Гляди, вот собака Асало… Эта – Датико… Вон та – Деспинэ… Эта – Маки… А где же головастый пес Матрены? Почему он не пришел? – спросил Илларион.

– Он был в ссоре с Мурадой. В прошлом году я стравил их, и Мурада больно его искусал, – ответил я.

– И он решил сейчас свести счеты? Плевал я на такую собаку! Нет у нее ни чести, ни совести! Тьфу!

– Хозяин! – послышалось у калитки.

– Кто там?

– Можно к вам?

– Пожалуйста!

Во двор вошел семилетний мальчуган – сын Махаре Гогичайшвили.

– В чем дело, сынок? – спросил Илларион.

– Телеграмма на ваше имя!

– Покажи!

Мальчик протянул телеграмму. Илларион не спеша достал из кармана очки, тщательно протер их платком, водрузил на нос и начал читать.

«Молния. Зурикеле-собачнику и Иллариону Носатому. Примите мое глубокое соболезнование по поводу трагической гибели дорогого Мурады. Вместе с вами горько оплакиваю эту утрату. Горе мое безгранично, не знаю, переживу ли. Скорблю, что не могу присутствовать лично. Не знаю, как утешить вас. Будь вы неладны оба, горе-охотники, олухи царя небесного! Когда еще раз соберетесь устроить охоту на собак, непременно захватите меня с собой. Целую обоих в лоб.

Ваш скорбящий друг».

– Без подписи! – сказал Илларион. – От кого бы это, а? Поди сюда, сынок, – обратился он к мальчику. – Иди, иди, не бойся!

Мальчик подошел. Илларион так схватил его за ухо, что мальчишка завопил, как гудок чайной фабрики.

– Говори, кто дал телеграмму?

– Не скажу, убьет!

– Не скажешь? Тогда я убью тебя! Выбирай! – сказал Илларион, и гудок завыл с новой силой.

– Илико Чигогидзе дал три рубля, велел отнести телеграмму и молчать, не то язык вырвет.

– Илико, говоришь?

– Илико.

Илларион отпустил мальчика и кулаком ударил себя в грудь:

– Ну, погоди же, кривой черт! Ты у меня еще попляшешь!..

Мне искренне стало жаль Илико.

Наступила ночь, обыкновенная сельская ночь. И все вокруг было мирно и спокойно, словно в тот день никто в нашей семье не умирал…

Кровь за кровь

Нынешний учебный год я опять закончил с переэкзаменовкой по русскому языку. Два раза в неделю я ходил заниматься на дом к преподавательнице. Вознаграждение за труды выплачивалось натурой: полпуда лобио, четыре головки сыра и пуд вина с нового урожая. По сравнению с прошлым годом дань выглядела ничтожной – в прошлом году у меня были две переэкзаменовки.

Мой учебный день начинался так:

– Вставай, вставай, бездельник! Хватит тебе валяться! Опоздаешь! – доносился со двора голос бабушки. Я тотчас же вскакивал, несколько раз пробегал по комнате, громко стуча ботинками; с грохотом передвигал стулья, затем на цыпочках возвращался к кровати, забирался под простыню и продолжал прерванный сон. Окончательное пробуждение наступало в момент, когда вместе с ушатом холодной воды на мою грешную голову обрушивались громы и молнии, исторгаемые бабушкой:

– В кого только ты уродился этакий бездельник и непутевый?! Чтоб ты провалился сквозь землю, бессовестный ты человек!

– Ну что тебе от меня нужно?

– Смерти твоей, мерзавец! Похоронила бы тебя рядом с Мурадой и оплакивала бы по-русски. Да, по-русски, болван! Что, не научилась бы? Вся Россия по-русски говорит, а ты что за тупица такой? Ну, назови мне кого-нибудь в нашей семье, кроме тебя, чтоб русского не знал?! Эх, бедный твой дед! Семь лет прожил в России и выучил русский язык лучше самого начальника почты Ивана.

– Што ви гаварице! – удивлялся я.

– Да, да, не таращь, пожалуйста, глаза! Два часа покойный говорил с Иваном, два часа слушал его Иван с разинутым ртом, а потом повернулся к народу и сказал, что подобной русской речи он в жизни своей не слышал. Вот как оно было!

– Нэ может биц! – опять удивлялся я, после чего следовали знакомый свист хворостинки и мое поспешное бегство по направлению к дому учительницы.

– Здравствуйте, учительница! – представал я пред очи учительницы Заблоны.

– Здравствуй! Что мы сегодня будем делать? – вопрошала она.

– Сегодня? Закончу прополку кукурузы, потом – корову на выпас, потом – сбегаю на мельницу, потом – наколю дров, а потом – уроки, – говорил я, мешая русские и грузинские слова.

– Ну, валяй! – благословляла учительница, и я приступал к занятиям. После полудня начиналось выспрашивание пройденного материала.

– Как с кукурузой?

– Все в порядке, учительница!

– На мельницу сходил?

– Сходил, учительница!

– Корову напоил?

– Напоил, учительница!

– Дрова?

– Хватит на неделю!

– Что такое грамматика?

– Грамматика греческое слово!

– Правильно, молодец, ты хороший мальчик! Ну, беги домой!

Однажды утром я совсем уже было подготовился к очередным занятиям, как к нам во двор пожаловал Илико.

– Ольга, дорогая моя, одолжи-ка сегодня мне своего Зурикелу!

– Да? А русскому языку ты его будешь обучать, что ли?

– Такому русскому, какому учит его Заблона, я тоже могу научить. Поставлю его на прополку огорода, и так он у меня намахается мотыгой, что его язык тебе китайским покажется! И ни лобио, ни вина за это не возьму!

– Чтоб у тебя язык отсох, кривой черт! А все-таки зачем он тебе понадобился?

– Это уж не твоя забота, дорогая! Ты только отпусти его.

– Ладно. Прохвост, ступай с кривым, чтоб ему и второй глаз выклевали! Посмотрим, чему он тебя научит.

– Впериот! – скомандовал Илико и бодро зашагал к воротам.

– В чем дело, Илико? – спросил я.

– Просьба у меня к тебе, Зурикела: хочу послать тебя к Иллариону…

– Это еще зачем?

– Нужно выпросить у него пуда три вина – знаешь ведь, вино у Иллариона лучшее в селе.

– Лучше выпроси у бабушки, она не откажет.

– Благодарю покорно! Мне вино нужно, а не уксус. Я не огурцы мариновать собираюсь.

– Так и передам бабушке.

– Передашь, зашью тогда тебе этот рот, что растянул до самых ушей, – и делу конец! Лучше делай, что говорю. Иди к Иллариону и попроси – пусть продаст или одолжит вино. Он уважает тебя, не откажет…

– Кому нужно вино? Тебе? Вот ты сам и проси…

– Зурико, дорогой мой, милый, без ножа меня зарезать хочешь? Сделай одолжение, выполни мою просьбу, ведь он после той телеграммы меня на выстрел к себе не подпускает… А если он откажет, тогда…

– Что тогда?

– Тогда… Тогда ты должен пометить кувшин, в котором он хранит «Цоликаури»[9]. И я выкину с ним такой фокус, что вся деревня говорить будет.

– Какой фокус?

– А вот какой: вино из помеченного кувшина Иллариона в полночь перекочует в мой кувшин. Понял?

– Да ты с ума спятил, Илико!

– Не ори, болван! Забыл, чей табак куришь?

– Подумаешь! От твоего табака того и гляди чахотку наживешь!

– Ну ладно, лучше поговорим о деле. Десять пригоршней табака, и ты – могила. Идет?

– Сейчас же дашь?

– Ну конечно.

– Ладно, иди домой, я сам приду к тебе с ответом.

– Ну смотри!

– До свидания!

Илико поцеловал меня в лоб, потрепал по щеке и, просверлив меня единственным глазом, проникновенно сказал:

– Слышь, Зурикела: изменить Илико Чигогидзе – все равно что изменить родине. Не забывай об этом…

– За кого ты меня принимаешь? – обиделся я.

Успокоенный Илико бодро зашагал домой, а я отправился к Иллариону.

Солнце щедро подрумянивало рассыпанные по всему балкону сушеные яблоки. Сам Илларион полулежал на разостланной под липой козьей шкуре и очень старательно читал газету недельной давности. В нашем селе вообще не существует сегодняшней, вчерашней и позавчерашней газеты, все газеты недельной давности.

– Здравствуй, Илларион!

– Зурикеле привет!.. Что нужно было чуть свет этому кривому черту?

– Просто так зашел.

– Все же что говорит этот разгильдяй?

– Вина, говорит, хочу. Пойди, говорит, к Иллариону, пусть, говорит, одолжит или продаст три пуда.

– А стрихнина он не хочет?

– Нет, вина, говорит, хочу.

– Такого вина, какое можно на этого сумасброда расходовать, у меня нет!

– Жалко его, дай!

– А он нас пожалел, когда подсунул наперченный табак? А про телеграмму ты забыл?

– Это правда!

– Ну и не уговаривай меня!

– Знаешь, что он сказал!

– Hy?!

– Если, говорит, Илларион откажет, ты, говорит, пометь кувшин с лучшим вином, а я, говорит, его в полночь опустошу в два счета…

– Ах вот как?! Ну, Зурикела, теперь мне нужна твоя помощь! За мной, знаешь ведь, не пропадет!..

Вечером я сидел у Илико и отчаянно торговался:

– На тебе две пригоршни табаку, и больше не проси!

– Что такое! Выходит, даром я кувшин помечал?

– Ну, черт с тобой, бери четыре!

– Десять!

– Четыре!

– Десять!

– Сдохнешь, дурак! Пожалей свои легкие!

– Это не твоя забота! Гони табак.

– Пять!

– Или давай все десять, или я сейчас же иду к Иллариону и выкладываю ему все!.. До свидания!

– На, на, чтоб лопнуло твое ненасытное брюхо, мерзавец! – Илико в сердцах высыпал передо мною десять пригоршней золотистого табака и добавил: – Только решено: ночью пойдешь со мной и поможешь!

В полночь я и Илико лежали под выломанным забором у марани[10] Иллариона в мокрой от росы траве.

– Апчхи!.. Апчхи!.. Апчхи!.. – чихнул я три раза подряд.

– Чтоб ты не вырос больше, холера тебе в бок! Верзила, не можешь справиться с собственным носом! – рассердился Илико и дал мне сильного тумака.

– Вон тот кувшин… тридцатипудовый, видишь, палка воткнута, – шепнул я Илико.

Илико просунулся в проделанную в заборе дыру и по-пластунски пополз к кувшину. Я запихал бурдюк за пазуху и последовал за ним.

– Ну, начнем! – шепотом приказал Илико и протянул мне мотыгу.

Работали быстро и бесшумно. Спустя пятнадцать минут показалась крышка кувшина.

– Открывай! – сказал Илико и приготовил бурдюк.

Горло кувшина было так велико, что мы вдвоем пролезли бы внутрь.

Я с трудом приподнял крышку, Илико быстро нагнулся, всунул голову в кувшин и вдруг зарычал:

– Что это? Кувшин пустой!!!

– Ну что ты, Илико, он полный, ты глубже посмотри!

Илико залез в кувшин почти по самые плечи.

– Держи воров! Ух вы, мошенники! – заорал вдруг Илларион, соскакивая с дерева. – Ни с места, стрелять буду!

– Спасайся, – гаркнул я, хватая Илико за ноги.

Тот в испуге рванулся и… провалился в кувшин. Илларион схватил меня.

– Ты кто? Говори, не то прикончу на месте!

– Это я, Илларион! Не убивай меня! – взмолился я дрожащим голосом.

– А где второй?

– Не знаю!

– Говори, не то прикончу!

– Не знаю, дядя Илларион!

– Кто он?!

– Не знаю!

– Как ты не знаешь, вы же вместе были!

– Не знаю!

– Сейчас же закрой этот кувшин, пока я из тебя душу не вытряс, а потом я с тобой еще поговорю! – сказал Илларион и закатил мне такую оплеуху, что вместо предусмотренного по плану хныканья у меня вырвался отчаянный вопль.

Я быстро закрыл крышку, придавил ее большим камнем и, взявшись за мотыгу, собрался было засыпать кувшин землей, как вдруг из чрева его раздался голос:

– Всесильный Боже, святые угодники, пусть разверзнется земля и поглотит всех плутов, подлецов, прохвостов и двуличных людей! Господь всемогущий, ниспошли гром и молнию на головы Иллариона Шеварднадзе и Зурикелы Вашаломидзе! Одурачили меня, нехристи!

– Эй, кто там? Говори, не то башку размозжу! – крикнул Илларион, просовывая в кувшин дуло ружья.

– Это я, Илико. Убери ружье, носатый черт, не бери греха на душу.

– Подонок ты, а не Илико! Что тебе понадобилось в пустом кувшине?

Я чуть не задохнулся от смеха.

– Илларион, заживо хоронишь меня? Побойся Бога!

– Нечего мне бояться! Вот замурую тебя, нехристя этакого, Бог даже благодарить меня будет!

– Выпусти, Илларион!

– Пойди-ка, Зурикела, разбуди соседей, пусть все увидят, какой у меня в кувшине одноглазый барсук сидит!

– Илларион Шеварднадзе! Не срами меня на все село! Хватит, что я задыхаюсь в этом гнилом кувшине! Довольно шутить!

– Я не шучу вовсе, сейчас закупорю кувшин и через месяц буду гнать из тебя водку!

– Кому она нужна, такая вонючая водка, еще людей отравишь! – сказал я.

– Зурикела! Продал меня, как козу, подлец!

– А ты лучше про наперченный табак вспомни и про телеграмму! Сиди вот теперь в кувшине и дыши серой!

– Хватит вам издеваться над человеком, безбожники! Остаток дней в кувшине доживать мне, что ли?

– Выпустим его, жалко! – сказал я.

– Ладно уж, пусть вылезает! Только пускай громко крикнет: «Я олух».

– Согласен? – спросил я Илико.

– Олух я, олух! – обреченно выкрикнул Илико.

Выбравшись из кувшина, он так глубоко вдохнул сырой ночной воздух, как будто был членом экипажа подводной лодки, вернувшейся из длительного плавания. Потом поднял бурдюк и, согнув указательный палец, сказал:

– Что ж, ваша взяла, сдаюсь.

Отвернулся и, бормоча что-то себе под нос, направился к калитке.

– Ты куда, неблагодарный! Не хочешь благословить нас? – крикнул Илларион.

– Благословит вас Бог, большое вам спасибо, уважили меня! – сказал Илико.

– Да не так, кривой! Погоди!.. А ну, разгреби кувшин, Зурикела! – приказал мне Илларион, указывая на полный кувшин.

Прежде чем взяться за мотыгу, я достал полученный от Илико табак и скрутил цигарку.

– Не кури, Зурикела, табак перченый, – робко предупредил меня Илико.

…До последних петухов в марани Иллариона не затихали песни, проникновенные тосты и звуки громких поцелуев.

Утром я и Илларион с трудом волокли Илико и огромный бурдюк с вином…

Сторож

Как-то я возвращался из школы сокращенным путем, через чайные плантации. Созревшая «изабелла»[11] лукаво поглядывала на меня сквозь листву деревьев. Я не выдержал, повесил сумку на сук и мигом очутился на самой верхушке дерева. Виноград оказался изумительным! Горожане почему-то говорят, что «изабелла» отдает клопами. Не берусь судить – клопов я никогда не пробовал, но если это действительно так, то браво клопам! Сперва я глотал виноградины целиком; насытившись, стал есть медленнее, смакуя и выплевывая кожуру.

– Эй, кто там на дереве? Кто это расхищает колхозное добро?! – раздался вдруг грозный окрик.

От неожиданности я чуть не свалился с дерева, но вовремя схватился за ветку и затаил дыхание.

– Кому говорят? Оглох ты, что ли?!

Я поглядел вниз. Под деревом стоял Илико – в соломенной широкополой шляпе, с перекинутой через плечо веревкой и топором за поясом. Тут же рядом тощая коза, смешно шевеля губами, подбирала виноградную кожуру.

– Ты что, не слышишь меняй А?! Говори, кто ты такой? Кто дал тебе право распоряжаться колхозным виноградом? Нечистая сила ты, что ли? Отвечай сейчас же!

– Дьявол я, дьявол!

– Будь ты трижды дьявол, все равно должен знать, что колхозная плантация – это тебе не райский сад, чтоб каждый голодный сукин сын и проходимец обжирался тут виноградом! Спускайся вниз, не то живо стряхну тебя оттуда!

– Поднимись сюда, здесь поговорим!

– Сойди вниз, говорят тебе!

– Не сойду!

– Не сойдешь?

– И не подумаю!

– Ну и сиди, пожалуйста, посмотрим, сколько ты выдержишь! А мне спешить некуда! – сказал Илико и уселся под деревом.

Я продолжал спокойно уплетать виноград.

Прошел час. Наконец Илико не выдержал и окликнул меня:

– Черт проклятый, что ты там делаешь?

– Гнездо себе вью! – ответил я.

– По-хорошему тебе говорю: спустись вниз и добровольно следуй за мной в контору!

– Подожди, пока поем!

– Да ты человек или давильня? Спускайся немедленно!

– Не спущусь!

– Значит, не подчиняешься власти?

– Нет!

– Хорошо. Тогда вот тебе веревка, вот топор, иди и сам сторожи!

– Что ты пристал ко мне! Вот человек! Иди своей дорогой и оставь меня в покое!

– Последний раз предупреждаю: сойди с дерева! Иначе позову людей!

Тут только Илико заметил на суку мою сумку.

– Ага! Сейчас-то ты никуда не денешься. Узнаю ведь, кто ты такой!

Илико устроился поудобнее, взял сумку за углы и одним рывком вытряхнул на землю все содержимое.

– «Декамерон»… – прочел он и отложил книгу в сторону. – «Как закалялась сталь»… «Один среди людоедов»… «Тристан и Изольда»… «Витязь в тигровой шкуре»… Да кто ты такой в конце концов, чертов сын?! И где ты учишься, в какой школе, что ни тетради, ни карандаша у тебя нет! – обозлился совсем потерявший надежду Илико.

– Это я, Зурикела, дядя Илико!

– О-о-о, чтоб тебя разорвало, прохвост ты этакий! Ну и извел же ты меня, подлец! Скатывайся сейчас же вниз да захвати с собой пару гроздей!

Я тотчас же спустился с дерева и крепко обнял Илико.

– Как живешь, дядя Илико?

– Он еще спрашивает, бесстыдник! Целый час морочил мне голову! И все теперь пошло насмарку!

– Как – насмарку? – не понял я.

– А так… Вот уже полгода, как я работаю полевым сторожем. Знаешь ведь об этом?

– Знаю, конечно. Ну и что?

– Дали мне, значит, коня… Не конь, а дьявол! Прошлый раз забралась на поле корова хромого Сипито… Я – с коня долой и – цап корову за хвост!.. Оглядываюсь, где конь?! Погнался за конем, еле поймал проклятого, оборачиваюсь – где же корова?! Отпустил коня, погнался за коровой, поймал ее, а коня нет! Оставил корову, стал ловить коня, а тут корова пропала. Короче говоря, бегал целый день с высунутым языком от коровы к коню, пока оба не сбежали. А вчера на общем собрании получил нагоняй от председателя: или, говорит, выполняй свои функции добросовестно, или, говорит, сниму с поста…

– А я тут при чем?

– При том! Увидел я вора на дереве и подумал: спасся! Поймаю сейчас его, отведу в контору, и пусть потом посмеет председатель говорить: Илико, мол, плохо работает! А сейчас что буду делать, просто не знаю!

– Доставь в контору меня!

– Ты что, ошалел? Хочешь, чтоб твоя бабушка выколола мне последний глаз?!

– А что будешь делать?

– Отведу председателю козу. Пусть делает с ней что хочет!

– А коза-то чья?

– Как это чья? Моя! Ты что, первый раз ее видишь?

– Но ведь она носила бороду?

– Носила. А теперь я ее остриг.

– Почему?

– Чтоб не узнали. Иначе нехорошо получится – сторож ловит собственную козу!

– А дальше?

– Ничего. Все равно в ней никакого проку. Ее хоть молоком пои, она доиться не станет… И на мясо она не годится – одна кожа да кости. От нее мне только убыток.

– А вдруг узнают?

– Куда там! Мне самому и то не верится, что это моя коза… Ну, будь здоров, сынок! Спасибо за виноград, а то глотка совсем пересохла!

– До свидания, Илико!

– Смотри, Зурикела, дорогой, не проболтайся Иллариону, погубит меня, – попросил Илико.

– Не бойся, Илико!

…Спустя месяц в награду за хорошую работу Илико получил от правления колхоза заметно пополневшую козу…

Общее собрание

На пригорке стоит одинокая ель. На ней висит старый колокол, снятый с часовни разрушенной церкви. Прежде чем совсем разрушить, церковь эту перестраивали несколько раз: сперва под клуб, затем – под склад, потом устроили в ней хлев, потом – медпункт, потом – библиотеку; после этого хотели переделать под гараж, но двери оказались слишком узкими для машин. Тогда церковь разобрали и построили пекарню. Потом пекарню переделали в читальню. Сейчас опять разрушили. Илико говорил бабушке, что, кажется, снова под церковь перестраивают. В Бога я не верую, так что мне все равно, что они там построят. Бабушка моя тоже не очень-то верует, но все же лучше, говорит, церковь, чем читальня.

Так вот, висит, значит, теперь тот колокол на ели. Утренний звон колокола оповещает о начале занятий в школе, вечерний – о пожаре или общем собрании колхозников.

Меня, как единственного в семье мужчину, всегда приглашают на собрание, но только с правом совещательного голоса.

Сегодня колокольный звон раздался вечером. Дыма и огня не было видно – значит, звали на собрание.

– Зурико, идешь? – раздался голос Иллариона.

– Иду, иду, Илларион! – крикнул я, мигом перемахнул через плетень и зашагал рядом с Илларионом. – По какому собираемся делу, не знаешь? – спросил я.

– А что тут знать? Опять по вопросу конторы, наверное!

Собрание уже началось. Мы заняли места в заднем ряду и прислушались. Говорил председательствующий – колхозный бухгалтер Алфез:

– Значит, так: наш Авксентий, когда его избрали председателем, велел разобрать здание конторы и перенести его ближе к своему дому. Потом, вы помните, председателем избрали Кирилла, и контора перекочевала на новое место. В прошлом году контора стояла перед домом Димитрия. Теперь вот наш новый председатель Шалва требует перенести контору к его дому. Ну, кто хочет высказаться? Только предупреждаю: регламент – пять минут! А то знаю я вас: вам дай только слово, потом и не остановишь…

– У меня вопрос!

– Ну, что там у тебя, говори, Трифон!

– Вы как желаете, уважаемый Шалва: новое здание конторы построить перед вашим домом или старое перенести и заново перекрыть?

– Трифон Сихарулидзе! – вскочил председатель. – Ты мне зубы не заговаривай, а говори серьезно, не то я тебе покажу твое место! Контору нужно разобрать и поставить перед моим домом! Понятно? Не могу я столько времени терять! Утром выхожу чуть свет и только к вечеру в контору попадаю!

– А ты ускорь шаг, дорогой Шалва!

– Кто это сказал? А ну встань, покажись!

– Товарищи, ближе к делу! У кого еще вопрос?

– У меня! – сказал Макарий Цхоидзе и так откашлялся – чуть голосовые связки не порвал.

– Давай жми, Макарий!

– Куда девалась породистая телка, которую я в прошлом году привез из Самтредиа?

– Не пережила, несчастная, благополучного разрешения нашей уважаемой председательши.

– Кто это сказал? А ну встань, покажись, провокатор!

– У меня есть предложение. Разрешите? – спросил Илларион.

– Дайте слово Иллариону!

– Товарищи, нечего теперь вспоминать да уточнять, куда девалась телка, почему казенный стройматериал пошел на постройку дома председателя, каким образом колхозное вино очутилось в председательских кувшинах… К чему это?.. Узнают люди, нас же и засмеют… Нельзя выносить сор из собственной избы…

– Илларион Шеварднадзе! Ты тоже хороший провокатор! Погоди, ответишь мне за клевету! А сейчас лучше садись!

– Дайте человеку досказать! Правду ведь говорит! – вмешался Илико.

– Так вот, я говорю: может, было бы лучше наоборот сделать: разобрать дом председателя и перенести его ближе к конторе?!

– Что ты, Илларион, только что он перекрыл новый дом, и уже разбирать?

– Тогда сделаем так: переселим председателя в контору, а его дом займем под контору.

– Да ты что, с ума сошел? – взорвался председатель. – Взамен моего нового дома хотите подсунуть гнилую хибарку?!

– Есть еще одно предложение: разобрать председательский дом и поставить его во дворе конторы, потом разобрать контору и перенести ее на место дома!

– От перестановки слагаемых сумма не меняется! – сказал учитель.

– Тогда все! Больше предложений не имею! – Илларион сел.

– У меня есть предложение, – сказала Маргарита Чантурия. – Завтра к нам приезжают тбилисские артисты, а так как материал для клуба пошел на постройку председательского дома, мы проведем концерт у него.

– О чем я думал, когда тебя звеньевой назначал!

– У меня вопрос, – встал кто-то. – Когда председатель думает начать ремонт школы? Классные комнаты вот-вот обрушатся.

– Зачем ему классы? Он строит бесклассовое общество! – сказал Илларион.

Председатель побледнел. Дело осложнялось.

– У меня есть хорошее предложение! – поднял руку Илико.

– Говори!

– Друзья, мы опять отступаем от главного вопроса: где нам ставить контору?

– Что же ты предлагаешь?

– Может, не стоит вообще разбирать контору? Не лучше ли сложиться нам всем миром и купить председателю М-1?

– Ни в коем случае! Погубить нас хочешь? А вдруг, не дай бог, случится авария? Что нам, сиротам, тогда делать без председателя? Лучше уж посылать каждое утро к нему на дом двоих здоровых парней, и пусть они его на руках приносят в контору!

– Не хватает того, что на голове у нас сидит, еще и на руках его таскать?!

– Ладно, есть еще одно предложение… Где наш шофер?

– Здесь я, Илико!

– Ну, как у тебя дела, как чувствует себя твоя машина?

– Ничего, спасибо… А как ваше здоровье?

– Благодарю, не жалуюсь… Нет ли у тебя лишних четырех колес?

– А зачем тебе колеса?

– Приделаем колеса к конторе и будем перекатывать ее туда и обратно, туда и обратно!

В зале поднялся хохот.

– Илико Чигогидзе! – встал председатель. – Запомни сегодняшний вечер… Если ты не пожалеешь об этом, плюнь мне в лицо!

– Пожалуйста, дорогой Шалва, пожалуйста… Просил тебя назначить меня почтальоном – ты назначил сторожем… Это меня-то, одноглазого! Инвалида! Что же ты еще можешь сделать со мной?

– А ты небось хотел бы стать председателем? Да?

– А почему бы и нет? Думаешь, я не смог бы построить себе дом из колхозных материалов? Или аппетит у меня похуже твоего?

Шалва смешался.

– Так на чем же порешили? – спросил председательствующий.

– Разреши сказать! У меня есть предложение! – выкрикнул вдруг я и сам испугался своей смелости.

– Молчи, сопляк! – зашикали на меня.

– Пусть говорит! – крикнул Илико. – Каждый участник собрания имеет право голоса!

– Ну, говори, говори, прохвост! – зашумело собрание.

– У меня есть предложение… Поскольку все село в сборе и собрание близится к концу… Нельзя же расходиться без определенного решения!

– Не морочь нам голову! Выкладывай наконец, какое у тебя предложение!

– Воды, если можно… – еле выговорил я. – Во рту у меня пересохло.

– Дайте ему воды, чтоб его!..

Я не спеша опорожнил полграфина, вытер губы и продолжал:

– Поскольку дело так обернулось и мы никак не придем к общему решению…

– Говори покороче, негодяй! Сил больше нет!

– Предлагаю: снять председателя и избрать нового – который бы жил поближе к конторе!

Наступила мертвая тишина. С дрожью в коленях я ждал – вот-вот грянет гром…

И гром действительно грянул. Это было первое предложение, которое я произнес на общем собрании и которое прошло единогласно.

– Слава богу! Наконец-то нашелся один умный человек! Если бы не он, сидели бы мы тут до утра! Завтра изберем нового председателя, и делу конец! – Илларион подошел ко мне и поцеловал в лоб.

Бурка, сапоги и носки

Зима в этом году выдалась лютая. Беспрестанно валил снег, дул пронизывающий ветер, проникал сквозь щели в нашу комнату. Бабушка сперва затыкала их тряпками, затем принялась за мои домашние тетради. Трудно представить, с какой радостью я помогал уничтожать эти позорящие меня документы!..

Наконец щели в стенах были забиты, и в комнате потеплело. А на дворе по-прежнему бушевала метель. Мы с бабушкой сидели у камина. Бабушка рассказывала какую-то сказку и время от времени искоса поглядывала на меня, проверяя, слушаю я ее или нет. Я медленно жевал кислый лаваш и думал о своем. Молодой царевич, перебив стражу, добрался до заветных дверей хрустального замка и уже готов был заключить в объятия томившуюся в неволе красавицу, когда на нашем балконе раздался топот ног.

– Взгляни-ка, кто там! – сказала бабушка.

Я выглянул в окно. На балконе стояли Илико и Илларион и отряхивали с себя снег. Я открыл им дверь.

– Добрый вечер! – поздоровался Илларион, швырнув в угол новенькие лыжи.

– Откуда лыжи, Илларион? – спросил я.

– За ночь снегу выпадет по колено. А утром кто вместо тебя в школу пойдет? Примерь-ка, балбес! Твои лыжи…

Я обнял Иллариона и чмокнул его в холодные колючие щеки, потом с мольбой взглянул на бабушку. Она понимающе улыбнулась, кряхтя поднялась и направилась к чуланчику, который почему-то называла «кассой». Спустя минуту перед камином появился низенький столик, а на нем бутылка водки, чурчхелы[12], яблоки, груши.

– Зря хлопочешь, Ольга, ей-богу, не стоит беспокоиться, мы ведь зашли просто так, поболтать! – сказал Илларион.

– Воля ваша, я могу убрать, – сказала бабушка, протягивая руку к бутылке.

– Не хочешь – скатертью дорога, а за других ты не болтай! – рявкнул Илико на Иллариона и быстро схватил бутылку.

– Как, разве ты пьешь водку? – На лице Иллариона было написано такое изумление, словно он вдруг увидел доисторического ящера.

– В такой холод не только водку – термометр проглотишь, лишь бы градусы были, – сказал Илико и наполнил стакан.

– Холодно! – сказал Илларион, тоже налил, выпил и закусил яблоком. – Эти яблоки, Ольга, осенью у тебя такие кислые, что если свинья попробует, и та с привязи сорвется, а сейчас с чего они такие сладкие стали?

– Пой, ласточка, пой, – улыбнулась бабушка. – Тебе лишь бы водку подать, так ты сам в сахар готов превратиться!

Налили по второй. Выпили. Потом по третьей.

– Сегодня наш почтальон заходил ко мне… – начал Илларион. – Извещение принес… О гибели сына Герасима… Я, говорит, не смогу ему сказать… Скажи, говорит, ты…

– Сынок, сынок! Горе твоему отцу!.. О несчастный Герасим! – запричитала бабушка.

– Погиб в Керчи, бедный парень… Седьмой убитый в нашем селе… – продолжал Илларион.

– Ты сказал Герасиму? – спросил я.

– Да ты что! Человек со дня на день ждет возвращения сына, как же у меня язык повернется…

– О Господи, накажи этого изверга Гитлера… Чтоб не было в жизни счастья ни ему, ни семье его, ни близким!.. – плакала бабушка.

– Что же ты собираешься делать? – спросил я опять.

– А вот что! – Илларион достал из кармана сложенный листок бумаги, долго глядел на него, потом быстро нагнулся и бросил бумагу в огонь. Вспыхнувшее пламя на миг озарило лицо Иллариона. По его небритым щекам катились две крупные слезинки. – Если парень жив – бог даст, объявится рано или поздно. А нет – пусть ждет несчастный отец… Надеждой жив человек… Ты смотри, Зурико, не проговорись! Слышишь?!

– Слышу…

– Ольга! – донеслось с балкона.

– Кто там? Входи!

В комнату вошел наш сельский агитатор Вашакидзе.

– Извините, что так поздно, но, понимаете, дело у меня неотложное!

– Привет агитатору! – Илико налил водку. – А ну, бери стакан!

– Пожалуйста, к огню! – пригласила бабушка.

– Ну, что скажешь нового, агитатор? Как идут дела на фронте? – спросил Илларион.

– Дела на фронтах Великой Отечественной войны идут неплохо. Наступление противника приостановлено. Гитлеровский план молниеносной войны потерпел крах! – выпалил агитатор.

– Погоди, погоди… Об этом мы читали в газетах месяц тому назад… Ты что-нибудь новое скажи!

– Новое? Дело у меня к вам серьезное. Слушайте!

– Начинай! – скомандовал Илларион.

Агитатор встал, кашлянул и начал так, словно выступал на многотысячном митинге:

– Товарищи! Социалистическое отечество в опасности! Вероломный враг стремится своими кровавыми лапами задушить нашу свободу и независимость! Доблестная Красная армия наносит фашистским захватчикам сокрушительные удары!..

– Что ты заладил, чудак, по-газетному! – прервал агитатора вышедший из терпения Илико. – Скажи прямо, в чем дело?

Агитатор смутился.

– Ну, говори, говори, что тебе нужно? – подбодрил его Илларион.

– Да вот, подарки для красноармейцев собираем… Может, и вы чем-нибудь поможете… – сказал агитатор и облегченно вздохнул.

– Так бы и сказал, сынок, а то начал с Адама и Евы… – улыбнулась бабушка.

– А какие нужны подарки? – спросил Илико.

– Всякие: фрукты, чурчхелы, теплая одежда, варежки, носки теплые… Сегодня четверг, в понедельник от имени нашего села на фронт отправится вагон подарков… Если что надумаете, несите сюда, к Ольге. Завтра зайдут наши ребята, заберут.

Агитатор попрощался и ушел.

Мы долго сидели молча и думали – что бы такое подарить красноармейцам…

Тишину первым нарушил Илико:

– Какие у меня есть сокровища? Одна бурка, и та вон торчит за дверью… Встань, Зурикела, тащи ее сюда! – Я удивленно взглянул на Илико.

– Что ты вылупил глаза? Мир провалится, что ли, если такой старый хрыч, как я, не будет бурку носить?! Все равно уже весна скоро! Неси сюда бурку!

Я вышел на балкон и тотчас же вернулся с буркой – черной, почти новой буркой Илико, той самой, которой он укрывался, которую берег как зеницу ока и которую не одалживал даже Иллариону.

– Принес? Клади ее в угол… Придут ребята – отдайте, – сказал Илико, не глядя на бурку.

– Позор этому старому дураку – Господу Богу, что тебя одноглазым сделал! Я-то знал, что у тебя золотое сердце, но, честно говоря, не думал, что в такой высохшей груди лежит целый самородок, – сказал Илларион и почесал за ухом. Потом он беспокойно заерзал на стуле и вдруг сорвался и выскочил из комнаты.

– А я знаю, куда помчался носатый! – ухмыльнулся Илико.

– Куда? – спросила бабушка.

– Домой! Ты что, нрава его не знаешь? Теперь он мне назло перевернет весь дом! Да много ли у него добра, у голодранца!

Не прошло и пяти минут, как вернулся Илларион и молча поставил рядом с буркой Илико свои единственные новые сапоги.

– С ума сошел, несчастный?! – вскочил Илико.

– Вставай, старик. Поздно уже, ты что, ночевать тут собираешься? – сказал Илларион и направился к двери…

…Я проснулся от легкого шороха. Бабушка сидела на краю кровати и, стараясь не шуметь, одевалась. Потом так же бесшумно встала, на цыпочках прошла в «кассу» и вернулась с чесалкой в руках. Поставив чесалку у камина, она подошла к кровати, распорола тюфяк и стала клочьями вырывать из него шерсть. Затем уселась перед чесалкой на валявшуюся там же козью шкурку и принялась чесать шерсть, раскачиваясь всем телом в такт движению рук и что-то монотонно бормоча про себя.

Я долго молча смотрел на бабушку, и глаза мои наполнялись слезами. Я думал о незнакомом солдате, для которого в эту лютую зимнюю ночь моя бабушка дрожащими от холода руками вязала теплые носки…

Литературный вечер

Холодные зимние вечера мы коротаем у Илико. В камине весело потрескивают дрова, на сковороде аппетитно шипит кусок окорока, тут же рядом греется вино в небольшом кувшинчике. А мы режемся в нарды или читаем вслух, но чаще всего беседуем о политике. Политика занимает нас больше всего, да разве только нас: стоит зима 1942 года, и немцы подошли к Москве.

…Илларион читает сводку Совинформбюро[13]. Потом не спеша складывает газету и безапелляционно заявляет:

– Конец Гитлеру!

– Ну, что там в газете, Илларион?

– Стали у Москвы и ни шагу дальше!

– А что слышно про второй фронт?

– Гм, не спешат союзнички… И вообще, хитрит Англия… К Америке пристает – отвернись, говорит, от Советского Союза и помоги мне.

– А Америка что?

– Это, говорит, не твое дело.

– А тут еще Германия уговаривает Турцию и Японию: как только, говорит, я вступлю в Сталинград, вы ударьте со своей стороны!

– Может быть, она думает, что в Сталинград вступить – это все равно что в Красный Крест?! Напиши Верочке Бурчуладзе заявление, и тебя с аплодисментами примут, да?

– М-да-а… В последнее время, прямо скажу, не нравится мне политика Турции!

– О-о, это такой жулик… Стоит Турции заметить, что Германии тяжело, как она сразу же набросится на нее.

– Да что ты? Не говори!

– Вот – я! А вот – Германия! Сбрить мне усы, если так не будет!

– А Япония?

– Что – Япония… Германия ее торопит – начни, говорит, чего ты ждешь? А она в ответ: ты, говорит, как стала у Москвы, так и стоишь без движения. Скажем, начну я, а потом куда мне деваться?

– А что говорит Гитлер?

– Гм, Гитлер… Гитлер уже дважды объявлял по радио о взятии Сталинграда, да разве Японию проведешь? Это такая хитрая бестия… Нет, плохи их дела!..

– Дай бог!.. Налей, Зурикела!

Мы поднимаем стаканы и пьем за победу, за тех, кто на фронте, за мир.

– А я стихи вчера написал! – вдруг выпалил я.

– А ну, прочти!

Илларион от неожиданности выронил кусок ветчины. Я нерешительно взглянул на Илико. Илико поперхнулся вином и посинел, как петушиный желудочек. – Валяй, валяй, теперь уже все равно! – сказал он.

– Что ты сказал? – спросил, отдышавшись, Илико.

Илико и Илларион переглянулись.

– Ну-ка, прочитай, пожалуйста!

Я достал из кармана лист бумаги, встал, выпрямился, протянул вперед левую руку и как можно громче начал:

Враг коварный, враг проклятый,

Он на нас ползет войной!

Не бывать ему с победой —

Мы дадим смертельный бой!

Герои наши не дремлют,

Гремят наши пушки и танки,

А если потребует Родина,

Я смело пойду в атаку! —

закончил я и с трепетом стал ждать приговора.

– М-да-а-а… Написано довольно того… громко! – сказал Илларион после получасовой паузы.

– Это еще ничего, можно прочесть и тише… Но что с ним теперь будет? – ответил Илико, с сожалением глядя на меня.

– Скажи-ка, давно тебя тянет к стихам? – спросил меня Илларион.

– Уже месяц! – сказал я.

– Где же ты был до сих пор, несчастный, вовремя не мог сказать, что ли? А теперь что делать будем? Бабушку твою бедную жалко мне, а я-то раньше знал, что в один прекрасный день ты все равно с цепи сорвешься! – сказал Илико и махнул рукой.

– Ну и как, легко они даются тебе?

– Ничего… За день сочиняю восемь-девять таких стихов! Бумаги нет, а то больше написал бы!

– Мало! – сказал Илико.

– Бабушка знает про твое стихоплетство? – спросил Илларион. Неожиданный вопрос застал меня врасплох.

– Нет.

– Ну так и не говори ей. Хватит старушке и другого горя… У тебя есть еще стихи?

– Есть. О любви…

– А ну, прочти!

Я нерешительно взглянул на Илико.

– Валяй, валяй, теперь уже все равно! – сказал он.

Я достал из кармана второй лист бумаги и начал потише:

Ночь. Луна плывет но небу,

Снег и ветер, час ненастья.

Я люблю гулять средь ночи,

Слезы лью я, слезы счастья.

Не могу сомкнуть я очи,

Ошалел совсем я, братья!

Молчание длилось добрых пять минут. Илико и Илларион смущенно переглянулись.

– Что ты скажешь? – спросил наконец Илларион.

– Последняя строчка хорошо написана, с чувством…

– Но он говорил, что стихи – про любовь. Почему же о любви нет ни слова?

– Стесняется парень!

– Это же стихи, Илларион! В стихах всего не скажешь! – попытался разъяснить я.

– Во-первых, это такие же стихи, как я шах персидский! А во-вторых, если стихи про любовь, нужно хоть упомянуть про эту любовь.

– А ну тебя! Человеку не спится, он бродит по ночам и с ума сходит: что это, по-твоему, если не любовь?! – разозлился я.

– Ну, знаешь, дорогой мой. Илико всю свою жизнь был сумасшедшим, и бродит он больше ночью, чем днем, так он тоже влюблен? Как ты думаешь? – сказал Илларион.

– Эй ты, старик, языку волю не давай! – вскочил Илико. – Мальчишка нацарапал какую-то чушь, при чем тут я! Спрячь сейчас же свою мазню, негодяй! – набросился он на меня.

– Погодите, сперва разберем стихи! – остановил его Илларион. – Вот у тебя сказано: луна по небу плывет, и тут же – снег, буран. Как же это? А?

Неожиданный вопрос застал меня врасплох.

– И еще. Вот ты говоришь: бессонница у тебя, ветер, снег, ненастье, мир рушится. Чему же ты радуешься? От какого такого счастья у тебя слезы льются, болван?!

– Да что вы в стихах понимаете, из ума вы оба выжили! – обиделся я.

Илико разлил вино. Илларион поднял стакан, привлек меня к себе и сказал ласково:

– Другая у тебя, дорогой мой, беда… Знаю я, отчего люди становятся поэтами… Когда я был мальчишкой вроде тебя, я тоже сочинял стихи. Помнишь, Илико?

Без нее я жить не буду!

Застрелюсь я! Где патроны,

Огонь любви меня сжигает,

Свет не мил мне без Матрены!

Илико утвердительно кивнул головой и захихикал.

– Тогда я и тебя принял за сумасшедшего, но потом все прошло… Так и с ним будет!

– Вот так-то, сынок… А стихи ты пиши! За это людей не наказывают… Твоей девчонке, если она такая же дура, вроде тебя, может, и понравится. А не понравится – не горюй. Эта маленькая пташка – любовь – только что снесла яичко в твоем сердце. Пройдет время – вылупятся птенчики, оперятся, полетят. А потом – айда… Будешь бродить по свету влюбленный… За твою любовь, мой мальчик!

Я стоял смущенный, с опущенной головой и молча слушал Иллариона… И мне казалось, что он бережно держал на ладони мое сердце и читал все, что там было написано.

Первая любовь

– Чигогидзе!

– Здесь!

– Каландадзе!

– Я здесь!

– Сихарулидзе!

– Сихарулидзе заболел! Чкония, Центерадзе, Бурчуладзе, Коридзе, Нинидзе и Глонти пошли провожать его.

– Пошли бы уж всем классом… – сказал сердобольный учитель. – Вашаломидзе! Вашаломидзе!! Ваша-ло-ми-дзе!!! – надрывался учитель и стучал по столу кулаком.

– Здесь я, уважаемый учитель!

– Будешь ты здесь или не будешь, все равно от этого мало пользы!

– «Быть или не быть, вот в чем вопрос!» – патетически изрек Ромули.

– Ромули Каландадзе, изволь выйти из класса!

– Холодно, учитель!

– Бери свою долю дров и убирайся! – поддержал я учителя.

Ромули вышел, бросив на меня испепеляющий взгляд. А над моей головой разразилась страшная гроза.

– Вашаломидзе, что было задано на сегодня?

– Применение соды…

– Ну, пожалуй-ка отвечать!

Я удрученно поплелся к доске.

– Слушаю вас!

– Существует несколько способов применения соды, – начал я. – Илико Чигогидзе, к примеру, насыпает соду на кончик языка и глотает прямо без воды; Илларион Шеварднадзе чайную ложку соды растворяет в стакане теплой воды, а моя бабушка…

– Вашаломидзе, убирайся вон!.. Кто живет с ним по соседству?

– Я! – встала Мери Сихарулидзе.

– После уроков отнесешь записку его бабушке… А ты чего стал! Вон из класса!

– Я-то уйду, но кто же в классе останется?

– Выходи… – прошептал учитель, поглядывая на чернильницу.

Я поспешно удалился. Вряд ли мог так сильно обрадоваться Колумб при виде земли, как обрадовался Ромули моему появлению.

– Вытурили?

– По твоей милости!

– Вот еще! Я-то при чем? Сидишь на уроке как пень… Думаешь, я не знаю, что ты влюблен?

– В кого, дурак?

– В Мери!

– Скажешь еще раз – получишь по морде!

– А я при чем? Весь класс об этом говорит.

– Да ты обалдел! Какое время нам любить?

– Подумаешь! Бабушка моя вышла замуж в четырнадцать лет!

– Ну и что ты хочешь?

– Я ничего. Если ты хочешь, скажу ей…

– Если бы любил, сам бы сказал…

– Как же, скажешь! В любви объясниться – это тебе не урок отвечать! Здесь без письма не обойтись!

– А ты писал когда-нибудь такие письма?

– Ого! Еще сколько!

Я испытующе взглянул на Ромули – не хитрил ли он? Но глаза Ромули светились неподдельной искренностью. Я поверил ему.

– Ромули, ты для меня все равно что родной брат… Ну, что скрывать… Помоги мне! Люблю ее, понимаешь?!

Ромули даже заржал от восторга. Он крепко обнял меня, приподнял, потом опустил на землю и заявил:

– Все в порядке! Остальное – за мной!

Свободного времени у нас было хоть отбавляй. Мы забрались в пустую классную комнату. Я уселся за стол, Ромули, заложив руки за спину, зашагал взад и вперед.

– Начнем… «Моя ненаглядная, дорогая, несравненная! Любовь – это величайшее чувство. От любви человек немеет, глохнет, слепнет, теряет рассудок…»

– Неправда! – возразил я.

– Знаю, но так нужно… Продолжай: «С тех пор как я впервые увидел тебя, я познал абсолютную истину красоты. Я понял смысл своего бытия, я воспринял тебя как апофеоз духовной красоты и эстетического наслаждения…»

– Ромули, откуда ты берешь такие слова? – спросил я, потрясенный.

– Один студент из Тбилиси прислал моей сестре письмо. Он влюблен в нее.

– И что же, она собирается выйти за него замуж?

– Собиралась. Но потом один наш знакомый из Тбилиси сообщил, что тот студент сошел с ума… Продолжай: «Нет смысла скрывать, я люблю тебя больше жизни. Будь моим духовным другом, молю тебя. Меня лишили покоя твои глаза, ресницы, твой взгляд, твои жемчужные зубы, коралловые губы, агатовые волосы, пальцы, руки – вся ты. С тобой навеки, или смерть мне! На этом кончаю. До свидания!..»

– Ну как? – спросил Ромули и подбоченился.

– Еще немного – и твоя сестра попалась бы на удочку, – сказал я.

– Камень прошибет! – сказал Ромули.

Я помчался на почту, купил конверт, вложил письмо, лизнул конверт, заклеил и спрятал его в карман.

К концу последнего урока я незаметно засунул письмо в сумку Мери и замер, как покойник. Я не слышал, как прозвенел звонок, как разошлись товарищи. Я все сидел за партой, словно в дурмане, и не двигался, пока не пришла уборщица.

– С каких пор ты так полюбил школу, Вашаломидзе, что и домой не идешь? Подними ноги, вымести надо, – обратилась она ко мне.

– Здравствуйте, тетя Мака!

– Господи помилуй! Ты что, впервые меня видишь сегодня?

– До свидания, тетя Мака!

– Спаси его Господи! – Женщина перекрестилась и, подозрительно косясь на меня, поспешно вышла из комнаты.

Вечером я снова сидел у Илико и сражался в нарды. Я так увлекся игрой, что почти забыл про письмо.

– Ну как, больше не написал стихотворения? – спрашивал меня Илико.

– Прочти, будь человеком! – ухмылялся Илларион.

– Илико! – раздалось со двора.

– Кто там?

– Это я, Ольга. Мой прохвост у тебя?

– Заходи, заходи, Ольга! Здесь он!

В комнату, сгорбившись, вошла бабушка, сняла шаль, поставила палку в угол, присела к огню и, помолчав немного, обратилась ко мне:

– Зурико, сынок, сколько лет твоему учителю химии?

– М-м-м, лет тридцать – тридцать пять… А в чем дело? – сказал я и превратился в слух.

– Он немножко… не того?.. Не тронутый?

– От такого ученика – да не тронуться! – сказал Илико.

– Что ты, бабушка! Да у него из ушей мозги капают, – сказал я.

– Илларион, посмотри, ради бога, что он тут мне пишет! – сказала бабушка, протягивая Иллариону письмо.

Я похолодел…

Илларион надел очки, развернул письмо и спросил:

– Кто тебе принес письмо, Ольга?

– Мери, дочь Ладико Сихарулидзе.

Илларион не спеша начал читать:

– «Моя ненаглядная, дорогая, несравненная…»

– Это он тебе пишет? – спросил Илико бабушку.

– Мне, клянусь тобой!

Во рту у меня пересохло, руки похолодели, на лбу выступил пот. Илларион продолжал:

– «С тех пор как я впервые увидел тебя, я познал абсолютную истину красоты…»

– И где он меня видел, проклятый! – хихикнула бабушка и повернулась к Илико.

Тот сидел с разинутым ртом, не веря своим ушам.

– «Я понял смысл своего бытия, я воспринял тебя как апофеоз духовной красоты и эстетического наслаждения…» – продолжал Илларион.

– Это место я что-то не поняла, – сказала бабушка.

– Да разве любовь поймешь, дорогая Ольга? – сказал Илларион.

– Да, но когда он успел так влюбиться? – сказал Илико.

– А сколько раз ее в школу из-за этого сорванца вызывали, вот и влюбился человек.

– «Меня лишили покоя твои глаза…»

– Чтоб он окривел! – сказал Илико.

– «…ресницы…» – продолжал Илларион.

Илико скорчился от смеха и повалился на пол.

Иллариона одолевала икота, но он продолжал читать:

– «…твой взгляд, твои жемчужные зубы…» Здесь он немножко ошибся, – сказал Илларион.

– Чтоб ему пусто было, о каких зубах он говорит! – всплеснула руками бабушка.

– «…коралловые губы, агатовые волосы, пальцы, руки – вся ты…» – читал Илларион, заливаясь слезами.

– Хватит, ради бога, прекрати, не могу больше! – завопил Илико, почти теряя сознание.

Илларион кончил читать и стал приводить в чувство Илико. Бабушка хихикала. Один я стоял как громом пораженный и окаменевший.

– Когда замуж выдаешь бабушку? Пригласишь на свадьбу? – еле выговорил сквозь смех Илико и снова опрокинулся.

– М-да-а-а, – протянул Илларион, – тут что-то не так…

– Ай-ай-ай, Ольга! До чего человека довела!

– Дядя Илико! – донеслось со двора.

– Кто там? – откликнулся, вставая, Илико.

В комнату вошла раскрасневшаяся Мери. С минуту она дула на озябшие руки, совала их под мышки, топала ногами. Отогревшись, она сказала:

– Я искала бабушку Ольгу…

– Здесь я, дочка. Ну и письмо же ты мне принесла, чуть со смеху нас, стариков, не уморила, – сказала бабушка, протягивая ей письмо.

– Бабушка, письмо, которое мне дал учитель… Вот оно, я принесла… А это другое… Откуда оно взялось, даже не знаю…

– Господи, еще одно письмо? Илларион, прочти, пожалуйста!

– «Прошу явиться в школу в связи с недостойным поведением Вашего внука».

– Опять? Опять осрамил меня, бесстыдник?! – Бабушка схватила палку. Я пулей вылетел за дверь.

– Не смей показываться дома, мерзавец! Убирайся, куда хочешь! – крикнула вдогонку бабушка.

Вскоре из комнаты вышла Мери. Она шла, опустив голову, задумавшись, не пряча голых рук. Платок сполз ей на плечи, спутанная прядка волос упала на лоб. Сейчас она напоминала мне картину какого-то известного художника. Я не помнил его имени. Мери прошла мимо, не заметив меня.

– Мери! – сказал я тихо.

Она остановилась. Я подошел к ней, осторожно поправил прядку. Она не двинулась с места.

– Прочла?

Мери не ответила. Она лишь окинула меня умным, задумчивым взглядом и пошла дальше.

– Мери!

Мери снова остановилась.

– Это Ромули во всем виноват… Он диктовал. Я хотел совсем не так, а он говорит – так нужно.

– Нехорошо так шутить, Зурико…

– Я не шутил, Мери… Я, Мери… Ты думаешь, я правда такой уж плохой?..

– Нет, не думаю…

Мы медленно двинулись по свежему снегу. Снег все валил, не переставая дул холодный ветер. Мы шли молча. Прошли мимо моего дома, мимо укутанной снегом чинары.

– Здесь похоронен мой Мурада…

– Знаю…

– Я очень любил Мураду, больше всех на свете. Я одинаково люблю его, бабушку, Иллариона и Илико…

– Знаю, Зурико.

– С каждым днем я любил его все сильнее. И Мурада очень любил меня… Я с ним как с человеком разговаривал… Когда он умер, я готов был покончить с собой… От любви человек и впрямь может сойти с ума!.. Тебе холодно?

– Холодно…

– А мне не холодно!

Я скинул тулуп и набросил его на плечи Мери. Руку я не убирал. Так мы и шли по свежему снегу. Шли и молчали… Миновали дом Мери…

– Согрелась?

– Согрелась, Зурико.

– Ты ведь знала моего Мураду?

– Да…

– Он очень любил тебя. Он часто говорил мне: «Мери славная девочка, она лучше всех, таких глаз, как у Мери, нет ни у одной девочки. Мери очень добрая и умная девочка…» Мурада очень любил тебя, так же, как меня, даже больше, чем меня, он никогда не лаял на тебя… Ты ведь тоже любила его?

– Да, Зурико, очень любила, очень.

– Мери!

– Что, Зурико?

Я нежно обнял Мери, привлек к себе и зарылся лицом в ее распущенные волосы. Мери плакала, плакал и я. Снег валил хлопьями, и ветер был, и луна, и солнце, и любовь, и слезы, и много, много снега. Спросить у Илико, так и радоваться было нечему – ветер, снег, мир рушится. А я радовался и этому ветру, и луне, и солнцу, и моей любви, и этим белым-белым хлопьям снега.

Одиннадцать пудов кукурузы

Любимую свинью Илико – чистокровную йоркширку с огромными обвислыми ушами, маленькими, заплывшими жиром глазами и коротким, смешно вздернутым рылом – все село звало Серапионой.

Свинья поросилась дважды ежегодно, и каждый раз – ранней весной и осенью – производила на свет двенадцать розовых кругленьких поросят. Илико, конечно, продавал их и зарабатывал на этом весьма недурно. В годы войны Илико стал обменивать поросят на кукурузу.

Неудивительно, что Илико души не чаял в Серапионе, называл ее кормилицей и буквально на руках носил. Сам недоест, а свинью накормит. Стоило только похвалить Серапиону – и Илико таял. Он тут же бросался угощать вас водкой и ненаперченным табаком, обещал лучшего поросенка со следующего опороса и бог знает еще что! Мы с Илларионом прекрасно знали об этой слабости Илико и наперебой восхваляли десятипудовую йоркширку.

Вот и сейчас мы сидим под тенистой яблоней во дворе Илико, с уважением поглядываем на развалившуюся тут же Серапиону и мирно беседуем.

– Ну и свинья! В жизни не видел такой! – говорит Илларион.

– Кормилица моя! Сокровище мое! – Илико нежно щекочет Серапионе брюхо. Свинья блаженно щурит глаза и хрюкает. Илико с умилением смотрит на покрасневшие, вздувшиеся соски свиньи. – Двенадцать сосков! Двенадцать породистых поросят! Бог даст, не сегодня завтра Серапиона благополучно разрешится, и тогда – принимай, Илико, мешки с золотистой кукурузой!

– И где ты достал такую породистую свинью, Илико? – спрашиваю я.

– Э, дорогой мой, это длинная история… Прабабушка Серапионы досталась в приданое моей бабушке Каленти, царство ей небесное! Говорят, неважная была свинья, больная, дед Харитон даже постыдился держать такую дрянь и решил выгнать ее со двора…

– Напрасно, лучше бы прирезал ее! – сказал Илларион.

– Да кому она была нужна больная! Время тогда было другое, не то что сейчас…

– Сейчас война… Народ нуждается… – сказал я.

– И то правда… Туго приходится людям… Нам-то еще ничего, а вот в Ленинграде, говорят, в дни блокады люди кошек ели…

– Да что в Ленинграде! Я улыбнуться боюсь даже в собственном доме! – сказал Илларион.

– Это почему же? – не понял Илико.

– А потому… Стоит мне показать зубы, как мой петух этаким коршуном кидается на меня, – думает, во рту у меня кукурузные зерна!

– А ты зарежь его! – посоветовал я.

– А потом ты будешь каждое утро кукарекать и будить меня, да? – спросил Илларион.

– Так вот, – продолжал Илико, – заупрямился, оказывается, дед Харитон. Не желаю, говорит, видеть ее в моем доме. А моя бабушка Каленти прямо на стенку лезет: вы, говорит, ничего не понимаете, это, говорит, породистая свинья, погодите, она еще покажет себя! И что же, бабушка, оказывается, была права! Моя Серапиона и есть потомок того дохлого поросенка.

– Да она лучше некоторых молодцов! – сказал я.

– Зурикела, ведь ты умный парень! – просиял польщенный Илико. – Ну-ка, скажи по совести, разве моя Серапиона не достойна всяческого уважения?

– А по-моему, Илико, дорогой, ты ее просто недооцениваешь, – сказал Илларион. – На кой черт тебе эта разбойничья фотография деда Харитона с закатившимися глазами? Пригласи нашего Павлушу-фотографа и закажи ему портрет Серапионы; лучше этого портрета что ты можешь повесить в комнате?

– Илларион Шеварднадзе, если эта свинья не лучше тебя, чтоб я ее гроб вынес из своего дома, – сказал Илико и так посмотрел на Иллариона, что я понял: назревал скандал, и это в то время, когда заветная бутылка с водкой была уже так близко! Я подмигнул Иллариону: нашел тоже время шутить, и сказал:

– Не обращай на него внимания, Илико! Твоя свинья только говорить не умеет, а так совсем как человек.

Илико испытующе взглянул на меня. Я выдержал взгляд. Тогда Илико встал и, бормоча что-то под нос, пошел за водкой.

– Нашел время шутить! – набросился я на Иллариона.

– Идите вы все к черту! – огрызнулся Илларион. – Уже и слова нельзя вымолвить! Может, кланяться прикажете этой вонючей свинье!

Илико принес бутылку водки, три стакана и пару заплесневелых чурчхел. Первые два стакана выпили молча, кивнув друг другу головой. Перед третьим стаканом Илико держал речь:

– Зурикела, теперь ты считаешься ученым человеком. Правда, со страшными мучениями и переживаниями, но все же дотащился ты до девятого класса. Ну вот, если не учил, так хоть слышал, может быть, что нашим предком была обезьяна.

– А какой же еще предок мог быть у тебя, как не обезьяна? – вставил Илларион.

Теперь он ничем не рисковал – бутылка с водкой стояла перед ним. Но Илико будто и не слышал.

– Я хоть и не особенно силен в науке, но думаю, что это не совсем правильно. Мне кажется, что у разных людей были разные предки. Взять, к примеру, Серапиона Сепертеладзе… его предком наверняка была свинья. Посмотри на мою Серапиону и на Серапиона Сепертеладзе! Чем не близнецы? Говорить не умеет? Ну и что же? Ведь рождаются немые люди? Вот так и моя Серапиона…

– А вот я расскажу об этом Серапиону Сепертеладзе, он тебе покажет предков! – сказал Илларион.

– Пожалуйста, расскажи! Что он, и сам, думаешь, не знает! – парировал Илико. – Да я тебе лучше скажу. Видишь Иллариона? – продолжал он, обращаясь ко мне.

Илларион насторожился.

– Ну, вижу…

– Знакомо тебе его упрямство?

– Ну, положим, знакомо…

– Ты видел, как он смеется! Это же ослиный рев! – Я был вынужден согласиться. – А его длинные уши ты тоже видишь? – Возражать не приходилось: факт был налицо. – А теперь, если можешь, докажи мне, что предок Иллариона не был ослом!

Илларион поперхнулся чурчхелой и закашлялся. Отдышавшись, он встал, взял шапку и, не произнеся ни слова, направился к калитке. Потом с сожалением оглянулся на бутылку, вернулся, наполнил стакан, одним духом выпил и так же молча пошел к выходу. И только дойдя до калитки, он обернулся и крикнул:

– Ну, одноглазый черт, ты еще попляшешь у меня!

Илико удовлетворенно посмеивался.

…Приближался долгожданный день появления на свет божий йоркширского потомства. Ко двору Илико началось паломничество будущих свиновладельцев. Сдав положенный пуд кукурузы, они получали расписку следующего содержания:

«Я, Илико Чигогидзе, получил от гражданина такого-то один пуд кукурузного зерна, взамен обязуюсь выдать ему одного поросенка (указывался пол новорожденного), после того как перестанет сосать».

Переговоры проходили довольно мирно, в атмосфере дружбы и взаимопонимания, если не считать одного обстоятельства: каждый покупатель старался во что бы то ни стало заполучить себе поросенка-самку.

– Люди! – сокрушался Илико. – Где это видано, чтобы свинья рожала двенадцать самок!

– Почему же, – отвечали ему. – У Кучулия Цинцадзе, например, двенадцать дочерей!

– Пожалуйста, в таком случае договаривайтесь с Кучулия и Серапионой, и пусть Кучулия выдает вам расписки! Я ничего не знаю больше!

– Илико Чигогидзе, будь ты немного моложе, вырвал бы я у тебя твой проклятый язык! – бесился Кучулия.

– Будь я немного моложе, распорол бы тебя по швам! – наступал Илико.

Были среди покупателей и такие, которые пытались выторговать саму Серапиону. Но Илико здраво смотрел на жизнь своим единственным здоровым глазом. Душу запродал бы, но Серапиону ни за что.

– Ну, что тебе еще нужно? – приставал к нему Аслан из Суреби. – Отдаю за свинью коня и двести штук отборной дранки в придачу. Договорились?

– Ищи дурака, дорогой Аслан! Сейчас военное положение: коня могут забрать в кавалерию, а моя Серапиона кому нужна?

– Продай свинью, пока не поздно! – пугал Аслан. – Все равно ей пропадать: Гитлер на носу!

– Поживем – увидим, дорогой Аслан. А ты не знаешь, не из-за моей ли свиньи Гитлер напал на нас? – спрашивал Илико.

После этого Аслану оставалось безнадежно махнуть рукой и уйти.

Однажды вечером Илико пришел к нам и свалил под мушмулой мешок с кукурузой.

– Что это, Илико? – спросила бабушка.

– Вчера я выдал одиннадцать расписок на потомство Серапионы, – объявил Илико, – и получил одиннадцать пудов кукурузы. Теперь до осени мне хватит.

– Почему одиннадцать? – удивилась бабушка. – Ведь Серапиона всегда рождает не меньше двенадцати поросят?

– Одного поросенка я дарю твоему прохвосту. И вот кукурузу тоже. Не обижайся, Ольга. Знаешь ведь, как я люблю этого лоботряса.

– Боже милостивый, пошли счастья и радостей Илико Чигогидзе и всей его семье. Пусть наполнится его дом добром, – прослезилась бабушка и поцеловала Илико в лоб.

– Ночью сходим на мельницу, через час зайди за мной! – сказал мне Илико и ушел…

…Уже брезжил рассвет, когда я и Илико с мешками муки на плечах возвращались домой. На ветвях деревьев, унизанных курами, точно соревнуясь друг с другом, старательно драли горло петухи. Вдруг мы услышали ужасающий вопль.

– Это Машико кричит, – сказал Илико. – Неужели извещение о сыне получила, несчастная?..

Мы ускорили шаг.

– Угораздило же проклятую сдыхать в моем дворе! – причитала Машико. – Попробуй теперь убеди этого одноглазого, что я тут ни при чем!

Охваченный страшным предчувствием, Илико выронил мешок и, сразу обессилев, опустился на землю. Я стремглав помчался ко двору Машико, подбежал к плетню – застыл от ужаса: у самой калитки лежала и жалобно похрюкивала похудевшая до неузнаваемости Серапиона. Тут же валялось двенадцать крохотных поросячьих трупов!

– Что случилось, Машико? – с трудом выговорил я.

– Несчастье, несчастье, Зурикела. Вот тут через дыру в заборе пролезла – и пожалуйста… Сколько раз я предупреждала его: приглядывай, старый черт, за свиньей, не позволяй ей лазить куда вздумается! Не послушался, окаянный!.. Теперь пусть локти кусает!

Собрались соседи – пострадавшие, сочувствующие и просто любопытные. Последним во двор пришел Илико. Побледневший, осунувшийся, он долго смотрел на Серапиону, потом снял шапку, в сердцах швырнул ее на землю и сказал:

– Где твоя справедливость, Господи?! Совести у тебя нет! Что мне теперь делать?

– Крепись, Илико! – раздались ободряющие голоса. – Ничего ведь страшного не случилось: свинья жива, и все будет в порядке! При ее-то темпераменте!..

– А как быть с кредиторами? – сокрушался Илико.

– Обойдется как-нибудь…

– Соседи, люди добрые, согласны ждать до следующего опороса? – обратился Илико к кредиторам.

Наступило неловкое молчание.

– Ну как, подождем? – спросил кто-то.

– А что ты с ним поделаешь? Не отбирать же у него теперь кукурузу! Да и черта с два он ее отдаст!

Кругом захохотали. Даже Илико улыбнулся. Инцидент близился к благополучному концу. Но тут неожиданно в толпу ворвался разъяренный Серапион Сепертеладзе.

– Эй ты, черт одноглазый, – набросился он на Илико, – последний раз предупреждаю: или перемени имя своей проклятой свинье, или я за себя не ручаюсь! При свидетелях заявляю!

– Ты что, пьян или белены объелся! Чего орешь?! – огрызнулся Илико.

– Он еще спрашивает! Половина села собралась у моего дома, – слышали, говорят, Серапион разрешился поросятами! Бабы к жене лезут с соболезнованиями!.. А он еще спрашивает!.. Убью обоих – и тебя, и твою паршивую свинью!..

Толпа покатывалась со смеху, и вместе со всеми хохотал Илико. Вырывавшегося из рук Серапиона насилу отвели домой.

– А поросята-то оказались самками… Все двенадцать… – проговорил Илико и искоса поглядел на Кучулию Цинцадзе.

Соседи понемногу разошлись. Остались только я, Илларион, Илико и Серапиона.

– Погубила она меня, – сказал Илико.

– Пойдем-ка домой, – сказал Илларион.

– Пойдем, Илико! – сказал я.

В ту ночь мы справили поминки по безвременно погибшим поросятам…

Аттестат зрелости

Шло время. Дни, не похожие друг на друга, как испеченные в золе бабушкины лепешки, сменялись днями. И каждый новый день приносил новую радость. Отцы, мужья, сыновья, братья возвращались в родные дома.

Из нашей семьи на фронте не было никого, но я каждый день вместе со всеми выходил на дорогу встречать грузовики, на которых возвращались в село раненые и увешанные орденами бойцы. Вместе с друзьями я обнимал и целовал их.

Незнакомые смущенно улыбались, знакомые ласково трепали меня по щеке и замечали, что я здорово вырос и возмужал. Радость, счастье и мир, неожиданно покинувшие наше село четыре года назад, вновь возвращались к нам. И село встречало их, как встречает мать давно потерянного и вновь обретенного сына.

Шла весна 1945 года…

Под щедрыми лучами солнца цвела пробудившаяся природа. Вдали, на склонах бархатистых гор, паслись стада. Воздух был наполнен ароматом полевых цветов.

В школе занятий уже не было. Мы готовились к выпускным экзаменам.

Я и Мери с утра шли на край села, к старой заброшенной мельнице, усаживались в тени огромного орехового дерева и занимались.

Вот и сегодня мы сидим под деревом и готовимся к грузинскому языку.

– Стихи ты должен знать наизусть, – говорит Мери. – Вот послушай – это Галактион[14].

В сердце мечта таится,

Небо – полоской ясной.

Юноша: «Стой, девица!»

Девушка: «Сгинь, несчастный!»

– Моя бабушка здесь бы сказала: чтоб ты провалился сквозь землю, бессовестный, – говорю я.

Мери смеется и закрывает мне рот рукой – не мешай, мол.

Потом я читаю свои любимые стихи, которые, хотя их и нет в программе, я обязательно прочту на экзамене:

На Ксани и Арагви снова

Луга окрестные в цветах,

И терпкой патокой медовой

Опять кипят твои уста.

Мери сидит, обхватив колени руками, и смотрит куда-то вдаль, в бездонную синеву неба, где плывут еле заметные белые хлопья облаков.

Через тысячу лет я тебя призываю, иди,

Стану горсткою пепла я в молниях жарких твоих… —

продолжаю я.

– Ты, я вижу, опять стихи сочиняешь?! – раздалось вдруг у самого моего уха.

Я подскочил словно ужаленный и обернулся. Передо мной стоял улыбающийся Илларион.

– Мы к экзаменам готовимся. Здравствуй, Илларион!

– Вижу, вижу, как вы готовитесь… Ну, здравствуйте! – Илларион сел.

– Как у вас идут дела?

– Заканчиваем, дядя Илларион, – ответила Мери.

– Заканчиваете или только начинаете?

– Что ты, Илларион! Остался всего один экзамен! – сказал я.

– Э, дорогой мой, экзамены у вас только начинаются! Ты, пожалуйста, не прикидывайся простачком!..

Я прекрасно понял Иллариона, но сделал наивное лицо и пожал плечами.

Илларион сначала долго, старательно ковырял палкой землю, потом поинтересовался, есть ли у меня табак. Узнав, что нет, достал свой, не спеша скрутил самокрутку, затянулся, выпустил длинную струю дыма и вдруг произнес речь, подобно которой я никогда еще от него не слышал:

– Человеческая жизнь, дети мои дорогие, похожа на мельницу. Видите то колесо? Колесо – судьба, а вода, бегущая по желобу, – жизнь человека. Вода – великая сила, дети. Вода сильнее огня, сильнее ветра, вода сверлит камень. И как ты направишь эту силу, так и будет вертеться мельничное колесо… Разный народ приходит на мельницу – один за мукой, другие за крупой, третьи и вовсе без дела сидят целый день, прислушиваются к грохоту жерновов и уходят… Помню, построили мы колхозную мельницу и пустили по желобу нашу речушку Лаше. Билась, билась вода, да так и не сумела сдвинуть колесо с места – силенок не хватило. Тогда мы подвели второй рукав реки, и пошло дело! Завертелось колесо, да еще как! Понимаете, к чему я это говорю? Две реки – это надежнее, вернее!.. Вот вы скоро заканчиваете среднюю школу и собираетесь, конечно, продолжать учебу… Это хорошо, но… В городе люди почему-то быстро забывают родное село, друзей, товарищей… Ты поедешь в город, дочка? – вдруг обратился Илларион к Мери.

– Вряд ли, дядя Илларион… Не сумею…

– Ну тогда еще ничего! Значит, и Зурико не сбежит от нас! – Илларион похлопал меня по плечу и встал.

Мери смущенно потупилась.

– Весь мир открыт для вас, дети, весь мир. А мы с Илико, как этот старый камень, – сказал Илларион и показал на брошенный посреди двора мельничный жернов. Большая серая ящерица взобралась на него и, зажмурившись, нежилась на солнце…

…Аттестаты зрелости вручали нам в торжественной обстановке, на чаеприемном пункте, который в особых случаях служил также клубом.

Духового оркестра в нашей школе не было, поэтому играть туш пригласили из района похоронных оркестрантов. До начала торжественного заседания духовой оркестр по заказу Ромули исполнил песню «Был сыночек у мамаши». Потом я попросил оркестрантов сыграть что-нибудь более жизнерадостное и сунул семь рублей в карман главному, тому, что играл на кларнете. Оркестр грянул «Эй, братишка Спиридон». Затем кто-то попросил исполнить «Хасанбегуру»[15], но главный отказался – этого, говорит, наш оркестр не может исполнить, колоратура, мол, не получается.

К полудню все наконец собрались, и торжественное заседание началось. В президиуме сидели учителя и родители лучших учеников. Бабушки моей на собрании не было: ей нездоровилось, поэтому один стул в президиуме пустовал.

В своем вступительном слове директор школы кратко рассказал, как обстоят дела с образованием у нас и в капиталистических странах, а потом сказал, что отныне мы люди самостоятельные, что школа дала нам все, что только могла дать, и что впредь мы можем поступать, как нам заблагорассудится, хоть головой об стенку биться. Потом он начал вызывать нас по алфавиту. После беглой характеристики каждого выпускника директор вручал ему аттестат зрелости, крепко пожимал руку и оглядывался на фотографа Павлушу, который уже держал наготове подвешенную к аппарату грушу. Выпускник испуганно замирал, пока Павлуша считал про себя до десяти и махал рукой, – готово, мол, птичка вылетела. И тогда раздавался оглушительный туш.

Когда заговорили обо мне, оркестранты почему-то вообразили себя на похоронах и заиграли «Таво чемо»[16].

Директор грозно сверкнул глазами, и оркестр тут же перешел на туш.

После торжественного собрания должен был состояться концерт – песни в исполнении нашего сельского хора. Эти песни мы слышали по крайней мере тысячу раз, и поэтому все разошлись по домам.

Бабушка, увидев мой аттестат, чуть не задушила меня в объятиях: «Теперь меня и смерть не возьмет», – сказала она и намочила слезами мой аттестат. Потом вдруг посерьезнела, косо взглянула на меня, положила аттестат на стол и молча вышла из комнаты. Я ничего не понял.

Спустя пятнадцать минут бабушка вернулась. За ней следовали Илико и Илларион.

– Присаживайтесь, соседи! – сказала бабушка.

Илико и Илларион сели.

– Ну что, какая еще беда с тобой стряслась? – обратился ко мне Илларион.

– Аттестат зрелости получил, – сказал я и протянул аттестат.

– Поэтому я и позвала вас, – сказала бабушка. – Посмотрите-ка, ради бога, настоящий это аттестат или вроде той прошлогодней похвальной грамоты, которая потом оказалась чужой?

Илларион взял аттестат, долго вертел в руках, внимательно изучил печать, подписи, даже на свет рассмотрел, потом передал Илико. Илико проделал с аттестатом то же самое, но более тщательно, и протянул его бабушке.

– Его аттестат – комар носа не подточит!

– Точно? – спросила бабушка.

– Точно! Во-первых, он не смог бы достать чистый бланк; во-вторых, печать настоящая; в-третьих, аттестат на обратной стороне заполнен и на русском языке, а этого не смог бы сделать ни один из учеников нашей Заблоны; ну и, в-четвертых, хоть бы одна четверка затесалась – сплошные тройки!

– Ну, слава богу! Утешил ты меня, Илико! – с облегчением вздохнула бабушка.

Илларион вновь потянулся к аттестату.

– А-тес-тат зре-лос-ти! – произнес он по слогам. Потом встал, подошел ко мне, постучал пальцем по моей голове, прислушался к звуку и, сокрушаясь, обратился к Илико: – Ну, брат, если уже этот называется зрелым, то я тогда китайский мандарин.

– Ничего… Помидоры для продажи в город тоже незрелыми отправляют, чтобы не попортились. Доро́гой они дозревают.

– Ну, раз так, давайте решать: что ему теперь делать, куда поступать, какую выбрать профессию? Должен же быть у человека какой-то план? А то поедет в город и будет там ушами хлопать, как осел, – сказал Илларион.

– Ты на какой факультет думаешь поступать? – спросил меня Илико.

Я пожал плечами.

– Мой внук должен стать врачом, – заявила бабушка. – Состарилась я, за мной уход нужен!

– Ты что, обязательно от его руки умереть хочешь? – сказал Илико.

– А может, ему на исторический пойти? Из историков секретари райкомов получаются, – сказал Илларион.

– Я бы на его месте пошел в юристы! – сказал Илико. – Вот хоть возьми нашего судью – человеком стал. Приехал в село в рваных галошах, а теперь щеголяет в кожаном пальто и резиновых сапогах.

– Да куда ему с его сердцем в юристы! Он ведь и арестовать-то никого не сможет!

– Может, пойти ему на литературный? Он ведь у нас стихоплет, и язык подвешен – дай бог! А что еще нужно!

– А нет ли чего-нибудь такого, чтоб готовых профессоров выпускали? – спросила бабушка.

– Как же, есть! Такое заведение и окончил наш Илико! – обрадовался Илларион.

– Ты чего молчишь, болван? Скажи, куда хочешь поступать? – набросился на меня Илико. – А то, видишь, выпустил уже этот носатый свое жало!

– Я в артисты пойду! – вдруг выпалил я.

Наступила гробовая тишина.

– Чтоб я ослепла! Многоженцем решил стать? – запричитала вдруг бабушка.

– Тронулся, бедняга! – проговорил Илико.

Споры продолжались до рассвета. Наконец сошлись на мнении Иллариона, что обладателю брюк, подобных моим, следует поступить на экономический факультет, дабы обеспечить свое дальнейшее существование экономически и материально.

Бабушка, сняв с шеи серебряную цепочку с большим плоским ключом, подошла к нашему старому сундуку, откинула крышку и торжественно извлекла оттуда дедовские зеленые бархатные брюки-галифе с кожаными леями, огромные хромовые сапоги с подковами, шерстяную навыпуск блузу с накладными карманами, серебряный пояс и высокую каракулевую папаху. Потом разложила все это передо мной, вытерла подолом платья набежавшие слезы и сказала:

– Вот, сынок, одевайся. Не отправлю же я тебя в чужие края этаким голодранцем! Ты должен быть там лучше всех, дорогой мой…

Я крепко обнял бабушку и нежно поцеловал ее в глаза, потом выбежал в другую комнату, быстро переоделся и вновь предстал перед «комиссией».

– Скажи, пожалуйста! Вылитый Симон Долидзе! – осклабился Илико.

Ранним воскресным утром я, бабушка, Илико и Илларион стояли у обочины шоссе и голосовали перед каждой попутной машиной. Моросил мелкий косой дождь, дул ветер и было холодно.

– Садись к шоферу в графинку![17] – настаивала бабушка.

– Не забудь есть чеснок, а то, чего доброго, схватишь заразу! – напутствовал Илларион.

– Как войдешь в вагон, облейся ладиколоном, верное средство против клопов и всякой гадости! – предупреждал Илико.

– Смотри у меня, чтоб завтра же здесь было письмо! – требовала бабушка.

– Отправь лучше телеграмму. А вернее всего – пришли с оказией, быстрее дойдет!

– Не смей связываться с городскими шалопаями!

– Возвращайся скорее!

– Будет нужда в вине – пиши, не стесняйся!

Наконец остановилась грузовая машина. В кабине сидела женщина с ребенком. Бабушка трижды – от дурного глаза – повернула меня. Илико и Илларион по очереди расцеловали, я влез в кузов, и машина тронулась.

Вдруг на дороге показалась девушка со свертком в руке. Она бежала изо всех сил. Машина ускоряла ход, девушка – бег. Постепенно она замедлила шаги и совсем уже медленно подошла к провожающим. Девушка долго смотрела на удалявшуюся машину, потом повернулась и зарылась лицом в грудь Илико. Наверное, плакала. Плакал и я. А машина мчалась вперед, увозя меня все дальше и дальше от четырех дорогих мне людей.

Моросил дождь, дул ветер, и было холодно. Там, вдали, стояли четверо. На груди у Илико плакала девушка. Я тоже плакал, плакал и радовался, что она плачет. Был дождь, был ветер, и было солнце, и любовь, и слезы радости. И теперь, наверное, даже Илико не удивлялся, как это – луна на небе и хлопья снега. И почему не спится, и откуда эти слезы радости, и отчего я вообще такой счастливый.

А машина все мчалась вперед. На шоссе уже не было видно никого. Я стоял в кузове и шептал:

– Прощай, бабушка! Прощай, Илларион! Прощай, Илико! Прощай, Мери!

Поезд

Водитель высадил меня на привокзальной площади в городе Махарадзе и потребовал плату за проезд. Я отстегнул серебряный пояс, задрал подол просторной блузы и стал расстегивать брюки. Водитель сперва в испуге оглянулся, потом схватил меня за руку.

– Ты что, обалдел?!

– А как же тебе заплатить?

– Вот чудак! Зачем же для этого средь бела дня штаны скидывать?

– Да ведь карман-то пришит изнутри! – успокоил я водителя и продолжал свое дело.

После долгих поисков мне наконец удалось обнаружить потайной карман. Придерживая падающие брюки одной рукой, другой я стал распарывать карман. Только я извлек деньги и принялся их отсчитывать, как раздалось фырканье. Мотор несколько раз громко чихнул, затем выпустил прямо на меня густые клубы фиолетового дыма. Пока я приходил в себя, машина описала круг и остановилась перед моим носом. Из кабины высунулась красная, хохочущая физиономия водителя. Он нахлобучил мне на нос папаху и со смехом сказал:

– Ладно, хватит уж, одевайся! Не нужно мне твоих денег!

Мотор еще раз чихнул, и машина рванулась с места.

– Будь здоров! – крикнул я вдогонку.

Водитель выглянул из своей обшарпанной машины и приветливо помахал мне рукой, а я все стоял посреди площади с полуспущенными брюками и удивленно озирался.

…Доехать до Тбилиси оказалось гораздо легче, чем приобрести билет. Эту истину я установил после непродолжительной беседы с кассиршей. Поэтому я выкинул из головы всякую мысль о покупке билета и вышел прямо на перрон.

Через час пришел поезд. Людской поток подхватил меня и придавил к лесенке вагона. Я задыхался. Хотелось крикнуть, но рот мой был заткнут голой пяткой проводницы, и я беспомощно трепыхался, как подвешенная за шею курица. Вдобавок сзади напирало чье-то колено. Кто-то больно тянул меня за волосы. Когда я понял, что мой аттестат зрелости пропадет зря, я собрал последние силы и впился ногтями в голую ногу проводницы. Паровоз и проводница взвыли одновременно. Суматоха усилилась.

– Ну, чего стал?! Нажимай!

– Убери ногу с моей головы!

– Не бойся, дяденька, ноги у меня чистые!

– Ладно, клади тогда и вторую!

– А ну, засвети-ка ему!

– Что он мне должен засветить?

– Ничего особенного, не волнуйтесь, – фонарь!

– Уважаемые пассажиры, пропустите меня, я же с билетом!

– Смотри не потеряй, крепко держи!

– Держите вора!

– Брось чемодан, подлец, груши там!

– Милиция, стреляй!

– Куда стрелять? Откуда я знаю, где твой вор?

– Ну тогда в меня стреляй!

– Смелей, смелей! Жми наверх!

Раздался свисток. Потом два раза ударили в колокол, потом чей-то благословенный пинок втолкнул меня в вагон, и паровоз, словно только этого и ждал, вдруг дернулся и загудел, стараясь перекричать вопли и причитания оставшихся на перроне.

Страсти понемногу улеглись. Я забрался на третью полку, подложил под голову узелок и прикрыл нос папахой… Табачный дым ест глаза. Вагон мерно покачивается, скрипит. Колеса выстукивают монотонную дробь. И этот перестук напоминает что-то родное, близкое и в то же время такое далекое, что и не припомнить. Глаза слипаются… Я уплываю, уплываю куда-то далеко… Все вокруг заволакивает туманом… Когда хочется спать, самое тяжелое на свете – веки… Но что это стучит? Ах да, ведь я на мельнице. Стучат жернова. В ожидании помола я засыпаю. И вдруг:

– Зурико-о-о! – зовет бабушка.

– Иду! – отвечаю я, вскакивая.

– Зурико-о-о! – зовет опять бабушка, заслоняя глаза от солнца.

– Иду, бабушка, иду! – кричу я и выбегаю по затянутому туманом подъему.

– Ау-у-у! Зурикела! Куда ты? Ау-у-у… – Гудок паровоза сливается с тревожным криком бабушки.

«Илларион… Илико… Илларион… Илико…» – выстукивают колеса.

– Мост… – слышу я сквозь сон чей-то голос.

– Эй, кто-нибудь, откройте окно, задыхаюсь! – говорит кто-то другой.

– Нужно дышать по очереди, иначе до Тбилиси воздуха не хватит! – говорит третий.

– Чей это чемодан? Уберите сейчас же, иначе выброшу его в окно!

На этот раз я свешиваюсь с полки и вижу говорящего. У него острый, похожий на топор нос, да и все лицо какое-то острое.

– Попробуй тронь! Вылетишь вслед за ним! – огрызнулся полный пассажир с веснушчатым, словно индюшиное яйцо, лицом. – Этого чемодана четыре оболтуса ждут не дождутся.

– Не знаю, кто там ждет, но эту мозоль я не напрокат брал. Убери, говорю, чемодан, не то выброшу в окно! – повторил угрозу «топор».

«Индюшиное яйцо» нехотя взял свой чемодан и взглянул наверх.

– Эй, как тебя зовут? – окликнул он меня.

– Зурико.

– Так вот, сходи сейчас же вниз! Развалился там, как князь Багратион-Мухранский! Место это для чемоданов, понял?

– А я чем хуже вашего чемодана?

– Э, брат, в этом чемодане на три тыщи продуктов, а у тебя в голове – что?

– Зачем вы меня оскорбляете, дядя?

– Приношу свои извинения, уважаемый! А теперь скатывайся вниз! Да поживее!

– Не сойду! Думаете, дома у меня не было чемодана? Был, но я его с собой не тащил. Нечего чемодану разъезжать в поездах! Его место под тахтой! Да!

– Нет, ты только посмотри, как он со мной разговаривает, этот оболтус! Да у меня, если хочешь знать, четыре сына, и каждый старше тебя! – вскипел «индюшиное яйцо».

– И приятно тебе будет смотреть, как твоего сына сгоняют с места? – спросил «топор».

– Ах так? И ты туда же? Пожалуйста, в таком случае пусть мальчишка лежит на полке, а мой чемодан на твоей мозоли. Мне наплевать! – сказал «индюшиное яйцо» и сел.

– Сойди вниз, сопляк! Слышишь! – теперь уже набросился на меня «топор».

– Не сойду! – сказал я и уставился в потолок.

– Проводни-ик! – завопил «индюшиное яйцо».

Проводник просунул в дверь сперва фонарь, затем – нос и потребовал предъявить билеты. Но тут же сам усмехнулся своей наивности и велел приготовить деньги.

У двоих пассажиров оказались билеты. Проводник иронически оглядел их и вышел.

Наступило молчание. Каждый думал о чем-то своем. Убаюканный ровным покачиванием вагона, я вновь задремал на отвоеванной полке… Словно наяву, я вижу, как во двор входит Илико. Он тащит на плече мешок с кукурузой. Вот он снял свою ношу, положил ее под мушмулой, сам присел тут же в тени и задымил самокруткой.

– Илико, дай закурить! – прошу я.

Но Илико не обращает на меня внимания, он смотрит куда-то вдаль.

– Дядюшка Илико, дорогой, ну, угости же меня табаком! Ведь это я, Зурико, не узнаешь меня?

Илико встает и исчезает в тумане.

– Илико-о! – зову я.

– Кто там?

Я вздрогнул словно ужаленный и проснулся. Пассажиры дремали. Потоки дождя хлестали в окна вагона. Промокшие деревья, перегоняя друг друга, спешили укрыться куда-то… Вдруг на лоб мне упала холодная капля, затем вторая, потом капли забарабанили чаще. Я отодвинулся. На полке собралась небольшая лужица, я проложил ей пальцем дорогу, и вода потекла вниз, на чью-то голову.

– Эй, что там с тобой, несчастный?! – завопил пострадавший, вытирая лоб ладонью и подозрительно нюхая мокрую руку.

– Со мной – ничего. Это дождь, – ответил я спокойно.

– Так ты сообрази там что-нибудь…

– А что я могу сообразить? Подняться и черепицу поправить?

– Не болтай лишнего, сукин сын! Дырку-то заткнуть можешь?

Я присел на койке, нащупал в потолке небольшое отверстие и вставил в него палец. Вода потекла по вытянутой руке и собралась за пазухой. Я расстегнул пояс и дал ей дорогу. Вскоре я почувствовал, что мои сапоги до половины наполнились водой.

– Ничего не получается! – сказал я и стал спускаться вниз.

– За что с нас деньги сдирают! – возмутился пассажир с билетом.

– Уж ты бы помолчал! Едет бесплатно и еще обижается! – огрызнулся безбилетный.

Я спрыгнул на пол, и вода из сапог фонтаном брызнула до самого потолка.

– Скинь, парень, сапоги, простудишься, – посоветовал мне «топор». – Протяни-ка ногу, я подсоблю!

– Ничего, дядя, не беспокойтесь! – Я ухватился за полки, подтянулся на руках и легко вылез из сапог.

– Ого! – воскликнул «индюшиное яйцо». – Разве можно так безбожно истязать себя? Сшил бы себе на номер больше!

Вокруг засмеялись. Я с трудом втиснулся между двумя попутчиками. Дождь перестал, все облегченно вздохнули. Я согрелся.

– Слушай, – начал опять «топор», – убери хоть сейчас свой проклятый чемодан, иначе, вот те крест, выброшу его в окно!

«Индюшиное яйцо» молча взял чемодан и забросил его на мою полку.

Снова наступило молчание.

Вдруг кто-то робко чихнул.

– Будь здоров! – отозвались хором со всех сторон.

Потом чихнул еще кто-то. А спустя полчаса в купе только и слышно было, что пожелания здоровья, долгой жизни и благополучия, как будто встретились после долгой разлуки близкие родственники.

– Ну нет, так дело не пойдет! – заявил вдруг «топор». – Пока мы все не схватили воспаление легких и на этом вагоне не поставили красный крест, нужно что-то сообразить!

– Видать, не такой уж он балда, каким казался! – сказал «индюшиное яйцо» и вытащил откуда-то бутылку водки.

– У меня есть вино, целый пуд, вон там, на третьей полке, снимем бочонок… – вмешался в разговор молодой блондин, которого до сих пор никто не замечал.

– Нет, вино сейчас не пойдет. Выпьем-ка лучше водки! – ответил «топор», радостно потирая руки.

– Воля ваша, – вежливо согласился блондин.

– Ты лучше вынь пробку из бочонка. Как бы он не лопнул и не залил всех нас! – обратился чисто одетый пассажир с билетом к молодому блондину.

Блондин молча выполнил приказ и снова сел.

Пассажиры стали доставать разную снедь. Кто-то пожертвовал нам еще бутылку водки, «топор» добавил от себя две и сам же занял пост тамады.

– Товарищи! Среди вас нет ни одного, кто бы был моим товарищем, но знаете ведь, как бывает в поезде? В поезде люди сближаются, становятся друзьями. Кто мы? Откуда нас черт несет?

– Я из командировки возвращаюсь, – заявил пассажир с билетом.

– Прекрасно! – продолжал тамада. – А он кто? Откуда? Черт его знает! – «Топор» указал пальцем на «индюшиное яйцо».

– Как это «черт его знает»! – подпрыгнул тот. – Ты что это разошелся?! Придержи язык, а то…

– Дай же произнести тост! Что взбеленился? Так о чем я говорил? Да. Знаете вы меня? Нет. Знаю я вас? Тоже нет! В другое время плевать я на вас хотел, но в том-то и заключается сила поезда! Поезд соединил, сблизил, сроднил нас! А поэтому – да здравствует поезд! – закончил он и опрокинул в рот стакан.

– За наш поезд!

– Да здравствует поезд!

– М-да… Действительно странно… За поезд! – сказал чисто одетый пассажир с билетом и передал стакан мне.

– Я, товарищи, первый раз еду в поезде, – начал я.

– Счастливый ты человек! – сказал «индюшиное яйцо».

Перед отъездом Илико и Илларион предупреждали меня – в поезде, мол, много жуликов и проходимцев, нужно держать ухо востро. Выходит, ошибались они. Вот этот, например…

– Как вас зовут, дядя? – обратился я к «топору».

– Амбако!

Да, Амбако. Когда я впервые увидел его, подумал: «Куда этого типа черт несет?»

– А вас как звать? – спросил я «индюшиное яйцо».

– Меня зовут Антипо, а тебе хватит болтать! Выпей и садись!

– Да. А Антипо мне сначала показался сумасшедшим.

– А теперь?

– Теперь что, теперь поезд нас сдружил! Да здравствует поезд! – закончил я и выпил.

Тамада снова наполнил стакан. Второй тост он хотел провозгласить стоя, но, больно стукнувшись головой о полку, тотчас же сел и начал:

– Когда Бог научил обезьян говорить, то первое слово, которым они обменялись друг с другом, было «здравствуй»! Потом вырубили леса, возвели дома, построили железную дорогу, пустили по ней поезд, в этот поезд сели мы, сказали друг другу «здравствуй», и…

– Я никому не говорил «здравствуй»!

– Это вопрос вежливости…

– Так пусть всегда живет это теплое слово «здравствуй»! – закончил Амбако.

– Хороший тост!.. Подумать только, что такое доброе приветствие? Пустяк! А вот находятся люди, которые не хотят сказать человеку этого доброго слова! Вот есть у меня товарищ, вместе в университете учились…

– Вы из какого села, уважаемый?

– Из Нигоити!

– Хорошее село, а какой нынче урожай?

– Благодарю, неплохой… Так вот, есть у меня товарищ…

– Который с тобой не здоровается? Знаем мы про это!.. А ты-то знаешь, что у нас всего один стакан? Выпей, ради бога, поскорей!

…Очередь снова дошла до меня. Я держал в руках стакан с водкой, смотрел на живительную жидкость, наполняющую тело теплом, и мне хотелось рассказать этим незнакомым людям про бабушку, про Илико и Иллариона, про Мери, хотелось петь и кричать. Но я стыдился чего-то, стыдился так, как стыдится каждый деревенский мальчик своих залатанных брюк и дырявых чувяков.

– Будьте здоровы, друзья, – сказал я, прослезившись, и быстро сел.

– Э-э-э… наш герой, никак, плачет! – обратился «топор» к «яйцу». – Сколько же в водке градусов?

– Все восемьдесят!

– Двадцать, готов биться об заклад! – сказал я и вытер слезы. – И плачу я вовсе не от водки, просто в глаз что-то попало!

– Ладно, не беда… Я продолжаю, товарищи! – повысил голос тамада. – Вот мы говорили, что Бог создал обезьян, потом от обезьян произошли мы. Ерунда это… Большинство людей произошло от собственных родителей! Не будь наших родителей, мы и этой водки бы не выпили. А не имей мы водки, не смогли бы выпить за родителей. Я не видел еще пьяного человека, который не вспомнил бы своих родителей!

– Когда я напиваюсь, я ничего не помню, – сказал молодой блондин.

– Хорошо еще, что ты хоть об этом помнишь! – сказал «индюшиное яйцо».

После тоста за родителей мы осторожно подняли блондина и уложили на третьей полке, рядом с его бочонком.

– Поверните его лицом к стенке, что-то он подозрительно икает! – предупредил нас «топор», но было уже поздно.

Блондин взорвался, словно вулкан. Не успели мы опомниться, как башлык нашего тамады окрасился в пурпурный цвет, «индюшиное яйцо» и чисто одетый пассажир с билетом в ужасе глядели друг на друга. Один лишь я, чудом спасенный от неожиданного извержения, стоял, словно Христос среди грешников, и дико хохотал.

– Ах ты, мерзавец! – взвизгнул «топор» и, сорвав с плеч свой поруганный башлык, вышвырнул его в окно.

– Стащите его вниз, свинью этакую! – зарычал «индюшиное яйцо».

– Представляете, какой ужас! Что же мне теперь делать? Главное – не моя! – стонал пассажир с билетом, вытирая платком сорочку.

– Завяжите ему рот полотенцем, – посоветовал кто-то из соседнего купе.

– В чем дело, товарищи? Неужели лопнул бочонок? – раздался вдруг тихий голос блондина.

С верхней полки, из полумрака, выглянуло его сконфуженное, бледное, словно мел, лицо.

– Ты еще издеваешься над нами, подлец?! «Лопнул бочонок»! У тебя что, винегрет в бочонке?! А?! Вот я тебе!.. – Разъяренный Амбако ринулся на полумертвого от страха блондина. Его с трудом удержали.

…Спустя полчаса тосты возобновились. Вскоре за трапезой остались лишь я и Амбако.

– Я хочу, чтобы ты, дядя Амбако, познакомился со мной ближе, – попросил я.

– Кто ты такой?

– Я – Зурикела Вашаломидзе!

– Что ж, фамилия у тебя хорошая, и выпить ты, видать, не дурак. А чей ты сын?

– Я сын моей бабушки, Иллариона и Илико.

Амбако вытаращил глаза.

– Может, еще чей-нибудь? – спросил он наконец.

– Больше ничей. Только троих. Я петь хочу.

– И потому едешь в Тбилиси?

– Нет, в Тбилиси я еду учиться. Ведь у меня есть аттестат зрелости. А у тебя есть? Нету? Ты и знать не знаешь, что такое аттестат зрелости. Да здравствует учение! – сказал я и опорожнил стакан.

– Я вот что тебе скажу… Ты, видать, неплохой парень… Ты слушаешь меня? Да перестань же смеяться как дурак! Слушай! Я – Амбако Горделадзе и тоже еду учиться. «Куда тебе, старый хрыч, учиться!» – скажешь ты. Вот и напрасно. Учиться, брат, никогда не поздно… Вот когда царя Николая с престола свергли… Да ты держись, не падай!.. Когда Николая, говорю, свергли с престола, я был таким же, как ты, молокососом. И думал я, что сидел царь на большой тахте[18], а потом пришли к нему рабочие и крестьяне, взяли его за ноги и стащили с той тахты… Так я тогда думал. А почему я так думал, знаешь? Неучем был, вот почему! Зато сыновья у меня ученые. Понял? Да здравствует учение!..

– Да здравствует дядя Илларион!

– Амбако мое имя!

– Нет, Илико!

– Амбако!

– Говорю тебе – Илико! Но когда у тебя вырос второй глаз?

– Слышь, сынок, меня зовут Амбако!

– Дядя Илларион, дай-ка я тебя поцелую!

– Черт с тобой, Илларион – так Илларион, но если, бог даст, протрезвишься, зови меня Амбако!

– Не хочешь меня поцеловать?

– Чудак ты! Отчего не поцеловать хорошего парня?

Амбако вытер губы рукавом и громко чмокнул меня. Я положил голову на плечо Амбако и закрыл глаза.

– Помнишь, Илларион, как ты подстрелил бедного Мураду?

– Помню, сынок, как же не помнить!

– А помнишь, что ты тогда сказал?

– А ну-ка напомни!

– Утешал меня: не плачь, мол, Зурикела.

– Да, да, вспомнил!

– А ты? Ты ведь тоже плакал!

– Я плакал? Ну да, конечно, плакал!

– А табак помнишь? Тот, которым нас угощал Илико?

– Как же, отличный был табак!

– Да нет, я спрашиваю про наперченный табак!

– Помню и про наперченный.

– Ты ведь знаешь: ты и Илико для меня дороже всех на свете!

– Знаю, знаю, сынок… А теперь засни!

– Бабушка уже спит… Нет, не спит… Думает обо мне…

– Конечно, думает, а как же? Ведь любит тебя…

Мчится поезд, плавно покачиваются вагоны, качается земля и все вокруг… Как бы поезд не сошел с рельсов… Впрочем, мне бояться нечего – я сплю на груди Иллариона… Мозолистая шершавая рука его нежно гладит меня по влажному лбу… Постукивают на стыках колеса… Поезд мчится, гудит.

– Аа-у-у, Зурикела, куда ты, ау-у-y!

– Иду, иду, бабушка! – кричу я и бегу сквозь легкий туман.

– Спи, сынок… – успокаивает меня кто-то.

Что такое дом

Я уже студент экономического факультета. Богатство мое по-прежнему состоит из одной пары брюк и одного «хвоста» – по политической экономии. Пока я учился на первом курсе, мою стипендию аккуратно получала моя домохозяйка, причем при каждой получке она упрекала меня:

– Мог бы, лентяй, стать отличником…

Теперь в связи с «хвостом» домохозяйку лишили стипендии, и поэтому к политэкономии мы готовимся вместе.

– Ну как, когда сдаешь? – спрашивает она каждое утро.

– Отвяжись, ради бога, тетя Марта! – злюсь я. – Что ты пристала, точно моя бабушка!

– Пропадите вы оба пропадом! – кричит хозяйка. – Нужны вы мне… Ты думаешь расплатиться со мной или нет? Или забыл про управдома? Сегодня опять он меня предупредил – держишь, говорит, непрописанного жильца, а про благодарность забыла.

– Ну и поблагодарила бы его! Жалко тебе хороших слов, что ли!

– Не скаль зубы, дурак! Садись и занимайся! Если тебе через два дня не восстановят стипендию, выгоню из дому!

– А может, аспирантуру закончить за два дня? Подумаешь, дом! Мышеловка какая-то…

– Каков поп, таков и приход! Может, ты желал комнату с горячей ванной?

– Да, кстати, принеси-ка, пожалуйста, стакан горячего чаю!

– Гроб тебе принесу дубовый!

– И не забудь положить сахару!

Хозяйка уходит. А я грустно смотрю на свои конспекты. Тетя Марта живет в крохотном двухкомнатном домишке в конце Варазис-Хеви. Моя хозяйка – некрасивая, сварливая, но добрая женщина. У нее всего один жилец, да и тот – я. Я занимаю одну комнату, в которой, кроме меня, помещаются одна кушетка, один стол, Софья и вышитая женщина с рыбьим хвостом на стене. У Софьи – зеленые глаза. Утром после моего ухода она старательно чистит и вытирает мою единственную тарелку, потом весь день сидит на подоконнике и глядит на старое тутовое дерево и прыгающих на нем воробьев. Это дерево и тетя Марта, оказывается, ровесники, но еще никто не видел его плодоносящим. Софья – очень хитрая и себялюбивая. Вечерами она терпеливо ждет, когда я лягу и согрею постель. Лишь после этого она сходит с подоконника и осторожно лезет ко мне под одеяло. Я очень люблю Софью, нет, не то что люблю, просто очень привык к ней, – наверное, это и есть любовь. Откуда она пришла к нам – этого не знаем ни я, ни моя хозяйка… Было это вечером. Она молча вошла в мою комнату, задрала хвост, потерлась боком о ножку кушетки и вопросительно взглянула на меня, словно спрашивала: «Я нравлюсь тебе?» Она была похожа на соседскую девушку, и поэтому понравилась мне. «Софья, Софья!» – позвал я ее. Она повернулась ко мне спиной и не спеша направилась к двери. «Куда ты, Софья, останься, пожалуйста!» – попросил я. И Софья осталась. С тех пор мы живем вместе…

Софья чувствует, что дела мои обстоят неважно, и всячески старается поддержать меня. Я в десятый раз перечитываю конспект и в отчаянии кладу его под подушку. Вчера вечером тетя Марта сказала мне, что я отъявленный безбожник, отсюда и все мои беды. Я ответил, что, по-моему, самый безбожный безбожник – это сам Бог, который лишил меня покоя, а ее – стипендии. Тетя Марта заявила, что Господь не простит мне подобного богохульства. Я сказал, что чихал я на этого Бога. Тогда тетя Марта потребовала, чтобы я немедленно пал на колени и вымолил у Всевышнего прощения, иначе он лишит меня дара речи. На это я ответил, что Всевышний уже лишил меня языка: второй раз выхожу на экзамен и ни разу не могу вымолвить ни слова! Тогда тетя Марта испуганно перекрестилась, плюнула и с шумом захлопнула за собой дверь…

…Сегодня утром я снова иду на экзамен. На всякий случай я решаю последовать совету тети Марты, становлюсь на колени перед кушеткой, воздеваю руки к потолку и молю Бога:

– Боже, прежде всего прошу тебя, сделай так, чтобы этот прогнивший потолок не обрушился мне на голову… Потом, Боже всемогущий, сегодня, в десять часов утра, у меня экзамен по политэкономии. Ты знаешь, что такое товар?[19] Корова, свинья и козел – это не товар, как я думал раньше. Но, с другой стороны, корова, свинья и козел могут стать товаром. Не понимаешь? Я тоже не понимаю. Потому и прошу тебя – помоги мне сдать этот предмет! Не позорь меня перед Илико, Илларионом и бабушкой! Только не говори, что в мои годы ты учился на круглые пятерки! Это ты брось! Илларион тоже так говорит! Вы, старики, только и умеете, что читать молодым нравоучения!.. Если уж ты такой умный, забудь про вчерашнее и помоги мне на экзамене! Вот это будет по-божески! Нет, в самом деле, что тебе стоит подбросить мне одну захудалую тройку?! Ну как, Боже, ты слышишь меня?!

– Эй, кто ты такой?! – раздался вдруг громкий окрик.

У меня со страха кровь застыла в жилах, во рту пересохло.

– Тебя спрашивают! – повторил голос.

– Я… Я… Я – Зурико…

– Вашаломидзе?

– Да, Вашаломидзе!

– И не стыдно тебе жить без прописки?

– Что?

– Ступай немедленно за мной в милицию! Там я тебе покажу «что»!

Кровь снова потекла по моим жилам.

– А кто ты такой? – спросил теперь я и обернулся.

Передо мной стоял высокий, тощий мужчина в видавшей виды шляпе, с истертым портфелем под мышкой, – наш управдом Доментий.

– Дядя Доментий! – состроил я гримасу.

– Черт тебе дядя! – состроил гримасу Доментий.

– Товарищ Доментий! – поправился я.

– Какой я тебе товарищ? – оборвал меня Доментий.

– Ну, тогда мне все равно, кто ты, – взорвался я, – отстань от меня, я спешу на экзамен!

– Придержи-ка язык! Одевайся поживее и марш со мной! – рявкнул Доментий и засунул руку в карман.

– Вынь руку из кармана, а потом разговаривай со мной! – повысил голос я.

Доментий даже застонал от удивления.

– Да ты!.. Да как!.. Как ты смеешь! Молокосос!..

– Говорю тебе по-человечески: оставь меня в покое, сегодня у меня экзамен! Завтра я сам пойду в милицию!

– Нет. Ты пойдешь сегодня, иначе завтра тебя поведут силой!

Я понял, что Доментий не шутил. Софья догадалась, что я оказался в безвыходном положении, и начала истошно мяукать.

– Заткни ей глотку, не то вышвырну в окно! – сказал Доментий.

Софья испугалась и замолчала. Я оделся. Через пять минут мы уже спускались по Варазис-Хеви.

– Нет у тебя сердца и жалости! Человек собирался на экзамен, а ты его тащишь в милицию, – сказал я.

– Это у меня нет сердца? – обиделся он.

– У тебя! У кого же еще?

– А у тебя оно есть? Вот ты живешь без прописки и не думаешь о том, что отвечать-то за тебя придется мне! Скажут – Доментий покрывает непрописанных, Доментий с них… А ты мне что-нибудь давал? Ну скажи, давал ты мне хоть одну копейку?

– Нет!

– То-то! А то – Доментий взяточник, Доментий грабитель, Доментий обманщик… А кто вор и мошенник?

– Кто?

– Сколько ты платишь за комнату? – спросил вдруг Доментий.

– Двести пятьдесят в месяц, – ответил я.

– Откуда у тебя такие деньги?

– Бабушка присылает.

– А у бабушки откуда?

– Занимает у Иллариона.

– А Илларион где достает?

– Если урожай хороший – продает вино, а нет – занимает у Илико.

– А где достает Илико?

– Да что ты ко мне пристал?! А тебе-то самому кто их дает?

– Никто. Потому и веду тебя в милицию!

– Говори прямо: что тебе от меня нужно?

– Мне – ничего. Отведу тебя в участок, сдам по всем правилам правительству и доложу. Вот гражданин… Какая у тебя профессия?

– Пока никакой.

– Прекрасно!.. Вот гражданин без определенной профессии, без прописки, провалившийся на экзамене… Ты по какому предмету провалился?

– По политэкономии…

– Тем хуже для тебя… Политически неграмотный, верующий… Ведь молился Богу?

– Молился.

– Замечательно!.. Сдам тебя правительству, и… ты в тюрьме сидел?

– Нет…

– Ну, так пожалей же себя! В два счета оформлю тебе прописку – комар носа не подточит, – сказал Доментий и остановился около закусочной. – Понял?

– Нет…

– Болван! О чем с тобой говорить, когда ты даже не понимаешь, что значит дом и прописка!.. Ну, что ты на меня уставился? Зайдем к Риголетто, закусим…

По правде говоря, я был очень голоден. Я посмотрел на Доментия благодарными глазами, нежно улыбнулся и последовал за ним в подвал.

Мы подсели к столику в углу закусочной. Доментий отогнул скатерть, чтобы не запачкаться, отодвинул тарелку с мухомором, втиснул портфель между спинкой стула и собственной спиной, вытер лоб и заботливо спросил:

– Ну, что будешь есть?

– Все! – живо ответил я.

– А пить?

– За твой счет – хоть керосин! – пошутил я.

Доментий улыбнулся и стукнул по столу рукой:

– Риголетто!

Из-за стойки вышел хромой буфетчик и замер на одной ноге у нашего столика.

– Аджан!

– Привет, Риголетто! Знакомься: свой парень, хлебосольный, сегодня распоряжается он!

Я встал, вежливо поклонился, крепко, по-тбилисски, пожал руку Риголетто и назвал свое имя.

– Сагол[20], видать, крепкий парень! – сказал Риголетто и с сожалением посмотрел на меня. – Что прикажете подать?

– Два пива, два сыра, две зелени, редиску не забудь! Два хлеба и бутылку водки! Икра есть?

Риголетто глупо улыбнулся. Вскоре стол был накрыт.

Доментий наполнил стаканы, чокнулся со мной и молча выпил. Второй стакан выпили за наше знакомство. Потом Доментий произнес тост:

– Я, Доментий Хачапуридзе, – маленький человек. Но Наполеон тоже маленький был, а мой отец – еще меньше него, но горы сворачивал. Я – управляющий домами, и сердце у меня мягкое. От меня зависит – жить человеку в доме или на улице. Тебе приходилось жить на улице?

– Что я, беспризорный, что ли? – обиделся я.

– А вот захочу – и выгоню тебя на улицу, потому что ты непрописанный!

– А ты возьми и пропиши меня – и делу конец!

– Я-то возьму, но ты разве даешь?

– Что? – не понял я.

– Ладно, выпей! – сказал Доментий и наполнил стаканы.

Мы выпили. И тогда я заметил, что глаза Доментия начали косить.

– Ты знаешь, что такое дом? – продолжал он.

– А что тут знать? Дом – это дом!

– А все же?

– Ну… комнаты, перекрытые черепицей, или соломой, или дранкой…

Доментий захихикал и снова взялся за стакан.

– Чудак ты! Дом – это прежде всего семья! Есть у тебя семья?

– Нет!

– Ну и дурак же ты, братец мой! В твои годы, если хочешь знать, у меня была уже вторая жена. Теперь я опять живу с первой… О чем я говорил? Да! Семья и дом неотделимы друг от друга. Не имеешь дома – не сможешь жениться, не женишься – не сможешь жену в дом привести? А ты знаешь, как появился дом?

– Знаю!

– Скажи!

– Из кирпича, досок, извести, камня, черепицы…

– Замолчи, жалкий ты человек!.. До того, как придумали кирпич, человек жил на дереве…

– В пещере, – поправил я.

– Одни жили в пещерах, другие – на деревьях… Потом человеку надоело жить на дереве и он спустился на землю… А потом, знаешь, что с ним случилось?

– Прошелся туда-сюда и снова полез на дерево…

– Нет, сперва он гулял, а потом ему стало холодно! И что он сделал?

– Надел пальто и согрелся!

– Идиот! Где тогда были пальто?! Взял он кремень, высек огонь, развел костер и согрелся. Но ты же знаешь, природа коварна. Подул вдруг холодный ветер с востока. Взял человек и возвел стену с восточной стороны – чтоб огонь от ветра оградить. Подул потом ветер с запада, возвел тогда человек вторую стену, с запада. Потом как налетит, как засвистит сквозной ветер – с севера на юг! Что оставалось делать бедному человеку? Поставил он еще две стены – с севера и с юга. А дело было осенью. Хлынул дождь – холодный, проливной. Видит человек – плохо дело, гаснет огонь. Что делать? Тут он и сообразил перекрыть стены соломой!

– Дальше?

– Дальше – новая беда: горит костер, дым ест человеку глаза – хоть плачь! Он туда, он сюда – что делать? Не разбирать же стены? Но он все же человек был, а мы тем и отличаемся от животных, что кое-что соображаем и говорить умеем.

– Сам ты животное, Серапиона ты, вот кто! – сказал я и схватился за бутылку.

– Поставь бутылку, глупец!.. Где ты меня остановил?

– …Человек в дыму задыхался!

– Да, чуть не задохнулся, несчастный. Потом он догадался: пробил отверстие в потолке, дым вышел, вздохнул он свободно… Сидит человек у костра, греется. И захотелось ему узнать – не перестал ли дождь. А как узнать?

– Очень просто: высунул руку!

– Куда?

– В окно, куда же еще!

– Болван! Окна-то ведь не было? Вот он и решил сделать в стенке окно… А потом ему потребовалось выйти… Ну, сам понимаешь зачем… Риголетто! Два по сто! – Доментий икнул и продолжал: – Пробил он дверь, и получился… Что?

– Отверстие! – ответил я.

– Вот идиот! Дом получился, понимаешь ты, дом!

– Не знаю, мой дед иначе дом строил…

– А мой совсем не строил, он в чужой вошел, но это неважно… Потом человек привел из лесу собаку, поручил ей сторожить дом, а сам ушел. Привел жену, поручил ей вести хозяйство и снова ушел. Принес дичь… Стали они есть да похваливать… А потом пошли у них дети, внуки, правнуки, праправнуки… Появилось село, затем район, затем город и, наконец, столица… Столица Грузии – Тбилиси… Вот видишь, с каким трудом создавался наш Тбилиси? А ты свой труд вложил сюда? Нет! Так как ты смеешь после этого жить в Тбилиси без прописки?! Но ничего, не огорчайся… Ты мне нравишься… Как звать тебя?

– Зурико!

– Зурико… С Мартой я поговорю отдельно, а с тебя возьму всего-навсего двести рублей, не больше… Смотри только не проговорись!.. Как тебя звать?

– Зурико!

– Да. Значит, молчок! Понял, Зурико? – Доментий лукаво подмигнул мне, да так и остался с закрытым глазом.

Тогда он подмигнул вторым глазом и тоже не смог открыть. Так и заснул.

Я наполнил водкой стакан и подозвал Риголетто.

– Аджан! – не замедлил явиться буфетчик.

– Пей! – сказал я, протягивая ему стакан.

– На работе не пьем! – ответил Риголетто и осторожно поставил стакан на стол.

Я обнял буфетчика и спросил:

– Ты знаешь, что такое политэкономия?

– И политику знаю, и экономию!

– Тогда скажи мне: что такое товар?

– Какой товар, бесфактурный?

– Нет, фактурный!

– Все, что лежит на витрине, – это товар. Есть еще товар на складе…

– Правильно! А этого мертвеца видишь? – указал я на Доментия.

– Спит, – сказал Риголетто и усмехнулся.

– Это Серапиона.

– Не Серапиона, а Доментий.

– Я говорю тебе – Серапиона, – сказал я, потом залпом опорожнил стакан и вдруг почувствовал, что вокруг меня все завертелось. Стол, я и Риголетто очутились на стене. «Сейчас полетим вниз!» – промелькнуло в голове. Я зажмурился. Когда я открыл глаза, все было в порядке… – Ты меня не знаешь? – спросил я Риголетто. – Я – Зурикела Вашаломидзе… А ты знаешь, что такое политэкономия?

– Ва, сказал же, знаю! Принести счет?

– Неси!..

Риголетто ушел, принес огромные бухгалтерские счеты и бойко застучал костяшками:

– Два шашлыка – сорок рублей, два хлеба – шесть рублей, водка, зелень, сыр… В общем, всего триста рублей…

– Триста рублей – это много… Хватит и пятидесяти…

– Ты что?!

– Дай, говорю, рублей пятьдесят, для машины достаточно… Не хочется тащиться пешком…

– Знаешь, что я тебе скажу?.. – В руке у Риголетто сверкнул аршинный нож.

– Ты что, убить меня хочешь? – спросил я.

– Выкладывай деньги! – прошипел буфетчик.

– Обыщи меня! Найдешь хоть один рубль – ставлю два литра!

Риголетто молча схватил меня за воротник.

– Дядя Доментий! Товарищ Доментий! Доментий! Вставай, проклятый, убивают! – завопил я.

Доментий открыл глаза, взглянул на меня невидящим взором, махнул рукой и переложил голову с одной тарелки на другую.

– Отпусти! – взмолился я. – В залог вот его оставлю! Мало тебе этого?

– Мало! – ответил буфетчик. – Выкладывай деньги! Шутки – потом!

– Ладно! – согласился я. – Отпусти меня…

Риголетто разжал пальцы. Я схватил портфель управдома, раскрыл его и потряс над столом. Портфель был пуст. Тогда я вывернул карманы пиджака Доментия. В них оказалось четыре тридцатки.

– Сто двадцать рублей. Гони еще восемнадцать червонцев!

Теперь я перешел на карманы брюк. В них оказалось сто пятьдесят рублей.

– Гони еще тридцать! – сказал Риголетто.

– Бессердечный ты человек! Неужели у тебя детей нет? – попробовал возмутиться я.

– Нету! – отрезал буфетчик.

– Тогда эти тридцать рублей я удержу за бездетность! – сказал я и направился к двери.

– Убери с моих глаз эту падаль, – крикнул Риголетто, – иначе я за себя не ручаюсь!

Я понял, что оставлять здесь управдома опасно.

Взвалив Доментия на плечи, я кое-как выбрался из владений Риголетто.

В ту ночь я, Доментий и Софья спали вместе, в одной постели. Спали безмятежным сном, без всякой прописки, и ни одному из нас не было стыдно.

Кого я вижу!

Вот уже третий год я живу в Тбилиси. В деревне меня называют «городским жуликом», в городе «деревенщиной». Тетя Марта по-прежнему считает меня злостным неплательщиком, управдом Доментий – аферистом, профессора – гастролером, и только для бабушки, Илико и Иллариона – сколько бы институтов я ни кончил – я остался прежним Зурикелой – прохвостом, болтуном и нехристем. Софье все равно, кто я, она не интересуется ни моим прошлым, ни настоящим, ни будущим. Софья греется в моей постели, ест остатки моего обеда. И этого вполне достаточно для ее кошачьего счастья. «Хвосты» по-прежнему неотступно преследуют меня, а моя стипендия лежит где-то в сейфах университетской бухгалтерии и терпеливо ждет – когда же она наконец увидит своего хозяина…

…На дворе мороз. Валит снег. Воет ветер.

Я сижу в комнате тети Марты. Здесь теплее. На столе поет пузатый самовар. Мы медленно тянем горячий чай и мирно беседуем.

– Бедная твоя бабушка… – вздыхает тетя Марта. – Если бы ты, лоботряс, получал стипендию, ей было бы легче…

– Тетя Марта, сегодня день моего рождения, не отравляй его, ради бога!

– Будь проклят день, когда ты родился, бесстыдник!

– Благодарю! Вам того же желаю! Алаверды, тетя Марта! – говорю я и чокаюсь чайным стаканом с хозяйкой.

– У, шалопай! – Тетя Марта прячет улыбку и незаметно опускает свой сахар в мой стакан.

Зима в Тбилиси холодная. Мне приятно сидеть в комнате тети Марты. После чая она обычно начинает рассказывать разные печальные истории, и всегда в третьем лице, но я знаю, что все это – из ее собственной жизни. Я люблю слушать печальные истории. И тетя Марта любит слушать мою болтовню. Она корчится от смеха, после каждой паузы говорит: «Чтоб ты провалился!» – и вытирает слезы.

Сегодня по поводу дня моего рождения в роли рассказчика выступаю я. Тетя Марта перестает отхлебывать чай и внимательно слушает.

– Ты знаешь моего Илико? – начинаю я.

– Еще бы! Сколько раз ты про этого одноглазого рассказывал.

– Так вот, слушай… Во дворе Илико, у самого плетня, стоит высокая черешня. Дерево это знаменито тем, что к нему привита черешня четырех сортов: шамбала, майская, поздняя и белая. Так что оно плодоносит все лето. Илико гордится своим чудо-деревом и бережет его, как свой единственный глаз. Вряд ли кто осмелится забраться на дерево днем, а по ночам Илико спит на балконе в обнимку с допотопной берданкой, заряженной солью.

Как-то под вечер мы с Илларионом отправились на мельницу. В ожидании очереди время прошло незаметно. Возвращались домой далеко за полночь. Поравнявшись с домом Илико, Илларион остановился.

«Отдохнем немного!» – предложил он и уселся под черешней.

Я не возражал.

Посидели. Выкурили по одной. Я встал.

«Куда ты спешишь?» – сказал Илларион.

«Не сидеть же здесь до утра! Я спать хочу!»

«А черешни не хочешь?»

«Еще бы! А где ее взять?»

«Как это – где? Вот она, над тобой!»

«Ну нет, благодарю тебя! Ты, видно, забыл про берданку!»

«Дурак! Его берданку разорвало третьего дня!»

«Ну и пусть, я все равно не полезу!»

«Значит, на дерево карабкаться мне, а черешню лопать будешь ты?»

«Почему бы и нет!»

«Ах ты, мерзавец! И тебе не стыдно посылать на дерево бедного старика?»

«Не прибедняйся, пожалуйста!»

«Хорошо, черт с тобой, полезем вместе!»

Договорились: я должен был забраться во двор, хорошенько все разведать, влезть на дерево и после этого дать знак Иллариону.

Вокруг все было спокойно. Я ползком добрался до черешни, прислушался, потом осторожно встал, крепко обхватил руками ствол дерева и… прилип к нему! Прилип, как муха! Всем телом! Весь ствол дерева на высоту человеческого роста был обмазан толстым слоем дьявольской смеси, в которой по запаху угадывались тавот, навоз, птичий помет и еще какая-то дрянь… Я с трудом оторвался от дерева. Вся одежда воняла. Я стоял, задыхаясь от злобы и зловония, и думал о том, как отомстить Иллариону за соблазн. Лучшего выхода не было – я вскарабкался на дерево и протяжно, но тихо свистнул. Тотчас же Илларион тенью перемахнул через плетень и осторожно двинулся к дереву. Я услышал его громкое сопение и приглушенный голос:

«Эй, что тут воняет?»

«Ничего, ничего, поднимайся!» – ответил я шепотом.

Илларион широко раскрыл объятия, обхватил дерево и… застыл. Под деревом минуту царило гробовое молчание, потом до меня донеслось злобное шипение:

«Зурикела, что это значит?»

«Это значит, что Бог наказывает вора! Что, не нравится соус?» – ухмыльнулся я.

«Зурикела Вашаломидзе, если ты решил провести всю жизнь на этом дереве, то сиди. Но если спустишься когда-нибудь вниз – прирежу, как рождественскую свинью!»

«Сам во всем виноват!»

«В чем я виноват, сукин ты сын, в чем? Черешней хотел угостить тебя, подлеца. А навоза для тебя в моем доме до второго пришествия хватит».

«Ну, будет тебе! Я спускаюсь, пусти меня!»

«Зурикела! Пожалей свою грешную голову, не делай ни шагу!»

«А что, летать прикажешь?»

«С ума меня сведет этот мерзавец! Ты как со мною разговариваешь, молокосос?! Как мне теперь домой идти, ты подумал об этом?»

«А мне как идти?»

«Тебе идти не придется больше! Труп твой, слышишь, труп я принесу домой!» – Илларион собрался было дотянуться до меня, но закашлялся. Его тошнило.

Я камнем свалился с дерева.

«Илларион, дорогой, что с тобой? Тебе плохо?»

«Прочь от меня, не прикасайся!» – оттолкнул он меня.

Поглощенные перебранкой, отравленные зловонием, мы ослабили бдительность.

Вдруг на балконе Илико что-то загрохотало, упало, покатилось и разразилось истошным воплем:

«А-у-у, держи его, держи! Вы зайдите снизу, вы – отсюда, остальные – оттуда! А-у-yy!!!»

Опрокинув плетень лобовой атакой, мы галопом выскочили на дорогу. Грянул выстрел.

«Еще подстрелит нас, косой черт!» – пробормотал Илларион, взваливая на плечо мешок с мукой.

«Не бойся, пока он будет перезаряжать берданку, мы успеем уйти!»

«Черта с два! Ружье-то двуствольное!»

«А ты почем знаешь?»

«Да я же ему одолжил свое!»

«Ну, тогда пеняй на себя!»

«Бери мешок, дурак! Бежим!»

Я подхватил свой мешок и собирался было последовать за Илларионом, как раздался второй выстрел. Илларион выронил ношу, странно согнулся, одной рукой ухватился за меня, другой – за мягкое место и издал вопль, от которого задрожали стекла в доме Илико. Я поспешил зажать ему рот. Илларион извивался, словно ужаленный, вертелся волчком, приседал, вытягивался – словом, выделывал такие трюки, которым позавидовал бы любой акробат. Пришлось бросить мешки и взвалить раненого себе на спину…

…Тетя Марта смеется до слез. Потом, обессиленная, перекатывается со стула на кушетку и машет мне руками – замолчи, мол. Но остановить меня не так-то просто…

«…Зурикела, дорогой, не оставляй меня, не срами на старости лет! – молил меня Илларион, скрипя от боли зубами. – Ох, Илико Чигогидзе, попадись ты только мне в руки! Уж я разделаюсь с тобой!.. Зурикела, спаси меня, умираю!..»

«Соль-то каменная?» – спрашиваю я.

«Смеешься, негодяй? Издеваешься? Ну, погоди, доберусь я до вас обоих, мерзавцы!.. О-о-о, боже, будет ли конец моим мучениям?.. Горю!..»

«Потерпи, скоро рассосется…»

«Когда же это будет?! Всадил в меня, косой черт, пуд соли!»

Я осторожно опустил Иллариона на землю, уложил лицом вниз, спустил с него штаны и осмотрел рану.

«Плохи мои дела? – простонал Илларион. – Дотяну до утра?»

«Ну что ты, Илларион!» – успокоил я его.

«Зурикела, сынок, подуй на рану, авось полегчает!» – взмолился Илларион.

Битый час сидел я подле него, дул на рану и проклинал Илико. Потом кое-как, с большим трудом дотащил Иллариона до дому, уложил на кушетку и наложил на посиневшую рану мокрое полотенце. Затем я сбегал к себе домой, привел бабушку и больше не отходил от кряхтевшего и стонавшего друга.

«Видишь, видишь, Ольга, какую он со мной выкинул шутку? – сокрушался Илларион, впиваясь зубами в подушку. – У-у, одноглазый дьявол, доберусь я до тебя! Доберу-у-сь!..»

«Неужели он не знал, что это ты?» – спросила бабушка.

«Упаси боже! Если бы он меня узнал, лежал бы сейчас ваш Илларион с пулей в груди…»

«Поделом тебе! В другой раз будешь умнее. А ты о чем думал, прохвост? – вдруг накинулась на меня бабушка. – Раздевайся сейчас же и ложись спать. Постираю вашу вонючую одежду, авось высохнет до утра, а нет – так валяйтесь в постели… Лодыри!..»

Легли мы только на рассвете.

…Было совсем светло, когда на дороге показался Илико. Я первым заметил его из окна и затаил дыхание. Илико нес на спине два мешка с мукой. Мешок побольше он сбросил у ворот Иллариона, другой перекинул через наш плетень. Потом он сложил руки рупором и закричал:

«Илларион!.. Илларио-о-н!.. Ты что, не слышишь, дорогой?»

Илларион молчал, как могила.

«Зурико! Зурикела-а-а!» – не унимался Илико.

«Чего ты разоряешься, косой черт! – откликнулась бабушка. – Чуть свет будишь мне ребенка! Что хотел?»

Илико, который больше всего на свете боялся моей бабушки, сразу же смягчил голос:

«Ничего, дорогая Ольга, я хотел только узнать, дома ли Илларион».

«А мой Зурикела сторожем к нему приставлен, что ли? Пойди и сам посмотри!»

Илико с минуту молчал, словно сил набирался, а потом разразился:

«Где ты, носатый дьявол?!. Выйди, покажись!.. Не смеешь?.. Вор! Разбойник!.. Нашел себе занятие – воровать чужую черешню!.. Бесстыдник!.. Ну, каково лежать в постели? Не нравится?.. А может, подбавить еще немного соли? Не хочешь? Выходи, говорю тебе, покажись!.. Не можешь ходить? Так тебе и надо, бандюга! Будешь знать, как обворовывать честных людей!..»

«В чем дело, Илико, за что ты его так проклинаешь?» – спросила бабушка.

«За что? Задумал, понимаешь, прошлой ночью моей черешней полакомиться. И получил по заслугам. И он, и его дружок!»

«Какой еще дружок?»

«Не знаю! Пусть сам скажет!..» – уклонился Илико от ответа.

«Погоди, может, это был вовсе не Илларион?!»

«Да если б это был не он, разве простил бы мне столько ругани! И потом, с чего это ему вдруг приспичило стирать свою сорочку и брюки? Вон! Развесил на перилах! Скажите, пожалуйста, разбогател, смену имеет! Вставай, выходи, носатый, и забирай свою муку, пока я не передумал!.. Разбойник!..»

Илико с видом победителя зашагал по дороге. Пройдя несколько шагов, он остановился, обернулся к бабушке и громко спросил:

«А все же, где этот прохвост Зурикела? Или он не слышит меня?»

«Что тебе от него нужно?» – сказала бабушка и взяла в руки палку.

«Ничего особенного, дорогая… Просто хотел спросить, долго ли он тащил вчера на спине носатого дружка?..»

Не вытерпев больше, я с хохотом выбежал на двор.

Смеялась бабушка, смеялся Илико. Не смеялся лишь бедный Илларион: он по-прежнему лежал, уткнувшись носом в подушку, и скрипел зубами…

…Я закончил свой рассказ. Тетя Марта встала, поцеловала меня в лоб и налила чай. Потом открыла шкафчик, достала банку орехового варенья и положила мне на блюдечко два черных шарика.

– Ну и уморил ты меня, Зурикела! Дай Бог здоровья тебе, и твоей бабушке, и твоему Илико, и твоему Иллариону!..

– Это я завтра утром съем, тетя Марта, – сказал я и взял блюдечко.

– Ешь сейчас, а на утро возьми вот это! – ласково сказала тетя Марта и придвинула ко мне банку с вареньем.

Сегодня произошло чудо: Софья встретила меня в постели. Она, наверное, долго ждала меня, но я засиделся у тети Марты до двух часов ночи. Софья чуть приоткрыла один глаз, взглянула на меня и, убедившись, что это я, снова закрыла. Я быстро разделся и лег рядом с ней. Прошло несколько минут. Софья молчала. Наконец я не вытерпел и спросил:

– Спишь?

Софья не ответила. Она снова открыла один глаз, посмотрела на меня, потом закрыла и продолжала мурлыкать.

– Софья, – сказал я, – это довольно глупо с твоей стороны! Ну, почему ты дуешься, скажи, пожалуйста? Ведь я был у тети Марты!

Софья хотела что-то ответить, но не смогла: ведь это была Софья, а не Мурада, который понимал меня с полуслова и мог глазами разговаривать со мною на любую тему…

– Софья, – продолжал я, – сегодня день моего рождения. Знаешь, сколько лет мне исполнилось?

Софья не знала и, видимо, не интересовалась этим. Но она прочла в моих глазах радость и по-своему разделила ее: повернулась ко мне и ласково потерлась мордой о мою щеку. Я обнял Софью, и мы заснули. Всю ночь мне снились бабушка, Илико и Илларион, а Софье, наверное, мыши…

…Светало, когда у нашей калитки кто-то громко позвал:

– Хозяин!

Я не был здесь хозяином и поэтому не откликнулся.

– Эй, хозяин! – позвал кто-то еще раз.

В комнате тети Марты послышался шум, потом скрипнула дверь и по балкону прошлепали тапочки моей хозяйки.

– Кто там?

– Где тут живет Зурикела Вашаломидзе?

– Кто?

– Прохвост Зурикела Вашаломидзе!

Всемогущий Боже! Святая Мария! Тетя Марта! Софья! Знаете ли вы, что такое чудо? Знаете ли вы, как от радости останавливается сердце? Нет? А знает ли об этом тот, кто сейчас произнес мое имя? Быть может, это всего-навсего телеграмма? Нет, это не телеграмма! Так в чем же дело? Спокойнее, Зурикела! Не выскакивай босиком во двор, простудишься, выгляни-ка сперва в дверь! Нет, нет, беги, лети к калитке! Кричи, плачь, смейся, пой, Зурикела! С огромным хурджином[21] на плечах, запорошенный снегом, с посиневшим от холода носом во дворе стоит твой Илларион!

Илларион прекрасно, словно это было вчера, помнит день рождения Зурико. В тот день он в последний раз выстрелил из своей берданки – вскоре после этого ружье у него отобрали. Что бы там ни случилось, Илларион не забудет день рождения Зурико, потому что нет на свете никого, кто был бы Иллариону дороже, чем Зурикела.

Вот и сейчас он приехал к своему любимцу и привез теплые шерстяные носки, вино, водку, сушеные фрукты. И деньги. Свои премиальные – за шелковичные коконы – семьсот рублей. А еще привез он письмо от бабушки. А ну-ка, что там пишет бабушка своему Зурико?

«Сыночек мой! Ты теперь ученый человек, известный всему Тбилиси. В твою школу пришло письмо из университета. Кого, мол, это вы нам прислали? Кто его учил? Я так и знала, что ты всех там с ума сведешь, мой дорогой! Смотри не урони чести нашего села! Больше ничего мне от тебя не нужно, сынок! Завтра тебе исполнится двадцать лет. Так ведь? Через год подыщу тебе невесту, мой мальчик. А как же? Должна же я покачать люльку твоего сына! Потом я умру, и ты похоронишь меня. Но только не смей плакать! С песней, со смехом похорони свою старую бабушку, мой ненаглядный! Сожалеть мне не о чем – прожила я немало, хватит с меня… В деревне у нас, слава богу, все благополучно. У Илико отелилась корова. Хромой Архипо отдал богу душу, похоронили в прошлое воскресенье. Матрена наконец-то выдала замуж свою черную, как головешка, девку. Я и Илико посылаем к тебе Иллариона с небольшим гостинцем. Присмотри как следует за ним. Бедняга жалуется на глаз. Ты уж постарайся, пожалуйста, поговори с профессорами – пусть вылечат нашего Иллариона. Вот и все, мой мальчик. Мери и все соседи шлют тебе привет. Крепко тебя целует твоя бабушка Ольга».

Целый день Зурико читает и перечитывает это письмо. Читает и на другой день, и на третий. Ему хочется плакать и смеяться, кричать и петь. К черту Тбилиси, учение, диплом! Зурико соберет свои пожитки, купит билет и поедет в деревню, туда, где его ждут бабушка и… Мери. Поедет! Обнимет свою добрую, старую бабушку, а потом пойдет к Мери и спросит:

– Тебе холодно?

– Холодно, – ответит Мери.

Зурико снимет тулуп, накинет на ее озябшие плечи, обнимет, и так они будут шагать до утра по белому нетронутому снегу…

Еще один одноглазый

Уже месяц, как Илларион живет у меня. Ему не нравится ни моя комната, ни моя библиотека.

– Бальзак – «Шагреневая кожа», Ромен Роллан – «Кола Брюньон», Проспер Мериме – «Матео Фальконе», Гюго – «Собор Парижской Богоматери», Джавахишвили – «Квачи Квачантирадзе», Диккенс – «Давид Копперфильд», Галактион Табидзе – «Избранные стихи», Омар Хайям – «Рубаи», Гамсахурдиа – «Похищение луны», Илья… Акакий… Важа… Казбеги, Чонкадзе[22], – перебирает он книги на полке, потом смотрит на меня поверх очков и удивленно спрашивает:

– А куда ты дел Эгнатэ Ниношвили?[23]

– Они ничем не хуже Эгнатэ, – успокаиваю я Иллариона.

– Не хуже? Кто из них может стать рядом с Эгнатэ?!

– Все!

– Кто, например? Половину этих фамилий первый раз слышу!

– А ты прочти – и узнаешь, – говорю я.

Илларион смотрит на меня с нескрываемой иронией и небрежно перелистывает книги…

…Весь день мы бродим по городу, заходим почти во все магазины. Илларион долго, с вожделением смотрит на красное кожаное пальто, подбитое мехом. Потом начинается детальное ознакомление с магазином скобяных изделий. Илларион тщательно осматривает привязанные к прилавку напильники, молотки, пилы и замки. Потом осведомляется – нет ли в продаже аппарата для опрыскивания виноградников, и, не дожидаясь ответа, выходит из магазина.

Дольше всего мы задерживаемся в магазине «Охотсоюза».

– Порох есть? – шепотом спрашивает Илларион у продавца, перегнувшись через прилавок.

– Нет! – коротко отвечает продавец.

– Дробь?

– Нет!

– Эзала?

– Это еще что за черт – эзала? – повышает голос продавец.

– Капсюль, несчастный! – повышает голос и Илларион. – Пыж!

– Выражайся повежливее! – кричит продавец. – Кого ты называешь пижоном?!

– А ты чего орешь, словно раненый[24] медведь? – наступает Илларион.

– Что ты сказал? – бледнеет продавец. – Уберите отсюда этого ненормального, иначе убью его на месте!

Дело принимает серьезный оборот, и я спешу вывести Иллариона из магазина.

– Чем ты меня убьешь, несчастный, – кричит Илларион, – у тебя ведь нет ни пороха, ни дроби!

…Иногда мы совершаем поездки на трамвае или троллейбусе. Билеты, как правило, приобретает Илларион, потому что я студент и у меня своего горя достаточно. Вначале Илларион радовался, когда кондукторша, получая от него деньги, подмигивала ему, щекотала ладонь, но билета не давала, – понравился, мол, думал он. Но однажды, когда такую же процедуру с ним проделал здоровенный детина-кондуктор, Илларион не вытерпел и гаркнул на весь вагон:

– Ты мне не подмигивай, лучше давай билет, а то залеплю по морде!

Вечерами мы ходим в кино. Водил я Иллариона и в цирк, и в зоопарк – хочу удивить его чем-нибудь. Но в Тбилиси Иллариона ничего не удивляет, кроме трех вещей: первое – когда я успеваю заниматься; второе – почему у клоуна в цирке зеленые волосы; третье – как могут жить люди в городе без вина «Изабелла», лука-порея и подогретого мчади.

В свободные от культпоходов вечера мы сидим у тети Марты вокруг пузатого желтого самовара, Илларион рассказывает нам разные истории, мы пьем кипяток и хохочем. Иллариону нравится тетя Марта, и тете Марте нравится мой Илларион – у него, говорит, настоящий орлиный нос.

Я и Илларион спим вместе, в одной постели. Перед сном он или читает, или разбирает прочитанное, или расспрашивает меня о городских делах, или проповедует мораль. Иногда все это он делает вместе. Софья лежит между нами, внимательно прислушивается к нашей беседе и блаженно мурлычет. Илларион с первого же дня невзлюбил Софью. Она платит ему взаимностью. Когда Софья впервые увидела в моей постели Иллариона, она выгнула спину, задрала хвост и недовольно фыркнула. Илларион безо всякого вступления схватил Софью за загривок, открыл окно, и не успел я опомниться, как Софья оказалась в снегу. Я объяснил Иллариону, что Софья – равноправный член нашей семьи. Так же, по возможности, разъяснил Софье, что Илларион – близкий нам человек. Было достигнуто временное перемирие. Но восстановить прочный мир мне так и не удалось.

– Прогони ее к чертям, покоя от нее нет! – говорит Илларион.

– А чем она мешает тебе? – говорю я.

– Как не мешает, когда я ночью боюсь пошевелиться: еще раздавишь ее, проклятую!

– А ты не шевелись!

– Может, мне перестать дышать?

– Куда же я ее дену?

– Пусть дрыхнет под кушеткой!

– Под кушеткой холодно!

– Хорошо! Тогда под кушетку полезу я, а она пусть нежится в постели!

– Пожалуйста! Лезь!

Илларион ничего не отвечает, хватает кошку за хвост и швыряет на пол. Софья жалобно мяукает, лезет под кушетку и терпеливо ждет, пока не раздастся храп Иллариона, чтобы вновь залезть в постель и занять свое законное место. Но Илларион долго не засыпает.

…Илларион болен. У него болит левый глаз, очень болит. Любовь ко мне и болезнь привели Иллариона в Тбилиси. Илларион не трус, но идти к врачу боится, про больницу и слышать не желает! А глаз болит все больше. По ночам боль становится просто нестерпимой. Бедный Илларион готов лезть на стену. Я хожу за ним, успокаиваю, как могу, – напрасно…

Наконец я решаю, что ждать больше нельзя.

Мы одеваемся, заворачиваем в газету бутылку водки и один хачапури и, по рекомендации тети Марты, отправляемся в Сололаки[25] к частному врачу. Правда, он сам одноглазый, сказала тетя Марта, но зато самый искусный, самый знаменитый врач во всем городе, участник Отечественной войны, который, оказывается, за какой-нибудь месяц вылечил ее от ячменя. Поэтому мы очень удивились, не увидев перед домом врача очереди ожидающих пациентов.

– Я погиб! Видно, у него сегодня нет приема! – простонал Илларион.

– Ничего, Илларион, не волнуйся! Пойду, брошусь перед ним на колени, уговорю принять! – успокоил я Иллариона и решительно постучал в дверь.

В коридоре что-то загрохотало, потом раздался шепот, потом кто-то с шумом захлопнул дверь комнаты, снова раздался грохот, и дверь открылась. На пороге стояла маленькая испуганная женщина. В нечесаных волосах ее торчали пух и перья из подушки.

– Извините, пожалуйста, – начал я, – у уважаемого профессора сегодня, кажется, нет приема, но мой дядя приехал из деревни, у него страш…

– Ну вас… – оборвала меня женщина, – а я думала – вы инкассаторы!

Женщина проворно вскочила на стул, достала из кармана халата скрюченный кусок проволоки – «жулик», затолкала его под электрический счетчик и спрыгнула.

– Ну, что хотите?

– Уважаемый доктор должен обязательно принять нас. Без этого мы не уйдем отсюда! – сказал я и приготовился к отражению атаки.

– Что вы, что вы! Сию минуту! Пожалуйста сюда, – засуетилась женщина. – А кто вас направил к нам? Пройдите, пожалуйста, в комнату!.. Мамонтий! Мамонтий! Больные пришли! Больные!

Женщина схватила нас за руки, втолкнула в комнату, снаружи заперла дверь на ключ и с криком «Мамонтий! Мамонтий!» убежала.

Спустя минуту в комнату ворвался высокий небритый мужчина в полосатой пижаме. Один глаз у него был зеленый, а другой – красный.

– Садитесь! – сказал он строго.

Мы огляделись. В комнате стояли кровать, письменный стол и два стула.

– Сюда сядет больной, сюда сопровождающий, – указал он на стул и кровать; сам подсел к письменному столу.

Мы заняли указанные места.

– На что жалуетесь? – спросил врач.

– На глаз! – ответил Илларион.

– А в чем дело? Болит?

– Нет, танцует! Не видишь? Слепну.

– Чем лечился в деревне?

– Сперва чаем промывал, потом сырым молоком…

– А сахаром не пробовал?

– Смеешься?! – обиделся Илларион.

– Наоборот! Видать, много у тебя молока и чаю! Вино пьешь?

– Пью!

– Нехорошо!

– Я хорошее вино пью! – успокоил его Илларион.

– Куришь?

– Курю!

– Тогда дай закурить? – попросил врач.

– Угости его папироской! – сказал мне Илларион.

Я протянул пачку. Врач достал две папиросы, одну тотчас же засунул себе в рот, другую – за ухо.

– Выкурю после обеда, – пояснил он.

– Возьмите, пожалуйста, еще!

– Так и быть, из уважения к тебе, после обеда выкурю две штуки! – сказал врач, достал из пачки еще одну папиросу и заложил за второе ухо.

Хорошо еще, что у него было только два уха, иначе мы с Илларионом остались бы в тот день без папирос. Накурившись, он пересел ближе к Иллариону и ткнул пальцем в больной глаз. Илларион подскочил.

– Больно?

– А ты как думаешь?

– Нервный?

– Не то что нервный – сумасшедшим стал! На стенку готов лезть! – сказал Илларион.

– М-да-а, на то и глаз… Вот, помню, у меня болел глаз, так это была боль! Насилу меня из петли вынули!

– Что же с тобой стряслось! – спросил сочувственно Илларион и знаками приказал мне поставить на стол водку и хачапури.

Я повиновался.

– Что это такое? – закричал врач.

– Прохладно у тебя, не мешало бы пропустить по одной, – сказал Илларион.

– Только по одной! – согласился врач и встряхнул бутылку.

– Чача! Шестьдесят градусов! – сказал Илларион и высыпал карандаши из лежавшего на столе небольшого глиняного кувшинчика. Потом наполнил его водкой и протянул врачу.

– За ваше здоровье! – сказал врач, одним духом опорожнил кувшинчик, крякнул, замотал головой и набросился на хачапури.

Выпили и мы.

После второй чарки врач продолжал начатый разговор:

– Вот когда у меня болел глаз… Как тебя звать?

– Илларион.

– А тебя?

– Зурико!

– Так вот… Окружили меня врачи… Пичкают лекарствами – это, говорят, немецкое, это – американское, это – домашнее… Куда там!.. Как тебя звать?

– Зурико!

– За здоровье Иллариона! – сказал врач.

– За здоровье доктора! – сказал Илларион.

Выпили по третьей. Врач потрепал меня по щеке и снова спросил мое имя. Потом я потрепал врача по щеке и сказал: «Зурико!»

– Окружили меня, дорогой Зурико, врачи и пичкают лекарствами. Но, скажи, приходилось тебе видеть больного, которого вылечил бы врач?

– Что вы?! – удивился я. – Никогда!

– Так вот… Лечили, лечили меня, пока не выколупали глаз и не застеклили дырку. Но ничего – чистая работа. Заметно разве? А ну, присмотритесь как следует!

Илларион уставился в глаза врача.

– Это который же?

– Вот этот, красный!

– Ей-богу, совсем как настоящий! А если в зеленый цвет покрасить – совсем незаметно будет.

– То-то! А у тебя который глаз болит?

– Доктор, может, у тебя оба глаза – стеклянные? – повысил голос Илларион.

– Честное слово, только один! Говорил ведь тебе, что незаметно! – обрадовался врач.

– За здоровье всех здоровых! – поднял Илларион чашу. – Да избавит нас Бог от чумы, врачей и всякой напасти.

– Я – врач, – начал хозяин, приняв чашу, – у меня, правда, нет диплома и на дверях не висит мраморная табличка, но все же я – врач!.. Кое-кто в министерстве недоволен моей работой, пописывают на меня анонимки, штрафуют, но мне наплевать!.. Мои знания – всегда со мной!.. Меня многие не любят!.. Больные никогда не любят врачей! Это общеизвестно! А вот врачи всегда любят больных!.. Разве врачам можно доверять?.. Никогда!.. Хе-хе, врачи, дай им только волю, мир в могилу сведут!.. Как тебя звать?..

– Его зовут Зурико, а тебе хватит пить, иначе без мозгов останешься! – рассердился Илларион. – Это тебе не глаза, заново не вставишь!

– Ерунда!.. Современная медицина дошла до того, дорогой… Как тебя зовут? – спросил врач у Иллариона.

– Никак меня не зовут. Если можешь, скажи, что у меня с глазом, а нет – свалю тебя в постель, и все!

– …Сейчас медицина дошла до того, что скоро не то что мозг – всего человека заменить смогут. Скажем, привели к врачу живого человека, посадили в кресло… Нажал врач на кнопку и – нате! – забирайте, пожалуйста, мертвеца!.. А ты думал, как?

– Это я и без тебя знаю! – буркнул Илларион.

– А если знаешь, – чего боишься? Подумаешь, выколют тебе глаз! Зато вставят новый – получше прежнего! Чем стеклянный глаз хуже настоящего, скажи мне? Стеклянный глаз вынешь, положишь в стакан с водой, а сам спи себе спокойно! Или, скажем, умываешься, и вдруг мыло попало в глаз! Настоящему глазу от мыла одна неприятность, а стеклянному – хоть бы что! Или еще лучше: сидишь себе у камина, греешься, глядишь – бац! – искра угодила в глаз! Настоящий глаз от этого может ослепнуть, а стеклянный и не почувствует!.. Скажу тебе еще лучше…

– Ну нет, брат, лучше не скажешь! – вздохнул Илларион. – И какой это болван назвал тебя врачом? Ты же гений. Я уже начинаю думать, может, выколоть тебе оба глаза и вставить стеклянные, а?

– А как вы думали?! Медицина, брат, великое дело!.. Долой настоящие глаза! Да здравствует искусственный глаз!

– Да здравствует искусственный глаз! – подхватил я провозглашенный врачом лозунг и продолжал – Этот человек для меня дороже всего на свете, это мой Илларион, у него болит глаз…

– Какой глаз?! – спросил врач и с недоумением уставился на меня.

– Все тот же! – сказал я.

– А вот мы его сейчас и удалим! В два счета!.. Бабале! Неси сюда кипяток и нож! – Врач икнул и опустил голову на стол.

– Что принести? – приоткрыла дверь Бабале.

– Принеси таз и поставь перед ним, – сказал Илларион.

– Господи! Что с ним! – вскричала Бабале.

– Пока ничего особенного! – ответил я.

– Мамонтий, Мамонтий! – запричитала женщина.

– Интересно, какой идиот его крестил! – сказал Илларион. – «Мамонтий»! Ну что это за имя? Лучше назвали бы Серапионой! Как ты думаешь, Зурикела, подходящее для него имя – Серапиона?

Я широко улыбнулся, но ничего не ответил. Комната то озарялась ярким светом, то погружалась в темноту, стены все время раскачивались.

– Что вы с ним сделали? – набросилась на Иллариона Бабале.

– Проваливай отсюда! – огрызнулся Илларион. – При чем тут мы? Не умеет пить, нечего было хлестать водку! Даже осмотреть меня не успел, подлец!

– Не волнуйся, Илларион, я сам тебя осмотрю! – сказал я, взял со стола указку и ткнул ею в приколотую к стене таблицу: – Какая это буква, дорогой мой. Илларион?

– Какая, солнышко? – спросил меня Илларион.

– Вот эта!

– Какая, кретин, прочти!

– Вот эта – «ч»! – сказал я.

– Чу! – сказал Илларион.

– Умница, дядя Илларион, да ты прекрасно видишь! А это какая буква?

– А ну-ка, которая?

– На перевернутое «т» похожа!

– Наверное, «ш», – догадался Илларион.

– Иди, я тебя поцелую, – сказал я.

Мы обнялись.

– Вон! – завизжала Бабале. – Убирайтесь!

– Ладно, ладно… Уйдем… Все равно пользы от твоего мамонта – как от покойника.

– Убирайтесь! – прошипела Бабале.

– «Я гуриец, ты гуриец, ре-е-еро-о», – затянул песню Илларион, обнял меня за плечи, и мы, пошатываясь, покинули дом Мамонтия Цверава…

…В ту ночь боль в глазу Иллариона стала невыносимой. Пришлось вызвать машину «скорой помощи», Илларион улыбался и утешал меня:

– Ну что ты приуныл, дурачок? Не бойся, ничего со мной не случится. Зато для твоей Софьи какой праздник наступил, развалится теперь на моем месте, как барыня! Ну, выше голову! Кому я говорю?!

Я стоял во дворе, зареванный и жалкий, и смотрел на Иллариона. Голос его звучал бодро, на лице играла деланая улыбка, но я видел, как у него дрожали губы и по морщинистым щекам текли слезы. Пятнадцать дней спустя Илларион выписался из больницы без глаза. Он молча вошел в комнату, молча сел. Я ни о чем не спрашивал его, он тоже ни о чем не говорил. Так продолжалось всю неделю. Я аккуратно посещал лекции, был со всеми вежлив и предупредителен, а после занятий сломя голову мчался домой, к моему Иллариону.

Однажды, вернувшись из университета, я не застал Иллариона в комнате. Я выглянул в окно – и замер. Была теплая солнечная погода. Илларион сидел во дворе на стуле под шелковицей. На коленях у него примостилась Софья, устремив в небо задумчивый взгляд, Илларион курил, нежно поглаживая по спине притихшую Софью, и о чем-то вполголоса с ней разговаривал.

Я прислушался.

– Тебе говорят, глупая, тебе! Понимаешь, что значит быть безглазым? Это значит – не видеть солнца, луны, деревьев, людей… Жить в кромешной тьме… Если бы я не согласился на операцию, пришлось бы вообще потерять зрение. Поняла? Ни черта ты не поняла, дуреха! Эх, был бы здесь наш Мурада!.. А ты – глупое создание!.. Что, обиделась? Ну, будет, будет тебе… Как же я теперь вернусь в деревню? Всю жизнь я дразнил Илико кривым чертом… Куда мне теперь деваться?.. Ну, хорошо, проживу здесь еще месяц, другой, третий… А потом? Ведь придется в конце концов вернуться домой?.. А может, он ничего и не заметит? Как же! Не такой он дурак, чтобы не отличить стекляшку от настоящего глаза!.. Не отвезти ли ему в подарок такую же стекляшку? Как ты думаешь? Привезу и скажу: «Ну все, старик, конец нашему балагурству… Вставь себе эту штуку и коси на здоровье от моего имени… Отныне мы с тобой равны…» Как ты думаешь, обрадуется он моему несчастью? Да? Никогда больше не говори этого! Как ты могла даже подумать! Не знаешь ты моего Илико! Умрет старик с горя! Нет? Да как же нет, когда я и Зурикела – твой непутевый хозяин – ему дороже всего на свете!.. Ну иди, иди, все равно не понять тебе этого…

Илларион осторожно спустил с колен кошку и слегка подтолкнул ее. Софья пошла к окну. Илларион взглядом проводил ее, и я увидел, что он плачет.

Плакал и я. Плакал и радовался, что Илларион не видит моих слез.

Здравствуй, Илларион!

После операции Иллариону уже не сиделось в Тбилиси. Приближался март, и Иллариона тянуло в село – туда, где его ждали старая однорогая корова и неугомонный задира-петух, ждали родная земля и родное солнце, ждала весна – пора пробуждения жизни, пора труда и надежд.

Отпустить Иллариона домой одного я не мог: он все еще был очень слаб. Кроме того, старик пуще смерти боялся встречи с Илико. Я с плачем вымолил у декана двухдневный отпуск, и в тот же вечер мы отправились в деревню…

…Солнце только выкатилось из-за горы, когда мы подошли к нашему селу. Лениво лаяли уставшие от ночного бдения собаки. Умытые росой деревья кишели всякой птичьей мелюзгой. Над селом стлался легкий туман.

– Гляди, Зурикела, твоя бабушка уже на ногах! – сказал Илларион и показал рукой на струйку белого дыма, поднимавшуюся из трубы нашего дома. Я сорвался с места и с криком помчался вниз по косогору:

– Бабушка!.. Бабушка-а-а!..

Из дома, повязывая на ходу выцветший платок, вышла моя сгорбленная бабушка.

– Бабушка-а-а!

Бабушка приложила ладонь козырьком ко лбу. Несколько минут всматривалась вдаль, потом вдруг встрепенулась, засуетилась, что-то закричала и, раскинув руки, бросилась мне навстречу.

– Зурикела! Сыночек!..

Мы крепко обнялись. Потом я подхватил бабушку на руки и понес к дому.

– Сынок! Дорогой мой! Наконец-то! Боже мой, на кого ты стал похож?! Кожа да кости! Говорила ведь я: ученье хоть кого в бараний рог свернет! О господи…

– Как живешь, бабушка?

– Ты лучше о себе расскажи! Закончил учебу?

– Что ты, бабушка! Учеба только начинается!

– Бедная твоя бабушка! Ты что, один за всех должен учиться? Черт бы побрал твоего учителя! О чем он думает? Ты растолкуй ему, скажи – бабушка у меня больная, одинокая, старая, истомилась в ожидании – авось сжалится, изверг, ускорит твое обучение!

– Скажу, бабушка, обязательно скажу, – успокаиваю я бабушку.

Илларион стоит за моей спиной, качает головой и терпеливо ждет, когда я спущу бабушку на землю.

– Здравствуй, Ольга! – говорит он наконец.

– Илларион, родной, извини меня, ради бога! Совсем я обалдела от радости! Ну, как ты поживаешь? Как твой глаз?

– Какой глаз, Ольга? Нет больше у меня глаза!

– Ну тебя, старый черт!

– Ей-богу, Ольга!

– А это что? Разве это не глаз?

– Гм… Конечно, глаз… Такой, как у того высушенного ястреба, что висит на стене у Илико…

– Неужто стеклянный?

– Да!

– Боже ты мой! Но ты не печалься, Илларион… Мы ведь с тобой, дорогой!.. Да что же это вы стоите на дворе? Заходите, заходите в дом! Небось проголодались с дороги! – засуетилась вдруг бабушка и потащила нас в дом.

Позавтракав, мы перебрались к Иллариону, заняли наблюдательные посты у окна и стали ждать появления Илико. Его долго не было. Наконец скрипнула калитка и во двор вошел Илико. Мы затаили дыхание.

– Илларион! – крикнул Илико.

– Встречай кривого! – прохрипел Илларион и потянулся за кувшином с водой.

Я вышел на балкон.

– Здравствуй, дядя Илико! Заходи, пожалуйста!

– Здравствуй, профессор! – ответил Илико, поднялся на балкон, крепко обнял меня, потом отступил назад и долго, критически разглядывал с ног до головы.

Наконец он сокрушенно покачал головой и снова полез целоваться.

– Прохвост ты, мой дорогой! Ну-ка, выкладывай, как поживаешь, как твои дела? Небось с ума свел профессоров? А это что? Усы! – удивился вдруг Илико и дернул меня за ус. – Настоящие?

– Настоящие!

– Врешь, не может быть!

– Говорю, настоящие!

– Такому подлецу – усы? Нет на свете справедливости, иначе ты родился бы безбородым и безусым!.. А где Илларион? Эй, носатый, выйди, покажись!

– Коли пришел в гости – заходи, а нет, так проваливай! – отозвался Илларион.

Илико вошел в комнату.

– Здравствуй, Илларион!

– Здравствуй, Илико!

Они обнялись и долго целовали друг друга. Потом Илларион пригласил нас к низенькому столику, вынес вино и маринованный лук-порей. Разговор не клеился. Илико курил, я поглядывал на Иллариона, а Илларион сидел насупившись и вздрагивал при каждом движении Илико. Наконец тишину нарушил Илико:

– Ну, рассказывайте, что нового в городе? Какие там цены?.. Воблу привез? – вдруг обратился он ко мне.

– Забыл!

– О чем же ты помнил, сукин сын?.. Илларион, что он там делает? Занимается или нет?

– Не знаю… По крайней мере, книги я в его руках не замечал…

– Наизусть, наверное, занимается… На каком ты сейчас курсе, прохвост?

– Ты сюда зачем пришел? – разозлился я. – Чтобы меня допрашивать?

– О чем же мне с тобой говорить, сукин сын, как не о твоей учебе! А если ты носильщик, скажи прямо. Тогда поговорим об этом.

– Да, носильщик.

Илико искоса взглянул на меня, налил в стакан вина и сказал обиженно:

– Ну, выпьем, что ли, за ваш приезд… Бессовестный вы народ! Мчался я к вам, спешил – вот, думал, приехали друзья, новостями поделятся, посидим поболтаем… А вы что? Ощетинились, как волки. Да ну вас! Что этот носатый ни друзей, ни врагов не различает – это я давно знал. Но от тебя, сопляка этакого, я, честно говоря, не ожидал такой подлости.

Мне стало стыдно. Я подошел к Илико и поцеловал его.

– Илико, не обижайся, дорогой! Просто мы очень устали с дороги.

– Замолчи, пожалуйста! Мне ведь с вами увидеться приятно, а не что-нибудь другое… Или вы думаете, что я пришел сюда ради этого прокисшего вина?!

– Знаю я, зачем ты пришел! – пробормотал Илларион.

– Ну, договаривай, язвительный ты старикашка!

– Радуешься, кривой черт?! Что ж, теперь я в твоих руках! Ну, давай, кусай, рви, терзай меня! Здесь я!.. Никуда от тебя не убегу!..

– Да что с тобой, старик? Рехнулся? Взбесился? Чем они тебя отравили в городе? Уехал золотой человек, а вернулся какой-то ненормальный!

Я и Илларион недоуменно переглянулись. Неужели Илико ничего не замечает? Неужели он ни о чем не догадывается? Да, похоже, что стеклянный глаз Иллариона выдержал экзамен! «Все в порядке!» – решили мы наконец и сразу повеселели.

Илларион поднял стакан:

– За наш приезд и за встречу с тобой, дорогой мой Илико!

– Давно бы так! – обрадовался Илико. – А то чуть с ума не свели бедного одноглазого старика!.. Кто мне дороже и милее вас на всем белом свете? Дай Бог вам здоровья! – И он крепко расцеловал нас. После третьего стакана Илико затянул песню:

Потоплю я в турьем роге

Горечь сердца, злое горе,

Повстречаюсь я с любимой,

Погуляем на просторе.

– Илико, дорогой, ты ведь знаешь, как я тебя люблю! – Илларион обнял друга за плечи.

– Знаю, знаю, мой Илларион, знаю, что ты любишь меня пуще собственного глаза! – улыбнулся Илико.

При одном только упоминании о глазе Илларион насторожился. Но Илико продолжал как ни в чем не бывало:

Наливай вина – и выпьем,

Выпьем, чтоб оно пропало!

– За здоровье Илико!

– За нашего прохвоста!

– За носатого Иллариона!

Дайте мне, играя в лело[26],

Завершить победный путь

И, представ пред вами, смело

В очи ясные взглянуть! —

продолжал Илико.

Илларион снова навострил уши, но Илико, словно невинный агнец, невозмутимо запел новую песенку:

Выйду в поле на гулянье,

Поморгаю черноокой…

Илларион поперхнулся. Откашлявшись, он испытующе взглянул на своего мучителя. Но Илико, не обращая на нас внимания, самозабвенно пел:

Пусть сияет в ночи темной

Глаз твоих прекрасных пламя…

Наконец Илларион окончательно убедился, что ему удалось провести Илико. Он осмелел и до того разошелся, что называл Илико не иначе как «кривым». Илико ничуть не обижался.

Был уже поздний вечер, когда мы стали расходиться. Обняв друг друга за плечи, мы с песней спустились во двор. Илларион проводил нас до ворот. Очутившись за оградой, Илико вдруг обернулся.

– Илларион! – громко позвал он.

– Чего тебе, кривой? – откликнулся тот.

– Не забудь ночью положить глаз в стакан!

– Что?! – прохрипел ошеломленный Илларион.

– Ничего!.. Теперь можешь подмигивать мне, сколько тебе угодно!..

– Илико Чигогидзе! – завопил Илларион.

– Повторяй почаще мою фамилию, а то еще забудешь!.. А в общем повезло тебе: охотиться ты любишь, даже закрывать глаз не придется, разгуливай себе на здоровье по селу и бей собак!

– Илико Чигогидзе! Избавь меня от греха! – завизжал Илларион, срываясь с места.

– Спокойнее, Илларион! Побереги лучше свою стекляшку! – предупредил Илико взбесившегося друга.

Илларион вдруг обмяк. С минуту он тупо глядел на Илико, потом повернулся, медленно побрел к дому и присел на ступеньку лестницы.

Илико некоторое время стоял на дороге, затем открыл калитку, вернулся к Иллариону и сел рядом. Потом достал из кармана кисет, скрутил самокрутку и протянул табак Иллариону. Тот даже не оглянулся.

– Возьми, – тихо сказал Илико.

Илларион взял кисет. Закурил.

– Сердце у меня оборвалось, когда я узнал о твоей беде, начал Илико. – Видит Бог, правду говорю… Мы же с тобой – одно, Илларион… Твое несчастье – это и мое несчастье… И я вовсе не думал обидеть тебя… Я же не обижаюсь, когда ты меня кривым называешь!.. Подумаешь, лишился одного глаза!.. Кутузов тоже был одноглазым, однако дай Бог каждому такое зрение: землю насквозь видел!.. Ну, потерял глаз, что же с того? Да если мы с тобой потеряем и по второму глазу, все равно не погибнем. Возьмемся за руки и будем шагать по белу свету. А не сможем идти, так Зурикела нас поведет. Эх ты, старик! – Илико хлопнул по плечу Иллариона.

Илларион встал, вошел в комнату и вернулся с каким-то свертком в руках.

– Илико! – тихо позвал Илларион.

– Что тебе, Илларион? – еще тише сказал Илико.

– Тут немного воблы… Под мчади и «Изабеллу» хорошо…

– Уважаю воблу! – сказал Илико.

– Для тебя привез, – сказал Илларион.

– Я знал, что привезешь… – Илико взял сверток, встал и не спеша направился к калитке.

– Погоди, я провожу тебя…

– Проводи…

Они вышли со двора и медленно зашагали по дороге. Я долго смотрел им вслед, пока их фигуры не растворились в темноте…

Цира

Студенческие годы – счастливейшая пора в жизни человека. Нужно несколько лет прожить жизнью студента, чтобы по достоинству оценить прелесть корки черного хлеба, натертой чесноком; понять психологию трамвайного зайца; вкусить сладость потом заработанной тройки; испытать радость восстановления стипендии; почувствовать противную дрожь в коленях перед экзаменом; насладиться прохладой рассвета после бессонной ночи, проведенной над конспектами и учебниками; познать цену настоящей дружбы и, наконец, пережить гордость от того, что ты, вчерашний босоногий сельский мальчуган, сегодня являешься полноправным, уважаемым гражданином – студентом Государственного университета… Впрочем, как я ухитрился сдать приемные экзамены и стать студентом – это навсегда останется необъяснимым чудом для Илико, Иллариона, моих лекторов и, пожалуй, для меня самого. Единственный человек, который не сомневался в моих феноменальных способностях, – это моя бабушка.

Замечательные порядки в университете! Студент может в течение месяца не заглядывать в книгу – никто за это не поставит ему двойку в зачетной книжке; студент может прогулять пять, десять, пятнадцать лекций – никто за это не вызовет в деканат его родителей… На уроках, или, как их здесь называют, лекциях, присутствуют сто-двести человек. Часть присутствующих пишет, часть – рисует, одни мирно беседуют, другие решают кроссворды. Здесь можно встретить и мечтателей: они не пишут, не рисуют, не разговаривают – они сидят молча и предаются мечтам. Почему они не делают это у себя дома или в парке – трудно понять. А многие сладко спят… Короче говоря, лекции созданы для таких людей, как я, и меня вполне устраивают. Но у лекций, как и у всего на свете, есть один серьезный недостаток: рано или поздно они приближаются к концу. Программа исчерпана. Лекторы иронически улыбаются студентам. Великая опасность надвигается на стан студенчества. Наступает эра тропической лихорадки – сессия.

Тогда мы собираемся на квартире одного из нас, грызем карандаши и конспекты, заучиваем наизусть целые главы из учебников, готовим шпаргалки, набиваем свои головы приобретенными в трехдневный срок обрывками знаний, бессонные и изможденные выходим на экзамены, отдуваемся, пыхтим, дрожим, что-то лепечем, потом, вытянув шеи, с ужасом всматриваемся в экзаменационный лист («A вдруг двойка»?!), увидев же заветную, долгожданную, милую сердцу тройку, улыбаемся до ушей и шатающейся походкой покидаем комнату…

…Вот и сейчас я и мои друзья сидим в моей комнате и готовимся к экзамену по экономической географии. Роль экзаменатора сегодня поручена Цире. Нестор, Отар, Хвтисо и Шота – экзаменационная комиссия.

– Студент Вашаломидзе! В каких странах света добывается олово и у кого имеются наибольшие запасы этого металла? – грозно вопрошает Цира.

– Олова или меди?

– Олова!

– Наибольшее количество олова, насколько я помню, у нашего сельского лудильщика Али, а где он его добывает – это мне неизвестно.

– Ну вот, опять он дурака валяет! Если ты не хочешь заниматься, можешь уйти, а нам не мешай! – сердится Нестор.

– Куда я уйду? Я за эту комнату двести пятьдесят рублей плачу.

– Чтоб ты провалился сквозь землю, бесстыдник! О каких деньгах ты говоришь, когда за целый год я гроша медного от тебя не видела?! – подает реплику из своей комнаты тетя Марта.

– Вашаломидзе! Переходите ко второму вопросу! Первого вопроса вы не знаете! – улыбается Цира.

– Уважаемый лектор, прошу вас…

– Зурико, перестань паясничать! – выходит из терпения Отар.

– Ладно… Второй вопрос – машиностроение в Соединенных Штатах Америки… Соединенные Штаты Америки состоят из штатов. Не подумайте только, что это – учрежденческие штаты, которые то раздувают, то сокращают…

– Зурико, ну что ты в самом деле! Рассказывай дальше! – обижается Цира.

Я продолжаю:

– В Соединенных Штатах Америки машиностроение сильно развито. Только за один год Форд выпускает… Я точно не помню, сколько, но, говорят, на одного человека пять машин приходится… Стоит, оказывается, на улице машина, подходишь к ней, открываешь дверцу…

– Дверца открывается автоматически! – поправляет Шота.

– Да. Потом нажимаешь кнопку, и выскакивает сигара, нажимаешь вторую кнопку – выскакивают спички, нажимаешь третью…

– И выскакивает жареный поросенок! – продолжает Шота. – Нажимаешь еще – выскакивает горячее гоми[27], потянешь из шланга – и пойдет то вино, то ткемали[28]. Нажмешь одну педаль – получай крем-соду и шоколад. Нажимаешь вторую – польется задумчивая «Мравалжамиер»…[29]

– И не жаль ему продавать такую машину! – удивляется Нестор.

– Ничего не поделаешь – нужда! – говорит Шота.

– Не надоело вам балагурить! – злится Цира.

На минуту все умолкают. Потом я продолжаю:

– Говорят, если переплавить все золото Форда и выковать из этого золота пояс, то можно было бы опоясать весь земной шар.

– Эх, мне бы застежку от того пояса… Какие бы зубы я себе вставил! – произнес мечтательно Нестор, показывая в улыбке свои черные зубы.

– Гм, зубы! – ухмыльнулся Шота. – Вот если бы то золото дали мне…

– Что бы ты сделал? – спросил Нестор.

– Прежде всего – порвал бы все конспекты и тетради… Затем пошел бы к нашему декану, выложил бы перед ним на стол зачетную книжку и студенческий билет, вежливо попрощался бы и ушел… Впрочем, нет, перед уходом можно оставить ему с килограммчик золота – на марки, если соскучится, пусть напишет мне письмо… А потом – пардон, гуд бай, адьё, будьте здоровы, шапку на голову и – прощайте.

– А еще?

– Что – еще!

– Не одолжишь мне тысячу рублей? Видишь, мне нечем расплатиться за комнату, – попросил я.

– Вот еще! А мне-то какое дело!

– Тетя Марта! Слышишь?

– Слышу, сынок, – отзывается тетя Марта. – Все вы одного поля ягоды – жулики и бездельники!..

– Отвечайте на третий вопрос, – напоминает Цира.

– К третьему вопросу я не готов… – смущаюсь я.

– У кого есть вопросы? – обращается Цира к членам комиссии.

– Разрешите! – говорит Отар.

– Пожалуйста!

– Прошу прощения у уважаемой комиссии, но меня интересует – на самом ли деле этот дегенерат собирается послезавтра сдавать экзамен?

– Я отказываюсь отвечать! – возмущаюсь я. – Такого вопроса нет в программе!

Потом наступает черед следующего.

…Мы расходимся поздней ночью.

Отар, Нестор и Шота живут в студгородке, Цира – на улице Мачабели. Каждый раз провожаю ее я. Цира – красивая девочка, голубоглазая, бледная и высокая. Почти все ребята нашего курса влюблены в Циру, но она никого не любит и ни с кем, кроме меня, не ходит. Мы часами просиживаем в саду, говорим, говорим без умолку или молчим. И тогда мы похожи на влюбленных – так, по крайней мере, говорят товарищи.

…Мы медленно идем по проспекту Руставели. Дремлющие у магазинов ночные сторожа, вскинув голову, подозрительно косятся на нас и тут же снова засыпают. Они даже не подозревают, как прекрасен ночной Тбилиси. Кругом тишина. Лишь изредка слышатся далекий скрежет колес трамвая и сонные свистки постовых милиционеров…

– Зурико!

– Что, Цира?

– Ты любишь гулять ночью?

– Люблю.

– Тебе не страшно?

– Нет. А тебе?

– Мне страшно.

– Чего же ты боишься?

– Вдруг нас… разденут?

– Меня разве только одеть могут…

– Ну а если меня разденут?

– Тогда я закрою глаза!

– Только и всего! Хорош кавалер!

– Пожалуйста, буду смотреть на голую. Устраивает?

– Не шути, пожалуйста! Я знаю, вы, деревенские парни, сильные, но ужасные трусы!

– Я боюсь только ножа.

– И я. И револьвера тоже.

– А мышей ты не боишься?

– Боюсь!.. Зурико! Видишь? Двое мужчин! Они идут сюда!

– Вижу.

– Они пьяны. Перейдем на другую сторону.

– Стыдно!

– Перейдем, прошу тебя! – Цира крепко прижалась ко мне.

– Не глупи! Стыдно!

Мужчины остановились перед Кашветской церковью, обнялись, долго целовали друг друга. Потом один свернул вниз по улице, второй направился прямо к нам.

Мы остановились. Цира дрожала словно в лихорадке. У меня подкашивались колени.

Мужчина подошел к нам вплотную, взглянул исподлобья сперва на Циру, потом на меня, засунул в карман руку и вдруг рявкнул:

– Эй, есть у тебя закурить?!

– Конечно, есть! Пожалуйста! – пролепетал я, протягивая ему пачку папирос.

– Спички!

– Пожалуйста! – Я зажег дрожащими руками спичку и поднес ее к самому носу незнакомца.

– Вчера я бросил курить, – заявил мужчина, – и с тех пор папиросу в рот не брал… И сейчас не стану курить, так просто, побалуюсь… Человек должен быть хозяином своего слова!

Он прикурил и несколько раз сильно, с наслаждением, затянулся.

– Ты куришь? – вдруг спросил он меня.

– Нет, что вы!

– Молодец! Я курил двадцать лет, а теперь бросил. И никто не заставит меня взять в рот папиросу! – сказал он, положил мои папиросы себе в карман и, пошатываясь, ушел.

Мы медленно двинулись дальше.

Цира вдруг повеселела. Она прыгнула через тень чинары, потом через другую, третью, пятую… Так, прыгая, добежала она до гостиницы «Интурист» и тут начала скакать на одной ноге.

– Ну-ка, лови меня!

Я погнался за Цирой, настиг ее и крепко схватил за плечи.

– Уф, устала!

Цира опустила голову мне на плечо. Я одной рукой обнял ее за шею, другой приподнял подбородок и заглянул в ее огромные голубые глаза.

– Эх, если б ночь длилась бесконечно… – вздохнула Цира.

– Почему, Цира?

– Так… ночь лучше дня…

Цира сбросила мою руку, закинула голову назад и уставилась в усеянное звездами небо. Потом снова взяла меня под руку.

– Ты, наверное, любишь кого-нибудь, Цира. Скажи, кого?

– Я люблю небо, люблю звезды, вот этого сторожа люблю, и это дерево люблю!.. – Цира подбежала к чинаре. – Не веришь? Хочешь, поцелую?

Она прижалась к дереву, стала целовать и раскачивать его. Спавшие на дереве воробьи встрепенулись и тревожно защебетали. Цира прислушалась к гомону птичек, потом обернулась ко мне:

– И воробьев я люблю!

– Чудачка ты!

– Может быть. А ты кто?

– Кажется, я тоже чудак!

– Нет, ты просто глуп!

– Благодарю!

– Впрочем, глуп – это не то слово. Ты слеп и глух!

Цира подошла ко мне, схватила за воротник, привлекла к себе, пристально взглянула в глаза и спросила:

– Видишь меня?

– Представь себе – вижу!

Цира взяла мою руку, прижала ее к своей груди и опять спросила:

– Слышишь?

Я почувствовал учащенное биение сердца девушки, меня обожгло ее горячее дыхание… И вдруг я обнял Циру, привлек к себе и поцеловал…

И снова мы идем по аллее чинар.

– Зурико!

– Да, Цира?

– Я люблю тебя!

– Врешь!

– Нет, это правда, Зурико.

– Врешь, Цира, и давай не будем про это…

Цира умолкла, прислонилась к дереву. Я тоже замолчал и прислонился к стене. Мы долго стояли и смотрели друг на друга. Цира подошла ко мне, застегнула воротник, поправила мне брови и медленно двинулась по улице. Я поплелся за ней.

Вдруг Цира обернулась – в глазах ее блестели слезы. Она приблизилась, поцеловала меня и убежала.

…Я долго, не двигаясь, стоял на месте и прислушивался к шелесту листьев красавиц чинар…

…Домой я возвращался пешком. У Театра юного зрителя меня нагнал запоздалый трамвай. Я вскочил в задний вагон. Пассажиров не было. Дремавший кондуктор вздрогнул, приоткрыл глаза и велел пройти вперед. Я прошел вперед. Потом кондуктор крикнул, чтобы я вернулся назад и приобрел билет. Я вернулся и сказал, что у меня денег нет. Кондуктор не поверил. Я вывернул пустые карманы. Тогда кондуктор сказал: «Как вскочил, так и соскакивай». Я соскочил и очутился в объятиях милиционера.

– Здравствуйте! – глупо улыбнулся я ему.

– Гражданин, предъявите документы!

– Для чего вам мои документы?

– Гражданин! Вам говорят – предъявите документы! Посмотрим, что ты за птица…

– Что значит – птица?

– Разговоры!!

– Почему вы кричите?

– Плати штраф!

– У меня нет денег…

– Тогда ступай со мной в отделение. Там заплатишь!

– Ты что, думаешь, мне в дороге зарплату выплатят? Говорю, нет денег!

– Разговоры!!

В отделении милиции сидели четыре человека. Увидев меня, дежурный прищурил глаза и спросил:

– Ого, опять попался?

– Что вы, батоно[30], я впервые в милиции!

– Разговоры!

– Вот такой он мерзавец, начальник! Всю дорогу по матери меня ругал!

– Неправда, батоно! Никого я не ругал!

– Молчать! Вот закончу с ними, потом займусь тобой! – сказал дежурный и обратился к сидевшему на лавке небритому красноносому мужчине: – Сколько раз я должен брать с тебя расписку, а?!

– Ва! Сколько раз скажешь, столько раз напишу. Не буду же сопротивляться!

Носатый встал. Я занял его место. «Мой» милиционер ушел.

– Ладно, ладно… Скажи, какую ты там еще натворил беду?

– Кто? Я? Что ты, начальник! Ты его слушаешь? Он себя педагогом называет! Какой он педагог? Ему даже овчарку нельзя доверить! Педагог!..

– Прошу вас оградить меня от оскорблений этого пьяницы! – привстал высокий, худой мужчина. – Об уровне моей профессиональной подготовки можете запросить отдел народного образования!

– В самом деле, выражайся приличнее! – прикрикнул дежурный на пьяницу.

– Ва! А почему он задевает мою профессию?

– Что вы, он не заикался о вашей профессии, – вмешался я.

– Как это – не заикался! Только что он назвал меня пьяницей!

– О-о, это нехорошо! – сказал я педагогу.

– Молодой человек, вы не можете себе представить, что это за тип!

– Сам ты тип! – обиделся носатый.

– Не будем говорить о том, что он избивает свою жену, – продолжал педагог, – это в конце концов его личное дело. Но ведь он беспробудно пьет, орет, шумит. Покоя соседям не дает!

– Это правда? – строго спросил я носатого.

– Что значит – правда? А как бы ты поступил на моем месте? Двадцать лет, понимаешь, двадцать лет этот господин называет меня пьяницей! Ba! Разве я сам этого не знаю? Зачем он мне напоминает? Ты, говорит, хулиган! А что, я без него не знаю? Мало ему этого, так он нашел новое слово: аккредитив… Нет, креп… крен… крендель!..

– Кретин! – подсказал педагог.

– Да, кретин! Ну это еще ничего. Но – аферист!

– Как, неужели вы назвали его аферистом? – спросил я у педагога.

– О, вы его не знаете, молодой человек! Он хоть кого выведет из терпения!.. Извел, измучил соседей!

– Каких соседей? Почему никто, кроме тебя, не жалуется?

– Боятся тебя!

– Не боятся, а любят, уважают!

– Вот, извольте, у меня заявление. Подписано всеми соседями!

– Все они аферисты! Вроде тебя! – Носатый повернулся спиной к дежурному и обратился ко мне: – Давай поговорим, рассудим! Почему человек напивается? С горя! А раз у человека горе – значит он нервничает! А когда человек нервничает, он кричит. Послушать его – так человеку нельзя в собственном доме ни выпить, ни покричать!.. Что же это получается?

– Нет, почему, выпить, конечно, можно, но…

– Слава богу, наконец-то нашелся один нормальный человек! – обрадовался носатый.

– Да разве он пьет? Он поглощает вино ведрами! Да черт с ним, пусть хоть крысиный яд лопает, но почему должны страдать мы, соседи? Нет, вы только взгляните на него, видите, какой у него красный нос?

– Слышишь, да? При свидетелях оскорбляет! – пожаловался мне носатый.

– Нет, что правда, то правда, нос у тебя в самом деле красный! – сказал я.

– Что же тут такого! Кому какое дело до моего носа? Захочу, выкрашу его в зеленый цвет! Что, запрещено?

– Уважаемый, – обратился ко мне педагог, – разрешите узнать ваше имя…

Я не успел ответить: кулак дежурного со всей силой опустился на стол. Звякнули стекла в окне. В комнате наступила гробовая тишина.

– Как ты смеешь, сопляк, устраивать здесь допрос?! – рявкнул дежурный. – Встань сейчас же и сними фуражку!

– Почему вы сердитесь, батоно? Я же помогаю вам!

– Не нуждаюсь я в твоей помощи! А ты, – обернулся он к носатому, – убирайся отсюда, и чтоб больше не смел беспокоить соседей!

– Сию минуту, начальник! Но у меня просьба одна к вам… Я человек тихий, спокойный, за всю свою жизнь даже мухи не убил… Пусть он не называет меня аферистом!

– Убирайся!

– Иду, иду!

Пьяница направился к двери. Поравнявшись со мной, он нагнулся ко мне:

– Я подожду тебя на улице… Выйдешь – угощу на славу!

– Убирайся, пока я не передумал! – заорал дежурный.

Носатый мигом выскользнул из комнаты. Педагог положил свое заявление на стол дежурного, вежливо кивнул головой и вышел.

Вдруг дверь с шумом распахнулась и в комнату ворвалась тетя Марта. Изумленный дежурный вскочил, вышел из-за стола и подошел к ней:

– Тетя Марта, в чем дело? Что тебе тут понадобилось?

– Мальчик пропал! Пропал мой мальчик!

Я притаился в своем углу.

– Какой мальчик, тетя Марта?

– Мой квартирант, Зурико Вашаломидзе! Ушел и не вернулся!.. Все больницы, все милиции обегала!.. Словно в воду канул!.. Помоги, сынок, позвони куда-нибудь!.. Если с моим мальчиком случится беда, я сойду с ума!.. Зурикела, дорогой мой мальчик, куда же ты делся?.. Горе мне, несчастной!.. Позвони, позвони, сынок!..

Я молча сидел в углу, прислушивался к причитаниям тети Марты, и сердце мое замирало от радости. Меня ищут, обо мне беспокоятся! Тетя Марта, старая, ворчливая женщина, бегает по городу, разыскивает меня, словно я ей сын или близкий родственник!

Я не вытерпел, вышел из своего угла и обнял ее.

– Тетя Марта! Я здесь!

– Боже мой! Откуда ты взялся? Ах ты, бесстыдник! Прохвост! Я всполошила весь город, а он сидит здесь и болтает!.. Негодяй!.. Как ты сюда попал, разбойник? Отвечай!

– Просто так, тетя Марта… Зашел мимоходом…

– За что вы его арестовали, сынок? – спросила она дежурного.

– Не знаю, тетя Марта… Милиционер привел…

– Не знаешь? Что же ты в таком случае знаешь? Зачем тебя здесь посадили? Привели к тебе ребенка, а ты даже не поинтересовался – за что? Да разве он похож на убийцу или грабителя? Или на хулигана?

– Тетя Марта…

– Я тебе покажу тетю!.. А ты, бесстыдник, марш домой! Извинись перед начальником и выкатывайся вон! Я с тобой еще поговорю!..

Тетя Марта вытолкала меня из комнаты. Я успел лишь помахать рукой дежурному, который стоял с разинутым от удивления ртом.

Всю дорогу тетя Марта молчала. Подойдя к своей двери, я повернулся и поцеловал ее в щеку.

– Убирайся, босяк! – сказала она и утерла щеку. Потом прошла в свою комнату и повернула в замке ключ.

Спать я не ложился.

Над древней Нарикала[31] занималась заря…

Шиомгвиме[32]

Председатель профбюро нашего факультета, помимо сбора членских взносов, иногда, перед выборами, устраивал также экскурсии. Экскурсиями у нас обычно назывались коллективные хождения в кино и театры. На сей раз мы собирались в настоящий поход – в монастырь Шиомгвиме.

Тетя Марта снабдила меня четырьмя картофельными котлетами. От выдачи хлеба она воздержалась, сославшись на цивилизованных европейцев, которые, оказывается, картошку и макароны едят без хлеба. Некоторый недостаток в продуктах питания был щедро восполнен всевозможными наставлениями и предостережениями.

Во дворе университета мои однокурсники уже ожидали автобуса. Ждать пришлось недолго – всего около часа с небольшим. Мы быстро заняли места, и шофер стал заводить машину. Мотор заклокотал, будто прополаскивал горло, потом чихнул и заглох.

– Эй, парень, иди-ка подсоби! – обратился ко мне водитель.

Я стал перед машиной и начал крутить ручку. Мотор молчал.

– Сойдите все с машины! – распорядился водитель.

Мы сошли. В машине осталась одна лишь Цира.

– А ну, давайте подтолкнем! Дружно!

– Раз, два – взяли!..

– Нажимай!

– Пошла!

– Поехали-и-и!

Машина задрожала, мотор чихнул, еще раз чихнул и наконец завелся.

– По местам!

Мы снова заняли свои места. Машина тронулась и стала набирать скорость. Путешествие началось…

…Я сидел рядом с Цирой и искоса поглядывал на нее. Она не обращала на меня никакого внимания. Нестор нежно поглаживал прихваченный Отаром бочонок с вином. Отар беседовал с нашим экскурсоводом. Шота что-то напевал себе под нос. Я сидел, притаив дыхание, и, чтобы не беспокоить Циру, дымил в нос председателю профбюро.

– Вашаломидзе, дыми, пожалуйста, в другую сторону!

– Куда!

– Куда хочешь… А членский взнос у тебя уплачен?

– Уплачен.

– Когда же ты уплатил?

– Вчера! Забыл?

– Что-то не помню!

– Знаешь что? Или вырежь себе гланды, или запоминай лучше, не то я за себя не ручаюсь!

Профбюро пересел на заднюю скамейку.

Автобус выехал на Военно-Грузинскую дорогу.

– Взгляните направо! – начал экскурсовод. – Это – река Мтквари![33]

– Не может быть! – воскликнул Шота. – Вы уверены, что это действительно Мтквари?

Нестор громко расхохотался и обернулся к Отару:

– Отар, не пора ли нам закусить? Я что-то проголодался.

Ребята засмеялись.

– А сколько раз ты ешь в течение суток? – спросил кто-то.

– Сколько раз угостишь!

– Взгляните направо! – раздался опять голос экскурсовода. – Вы видите ЗАГЭС. Это наш электрический завод. Отсюда пускают ток.

– Сагол! – обрадовался водитель. – Наконец-то разобрался. А то напишут по одной букве – понимай, как хочешь! Вот ехал я прошлый раз, – вижу, огромными такими буквами выведено «ЗАГС», а рядом – «МАЧИ» или «МАЧА»[34], в общем что-то неприличное… Поди разберись, что это такое…

– Еще правее и выше, – продолжал польщенный экскурсовод, – мы видим монастырь Джвари[35]. Монастырь построен в далеком историческом прошлом, однако он до сих пор еще не разрушился!

– А вы не знаете, когда он разрушится? – спросила Цира.

Экскурсовод почувствовал подвох и промолчал. Спустя минуту он снова начал:

– С этим монастырем связана веселая и красивая легенда… Жил в монастыре монах – забыл, как его звали… Жил он отшельником, вдали от мирских сует… А когда приходилось ему бывать по делам в Мцхета, спускался он по цепи: между монастырем и Мцхета была натянута такая, знаете, железная цепь… Вот однажды спускается монах по цепи и видит: девушка дивной красоты разделась и совершенно голая купается в Мтквари и Арагви…[36]

– Одна – в двух реках? – усомнился водитель.

– Взгляните направо, здесь эти реки сливаются.

– Дальше, дальше!

– Взглянул наш монах украдкой на голую девушку…

– Взглянул-таки, старый хрыч?! – обрадовался водитель.

– Взглянул. А в те времена, заметьте, монахам не разрешалось глядеть на голых девушек…

– Ва! Выходит, монах нарушил правила! – посочувствовал водитель.

– Да. А к чему ведет созерцание голой девушки – об этом известно каждому из вас… Закружилась голова у бедного монаха, и полетел он вниз, в реку. И утонул, – чуть не плача закончил наш гид свою веселую и красивую легенду.

– И все? – спросил водитель. Экскурсовод кивнул головой. – Да-а-а… Вот так нас губят женщины, карты и вино… Еду я недавно по проспекту, вижу – ангел. Без крыльев, но ангел, ей-богу!.. Только она была не совсем голая… «Гражданка, зову, – обернись!» Обернулась… И точно, как у того монаха, помутилось у меня в глазах… Бах! – и наскочил на «Волгу»!.. Ну конечно, инспектор тут как тут! Инспектор – это наш бог. Только Бог, говорят, с неба спускается, а инспектор появляется из-под земли… Ну, что дальше было, это вам неинтересно, – закончил наш водитель свою печальную и поучительную легенду.

– Взгляните направо! – очнулся экскурсовод. – Перед нами – Светицховели…[37] Зодчему, который построил этот собор, по приказу царя отсекли десницу…

– Это почему же? – спросил Нестор.

– Интрига… Кто-то донес на него…

– Никак присвоил стройматериалы? – сказал водитель.

– А почему собор называется Светицховели? – спросила Цира.

– Собор называется Светицховели потому, что… Нет, вы действительно этого не знаете?

– Не знаю!

– На этом месте когда-то стоял столб…

– А откуда взялись животные? – спросил Нестор.

– Дикие животные жили в окрестных лесах! – разъяснил Шота.

– Взгляните направо! – крикнул экскурсовод. – Здесь похоронен наш национальный герой Арсена Марабдели![38]

– Ва! Сагол, Арсена! Его я знаю! – воскликнул водитель и тут же с подъемом продекламировал:

Сел на Лурджу[39] наш Арсена,

Гарцевал, скакал проворно.

Самоцветы подарил ей,

Дорогие украшенья.

Все, что взял я у богатых,

Роздал тем, кто обездолен![40]

К полудню мы подъехали к селению Дзегви. На пароме переправились через реку и стали взбираться по склону Шиомгвимской горы. Шли группами. Я неотступно следовал за Цирой, но она ни разу не взглянула на меня. Я чувствовал – после той ночи Цира избегала меня. Я очень любил Циру и хотел, чтобы мы остались в хороших отношениях, кроме того, я знал, что и Цире не хотелось ссориться со мной. Но мы почему-то боялись быть вместе, боялись друг друга…

– Зурико! – кричит Нестор. – Отстань от девочки, видишь, она не обращает на тебя никакого внимания! Иди сюда, помоги нам!

Я присоединяюсь к ребятам, которые, обливаясь потом, по очереди тащат бочонок с вином. Цира идет впереди всех. Она то и дело нагибается, срывает цветы. Я очень люблю цветы. Я могу весь день смотреть на один цветок и видеть усеянную цветами поляну; могу весь день бродить по полю и не видеть там ничего, кроме одного цветка; могу часами лежать, глядеть в небо и видеть там одни цветы… Я люблю цветы, но не могу смотреть, как их срывают. Мне противны сорванные цветы – они напоминают похоронный венок…

В монастырском саду нас встретил молодой веселый монах. Он сперва окинул довольным взглядом наш бочонок, потом спросил, кто мы. Узнав, что студенты, испуганно развел руками.

– Комсомольцы? – спросил он.

– Все как один! – ответил профбюро.

– Я не могу впустить вас в церковь. Безбожников – в храм божий? Ни в коем случае!

– У меня за два месяца не уплачены членские взносы, – сказал я монаху. – Мне можно?

– Конечно! – улыбнулся он.

– Мы не молиться сюда пришли, а для осмотра исторического памятника! – рассердился наш профбюро.

– А вы кто будете?

– Я председатель профсоюзного бюро!

– Хорошо! Пожалуйте в храм! Только, ради бога, снимите фуражки, вытрите ноги и не вздумайте писать на стенах!

Монах направился к церкви, отпер замок и широко распахнул двери. Перекрестившись и пробормотав: «Слава тебе, Господи», – он вошел в храм. Мы двинулись за ним.

Церковь дохнула на нас одурманивающим запахом ладана и восковых свечей. Бледные полоски света проникали через узкие окошки и скрещивались на полу, рассеивая таинственный полумрак; со стен смотрели на нас святые с изборожденными морщинами лицами, огромными, удивительно умными глазами и скрещенными на груди тонкими руками.

– Как понимать этот рисунок? – спросил Нестор.

– Это воскресение Христа! – ответил монах.

– Попробовал бы он воскреснуть сейчас! – сказал Шота.

– Ну вот, говорил же я, что комсомольцев нельзя пускать в церковь! – захныкал монах.

– Не ной, дружок!

– Какой я тебе дружок?! Зови меня отцом!

– А как же называть своего родного отца?

– Как хочешь…

– А вы случайно не святой?

– На все Божья воля…

– А что изображено на этом рисунке? – поинтересовалась Цира.

– Иуда предает Христа.

– Вот так всегда бывает: родному брату нельзя довериться, за грош продаст! – вздохнул водитель.

– Бога нет, – сказал вдруг профбюро.

– А говорили – Бог на небе?! – усомнилась Цира.

– На небе – аэроплан! – выпалил водитель.

– А вы уверены в том, что Бога нет? – сказал наш экскурсовод и иронически улыбнулся. – Недавно шел я по улице. Вдруг сверху прямо передо мной падает кирпич! Вы понимаете? Всего в каких-нибудь двух-трех сантиметрах от меня! Представляете себе? Сделай я еще шаг, нет, полшага, и… как вы думаете теперь, нет Бога?..

– Был бы Бог, тот кирпич не миновал бы твоей головы! – сказал я и вышел из церкви.

Чем закончился этот сугубо научный спор – я не знаю. Но только все выходящие из храма были почему-то безбожно голодны и требовали есть.

Тут же на зеленой лужайке накрыли стол, каждый выложил свои припасы, и начался пир. Тамаду не стали выбирать – решили, пусть каждый по очереди выскажет свои собственные мысли.

Первое слово было предоставлено водителю.

– Несчастный я человек, – начал он. – Каждый раз, когда другие пьют, едят, поют, я должен сидеть и облизываться, потому что пить нам, шоферам, опасно… Вот, скажем, сейчас напьюсь я и сброшу всех вас в пропасть… Оправдаться, конечно, можно: трос лопнул или тормоз отказал – иди разбирайся. Но разве инспектора обманешь? «А ну, скажет, дыхни! А-а-а, выпил, дружок? Факт, выпил! Так и запишем: водитель, совершивший аварию, находился в нетрезвом состоянии». Вот и все! И заберут вашего Саркиса в самый высокий дом в Тбилиси…

– В какой? Одиннадцатиэтажный? – спросил Отар.

– В тюрьму!

– Ты что, не видел здания выше тюрьмы? – сказал я.

– Нет, тюрьма самая высокая: оттуда Чукотка хорошо видна! – объяснил водитель.

– А-а-а…

– Вот тебе и «а-а-a»! Ну ладно, за ваше здоровье!

Тосты следовали один за другим: за дружбу и любовь, за памятники культуры и достижения науки, за предков, за родителей – всех не перечесть.

Монах сперва отказывался от вина, но после четвертого стакана добровольно взял на себя обязанности виночерпия. Каждый раз, налив нам вино из бочонка, он, точно проголодавшийся теленок, жадно сосал резиновый шланг. Наша трапеза уже близилась к концу, когда слова попросил монах. Икая и пошатываясь, он произнес следующий монолог:

– В этом монастыре иранский шах Аббас… Знаете, почему двадцатикопеечная монета называется «абаз»?.. Шах обезглавил двадцать десятков грузинских монахов!.. А почему?.. Двести монахов – это… это немало!.. А бабушка шаха была грузинкой!.. Да!.. Там в яме сидел один монах… Не ел… не пил… Почему?..

– Послушай-ка, друг! – не вытерпел Шота. – Ты монах или лектор? Что ты к нам пристал со своими «почему»? А черт его знает, почему! Скажи сам – почему?!

– И скажу!.. Все скажу!.. Очень даже просто… Так за кого мы сейчас пьем?.. Выпьем за Бога!.. Почему? Пожелаем ему здоровья, счастья, сто лет жизни и осуществления всех его желаний на сто процентов!.. За этот дом!.. Дай Бог хозяевам веселой жизни… Двенадцать сыновей и двенадцать дочерей… Иисус Христос и двенадцать апостолов… Я – монах… Почему?.. Ик!..

Монах уснул, так и не успев ответить на свое последнее «почему»… Я же знал, что на свете не было женщины, которая согласилась бы выйти за этого прямого потомка питекантропов, и ему оставалось волей-неволей пойти в монахи…

Настал мой черед. Я налил вино и начал:

– Да здравствует солнце!

– Какое там еще солнце? Ночь сейчас! – поправил Шота.

– А я вижу солнце! – упрямо повторил я.

– Молодец! – одобрил Отар.

– Я вижу солнце! И вы должны видеть его, если, конечно, вы не слепые!

– Ну конечно, видим! – согласился Нестор и взглянул на луну.

– Нет, это – луна, а вы должны видеть солнце! – запротестовал я.

– Ты просто пьян! – сказал Нестор.

– Я – Шио Мгвимели![41]

– Ты Зурикела Вашаломидзе! – сказал Нестор.

– А ты – Серапиона!

Нестор не знал, кто такая Серапиона, и поэтому не обиделся.

– Я иду домой! – заявил я и встал.

– Иди, – согласился Отар, – вот так, по тропинке, будет короче!

– Цира, ты пойдешь со мной? – спросил я.

– Почему она должна идти с тобой? – привстал Отар.

– Тебя не спрашивают! – огрызнулся я.

– Цира, неужели ты пойдешь с этим дураком? – спросил Отар Циру.

– Я останусь здесь! – сказала Цира.

– Со мной? – спросил Отар.

– Нет, со всеми!

– А что, Отар – это все? – съязвил я.

– Почему – Отар? Вот и Нестор здесь…

– Нестор спит!

– Значит, она остается со мной! – сказал Отар.

– Ты сейчас заснешь! – сказал я.

– И не подумаю! – ответил Отар и громко зевнул.

– Нет, заснешь!

– Цира, мне заснуть?

– Если хочешь спать – засни!

Отар прилег на траву и сразу уснул.

– Засни и ты, Зурико… Голову положи вот сюда, мне на колени…

– Цира, я хочу вина!

– Пей, – она подала мне стакан.

– Цира, ты красивая девочка!

– Знаю…

– А я обезьяна!

– Знаю…

– Почему же ты меня любишь?

– Не знаю…

– Да здравствует незнание! Да здравствуют двойки! Да здравствуют Илико, Илларион и моя бабушка!

– Надоел ты со своим Илларионом! – проворчал проснувшийся Отар.

– Цира, пойдем со мной, – сказал я.

– Куда?

– Никуда… Пойдем?

– Боюсь!

– Не бойся!

Цира медленно последовала за мной.

– Зурико!

– Что, Цира?

– Зурико, почему ты молчишь? Мне стыдно, очень стыдно… Ведь ты любишь меня? Почему же ты не хочешь мне сказать?..

– Цира, ты чудесная девушка!

– Это ты уже сказал!

– Цира, ты не любишь меня… Я сейчас пьян, а когда я пьян, я всегда говорю правду… Ты… Я… Ты красивая девушка… Я не хочу, чтобы ты любила меня… Ты знаешь, я недостоин твоей любви…

– Замолчи, Зурико!

– Я подлец!.. Но я же думал, что ты можешь полюбить меня… Ты не знаешь, какой я плохой… А ты хорошая… У меня…

– Не надо, Зурико! Молчи!..

– Нет, ты должна узнать… У меня есть… любимая… Там, в деревне… Я люблю ее больше всех на свете… Она мне дороже собственной жизни… Ты лучше ее, в тысячу раз лучше… Но я люблю ее. Она – мое солнце, мое светило… Ее зовут Мери… И ты должна знать об этом…

Я задыхался от волнения. Горький комок подступил к горлу, мешал говорить. Не в силах вымолвить больше ни слова, я опустил голову и замолчал.

Цира стояла не двигаясь, словно каменное изваяние. В ее широко раскрытых синих глазах не было ни слез, ни упрека – одно лишь изумление. Вдруг она, стряхнув оцепенение, подошла ко мне и со всей силой ударила меня по лицу. Я не двинулся с места. Тогда она закрыла лицо руками, уткнулась головой мне в грудь и громко зарыдала.

Я обнял Циру, привел на полянку, усадил рядом со спящим Отаром, молча поцеловал ей руки и так же молча удалился.

Я подошел к старой колокольне, по лесенке поднялся на верхнюю площадку, глубоко вдохнул свежий ночной воздух и крикнул во всю силу легких:

– Эге-ге-ге-э-э-эй!..

«Э-эй!» – откликнулась эхом гора.

Я провел рукой по колоколу. Толстым мшистым покровом на нем лежала пыль. Я ударил кулаком по его чугунным бокам. Раздался глухой, протяжный звук. В глазах у меня вдруг потемнело, все вокруг завертелось, закружилось… Чтобы не упасть, я ухватился за веревку.

«Нау-у-у!» – застонал колокол.

Я снова дернул веревку, потом еще и еще раз.

«Hay!.. Нау!.. Нау-у-y!» – пел колокол.

Звуки сперва срывались отдельными серебристыми каплями, потом слились, поплыли непрерывными волнами, заполняя собою монастырский двор, ночь, весь подлунный мир…

Я стоял на колокольне, внимал песне колокола, видел солнце и чувствовал, что теряю сознание…

Дрова

Я и Илларион сидим в тени дерева и мирно беседуем. Илларион любит поговорить на научные, политические и литературные темы. О любом явлении жизни у него свое особое представление, голова его полна всевозможных собственных теорий. Он не признает никаких авторитетов, кроме меня. Впрочем, и на меня он нередко смотрит с явным подозрением.

– Где ты это вычитал? – иронически спрашивает он.

Я называю источник.

– М-да-а-а… Ну, знаешь, книги ведь тоже пишутся людьми. Так что ты не очень-то доверяй им…

В шарообразность Земли Иллариону все же пришлось поверить, потому что на эту тему я прочитал ему почти двухчасовую лекцию. Верит он и в то, что, просверлив насквозь Землю, можно очутиться в Америке. Но почему же в таком случае люди не сверлят Землю – этого Илларион никак не может понять.

На сей раз в нашей беседе принимает участие бабушка. Вместе со своей пряжей она примостилась тут же, на пеньке.

– Хорошо, сынок, вот ты говоришь, что сперва на свете появились животные, а потом человек. А кто же тогда доил коров и коз?

– Никто! Часть молока высасывали телята, а остальное проливалось…

– Слышишь, Илларион? Молоко проливалось!

– Это еще ничего, Ольга! Ты спроси-ка у него, как труд превратил обезьяну в человека!

– А ну, расскажи, сынок!

– А что тут рассказывать? Взгляни на Иллариона и Илико – сама убедишься!

– Эй ты, сопляк! Если зеркала нет, хоть в колодец посмотри на свою рожу! – обижается Илларион. – Ты лучше расскажи своей бабушке, какой ты набрался премудрости!

– Так вы все равно ничего не поймете!

– Стыдишься? – ухмыляется Илларион.

– Ну так расскажи ты, Илларион! – просит бабушка.

– А что рассказывать-то! Наплел какую-то чушь! Послушать его, так получается, что обезьяна проголодалась и начала обрабатывать землю…

– Смотри ты!.. Дальше?

– Не могла же она лежа копать? Ну и стала на ноги.

– Правда, сынок?

– Брешет он!

– Ага, отказываешься от своих слов?!

– Разве я тебе так объяснял?

– Хорошо, если б так! А то я половины не понял.

Я махнул рукой. Илларион продолжал:

– Так вот, начала обезьяна копать землю…

– А где она взяла заступ?

– Вот про это я забыл спросить!.. Эй ты, дурень, откуда у твоей обезьяны взялся заступ?

– Как откуда? Пошла она в сельмаг к Оцойе и говорит: «Эй, браток! Дай-ка мне вон тот восемнадцатирублевый заступ!» – ответил я.

– А что, тогда Оцойя тоже был обезьяной? – спросил Илларион.

– Оцойя, положим, и сейчас обезьяна! – вставила бабушка. – С килограмма гвоздей украл добрых двести граммов да еще сдачу недодал!

– Привет соседям!

Мы оглянулись. У калитки стоял улыбающийся Илико. Илларион испытующе посмотрел на него и спросил:

– Илико Чигогидзе, признайся честно: как враг или как друг ты к нам пожаловал?

– Ты по крайней мере можешь быть спокоен. Я об тебя даже руки марать не стану! – ответил Илико. – Пришел к соседям за советом!

– Ну тогда милости просим!

Илико подошел к нам, еще раз вежливо поздоровался и присел на бревно. Потом достал из кармана кисет, отсыпал себе табаку, а кисет спрятал обратно. Из другого кармана он достал другой кисет и протянул нам:

– Закурите?

Илларион взял кисет, открыл, понюхал табак и вернул обратно.

– Это, Илико, дорогой, принимай по порошку три раза в день. Таким, как ты, помогает!

– Опять наперченный? – спросил я.

– Нет, трава! – ответил Илларион. – Ну, не скажешь, зачем притащился?

Илико даже не посмотрел на Иллариона, повернулся к бабушке и начал:

– Что с ним говорить, дорогая Ольга. Видишь, ядом брызжет. У тебя, правда, тоже сладкий сироп не бьет фонтаном, но ты – женщина мудрая, посоветуй мне, как быть, что делать? Уйти совсем из села или убить человека и сесть в тюрьму?

– Боже мой, какие страсти!.. Что с тобой случилось?

– Сейчас узнаешь… Как ты думаешь, легко ли было мне сплавлять дрова по Губазоули? Вот и Зурикела мне помогал тогда…

– Ну и что же?

– А то, что кто-то ворует мои дрова! Понимаешь? Какой-то бессовестный жулик тащит дрова! И никак мне не удается поймать его! Какую ночь не сплю!

– Господи! И из-за этого ты хочешь убить человека?

– Горло перегрызу собственными зубами! Лишь бы схватить мерзавца!

– Что я тебе посоветую, Илико? Не пойманный – не вор.

– Но я-то обворован?

– Конечно!

– Ну хорошо!..

Илико решительно встал и направился к калитке.

– А ты сложил бы дрова у себя в комнате, – крикнул Илларион, – или спал бы прямо на поленнице!

– Спасибо за добрый совет, Илларион! Если б не ты, что бы я делал, несчастный! – откликнулся Илико и ушел.

В тот же вечер Илико пришел к нам домой и притащил с собой огромного петуха с великолепными шпорами и ярко-красным гребешком.

– Что это такое, Илико? – удивилась бабушка.

– Неужели по нему не видно, что это петух?

– А что с ним такое?

– Ничего. Все болезни он еще в детстве перенес. Хороший драчун и прекрасный петух. Лаять только не умеет, а так лучше всякой собаки – никого во двор не пропустит. Хочу подарить твоему Зурико.

– Только этого не хватало моим бедным курам! – всплеснула руками бабушка.

Но Илико уже не слушал. Он отвел меня в сторону и таинственно зашептал:

– Зурикела, дорогой мой, золотой, спаситель мой!..

– В чем дело, Илико?

– Ты привез из города капсюли?

– Ну, привез…

– Сколько?

– Штук тридцать…

– Уступи их мне – и я твой раб!

– Ты, часом, не в разбойники собрался?

– Не спрашивай!.. Ты только уступи мне эти капсюли, а взамен проси что хочешь!

– Скажи мне, в чем дело, и капсюли – твои!

– Не выдашь?

– Илико!

– Не погубишь меня?

– Тебя?!

– Честное слово?

– Стыдись, Илико!!!

– Ну хорошо, идем ко мне!..

…До самого утра я и Илико сидели у поленницы, потягивали вино и закладывали в дрова динамит и капсюли. Отверстия мы аккуратно замазывали глиной.

У Илико было прекрасное настроение.

– Попался, голубчик? Куда ты теперь денешься? Я-то знаю, кто крадет мои дрова, но, говорят, не пойманный – не вор. Вот теперь я его и поймал! Зурикела, я – гений!

– Илико, смотри, как бы не убило кого!

– Не бойся, убить не убьет, но жару задаст – будь здоров!

– Ну смотри, как знаешь…

– Зурикела Вашаломидзе! Если хоть одна живая душа узнает про капсюли, я зарежусь собственным ножом, и грех падет на твою голову! Запомни это!

Я торжественно поклялся держать язык за зубами…

…Спустя неделю мы с Илларионом сидели у него во дворе и гнали водку. Весело клокотал огромный медный котел, по трубке с журчанием сбегала струйка горячей ароматной водки.

Илларион любит крепкую водку. Время от времени он подносит к огню обмакнутый в водку палец. Если палец вспыхнет голубоватым пламенем – значит хороша водка. Если пламени нет – значит нужно новое «сырье».

Время бежит незаметно. Мы по очереди подставляем под струйку пузатые винные стаканчики, потом охлаждаем горячий напиток в холодной воде и долго с удовольствием смакуем огненную влагу. Здесь, у котла, водку нужно пить медленно, медленно, закрыть глаза и потягивать из стаканчика, пока не покачнутся чуть-чуть деревья и ты не начнешь петь как угодно, говорить что угодно и смеяться над чем угодно.

Я сижу у трубки, Илларион – у котла. Мы пробуем водку. Деревья слегка покачиваются, и мы смеемся над чем угодно, поем и снова смеемся.

– Мир и изобилие дому сему!

– Мир вошедшему! Ну-ка, Илико, испробуй!

Илларион подает гостю стаканчик. Илико медленно, с видом знатока тянет водку, чмокает губами, жмурится, потом не спеша ставит стакан и говорит удовлетворенно:

– Огонь! Медведя свалит!

Илларион самодовольно улыбается.

Илико отводит меня в сторону и торопливо шепчет:

– Взяли!

– Кого взяли?

– Дрова взяли, дурак! Сегодня жди взрыва!..

– Не может быть!

– Точно!.. Ну я пошел, а ты держи ухо востро!..

Илико ушел, хихикая и весело потирая руки. Илларион насупился:

– Что нужно кривому? Не мог при мне сказать?

– Зачем говорить, скоро сам узнаешь!

– А все же?

– Этой ночью нахохочемся вволю.

– Ну выкладывай, в чем дело!

– Я могу сказать, но… Потерпи немного, так будет интереснее!

– Продался кривому? Тьфу на вас обоих!

Илларион надулся и пошел за дровами. Я снова наполнил стакан водкой.

– Вот присосался как теленок! – крикнул Илларион. – Послал бог пьяницу на мою голову! Пересядь туда!

Мы меняемся местами. Горят, потрескивают дрова. Взлетают снопы искр. Вот пламя перекинулось на подброшенное только что полено, лизнуло его огненным языком. Полено затрещало, вспыхнуло, отлетел комочек прилипшей глины, и…

– Ложись, Илларион! – завопил я.

– Что такое?

– Ложись!!!

Илларион бросился на землю. Раздался взрыв, второй, третий… Котел подскочил и опрокинулся в костер. Я хотел что-то крикнуть, но рот мой был плотно забит золой. Залпы следовали один за другим. Высоко в небо взлетали горящие уголья, фонтаны искр…

Канонада длилась несколько минут. Когда все смолкло, я осторожно приподнял голову и огляделся. Илларион лежал, зарывшись головой в землю, и не двигался. Я вскочил, подбежал к нему и перевернул на спину. Он чуть приоткрыл глаза, провел рукой по измазанному землей и золой лицу и еле слышно простонал:

– Что произошло, Зурикела?

– Чтоб ты околел, Илларион Шеварднадзе! Какого черта ты воровал дрова у кривого? Не мог сказать мне?

– Что? Дрова? Какие дрова?

– Обыкновенные! Те, что лежали во дворе у Илико! Сказал бы мне, черт носатый!.. Ведь я всю ночь собственными руками начинял их капсюлями!

– Зурикела Вашаломидзе! Постарался, напоил моей кровью Илико Чигогидзе! А теперь, пока цел, убирайся отсюда, не то что-то страшное сделаю – камни взвоют!

– Эй, хозяин! – спас меня чей-то окрик.

– Кто там?! – взревел Илларион.

– Это я, Илико. Пришел к тебе за советом. Кто-то дрова у меня ворует, так не поможешь ли изловить вора?

– Убью! – заорал Илларион, бросаясь к воротам.

…Илико явился утром. Лисой прокрался он во двор Иллариона, осмотрел место вчерашней катастрофы, сочувственно покачал головой, потом уселся под деревом и с ангельской улыбкой принялся извлекать капсюли из уцелевших поленьев…

Клад

Для деревенского парня, который учится в Тбилиси, самым любимым месяцем, казалось бы, должен быть июнь. Сданы экзамены, получена трехмесячная стипендия, теперь можно с легким сердцем отправляться домой. Впереди – лето, ночные набеги на соседние сады и огороды, рыбалка, охота… Было время, когда я, ученик сельской школы, тоже радовался наступлению лета. Но с тех пор как судьба связала меня с городом, июнь потерял для меня всякую прелесть. Судите сами: чему тут радоваться? Все лето над моей головой висит страшный меч – осенняя переэкзаменовка. Все тройки в моей зачетной книжке нужно переправить на пятерки – без этой меры предосторожности лучше не показываться на глаза бабушке. Затем нужно выслушивать намеки Илико и Иллариона по поводу моей стипендии («Ты что, опять отказался от стипендии?..»). Кроме того, Илларион не упускает случая, чтобы в присутствии бабушки завести разговор о моей любви к наукам, моем прилежании, о том, каких ему стоило трудов в бытность свою в Тбилиси отрывать меня от учебников… Наконец, возвращаясь в город, я должен все пятерки переделать опять на тройки!

Но, поскольку у меня, кроме моей деревни, бабушки, Илико и Иллариона, на свете нет никого и ничего, приходится мириться с положением и ехать к ним…

И вот я уже шагаю по извилистой тропинке, ведущей к нашему селу. Земля, трава, все вокруг мокро от недавнего дождя. Я сам промок до ниточки, ноги скользят по грязи. Тропинка круто взбирается в гору. Я ускоряю шаги, почти бегом преодолеваю подъем – и вдруг передо мною как на ладони открывается мое село. У меня слабеют колени, к горлу подступает соленый комок, и я присаживаюсь на камень. Я сижу долго, глотаю слезы и жду… Наконец из дома выходит бабушка. Она еще больше сгорбилась, но походка у нее по-прежнему бодрая. Я вскакиваю с места, хватаю свой пустой чемоданчик и с криком «бабушка-а-а!» мчусь вниз, под гору. Еще минута, и мы обнимаемся. Первой заговаривает бабушка:

– Жив, сыночек?

– Мертвый, но не признается! – язвит появившийся словно из-под земли Илларион.

– Небось проголодался, сыночек? – спрашивает бабушка.

– Ничего, я его за лето откормлю… Вместе с моей Серапионой… – говорит Илико, весело потирая руки.

– Ну, расскажи, что нового в Тбилиси? Что молчишь, как на экзамене? – спрашивает меня Илларион и, не дожидаясь ответа, обращается к бабушке: – Какое вино принести, Ольга?

– Bce!.. – отвечает бабушка.

– Чем у тебя полон чемодан, не свинцом ли? – скалит зубы Илико, легко подбрасывая мой чемодан.

– Книги, наверное, привез! – ухмыляется Илларион.

– Никаких книг! – восклицает бабушка. – Хватит с него занятий! Теперь он должен отдохнуть! Видите, на кого он стал похож? Кожа да кости!

– Да, да, конечно, ты права, Ольга! – хихикает Илико. – Бедный ребенок! Ну разве можно так истязать себя!

– Вы бы взглянули на его библиотеку! – говорит Илларион. Когда входишь в его комнату, то на голову падает сперва книга, затем – кирпич. Все деньги, которые ему посылает бедная Ольга, он тратит на книги!

– Сыночек! – сокрушается бабушка. – Губишь себя? Голодаешь? На кой черт сдались тебе эти книги? Лучше ешь на эти деньги, а то перестану посылать!

– Илларион Шеварднадзе, хватит тебе мутить воду! – пугаюсь я.

– Мы ведь о тебе заботимся! Учиться, конечно, нужно, но нельзя забывать и о здоровье! – говорит Илико.

– Бабушка, накрывай, ради бога, скорей на стол – может, заткнутся эти вредные старики! – кричу я.

– Сейчас, сейчас, сыночек!

Спустя несколько минут мы сидим за столом и с аппетитом уплетаем вкусный обед.

– Можно к вам? – раздается с балкона.

– Пожалуйста. Кто это?

В комнату входит счастливая, смущенная, зардевшаяся Мери. На ней новое красивое платье.

– Бабушка, одолжите, пожалуйста, сито… Здравствуй, Зурико!

– Здравствуй, Мери! – говорю я и встаю из-за стола.

– Вот оно висит за дверью, возьми, детка, – показывает бабушка.

– Садись, Мери!

– Нет, спешу!

– Проводи девушку! – говорит мне Илико.

– Что вы, не нужно! – отказывается Мери.

– Это смотря кому как! – улыбается Илларион.

Мери, забыв про сито, быстро прощается и уходит. Я иду за ней. Бабушка, Илико и Илларион выходят на балкон.

Я догоняю Мери. Мы молча шагаем по дороге и чувствуем на себе ласкающий взгляд четырех глаз…

…На третий или четвертый день после моего приезда к нам во двор зашел Илико.

– Прохвост! Где ты? – позвал он.

– Чего тебе? – откликнулась бабушка.

Я лежал на тахте и отдыхал.

– С просьбой я, дорогая Ольга! Затеял я перекопать землю в винограднике, да вижу, не справиться одному… Одолжи на пару дней твоего прохвоста, пока его паралич не разбил от безделья!

– Паралич тебе на язык! Нет, брат, мой Зурико уже не тот Зурикела, которого можно было гонять то туда, то сюда! Он теперь студент!

– Укутай ему ноги! Одень потеплее! Подумаешь, студент! Я за него беспокоюсь, чтоб не заржавел, а то – мне чихать!

– Что ты пристал ко мне, Илико?

– Болван! Вино пить любишь? Для тебя же стараюсь, неблагодарный.

– Мне работать запрещено! Правительство направило меня сюда отдыхать, понятно? Увидит кто-нибудь меня за работой, проговорится в городе – будет скандал!

– Не волнуйся, надену на тебя такой парик – сам черт не узнает!

Пришлось согласиться.

Весь день я, Илико и Илларион работали не разгибая спины.

– Завтра явиться чуть свет! – приказал Илико. Мы кивнули головой и поплелись домой. Шли молча.

– Нет, брат, так дело не пойдет! – вдруг заявил Илларион, надо придумать что-то, иначе этот проклятый виноградник доконает нас!

– Доконает! – согласился я. – Там работы хватит на сто лет!

– Ну вот и придумай что-нибудь, ты ведь теперь образованный человек!

– Что я могу придумать? Провести Илико не так-то просто…

– Да, это верно…

Я допоздна засиделся у Иллариона. Мы с наслаждением тянули охлажденное вино из маленького кувшинчика и ломали голову – как увильнуть от тяжелого труда в винограднике Илико.

– Этот кувшинчик я нашел в земле, – сказал Илларион, наполняя стаканы, – чуть не ошалел от радости: думал – клад!

– И что же?

– Ничего… Кувшинчик был полон обыкновенной земли…

– В старые времена люди с погибающего корабля бросали в море закупоренные бутылки или кувшины с письмами, – сказал я.

– Потом?

– Потом кто-нибудь находил бутылку, извлекал письмо и узнавал про судьбу тех людей…

– Что ты сказал?! – воскликнул вдруг просиявший Илларион. – Письмо?! В запечатанном кувшине, да?

– Что с тобой, Илларион?

Илларион вскочил, опрокинул стол, обнял меня, расцеловал, потом начал носиться по комнате, хохоча и потирая руки:

– Ну, погоди, Илико Чигогидзе! Погоди! Сыграю я с тобой шутку, какой свет еще не видал! Письмо, да? Такое письмо напишу – за все расквитаюсь!

Я изумленно глядел на ошалевшего Иллариона, не понимая, что с ним происходит. А он выбежал в другую комнату, вынес листок бумаги, чернильницу с ручкой и, положив их на стол, крикнул:

– Садись, Зурикела! Садись и пиши! Нет, сперва изомни бумагу!

– Илларион!

– Мни, мни!.. Вот так! Теперь расправь!.. Так!.. Теперь пиши!

Илларион закурил папиросу, прислонился к стене, закрыл глаза и начал диктовать:

– «Я, Леварсий Чигогидзе, пишу это письмо перед своей смертью. Прожил я жизнь без радости. В последнем куске хлеба себе отказывал, копил копейку про черный день. Подорвал свое здоровье. Вот и умираю теперь. Одно утешение – не пропали даром мои труды. У яблони, под большим камнем, зарыл я кувшин с золотом. Настанет время, найдет его мой мальчик. А может, и не найдет. На все Божья воля. Да хранит Господь моего Илико. Аминь».

Я разгадал дьявольский план Иллариона, но тут же усомнился:

– А он поверит письму? Почему, скажет, он зарыл его в землю? Не проще ли было передать прямо мне?

– Не мог он сделать этого! Ведь бедный Леварсий скончался, когда Илико не было и года!

– Хорошо, но почему он не сказал жене?

– Потому что Какано умерла еще раньше от родов.

– Тогда все в порядке! Обязательно клюнет!

Мы сложили письмо трубочкой, обмотали тряпкой, брызнули водой и засунули в кувшинчик. Потом тщательно закупорили его и вышли из комнаты…

…На другое утро точно в назначенный срок мы были в винограднике. Илико дал нам по стаканчику водки и по кислому помидору с куском холодного мчади, и мы принялись за работу.

Солнце уже стояло высоко, а Илико и не думал устраивать перекур. Я стал с беспокойством поглядывать на Иллариона – не сорвется ли наша затея, – как вдруг заступ Илико издал подозрительный звон. Илико чертыхнулся, поднял заступ, осмотрел его и продолжал копать. Раздался треск разбитого сосуда. Илико опустился на одно колена и стал ощупывать землю. Сначала он осторожно извлек горлышко, потом весь разбитый кувшинчик и удивленно посмотрел на нас.

– Что это? – спросил еще более удивленный Илларион.

Илико не ответил. Он быстро вынул из кувшинчика тряпку и дрожащими руками развернул письмо.

– Дай-ка прочту! – сказал я.

– Отстань, я сам умею читать! – огрызнулся он и начал: – «Я, Леварсий Чигогидзе, пишу это письмо перед своей смертью. Прожил я жизнь без радости. В последнем куске хлеба себе отказывал, копил копейку про черный день. Подорвал свое здоровье. Вот и умираю теперь. Одно утешение – не пропали даром мои труды, у яблони, под большим камнем…»

Илико задрожал всем телом, поперхнулся, закашлялся.

– Ну, чего ты стал? Читай дальше!

Побледневший Илико проглотил слюну и дико взглянул на Иллариона.

– Да скажи же, что там написано!

Я протянул к письму руку, но Илико резко оттолкнул ее, поднес бумагу к глазам и прохрипел:

– «Под яблоней, где лежит большой голыш… Сидел я днем и ночью… Так и прошла моя жизнь… Да хранит Господь моего Илико… Аминь…»

Илико сложил дрожащими руками письмо и спрятал его в карман.

– Ничего не понимаю, – сказал Илларион, – зачем ему понадобилось закапывать письмо в землю? Положил бы на стол…

Я больше не мог вытерпеть. Чтобы не расхохотаться и не провалить все дело, я сослался на страшную жажду и убежал к роднику.

Нахохотавшись, я вернулся в виноградник. Илико и Илларион сидели на траве и курили.

– Пожаловал? Ну, за работу! – встал Илларион.

– Илларион, дорогой, может, хватит на сегодня? Что-то нездоровится мне…

– Да что ты!

Илларион взял Илико за руку, нащупал пульс. Тот прикинулся умирающим.

– Ты иди, Илико, приляг, а мы поработаем.

– Нет, Илларион, идите и вы, отдохните!

– Что ты, Илико, какой там отдых!

– Говорю тебе, идите!

– Бросить тебя больного, одного? Ни за что!

– И не подумаем! – добавил я.

– Сукин сын! Ты что, сегодня помешался на работе? Катись домой!

Илико терял терпение.

– Как же так, Илико, ведь день только начался?.. – Голос Иллариона звучал сочувственно.

– Вы что, оглохли? Говорю вам – идите домой, оставьте меня в покое!

– Тебя нельзя оставлять одного!

– Илларион Шеварднадзе! Христом Богом тебя прошу: уйдите!

– А как же с виноградником?

– Не твоя забота!

– Что на тебя нашло, старик?

– Отстаньте! – заорал вышедший из себя Илико. – Убирайтесь! Земля моя! Как хочу, так с ней и поступлю! Слышите?!

– Воля твоя… Завтра прийти?

– Ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю! Не нужна мне ваша помощь! Отстаньте от меня! Уйдите! – завизжал Илико. – Понятно вам? Убирайтесь!

Мы выбежали со двора…

…Еле дождавшись утра, сгорая от любопытства, мы подкрались к дому Илико. Огромный камень под яблоней, который не могли бы сдвинуть десять дюжих молодцов, был отвален в сторону. На его месте зияла черная яма. Оттуда доносилось тяжелое дыхание и летели комья земли…

– Начал! – прошептал Илларион.

– Видно, всю ночь копал! – сказал я.

– Илико! – позвал Илларион.

Из ямы сперва показались руки, потом высунулась повязанная платком голова, наконец вылез сам Илико.

– Чего тебе? Какого черта притащился?!

– Пришел тебя проведать… Думал, заболел… А ты… Что ты делаешь, Илико?

– Колодец копаю!

– Колодец? Так у тебя ведь есть и колодец, и отличный родник!

– Есть! А теперь копаю еще запасной! Имею право?

– А в винограднике работать не будем? – спросил я.

– Вон! – крикнул Илико, вылезая из ямы. – Убирайтесь, ироды!

Задыхаясь от сдерживаемого смеха, мы с Илларионом выскочили на дорогу…

…Всю неделю Илико трудился в поте лица. Яма под яблоней превратилась в глубокий колодец. Не найдя в ней ничего, Илико стал копать другую яму. Прошло еще несколько дней. На Илико жалко было смотреть. Он осунулся, зарос бородой, еле двигался от усталости.

– Хватит с него! – заявил Илларион. – Умрет старик… Сегодня ночью надо кончать.

С наступлением темноты мы залегли в засаде неподалеку от яблони и, затаив дыхание, стали ожидать триумфального конца нашей великой затеи.

Время близилось к полуночи, когда раздался скрип отворяемой двери. Вскоре мы увидели Илико. Он подкрадывался к яме, точно партизан к вражескому часовому. Еще минута, и Илико исчез в ней.

Мы подползли к самому краю ямы. В кромешной тьме колодца слышались учащенное дыхание и глухие удары заступа. Вдруг на дне ямы что-то звякнуло. Мы бросились в кусты. Спустя несколько минут из колодца с большим глиняным горшком в руках выкарабкался Илико. Он присел под яблоней, перекрестился и запустил руку в горшок… Лицо его приняло вдруг страдальческое выражение, он быстро выдернул руку из горшка и поднес ее к носу. Рука по самую кисть была вымазана в точной копии той дьявольской смеси, с которой при несколько иных обстоятельствах довольно близко познакомились я и Илларион.

Илико долго сидел молча, не двигаясь, понурив голову. Потом заговорил тихо, словно про себя:

– Илларион Шеварднадзе, победил-таки ты меня? Осрамил на весь свет! Заставил вырыть два колодца из-за этой вот дряни? – Он пнул ногой горшок. – Что ж, твоя взяла! Пусть будет так!.. Знаю я, сидишь ты теперь где-то в кустах и ржешь, как жеребец… Сиди, сиди, так-то для тебя будет лучше! Покажешься – убью! Зарежу!.. А где этот ублюдок Зурикела? С тобой, конечно! Где же еще быть ему!.. Впрочем, ты тут ни при чем… Я сам, старый болван, виноват во всем!.. Нашел кладовладельца – своего нищего отца!.. О, разбить бы этот горшок о ваши подлые головы, а потом и умереть не жалко!.. Отойду немного, тогда и приходите, насладитесь победой, а до этого не смейте показываться! Прикончу обоих! Не вас, так себя убью, избавьте от греха!..

Илико встал и направился к дому. Вдруг он повернулся к укрывавшим нас кустам и сказал:

– Завтра утром, с восходом солнца, жду вас в винограднике! Попробуйте только опоздать, бездельники!

Мы выбрались из своей засады, взялись за заступы и до самого утра копали землю в винограднике нашего милого ворчуна Илико.

Пакизо

У меня, бабушки, Илико и Иллариона есть одна общая корова. Зовут ее Пакизо[42]. Пакизо – ровесница бабушки. Ну, если не бабушки, то Илико, во всяком случае. Вот уже пять лет, как Пакизо упорно отказывается от выполнения своих материнских функций. Как только мы ее ни кормили, чем только ни поили, какими только лекарствами ни пичкали – ничего не помогло: Пакизо не желала стать продолжательницей своего рода. Однако, несмотря на это, она доилась, и мы простили ей отсутствие материнских чувств. Согласно правилам компаньонства, Пакизо по очереди жила то у нас, то у Илико, то у Иллариона. Она одинаково любила и уважала всех своих хозяев и одинаково голодала у каждого из них. Это была на редкость рассеянная корова. Она охотно заходила в любой двор, где только видела раскрытые ворота; безропотно позволяла подоить себя каждому, кто только подходил к ней с подойником.

Этим летом Пакизо совсем отбилась от рук. Она перестала доиться, потеряла аппетит, похудела и, что самое главное, стала ужасно забывчивой: с трудом различала она бабушку, Илико и Иллариона, а меня и вовсе не узнавала. Одним словом, отжила свой век корова, поседела даже. Сначала мы пытались подарить ее друг другу, но, убедившись, что ничего не получается, собрались у нас за круглым столом на совещание.

– Всему есть предел, – начала бабушка, – в том числе и коровьей жизни! Что теперь делать, как с ней поступить?

– Продадим, – сказал Илларион.

– Что, кости? Это тебе не слоновая кость, – сказал Илико.

– Почему кости? Мясо.

– А где его взять?

– Ну, тогда сдадим на заготовки! – сказал Илларион.

– Кто ее возьмет?

– Да-а… Это тоже вопрос…

– Может, за шкуру дадут?

– Уж сдохла бы лучше, – сказал я.

– Только похорон мне не хватает. Сдадим, а там пусть хоть памятник ей ставят, – сказал Илларион.

…С утра начались приготовления. Я скребницей чистил и причесывал Пакизо, Илларион поил ее рассолом, Илико пичкал свежей травой, а бабушка теплой водой растирала ей колени. К двум часам дня приукрашенную, раздувшуюся, словно бурдюк, Пакизо торжественно вывели со двора. До заготовительного пункта предстояло пройти добрых три километра. Не успели мы пройти метров сто, как вдруг бабушка вскрикнула:

– Стойте, вернуть ее нужно!

– В чем дело, Ольга? – спросил Илико. – Слава богу, зашагала корова, разве можно теперь останавливать ee?!

– Подоить забыла! Замучится, бедняжка!

– Бочку сюда! Скорей! – закричал Илларион.

Я побежал домой и принес чайный стакан. Бабушка, Илико и Илларион целый час по очереди доили Пакизо, я придерживал ее за рога, чтобы не упала. Наконец стакан, наполненный пенообразной жидкостью, вручили мне.

– Поделим позже! – прыснул Илико, дергая за веревку. Пакизо нехотя тронулась с места.

Миновав село, мы вышли на широкое шоссе. Вдруг Пакизо опустилась на одно колено, затем на другое и жалобно замычала.

– Ну вот, нашла время молиться! – упрекнул ее Илико.

– Погоди, пусть отдохнет! – сказала бабушка.

– Этак мы и за неделю не доберемся! – проворчал Илларион.

– Дай-ка ей понюхать нашатырь! – обратился ко мне Илико.

Я ткнул флакон в нос Пакизо. Она фыркнула, тряхнула ушами, но не двигалась с места.

– Пустить ей кровь! – распорядился Илико.

Илларион достал нож и полоснул им корову по уху, Пакизо вскочила на ноги и побежала.

– А ну, кто помоложе, бегом за ней! – скомандовала бабушка.

– Держите, а то улетит! – ухмыльнулся Илико.

– Не говори так, Илико, – обиделась бабушка, – а вдруг украдут?

Пробежав метров двадцать, Пакизо остановилась, оросила придорожную траву и снова легла.

– Плохо дело! Еще две-три такие лужи – и сдавать нечего будет, – сказал Илико.

Пакизо закрыла глаза. Пришлось полоснуть ей и по второму уху. Она сразу вскочила, помчалась по дороге и вскоре скрылась за поворотом.

Мы присели, покурили, отдохнули и не спеша продолжали путь. За поворотом дорога шла прямо, но Пакизо не было видно.

– Где корова? – встревоженно воскликнула бабушка.

Мы ускорили шаги. За следующим поворотом наконец увидели Пакизо: она лежала на обочине дороги, в тени кустарника, и отдыхала.

– Встань, Пакизо! – предложил Илларион.

Корова покосилась на него, словно спрашивая: «Ты в своем уме, дружок?»

– Вставай, вставай! – повторил Илико.

Пакизо не удостоила его ответом.

– Не хочешь вставать, Пакизо? – ласково спросила бабушка.

Корова отрицательно помахала хвостом, потом опустила голову на землю и закрыла глаза.

Мы удрученно молчали.

Подошел прохожий. Он долго глядел на Пакизо, потом сочувственно спросил:

– Умерла?

– Спит после бессонной ночи! – ответил Илико.

Прохожий оглядел нас подозрительным взглядом и поспешил уйти.

– Ну, теперь вставай! – нагнулся к корове Илларион.

– Вставай, черт бы тебя побрал! – рассердился Илико.

Пакизо не обращала на нас никакого внимания.

Тогда мы перешли к делу.

– А ну, Илларион, становись спереди!

– Плечо подставь, плечо!

– Держи ногу! Да не ту, другую!

– Теперь тяни ее за хвост!

– Эх, валерьянку забыли!

– Ну-ка, подбирай!

– Держи за хвост, Ольга!

– Возьми в руки ее ногу! Переставь вперед! Вот так!

– Пошла! Пошла!

– Ну, еще немного, держись, Пакизо!

– В конце концов, не так уж ты стара, как притворяешься!

…Смеркалось, когда мы кое-как добрались до заготовительного пункта… У ворот Пакизо опять собралась лечь.

– Нашатырь! – зашипел Илларион. – Зурикела, подлец, куда ты смотришь!

– Ну вас к черту, надоело! – огрызнулся я и выплеснул в нос корове полбутылки нашатыря.

Пакизо сорвалась с места и бегом влетела во двор.

– Ставь ее на весы! Быстро! – шепнул мне Илларион, а сам направился к уполномоченному по заготовкам.

– Здравствуйте!.. Корову привели…

– Фамилия!

– Коровы!

– Хозяина!

– Вашаломидзе, Чигогидзе, Шеварднадзе!

– Имя!

– Хозяина?

– Коровы!

– Пакизо.

Уполномоченный взглянул на корову и нахмурился:

– На что это похоже?

– А что, разве не похожа на корову? – удивился Илларион.

– В том-то и дело, что только похожа! Какая же это корова?

– Худовата, конечно, – согласился Илико.

– А почему она лежит?

– А тебе что, жалко? В весе она от этого не прибавит!

– Не умерла ли?

– Что ты, сынок! Не видел, что ли, как она резво вбежала во двор? – вмешалась бабушка.

– Всю дорогу играючи прошла, – подтвердил Илико.

Уполномоченный подошел к весам, нагнулся, потрогал Пакизо и тихо сказал:

– Корова мертва…

– Не может быть! Она, должно быть, спит! – запротестовал Илларион.

– Говорю, мертвая, не дышит!

– Может, ей храпеть прикажешь еще!

Я подошел к корове и пощупал пульс. Спорить было бесполезно.

– Унесите ее со двора! – приказал уполномоченный.

Мы перетащили Пакизо на дорогу и молча уселись вокруг.

– Не вздумайте оставлять корову на дороге! – крикнул со двора уполномоченный. – Заройте в землю или несите обратно домой!

…В небе зажигались первые звезды, когда Илларион нарушил наконец молчание:

– Нужно похоронить Пакизо…

– Может, оставим ее здесь и убежим? – предложил Илико.

– Ни в коем случае! – возмутился Илларион. – За покойником нужен уход.

– Надо сообщить родственникам покойницы. Составь, Зурикела, текст телеграмм! – поручил мне Илико.

– Смейся, смейся, кривой черт! – напустился на него Илларион. – Эта корова, если хочешь знать, мне была дороже матери – я вскормлен ее молоком!

– Ольга, скажи, что делать? – обратился Илико к бабушке, которая до сих пор сидела молча и утирала рукавом слезы.

– Похороним несчастную, но где и на какие деньги?..

– М-да-а-а… – протянул Илларион.

На дороге показался босоногий мальчуган. Он шел и весело насвистывал.

– Поди сюда, пацан! – позвал его Илларион.

Мальчишка подошел.

– Как твоя фамилия?

– Симонишвили.

– Где ты живешь?

– Вон там… – Мальчик ткнул рукой куда-то в темноту.

– Как тебя зовут?

– Марат!

– Гм… И много у твоего отца таких… Маратов?

– Шесть девочек и один мальчик.

– Поздравляю его!.. Видишь корову?

– Разве это корова?

– Поговори у меня! Эта корова своим молоком, сыром и маслом вырастила сотню таких бездельников, как ты! Понимаешь? Ты не думай, что она беспризорная. Мы ее хозяева. Правда, она сейчас мертвая, но все равно она лучше многих живых!.. В некоторых странах корову почитают как божество… Как называется эта страна, Зурикела?

– Индия.

– Да, в Индии на коров молятся… Корова…

– Дядя, скажи, что тебе нужно, я спешу! – заявил Марат.

– Мне ничего не нужно. Нужно похоронить корову… На тебе червонец, сбегай домой, приведи своих сестер, принесите заступы, лопаты и похороните корову! Понятно тебе?

– Десять рублей мало…

– На еще червонец!

– Мало…

– Бери еще пять!

– Мало…

– Вот тебе еще три рубля!

– Мало…

– Что мало, сукин ты сын?! Двадцать восемь рублей за одну дохлую корову – этого тебе мало?!

– Ну и пусть себе валяется, – сказал Марат и собрался уходить.

– Стой! Иди сюда, мерзавец! Сколько же ты хочешь?

– Пятьдесят рублей!

– Пятьдесят рублей?! – Илларион, скрипя зубами, отсчитал мальчишке пять червонцев. – Похоронишь сегодня ночью!

– Сегодня уже поздно… Завтра на рассвете – зарою…

– Не зароешь, а похоронишь, сукин сын! А теперь посмотри мне в глаза и запомни: завтра утром я приду сюда и если здесь, на этом месте, не увижу могилы, спалю всю твою семью! Понял?

– Понял! – ответил Марат и растворился в темноте…

…Ровно неделю спустя я стоял на балконе нашего дома и с выражением читал бабушке, Илико и Иллариону повестку районной санинспекции, которую вместе со штрафной квитанцией только что вручил мне сторож сельсовета:

«Гр. гр. Вашаломидзе, Чигогидзе, Шеварднадзе. Такого-то июля такого-то года на центральном районном шоссе вами оставлен без присмотра труп коровы, в результате чего на указанной территории создалась угроза возникновения очага эпидемического заболевания, а также имело место распространение невыносимого запаха, вызвавшее справедливое возмущение населения, в связи с чем вы оштрафованы на 300 рублей. Подпись: главный врач райсанинспекции».

– Мне кажется, весь этот штраф уплатит Илларион, – сказал Илико после минутного молчания.

– Почему только Илларион? – спросила бабушка.

– Потому что эта корова была ему дороже матери, он ее молоком вскормлен, – ответил Илико.

– А кто первый предложил сдать корову на заготпункт? – прошипел Илларион.

– Ты и предложил, – напомнил я.

Илларион не произнес больше ни слова. Он отправился домой, заперся в комнате и просидел там целый день.

Я и Илико отмахали по шоссе чуть ли не двадцать километров, останавливая каждого встречного мальчишку и ласково спрашивая имя, но ничего хоть отдаленно напоминающее имя Марата мы так и не услышали…

Я уже не сельский парень Зурикела. Теперь я взрослый человек, с высшим образованием. В моем дипломе записано, что я, Зураб Владимирович Вушаломидзе, являюсь экономистом, что мой диплом и моя профессия имеют силу в любой республике, в любом городе, в любом селе Советского Союза. На груди у меня красуется университетский значок. И мне совсем не жаль, что ради него пришлось продырявить совершенно новый костюм.

Я возвращаюсь в родное село, где меня, как восходящее светило, ждут не дождутся бабушка, Илико, Илларион и Мери. Я вернусь домой, заложу перед домом виноградник и спустя три года соберу первый урожай «цоликаури». Я буду жить и работать в деревне, у меня будет дом, а во дворе – Мурада.

У меня будет моя Мери и двенадцать детей – одиннадцать сыновей и одна дочка – красивая синеглазая Цира. Я буду часто ездить в город и привозить моей жене и детям подарки и книги. И бабушке привезу подарки, такие подарки, что она будет плакать от радости.

А еще я привезу подарки Илико и Иллариону, такие подарки, что они не посмеют надо мной смеяться. Я поеду к тете Марте и отвезу ей подарки от бабушки, и тетя Марта тоже заплачет от радости.

А потом я поселю в моем доме всех – Илико, Иллариона, тетю Марту. Мы будем жить вместе. У меня будет много детей, внуков, правнуков. Нас будет много, очень много, целое село. А потом нас станет еще больше, и весь мир будем мы. Мы никогда не умрем, мы будем жить вечно…

Так думаю я, Зурикела Вашаломидзе, и бодро шагаю по тропинке, ведущей к нашему селу. Тропинка круто взбирается в гору. Я добираюсь до самой верхушки, сажусь на камень и вижу как на ладони все наше село, вижу наш двор. Над моим домом вьется сизый дымок, но бабушки во дворе не видно. Я долго сижу и жду, потом бегу вниз по склону.

– Бабушка-а-а!

Ответа нет. Я взбегаю по лестнице. Кругом тишина. Я захожу в комнату. В комнате полумрак. На кровати лежит бабушка. Я наклоняюсь к ней – она спит.

На цыпочках выхожу на балкон и вижу Илико и Иллариона.

– Здравствуйте! – улыбаюсь я им.

– Здравствуй! – вяло отвечают они.

– Что с вами?

– Вчера вечером ей стало плохо… Думали, не протянет до утра… Телеграмму получил?

– Какую телеграмму?

– Плохо ей было, умирала… – выдавил Илико. Я рванулся к двери. – Не ходи, пусть поспит…

Я покорно присел.

…Бабушка проспала до вечера. Вдруг она открыла глаза и уставилась на меня. Долго-долго смотрела, потом тихо спросила:

– Илларион, я во сне, или это на самом деле мой мальчик?

– Это я, бабушка! – сказал я и припал к груди бабушки.

– Приехал, дорогой? Сердце, наверное, почуяло? А ты как думал? Вот и мой черед настал… Илико, накормили ребенка?

– Накормили, Ольга.

– Вином угостили?

– Не захотел…

– Почему, сынок? Иди выпей. Для тебя оно… Пей на здоровье… И угости соседей на моих поминках…

– Что ты говоришь, бабушка?

– Вот и подбородок уже задрожал… Эх ты, дурачок!.. Спета моя песенка… И правильно. Семьдесят три года – срок немалый… Хватит с меня… И все же, прости меня Господи, не насытилась я жизнью… Таково, видно, сердце человеческое. Пожить бы еще немного…

– Полно, Ольга, да ты еще с десяток таких, как мы, переживешь, – попытался пошутить Илларион.

– Илларион Шеварднадзе, утри-ка сперва слезы, а потом шути… Окончил университет, сынок? – спросила она меня.

Я достал из кармана диплом и протянул бабушке. Она любовно погладила диплом, потом передала его Иллариону и попросила прочесть, Илларион прочел и вернул диплом. Бабушка долго молчала, по вискам ее тоненькой струйкой текли слезы. Потом она возвратила диплом мне и сказала:

– Теперь сядь и выслушай меня, сынок… Не дотяну я до утра. Благодарю Бога, что он не дал мне умереть до твоего приезда. Завещания я не писала, но все, что видишь вокруг, – твое…

– Пропади все пропадом, если тебя не будет! – воскликнул я и, рыдая, припал к постели бабушки.

– Пригодится, все пригодится, сынок… Ну, поплачь, поплачь. А как же? Внук должен оплакать бабушку… Ну, теперь хватит, хватит уже, сынок, – бабушка нежно погладила меня по голове. – Не теряй, сыночек, этих людей. Тобой живут Илико и Илларион. Люби их и всегда слушайся во всем…

Илико и Илларион, уткнувшись в стену, всхлипывали, как дети.

– Оставьте меня с моим мальчиком… – Илико и Илларион не сдвинулись с места. – Да выйдите вон, кривые черти! Слыханное ли дело – справлять панихиду по живому человеку?..

Мы остались вдвоем.

– Подойди ко мне, мой мальчик, хочу поцеловать тебя…

Я наклонился к бабушке. Она осыпала поцелуями мой лоб, волосы, глаза, лицо, руки. Потом привлекла к себе и долго не выпускала из объятий.

– Дай мне стакан вина!

Я подал ей молоко. Бабушка молча выпила его и сказала:

– А теперь налей мне вина…

Я налил. Бабушка взяла стакан, приподнялась на постели и простерла руки к потолку:

– Боже правый, Боже всесильный, Матерь Божья, Пресвятая Дева Мария, вам поручаю я моего мальчика… Храните и оберегайте его… Будьте его покровителями в беде… Продлите дни жизни его и его потомства… Аминь…

Бабушка отпила глоток вина и возвратила мне стакан. Потом спокойно сказала:

– Потуши свет и выйди…

Я повиновался. Когда спустя несколько минут я снова вернулся к бабушке, она уже не дышала. Я наклонился к ней и долго, долго всматривался в ее милое, дорогое лицо. Кто-то вошел в комнату и стал за моей спиной. Я слышал чье-то дыхание и чувствовал, что это дыхание всегда будет со мной, всю жизнь. Я не оглядывался, но знал, что это Мери, моя Мери, озарившая темную комнату светом. Потом я все же оглянулся. Оглянулся, чтобы увидеть этот свет и в его лучах моего Илико, моего Иллариона и мою бабушку…

Я вижу солнце

Перевод З. Ахвледиани

Тетя

Кедровка на сухой ветке шпанской вишни пела так самозабвенно, с таким упоением, что тетя прервала работу, вынесла во двор треногий стульчик, уселась под деревом и обратилась в слух. Я прилег тут же на траве и закрыл глаза. Кедровка пела не переводя дыхания. Я стал было молча, про себя повторять нехитрый мотив птичьего напева, но мне не хватило воздуха. А кедровка продолжала свистеть, временами поглядывая искоса на катившееся к закату солнце. Огромное, красное, похожее на медное блюдо, светило медленно опускалось к горизонту, и разбросанные в долине Супсы[43] деревни под его лучами алели, словно охваченные пламенем.

– Кето! – раздался крик у ворот.

Кедровка умолкла.

– Coco!.. Сосойя! – повторил тот же голос.

– Кто там? Входите! – ответил я недовольно и встал.

Во двор вошел бригадир нашего колхоза Датико.

– Здравствуйте! – приветствовал он нас.

– Здравствуй! – ответила тетя. – Заходи!

Тетя направилась к кухне[44], Датико последовал за ней, а я снова прилег и взглянул на дерево, где только что сидела кедровка. Но ее и след простыл.

Я встал и пошел на кухню. Бригадир, горячо о чем-то толковавший с тетей, при моем появлении умолк. А тетя так и осталась сидеть – обхватив руками колени и уставившись в затухающий в камине огонь.

Бригадир достал из кармана кисет, свернул цигарку, прикурил от тлеющей головешки. В кухне запахло горьким, вонючим табаком.

– Сосойя, будь другом, дай напиться! – попросил меня бригадир.

Я взял кувшинчик с водой.

– Да нет, принеси-ка свеженькой!

Я вышел во двор.

Когда я вернулся, Датико опять о чем-то говорил тете и опять вдруг замолчал.

Я налил воду в стакан, подал бригадиру.

Он нехотя выпил.

– Налить еще?

– Нет, спасибо.

– Чего там! Налью еще…

Тетя улыбнулась.

– Нет, нет, достаточно! – Датико помолчал, потом вдруг обратился ко мне: – Сосойя, посмотри, на кого это там собака лает?

– А пусть себе лает… Если гость, позовет.

Датико помялся. Потом решился:

– Слушай, Сосойя, будь человеком, выйди на минутку, дай поговорить с Кето!

– А я мешаю? Говори при мне! – ответил я и уселся так прочно, что сдвинуть меня с места смогли бы разве только вместе со стулом.

– И это ты называешь уважением младшего к старшему, хозяина – к гостю?! – Бригадир взглянул на меня так, что я понял: не будь здесь тети, он с удовольствием оборвал бы мне уши.

– Какой ты гость? Торчишь здесь каждый божий день!

– Замолчи, Сосойя! – прикрикнула на меня тетя.

– На то я и бригадир, чтобы навещать всех членов своей бригады, – объяснил Датико.

– Вот и прекрасно! Навестил нас, теперь ступай к другим!

– Чего это он грызет меня, Кето? – обратился Датико к тете.

– Говори, Датико, что у тебя за дело?

– А вот что: завтра после полудня наша бригада едет в Мерия… Будем кукурузу мотыжить… Может, отпустишь парня? Как-никак помощник… Понял теперь, почему я пришел? – обернулся бригадир ко мне.

– Понял! – огрызнулся я.

Тетя опять улыбнулась. Потом она встала, подошла к камину, сбросила с кеци[45] жестяной лист, покрытый слоем горячих углей, проверила, испеклось ли мчади, завернула его в полотенце и положила на стол. Затем достала из бочонка головку сыра покрупнее, отжала ее и положила на мчади.

Поняв, что тетя готовит мне завтрак в дорогу, Датико улыбнулся.

– Договорились, значит?

– Договорились, – ответила тетя, – а теперь… извини, Датико, дела у меня…

Датико направился к двери. Переступив порог, он обернулся и сказал:

– В полдень соберемся у почты. Придешь туда, Сосойя, ладно? И перестань, ради бога, дуться на меня! Что нам с тобой делить, а? Ну как, помирились?

Я кивнул.

– А трудодень ему я выпишу полный, как всем, – сказал Датико тете.

– Как знаешь.

Бригадир ушел.

Я вышел на двор, взял прислоненную к мушмуле мотыгу, отнес ее к ручейку и опустил обухом в воду. Тетя вынесла из кухни лампу, прикрыла дверь, продела в петлю запора палочку, и мы поднялись ночевать в оду.

Моя тетя – преподавательница грузинского языка. Она самая образованная и красивая женщина в нашем селе. Зовут ее Кетеван, Кето, и она как две капли воды похожа на Матерь Божью Марию, изображенную на нашей иконе (икона эта давно уже хранится в нашем старом сундуке). И поэтому, наверно, никто до сих пор не осмелился признаться тете в любви. Так и ходит она в незамужних девках. Я очень люблю свою тетю и боюсь, чтобы она не вышла замуж. Тетя, видимо, догадывается об этом и потому не спешит с замужеством. Иначе за чем же дело стало?

Я лежу навзничь в своей кровати, и сна ни в одном глазу.

– Тетя, – зову я шепотом.

– Ну?

– Спишь?

– Чего тебе?

– Отчего это Датико-бригадир заладил каждый день ходить к нам?

– А я почем знаю!

– Пусть не ходит!

– Гнать человека из дому, что ли?

– Не знаю… Пусть не ходит… Сидит командует: воду ему принеси, узнай, почему собака лает, пойди туда, пойди сюда… Знаю я, что ему нужно!

Тетя молчит.

– Тетя, сколько тебе лет?

– Да спи ты, чертенок!

– Скажи!

– Ну тридцать пять.

– А почему ты не выходишь замуж?

Тетя не отвечает. Я слышу ее ровное дыхание и жду. Но проходит минута, другая, а она все молчит.

– А, тетя?

– Спи, Сосойя, завтра тебе на работу!

– Почему ты не выходишь замуж?

– Вот пристал! Да не берет меня никто! Не нравится твоя тетя никому!

– Врешь! Ты всем нравишься, и Датико любит тебя!

– А он не нравится тебе. Так?

– Так!

– Ну и отлично. А теперь засни!

Я засыпаю. Я вижу сон: перед нашей сельской церковкой в белом подвенечном платье стоит тетя – стройная, красивая, как Божья Матерь. У ее ног – на коленях – все мужчины нашего села. Я тоже подхожу к ней, опускаюсь на колени и прошу, умоляю ее не выходить замуж. И тетя соглашается. Она снимает подвенечное платье, обнимает меня, и мы идем домой.

Утром до полудня я занимался дома по хозяйству. Потом уложил завтрак в школьную сумку, сбежал к ручейку, взял мотыгу, продел ее черенок сквозь ручку сумки и помчался к почте.

Вся наша бригада уже была в сборе. Задрав головы, люди слушали радио. Висевший на столбе старый, изодранный репродуктор дрожал и хрипел. Как только я подошел к столбу, репродуктор умолк.

– Здравствуйте, земляки! – приветствовал я собравшихся.

Никто мне не ответил.

– Здравствуйте, люди! – повторил я.

Снова молчание.

– Дядя Герасим! – встряхнул я соседа. – В чем дело?

Герасим посмотрел на меня отсутствующим взглядом, присел на ступеньки лестницы, скрутил цигарку и, не произнеся ни слова, закурил.

– Дядя Асало, что случилось? – бросился я к другому соседу. – Что здесь происходит?

Асало оглядел меня с ног до головы, потом отвернулся и тихо сказал:

– Война, Сосойя, война!

– Какая война, дядя Асало?

– Обыкновенная: драка, убийство, кровопролитие… Понял?

– С кем?

Асало махнул рукой.

– С кем? – повторил я и огляделся. Люди вокруг меня стояли притихшие, испуганные, бледные.

– С Германией! – ответил наконец кто-то.

– С какой Германией?

– О господи! – вздохнул Асало. – С зеленой!

Я понял, что случилось нечто страшное, пришла великая, небывалая, необычная беда. Столько испуганных, онемевших людей я никогда еще не видел. И я испугался. Меня обуял страх, какой находит на мальчишку, которого в полночь заманили на кладбище и оставили там одного. Я подсел к дяде Герасиму и положил руку ему на колено. Герасим удивленно взглянул на меня, потом погладил по голове и сказал:

– Иди, сынок, домой и не бойся!

Я встал и поплелся.

– Сумку и мотыгу забыл!

Я вернулся, забрал свои манатки и пошел домой.

Солнце уже стояло высоко над Толебскими горами, когда я миновал мост через Супсу и свернул на тропинку.

– Сосойе Мамаладзе – мой привет!

Я поднял голову. Передо мной стоял Лука Поцхишвили с огромной корзиной за спиной. Пот лил с него ручьями.

– Будь другом, Сосойя, помоги-ка снять корзину!

Я помог; Лука кряхтя сел, уперся спиной в корзину, рукой показал мне место рядом с собой и начал:

– Яблоки вот несу на базар. Знаешь ведь мою яблоню? Ну да, у свинарника… А свинью мою видел? Супоросая… И корова стельная… Ты погляди-ка на яблоки… Вынь, посмотри. Только не ешь! Этих – не ешь, они для базара, а завтра приходи ко мне и нарви сколько душе угодно… Табачок у тебя найдется? Вот спасибо!.. Хороший сегодня день. Мне бы с утра да в поле! Но что поделаешь! Деньги-то тоже нужны. Дай-ка бумажку… Вот спасибо!.. Спросить нашего бригадира, так… Спички есть? Вот спасибо!.. Ему-то что? Ни жены, ни детей! Мальчика, говорит, пришли с утра. Вот еще! Мальчик в этом году в институт поступает, а я его пошлю поле мотыжить? Как же! Только и думаю! Прав я? Что ты молчишь, дурень? Скажи хоть слово!

– Война, дядя Лука!

– Что? Какая война?

– Германия напала!

– На кого?

– На нас.

– На кого – на нас?

– На нас, на Советский Союз.

– Когда?

– Сегодня!

Лука вдруг побледнел, поперхнулся дымом и зашелся от кашля. Он схватил меня за руку и сжал ее так, что пальцы у меня посинели. Отдышавшись, он с трудом выговорил:

– Кто это сказал?

– Радио…

– Не может быть!

– Радио сказало…

– Ты шутишь! Шутишь ведь, а? – в голосе Луки прозвучала мольба.

– Да нет, дядя Лука… Передали по радио…

Лука не ответил. Он долго сидел, уставившись в землю, потом поднялся, словно побитый, взвалил на спину корзину и пошел. Отойдя несколько шагов, он остановился, обернулся и собрался было что-то сказать, но передумал. Так он стоял и смотрел на меня.

– Что, дядя Лука?

Лука махнул рукой и, так и не вымолвив ни слова, побрел домой.

…Тетя одной рукой месила в корыте кукурузное тесто, другой подливала горячую воду из кувшинчика. Дверь в кухню была открыта, и я вошел, не замеченный тетей.

– Тетя, сегодня утром Германия напала на нас!

Тетя в недоумении взглянула на меня.

– По радио объявили, что Германия начала войну с нами!

У тети задрожали руки. Она не сводила глаз с меня, вода из кувшинчика лилась в корыто, потом густая белая жижа стала переливаться через край корыта и стекать к ногам тети. Я остолбенело глядел на ее дрожащие руки.

– Ты понимаешь, что говоришь? – донесся до меня голос тети откуда-то издалека.

Я отрицательно покачал головой. Я не понимал, что говорил, но чувствовал, что случилось нечто страшное, что в наш дом пришла великая, небывалая, необычная беда.

Отлив

Во дворе районного клуба полно народу. Люди смеются, поют, плачут, о чем-то просят, что-то обещают друг другу, обнимаются, целуются, вновь возвращаются к уже сказанному, договариваются, еще раз обнимаются, и так без конца.

На траве под ветвистой шелковицей сидит дядя Герасим. Он курит и не сводит глаз со своего сына, который с громкими возгласами «Гоп-па! Гоп-па!» подбрасывает в воздух и ловит маленькую дочь. Девчурка смешно дрыгает ножками, визжит и хохочет. Здесь же стоит невестка Герасима, чернобровая Машико. Она кусает губы и украдкой смахивает слезы.

Асало Гудавадзе пристроился на лестнице клуба. Рядом с ним – сын, у ног парня – молодая женщина. Она уткнулась лицом в колени мужа и не переставая плачет.

– Ты ее к родителям не отпускай, батя! – наставляет парень Асало и нежно гладит жену по голове.

– Никуда я ее не отпущу, сынок! – обещает Асало.

– Слышь, Маргарита, не оставляй папу! Жалко старика!

Женщина плачет.

– Я скоро вернусь, отец!

– Конечно, сынок!

– Ну хватит, перестань! Не я один иду в армию!

Маргарита плачет громче. Парень обнимает, ласкает жену.

– А ты, сынок, не очень-то… того… Не погуби себя по глупости, будь осторожен! – просит сына Асало.

– Не бойся, батя! Вот те крест: привезу тебе голову Гитлера! – улыбается парень.

– Брось ее свиньям! Сохрани-ка лучше собственную!

Женщина плачет.

– Так ты присмотри за ней, батя, ладно? – просит сын.

– Да ты что! Одурел? – обижается отец.

– Батя!.. – мнется сын.

– Говори, сынок!

– Месяц-другой еще ничего… А потом… Не посылай ее за водой и дровами… И на мельницу…

Асало кивает головой.

– Сама не скажет, знаешь ведь ее характер… Не позволяй ей таскать тяжести…

Асало понимающе улыбается:

– Да ладно… Что я, маленький?

Лука свертывает и никак не может свернуть цигарку. Руки у него дрожат, бумага рвется, табак рассыпается. Я беру из его рук кисет, кручу самокрутку, протягиваю. Лука глазами благодарит меня и жадно затягивается. Теперь у него дрожат губы.

– Сосойя, как мне быть с моим Кукури, а? – спрашивает меня Лука.

Что ему ответить? Кукури стоит, окруженный подвыпившими сверстниками, и рассказывает им что-то смешное. Ребята ржут.

– Обреют их всех! – сокрушается Лука.

– Подумаешь! Нам в классе тоже велят стричь головы наголо! – успокаиваю я его.

– Герасиму что? У него вон какая крепенькая внучка на руках. А у меня кто? Кто остается у меня?

– Кукури скоро вернется, дядя Лука!

– Эх, Сосойя, дорогой мой, все не вернутся…

– Все вернутся! – говорю я, потому что уверен: так оно и будет. Я еще не знаю случая, чтобы не вернулся человек, призванный в армию.

Я направляюсь к группе молодых. Они обступают меня, улыбаются, обнимают, целуют. И я тоже улыбаюсь и целую их.

– Уходишь, Анзор?

– Ухожу, Сосойя!

– Вернешься?

На груди у Анзора плачет его невеста Маквала. Она повторяет мой вопрос:

– Скажи, Анзор, ведь вернешься?

– А как же!

– А ты, Никуша?

– И я вернусь, Сосойя! А ты не поедешь с нами?

– Кому он нужен! – смеется Абибо.

– Не моя же вина! – оправдываюсь я.

– Гляди, Сосойя, сколько здесь девок! Оставляем этих коз на твое попечение! Побереги их, как бы шакалы не съели! – смеется Джумбер.

– Все шакалы, сколько вас тут, едут в армию, кто же их съест? – отвечаю я.

Девушки смеются. Я иду дальше.

– Кого ты провожаешь, Сосойя? – спрашивает Тамаз.

– А ты разве не едешь?

– Еду, конечно!

– Вот тебя и провожаю!

Тамаз обнимает меня, целует и спрашивает шепотом:

– А кого провожает твоя тетушка Кето?

Тетя и Датико-бригадир стоят у ограды. Датико что-то говорит тете, которая внимательно слушает его. Я смотрю на них. Датико бледен. Он берет тетю за руку, и тетя не пытается отстранить его. Так стоят они, почти касаясь друг друга, и тетя, как никогда, напоминает мне изображенную на старой иконе Богоматерь. Но теперь я не боюсь, что она выйдет замуж, что кто-то посторонний отнимет ее у меня. И потому я не подхожу к ней. Тетя чувствует мой взгляд, оглядывается. Оглядывается и Датико.

– Сосойя, иди сюда! – зовет он.

Я подхожу и становлюсь рядом с тетей.

– Ты что, обижен на меня? – спрашивает Датико и треплет меня за волосы.

– Очень мне нужно обижаться… на тебя! – отвечаю я и собираюсь уходить.

– Погоди, побудь с нами!

Я остаюсь.

– Ну вот, я иду на войну!

– Все идут!

– Так ты присмотри за тетей! Ты уже мужчина!

– Обойдусь без твоих советов!

– Знаешь ведь, как я люблю твою тетю!

– Я сам ее люблю больше тебя!

– Я скоро вернусь, Сосойя, и потом мы будем всегда вместе!

– Все вернутся, и все будем вместе!

– Нет, Сосойя, вернутся далеко не все!

– А вот увидим!

Во двор входит новая группа молодежи. Окружив тесным кольцом красивую, с огненно-рыжими волосами девушку, ребята громко поют:

На войну мой милый едет,

Я за ним последую,

Вместе мы домой вернемся —

Ждите нас с победою!

После полудня на балкон клуба вышел военком района и произнес двухчасовую речь. Запутавшись в причинах и последствиях Первой мировой войны, он с ходу переключился на анализ фактов, обусловивших начало Второй. Он сровнял с землей фашистскую Германию. Крепко досталось также Италии и Японии. Военком так убедительно рассказывал об успехах наших войск, о сокрушительных ударах нашей авиации, артиллерии и особенно кавалерии, которая, по его словам, вот-вот должна была вступить в Берлин, что готовые к отправке на фронт парни чуть было не разошлись по домам.

Как только военком закончил свою речь, духовой оркестр грянул туш. А потом оркестр вдруг умолк. Музыканты бережно сложили инструменты на траву, по очереди расцеловали старика маэстро и вскочили на грузовики.

Народ хлынул к автомашинам. Раздались возгласы:

– Значит, едешь, Анзор?

– Не ленись писать письма!

– Смотри, сынок, будь осторожен!

– Побереги себя, не губи старика, дорогой!

– Лезь скорей в машину, Амиран, а то кончится без тебя война!

– Заводи же, черт тебя возьми, нет больше моих сил!

И вдруг словно померкло солнце, словно наступила ночь, словно в мире что-то изменилось… Десять грузовых автомашин увозили в неведомое часть нашей крови и плоти – цену той огромной любви, которой мы, люди, любили родную землю. И теперь мы, матери, жены, отцы, сестры, дети, принесшие эту жертву, толпились у грузовиков, и лишь старик маэстро стоял одиноко, закрыв лицо руками, среди лежавших на зеленой траве инструментов, и плечи у него дрожали.

Машины двинулись.

В тот день впервые увидел я столько испуганных людей со слезами на глазах, впервые увидел плачущую тетю.

День этот был похож на морской отлив, после которого на берегу остаются рыбы, раковины и щепки…

Я лежу с раскрытыми глазами в темной комнате и шепчу:

– Тетя!

– Да?

– Спишь?

– Нет.

– Уехал Датико…

– Все уехали!

– Поедут еще?

– Многие поедут.

– А если Датико не вернется?..

– Спи!

– Что, если он не вернется?

– Многие не вернутся…

– А занятия в школе будут?

– Будут…

– А свадьба Жорика завтра будет?

– Будет, все будет!

– Тетя!

– Отстань, Сосойя!

Я засыпаю. На этот раз я не вижу снов…

Хатия

Начало войны прежде всего сказалось на делах нашего магазина. С прилавка исчезли сперва сахар, спички, затем – одно за другим – масло, мыло, соль, керосин, хлеб. Наконец исчез сам продавец Ласа.

Потом стали зарастать травой кукурузные поля… Перестал вертеться один из трех мельничных жерновов… Кончились дрова, и тетя Матрена попросила меня срубить у нее во дворе дерево с вьющейся на нем «одессой»[46]. Люди забыли про традиционные гулянья и праздники… Опустели лари с мукой, и настал день, когда тетя испекла мчади из непросеянной муки… А спустя месяц нас взбудоражили душераздирающие причитания женщины, и на селе появилась первая вдова в трауре…

По утрам не будил сельчан повелительный крик бригадира Датико:

– Выходи, Андройя!

– Не ленись, Эдемика!

– Сосойя, протри глаза!

– Минадора, окати-ка водой своего бездельника!

Теперь каждый день с рассветом на пригорке появлялась бригадир Ксеня и, приставив ко рту руки трубой, начинала вопить на все село:

– Матрена-а-а, хватит спать!

– Машико-о-о, выходи на чай![47]

– Маргарита-а-а, ступай на ферму!

– Сосойя-а-а, чтоб ты оглох, паршивец!

– Гера-а-а-сим, у-у-у-у!

На работу звали всех, и на работу выходили все, кто мог работать… Не звали лишь Хатию – дочь Виссариона Шаликашвили. Но в этом не было нужды: Хатия вставала раньше всех. Уложив венцом на голове золотистые косы, она шла на чайную плантацию, громко здоровалась со всеми, становилась в ряд и начинала осторожно срывать нежные побеги, ощупывая каждый из них своими красивыми тонкими пальцами.

Если мы работали на прополке кукурузы, Хатия, став на колени, руками вырывала траву. Или же садилась на краю делянки и молча всматривалась куда-то в даль, в бескрайнюю синеву неба. И улыбалась огромными голубыми глазами.

Хатия улыбалась всем и всему. Она без слов понимала всех. Она радовалась чужим радостям и переживала чужое горе. Она была удивительно умна и на редкость сообразительна, знала все, что происходило на селе, и умела давать людям советы, всегда добрые, правильные и удачные. И потому все любили Хатию.

Хатия была моей ровесницей. Мы вместе ходили в школу, сидели рядом на задней парте, повторяли хитроумные уравнения, выводимые учителем мелом на доске. Хатия никогда ничего не записывала. Она все запоминала наизусть и считалась лучшей ученицей в нашем шестом классе, лучшей и самой красивой. Хатия никогда не смотрела людям в лицо – взор ее был устремлен в пространство.

Она была от рождения слепой.

Было раннее утро. Я еще нежился в постели, тетя пришивала пуговицу к моей блузке.

На балконе послышались шаги. И тут же раздался робкий голос:

– Тетя Кето!

Мы, конечно, сразу же узнали Хатию.

– Входи! – крикнула тетя.

– Доброе утро! – сказала Хатия и стала в дверях.

– Здравствуй, моя девочка! – ответила тетя. – Ты что так рано? Проснулась с первыми петухами, что ли?

– А я и не спала вовсе, тетя Кето…

– Почему же?

– Сосойя здесь?

– Здесь я, чего тебе? Я спать хочу!

– Пусть он встанет и выйдет, тетя Кето!

Тетя удивленно взглянула на меня, потом сказала:

– Вставай, Coco!

– О-о-о-о, – протянул я недовольно, – самой не спится, так и другим не дает спать… Отвернись!

Хатия улыбнулась и отвернулась.

Я встал, надел штаны, вышел, громко хлопнув дверью, на балкон, так же громко стуча ногами, сделал несколько шагов, потом на цыпочках вернулся к двери и приник к ней ухом.

– Отойди от дверей, Сосойя, я слышу твое дыхание! – крикнула Хатия.

Мне ничего не оставалось, как спуститься во двор.

Спустя несколько минут я вернулся в комнату.

Бледная как полотно, тетя сидела у стола, приложив к вискам ладони и тупо глядя на лежавшую у нее на коленях мою блузку. За тетей, обняв ее за плечи, стояла Хатия.

– Да ты понимаешь, что говоришь? – прошептала тетя, не поднимая головы.

Хатия не ответила.

– Может, ты ошиблась, девочка?

– Нет, тетя Кето, что-что, а голоса наших людей я узнаю точно…

– Нельзя поверить в такое, Хатия! – воскликнула тетя.

– Выйдя с мельницы и поднявшись на горку, я остановилась передохнуть… Послышались шаги, и он спросил: «Кто здесь?» – «Это я, Хатия!» – ответила я. «Что ты шатаешься по ночам!» – проворчал он.

Хатия умолкла.

– А потом? – спросила с нетерпением тетя.

– Я ответила, что для меня ночь и день – все одно, и назвала его по имени. «Что за чепуху ты порешь, – прикрикнул он, – я Тараси, Тараси Антидзе!»

– А может, это и вправду был Тараси? – в голосе тети прозвучала мольба.

– Прежде чем прийти к вам, я была у него… – тихо ответила Хатия.

– И что же?

– Болен Тараси… Третий день лежит в постели…

– Может, тебе все померещилось, Хатия?

– Нет, тетя Кето, не померещилось. Он придет к вам, и вы убедитесь сами…

Хатия направилась к двери. Я опередил ее и открыл дверь. Она осторожно вышла на балкон, спустилась во двор и ушла…

С тех пор тетя, казалось, потеряла дар речи. С утра до ночи ходила она понурив голову, словно разыскивая что-то дорогое, и молчала. Она не слышала меня, пока я не дотрагивался до нее. Собирая чай, вдруг застывала с протянутой к кусту рукой. Работая в поле, вместо травы начинала начисто срезать кукурузные стебли, пока я не выводил ее из оцепенения. По ночам она лежала с раскрытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху, вскакивая при каждом собачьем лае. Она ждала кого-то, а он все не шел. Тетя похудела, осунулась, таяла на глазах. Наконец я не выдержал и пошел к Хатии.

Виссарион Шаликашвили, взобравшись на огромное бревно, топором вытесывал давильню[48]. Хатия сидела на балконе и с улыбкой смотрела на солнце.

– Здравствуйте, дядя Виссарион!

– Здравствуй, сынок! – ответил Виссарион, не прерывая работы.

– Coco, это ты? – спросила Хатия.

– Я.

– Где сейчас солнце, Coco?

– Где ему быть? На небе.

– А в каком месте?

– Гм… над черешней.

– Если над черешней, то я вижу солнце!

– Точно, над черешней!

– Папа, – обратилась Хатия к отцу, – что тебе сказал врач в Батуми?

– Сколько раз тебе повторять?

– Повтори еще раз. Пусть услышит Coco!

– Врач сказал, что, если незрячий человек видит солнце, ему можно возвратить зрение.

– Слышишь, Сосойя?

– Слышу, Хатия… Спустись-ка на минуту, есть дело.

Хатия спустилась во двор, подошла ко мне и остановилась.

– Я знаю, зачем ты пришел, Сосойя!

– Что ты сказала тете такое, что женщина потеряла покой?

Хатия не ответила. Она отстранила меня, направилась к калитке, открыла ее, вышла на дорогу и медленно зашагала к нашему дому. Я последовал за ней.

Хатия остановилась во дворе и спросила:

– Где тетя Кето?

– Тетя! – позвал я.

Тетя вышла на балкон.

– К тебе пришла Хатия.

Тетя вздрогнула. Она быстро сбежала по ступенькам лестницы и подошла к нам.

– Что случилось, Хатия? – спросила она, и голос ее задрожал.

– Здравствуйте, тетя Кето… Ничего не случилось… Просто я соскучилась по вас… Вот и пришла…

Тетя улыбнулась, обняла Хатию за плечи и повела ее в дом.

– Может, помочь вам по хозяйству, тетя Кето?

– Нет, девочка, спасибо тебе!

– Кукурузу молотить…

– Эх, детка, была бы кукуруза, найдется кому ее молотить… – вздохнула тетя. – Есть же у меня Coco…

– Coco лентяй, – улыбнулась Хатия.

Я слушал их и ничего не понимал.

– У нас есть кукуруза, тетя Кето, много кукурузы. Папа велел передать вам: если нужно, мол, одолжу…

Хатия присела на травку, мы – рядом с ней.

– Спасибо тебе, Хатия, и отцу твоему большое спасибо! Не нужно нам кукурузы, она вам больше пригодится…

– Вечером папа принесет вам пуд кукурузы… – Хатия помолчала, потом тихо, почти шепотом, сказала: – А знаете, тетя Кето, то, что я тогда сказала вам, оказалось неправдой!

– Что?! – вскрикнула тетя.

– Да. Неправдой. Ошиблась я, показалось…

Тетя подозрительно посмотрела на меня, потом на Хатию.

– А теперь ты говоришь правду?

Тетя встала. Я смотрел на Хатию разинув рот.

– Теперь я говорю правду, а тогда ошиблась. Я долго потом думала и поняла, что ошиблась! – ответила Хатия с улыбкой.

– Поклянись, Хатия! – сказала тетя, и я почувствовал, что у нее от волнения сперло дыхание.

Улыбка исчезла с лица Хатии. Она медленно встала и выпрямилась перед тетей.

– Кем мне поклясться, тетя Кето?

– Поклянись матерью, Хатия!

Хатия долго молчала. Потом она отчетливо произнесла:

– Клянусь могилой матери, тетя Кето!

– Девочка моя дорогая! – Тетя обняла Хатию, осыпала поцелуями ее лицо. – Значит, ошиблась ты? А я-то… – Она вдруг разрыдалась, закрыла лицо руками и бросилась в дом.

Хатия стояла не двигаясь и улыбалась своей милой, чарующей улыбкой.

Хатия улыбалась, но никогда раньше я не видел на ее лице столько печали и страданий.

Не так уж страшен черт

После обеда мы работали на склоне, в кукурузном поле. Внизу на дороге показался наш почтальон Коция.

– Здоро́во, бабы! – крикнул он, словно не замечая нас – меня, дядю Герасима, Лукайю Поцхишвили и Виссариона Шаликашвили.

– С чем пожаловал, Коция? – отозвалась за всех бригадир Ксеня.

– Да вот, привез вам сахар, масло, крупчатку, икру, балык, мед… Для керосина и мыла сегодня не хватило места, привезу завтра… А пока нате вам газету, кладу ее вот здесь, под камнем, забирайте!

– Писем нет?

– Письма в пути!

– Чтоб тебе!..

Коция ушел, покачивая головой. Я сбежал вниз, принес газету. Все окружили меня.

– Ну-ка прочти, Сосойя, что нового на свете! – попросил дядя Герасим, удобно усаживаясь под деревом.

Я начал:

– «…После ожесточенных боев наши войска оставили города…»

Закончив чтение, я отложил газету. Никто не проронил ни слова. Наконец после долгого молчания заговорил Виссарион Шаликашвили:

– Прет, значит, сукин сын?!

Он в сердцах стал выколачивать трубку об черенок мотыги.

– Прет, да еще как!.. – вступил в разговор Лукайя. Он оторвал кусок газеты, насыпал туда табак, свернул самокрутку, закурил, выплюнул приставшую к губам табачную пыль и продолжал: – Вся Европа работает на них… Здесь тебе и Франция, здесь тебе и Австрия, и эта… как она называется, Сосойя, страна рядом с ними?

– Чехословакия.

– Вот. И Чехословакия… А кто работает на нас?

– На нас работаем мы! – сказал дядя Герасим.

– Кто «мы»? – переспросил Лукайя.

– Я, ты, он, вот эта золотая девочка – Хатия, вот этот прохвост Сосойя, бабы наши…

– Вот-вот, бабы, оно и видно по нашим делам! Работяги!.. А Гитлер – у порога! – махнул рукой Лукайя.

– В воскресенье ходила я на базар… – начала Като.

– Было, конечно, полно всего, выбирай что душе угодно! – хмыкнула Агати.

– Да погоди ты! – прикрикнул на нее дядя Герасим. – Ну и что дальше?

– Был там один… – продолжала Като. – Так он рассказывал…

– Что же он рассказал?

– Оказывается, Гитлер выдумал новое оружие: за десять верст кругом сжигает все…

– Кто сказал это? – спросила Маргарита.

– Этот самый… Министр Гитлера… Как его?..

– Геббельс?

– Да, Геббельс, чтоб ему околеть!..

– А что еще?

– А еще говорил, оказывается, этот… Фамилия у него вроде нашего Рубена Трапаидзе…

– Риббентроп?

– Он самый, пропади он пропадом! Мы, мол, будем кормить вас белым хлебом и маслом… И никого, мол, трогать не собираемся, кроме коммунистов.

– И что ты ему сказала? – спросила Ксеня.

– Кому, Риббентропу?

– Дура! Не Риббентропу, а тому мерзавцу, который плел эту околесицу и которого ты слушала развесив уши!

– А что я должна была говорить! Весь народ затаив дыхание слушал его, а когда он закончил речь и обещал, что людоеда Гитлера скоро повесят вниз головой, хлопали так, думала, обрушится небо!

– Слушай, где же ты была? – спросила удивленная Ксеня.

– Как где? На базаре. А потом там состоялся митинг, этот самый мужчина выступил на митинге!

– Тьфу ты, рассказать и то толком не можешь! – махнула рукой Ксеня.

– Кето, ты женщина образованная. Растолкуй нам, что же такое происходит? – попросил тетю Виссарион.

– Что вам сказать, Виссарион… Происходят неприятные вещи… Но ничего! Скоро наступит зима, и тогда Гитлеру придется туго, как Наполеону…

– А как по-твоему: зимой нам будет теплее? – спросил Лукайя.

– Нет, теплее нам не будет, но Гитлер не готов к зиме!

– А ты почем знаешь?

– Он надеялся закончить войну до наступления зимы, потому и не подготовился к ней.

– А что ему мешает подготовиться сейчас?

– Уже поздно, Лукайя!

– А если он пожалует сюда до наступления зимы? Куда ты тогда денешься? – не отставал Лукайя.

– Мы не должны допустить этого!

– Кто это «мы»? Ты да я?

– И я, и ты!

– Да кто его остановит? Видишь, он берет город за городом!

– Должны остановить!

– Ну давай, давай! Останавливай! – осклабился Лукайя.

– Да что это ты, проклятый старик, раскаркался?! – вскочила Ксеня. – Ежели стать так да сложить руки, конечно же быть беде!

– Чего ты орешь, баба? А я о чем толкую? Как бы не быть беде, вот что меня пугает!

– Смотри у меня, Лукайя! Вырву я твой язык! – пригрозила Ксеня.

– Да что говорить с тобой! Баба есть баба…

Лукайя опять свернул цигарку.

– Ладно, я баба… А ты? Ведь ты мужчина?.. Ах да ох! Заладил одно и то же… Ты как думаешь, Коция-почтальон приносит только похоронные? Маргарита! Получила письмо от своего?

– Получила, Ксеня, позавчера получила.

– И еще получишь!

– Что он пишет? – спросил Лука.

– Сидим, говорит, в окопах… Стреляем… Если, говорит, запоздает письмо, не волнуйтесь…

– А что еще?

Маргарита покраснела.

– Да говори, чего там!

– Если, мол, родится мальчик, назови его моим именем…

– Вот и назови! Если даже родится девочка, и ее назови по батьке! – посоветовал Виссарион.

– А от моего мальчика нет и нет ничего! – вздохнул Лука.

– Получишь, Лукайя, не волнуйся! – сказал дядя Герасим.

– Когда же?

– Получишь, говорю тебе! Пришло ведь письмо от моего мальчика! Придет и от твоего! Так, Сосойя?

– Конечно! – улыбнулся я.

– М-да-а-а… Не так уж страшен черт… – начал Виссарион Шаликашвили. – Сидим мы здесь, как в норе, не видим ничего дальше своего носа и пищим… А вы подумали о том, сколько Виссарионов и Ксений мотыжат поля в нашей стране? Сыновья скольких Герасимов и Лукайев держат в руках винтовки? Сколько бегают Хатий и Сосойев? Вы думали о том, как велика наша земля? Кто такой Гитлер, чтобы одолеть нас? Да у него ведь не хватит крови, не хватит сил для этого! – Виссарион уперся в колени огромными жилистыми, мозолистыми руками, встал, выпрямился во весь рост, окинул взглядом раскинувшиеся внизу поля. – Вон, взгляните на нее! Земля родная! Наша земля!.. Коротки руки у Гитлера, скажу я вам, коротки!..

Необозримая долина под нами дышала паром земли и белоснежными дымками, поднимавшимися над крестьянскими домами. По долине полнокровной артерией текла Супса. Вобрав в себя всю пролитую людьми кровь и пот, она щедро поливала ими землю, поила почву, катила свои волны все дальше и дальше и наконец вливалась в море неиссякаемым, неисчерпаемым жизненным потоком.

Отсюда, с крохотного клочка земли на склоне горы, напоминавшего узкую бойницу в огромной крепостной стене, я взирал на бескрайние просторы и чувствовал, что за доступным моему глазу горизонтом лежат другие, такие же безбрежные земли, за ними – новые, другие, за ними – еще и еще, и так без конца, и что все это – моя, родная земля, и что золотой диск солнца, льющий на землю животворящие лучи, – это моя жизнь, мое счастье, и что нет и не может быть на свете силы, способной отнять у меня эту землю, это солнце, это счастье, эту жизнь…

Люди, окружавшие меня, смотрели туда же, на лежавшие под нами поля, и молчали. И я знал, каждый из них – Герасим и Виссарион, Ксеня и Лука, тетя Кето и Маргарита – каждый из них думал так, как думал я. И стоящая рядом со мной улыбавшаяся Хатия думала и видела то, что думал и видел я…

…Солнце медленно садилось за долиной Супсы. Утомленные за день люди вместе с блеявшим стадом возвращались по домам.

В ту ночь село еще раз всколыхнули раздавшиеся вдруг крик и вопли. Мы с тетей выскочили на дорогу. Со всех сторон бежали перепуганные соседи.

– У кого это, Герасим? – спросила тетя шагавшего рядом с нами Герасима.

– Кажись, у Лукайи Поцхишвили… Вот несчастье… – проговорил Герасим.

Урок военного дела

Время берет свое…

За июнем наступил июль, затем – август, за августом – сентябрь. Начались занятия в школе. В наших дневниках стали появляться двойки, тройки, четверки и – реже – пятерки. Ничего как будто не изменилось.

Тетя по-прежнему преподавала грузинский язык. Хатия по-прежнему сидела на парте рядом со мной. Учитель географии все так же упрашивал нас сидеть на уроке спокойно и обещал за это играть после уроков с нами в камушки. Учительница русского языка по старой привычке называла меня «бичо»[49]. Заметная перемена заключалась в том, что все наши учителя сильно похудели. И еще одна новость: в школе появился участник Хасанских боев[50] Леваи Гуриелидзе. Он был назначен преподавателем военного дела и физкультуры.

На первый свой урок он явился в зеленых брюках галифе, кожаных крагах, военной фуражке, с противогазом, мелкокалиберной винтовкой через плечо и свернутым плакатом под мышкой. Он подошел к столу, взял под козырек и застыл. Мы встали, потом сели и, когда учитель не изменил своей позы, снова встали.

– Вольно! – скомандовал он, снял фуражку, положил ее на стол, повесил на доске противогаз и винтовку. Потом развернул плакат, извлек из кармана четыре здоровенных гвоздя, взял валявшийся у камина кусок кирпича и стал приколачивать плакат к стене. Покончив с этой операцией, он повернулся к нам с лицом победителя.

– Что он сделал? – спросила меня Хатия.

– Прибил к стене плакат! – прошептал я.

– А что на нем нарисовано?

– Не нарисовано, а написано красными буквами: «Смерть немецким захватчикам!»

– А он не мог сказать это наизусть?

Я пожал плечами.

– Теперь познакомимся! – объявил учитель. – Меня зовут Леван Гуриелидзе.

– Хорошая у вас фамилия! – сказал Отия Каландадзе.

– Разговоры! Военный предмет любит дисциплину!

– Ботаника тоже любит дисциплину! – сообщил Тамаз Керкадзе.

– Кто это сказал? Встать!

– Это сказал учитель ботаники.

– Садись! – Тамаз сел. – Что я люблю? Я люблю дисциплину, порядок, тишину, чтобы слышно было, как летит муха! Что я еще люблю?

– Вареные каштаны, учитель? – подсказала Хатия.

– Кто это сказал? Встать!

Никто не ответил.

– Вы должны помнить: я не родился учителем. Кем я был в вашем возрасте? Оболтусом, бездельником, дураком… Вроде вас!

– А вы и сейчас выглядите молодым, учитель! – сказал Нодар Калаидадзе по прозвищу Головастик.

Учитель самодовольно улыбнулся.

– Потом я сел за книгу. Что такое книга? Книга – друг человека! Читал, читал и стал человеком. А по происхождению я танкист!

– Ты смотри! – удивился Тамаз.

Учитель нахмурился.

– Я вам не обыкновенный учитель! Я шкуру с вас спущу! – хлопнул он рукой об стол.

– Так говорят все учителя, – сказал Отия.

– Перехожу к функциям взвода в обороне!

– Ну-ну, давайте! – подбодрил кто-то учителя.

Учитель вспыхнул, но сдержался и продолжал:

– Что такое взвод?

– Вот именно, что такое взвод? – повторил Коте Гогиберидзе.

– Кто это сказал? Встать!

Класс замер. Учитель подошел к доске, взял мел.

– Вот это – взвод фашистов! – сказал он и начертил на доске двадцать небольших кружочков.

– Спасайся, ребята! – воскликнул Тамаз Керкадзе, хватаясь за голову.

– А это – наш взвод! – учитель начертил еще двадцать кружков. – Между взводами находится водный рубеж, то есть река.

Ты на том берегу, я на этом,

Между нами бушует река[51], —

подхватил Отия.

Учитель побледнел.

– Кто это сказал? – прошипел он.

– Важа Пшавела, учитель! – встал Отия.

– Садись!.. – Учитель стал мелом выбивать дробь по доске. – Что я делаю?

– Стучите мелом! – ответил Яго Антидзе.

– Садись!

– Ставите точки! – встал Головастик.

– Садись!

– Стреляете! – выпалил я.

– Молодец! Я стреляю! Наш взвод держит под огнем взвод противника, не дает ему возможности подняться из окопов. Противник просит у командования помощи. И вот… – Учитель вдруг согнул руку в локте, поднял ее вверх, повел над головой и загудел: – У-у-у-у… Что я теперь делаю? – обратился он ко мне как отличившемуся.

– Крутите рукой и рычите! – ответил я.

– Садись! Болван! – взорвался учитель.

В классе поднялся хохот. Учитель побагровел. Энергичным движением руки он стер все кружочки на доске, сел за стол и обиженно замолчал.

Класс жужжал, словно улей. Учитель долго молчал. Наконец он поднял голову, и… мы поняли, что происходило сейчас в душе этого человека. Мы поняли, что, с тех пор как он когда-то давно последний раз покинул свою школу, сегодня ему впервые пришлось перешагнуть порог классной комнаты. Он вошел к нам как дрессировщик, забывший прихватить с собой куски сахара, и теперь он сидит растерянный и ждет, когда же его растерзают эти сорванцы, напоминающие голодных зверенышей.

– А ты почему стоишь? И чему ты улыбаешься? – набросился вдруг учитель на Хатию. – И куда ты, собственно, смотришь? Смотреть надо на учителя, а не… Садись!

Хатия села, все так же улыбаясь своими огромными голубыми глазами… В классе наступило неловкое молчание. Учитель почувствовал, что сказал что-то не к месту, невпопад, но что именно, этого понять он не мог.

– Что случилось, дети? – спросил он надтреснутым голосом.

Мы молчали.

– Я не вижу, учитель! – сказала Хатия.

– Что?.. Вы издеваетесь надо мной?!..

– Да нет, учитель, я и вправду не вижу!

Учитель встал, подошел к Хатии и долго изучающе всматривался в ее лицо. Хатия спокойно моргала ресницами и улыбалась. Учитель вернулся на свое место, сел и задумался. В классе воцарилась гробовая тишина.

– Как тебя звать, дочка? – спросил вдруг учитель.

– Хатия! – ответила Хатия вставая.

– Ты сиди, сиди, пожалуйста!

Хатия продолжала стоять.

– Кто тебя водит в школу?

– Coco, учитель… Но я могу и сама…

– Я освобождаю тебя от моих уроков. Можешь уйти.

– Мне интересно послушать… Я останусь.

– Оставайся, дочка…

У меня запершило в горле.

– Родители у тебя есть? – спросил снова учитель.

– Отец.

– Ты совсем ничего не видишь?

– Вижу солнце… Врач сказал папе, что раз я вижу солнце, то мне можно возвратить зрение.

– Конечно, можно! Я сам ослеп на Хасане… Ничего не видел!

– А солнце видели?

– Солнце видел. И меня вылечили…

– Ну и я вижу солнце…

Долго еще учитель всматривался в красивые улыбавшиеся голубые глаза Хатии. Трудно, очень трудно было поверить, что эти глаза не видят света, товарищей, не видят его – учителя военного дела, низенького, невзрачного человека, по щекам которого сейчас стекали слезы и который не старался скрыть, что он плачет.

Раздался звонок. Учитель вышел из класса, не проронив ни слова. Мы молчали и не двигались с места. Заговорили лишь тогда, когда в класс вошла учительница грузинского языка и стала читать список.

– Что с вами? – спросила тетя Кето, удивленная непривычной тишиной.

– У нас был новый учитель военного дела, – ответила Хатия.

– Понравился?

– Кабы все вы были такими! – ответил я.

В тот день урок грузинского языка проходил необычно: говорили ученики, а преподаватель молчал и слушал их.

Бригадир Датико

В полночь на балконе что-то загромыхало. Я проснулся. Тетя, присев в кровати, с испугом смотрела на дверь, скрипевшую под сильным напором. Потом осторожно постучали в окно.

– Сосойя, иди ко мне! – позвала шепотом тетя.

Я подошел к тете, обнял ее. Она была холодна и дрожала всем телом.

Стук в окно повторился.

– Кто там? – с трудом выговорила тетя.

– Кето, открой дверь!

– Кто это?

– Это я, Датико!

Тетя закрыла лицо руками.

– Открой, Кето!

Тетя не отвечала.

– Кето!

Дверь заходила ходуном. Тетя не шевелилась.

– Кето, открой, это я, Датико!

– Какой Датико?

– Да я, Датико! Не узнала?

– Датико в армии!

– Открой, иначе взломаю дверь!

– Сосойя, зажги лампу! – попросила меня тетя.

Я зажег лампу. Тетя встала, накинула халат, подошла к камину и замерла в углу.

– Открой, Сосойя!

Я вынул из ручки дверей засов, попятился назад и стал рядом с тетей. Дверь медленно, со скрипом открылась.

Перед нами стоял бригадир Датико: в распахнутой на груди гимнастерке, гладковыбритый, с взъерошенными волосами, с пистолетом за поясом и коротким карабином в руке.

– Здравствуйте! – улыбнулся он. – Испугались?

Мы промолчали. Датико двинулся к нам.

– Стой на месте! – сказала тетя.

Датико остановился.

– Кето, что с тобой? Я сто лет тебя не видел… – Датико сделал еще шаг.

– Стой, говорю!

– Да чего вы боитесь? Я обещал вернуться, вот и вернулся!

Датико двинулся к нам.

– Говорю тебе – стой на месте, – повторила тетя, – иначе позову соседей!

– Зови кого угодно! Никого я не боюсь! Я вернулся из-за тебя и не стыжусь этого! Слышишь ты?!

– Не из-за меня, а из-за страха ты вернулся!

– Ты, ты меня вернула!

– Тебя вернул страх!

– Я никого и ничего не боюсь!

– Зачем же тогда тебе оружие? Почему ты скрываешься?

– Скоро перестану скрываться!

– Чего ты ждешь?

– Кето, ты ведь умная женщина… Видишь, что творится?

– Чего ты ждешь?

– Пойми ты, плевать я хотел на всех! Ради чего мне умирать? Меня никто не трогает! Мое дело – пахать и сеять! Зачем, во имя чего я должен погибать? Я хочу умереть своей смертью, рядом с тобой! И никто у меня не отнимет тебя! Ты понимаешь это?

Тетя слушала Датико, не сводя с него глаз.

Датико сел, поставил карабин между ног, достал табак, закурил и продолжал:

– Я не трус, это известно всем. Но умирать ни за что ни про что не хочется… Хорошо, вернусь я туда… Убьют меня… Поможет делу моя смерть?.. Кто вспомнит про меня: кем я был, чем я был…

– А кто ты есть сейчас?

Датико не ожидал такого вопроса.

– Я?.. Сейчас я политический противник власти…

– Бродяга и дезертир, вот кто ты такой! – сказал я и прижался к тете.

Датико побледнел. Он встал, снова сел.

– За такие слова другой поплатился бы жизнью… А ты забыл, как они поступили с твоими родителями? Забыл?

– Не твое это дело!

– Сопляк! Что ты понимаешь!.. Неспроста ведь твой отец стал троцкистом!

– Сам ты троцкист и сукин сын! Все, кто помнит моего отца, говорят, что он был замечательным человеком!

Датико пренебрежительно махнул рукой – дескать, стоит ли спорить с молокососом, – и обратился к тете:

– Кето! Я мечтал о встрече с тобой, как умирающий от жажды – о глотке воды! Улыбнись хоть раз! Я знаю, ты любишь меня, но боишься… Боишься, что они уже узнали все и теперь выслеживают меня… – На лице тети не дрогнул ни один мускул. – Вы должны помочь мне… Нет у меня никого, кроме вас… Пока буду скрываться в лесу, а потом мы еще посмотрим, кто кого.

Я стоял у камина и с омерзением слушал разглагольствования превратившегося в животное человека, который когда-то назывался бригадиром Датико… Вдруг оставшаяся открытой дверь скрипнула. Датико вскочил, схватил карабин и расширенными от ужаса глазами уставился в черное пространство. Убедившись, что за дверью никого нет, он успокоился.

– Накормите меня, – сказал вдруг он, – голоден я!

– Мы тоже голодны! – ответил я.

– Что, кусок мчади для меня пожалели?

– Еще бы! У нас собака с голоду дохнет…

– Благодари тетю, подонок, а то расшиб бы я твою глупую башку!

– Нашелся герой! Небось у самого поджилки трясутся от страха…

– Змееныш ты этакий! Вырастешь – погляжу, как ты себя будешь чувствовать в армии!

– По крайней мере, не стану шататься по ночам и просить кусок мчади!

– Сосойя, не выводи меня из терпения!

– А ты уходи! Зачем к нам пожаловал?

– Я не к тебе пришел!

– А к кому же? Тетя тебя не любит!

– Любит! Это ты меня не любишь и никогда не любил!

– Знал, что ты за птица!

У Датико побагровело лицо и запрыгала бровь. Он положил карабин на стол, встал и решительно направился к нам. Мы прижались к стене.

– Не подходи, закричу! – предупредила его тетя.

– Не закричишь! – Датико подошел к нам вплотную. – Не закричишь! – повторил он и вдруг схватил тетю за плечо. – Почему ты не кричишь? Боишься? Кричи! Созови все село! Погубила меня, а теперь я тебе не нужен, да? Теперь ты меня гонишь, да? Говори!.. Говори, иначе я убью себя и кровь моя ляжет на тебя!.. Говори!..

Датико изо всех сил тряс тетю. А она молчала и не сводила глаз с этого обезумевшего, забывшего про опасность, оравшего, как раненый зверь, человека. Вдруг Датико схватил тетю за голову и стал осыпать поцелуями ее щеки, лоб, глаза. Я набросился на Датико сзади и впился зубами ему в плечо. Датико, взвыв от боли, оттолкнул тетю, повернулся и закатил мне такую оплеуху, что я отлетел в угол комнаты, ударился головой об стену и упал, на миг потеряв сознание.

Очнувшись, я увидел испуганное лицо склонившейся ко мне тети, которая холодными как лед пальцами растирала мне виски. Датико стоял поодаль и исподлобья глядел на нас.

– Что ты сделал? – тихо сказала тетя.

– Ничего, не умрет! – ухмыльнулся Датико.

– Что ты сделал с моим мальчиком? – повторила тетя и выпрямилась. Она подошла к камину, протянула руку к прислоненному к стене топору. Датико нахмурился.

– Положи топор! – сказал Датико и двинулся к тете. Тетя подняла топор над головой. – Ты что, с ума сошла?! – Датико попятился. Тетя двинулась вперед. – Кето!

– Вон отсюда! – тетя приближалась к Датико. Тот шаг за шагом отступал, не сводя глаз с топора. Так он добрался до стола, взял карабин, не поворачиваясь, ощупью нашел дверь и вышел, оставив ее открытой.

Тетя опустила топор, закрыла дверь, продела в ручку вместо засова топор, потом, не раздеваясь, бросилась на кровать и зарыдала.

Я прикрутил фитиль лампы и лег.

Тетя затихла. Я молчал.

Спустя долгое время я услышал тихий голос тети:

– Сосойя!

– Что, тетя?

– Спишь?

– Нет, тетя!

– Иди ко мне…

Я вскочил, подбежал к тетиной кровати и прильнул к ее лицу. Лицо было холодное, и губы у тети дрожали…

Бежана

Виски Бежаны Эсадзе уже заметно серебрятся, но во всем селе нет веселее и беззаботнее его человека.

…Много лет тому назад залез, оказывается, маленький Бежана на соседскую грушу полакомиться янтарными плодами да и полетел вниз головой с двухсаженной высоты. Бросились добрые люди к незадачливому воришке, стали растирать ему виски и поливать водой, кое-как привели в чувство. Раскрыл, оказывается, Бежана глаза, икнул, улыбнулся и… с тех пор никто его не видел расстроенным или огорченным. Ходит теперь по селу босоногий Бежана, весело улыбается встречному-поперечному и напевает свою любимую песенку:

Минадора черноокая,

Ты звезда моя далекая…

Бежана готов прийти на помощь каждому, кто позовет его, готов за миску лобио и стакан вина выполнить любую работу по хозяйству. Бежана силен как буйвол. Поспорьте с ним – и он, впрягшись в плуг, перепашет полгектара земли. Он головой разбивает грецкие орехи и шутя таскает пятипудовые мешки с кукурузой от конторы до самой церкви… Не дай бог испытать на себе удар Бежаниного кулака! Но трудно представить себе Бежану, поднявшего руку на человека! Единственное больное место Бежаны – Минадора… Стоит намекнуть, что Минадора вышла замуж, и тогда Бежана теряет голову. Он рвет на себе одежду, бьется головой об стену, выворачивает камни, ломает на деревьях сучья толщиной в руку… Как-то Афрасион Чантурия попросил Бежану расчистить заброшенный кусок каменистой целины, где он собирался посадить виноградник. В тот день Бежане нездоровилось, и работа у него не спорилась. Смотрел, смотрел на него Афрасион, и вдруг выпалил: «А ты знаешь, Минадора-то вышла замуж!» Что тогда стало с Бежаной! Он взвыл, завертелся, запрыгал, потом схватил заступ и перекопал участок так, словно по нему прошла танковая армия… И лишь вечером, когда обессиленный, задыхавшийся Бежана упал навзничь, он понял, какую с ним сыграл шутку Афрасион. И с тех пор Бежана избегает встречи с Афрасионом.

Бежана обожает детей. Придет к соседке, присядет у порога и попросит:

– Мака, одолжишь мне своего пацана?

– Зачем он тебе, Бежана?

– Да так, поиграюсь с ним… Хочешь играть в лошадки, Тариэл?

– Хочу!

– Ну давай! Садись сюда, мне на шею… Вот тебе хворостинка, только не бей меня больно… Ну? Готов? Поехали!..

Став на четвереньки, Бежана с мальчуганом на шее носится по двору. Ребенок визжит от восторга… Бежана ржет…

Забавы Бежаны ни у кого не вызывают опасений. Все знают, что ребенку с Бежаной не грозит никакая опасность – он ласков и осторожен с ним, как родная мать. Но Бежана сам чувствует неловкость за свое пристрастие к детским шалостям, и потому просьба его звучит робко и застенчиво:

– Машико, одолжишь мне своего пацана?

Ко мне Бежана питает особую любовь и уважение. Я – единственный поверенный всех его тайн, а сам Бежана – единственный на селе человек, который считает меня самым умным и достойным среди наших соседей. Я очень люблю Бежану.

В прошлое воскресенье Бежана вошел к нам во двор и позвал:

– Сосойя!

Я и тетя вышли на балкон.

– Иди сюда, Бежана! – пригласила тетя Бежану.

– Неси сюда, если есть чем угостить! – ответил он и прилег под шпанской вишней.

Тетя собрала на подносе ломоть сыра, половину мчади, стакан вина и спустилась во двор. Я последовал за ней.

– Доброе утро! – приветствовал нас Бежана, взял из рук тети поднос и стал с аппетитом уплетать мчади с сыром. – Дрова не нужно наколоть, Кето? – спросил Бежана.

– Нет, Бежана!

– Отлично! Может, сходить на мельницу?

– Нет, Бежана, не нужно ходить на мельницу! – улыбнулась тетя.

– Еще лучше! А может, корову погнать на выпас?

– Нет, Бежана, не надо!

– Совсем хорошо!.. – Бежана отпил глоток вина. – А почему, Кето, дорогая, сыр у тебя несоленый?

– Нет соли, Бежана…

– Вот-вот! Нет соли!.. И что же? Меня называют дураком, а нашего дурака – председателя Кишварди – умным человеком!

– Не поняла тебя, Бежана! При чем тут председатель?

– Как при чем?! Что он сеет? Кукурузу да просо! А почему бы ему не посеять соль или сахар? А? Ведь вздохнет народ! Что, не прав я, Сосойя?

– Прав, конечно, Бежана! Но почему ты сам не сеешь соль?

– Все хорошие земли – у колхоза. Что мне делать? В прошлом году я все же посеял соль на моем истощенном участке, да ничего не взошло! А хотя бы и взошло, разве напасешься соли на стольких голодных людей?

Тетя вздохнула и ушла.

Бежана проводил ее взглядом и обратился ко мне:

– Ну как, выходит она за Датико или нет?

– За какого Датико?!

– За бригадира Датико, какого же еще! Недавно встретил я его в лесу. Ого! Обвешан оружием, как николаевский стражник! Он по секрету сказал мне, что его прислали сюда по сверхсекретному заданию правительства и что об этом нельзя никому говорить!..

– А ты что?

– Что «что»? Я сообщил двум доверенным лицам – нашему председателю и Бадрии, который в милиции работает. Они ведь партийные, им можно. Они не выдадут… А впрочем, мне-то что!.. У меня другое к тебе дело, Сосойя!

– Что за дело, Бежана?

– Понимаешь, человек один там, в плантации… Не знаю, что с ним делать…

– Какой человек? О чем ты, Бежана?

– Ты что, Сосойя, перестал понимать грузинскую речь? Говорю тебе – там, в чайной плантации, у меня человек!

– Кто он такой?

– А я почем знаю?

– Спросил бы его!

– Спрашивал! А он молчит! Лежит с закрытыми глазами, улыбается и молчит.

– Дышит?

– Не знаю.

– Может, он мертвый?

– Дурак! Где ты видел улыбающегося покойника?

– Так что же с ним?

– А я почем знаю!

– Что же ты знаешь, болван! – взорвался я.

– Сегодня воскресенье, завтра будет понедельник! Это я знаю!

– Ох, Бежана, беда мне с тобой!.. Идем, покажи, где этот твой живой мертвец!

Бежана встал и пошел, напевая свою любимую:

Минадора черноокая,

Ты звезда моя далекая…

Мы миновали несколько домов, свернули на тропинку и подошли к раскинувшейся на склоне плантации чая, вдоль которой тянулся ряд тунговых деревьев.

– Во-он там, под последним тунгом! – показал Бежана рукой.

Я сбежал по склону и остановился как вкопанный у дерева.

В высоких зарослях папоротника лежал исхудалый, мертвенно-бледный, заросший бородой русский мужчина в военной гимнастерке. Я нагнулся, приложил ухо к груди незнакомца и уловил слабое биение сердца. Я дотронулся рукой до его щеки – она пылала жаром.

– Когда ты нашел его, Бежана?

– Утром.

– И молчал до сих пор?!

– Я сразу же побежал к тебе, дорогой мой, но по дороге забыл… Плохо без сахара, Сосойя! Люди стали забывчивыми… Вчера утром встретил я Аквиринэ… Посмотрела она на меня, улыбнулась, а поздороваться забыла… Говорят, что…

– Ладно, ладно!.. Помоги-ка поднять его! Видишь, умирает человек!

Бежана в два счета сгреб мужчину.

– Куда его?

– Домой!

– Ты что, ошалел? Покойников выносят из дома, а я его понесу домой?

– Да не к тебе! К нам домой!

– К вам – пожалуйста!

Бежана несколько раз подбросил мужчину на руках, обнял его поудобнее и стал вприпрыжку подниматься по склону, приговаривая:

– Нно-о-о, лошадка, нно-о-о… А как его зовут? – спросил вдруг он меня.

– Откуда мне знать?

– Сосоин русский он! Сосоин русский! – нашелся Бежана.

Мы пришли домой, поднялись на балкон. Незнакомца уложили на мою кровать. Тетя в недоумении глядела на нас.

– Кто это? – спросила наконец она.

– Сосоин русский! – ответил обрадованно Бежана.

– Мы нашли его в плантации… Помоги ему, тетя! – попросил я.

– Да кто он, этот несчастный?

Тетя положила руку на лоб незнакомца, покачала головой и отошла от кровати.

– Сосойя, принеси уксус!

Я сбегал на кухню. Когда вернулся в комнату, тетя сидела у изголовья больного. Она распахнула ему на груди гимнастерку и отшатнулась: под правым соском незнакомца краснела свежезарубцевавшаяся рана с человеческий кулак. Тетя осторожно поставила больному термометр, потом налила уксус в глубокую тарелку, разбавила водой, смочила полотенце, отжала и наложила ему на лоб.

– Нужен ему твой уксус! – вмещался Бежана. – Напои-ка ты его вином и накорми чем-нибудь, видишь – человек умирает от голода!

– Ох, Сосойя, Сосойя, впутал же ты меня в историю! – вздохнула тетя. – А если, не дай бог, умрет он, что мне тогда делать? Ты подумал об этом?!

Она вынула термометр и ахнула:

– Сорок и шесть!.. Беги, Сосойя, за врачом!

– Ему не врач, ему вкусная пища нужна! – продолжал свое Бежана.

– Да иди ты!.. – прикрикнула на него тетя. – Ступай, Сосойя!

Я побежал. В медпункте врача не оказалось… «Вызвали в район, сегодня он не вернется», – сообщила уборщица. Тогда я направился к Хатии и рассказал ей все. Хатия посоветовала сходить к бабке Аквиринэ. Пошли к бабке. Я рассказал ей все сначала. Аквиринэ прихватила с собой какие-то настои в маленьких аптечных пузырьках, и втроем мы вернулись домой.

– Русский! – удивилась Аквиринэ, взглянув на больного.

– Русский! – подтвердила тетя.

Больной был по-прежнему без сознания, но теперь он дышал спокойнее и чему-то улыбался.

– Вот дурак! Нашел время улыбаться!.. А ты почему вчера утром не поздоровалась со мной? – упрекнул Бежана Аквиринэ.

– Да ну тебя! – отмахнулась старушка. – Битый час ты болтал со мной, забыл?

– А-а-а, ну хорошо…

– Принеси-ка стакан «Одессы», Сосойя! – попросила Аквиринэ.

Я принес. Аквиринэ намочила кусок ваты в вине и провела им по губам больного. Спустя минуту он чуть раскрыл губы. Аквиринэ снова намочила вату и накапала в рот больному несколько капель. Тот сделал глотательное движение и застонал.

– Дай-ка мне это вино, если ему не хочется! – Бежана протянул руку.

– Пропади ты пропадом, Бежана! Не такой уж ты дурень, чтобы не отличить больного от здорового! Пошел вон!

После нескольких попыток Аквиринэ удалось заставить больного проглотить один, затем другой, третий глоток вина. Наконец он опорожнил стакан, но тут же зашелся от судорожного кашля. Он кашлял долго и надрывно. Наконец отошел, успокоился и задышал ровно, но вдруг заерзал, застонал, стал размахивать руками.

– Ну-ка, женщины, выйдите из комнаты! – приказала Аквиринэ.

– Что с ним? – вскрикнула тетя. – Ему плохо?

– Нет, хочу растереть его.

Тетя вышла, Хатия осталась. Она стояла в углу комнаты и молчала.

Аквиринэ раздела больного догола. Потом она налила себе на ладонь жидкость из пузырька, растерла другой ладонью, нагнулась к больному и стала не спеша натирать ему грудь.

– И не щекотно ему? – расхохотался Бежана.

– Переверните! – сказала Аквиринэ.

Мы перевернули больного. Аквиринэ так же не спеша, основательно натерла ему спину и поясницу. Когда мы снова переворачивали больного, я посмотрел на Хатию.

Она по-прежнему стояла не двигаясь в углу.

– Пошла отсюда! – прикрикнул я на нее. – Не видишь, что ли, голый же он!

– Ничего, Сосойя, я постою, – улыбнулась Хатия.

У меня больно сжалось сердце, стало стыдно, и я заорал во весь голос:

– Убирайся отсюда!

Аквиринэ и Бежана удивленно посмотрели на меня.

– Ты что, ненормальный? – спросил Бежана. – Или забыл, что она слепая?.. Стой здесь, детка, – обернулся он к Хатии, – не слушай этого дурака!

Хатия, не ответив, вышла из комнаты.

Аквиринэ поправила под больным подушку, погладила его по голове, дала отпить еще несколько глотков вина.

– Позови Кето!

Я вышел на балкон и вернулся вместе с тетей и Хатией.

– Надо переодеть его, – обратилась Аквиринэ к тете, – а его одежду выварить как следует!

Тетя принесла и положила на кровать белье, оставшееся от деда.

– Ну и пустота, что в нашем магазине! – раздался вдруг недовольный голос Бежаны.

Мы оглянулись и увидели, как Бежана с разочарованным видом рассматривал вывороченные карманы брюк и гимнастерки больного.

– А документы есть, Бежана? – спросила тетя.

– Нету, Кето, ничего здесь нету!

– Вот тебе и на! Как же узнать, кто он такой, как его фамилия? – забеспокоилась тетя.

– Как кто? Сосоин русский он! – объяснил Бежана.

– А может, он вовсе не русский, а украинец? – сказал я.

– Какая разница? Фамилию его я все равно бы не запомнил! Сосоин русский – и все тут! – настаивал на своем Бежана.

– Аквиринэ, – обратилась тетя к старушке, – как по-твоему, удастся спасти его?

– А он уже спасен, дорогая! – ответила Аквиринэ. – И спасен благодаря этому вот непутевому! Слышь, Бежана, это ты спас его!

Польщенный Бежана самодовольно улыбнулся, подошел к кровати больного, присел, взял его за плечи, встряхнул и громко позвал:

– Сосоин русский!

Больной зашевелился.

– Что, не слышишь? Здравствуй, Сосоин русский! И хватит тебе валяться в постели! Вставай! – Бежана еще раз встряхнул больного.

– Отстань от него! – оттолкнул я Бежану.

– Погоди! – заупрямился он. – Кто его спас, Аквиринэ? Я? – Старушка кивнула головой. – Так дайте мне поговорить с ним!.. Тебе говорю, Сосоин русский! Очнись! Вставай!

И вдруг больной действительно открыл глаза.

– Ну вот, а что я говорил! – обрадовался Бежана.

Больной долго смотрел на Бежану, потом по очереди оглядел каждого из нас. Красивые карие его глаза воспаленно блестели.

– У, сволочи… – пробормотал он тихо.

– Чего это он? – удивился Бежана.

– Он принимает нас за немцев!

– Вот дурак! Слышь, Сосоин русский, это я, Бежана, не узнаешь меня? – Бежана ласково потрепал больного по щеке. Тот закрыл глаза.

– Ночью он будет бредить. Дай ему попить вот этого… Утром свари кашу, попробуй накормить помаленьку… Если жар не спадет, пусть Сосойя еще раз натрет его. Ну, не расстраивайся, Кето, моя дорогая! – Аквиринэ встала, поправила подол платья и обратилась к Бежане: – Пошли, Бежана, никуда твой русский не сбежит!

– Здрасти, русо! – Бежана приложил к голове растопыренную пятерню, повернулся и, напевая песенку, последовал за Аквиринэ.

Всю ночь я с тетей и Хатией не сомкнули глаз. Больной беспокойно ворочался, метался, бредил. В полночь он вдруг присел в постели, вперил в нас отсутствующий взгляд лунатика, потом посмотрел на дверь и позвал:

– Сестра!

– Что тебе, милый? – спросила тетя по-русски.

– Сестра, жалко тебе глотка мышьяка? – простонал больной.

Тетя дала ему отпить вина. Больной затих.

Под утро я натер его. Тетя прилегла на кушетке и заснула. Я и Хатия продолжали бодрствовать.

– Сосойя, что с ним будет? – спросила Хатия.

– Ничего не будет. Сказала ведь бабушка Аквиринэ, что он спасен.

– А вдруг она ошиблась?

– Ничего не ошиблась! Он же фронтовик! Видишь, какая у него рана? Если он от такой раны не умер, от болезни и подавно не умрет!

– А где у него рана?

Я откинул одеяло на груди больного, взял руку Хатии и дал ей пощупать рану.

– Ух ты!.. А если б попало влево, убило бы его, правда?

– Конечно!

Хатия нежно провела обеими руками по лицу, по плечам больного.

– Он красивый?

– Не знаю. Наверно, красивый. Зарос он, как поп, разве поймешь?

– А худой какой!

– Димка! – выкрикнул вдруг больной. – Слышишь меня, Димка?!

Я и Хатия обратились в слух.

– Тебе говорю, Димка! Слышишь?

– Слышу! – ответил я тихо.

– Смотри, Димка, сейчас все спят… Утром сюда придут немцы… Вывезти всех не успеют… Мы с тобой – ходячие… Или ты хочешь сгнить в постели?.. Надо бежать!..

– Ты о чем?

– Да, да, бежать!!! Эвакуация мне не по душе… Пусть сам врач эвакуируется, если он боится… Ты чего молчишь? Сейчас все спят и никто не дежурит… Гляди!..

Больной привстал.

– Погоди, – обнял я его, – дождемся утра!

– Нет, я уйду! – он оттолкнул меня и встал.

– Куда ты? Постой!

Я постарался удержать больного, но, поняв, что это мне не под силу, крикнул:

– Хатия, помоги!

Хатия ощупью подошла к нам и сзади схватила больного за плечи.

– Пустите! – взревел он и рванулся так, что мы все втроем оказались на полу. Перепуганная тетя бросилась к нам.

– Пустите меня! У-у-у… – Вопя и ругаясь, больной катался на полу, мы наседали на него и никак не могли справиться с этим обескровленным, ослабшим от голода и жара человеком, которому страх придал удивительную силу. После получасовой возни он обмяк и заплакал:

– Отпусти меня, сестра, сделай доброе дело, отпусти…

Наконец он, видно, примирился с судьбой, опустил руки, всхлипнул и уже спокойно дал нам уложить себя в постель. Спустя минуту он заснул…

Я улегся на полу у камина, тетя и Хатия – вместе, на кровати. После долгого молчания я тихо позвал:

– Тетя…

– Да?

– Спишь?

– Сплю!

– Ты не обижайся, тетя, завтра я схожу в сельсовет и попрошу, чтобы его отправили в больницу…

– Не мели чепухи! Хатию разбудишь!

– А я не сплю.

– Сходим, Хатия, в сельсовет? – спросил я Хатию.

– И куда он хотел бежать? – спросила в свою очередь она.

– Засните, черти! Вставать скоро! – зашикала на нас тетя.

– Нет, серьезно, тетя, что нам делать?

– А что, собственно, надо делать? Привели его – значит должны выходить. И все! При чем тут сельсовет?

– Чем его кормить?

– Тем же, чем кормимся мы сами.

– Ему бы молока побольше… – сказала Хатия.

– Да, мчади с сыром тоже неплохо! – сказал я.

– Откуда и как он попал сюда? – спросила Хатия.

– Война, Хатия, война… Сейчас всякое бывает, – ответила тетя.

– Тетя!

– Что еще?

– Значит, оставляем его?

– Сперва вылечим, а там видно будет… Да засни ты наконец!

…Я сплю и вижу сон: перед нашей сельской церковкой в белом подвенечном платье стоит тетя – стройная, красивая, как Божья Матерь. У ее ног на коленях все мужчины нашего села, и среди них наш русский. Все молчат. Молчит тетя. И лишь русский, воздев руки, молит тетю:

«Отпусти меня, сестра, сделай доброе дело, отпусти…»

Я прошу тетю не отпускать нашего русского. Тетя подходит к нему, берет его за руку, потом берет за руку меня, и мы втроем идем домой…

…Целую неделю больной боролся со смертью. Все эти дни он не приходил в сознание. Днем лежал спокойно, устремив в потолок блестящие глаза, ночью начинал метаться и бредить. Каждый день Бежана приходил проведать больного. Он садился у изголовья и заводил с ним беседу, словно со старым знакомым.

– Когда же ты встанешь, Сосоин русский, а? Видишь, ноги уже не держат Кето!.. Что? Не понимаешь по-грузински? Так я тоже по-русски не понимаю, но это ничего не значит! Хочешь, поспорим? На что? На что желаешь! Кто больше съест. Кто больше поднимет. Кто лучше споет. Что? Спеть по-русски? По-русски я не умею, дорогой! Спою тебе по-нашему, а ты поддержи басом! Не можешь? Ладно, пой вторым голосом! Тоже не можешь? Хорошо, тогда я один спою! – И Бежана пел:

Девица-красавица

В загляденье-платьице

Днем покоя не дает

И во сне является…

– Недавно наш Лукайя Поцхишвили получил похоронную на сына… Стыдно, конечно, петь, когда у соседа такое горе… Но я чокнутый, мне можно… Почему мне поется, говоришь? Поется, и все тут! А почему поет наше радио? Дела у нас, сам знаешь, не так уж веселы… А все же поем и будем петь! Песня, брат, помогает в беде! Так-то!..

Каждый день с утра до вечера к нам приходили соседи – проведать больного. Приходил врач – поил его какими-то лекарствами, делал уколы. И в конце недели наш больной наконец-то пришел в себя. Он открыл глаза, присел в постели и долго удивленно оглядывал меня, тетю, Хатию и Бежану.

– Где я? – спросил он.

Мы объяснили.

Больной попытался встать, но силы изменили ему. Он снова лег и закрыл глаза. Лицо его нахмурилось, и на скулах заходили желваки. Мы поняли, что больной впал в тяжелые воспоминания, и молча покинули комнату.

Я и Хатия вышли со двора и, взявшись за руки, бесцельно зашагали по проселочной дороге.

– Знаешь, Сосойя, ему теперь ох как нужно козье молоко! Сразу встанет на ноги! – сказала Хатия.

– Привет! А где ты его возьмешь – козье молоко?

– Сходим к Мине. У нее есть коза.

Соседка Мина подметала двор. Двое полуголых детишек неотступно следовали за ней и хныкали:

– Ма-а-ам, дай варе-е-енья!

– Чтоб вам повылазило, обормоты!.. Ишь чего захотели!.. А палкой по одному месту не хотите?

– Не-е-е, варенья хотим!

Мы зашли во двор. Я присел у калитки, а Хатия направилась к Мине. Женщина, продолжая подметать двор, не заметила Хатию, а дети тотчас же окружили ее.

– Мам, мам, Хатия пришла!

Мина бросила веник, выпрямилась и заулыбалась.

– Здравствуй, моя девочка!

– Здравствуй, Мина!

– Как поживаешь, Хатия?

– Спасибо, Мина… У меня есть дело к тебе.

– Говори, детка!

– Нам с Сосойей нужно молоко!

– Молоко?

– Да. Козье молоко. Для больного.

– Хатия, девочка моя дорогая, откуда у меня молоко? Разве напасешься на этих извергов? У, черти ненасытные! – прикрикнула она на детишек. – Как мне быть?

– Ничего, Мина, ты не беспокойся, мы попросим у других, – ответила Хатия, – извини, пожалуйста! До свидания!

– Погоди, погоди, Хатия! – Мина бросилась под навес, выволокла оттуда за рога упиравшуюся и отчаянно блеявшую козу. – Вот, Хатия, посмотри сама, есть ли у нее в вымени хоть капля молока!.. Нет, ты потрогай, пожалуйста! – Она схватила руку Хатии и насилу заставила ее пощупать тощее вымя козы.

– Верно, верно, Минат… Разве я не понимаю? Я не подумала о детях… Извини меня…

– Хатия, детка моя, не обижайся! Знаешь ведь, я души не пожалею для тебя, но тут я бессильна!

– Знаю, Мина, извини!.. Ну мы пошли! До свидания!.. Идем, Сосойя!

Мы обошли все село, но достать молока так и не сумели. Козу держали почти в каждом доме, но лишнего молока не нашлось ни у кого. Эдемика Горделадзе даже объяснил нам, что в военное время кровь и козье молоко ценятся одинаково… А Васаси Соселия на наших глазах накрошила мчади в горшочек с козьим молоком и, когда ее внучок во мгновение ока вылакал горшочек до дна, вздохнула и сказала:

– Видели? Вот так каждый день. Коза – все для мальчишки: мать, завтрак, обед и ужин… Другой пищи нет у меня для него… Скоро он, наверно, начнет блеять по-козлиному…

Так мы возвратились домой без молока.

…Назавтра к полудню Хатия пришла к нам, вызвала меня во двор и тихо сказала:

– Сосойя, я знаю, где достать козье молоко!

– Где?

– Бери посуду, и пошли!

Я вынес из кухни глиняный горшочек и последовал за Хатией. Мы пересекли чайную плантацию, миновали заросли орешника и вышли к огромному грушевому дереву, росшему над обрывом.

– Слышишь? – спросила Хатия.

Я прислушался. Снизу доносился глухой рокот.

– Ну и что? Шумит водопад…

– Прислушайся хорошо!

Я напряг слух и среди однообразного шума воды различил дребезжащее позвякивание колокольчика.

– Да, слышу…

– Козы со всего села к полудню собираются у водопада…

– Ты с ума сошла, Хатия!

– Немножко, всего полгоршка!

– Увидят нас!

– Твоему русскому нужно молоко, Сосойя!

…Целую неделю я и Хатия ровно в полдень появлялись у водопада. Начиналась погоня за козами. Козы с громким блеянием разбегались во все стороны, продирались сквозь колючки, скатывались по скалистому склону. Мы возвращались домой в разодранной одежде, с окровавленными руками и ногами и полным горшочком молока. Растроганная тетя благословляла добрых соседей. За эту неделю я наловчился так, что мог на ходу выдоить самую быструю из коз. Не знаю, до каких бы пор продолжалась наша молочная эпопея, если бы в один прекрасный вечер село не взбудоражил истошный крик Эдемики Горделадзе:

– Люди, выходите!

– В чем дело, Эдемика? – сбежались перепуганные соседи.

– Вот! Глядите все! Кто-то выдоил мою козу!

– Чтоб ему провалиться сквозь землю! Вчера выдоили мою! – крикнула Мина.

– Машико жаловалась мне: третий день, говорит, коза возвращается с пустым выменем! – добавил кто-то.

– Мою выдаивают через день!

– И мою!

– Что же это такое, люди?

– Такого не бывало даже во время Русско-японской войны, а ведь тогда тоже нуждались в молоке!

– Знаю я, чьи это штучки, да только пока молчу! – помахал пальцем Эдемика.

– Говори, если знаешь! – набросились на него соседи.

– Знаю! Молоко ворует тот, кому оно нужно!

– Ну, ты скажешь! А кому оно не нужно?

– Дайте срок, и я раскрою это дело!

– Давай, Эдемика, выручай нас!

Между тем владельцы коз приняли меры предосторожности. Коз перестали выпускать со двора, а если выпускали, то обязательно в сопровождении кого-либо из членов семьи. Я и Хатия ходили убитые горем – нашему промыслу пришел конец.

Однажды вечером, когда нам чудом удалось выдоить чью-то зазевавшуюся козу и принести домой глоток молока, тетя подозвала нас.

– Хатия, подойди ко мне!

– В чем дело, учительница?

– Покажи свои руки!

Тетя приложила к лицу обе ладони Хатии. То же самое проделала она со мной.

– Что ты делаешь, тетя? – спросил я удивленно.

Хатия молчала.

– Ваши руки пахнут козьим молоком, дети!

За весь вечер тетя больше не проронила ни слова.

В чем заключается задача?

Колхозные собрания у нас, как правило, созывались по вечерам, но колокол начинал звонить уже с полудня. Уставшие за день люди всячески старались увильнуть от собрания. Приходилось чуть ли не за руки вытаскивать их из домов.

– Просили же тебя, Архиц? Забыл про собрание?

– Эдемика, именно сегодня у тебя разыгрался ревматизм?!

– Не идешь, Диомид? Ладно, поговорим с тобой в другом месте! Не будь я Зосимом!

– Зосим зобастый! Не ори ослом и дай мне отдохнуть, а то возьму вот двустволку и отправлю тебя в такое место, откуда нет возврата!

– Маргарита, выходи, я знаю, ты дома!

– Иди на собрание, Ксеня, да прихвати своего инвалида!

Нас, детей, на собрание не приглашали, но мы и не нуждались в приглашении. Собрание было для нас единственным местом развлечения. Оно обычно проводилось в школе, и нам доставляло огромное удовольствие видеть, с каким трудом рассаживаются за партами седовласые загорелые дяди и тети. Мы устраивались на полу, с наслаждением наблюдая за ходом этого странного урока, во время которого не читали списка, отвечали с места, не вставая, свободно курили, перебивали друг друга, к учителю обращались на «ты», и никого за это не выставляли за дверь. Я мечтал о том времени, когда и меня будут звать на собрание, когда и я смогу послать зовущего к черту, когда при голосовании председатель объявит: «Сосойя воздержался!..»

…Я и Хатия сидим на полу, перед тетей, за нами, также на полу, Бежана. Мы ждем начала собрания. Класс гудит. Все окна распахнуты настежь, но в комнате все же жарко. От запахов табака, пота и земли першит в горле. Надрывно кашляют старики. Судачат бабы. А народ все валит.

– Ну что ж, пора начинать! – объявил колхозный счетовод Зосим, постучав карандашом по надтреснутому колокольчику. – Кого изберем председателем?

– Будь сам, какая еще с тебя польза? – съязвил Диомид.

– Пожалуйста, становись председателем ты! Убедишься, какое это удовольствие!

– Что ты! Отбивать кусок хлеба у любимого соседа!

– Пропади ты пропадом с твоим соседством!

– Да начинайте же, черти проклятые, утро скоро! – прервал дискуссию Зосима и Диомида дядя Герасим.

Зосим кашлянул, надел очки, раскрыл бумажную папку, извлек оттуда лист бумаги, поднес его к носу и вдруг вспомнил:

– А секретаря? Надо же избрать секретаря собрания!

– Будь заодно и секретарем! – предложил Диомид.

– Не справится с двумя обязанностями! – сказал Бежана.

Зосим нахмурился, снял очки и посмотрел на Бежану, однако, увидев его серьезное лицо, промолчал.

– Голосовать?

– Хоть голосуй, хоть пой в три голоса, только начинай! – крикнул выведенный из терпения отец Хатии.

Зосим еще раз кашлянул и объявил:

– На повестке дня у нас один вопрос: о лодырничании и отвиливании от работы отдельных, так сказать, изменников общего дела и родины. Слово предоставляется председателю нашего колхоза товарищу Кишварди Спиридоновичу Вашакмадзе!

При упоминании фамилии председателя раздалось несколько жидких аплодисментов. Кишварди встал, выпил полграфина воды, затянул пояс потуже и начал:

– Товарищи! Нынешний год сложился для нас очень неблагоприятно. Что происходит сейчас? Происходит смертельная борьба. Две стороны – красная и черная – ведут между собой – что? Они ведут между собой войну. Беспощадную войну. Кто мы? Мы – серп и молот, то есть звезда. Кто они? Они – ад и бездна, тьма-тьмущая и беда нескончаемая! Что делает Гитлер? Гитлер продвигается вперед. Он достиг уже кислых минеральных вод, Кисловодск! – перевел он на русский язык. – Каково приходится народу? Трудно приходится, товарищи, народу! И правительству нашему нелегко, и армии нашей нелегко. А нам? Нам тоже трудно, товарищи! Не хватает пищи, одежды, обуви… Вот ты, Христофор Василия! Думал ли ты о том, что твоему мальчику, который с винтовкой в руках бьет Гитлера, нужна жратва, нужна одежда?

– О чем же я думал, если не об этом, дорогой Кишварди!

– А ты, Герасим? Попал твой сын в госпиталь, и ладно? А о том, что таких, как он, тысячи и каждого из них надо накормить и напоить, ты знаешь об этом?

– Знаю, Кишварди, знаю…

– Ражден! Как по-твоему? Танк, в котором сидит твой парень, растет в саду на дереве?!

– Да что ты нам байки рассказываешь! Говори о деле! – раздались недовольные голоса.

– Скажу о деле! Стране нужен хлеб, нужно мясо! Лобио и мчади нужны народу! Вы как думаете, зачем нас оставили здесь? Или мы стрелять не умеем? Да я за пояс заткну любого… как его… снайпера! Ан нет! Велели сидеть здесь, дома! Почему? Потому что мы сегодня нужны здесь! У войны ненасытный желудок, ох и ненасытный! И заполнить этот желудок должны мы с вами! Понятно это?

– Кишварди! Вот тебе нож – режь нам горло! Что мы, не работаем, что ли? – подал голос дядя Герасим.

– Я не про всех… Мужиками я доволен. И на баб я не в обиде… Однако есть отдельные лица…

– Назови, назови конкретно! – зашумело собрание.

Кишварди извлек из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его. В классе люди затаили дыхание. Кишварди долго всматривался в листок, потом решился:

– Где Амбако, где Кирилл, где Кикития, где Федосия Барамидзе и невестка ее Маквала?

– Ну-ка, Шакро, отвечай, где твоя мамаша и жена твоего брательника? – толкнул кто-то Шакро Барамидзе.

Тот встал, провел ладонью сперва по парте, потом по собственному лицу и нехотя ответил:

– В Батуми они… За сахаром…

– Ага, за сахаром? Архип, как давно ты видел сахар? – спросил Кескинэ.

– Видеть-то видел, да вот есть не приходилось! – улыбнулся Архип.

Шакро закашлялся, закрыл лицо руками.

– Что ты раскашлялся, точно Бегларов пес! – прикрикнул на него Зосим. – Скажи-ка лучше, зачем их в Батуми потянуло?

– Да они… У них там… В общем, они там достают сахар, а потом…

– А потом здесь продают втридорога, так, что ли? – спросил кто-то.

– Так…

– И это говорит сын про собственную мать! Язык надо вырвать у такого сына! – запричитала Машико.

– А что, мне за них садиться в тюрьму, да? – огрызнулся Шакро и сел.

– Никого я не собираюсь сажать в тюрьму! – продолжал Кишварди. – Кому работа не по душе, пусть идет в лес, к Датико, и ночует там с волками… Просить и упрашивать мы не намерены… Война только начинается, и никто за нас не постоит, кроме нас самих… Лукайя Поцхишвили, скажи что-нибудь!

С того дня, когда Лукайя узнал о гибели единственного сына, он словно онемел. Он выходил в поле до восхода солнца, работал за троих, возвращался домой после захода солнца, ложился под навесом и лежал, не двигаясь, до утра. Обрушься небо и разверзнись земля – Лукайя не моргнул бы даже глазом.

Сейчас, услышав свое имя, Лукайя вздрогнул от неожиданности, встал, подошел к столу, выпил воды и прохрипел:

– Табаку…

Человек десять, сидевших за передними партами, полезли в карманы, и на столе выросла горка табака. Человек десять зашуршали газетами, и стол покрылся кусками бумаги. Человек десять зачиркали самодельными зажигалками, и комната наполнилась сладковатым запахом жженого трута. Лукайя дрожащими руками свернул толстую, с палец, цигарку, раскурил ее, глубоко затянулся. Лоб его покрылся испариной. Класс молчал.

– Я… Что я… – начал Лукайя. – Для меня война давно уже кончилась… Будь у Бога справедливость, я сейчас должен гнить в могиле… Но не берет Бог мою душу… Что ж, подожду… Накладывать на себя рук не стану… Всю свою кровь обращу в пот, все свои слезы обращу в кровь – найдут они путь к костям моего мальчика… Так и буду жить, пока не свернем шею Гитлеру… Или я, или он… Вместе нам нет места на земле… Вот и весь мой сказ.

Собрание молчало. Лукайя сел и закрыл лицо руками.

– Пиши, Зосим! – встала вдруг бригадир Ксеня.

Зосим вопросительно взглянул на председателя.

– Пиши, говорю! – повторила Ксеня.

Председатель кивнул головой.

– Пиши! – продолжала Ксеня. – Пусть померкнет свет в глазах того, кто без причины уйдет с работы! Пусть отсохнет у него рука и поразит его пуля в сердце!

– Ну и ну… – протянул Алпес Соселия.

– Вот тебе и ну! Кстати, говорю я это к твоему сведению! – огрызнулась Ксеня.

– А что я! Работаю как вол, видят все! Мычать мне, что ли?

– Да, должен мычать!

– Записать это? – спросил Зосим.

– Послушайте, люди, чем сыпать здесь проклятиями, вы бы лучше поинтересовались, кто выдаивает наших коз! – вскочил Эдемика Горделадзе.

Я и Хатия похолодели.

– Я в Ксениных понуканиях не нуждаюсь, – продолжал Эдемика, – работаю на совесть! А тех, кто не работает, нет и на собрании!

– Об этом-то и речь! Это нас и интересует: где они? – встал Кишварди.

– Меня интересует, кто ворует наше молоко! – крикнул Эдемика.

– Правильно! – поддержали его Мака, Мина, Машико, Васаси и другие.

Народ заволновался, зашумел. Зосим вовсю стучал карандашом по колокольчику, но его никто не слушал.

– Да тише вы! – крикнул Кишварди. – Эдемика Горделадзе, о каких козах идет речь? Говори ясно!

– Я скажу про свою!

– И про мою скажи! – попросила Мина.

– Пусть каждый заботится о своей козе! – бросил кто-то реплику.

– Правильно! Слово предоставляется козе… то есть Эдемике! Выходи, Эдемика!

– Я скажу с места!

– Ну, начинай!

– Не знаю даже, с чего начать…

– С хвоста, Эдемика!

Эдемика почесал в затылке, потом посмотрел на меня. Я не выдержал его взгляда, потупился. Эдемика покачал головой: дескать, попляшешь ты у меня, – и глубокомысленно изрек:

– Соседи! Коза – это вам не корова!

– А ты почем знаешь? – спросил недоверчиво Бежана.

В комнате захохотали.

– Кишварди, скажи этому дуралею, пусть заткнет глотку, иначе я отказываюсь говорить! – обратился Эдемика к президиуму.

– Бежана! Еще одно слово, и я выведу тебя! – предупредил председатель Бежану.

Тот прикрыл рот рукой и обратился в слух.

Эдемика продолжал:

– Моя коза – вы знаете ее, она хромает на заднюю ногу – в день дает две бутылки молока…

– И тебе не стыдно эксплуатировать козу-инвалида? – спросил кто-то.

– Ногу ей сломал не я, а молоко одинаковое у всех коз… Я продолжаю. Дает, значит, она две бутылки молока: одну – утром, вторую – вечером… Что же теперь получается? Утром я надаиваю одну бутылку, а вечером коза возвращается без молока! То есть бутылка молока пропадает! А что такое бутылка молока? Это все равно что бутылка крови! Так говорит наш врач.

– Ну, послушать нашего врача, так один королек[52] равен двум яйцам, а два королька – одной курице… – сказал Виссарион.

– А что, разве не так? – набросился на него Эдемика.

– Так, конечно. Вот я посадил у себя одно корольковое дерево, и теперь не нужны мне ни куры, ни курятник… Придет гость – подам ему вместо курицы королек!

– Я не знаю, кому что ты подашь, но бутылка молока – это, по крайней мере, полбутылки крови! – сбавил Эдемика.

– Уступи еще немного! – крикнул кто-то.

– Не могу! Это установлено наукой! – заупрямился Эдемика.

– Скажи в конце концов, кто отнимает у твоей козы эти полбутылки крови? – не вытерпел Зосим.

– Не у козы, а у меня! У меня этот негодяй высасывает кровь! – взорвался Эдемика, ударив себя в грудь. Он подошел к столу, схватил графин с водой, отпил несколько глотков, хотел еще раз ударить себя, но Зосим перехватил его руку, опустил ее и обратился к собранию:

– Кто еще среди вас пострадавший?

– Я! Я! Я!.. – повскакали с мест Мина, Мака, Машико и Васаси.

– Пострадавшие пусть крикнут «мэ-е-е!» – предложил Бежана.

В комнате опять поднялся хохот.

– Слышишь, Кишварди? Он еще и издевается над нами! – побагровел Эдемика.

– Бежана! Выгоню тебя вон! – пригрозил председатель. Бежана затаил дыхание. Председатель жестом велел Зосиму продолжать.

– Сколько литров крови дает твоя коза, Мина?

– Четыре!

– Твоя, Машико?

– Моя – три.

– Твоя, Мака?

– Моя – всего литр, она беременна…

– Твоя, Васаси?

– Два!

– Сколько же это получается? Четыре, да три, да один, да два, да еще Эдемиковых два…

– Двенадцать! – крикнул колхозный бухгалтер.

– Раздели теперь двенадцать на два!

– Это еще почему? – насторожился Эдемика.

– Потому! Половину-то молока берете сами?

– Берем…

– Ну вот… Следовательно, в чем заключается задача?

– Узнать, чем доятся козы – кровью или молоком! – ответил за всех Бежана.

– Заткнись, олух! Задача заключается в том, чтобы определить, кто выдаивает чужих коз!

Грянули аплодисменты.

– Нечего тут определять и устанавливать! Мне все известно! – заявил Эдемика.

– Ну так говори, черт!

– Я бы сказал, да неудобно… – и Эдемика искоса взглянул на тетю.

– Говори, Эдемика! – проговорила побледневшая тетя.

– Кето, ты знаешь, ради тебя я готов идти в огонь и в воду… – сказал, запинаясь, Эдемика, – но если я промолчу, будет хуже для твоего мальчика…

В классе наступила напряженная тишина. Все повернулись ко мне и вдруг зашумели:

– Врешь, бессовестный!

– Кто тебе поверит!

– Сам лопает молоко, а сваливает на других!

– Садись, Эдемика, и молчи!

– Докажи, что это так!

– Погодите, люди! Дайте ему досказать!.. Говори, Эдемика, что тебе известно? – сказала спокойно тетя.

– Мне, дорогая Кето, известно одно: пришел как-то ко мне утром Сосойя, с ним была и Хатия… – Эдемика взглянул на Хатиго. Она сидела не двигаясь и улыбалась. – Попросили они у меня козье молоко, сказали – для больного… Я отказал им. А вечером моя коза вернулась с пустым выменем… Дети в тот день побывали и у Маки, и у Машико, и их козы также пришли домой выдоенными… Так продолжается вот уже неделя… Правду я говорю, женщины? Отвечайте!

Но женщины молчали. Молчали все – то ли от неожиданности, то ли из-за уважения к тете.

– Да врет он! – встал вдруг Бежана. – Сочиняет все! При чем тут Сосойя и Хатия? Коз выдаиваю я!

– Записать? – спросил растерявшийся Зосим.

Председатель кивнул.

– А что мне остается делать? В колхозе я не состою, трудодней не вырабатываю… А насчет того, что, мол, кто не работает, тот не ест, неправда это! Козы ведь тоже не работают в колхозе, однако жрут дай бог! Надо мне кушать или нет? Вот я и стал выдаивать коз! Вот так! – Бежана засунул в рот оба больших пальца. – Сказал ведь сегодня наш председатель, что у войны ненасытное брюхо? У меня тоже есть брюхо, и тоже ненасытное. И я стараюсь наполнить его… Правда, козье молоко без соли – не очень вкусно, но что поделаешь… А ты, Эдемика, повесил бы своей козе вместо дурацкого колокольчика кусок мчади и щепотку соли, было бы лучше… И не приставайте, ради бога, ко мне – как, да почему, да по какому праву я выдаиваю ваших коз! Ничего вы со мной не сделаете – я сумасшедший! Я даже в выборах не участвую! Понятно? Если вы не отстанете от меня, я начну бушевать, вам же будет хуже! А ты, Эдемика, встань и держи ответ за клеветничество, за оскорбление неповинных детей! Вот так!

Огорошенный Эдемика не нашелся что ответить. Молчали и соседи.

– Ты закончил, Бежана? – нарушила тишину тетя.

– Ну так садись…

– Да, дорогая Кето! – улыбнулся ей Бежана.

Бежана, подмигнув мне, сел. Тетя встала и глухо заговорила:

– Простите меня, соседи! Это я во всем виновата. Coco и Хатия каждый день приносили молоко и говорили, что это от соседей. Я верила им… А молоко действительно нужно было для раненого… Бежана нашел его в плантации и приволок к нам – голодного, полумертвого… Благодаря вашему молоку и заботам Аквиринэ нам удалось выходить человека… Простите меня, соседи… Я постараюсь отплатить добром…

Тут вскочил Эдемика и, задыхаясь от волнения, набросился на меня:

– Что же это ты опозорил меня, Сосойя, перед честным народом? Сделал меня посмешищем? Сказал бы, сукин ты сын, в чем дело, да я бы подарил тебе эту проклятую козу! Что мне теперь делать! Бежана и тот смеется надо мной! Эх ты, Сосойя!..

– Сосойя Мамаладзе! Встань и доложи собранию, как было дело! Мы-то уверены, что на дурной поступок ты не способен! – сказал мне с улыбкой Кишварди.

Я встал, подошел к столу.

– Дядя Кишварди, дядя Эдемика… Я и Хатия… Дядя Эдемика… Клянусь памятью матери… Мы не выпили ни одной капли того молока…

У меня потемнело в глазах, люди стали двоиться, к горлу подступил горький комок… Потом комната исчезла… Кто-то подошел ко мне, обнял. Я прислонился головой к его плечам и тихо заплакал…

Вдруг дверь с шумом распахнулась и в комнату ворвался наш сельский почтальон Коция с огромной сумкой за плечом. Он еле стоял на ногах. Натыкаясь на стены, он с трудом добрался до стола, оперся на него руками, расставил ноги и окинул собрание мутным взглядом.

– Что, боитесь смотреть мне в глаза? – произнес он заплетающимся языком.

– Здравствуй, Коция! – приветствовал его дядя Герасим.

– Здравствуй! Где председатель? – спросил Коция стоявшего рядом Кишварди.

– Вот же я, не узнаешь меня? – Кишварди хлопнул почтальона по плечу.

– Ты – Кишварди? Ну да, узнал! Это ты меня назначил почтальоном?

– Я!

– Коли так, открывай собрание!

– Да оно уже открыто, Коция!

– Тогда дай мне слово!

– Ишь ты, чего захотел! Да облейте его водой! Где это он так нализался? – рассердилась Ксеня.

– Требую слова! – настаивал почтальон.

– Какое еще слово, Коция, кончилось собрание!

– Дайте слово! Прошу вас! – обратился Коция к народу.

– Налей ему, Кишварди!

– Дали же говорить мне? Теперь пусть скажет он! Сейчас он сумасшедший вроде меня! – крикнул Бежана.

– Говори, Коция! – разрешил председатель.

Почтальон поклонился ему в знак благодарности и повернулся лицом к собравшимся.

– Кто начал войну? – выпалил вдруг он.

Люди остолбенели.

– Я вас спрашиваю, кто начал войну?

– Войну начал Гитлер, Коция! Или ты обвиняешь нас? – сказал кто-то.

– Неправда! Войну начал не Гитлер!

– Геббельс!

– Нет!

– Геринг!

– Нет!

– А кто же? Бежана, что ли?

– Война у нас началась с меня, с моего сообщения, безбожники вы этакие… – прошептал Коция.

– Люди, мы погибли! Что скажет правительство, когда узнает, что у нас почтальоном работает Гитлер, а председатель начисляет ему трудодни! – крикнул Бежана.

В комнате раздался хохот. Коция подождал, пока успокоится народ, и продолжал:

– Да, соседи, войну начал я!..

– Хватит тебе валять дурака! – подал голос Эдемика. – За такое преступление – расстрел!

– Не верите? Хорошо!.. Кесария Соселия, встань, если ты здесь!

– Здесь я, Коция! – встала побледневшая вдруг Кесария. – Что… что ты хочешь сказать мне?..

– От кого ты впервые узнала о начале войны? Скажи честно, Кесария!

– Да ты при чем? Не ты, сказал бы другой…

– Садись, Кесария!.. Лукайя Поцхишвили! Кто сообщил тебе о гибели твоего мальчика? Не я ли, отсохни мой язык?! Отвечай! Евгений! Кто принес тебе похоронную на твоего сына? Кто? Я! Я! Я! – голос у почтальона сорвался.

Мне захотелось кричать, выть, плакать, и, чтобы не дать волю охватившему меня чувству, я плотно прикрыл рот обеими руками. Люди вокруг молчали, словно навалившаяся вдруг на них тяжесть лишила их дара речи.

Отдышавшись, Коция продолжал:

– Зачем я должен смотреть на ваши слезы?.. Зачем мне жизнь, если сосед боится увидеть меня?.. Не хочу! Не хочу быть почтальоном! Слышите, вы?! Побойся Бога, Кишварди! Мой мальчик ведь тоже на фронте! Пожалейте меня! Сжалься хоть ты надо мною, Господи! Спускайся сюда и сам раздавай людям эти проклятые бумаги! Ты Бог, ты вынесешь все! А я всего лишь простой смертный, и нет больше моих сил! Ты создал этот мир, ты и неси ношу эту! А меня избавь! Хватит с меня! – Коция снял сумку и поднял ее вверх. – Слышишь меня, Господи? Хватит с меня! – Он изо всех сил шмякнул сумкой об стол. Посыпались треугольники писем, газеты, журналы, несколько конвертов с напечатанными адресами. Коция с минуту пристально вглядывался в эти конверты, которых народ боялся как чумы, потом сел, уронил голову на стол и разрыдался.

Я был уверен, что люди, с нетерпением ожидавшие каждой весточки с фронта, бросятся к столу, разберут все эти письма и конверты, чтобы здесь же, сейчас же узнать о приготовленной им судьбой радости или горе. Однако произошло непонятное: застывшие от ужаса женщины и мужчины вставали, чинно, как на панихиде, обходили стол и молча покидали комнату, словно в ней находился покрытый саваном покойник, которого оплакивал почтальон Коция.

Было раннее утро. Наш больной сидел на балконе и, глядя в надтреснутое зеркало, намыливал щеки. Я стоял тут же и правил на старом ремне бритву, а тетя зашивала мои многострадальные изодранные за день брюки.

– Доброе утро, Кето! – к балкону подошла Мина с небольшой корзинкой в руке.

– Утро доброе, Мина!

– Это и есть ваш больной? Здравствуйте, батоно, как вы себя чувствуете? – обратилась Мина к русскому. Тот улыбкой поблагодарил женщину и выразительно взглянул на меня – выручай, мол. – Хороший, видать, парень! – сказала Мина, потом спохватилась, достала из корзины бутылку с молоком и поставила ее на лестнице. – Не обижайся, Кето, на большее моей козы не хватило!

Не успела тетя опомниться, как Мина повернулась и ушла.

Спустя минуту во двор сломя голову вбежал внук Эдемики Роман.

– Тетя Кето, это прислал дедушка для вашего больного солдата! Вот! – он поставил на лестнице бутылку. – До свидания! – и мальчик ускакал.

Целый час сидел на балконе с намыленными щеками наш больной и с разинутым от удивления ртом смотрел, как во двор один за другим входили соседи, улыбаясь и кивая головой говорили ему какие-то непонятные слова, ставили на лестнице бутылки с молоком и, все так же улыбаясь, уходили.

Последним пожаловал Бежана. Взглянув на батарею бутылок, он ничуть не удивился, лишь озабоченно сказал тете:

– Где бы нам достать хорошую закваску? Получится отменный сыр!

Анатолий

У нашего больного оказались красивое имя – Анатолий и царская фамилия Романов. Но все село, кроме меня, тети и Хатии, называло его по-прежнему – Сосоин русский.

Однажды утром, почувствовав себя окрепшим, Анатолий попросил свою одежду. Тетя вынесла ему выстиранное и выглаженное обмундирование и вышла из комнаты. Ничего не подозревая, я помог Анатолию умыться, подал полотенце, гребенку. Когда же он оделся, обулся, подошел ко мне, обнял, потрепал по щеке и поцеловал в лоб, – я все понял. Я выскочил на балкон и заорал:

– Тетя! Иди сюда, тетя!

Прибежала перепуганная тетя.

– Что случилось, Сосойя?

– Он уходит!

– Кто?

– Анатолий уходит, тетя!

– Как уходит? Куда? – тетя оглянулась на дверь.

Свежевыбритый, причесанный, похорошевший Анатолий стоял в дверях и неловко улыбался.

Тетя поднялась на балкон.

– Что вы надумали, Анатолий?

– Пора мне, хозяюшка!.. Чувствую себя, слава богу, хорошо. А вам сердечная благодарность за все! Спасибо всем, вам – особенно! Никогда не забуду вас!.. Извините меня за причиненные хлопоты… До свидания, дорогая!

Анатолий протянул руку, тетя пожала ее. Так они стояли, молча глядя друг на друга. Наконец Анатолий повернулся ко мне:

– А ты проводи меня, Coco!

Он спустился по лестнице и не спеша, размеренными шагами направился к калитке. Я и тетя не двигались с места. Подойдя к калитке, Анатолий ухватился за колья, приподнялся да так и остался с занесенной над порогом ногой – переступить его не смог. Он обернулся, посмотрел на нас с виноватой улыбкой и присел на пороге. Я и тетя подошли к нему.

– Не хватило пороху… – проговорил Анатолий.

– Вы еще слабы, – сказала тетя, – и потом, куда вы идете, к кому? Останьтесь у нас! Не стесняйтесь! Будем делиться, чем бог послал… Месяц, два, а там видно будет…

Анатолий не отвечал.

Тетя взяла меня за руку, и мы вернулись в дом. Тетя прошла в комнату, я остался на балконе. Анатолий еще некоторое время сидел на пороге калитки, потом встал и медленно побрел обратно…

…Спустя несколько дней, вернувшись из школы, я и тетя заметили в нашем хозяйстве странные изменения: дрова были наколоты, повалившийся плетень выглядел как новый, все прогнившие столбики в винограднике заменены. С того дня и началось… Анатолий нашел себя… У него в руках спорилась любая работа. Благодаря его заботам наш виноградник стал лучшим во всем селе. Единственное, чему он так и не сумел научиться, – мотыжить кукурузу… Вскоре он стал появляться и на колхозном дворе, на плантациях, в поле… Полюбил Анатолий наше село, его людей. Все его интересовало, ко всему он приглядывался. Он безошибочно определял дома фронтовиков, приходил туда и, ни к кому не обращаясь, сам находил для себя работу.

– Сосойя, – спрашивала меня удивленная хозяйка, – как мне быть? Заплатить ему деньгами или как?

– Не смей и заикаться об этом! Разнесет в щепки весь дом! Он ведь контуженый! – пугал я растерявшуюся вконец женщину.

– Ради бога, не оставляй его одного! Разбушуется, чего доброго, не свяжешь его! – просила она.

Я пересказывал Анатолию наш разговор, и он хохотал до упаду.

Объясняться с сельчанами Анатолию было трудновато, и потому он не отпускал меня от себя ни на шаг. Особой разговорчивостью Анатолий не отличался, спрашивали – отвечал коротко, но он был первым человеком, возвратившимся с фронта, и поэтому от желающих поговорить с ним не было отбоя. Его спрашивали о положении на фронте, о вооружении нашей армии, о планах Гитлера, о событиях во всем мире, и, хотя Анатолий не мог знать ничего сверх того, о чем сообщалось в прессе и по радио, к каждому его слову прислушивались с огромным интересом.

Когда я и Анатолий впервые прошлись по селу, за нами увязалась целая орава ребят.

– Сосойя, он герой?

– А то нет?!

– Сколько он убил немцев?

– Миллион!

– А ты взаправду с ним по-русски разговариваешь или обманываешь нас?

– Обманываю!

– А стреляет он хорошо?

– Птичку сбивает на лету!

– В зяблика попадет?

– С двадцати шагов в глаз!

– А в кольцо?

– В самое отверстие!

– Ух! Вот молодец!

Когда Анатолий впервые увидел вывешенное на балконе Лукайи Поцхишвили черное полотно с бронзовыми буквами, он удивленно посмотрел на меня:

– Что это такое, Coco?

– Сын у него погиб на фронте…

– Ну?

– Ну, здесь написано, что они оплакивают безвременно погибшего сына Кукури…

Анатолий промолчал. Потом он стал останавливаться у каждого дома с такой же траурной лентой и хмуро разглядывать буквы, выведенные неумелой рукой, но с неимоверной любовью и старанием.

Мы вернулись домой поздно вечером.

– Где вы пропадали целый день? – спросила за ужином тетя.

– Осматривали село, – ответил я.

– И что же, понравилось? – обратилась тетя к Анатолию.

– Нет! – покачал он головой.

– Что ты ему показал, Сосойя?

– А ничего. Он ходил и рассматривал траурные надписи…

– Тяжело… – вздохнула тетя.

– Много! – сказал Анатолий. – Тринадцать!

– Много…

Рыбалка

После преображения, когда вода в Супсе становится холодной как лед, усач и сельдь залегают на спячку. Они разыскивают в реке пустотелый валун покрупнее, забираются туда и до самой мартовской оттепели лежат без движения, тесно прижавшись друг к другу. Об этой рыбьей повадке известно каждому сельскому мальчику и конечно же мне. Есть у меня на примете и соответствующее место на реке. Называется оно Напицара. Здесь с незапамятных времен лежит в воде огромный замшелый валун – «чертов камень». Летом мы с утра до вечера лежим на этом камне, загораем, прыгаем с него в глубокий, темный омут, который образует здесь Супса. Но сейчас не время для купаний. Сейчас мы ищем рыбу. Я лежу в ледяной воде у «чертова камня», дрожа всем телом, лязгая зубами. Одной рукой я прикрываю отверстие в камне, другую просовываю туда по самое плечо.

На берегу сидит Хатия, тут же Анатолий разводит костер, а Бежана сидит на корточках у самой воды и поучает меня.

– Есть рыба, Сосойя?

Я киваю головой.

– Сельдь или усач?

– Усач!

– Хватай за усы! Да пощекочи его! Усач что твой поросенок, любит, когда его щекочут!.. Смотри, Сосойя, простудишься! Посинел весь! Вылезай, согрейся маленько!

– Отстань, Бежана!

– Много рыбы?

– Много, много, отстань!

– Хватит всем? Ее ведь надо разделить на четыре части!..

Я киваю.

– А то, помнишь, третьего дня ты надул меня! Отдал каких-то жалких головастиков! Смотри у меня! – предупреждает Бежана.

Есть! Попался наконец! Я хватаю здоровенного усача, глажу его по животу. Рыба ложится на бок. Пальцами нащупываю жабры, вытаскиваю ее и крепко стискиваю зубами его голову. Усач извивается, больно бьет меня хвостом по лицу, но я терплю. Я тащу второго усача, потом обоих кидаю на берег и вновь погружаюсь в воду по грудь. Рыбы много! Я с трудом выволакиваю из камня третьего, четвертого, пятого усача. Некоторым удается бежать – они быстро зарываются носом в песок и исчезают. Но ничего, на нас хватит!

Я выхожу на берег.

Хатия выбрала из кучи самого крупного усача, поднесла его к уху и прислушалась. Рыба бьется у нее в руке, разевает рот, задыхается.

– Что она говорит, Хатия? – спросил Бежана и принялся зубами сдирать кожуру с ивового прута – нанизывать на него свою долю рыбы.

– Отпусти, говорит, меня! – ответила Хатия.

– Если б ты видела, как она жалко разевает рот, не стала бы мучить ее!

Хатия встала, подошла к реке, и не успел я схватить ее за руку, как усач оказался в воде.

– Ты что, обалдела? – набросился я на Хатию, но было уже поздно. Усача и след простыл, а Хатия стояла и улыбалась. – Чего ты зубы скалишь, дура?! Поди попробуй, каково лежать битый час в ледяной воде!

– Иди к огню! – позвал меня Анатолий.

Я присел у костра. Подошла Хатия, села рядом со мной и нежно погладила рукой по спине.

– Холодно? – спросила она.

– А то нет? – ответил я грубо и придвинулся к огню.

Спустя минуту я взглянул на Хатию, и сердце мое больно сжалось: она сидела опустив голову, с обиженно надутыми губами, из глаз ее капали слезы.

– Погладь еще, Хатия, у тебя теплая рука! – попросил я.

Хатия тотчас же повернулась ко мне, положила руки мне на спину и медленно провела ими сверху вниз. Я сидел затаив дыхание и чувствовал, как по всему моему телу разливается приятное тепло.

– Хватит, теперь одевайся! – сказала Хатия и подложила мокрые руки себе под мышки. Поддавшись охватившему вдруг меня сильному, как никогда, желанию, я нагнулся к Хатии, стиснул ладонями ее головку, привлек к себе и поцеловал в уголок губ. Она вытерла губы тыльной стороной ладони и покраснела.

– Помирились? Ну и отлично! А теперь давайте делить рыбу! – сказал Бежана.

Я быстро оделся, и мы приступили к дележу.

– Это – тебе! – и я положил перед Бежаной крупного усача.

– Нет, не так! – возразил он. – Сперва разделим всю рыбу на четыре части, а потом бросим жребий – кому какую часть!

– Не надо никакого жребия, не бойся, не обманем тебя.

– Ну ладно, только не обманывай! У меня желудок вдвое больше твоего, надо же мне жрать? Сумасшедшие всегда едят больше нормальных людей! Так что не обманывайте меня!

– Как же, обманешь тебя! Да ты умнее всех нас! – сказала Хатия.

– Если я умнее тебя, это еще не значит, что я нормальный… А ты бы помолчала! Тебе вообще ничего не полагается! Какого усача она выпустила, а? – обратился Бежана ко мне, с сожалением качая головой.

– Так вот, – продолжал я, – это – тебе, это – Хатии, это – мне, это – Анатолию.

– Даешь ей все же, да? – пробормотал недовольно Бежана.

– Бежана, замолчи, а то останешься без рыбы! – пригрозил я.

Бежана двумя пальцами схватил себя за горло, скроил жалкую рожу и умолк.

– Это – Бежане, это – Хатии, это – мне, это – Анатолию…

– Ты кого обманываешь, бичо! – подскочил вдруг Бежана.

– В чем дело, Бежана?

– Почему ты отдаешь рыбу Сосоиному русскому?

– Как это – почему?

– Вот именно – почему? Я, дорогой мой Сосойя, сумасшедший, но не дурак!

– Что с тобой, Бежана?

– Слушай! Хатия – отдельная семья, я – отдельная семья, ты – тоже, а этот русский? Разве у него есть своя семья?

– Нет.

– Он ведь живет с вами?

– Живет.

– Значит, вам вдвоем полагается одна доля!

– Ошибаешься, Бежана!

– Так вы же живете вместе!

– Жить-то живем вместе, но кушает ведь он сам, собственным ртом!

Бежана призадумался, почесал в затылке, потом рассмеялся:

– Об этом я не подумал!

Анатолий, не понимавший слов Бежаны, видно, догадался, о чем тот толкует. Он стал со смехом передавать Бежане свою рыбу:

– Бери, бери, Бежана! Ешь на здоровье!

– Бежана, не стыдно тебе? – сказала укоризненно Хатия.

Бежана смутился.

– Стыдно, конечно, стыдно! – Он отложил обратно Анатолину долю рыбы и добавил: – Ты что, Сосоин русский, шуток не понимаешь? Это твоя рыба, бери ее! Твоя, понимаешь?

Анатолий кивнул головой.

– Продолжаю: это – Бежане, это – Хатии, это…

– Здравствуйте! – раздался вдруг чей-то голос, и на нас упала тень. Мы втроем подняли головы и вскочили от неожиданности. На большом камне стоял заросший загорелый мужчина в пиджаке с перекинутой через плечо винтовкой. Я узнал бригадира Датико. – Здравствуйте! – повторил он, спрыгнул с камня и подошел к нам.

– Датико-бригадиру привет! – осклабился Бежана, протягивая руку.

Датико не обратил на него внимания.

– Ты что, Сосойя, разучился здороваться?

– Здравствуй! – буркнул я и стал нанизывать на прут рыбы.

– А ты, девчонка?

– Я не вижу, не узнала, кто ты! – ответила Хатия равнодушно.

– Тогда, ночью, небось хорошо узнала!

Хатия не ответила.

– А этот? Кто он такой? – спросил Датико меня.

– Это Сосоин русский! – ответил Бежана.

– А-а-а… Это он, да?

– Он!

Датико не сводил глаз с Анатолия.

– В чем дело, Coco? Здесь нельзя ловить рыбу? – спросил меня Анатолий, который принял Датико за лесничего.

– Да нет… Он спрашивает про тебя…

– А кто он?

– Он? Так, никто…

– Что он говорит, бичо?

– Спросил, кто ты такой.

– Что ты ответил?

– Что я могу ответить? Скажи мне, кто ты есть, и я отвечу…

Датико опешил. Подумав немного, он проговорил:

– Не его это дело…

– Скажи, что ты выполняешь правительственное задание, а то он принимает тебя за дезертира! – вмешался Бежана.

– Заткнись, болван! – прикрикнул на него Датико.

Бежана пожал плечами.

– Дайте закурить! – потребовал Датико.

– Нет у меня! – отрезал я, хотя еще утром набил себе карман табаком.

– Что он говорит? – спросил Анатолий.

– Просит закурить.

– Так дай ему, есть ведь у тебя табак!

– Для него – нету!

– Дай, дай! – толкнул меня Анатолий.

– Сосойя, дай закурить, говорю тебе! – прохрипел Датико.

– Дай! – попросила Хатия.

Я достал из кармана табак, протянул Датико. Он быстро свернул цигарку, прикурил от головешки, глубоко затянулся несколько раз и сказал как бы про себя:

– Значит, это и есть ваш русский?.. Остался, значит, с вами? Кето его оставила?.. И ты его зовешь дядей, да?

– Шел бы ты своей дорогой! Вот пристал!

– На селе так и говорят: Сосойя, мол, на собственной спине приволок домой дядю! – съязвил Датико.

– Слушай! Катись-ка ты отсюда! – Я встал.

Анатолий внимательно присматривался к нам.

– Да, так и говорят: Сосойя нашел бугая для своей тетки! – продолжал Датико.

Я подскочил к Датико, и тут же сильный толчок в грудь опрокинул меня навзничь. Анатолий подбежал ко мне, поднял на ноги.

– Кто этот человек, Coco? – спросил он.

– Кто? Вор, бродяга, дезертир! Не видишь разве! – Меня душили слезы.

– Уходи! – сказал Анатолий Датико вполголоса.

Тот, будто не расслышав, продолжал:

– Думали, сдохнет Датико без вас? Отвернулись от меня! Да нужны вы мне, как… Иди донеси на меня! Чего ты ждешь? Плевать я хотел на вашу милицию и вашу безопасность! Передай Володьке Джаши и Бадри Гугуа: не снести им головы, если не перестанут гоняться за мной! И вы все, берегитесь все! Не доводите меня до бешенства! Иначе запылают ваши дома, слово Датико!..

– Наступит зима, выйдешь из леса! А нет, так сдохнешь с голоду!

– Не дождешься моей смерти! А тетке своей передай: или прогонит она этого русского пришельца, или умоюсь я его кровью! Так и передай!

– Что это он? Про меня, что ли? – спросил Анатолий.

– Про тебя и про тетю.

– Какое ему до нас дело?

– Что он болтает, бичо?

– Он говорит, что ты бездельник, и велит тебе убираться отсюда! Вот что он говорит!

Датико посерел, и глаза его налились кровью. Он медленно приблизился к Анатолию.

– Послушай, что я тебе скажу… Уйди ты с моей дороги! Не видать тебе Кето как собственных ушей, понятно? Она моя! А не уйдешь, так пеняй на себя! Супса окрасится твоей кровью, понятно?!..

Анатолий вопросительно взглянул на меня.

– Он говорит, что любит тетю Кето, и грозится убить тебя, если ты не уйдешь!

Анатолий рассмеялся.

– Во-первых, я не боюсь этого индюка, во-вторых, Кето я ни у кого не отбираю, в-третьих, уходить отсюда я не собираюсь, мне здесь очень нравится…

Датико весь напрягся в ожидании перевода сказанного.

Я начал:

– Я и Кето, говорит, любим друг друга, и никуда отсюда я не уйду. И Кето, говорит, не пара такому бродяге, как ты. Не я, говорит, а ты сам убирайся отсюда…

Датико не дослушал меня. Он снял с плеча винтовку, взвел курок и стал надвигаться на Анатолия. Тот не сдвинулся с места.

– Стой, Датико! – крикнул я. – Я обманул тебя!

Но Датико был невменяем. Он подошел к Анатолию вплотную. Ноздри его раздувались, глаза сузились, он тяжело дышал.

– Опусти ружье! – сказал Анатолий спокойно.

– Повтори, что ты сказал!

– Опусти ружье!

– Убью! – прошипел Датико, и я понял, что он действительно убьет его.

– Уйди, Анатолий! – попросил я.

– Сосоин русский, иди сюда! – повторил Бежана.

Анатолий не двигался. Тогда Бежана сорвался с места и заслонил собой Анатолия.

– Ты что надумал, Датико? С каким трудом мы спасли человека, сколько на него ушло ворованного козьего молока, а ты хочешь теперь убить его? Хе-хе, шутишь, брат!

Но Датико не шутил.

– Эй, ты, тронутый! Сгинь отсюда, иначе прихлопну тебя, а скажут, что я убил человека! – Он дулом винтовки отстранил Бежану и вновь оказался лицом к лицу с Анатолием.

– Опусти, говорю, ружье! – крикнул вдруг Анатолий, схватил винтовку за дуло и быстрым движением вырвал ее из рук Датико. Ружье отлетело на несколько шагов. Не дав Датико опомниться, Анатолий потянулся к винтовке, но тут же Датико схватил его за руки, сжал, привлек к себе.

Анатолий постарался вырваться из объятий Датико, но не смог. Датико ловкой подсечкой сбил его с ног, навалился на него и закатил сильную оплеуху. Анатолий плюнул ему в лицо. Датико взвыл и ударил Анатолия кулаком по лицу. Из носа Анатолия хлынула кровь, и он еще раз плюнул в лицо Датико кровью. Взбешенный Датико выхватил нож.

– Что ты делаешь, негодяй! – заорал Бежана, бросился к дерущимся, схватил Датико своими медвежьими лапами, сильно встряхнул, опрокинул и вцепился ему в горло.

Лицо Датико посинело, глаза выкатились. Я и Анатолий кинулись было к Бежане, но он вдруг вскрикнул, потом застонал, разжал руки, встал и застыл на месте с открытым ртом и расширенными глазами. Потом он медленно поднес руки к животу, согнулся и сделал несколько шатающихся шагов в сторону. Датико вскочил, подобрал ружье. В правой его руке мы увидели окровавленный нож и поняли все. Датико уже не угрожал нам, он растерянно смотрел то на нас, то на Бежану. Бежана повернулся, поднес руки к лицу – они были в крови. Тогда он выпрямился и, улыбаясь странной улыбкой, пошел на Датико. Тот попятился назад.

– Убил меня, бригадир? – чуть слышно проговорил Бежана.

Датико вздрогнул, остановился, потом крикнул что-то нечленораздельное и бросился к лесу.

Бежана поморщился и снова схватился за живот. Я и Анатолий подбежали к нему, обняли.

– Что с тобой, Бежана?

– О-о, внутренности горят!

– Хатия, помоги! – крикнул я.

Бедная девочка, не видя ничего, но понимая, что происходит что-то страшное, приблизилась к нам.

– Coco… Что здесь случилось? – спросила она, и голос ее дрогнул.

– Садись, Хатия!

Она покорно села.

Я и Анатолий осторожно уложили Бежану на песок так, что голова его покоилась на коленях Хатии. Она погладила рукой покрывшийся испариной лоб Бежаны. Бежана не отрывал рук от живота. Сквозь его пальцы сочилась кровь.

– Coco, что случилось? – повторила Хатия.

Я не ответил, меня душили слезы.

– Убил меня Датико, моя девочка! – простонал Бежана.

Я припал к его груди и громко заплакал.

– Ну, ну, ты что, дурачок! Сейчас все пройдет! – сказал Бежана.

– Помоги мне, Coco! – Анатолий опустился на колени перед Бежаной. – Подсоби-ка мне поднять его на спину! Надо спешить домой!

– Что говорит твой русский, Сосойя? – спросил Бежана.

– Хочет взять тебя домой, – ответил я рыдая.

– А-а-а, долг платежом красен… Но для Бежаны все одно – умереть здесь или дома… Погодите, дайте мне вздохнуть… Может, утихнет боль… Вот сволочь, убил-таки меня…

– Я виноват во всем! – сказал Анатолий и принялся разрывать свою сорочку.

– Что он сказал, Сосойя?

– Я, говорит, виноват…

– Не смей и думать, Сосоин русский! Ты при чем? Бандит для того и носит нож и ружье, чтобы пустить их в ход. Потому что он боится. Разве он справился бы со мной без ножа? То-то… Ты не горюй. Если я останусь жив, напляшется он у меня, ох и напляшется! А нет, так… Что ж, пусть бродит по лесу голодным шакалом… А моя смерть не такое уж важное событие. Одним ртом на селе станет меньше… – Бежана сомкнул веки.

– Бежана! – крикнул я. – Не умирай, Бежана!

– Молчи, Сосойя!..

– Это я убил тебя, Бежана, я! Это я его разозлил!

– Вот еще! Нашелся убийца!.. Ты думаешь, он хотел убить? Нет, это страх его заставил поднять нож! Вот и боль прошла. Теперь у меня шумит в голове, и ноги… Ног я не чувствую…

Приподняв халат на животе Бежаны, Анатолий туго перевязал ему рану.

– А ты что делаешь, девочка? – взглянул Бежана на Хатию.

Хатия плакала, и слезы ее капали на лоб Бежаны.

– Сосойя, уйми девочку и перестань сам скулить. Взгляните-ка на солнце. Вот оно скоро спустится за горой Концхоула, и наступит ночь. А завтра оно поднимется из-за Суреби, и настанет день. День настанет для всех. Даже для того бандита. А для меня уже никогда не будет ни солнца, ни дня… Ты видишь солнце, Хатия?

– Вижу, Бежана, вижу!.. – Хатия заплакала громко.

– Не плачь, детка… Это хорошо, если ты видишь солнце. Дай бог тебе, всем вам здоровья. Я оставляю вам свою долю и солнца, и воздуха. И свою рыбу тоже. Зачем я спорил с вами? Ведь все равно мы съели бы все вместе. Вот только свою долю земли я возьму с собой… А он-то зачем плачет? Зачем плачет твой русский, Сосойя? Холодно мне, и пить хочется. Дай напиться, Сосойя!..

– Нельзя тебе пить, Бежана! Потерпи немного, придем домой, вылечит тебя бабушка Аквиринэ, тогда и пей, сколько тебе захочется.

– Сосойя, дай перед смертью испить глоток нашей супсинской воды. Мне теперь все можно…

Бежана часто задышал. Я испуганно взглянул на Анатолия.

– Он просит пить, что делать?

Анатолий встал, зачерпнул ладонями воду из реки и дал напиться Бежане.

– Что ты делаешь? Нельзя ему!

– Вот спасибо тебе! – поблагодарил Бежана Анатолия. – Твой русский умнее тебя, Сосойя, знает он, что теперь мне ничем уже не помочь… – Он вдруг привстал и пристально посмотрел на меня. – Сосойя, где ты?

– Здесь я, Бежана, не видишь разве меня?

– Не вижу, Сосойя, не вижу… Кажись, умираю я, Сосойя… – Бежана опустил голову на колени Хатии.

– Не умирай, Бежана, не умирай, дорогой! – взмолился я. – Что я скажу людям? Слышишь, Бежана, милый мой, потерпи еще немного! Все будет хорошо, Бежана! Вот я здесь, рядом с тобой! Видишь меня, Бежана?

– Успокойся, Сосойя… А что солнце? Оно уже закатилось?

– Нет еще, Бежана…

– Хатия, ты видишь солнце?

Хатия никого и ничего не видела. Она рыдала.

– А я не вижу солнце… – сказал Бежана.

– Видишь, как не видишь! Вон оно, над Концхоулой! Скажи, что видишь солнце, Бежана! – просил я Бежану и гладил его похолодевшие руки.

– Сосойя, слышишь?

– Что, Бежана?

– Слышишь? – Бежана прислушался к чему-то и вдруг тихо запел:

Девица-красавица

В загляденье-платьице…

Бежана пел и улыбался. Потом голос его постепенно стал угасать. Я припал к его груди.

Бежана ничего уже не чувствовал и не слышал…

Долго еще я обнимал и ласкал Бежану. Потом почувствовал прикосновение руки Анатолия и поднял голову. Солнца на небе уже не было, но гора еще пылала оранжевым отблеском его лучей.

Бежана больше не пел…

Снег

В конце декабря наступили сильные холода. Однажды вечером подул низовой ветер и пошел снег. Потом ветер улегся, а снег продолжал сыпать без конца. Сухие, пушистые снежинки, медленно кружась, ложились на землю. За ночь снег покрыл все вокруг таким толстым слоем, что утром куры, слетев с насеста, провалились в снег по самый клюв. Снег шел не переставая весь следующий день. И потянулись нескончаемые зимние вечера… Топанье ногами на балконе… Шипенье сырых дров… Вареная ветчина… Протяжный лай собак… В сплошном снежном покрове появились протоптанные тропинки – от домов к колодцам, от соседа к соседу, от села к селу. В школе стихли шум и гомон: дети отсиживались по домам, ожидая, когда уляжется снег. А школьный колокол по утрам звал, звал нас…

Снег сровнял холмы и впадины… Полегли плетни. Лишь кое-где торчал вбитый недавно кол, да и того уносил случайный прохожий, кто – на дрова, кто – чтобы отбиться от собак или набежавшего ненароком проголодавшегося зверя.

…Пригорюнившийся Анатолий сидит у камина и ворчит:

– Глупая выдумка – камин. Дрова пожирает что твой паровоз, а тепла от него – на грош! Лицо горит, а спина мерзнет!

– Повернитесь теперь спиной! – учит тетя.

– Вот нашу бы русскую печь сюда!..

– А разве у вас зимой не холодно? – спрашиваю я.

– Понимаешь, мороз у нас суше, здесь так и пробирает до мозга костей…

– Завтра надо смести снег, а то, чего доброго, обвалится крыша, – говорит про себя тетя.

Снег валит и валит…

– Сосойя, сходи за дровами!

Я накидываю полушубок и спускаюсь во двор. Приношу дрова, кидаю их в камин и усаживаюсь тут же на козлиной шкуре. Сырые дрова долго шипят и дымятся, потом вдруг вспыхивают ярким пламенем. В комнате светлеет. Я замечаю, что Анатолий смотрит на тетю, смотрит пристально, не отводя глаз. Тетя сидит склонив голову и вяжет теплые носки для меня. Я отворачиваюсь, но все же замечаю, что тетя украдкой смотрит на Анатолия.

Анатолий – блондин, худощав и очень красив. Он выглядит немного моложе тети. Теперь он уставился на огонь и думает что-то свое. Потом он вздыхает и опять переводит взгляд на тетю. Я вижу все и – как ни странно! – не обижаюсь. Анатолий тоже видит все. Он смущенно улыбается и кладет руку на мое плечо. Я не двигаюсь, мне приятно прикосновение руки Анатолия. Тетя тоже видит все, и – я чувствую это – она рада. Я счастлив оттого, что тетя рада, и улыбаюсь Анатолию. Потом я долго, не отрываясь, наблюдаю за игрой огня в камине – пусть тетя и Анатолий смотрят не смущаясь друг на друга. «Сосойя на собственной спине приволок домой себе дядю», – вспоминаю я и подбрасываю в камин дрова. «Это – Сосоин русский», – вспоминаю я слова Бежаны и вижу Бежану с прижатыми к животу окровавленными руками… В камине танцует пламя, и в пламени я вижу улыбающуюся Хатию. Хатия стоит в пламени, и я не удивляюсь, что огонь не причиняет ей никакого вреда…

До меня доносится глухой голос Анатолия:

– Сожгли все, сровняли с землей… Людей угнали в Германию… А мы отступали… Были вынуждены отступать… Нет, Кетеван, я уйду, обязательно уйду.

Анатолий каждый день собирается уходить, но не может… Он потеет и кашляет ночи напролет… Я не отговариваю Анатолия: знаю, что рано или поздно он уйдет. Я боюсь этого дня, боюсь потому, что очень люблю тетю. Я знаю: тетя тоже боится этого дня. В языках пламени улыбается Хатия. «Я вижу солнце, Сосойя!» – говорит она, и я ничего на свете больше не боюсь…

Кукури

– Здравствуй, Бежана! Это я, твой Сосойя! Я не спрашиваю о твоем житье-бытье, знаю сам, как ты живешь. И потом, ты ведь все равно скажешь, что у тебя все хорошо, что ты ни в чем не нуждаешься… Но мне известно все… Я вижу тебя каждую ночь и навещаю тебя каждый день. Правда, последние дни я не смог прийти к тебе, ты уж извини меня. Снег лежит по пояс, трудно подниматься в гору. Спроси хоть Анатолия – еле добрались сюда… Сейчас мы все здесь приведем в порядок. А потом сходим к тебе домой, сметем снег с крыши, иначе провалится крыша. Ты не бойся, Бежана, пока я жив, твой дом будет стоять. Ну, ты знаешь, Бежана, какая вчера была каланда[53], кое-кто палил из ружья. У Сидонии Чхаидзе даже пели. У них справляли свадьбу. Сидония вышла за Важа Джибути. Да, да, за того самого Важа, что вернулся с фронта без руки. Мы с тетей были приглашены, но не пошли. Нечем было поздравить молодоженов, да и не очень-то хотелось идти. Сегодня уже новый год, Бежана, сорок третий. Тут вот снег повалил розу. Ничего, сойдет снег, Хатия подставит розовому кусту колышек. И траву расчистит… Да, насчет креста. Я не хотел ставить крест, но бабушка Аквиринэ пристала: как это можно, говорит, могила христианина – без креста!.. Ты не думай, Бежана, это не простой крест. Помнишь наши ворота? Да, из красного дерева. Так вот, я разобрал ворота и велел сбить крест… Ну, теперь мы пойдем, Бежана, к тебе домой, сметем крышу… А завтра я снова приду к тебе…

Мы поправили покосившийся крест на могиле Бежаны и присели тут же на снегу.

– Холодно, – сказал Анатолий.

Я достал из кармана пол-литровую бутылку с водкой и протянул Анатолию. Он отпил несколько глотков и возвратил бутылку мне. Я тоже отпил. Потом мы вскинули на плечи лопаты и направились к Бежаниному дому…

…Над селом уже спускались сумерки, когда мы, продрогшие и проголодавшиеся, возвращались домой. У ворот Лукайи Поцхишвили Анатолий остановился. Дом утопал в снегу почти до самых перил балкона, на крыше снег лежал метровым слоем. Над дверью висела давешняя траурная лента. Скулившая и прыгавшая на балконе собака при нашем появлении с лаем сбежала вниз, но сразу же по живот увязла в снегу и, тявкнув ради приличия еще несколько раз, вернулась обратно.

– Зайдем! – предложил Анатолий.

– Зачем?

Анатолий молча направился к воротам, открыл калитку и вошел во двор. Я последовал за ним. Собака снова залаяла. На балкон вышел Лукайя.

– Кто там? – крикнул он, приставив к глазам ладонь козырьком. Я посмотрел на Лукайю и поразился: как быстро и беспощадно сломило горе этого сильного, кряжистого мужчину.

– Это мы, дядя Лукайя! Здравствуй! – ответил я.

– Пожалуйте в дом! Привет Сосойе и Сосоиному русскому!

Анатолий оглядел прислоненную к дому лестницу и стал взбираться по ней.

– Сосойя, куда он лезет? – забеспокоился Лукайя. – Пригласи человека в комнату!

– Сперва сметем крышу, дядя Лукайя, – ответил я и тоже полез на лестницу.

– Зачем беспокоитесь, дети, дай Бог вам здоровья! Эх, старость не радость. Да еще такая старость, как у меня. Нет больше моих сил. А снегу-то навалило! Еще ночь, и рухнул бы дом! Дай Бог вам радости и здоровья! И баба моя совсем скисла. Эй, хозяйка, принимай гостей! – Лукайя открыл дверь. Воспользовавшись этим, собака вмиг шмыгнула в комнату.

Почти час мы сметали снег с крыши. Руки у меня окоченели. Я подобрался к дымовой трубе и протянул руки к вившемуся из нее дыму. Вместе с приятным теплом я почувствовал нечто более соблазнительное.

– Анатолий! – крикнул я. – Поди сюда!

– Ничего, мне не холодно! – ответил он, продолжая лопатой сгребать снег.

– Иди, говорю, сюда!

Анатолий нехотя подошел.

– Ну?

– Смотри! – Я взял Анатолия за голову и наклонил ее к самому отверстию трубы. – Чуешь?

Из трубы несло сногсшибательным ароматом мчади и ветчины. Спустя несколько минут я, Анатолий и дядя Лукайя сидели за низким столиком у камина и уплетали дымящийся мчади и поджаренную ветчину. Жена Лукайи, тетя Варвара, сидела на тахте и молча смотрела на нас.

Дядя Лукайя разлил в стаканы водку, подал Анатолию.

– Выпей, Сосоин русский, хорошо с мороза!

– Спасибо, не хочу! – Анатолий передал стакан мне.

– Первый раз вижу солдата, не пьющего водку, – удивился Лукайя. – Неси вино, хозяйка!

Тетя Варвара вышла и вскоре вернулась с кувшином. Лукайя разлил вино.

– Тамада из меня – никудышный, – сказал он, – не случись со мной этого несчастья, не померкни в моем доме свет и счастье, – знаешь ли, Сосойя, был мой Кукури и тамадой, и надеждой, и кормильцем в доме. А теперь… что ж, видно, такова судьба моя. Благодарю вас, дорогие мои. Да избавит вас Бог от всех бед и да будет ваша жизнь полна радостей и благополучия!

Лукайя поднес стакан ко рту, взглянул на висевший на стене портрет сына и выпил.

С портрета улыбался Кукури, улыбался так весело, так заразительно, что, прочти я хоть сотню похоронных, поверить в его гибель было невозможно.

– Этот, да? – тихо спросил меня Анатолий. Я кивнул. Анатолий молча опорожнил свой стакан и сам налил себе.

– Пей, сынок, пей на здоровье!

– Дядя Лука, будьте здоровы, тетя Варвара, у вас хорошее русское имя, будьте здоровы! – сказал Анатолий и выпил.

– Будьте здоровы! – сказал я и тоже выпил.

Анатолий тут же наполнил стаканы.

– Погоди, сынок, – остановил его Лукайя. Он капнул из своего стакана на кусок мчади. – Обычно в моем доме первый стакан поднимается за него, – и он взглянул на портрет Кукури.

– Сынок, сынок… – простонала тетя Варвара и поспешно покинула комнату.

– Чтоб не видать в жизни света и счастья моему губителю, – продолжал Лукайя, – чтоб в доме его не переводились траур и слезы… – Из соседней комнаты донеслись глухие рыдания тети Варвары. – Чтоб плакали о нем жена и дети его… За память моего Кукури! – Лукайя выпил и посмотрел на Анатолия. Тот отвел глаза.

– Выпей, Анатолий! – попросил я.

– Будем здоровы! – Анатолий быстро опрокинул стакан.

– Не так, Анатолий, надо выпить за память Кукури! – подсказал я и наполнил его стакан.

– Нет, за его память я пить не стану! – Анатолий отодвинул стакан.

Лукайя изумленно посмотрел на меня.

– Не может больше, – постарался я сгладить неловкость.

– С чего ты взял? – Анатолий выпил, потом снова налил и выпил еще.

– Напился… Ты извини, дядя Лукайя… – Анатолий встал. – Кто я? – спросил он и пошатнулся.

– Анатолий! Неудобно… Садись! – попросил я.

– Coco, скажи, кто я? – повторил он.

– Как кто? Ты – Анатолий!

– А тогда, в плантации?

– И тогда ты был Анатолием! – улыбнулся я.

– Тогда я был мертвецом. Для кого-то я и теперь мертвец, и потому пьют, наверно, за мою память. Но я не хочу быть мертвецом! Потому что я жив! Никто не хочет быть мертвецом! Дядя Лука, ты уже стар, ты должен помнить мое рождение. Расскажи, прошу тебя, как я появился на свет!.. Вспомни, пожалуйста!

– Что тебе сказать, сынок, – растерялся Лукайя, – я, конечно, старик, но… ты родился в России… Не могу я помнить…

– Родился, верно! А мой дом сожгли! Всех угнали в Германию! Мы бежали… Не было выхода… Дядя Лука, жив я или нет? – Анатолий ударил себя кулаком в грудь.

– Жив, сынок, конечно же жив! Дай Бог тебе долгих лет жизни!

– А для родителей своих? Для них я покойник… Плачет по мне моя мать или нет?

– Да уж не смеется, конечно!

– Но я ведь жив? Зачем оплакивать меня? Справка? Да что справка! Справка – бумажка! Бумага не может убить человека! Человек гибнет от пули. Покажи-ка мне пулю, которая убила твоего Кукури! Где она, эта пуля, дядя Лука?! Нет ее!.. А почему ты не хочешь поверить, что твой сын, так же как я, где-то там, в русском селе… Раненый… Не может быть этого? Может! Все может быть! Да ты… ты не любишь своего сына, вот что я тебе скажу, дядя Лука! – Анатолий махнул рукой.

– Садись, Анатолий! – снова попросил я.

– Сними ту черную ленту! – вдруг сказал Анатолий.

– С ума он сошел! – подскочил Лукайя.

– Сними! – повторил Анатолий. – Сними! Получил бумажку и похоронил сына? Как ты мог так легко примириться со смертью своего Кукури?! Не любишь ты его! Справку, говоришь, получил? А я тебе дам сто справок, что он жив!

– С ума он сведет меня! – проговорил дядя Лукайя, глотая слезы.

– Сто справок, слышишь, дам тебе, сто справок, что твой сын жив и невредим! И не стыдно тебе? А еще старый человек! Бумажке веришь, а мне не веришь? Сними! – Анатолий сел.

Лукайя налил еще. Рука у него дрожала, половина вина разлилась на стол.

– Сосойя, – обратился он ко мне с мольбой в голосе, – скажи, что мне делать?

– Прав он, дядя Лукайя, сними!

– Опозорюсь на все село!

– А если он вернется? Вот тогда действительно опозоришься! – сказал я и вдруг понял, что все мы пьяны, и больше всех – я. Со стены все так же улыбался Кукури, и никто не убедил бы меня и Анатолия в том, что его нет в живых. Я встал и, шатаясь, пошел к стене, но добраться до нее так и не сумел. Я присел на тахту. Комната закружилась, на стене вместо одного появились два, три, четыре, сто портретов, и теперь нам улыбались сто Кукури.

– Здравствуй, Кукури! – сказал я.

Дядя Лукайя вздрогнул, потом обхватил голову руками, уткнулся ими в колени и так и застыл.

Комната продолжала крутиться, стол повалился набок, а камин кувырнулся так, что я испугался, как бы на меня не посыпались угли. Но камин продолжал мирно гудеть и светиться неярким светом.

Потом все успокоилось, улеглось по своим местам. Я зажмурился, а когда вновь открыл глаза, понял, что приступ опьянения прошел.

Потом я помню, как встал дядя Лукайя, как он направился к двери, как из соседней комнаты вышла тетя Варвара, подсела ко мне и положила на колени две чурчхелы и как я поцеловал ее в морщинистую щеку. Потом вернулся дядя Лукайя со свернутой черной лентой в руке. Он подошел к камину, опустился на колени, с минуту колебался и вдруг бросил сверток в огонь. В комнате вдруг потемнело. Прошла секунда, другая, третья, сверток постепенно стал воспламеняться, потом вспыхнул, озарив комнату. Я увидел, как улыбался Анатолий, как текли слезы по щекам тети Варвары и как дрожали руки у дяди Лукайи.

…Мы вернулись домой поздно. Тетя сидела у камина, читала книгу. Я и Анатолий были с ног до головы в снегу, однако холода не чувствовали: выпитое вино все еще согревало нас. Увидев нас, тетя отложила книгу, подбросила в огонь дрова и поставила перед камином два трехногих стульчика.

– Идите к огню! – позвала она.

Шатаясь, я подошел к камину, опустился прямо на пол и положил голову на колени тети.

– Что с тобой? – спросила она.

– Я пьян, тетя!

– Где вы были?

– Анатолий тоже пьян, тетя!

Анатолий, хватаясь за стену, кое-как добрался до камина, плюхнулся на стульчик, взял руку тети и погладил ее. Тетя осторожно высвободила руку и посмотрела на меня.

– Он пьян, тетя!

Анатолий опять взял руку тети, но я не обратил ни это внимания. Меня разморило от тепла и захотелось петь.

– Ложись-ка лучше спать, завтра тебе в школу! – сказала тетя.

Драные ботинки,

Рваное пальтишко,

В школу мне не хочется —

Вольный я мальчишка! —

пропел я в ответ и закрыл глаза.

– Мария, моя Мария… – донесся до меня сквозь дрему голос Анатолия. Я приподнял голову.

Анатолий нежно гладил тетю по волосам и приговаривал:

– Ты прости меня, Мария… Добрая моя, милая Мария… Отыскал-таки тебя… Мария моя… А где девочка? У мамы?.. Слава богу, конец всему… Конец скитаниям… Теперь мы всю жизнь будем вместе… А нашего села больше нет, Мария. Сожгли его немцы. Дотла. Никого там не осталось. Ни живой души… Где ты была, Мария? Измучилась, бедная моя. Как девочка и мама? Теперь все! Конец нашим мукам…

Тетя осторожно отвела руку Анатолия.

– Меня зовут Кетеван, – сказала она тихо.

– Нет, ты – Мария. Такая добрая, такая красивая. Скажи, ты ведь Мария?

– Я – Кетеван…

Анатолий долго и пристально всматривался в тетю, потом снова начал:

– Я уйду. Я уже могу ходить и воевать могу. Я дойду до края света, а тебя найду, Мария…

Он закрыл лицо руками и заплакал.

Я и тетя кое-как уложили Анатолия. Он скоро успокоился и заснул.

Я лежу с открытыми глазами и думаю. Хмель выветрился из головы. Сон не идет.

– Тетя! – зову я.

Тетя молчит.

– Тетя, не спится мне…

– Засни, Сосойя…

– Тетя, кто такая Мария?

– Не знаю. Наверно, жена…

– Она что, пропала?

– Наверно…

– А он найдет ее?

– Не знаю…

– Он сказал: дойду до края света, а найду…

– Дай Бог!..

– Тетя, уйдет Анатолий?

– Уйдет, обязательно уйдет…

Я понял, что расспрашивать дальше тетю не следовало, поэтому перевернулся на бок и уставился в затухающий камин. Он напоминал ночное небо, на котором сквозь тучи кое-где проглядывали звезды. Пепел постепенно обволакивал тлеющие угольки, и они гасли один за другим. Глаза начали смыкаться, и я уснул, не видя, как в камине угасла последняя звезда.

Бегларова мельница

Если вам не доводилось ночевать в Бегларовой мельнице, болтать и сплетничать с Бегларом до утра, есть выпеченную им в золе соленую кукурузную лепешку, потом мучиться во сне от жажды, вскакивать чуть свет, припадать к мельничному желобу и с наслаждением пить судсинскую воду, – не говорите, что вы бывали в деревне!

Я не знаю, могло бы существовать наше село без Беглара и его мельницы! Здесь не найдется человека, который поговорил бы с вами пять минут и не упомянул бы хоть раз Бегларову мельницу.

Повстречался вам сосед, поздоровался с вами, угостили вы его табачком, а табак – домашний, нарезан крупно.

Сосед тотчас же:

– Ты что, у Беглара табак молол, что ли?

Рассказали вы соседу какую-то новость, да получился ваш рассказ бессвязным, путаным. Сосед – без обиняков:

– Что ты мелешь, словно Бегларова мельница! Говори толком!

Кашель и тот у нас связывают с Бегларом:

– Раскашлялся, как Бегларов пес!

А пес у Беглара действительно мастер кашлять. И неудивительно: ничем иным, как заплесневелыми отрубями, Беглар несчастную собаку не кормит.

Вся жизнь Беглара связана с мельницей. Она ему заменяет дом, жену, детей, родственников. Мельница, разумеется, колхозная, и избран Беглар мельником общим собранием колхозников, но вряд ли осмелится кто-либо из председателей даже заикнуться об освобождении Беглара от этой должности. Почему? Да потому, что никто во всем селе не захочет занять место Беглара. Знает об этом Беглар, знают об этом нынешний и будущие председатели нашего колхоза, и потому мельница, хоть она, конечно, колхозная, называлась и называется Бегларовой.

Беглар живет в своей мельнице, спит на огромном мучном ларе, изголовьем ему служит мешок, набитый сухими листьями кукурузы. Над ларем висит кремневая одностволка, которую Беглар почему-то называет «Зауэром». На стене красуется вырезанный из какого-то журнала портрет Мичурина. Если спросить Беглара, кто этот старик, он ответит с неподдельным удивлением:

– Как, ты не знаешь Мичурина? Это ведь тот человек, который в Сибири вырастил мандарины и виноград!

С началом войны тематика художественной галереи Беглара изменилась. Лучшие места в ней заняли военные деятели: на первом месте Чапаев, на втором – Буденный, затем – Тимошенко, Суворов, Петр Багратион и, наконец, Киквидзе.

Беглар имеет также собственную библиотеку. На специальной деревянной полочке в заведенном раз и навсегда порядке лежат «Витязь в тигровой шкуре», Евангелие, горшок для лобио, кувшинчик с водкой и «Женщина и социализм» Бебеля.

Беглар всегда искренне рад моему приходу. Всеми правдами и неправдами он отводит мне последнее место в очереди. Я не возражаю, потому что беседа с Бегларом доставляет мне не меньшее удовольствие. И вот сидим мы до утра у горящего очага и решаем дела мирового масштаба: формируем и распускаем правительства, строим дворцы, разрушаем замки, арестовываем генералов, выигрываем битвы, отступаем, вновь наступаем, критикуем новые направления в современном искусстве. Попутно мы печем в золе кукурузные лепешки, едим, курим и обмениваемся любезностями.

– Погоди, Сосойя! Вот ты доказываешь, что война продлится еще несколько лет. Какие у тебя к тому основания? – спрашивает Беглар, засыпая в сусек очередную партию кукурузы.

– Захватил Гитлер нашу территорию? Захватил! Должны мы отнять у него эти земли? Должны! Потребуется для этого время?

– Потребуется!

– Ну вот! Чтобы изгнать немцев с нашей территории, нужно не меньше двух лет!

– Значит, по-твоему, войну мы выиграем?

– Конечно!

– Решено, значит?

– Безусловно!

– Хорошо… Вот перешли мы в наступление, а Гитлер не отступает! Что ты прикажешь делать?

– Отступит!

– Не хочет отступать!

– Заставим!

– Хорошо… Отступил он… А летом собрался с силами и вновь пошел на нас! Что тогда?

– Не пойдет!

– Допустим, пошел!

– Не посмеет!

– Ну а если посмеет?

– Слушай, ты за кого? За меня или за Гитлера?

– За тебя, болван, за тебя! Но ты как думаешь: Гитлер – доходяга вроде меня, что ли?

– Хуже тебя!

– Сосойя, ты не очень-то того… Не заговаривайся! Вот ткну тебя головой в кадку, будешь знать, как честного человека с Гитлером сравнивать!

– Ладно, извини. Так вот, смотри сюда!.. – Я провожу палочкой линию в слое золы. – Я – Советский Союз, ты – Германия. Я стою здесь, ты – здесь. Сейчас зима. Я привык к зиме, одет тепло, сыт, а главное – я у себя дома!

– Хорошо. Согласен…

– А ты что? Ты раздет и разут, мерзнешь, а главное: ты в чужом доме, и хозяева дома тебя бьют – один по лицу, другой по заду.

– Это кто же меня бьет по заду?

– Партизаны!

– Хорошо. Согласен. Пусть бьют.

– Ну и что тебе остается делать?

– Да… ничего, пожалуй. Должен уносить ноги!..

– Вот тебе и все мои доводы!

Раздался кашель Бегларовой собаки.

– Чтоб тебе сдохнуть!

Беглар встал, открыл дверь. В мельницу вошли бабушка Аквиринэ, Матрена и Федосия. Они поздоровались с нами, сложили мешки с кукурузой и уселись у огня. Беглар запустил второе колесо, засыпал кукурузу Аквиринэ и вернулся на место.

– Присмотрите сами за своей кукурузой, бабы, некогда мне!

Беглар взял у меня палочку и провел другую линию.

– Хорошо, Сосойя, отступил я и дошел до старой границы. Вот она! – показал он на новую линию. – Что ты тогда сделаешь?

Я не нашелся что ответить.

– Вот, скажем, я, Гитлер, дошел до старой границы и стал. Как ты поступишь?

– С ума вы, что ли, посходили? – прикрикнула на нас Аквиринэ.

– Не мешай! – огрызнулся Беглар.

– Как я поступлю? А очень просто: нажму на тебя! – решил я.

– Хорошо. Но я, будучи Гитлером, скажу тебе: «На, брат, бери свою землю, я возьму свою, и разойдемся с миром. Хватит проливать кровь!»

– Нет, дорогой мой, я все равно буду нажимать! – заупрямился я. – «До каких пор!» – испугается Гитлер. «До конца, подлец, до Берлина!» – «А что потом?» – «А потом я арестую тебя, твоих генералов, твое правительство, и вы поплатитесь за все зло, которое причинили нам!» – «А как Англия и Америка? Дадут они меня в обиду?» – «Не дадут, так и они получат по носу!» – «Смотри, Сосойя, как бы ты не хватил лишнего!» – «Ничего, за себя отвечаю я!..»

– Когда же ты заканчиваешь войну, сынок? – спросила с улыбкой Матрена.

– В сорок пятом!

– Нельзя ли ускорить немного? – попросила Федосия.

– Не получается! – вздохнул Беглар. – Вот мы судили-рядили, всю золу тут перерыли, не получается раньше сорок пятого!

– Эх вы, бездельники! – покачала головой Аквиринэ. – Допустим, Сосойя дитё зеленое, но ты-то, старый дурень! Что за чепуху ты порешь? «Я Гитлер!..» Обалдел совсем, да?

– Ничего себе «дитё»! – усмехнулся Беглар. – Он тут такие планы развернул, что Гитлер, будь у него в голове мозги, уже сейчас должен сам лезть в петлю!

Наступила моя очередь. Я развязал мешок, подтащил его поближе к сусеку, подождал, пока смололась последняя горсть кукурузы, и засыпал в воронку свое зерно.

Жернов вращался медленно: воды в желобе было мало. Ждать, пока смелется моя кукуруза, не имело смысла.

– Беглар, я посплю немного… Бабушка Аквиринэ, посмотри, пожалуйста, чтобы он не содрал с меня минди[54] больше положенного. Знаешь ведь Беглара, ему нельзя доверять…

– Язва ты этакая! Погоди, попляшешь ты у меня!

– Ты что, Беглар, шуток не понимаешь? Я знаю, с меня ты вообще не возьмешь минди!

– Это еще почему?

– Как же! Мы только что вместе выиграли войну! Что тебе стоит обслужить меня бесплатно!

– Дудки! Политика политикой, а кукуруза кукурузой! Это, брат, государственное дело!.. Минди я беру не для себя – для государства, так что ты не толкай меня на преступление! Тебе уступить – чем они хуже тебя? Прав я, женщины?

Те закивали головами. Беглар занялся своими мельничными делами. Я подтащил к огню припасенную Бегларом для таких случаев широкую доску, положил в изголовье чей-то мешок с кукурузой и улегся.

…Гудит мельница, поет на разные и все же однообразные голоса… Над жерновами, на полке выстроились в ряд мешки с помолом. О многом рассказывают они мне: о событиях на селе, о новостях в жизни моих соседей, об урожае, о войне… Вот стоит большой, наполненный до самого верха мешок с кукурузой. Донести до мельницы его не могли ни ребенок, ни женщина. Он наверняка принадлежит мужчине, причем сильному мужчине. Кому же? Ну конечно, Макару! У него и силенок достаточно, и кукурузы вдоволь. И не спешит Макар с помолом, потому и не ночует здесь. Заберет муку завтра или даже послезавтра… А вон махонький, синий в горошинку, ситцевый мешочек. Сколько в нем кукурузы? Фунтов десять, не больше. Мужчина не стал бы тащиться на мельницу из-за такого пустяка. Значит, принес его ребенок. Среди полновесных мешков этот крохотный мешочек напоминает куклу в синем платьице. А-а-а, вспомнил, точно такой, синий в горошинку, ситцевый халат видел я летом на сынишке Ладико – Датуне. Конечно, мешочек принес Датуна! Понятно и то, почему он не ночует на мельнице: кукурузы-то в мешочке всего на две-три выпечки… Какая разница, когда их съешь, сегодня или завтра? Лучше уж продлить это приятное ожидание на день… Мешки, мешочки – большие, малые, целые, залатанные, заполненные до отказа и наполовину, – они рассказывают о себе, о своих хозяевах, и я знаю, который из них кому принадлежит, когда за которым придут и когда еще их принесут на Бегларову мельницу…

Глаза мои слипаются. Я уже в сладком полусне. А мельница гудит, поет на разные и все же однообразные голоса. Поет о чем-то своем, неповторимом. Так умеют петь только мельницы. Поезда тоже поют, но иначе. Их песня – шумная. Мельница гудит вовсю, но все же тишина здесь такая, что слышишь, как в углу скребется мышь, как где-то далеко лает собака, а в камышах жалобно воет шакал. А вот возни Беглара в мельнице не слышно! Переверни он здесь все с ног до головы, ты и не заметишь этого, потому что сам Беглар – часть мельницы, неотъемлемая ее часть. Он поет вместе с мельницей, и мельница не может быть без Беглара… Сквозь сон я вижу, как Беглар выбирает меркой кукурузу из моего мешка и ставит мерку на пол, как он украдкой оглядывается на женщин, потом на меня и, убедившись, что ни женщины, ни я не замечаем его манипуляций, засыпает кукурузу обратно в мой мешок. Я вижу это, но если б даже я спал мертвым сном и не видел бы ничего, я знаю, что Беглар не возьмет ни грамма кукурузы ни из моего мешка, ни из мешков дремлющих у огня женщин, ни из того крохотного, синего в горошинку, мешочка. Потому и пустует частенько «казенный» ларь в Бегларовой мельнице и потому любит Беглара все наше село.

Я тоже очень люблю моего Беглара и, согретый этим чувством, я засыпаю…

Я проснулся от злобного лая собаки. Кто-то изо всех сил стучался в дверь. Я встал. Кряхтя и ворча, Беглар подошел к двери и откинул засов. Дверь со скрипом распахнулась, и в мельницу вступил высокий, покрытый снегом мужчина с мешком на плече. Беглар попятился назад, женщины повскакивали. У меня что-то застряло в горле, я весь похолодел: перед нами стоял бригадир Датико.

– Здравствуйте, чего вы переполошились? – Он сбросил мешок на пол и протянул к огню озябшие руки.

Мы молчали. Я не видел Датико с того страшного дня. Он не показывался нигде. Теперь, увидев его, я онемел от удивления, ненависти, страха и возмущения. Во рту у меня пересохло, язык прилип к нёбу, колени задрожали, и, чтобы не упасть, я сел.

Датико снял с плеча ружье, поставил его в углу, стряхнул с одежды снег и сел рядом со мной. Я отодвинулся.

– Не чумной я, чего ты боишься? – сказал Датико недовольно.

Я не ответил. Беглар и женщины продолжали стоять и молчать, не отрывая глаз от Датико.

– Вы что, человека не видели? – обратился Датико к ним.

– Почему же, человека мы видели… – ответил Беглар и присел на ларь. Женщины сбились в углу.

– Давненько у нас не бывало такой зимы… Народится кукуруза – дай Бог! – нарушил Датико неловкое молчание и стал скручивать цигарку.

– Тем более – у тебя… – вставила Аквиринэ.

– Смеешься, старая?

– Зачем мне смеяться? Ты, эвон, приволок два пуда кукурузы, а мне этой горсти муки должно хватить до нового урожая!..

– Ну, знаешь! Я тебя не грабил, ничего у тебя не отбирал…

– Не знаю… Человека ты убил, теперь, наверно, начнешь грабить людей…

– Будь ты мужчиной, заставил бы я тебя проглотить свой ядовитый язык! – Датико сильной затяжкой ополовинил цигарку.

– Будь я мужчиной, показала бы я тебе, что такое кровь и как надо резать людей, выродок ты этакий! – ответила Аквиринэ и плюнула в огонь.

Датико побледнел, но ничего старушке не ответил.

– Спешу я очень, – обратился он к Беглару, – после этого, – он показал на жернов, где мололась моя кукуруза, – засыпь мою.

– Теперь очередь Макара.

– Макар подождет!

– Он придет на рассвете…

– Ничего, подождет, а я спешу!

Беглар смолчал. Датико поднял свой мешок, подтащил его к жернову.

– Давно я не ел твоих лепешек, Беглар! – улыбнулся Датико Беглару.

– Может, еще прикажешь подать тебе жареного поросенка?

Датико обмер.

– Беглар, не растравляйте меня… Взял я грех на душу, теперь мне уже нечего терять… – сказал он и бросил взгляд на свою винтовку. Беглар придвинулся к своей кремневке. Тогда Датико подошел к стене, снял кремневку, подбросил ее в воздух, схватил за ствол и со всего размаху ударил прикладом об землю. Потом открыл дверь, забросил ствол в снег, а приклад швырнул в огонь.

Беглар не сдвинулся с места, лишь проглотил слюну. Датико взял свою винтовку и уселся у огня.

– Видал? – показал он Беглару на начавший дымить приклад.

– Чтоб тебя увидела смерть, и чтоб не было тебе в жизни счастья и радости, и чтоб сгнили в земле твои кости, как гниют кости моего мальчика! Чтоб оплакали тебя и надели траур по тебе твои родные! – сказала Матрена, и губы у нее задрожали.

– Да кто станет оплакивать его? Кто наденет траур по нем? – добавила Федосия.

– Федосия, не выводи меня из терпения… Теперь я зверь! Остерегайтесь меня! – привстал Датико.

– Чтоб ты пропал и исчез, чтоб не приняла тебя земля! Душегуб! Ты еще грозишься? Что со мной может стать хуже того, что уже стало? Изверг ты! Убийца!

– Не я убил ваших сыновей… Будь они поумнее, ходили бы сейчас живыми и невредимыми, вроде меня!

– Что?! Что ты говоришь?! Да им… Да они… Они и сейчас, мертвые, живее тебя, падаль ты этакая! Как ты смеешь даже заикаться о наших мальчиках?! – Матрена хотела сказать еще что-то, но подступившие рыдания не дали ей договорить. Она закрыла лицо руками.

Моя кукуруза сошла вся. Жернова загрохотали громче. Датико стал развязывать свой мешок.

– Теперь очередь Макара, – сказал тихо Беглар.

Датико продолжал развязывать мешок.

– Теперь очередь Макара, – повторил Беглар.

– Подождет Макар!

– Нет. Его очередь!

– Подождет!

– Его очередь! – Беглар вплотную подошел к Датико.

– Подождет, говорю, Макар! – Датико оттолкнул Беглара и стал засыпать в сусек кукурузу. Беглар налетел на ларь, выпрямился, долго пристально смотрел на Датико, потом присел к огню. Я стал заполнять мукой свой мешок, искоса поглядывая на Беглара. Вдруг он встал и, не сказав ни слова, вышел из мельницы. Датико, схватив винтовку, вышел вслед за ним, но скоро вернулся.

– Гм, обиделся на меня…

Наступило молчание.

– Позови его, Сосойя, – сказал Датико. – Ничего я ему не сделаю… Простудится еще!

Я не ответил ему и не сдвинулся с места.

Датико взорвался:

– Ты что, не слышишь?! Сопляк! Тебя еще не хватало!

Я продолжал молча заполнять мешок мукой. Прошла минута, другая, третья… И вдруг вода в желобах мельницы умолкла. Жалобно взвизгнув, стали жернова. Наступила непривычная тишина.

Датико растерялся. Он вопросительно взглянул на меня, потом на дверь. Он стоял, нагнувшись над мешком, и не знал, что делать. Дверь открылась, и появился мокрый по пояс Беглар с металлическим беркетом в руке. Он весь посинел и дрожал, губы его выбивали дробь.

– Что… что ты сделал? – спросил Датико.

– Иди своей дорогой, Датико… Пока я жив, не видать тебе муки из моей мельницы… Я разбил желоб. Хочешь, убей меня! Пожалуйста, я здесь… А потом можешь поправить желоб и молоть, сколько тебе угодно…

Датико долго, очень долго молчал, не сводя глаз с Беглара. Потом подобрал свой пустой мешок, повертел его в руках, бросил на пол, повернулся и направился к двери. В дверях он остановился, немного постоял с опущенной головой и, не оглядываясь, вышел…

Я видел, как он пошел по заснеженному полю, как пересек его, как стал взбираться по склону Концхоулы и как постепенно исчезло темное пятно на белоснежном фоне горы.

– Извините меня, женщины, осталась ваша кукуруза несмолотой… – неловко улыбнулся Беглар.

– Беглар, накорми меня своими лепешками, проголодался! – сказал я и поцеловал Беглара в озябший нос.

– Дай отогреться, сукин сын! – проворчал Беглар, потер рукой нос и сел у огня.

Цуца

– Здравствуй, Бежана! Да, это я. Ты, наверно, думаешь, что я забыл тебя. Нет, дорогой, просто у меня не остается времени поболтать с тобой. Дома, по хозяйству, уйма дел. И в колхозе надо поработать. А уроки? Их ведь тоже надо готовить. Что? Пятерки? Какие там пятерки, Бежана! Дай Бог вытянуть на тройки! Школу-то, как-никак, надо кончать, не ходить же мне всю жизнь босоногим оборванцем! Дома? Дома все живы-здоровы. А наш русский ушел, Бежана! Вот так, встал в одно прекрасное утро и ушел. На фронт, конечно! А как он заставил Лукайю снять траурную ленту, я тебе не рассказывал? Да, заставил! А потом и остальные поснимали эти проклятые черные ленты. Теперь все только и живут надеждой, что рано или поздно возвратятся их пропавшие сыновья и мужья… А сам он пропал, наш русский, Бежана! Ни письма, ни весточки от него. Когда мы провожали его, тетя все шутила, смеялась. А ночью проснулся я, и что ты думаешь? Плакала тетя, Бежана! Да, плакала. Как, по-твоему, любила она его? Я думаю, любила!

На дворе уже весна, Бежана! Вот-вот лопнут почки на твоей розе. Что я делаю? Да вот, сколачиваю скамейку. Сядем я и Хатия на скамеечке и будем делиться с тобой новостями…

Дела на фронтах идут хорошо. Остановили мы немца, Бежана! Ей-богу! И даже гоним обратно помаленьку! Да! Ну, знаешь, трудно все же приходится нашим. Вернувшиеся с фронта ребята рассказывают – наши готовятся к крупному наступлению. А для наступления, сам понимаешь, нужно людей втрое больше. Да потому! Враг – что? Он сидит в окопе и целится в тебя. А ты бежишь, неприкрытый, прямо на него. А он из окопа стреляет в тебя. Вот то-то и оно! Если его выкурить из окопа, потом уже станет легче. Теперь он удирает, а ты бежишь за ним и стреляешь! Так вот, ребята говорят, скоро наши погонят их вовсю! Так что ты не волнуйся, все будет хорошо, Бежана!..

– Здравствуй, Coco!

Я вздрогнул и оглянулся. Передо мной стояла Цуца. Цуца, соседская дочь, была замужем за парнем из другой деревни. Я хорошо помню день ее свадьбы. Ох и палили подвыпившие дружки! Скакали и гарцевали на конях как сумасшедшие! Снесли половину плетней на селе. Цуцина мать даже разрыдалась – за кого, мол, выдаю свою единственную! Потом умоляла зятя – оберегать молодую жену как зеницу ока… А после свадьбы просила восседавшую на белом коне дочь не забывать родной дом, почаще наведываться к матери…

Вот и вернулась Цуца к матери навсегда. Спустя месяц после свадьбы началась война, а еще через месяц Цуца получила похоронную.

Теперь она стояла передо мной – сильная, красивая, полногрудая, упершись рукой в бедро и улыбаясь пунцовыми губами.

– Здравствуй, Цуца!

Я забил последний гвоздь, положил топор и присел на скамейку.

– Смотрю я на тебя целый час. С кем ты тут разговаривал?

Цуца села рядом со мной.

– Да так… Сам с собой, – сказал я и отодвинулся.

– О чем же ты разговаривал с собой?

– Так… Спросил о чем-то.

– И что он ответил? – рассмеялась Цуца.

– Ничего… Не знаю, говорит.

– А ты спроси меня, Сосойя, я знаю все, – сказала Цуца и погладила меня по голове.

Я не ответил ей. Цуца провела ладонью вниз по моей щеке, потом тыльной ее стороной – вверх.

– Вырос ты, Сосойя, борода уже растет…

– Да-а-а… Пух один, – пробормотал я и почувствовал, что краснею.

– И усы вот растут, – Цуца погладила указательным пальцем мою верхнюю губу.

– Да-а… Тоже пух, – сказал я и быстро встал, испугавшись, как бы Цуца не услышала биения моего сердца. Цуца смотрела на меня своими большими красивыми глазами, и я был уверен, что она слышит, как стучит мое сердце.

– Ты уходишь, Сосойя? – спросила Цуца и тоже встала.

– Пойду, пожалуй, поздно уже… А ты куда шла, Цуца?

– Я – за листьями шкери…[55] – Цуца показала на корзину. – Может, пойдешь со мной? У тебя, кстати, топор. – Я заколебался. – А то стемнеет, могу и испугаться одна! – добавила она.

– Ладно уж, пойдем, только ненадолго. – Я взял корзину.

Тропинкой мы сбежали по склону кладбища и стали подниматься на покрытый густым кустарником пригорок.

Я выбрал куст шкери покрупнее и в два счета начисто обстриг его. Цуца присела под кустом, я – рядом с ней. За далекой горой медленно спускался огромный медный диск солнца. Он напомнил мне выпеченный на кеци дымящийся мчади, и я пожалел, что этот исполинский мчади опустится где-то в другом месте. Впрочем, сейчас, ранней, голодной весной, все круглое: и мельничный жернов, и точильный камень, и солнце, и луна – все мне напоминало мчади. Этим сходством больше всех обладала луна – то полная, то ущербная, она выглядела совсем как мчади, то целый, только что снятый с раскаленного кеци, то уже съеденный наполовину. И потому, наверно, наши голодные собаки все ночи напролет яростно лаяли на луну…

Цуца не спеша срывала с веток листья и аккуратно складывала их в корзинку. Чтобы ускорить дело, я взял одну ветку и стал очищать ее от листьев.

– А я ведь знаю, с кем ты там разговаривал. С Бежаной, – сказала Цуца.

– Да, Цуца, с Бежаной, – признался я.

– И часто ты ходишь на кладбище?

– Часто.

– Бежана очень тебя любил…

– И я его очень любил.

– Тебя все любят.

– Да-а-а…

– Я знаю, любят.

– И ты тоже? – вырвалось у меня.

Цуца смутилась.

– Почему ты не ходишь к нам, Сосойя? Ты бываешь у всех, всем помогаешь…

– Приду и к вам.

– Когда?

– А когда мне прийти?

– Когда захочешь.

– Хорошо…

– А почему эта девчонка бегает за тобой?

– Кто, Хатия?

– Да, Хатия.

– Почему бегает? Я вожу ее в школу… И потом, ей приятно бывать со мной.

– А тебе?

– Мне тоже.

– Она любит тебя?

– По-моему, любит.

– Как она любит тебя, Сосойя?

– Ну как?.. Как все…

– А ты любишь ее?

– Очень!

– И не боишься?

– Чего мне бояться, Цуца?

Цуца не ответила. Я положил листья в корзину и случайно прикоснулся рукой к руке Цуцы. Она не убрала ее.

– А тебя никто не любит, Цуца?

– Не знаю… По крайней мере, никто в этом не признается.

– Не может быть!

– Нет, Сосойя, никто меня не любит, никто! – Цуца придвинулась ко мне. Я почувствовал себя неловко. – А ты любишь меня, Сосойя? – спросила вдруг Цуца и взяла в свои руки мою руку.

– Я? Не знаю…

– Эх, ничего ты не знаешь, Сосойя! Ты знаешь, что такое женщина? Женщина, которая лишилась мужа на первом же месяце замужества? Ты знаешь, что такое овдовевшая в моем возрасте женщина?..

Цуца тяжело дышала. Я приподнялся, но Цуца удержала меня.

– Coco, ты умный парень, ты поймешь меня… Ты не станешь смеяться надо мной?.. Слышишь?.. Пожалей меня, Сосойя! Никто меня не любит! Одна я, понимаешь, одна! – Цуца обняла меня… Не знаю, почему я это сделал, я тоже обнял ее и припал губами к ее груди, шее, губам… Цуца закрыла глаза… – Сосойя, мой Сосойя, хороший мой мальчик… Ты поймешь меня, ты не будешь смеяться надо мной… Или же возьми свой топор и убей меня… Сосойя… – шептала она, и я ощущал дрожь ее горячего тела.

Цуца в изнеможении опрокинулась на траву.

– Сосойя, дорогой мой, скажи, что любишь меня! Делай со мной что хочешь, режь меня, души меня, но только скажи, скажи, что любишь! – шептали ее дрожащие губы.

Я нагнулся к Цуце, обнял ее, раскрыл для поцелуя губы, и вдруг мною овладел страх. Я испугался так же, как и тогда, в первый день войны, при виде онемевшего народа, как при первом известии о гибели, пришедшем в наше село, как при виде окровавленного Бежаны. Я испугался, как боятся люди собственной смерти. Я вскочил, отпрянул назад, зацепился за куст, упал, снова вскочил и, не оглядываясь, побежал. Я мчался, не разбирая дороги. Продирался сквозь колючие кусты, бежал по полям, виноградникам, перемахивал через плетни… С трудом переводя дыхание, я ворвался во двор Виссариона Шаликашвили, взлетел на балкон и ткнулся головой в колени мирно сидевшей на лавке Хатии.

– Что с тобой, Сосойя, что случилось? – испугалась Хатия.

– Хатия, я люблю тебя! – выпалил я и заплакал.

– Из-за этого ты мчался сюда? Я тоже люблю тебя, и все тебя любят! Может, сказал кто-нибудь, что не любит тебя, и потому ты плачешь?

– Дура ты, тупица, ничего ты не понимаешь!

– Скажи наконец, что произошло?

– Ничего, Хатия, я был на кладбище и испугался.

– И не стыдно тебе?

– Стыдно…

– Не надо было тебе ходить без меня, Сосойя! – сказала Хатия.

– Не надо было мне ходить без тебя, Хатия! – сказал я.

И опять я лежу в постели и гляжу в потолок. Весна. Мы уже не топим камин, смотреть в комнате не на что – мигающая лампа да дощатый потолок… На потолке что-то ползет – то ли муха, то ли жук какой-то. Скорее всего – сверчок. Он то скрывается в щели, то появляется снова. Сверчок не спит. Почему? Кто его знает! Может, он ищет, кому еще не спится этой тихой весенней ночью? Вот он опять исчез в щели. Надолго. Видно, нашел-таки кого-то и делится с ним своими думами. А может, и никого он не нашел, а просто заснул. Может, и не заснул, а лежит вроде меня с открытыми глазами и думает о чем-то своем. Кто его знает?

Я слышу мерное дыхание тети.

– Тетя, спишь?

Она не отвечает. Спит, конечно. Но я все же начинаю беседовать с ней.

– Три года уже длится война, тетя… Сколько в нашем селе осталось женщин без мужей! Многие из них вышли замуж перед самой войной… Что им теперь делать, тетя? Ждать? Да, знаю, мужей надо ждать… А тем, мужья которых погибли, им как быть? Не знаешь? А я знаю. Жаль, тетя, этих женщин! Те, у которых погибли мужья, должны выйти замуж. Ты знаешь Цуцу? Она совсем еще молодая, здоровая, красивая. А муж у нее погиб. Как же теперь? Что ей делать? А ведь жалко Цуцу, тетя, очень жалко, ну просто плакать хочется!.. Что, всех жалко? Права ты! И тебя тоже жалко! Ты думаешь, я ничего не соображаю? Нет, тетя, я теперь большой, я все понимаю. Я знаю, ты не выходишь замуж из-за меня! Да, все так говорят – мол, Кето пожертвовала собой ради единственного племянника. Не надо так, тетя! Я уже большой, я сам присмотрю за собой, а ты выходи замуж! Ты не бойся, я всегда буду по-прежнему любить тебя! Ты должна иметь собственных детей! Выходи, тетя, замуж! И пусть Цуца тоже выходит замуж! Все, у кого нет мужей и детей, должны выйти замуж! Жалко их! И тебя жалко, тетя!

– Слушай, Сосойя, ты заснешь наконец или нет? Где ты так нализался, бездельник? – прерывает тетя мой монолог.

– Тетя, ты разве не спишь? – мне стыдно, и я укрываюсь одеялом.

– Спи, спи, Сосойя!

Хорошо бы заснуть, но сон не идет!..

Триумфальный марш

Каюсь: преподавателя военного дела мы изводили, как никого другого из наших учителей. Но полюбили его больше всех остальных педагогов. Поэтому нашей радости не было границ, когда его назначили к нам классным наставником. Теперь он обходился с нами, словно с родными детьми, кричал, орал на нас, иногда даже угощал оплеухами. И в то же время он до хрипоты спорил и бушевал на заседаниях педсовета, когда обсуждался вопрос о наказании кого-либо из нас.

Не было случая, чтобы Гуриелидзе вызвал в школу родителя провинившегося ученика.

– Здесь – я ваш родитель! Или перестреляю всех вас, бездельников, или сделаю из вас людей! – кричал он и колотил по столу кулаками так, что потом целую неделю не мог двинуть рукой.

Мы обожали уроки военного дела: Гуриелидзе проводил их на берегу Супсы. Он разбивал класс на два вражеских лагеря – наших и фашистов, из девчонок формировал отряд санитарок, себя назначал начальником объединенного штаба обоих лагерей и… начиналась братоубийственная битва. Мы бросались друг на друга, рвали волосы, до крови царапали лица, наставляли синяки, оглашали берега Супсы криками «Сдавайтесь!» и «Ура!». Мне почему-то всегда доставалась должность немецкого главнокомандующего, пост же советского маршала занимал Нодар. Поскольку победу должна была одержать советская сторона, в мою армию определялись самые слабые, малорослые и никчемные ребята, и наоборот, войско Нодара составляли лучшие наши драчуны. Естественно, победителями каждый раз выходили они. Таким образом, все эти годы, до окончания войны, я неизменно выступал в ролях пленного, раненого, шпиона, диверсанта или покойника…

…Сегодня нам опять предстоит смертный бой: первые два урока – военный предмет. После боя все оставшиеся в живых должны идти на чайную плантацию – помогать женщинам. На дворе – май. Плантация колышется молодыми побегами чая. Женщины не успевают собирать их. А запоздать хотя бы на час – флеши перезреют, огрубеют – и тогда пиши пропало! Вот потому и гонят нас на плантацию. Но мы отбываем эту повинность с великим удовлетворением: во-первых, нас радует сознание того, что мы тоже помогаем фронту; во-вторых – нам начисляются трудодни; в-третьих… что такое чай?! Мы готовы впрячься в плуг и перепахать весь Супсинский берег, лишь бы уйти с занятий в школе!..

Итак, рядами по два мы шагаем по направлению к Супсе. Девочки ведут Хатию. Она рассказывает что-то смешное – девочки хохочут вовсю.

– Раз-два-три!.. Раз-два-три!.. – Гуриелидзе шагает рядом. Иногда он подпрыгивает на месте, подстраивается к нам и вновь продолжает считать: – Раз-два-три!.. Мамаладзе, выше ногу!.. Раз-два-три!.. Каландадзе, выше голову!.. – Он забегает вперед, поворачивается лицом к нам и, пятясь назад, подбадривает нас: – Молодцы, орлы! Шире шаг, герои! A ну, запевай!..

Песня наша звонко льется,

Ох врагу и достается! Пулемет наш молодец,

Фриц, капут тебе, конец! —

запеваю я.

Пулемет наш молодец,

Фриц, капут тебе, конец! —

подхватывают ребята.

Шагаем мы, орлы Левана Гуриелидзе: кто в отцовских, кто в дядиных брюках и блузах, кто в лаптях, кто в калошах, а кто и босиком, вдыхаем удивительно вкусный утренний аромат, настоянный на запахах пробуждающейся земли и первой зелени, и орем во всю силу молодых легких:

Пулемет наш молодец,

Фриц, капут тебе, конец!

– Группа-а-а-а… – раздается команда Гуриелидзе. Мы громче чеканим шаг. – Стой, раз-два-три! – Мы застываем на месте. – Нале-е-е-во! – Мы поворачиваемся – кто налево, кто направо. – Вольно, чтоб вам провалиться, болваны! Разойдись!..

После пятиминутного перерыва Гуриелидзе объявил:

– Задача сегодняшнего дня заключается в следующем: фашисты занимают левый берег Волги, – он показал рукой сперва на меня, потом на Супсу, – наши войска, – он ткнул пальцем в сторону Нодара, – выбивают немецких захватчиков из окопов, вступают с ними в рукопашную схватку, уничтожают их основные силы, преследуют остатки до правого берега Волги и дальше на шестьдесят километров. Задача ясна?

– Шестьдесят километров – это много! – испугался Нодар.

– Да ты не бойся, столько и мы не сможем бежать! – успокоил я его.

– Девочки! – продолжал учитель. – Полевой госпиталь развернется здесь, под орехом. Главным врачом назначается Хатия. Ната, Какано, Тина – медицинские сестры. В десять ноль-ноль открываю боевые действия!

Учитель извлек из кармана огромные, с колесо арбы, часы на полуметровой металлической цепи, поднес их к уху, встряхнул раза два, покачал безнадежно головой, спрятал часы и продолжал:

– Coco Мамаладзе, забирай свою армию и занимайте окопы на берегу Волги!

– Тоже мне армия! Подсунули мне всякую шваль!.. Одолжите мне, учитель, Нодара, и тогда мы посмотрим, чья возьмет!

– Разговорчики! Нодар Каландадзе, занимайте свои места в верхних окопах!

– Я не хочу так! – запротестовал я. – Дайте хоть раз и мне побыть красным!

– Погодите немного, станут ваши рожи и красными, и лиловыми! – заржал Нодар.

– Чего вы кобенитесь? Сдавайтесь сейчас же, и все тут! – предложил мне Тамаз Керкадзе.

– Цыплят по осени считают! – отпарировал я.

Я и Нодар собрали свои войска и направились на отведенные нам места.

Я выстроил перед окопом своих бойцов и обратился к ним с исторической речью:

– Солдаты и офицеры! Вы находитесь перед событием всемирного масштаба. Сегодня вы должны доказать Нодару Головастику, что вы не являетесь трусами и слабаками! Перед вами раскинулись берега Супсы, изобилующие майской черешней и июньской грушей. Правда, груша еще не поспела, но есть ее можно, я пробовал вчера… Так вот, вы голодны, раздеты и разуты. Победите в этом бою, и я обещаю вам хлеба и одежду! А если мы проиграем бой, нас ждут позор, плен и барахтанье в ледяной Супсе. Понятно вам?

– Понятно! – простонало войско.

– Тогда вооружайтесь комьями и лезьте в окоп!

Красные проделали тот же маневр.

Леван Гуриелидзе дал сигнал, и операция началась. Перед нами была открытая позиция: кругом ни одного кустика, лишь несколько ветвистых ореховых деревьев. Мы сложили деревянные винтовки на бруствере окопа, приготовили комья и затаили дыхание. Из окопа противника первым вылез Нодар Каландадзе. Взмахом руки он приказал своему войску следовать за ним и пополз в нашу сторону. Голова его перекатывалась с места на место, словно спелая тыква.

– Вот я его сейчас по башке! – произнес мечтательно Отия Каландадзе, выбирая ком покрупнее.

– Без моего приказа не стрелять! – распорядился я.

– Если они встанут, потом их не остановишь! Лучше перебить их в окопе! – посоветовал Соломон Жгенти.

– Далековато… Подпустим их ближе! – сказал Ромео Чануквадзе.

Противник приближался. Я понимал, что, ползя, ребята не могли нести с собой более одного-двух комьев, поэтому надеялся отбить первую их атаку. Я предупредил своих:

– Не торопитесь! У них не хватит боеприпасов! Стреляйте только по моему приказу! И не вздумайте преследовать их: в рукопашной они нас побьют как пить дать!

– Ура-а-а! – заорал вдруг Нодар, вскочил и помчался к нам.

За ним последовала вся его ватага. Уроки нашего военрука, видать, не прошли даром: неприятельские солдаты бежали пригнувшись к земле, зигзагами.

– Ура-а-а! – крикнул еще раз Нодар.

– Захрума-а-а![56] – не вытерпел Отия Каландадзе и запустил в противника здоровенный ком земли. Ком угодил в голову Нодару, да с такой силой, что он выронил ружье и упал словно подкошенный.

– Огонь! – завопил я, и на наступающих обрушился шквальный огонь нашей артиллерии. Ряды неприятеля дрогнули, остановились, потом поспешно откатились назад и укрылись в окопе.

– Нодар Головастик, не смейте больше показываться, иначе перебьем всех! – крикнул я.

– Поглядеть бы сейчас на его лоб! – сказал Отия.

– Лоб, лоб… – проворчал Эдуард Джабуа. – Попадем им в руки – не жди пощады!

– Без паники! – сверкнул я глазами.

– Нодар сейчас зол, как сто чертей… Съест он нас! – предупредил меня Кажура Гагуа.

– Кто трусит – вот белый флаг! – я достал из кармана платок.

– Сосойя Мамаладзе, – донесся крик из окопа неприятеля, – сдавайся, пока не поздно!

– Покажись, если ты такой герой! – крикнул я в ответ и вылез из окопа.

– Вот я! – поднялся Гурам Тавберидзе. – А где этот болван?

– Который?

– Ваш маршал!

– Я здесь, а тебе последний раз предлагаю сдаться, пока ты жив! – крикнул Нодар и тоже вылез из окопа. – Считаю до трех! Потом перехожу в рукопашную!

– Попробуй только!

Нодар отдал распоряжение, и тотчас же все его войско поднялось во весь рост.

– Ребята, вставайте и приготовьте гранаты! – приказал я своим.

– Ну, теперь крышка нам! – заскулил Ромео Чануквадзе.

– Один! – начал Нодар.

– Черт тебе господин! – ответил я.

– Два!

– Пустая твоя голова!

– Два с половиной… – сжалился над нами Нодар.

В наших рядах подозрительно зашептались.

– Сосойя, пока есть время, переходи на нашу сторону! – крикнул Тамаз Керкадзе.

– Я не изменник!

– Переходи, говорю, и мы простим тебя!

– Не нуждаюсь в твоем милосердии!

– Тогда сдавайся! Пленных мы кормим сливочным маслом и белым хлебом! – предложил Нодар.

– Подавитесь сами вашим белым хлебом!

– Три! – крикнул Нодар, и неприятельское войско с громовым «ура» двинулось на нас.

– Огонь! – взвизгнул я. Три кома подряд рассыпались на голове Нодара, но сдержать натиск красных было уже невозможно.

– Бей его! – раздался боевой клич, и началось…

Все перемешалось. Пошли в ход подножки и пинки, оплеухи и кулаки, щипание и укусы, комья земли и палки.

– Что ты делаешь, осел!

– Ухо-о-о!..

– Не рви штаны, сволочь, они отцовские!

– Сдаешься?

– Убит я!

– Подними руки!

– Опусти палку – подниму руки!

– Бросай оружие!

– Какое еще оружие?

– Отпусти рукав, собака!

– Ты что, за настоящего немца меня принимаешь?!

– Чего ты плюешься?

– А ты не тяни меня за нос!

– Учитель! Он и впрямь меня убивает!

Потом первый пыл битвы остыл, слышалось лишь тяжелое дыхание уставших бойцов. Меня тащили за ноги, а деморализованное вконец мое войско с поднятыми вверх руками шагало рядом.

Меня подтащили к учителю.

– Товарищ начальник штаба! – вытянулся Нодар. – Ваше задание выполнено, неприятельская армия разбита, левый берег Волги захвачен нами, наши войска триумфальным маршем следуют на запад, жертв с нашей стороны почти нет! Кроме того, захвачен в плен фашистский генерал Сосойя Мамаладзе. Вот он!

– Сосойя, горе ты мое луковое, опять ты угодил в плен? – спросила Хатия.

Победители и побежденные разразились дружным хохотом. Я встал, отряхнулся и… расхохотался.

– Теперь отдохните полчаса, а затем – марш на плантацию! – объявил военрук.

С веселым гиканьем бросились мы к реке и с удовольствием бултыхнулись в холодную воду. Потом мы лежали в тени и молча наслаждались покоем, тишиной и прозрачным, без единого облачка, голубым небом. Леван Гуриелидзе лежал здесь же, с нами, и с нескрываемым удовольствием курил «Темпы». Приятный аромат папироски щекотал нам ноздри. Табак, разумеется, был у каждого из нас, но городские папиросы, да еще «Темпы», да еще в военное время, имели для нас особую привлекательность. Мы горели желанием выпросить у учителя одну-единственную папироску, чтобы выкурить ее всем классом, по одной затяжке на брата, и затем хвастаться на все село: вот, мол, мы курили «Темпы». Наконец Нодар не выдержал, подмигнул мне и толкнул – пойди, дескать, попроси. Я выразительно покрутил указательным пальцем у своего виска. Нодар с непередаваемой гримасой повторил просьбу. И я решился.

– Леван Петрович…

– Чего тебе, Мамаладзе?

– Леван Петрович, это правда, что последняя просьба приговоренного к расстрелу человека удовлетворяется?

– Правда! – ответил он с такой уверенностью, словно сам раз десять побывал в роли осужденного на смерть.

– Я ведь пленный фашистский генерал?

– Точно!

– Значит, вы расстреляете меня?

– Если дашь правдивые показания, может, и помилуем…

– Никогда! – заявил я твердо.

– Ну, значит, будешь расстрелян! – нахмурился военрук.

– В таком случае выполните мою последнюю просьбу!

– Что вы скажете? – обратился начальник штаба к своему штабу.

– Считаю, что было бы подло с нашей стороны отказать ему! – ответил со всей серьезностью Нодар.

– Так и быть! Говори, Мамаладзе, в чем заключается твоя последняя просьба? – смягчился начальник штаба.

– Дайте одну папироску на обе армии… Мы выкурим ее в окопе, вы даже не увидите нас…

Гуриелидзе остолбенел от неожиданности. Придя в себя, он заговорил, задыхаясь от возмущения и глотая слова:

– Что?! Что ты сказал?!.. Да как ты… Кому ты… Как ты посмел?! Чтобы я, Леван Гуриелидзе… педагог… ветеран войны… чтобы я своей собственной рукой… дал папироску… своим ученикам?!.. Отравил бы ваши легкие, сердце, кровь?!.. А?!.. Скажите, что это была шутка!.. Иначе я сойду с ума!..

Я перепугался не на шутку. Ребята затаили дыхание.

– Конечно… Мы пошутили, уважаемый Леван Петрович! Извините нас! – пробормотал я и поспешно пересел подальше от учителя.

Долго еще бушевал наш военрук, наконец он стал успокаиваться, приговаривая время от времени:

– А? Папирос им захотелось!.. Я вам покажу папиросы!..

И вдруг произошло нечто совершенно непредвиденное и непонятное. Хатия, не проронившая во время вышеописанной бурной сцены ни одного слова, подошла к учителю и сказала:

– Уважаемый Леван Петрович! Никогда в жизни я не была ябедой, но теперь не могу скрыть от вас: пока вы руководили боем на берегу Супсы, мальчики достали из вашего кителя папиросы и одну из них начинили порохом, – все равно, мол, нам он не даст закурить… Они думали, что раз я не вижу, то и не услышу ничего…

– Да ты с ума сошла! Что ты брешешь? Врет она, Леван Петрович! – заорал я вне себя от искреннего возмущения.

– Испугался? – спросила иронически Хатия, моргая глазами.

– Ах вот оно что… – проговорил учитель и оглядел нас испепеляющим взглядом.

– Врет она все, Леван Петрович! Признайся, дура, врешь ведь? – вмешался Нодар.

– Сам ты дурак, и сам ты врешь! – сказала спокойно Хатия.

Изумленный класс, разинув рты, смотрел на заупрямившуюся Хатию.

– Так… Не двигаться с места! – приказал шепотом побледневший учитель и встал. Он подошел к висевшему на дереве кителю, достал из кармана коробку папирос, внимательно осмотрел каждую папироску и, не заметив ничего особенного, повернулся к Хатии:

– Порохом, говоришь, начинили?

– Порохом, Леван Петрович!

– Прекрасно… Теперь слушай мою команду! – Учитель подошел ко мне. – Coco Мамаладзе! Закуривай! – и протянул мне раскрытую коробку.

– Что вы, Леван Петрович! Не хочу!

– Не хочешь? Бери сейчас же!

– Хотите взорвать меня, Леван Петрович?

– Говорю тебе, закуривай!

«Черт с ним, – подумал я, – закурю с закрытыми глазами, в худшем случае опалю себе нос!» Протянул руку, достал из коробки папироску, закурил и жадно затянулся.

А учитель продолжал обходить ребят:

– Ну-ка, закуривай, Яго Антидзе!.. Бери папироску, Отар Тавадзе!.. Не стесняйся, Кажура Гагуа!.. Посмотри мне в глаза, Отия Каландадзе! Возьми папироску!

– Я не курю, Леван Петрович!

– Что-о-о?

– Не курю я!

– Закуривай, если тебе дорога жизнь!

Отия закурил и закашлялся.

– Убиваете меня, Леван Петрович? – прохрипел он.

…В коробке осталась одна-единственная папироска. Учитель отошел в сторону и стал наблюдать, кто же станет жертвой нашего неслыханного вероломства. А мы курили – осторожно, небольшими затяжками и тем не менее с огромным наслаждением.

– Быстрее! Что вы тянете? – торопил нас учитель.

– Между прочим, никуда я не спешу… – заявил Отия.

– М-да-а-а… Отличный табак! – добавил Нодар, затянулся последний раз и бросил окурок.

– Прекрасные папиросы! – подтвердил Яго Антидзе.

Вслед за ними бросили докуренные папиросы Отар Тавадзе, Ромео Чануквадзе и другие.

Остались я и Отия Каландадзе. Вскоре Отия тоже избавился от адской машины, и теперь весь класс с затаенным дыханием смотрел на меня. Учитель сгорал от нетерпения. Я взглянул на свою папироску – ее оставалось всего на одну затяжку. Я зажмурился, медленно затянулся, набрал во рту ароматный дым, проглотил его и… открыл глаза. Папироска догорела до мундштука. Взрыва не произошло. Я вздохнул полной грудью и щелчком далеко отбросил окурок.

Класс ахнул. Теперь начальник объединенного штаба и его войско стояли друг против друга и не знали, как поступить дальше. Наконец учитель приблизился ко мне и произнес голосом, от которого дрогнули сердца даже самых отчаянных наших головорезов:

– В коробке лежит одна папироска, и ее выкуришь ты, Coco Мамаладзе!

– Не могу больше, Леван Петрович! Благодарю вас!

– Мамаладзе…

– Эту папироску можете выкурить вы, Леван Петрович, она не взорвется! – сказала вдруг громко Хатия.

Все обернулись к ней.

– Как?.. – прошептал учитель.

– Не взорвется, – повторила Хатия, – не было никакого пороха…

И тогда взорвались мы. В припадке смеха мы катались по земле, кувыркались, вопили, дрыгали ногами и становились на головы. Учитель долго сдерживал себя и наконец захохотал так, как, наверно, не смеялся никогда в жизни…

…Когда все успокоились, он подошел к Хатии и сказал:

– Ты думаешь, мне жалко для них папирос?

– Нет, Леван Петрович, этого я не думаю, – ответила Хатия. – Просто мне хотелось доставить мальчикам это удовольствие… Простите меня, Леван Петрович…

Учитель погладил Хатию по щеке, обнял ее за плечи и медленно повел к дороге.

– Мамаладзе! – крикнул он, не оборачиваясь. – Собери класс и следуйте за нами!

– Класс, стройся! – гаркнул я. – Равняйсь! Смир-р-р-но! К колхозной плантации ша-а-агом… марш! Раз-два-три!.. Раз-два-три!..

Я побежал вперед и встал во главе отряда.

– Молодцы, орлы!.. Молодцы!.. Строевым шагом!.. Запевай!

И затопали опять по долине Супсы наши орлы – кто в отцовских, кто в дядиных брюках и блузах, кто в лаптях, кто в калошах, а кто и босиком… И огласились опять берега реки нашей веселой, задорной песней:

Я в тебе души не чаю,

Повелительница чая. Если замуж пожелаешь,

Сам тебя я обвенчаю…

…В ту майскую ночь Советская армия перешла в генеральное наступление по всему фронту.

Такова жизнь

Наступили каникулы. Июнь – самая пора купания, футбола, лело, борьбы, лапты. Но июнь сорок третьего мало похож на довоенные каникулы… Какой там футбол!.. Ребят словно подменили.

– Бондойя, сыграем в лапту!

– С ума сошел! А кукурузу полоть?

– Пошли, Нодар, погоняем мяч!

– Некогда, Сосойя, иду за дровами…

– Отия, зови своих, поборемся!

– Не до борьбы мне, еле ноги волочу…

Мы отлично понимали, что сейчас нам не до игр и забав, но привычка брала свое. Кроме того, очень хотелось хоть на один день забыть про наши нужды и горести, вернуться к счастливым дням беззаботного детства. Бывало, мы собирались на лужайке, разбивались на партии, уже подбрасывался в воздух мяч, но тут то один, то другой из ребят вспоминал про неотложное дело и, помявшись, уходил. За ним уходили второй, третий, и постепенно лужайка пустела… Иными глазами смотрели теперь мы на жизнь своего села, иными глазами смотрело на нас село.

Однажды утром зашла к нам соседка Мака и попросила тетю:

– Кето, дорогая моя, сегодня у меня нади[57]. Одолжи, пожалуйста, твоего Сосойю!

– Иди, Coco! – сказала тетя.

И я, как взрослый, работал у Маки с утра до позднего вечера, за ужином ел и пил, как взрослый, и напился, как взрослый… И тетя перед сном помыла мне ноги теплой водой точно так, как когда-то бабушка мыла ноги возвращавшемуся с поля дедушке.

…Теплый июньский вечер сорок третьего… Тетя на кухне собралась испечь мчади. Она взяла кадку с мукой, встряхнула, опрокинула ее над корытом. Высыпалось несколько горстей муки. Тетя налила в корыто теплой воды и стала одной рукой месить тесто. И вдруг я увидел, как в тесто одна за другой капнули слезы…

– Почему ты плачешь, тетя? – спросил я, хотя прекрасно догадывался о причине ее слез.

– Это все, Сосойя, больше нет… – показала она комок теста.

Я промолчал. Тетя вытерла руки и тихо сказала:

– Как нам быть, Сосойя?

– Тетя Кето! – раздалось вдруг со двора.

– Заходи, Хатия! – крикнул я.

Вошла Хатия.

– Здравствуйте!

– Здравствуй, детка! – ответила тетя. – Сосойя, подай Хатии стул!

Я принес треногий стульчик, усадил Хатию, а сам поднялся в оду, прошел в заднюю комнату и остановился у нашего старого семейного сундука. Долго стоял я и раздумывал, потом решительно ухватил сундук за ручку и поволок его вниз по лестнице, затащил на кухню и поставил перед очагом.

– Что это, Сосойя? – удивилась тетя.

– Здесь одежда папы и мамы.

– Ну и что?

– А то, что я продам ее!

– Ты с ума сошел?! – испугалась тетя.

– Сошел. Отвезу в Набеглави и обменяю на кукурузу!

– Слышишь, Хатия, что он говорит?

– Слышу, тетя Кето…

– А что же нам делать? Помирать с голоду, что ли! – сказал я.

– Сосойя! Возьми сию же минуту сундук и поставь на место! – приказала тетя.

Я откинул крышку сундука… Сердце у меня дрогнуло и больно сжалось… Я извлек из сундука кожаный полушубок отца. Каждое лето мы проветривали хранившуюся в сундуке одежду, и никогда ничего, кроме чувства любви и уважения к этому полушубку, я не испытывал. Теперь я вдруг испугался, словно сдирал его с покойника.

– Возьму это, и это, и это! – крикнул я, заглушая подступившие рыдания.

– Не делай этого, Coco! – взмолилась тетя.

– Возьму, возьму! Плачь, сколько хочешь! И сапоги возьму, и брюки, и халат! – кричал я, выбрасывая вещи одну за другой. Вдруг я осекся и замолчал. На самом дне сундука лежало сложенное вдвое розовое платье. Я достал платье, развернул его, потом снова сложил, опустил на дно, положил сверху халат и брюки отца и захлопнул крышку.

– Хорошо, тетя, не плачь… Возьму только сапоги и полушубок… Одолжу у Манасэ Таварткиладзе осла и утром отправлюсь в Набеглави.

Тетя молчала.

– Я пойду с тобой! – сказала Хатия.

Утром, чуть свет, я и Хатия стояли во дворе Манасэ и поглаживали по спине тощего, костлявого осла. Манасэ вертелся тут же, седлал осла и наставлял нас:

– У осла, дорогие мои, длинные уши, но человека он слушается плохо… Осел любит ласку, вежливое к себе отношение…

– Станет еще Сосойя объясняться в любви твоему ослу! – вставила Хатия.

– Не станет, так осел умеет и лягаться! Осел – это тебе не лошадь – свистни, она и побежит за тобой… Нет, брат, осел знает себе цену!

– Да ладно, дядя Манасэ, осел есть осел!

– Нет, дочка, не так! Наполеон, скажу я тебе, покорил Египет благодаря ослам! А бои на Кавказе? Не будь ослов, кто бы тащил пушки и боеприпасы через скалы? Автомашины? Или лошади? Так что…

– А если предложить тебе обменять осла на хорошую лошадь… Согласишься? – спросил я.

– Что я, осел, что ли? Ишь ты! Осла на лошадь! Да я, если хочешь знать, этим ослом и живу!.. Все, готово! – Манасэ отступил на шаг, критическим взглядом оглядел оседланного осла, потом добавил: – Вдвоем на него не садитесь, он этого не любит, обязательно сбросит вас! Садитесь по очереди… Если он заупрямится, не бейте и не понукайте его! Он этого не любит!

– Не волнуйся, дядя Манасэ, все будет хорошо! – успокоила его Хатия.

– В тебе-то я уверен, умница моя, но вот твой отец, видно, спятил! Доверить ребенка Сосойе-сумасшедшему!

– Ничего, дядя Манасэ, ничего с нами не станет!

– Ну ладно, счастливого вам пути!.. Значит, договорились, Сосойя: плата за осла – полпуда кукурузы. Так?

– Так, дядя Манасэ, так!

– Ну, с богом!

Мы завернули к Хатии. Дядя Виссарион битый час слезно умолял меня оберегать Хатию, потом снял со стены двуствольную «централку»:

– Прихвати-ка, ружье, Сосойя, авось найдется дурак, даст за него пуда полтора кукурузы…

Наконец мы тронулись. Дядя Виссарион проводил нас до околицы и стоял там, пока мы не скрылись с глаз.

В те времена осел в Гурии считался такой же диковинкой, как и иностранные туристы… Мы шагаем по шоссе, ведущему в Набеглави, и вся детвора встретившегося по пути села с гиканьем несется за нами. Мне стыдно, я огрызаюсь на детей. Осел – ему-то начхать на всех – топает себе, смешно шевеля ушами. Хатия восседает на осле, как царица Тамар на белом скакуне, и блаженно улыбается.

– Что им нужно, Сосойя? Они что, осла не видели? – спрашивает Хатия.

– Отстань, ради бога, а то пошлю тебя обратно домой!

– Вернусь, если хочешь…

– Сиди и не болтай много!

– Сосойя, может, остановиться у кого-нибудь?

– У кого ты здесь остановишься? Село беднее нашего!

Мы наконец миновали село и вздохнули свободно.

К вечеру вступили в Набеглави. Я остановил осла у первых же ворот и крикнул:

– Эй, хозяин!

Из дома вышли среднего роста рябой дядька и носатый мальчик моих лет.

– Пожалуйте! – пригласил рябой, распахивая ворота.

Я завел осла во двор, ссадил Хатию и поздоровался с хозяевами.

– Вы кто будете? – спросил рябой.

– Да вот, меняем сапоги и полушубок на кукурузу…

– Покажи!

Я показал. Рябой стал внимательно рассматривать вещи.

– Осел твой? – спросил носатый мальчик.

– Мой.

– А девочка кто?

– Никто.

– Ее тоже меняешь на кукурузу? – осклабился носатый.

– Заткнись, а то получишь по зубам!

– Кто это, Сосойя? – спросила Хатия.

– Никто. Нос!

– Она что, слепая? – удивился мальчик.

– Слепая, но не глухая, дурак!

– Ты, парень, пришел сюда ругаться или торговать? – спросил меня рябой.

– Пусть он не болтает глупостей, и я не буду ругаться!

– Замолчи ты! – прикрикнул рябой на сына и вновь обратился ко мне: – С чего ты решил в такую жару продавать полушубок?

– Не хочешь – не бери!

– Сколько ты просишь за него?

– Денег мне не надо, меняю на два пуда кукурузы.

– Обалдел?!

– Да.

– Даю полпуда.

– Полпуда – это один карман полушубка.

– Ну вот, наполню все карманы, и конец делу!

– Сосойя, как он одет, этот дядя?

– Как? Да… Рубашка на нем рваная…

– Ну и пусть ходит в рубашке! Дай сюда полушубок!

Я передал полушубок Хатии.

– А за сапоги? – спросил рябой.

– Наполним ему сапоги кукурузой, и хватит! – выступил из-за спины отца носатый.

– Говори, сколько просишь за сапоги? – повторил рябой.

– Ничего!

– Даром, что ли, отдаешь?

– Даром растет у тебя вот этот балбес, присмотри-ка лучше за ним! – я вырвал сапоги из рук рябого.

– Слушай, ты! Ты чего это здесь раскричался? Думаешь, я боюсь твоего ружья? – вспылил рябой.

– Идем, Сосойя! – сказала Хатия.

Я усадил ее на осла, и мы направились к воротам.

– Одну минуточку, Сосойя!.. Они еще во дворе?

– Да. А что?..

– Погоди… Дядя, – крикнула Хатия, – а осла ты не купишь?

– Зачем мне осел? – удивился рябой.

– Будешь иметь в доме двух ослов! – расхохоталась Хатия.

Рябой разинул рот. Носатый начал было искать на земле камень, но я снял с плеча ружье, и он тотчас же укрылся за спиной отца.

Мы продолжали путь. Когда добрались до конца села, осел замедлил шаг.

– Где мы, Сосойя? – спросила Хатия.

– Выходим из села.

– А какое сейчас время?

– Темно уже, Хатия.

– Ну так остановимся, Сосойя… Устала я.

– Ладно.

Мы остановились у крайнего дома. На мой крик вышел старик с лампой в руке.

– Кто там?

– Я, Сосойя Мамаладзе!

– Какой еще Сосойя?

– Ну я не знаю, какой… Одним словом, Сосойя!

Старик проворно спустился по лестнице, пересек двор, подошел к нам, осветил лампой и удивленно осмотрел нас.

– В чем дело, детки?

– Хотим переночевать у вас, дядя…

– Так пожалуйте, пожалуйте! – пригласил старик и широко распахнул ворота.

Мы вошли во двор. Я помог Хатии слезть с осла.

– А как с ослом, дядя?

– Распряги его, и пусть себе пасется во дворе. Никуда он не денется!

Я снял наш хурджин, распряг осла, взял Хатию за руку, и мы пошли за стариком.

– Какано! Какано! – позвал он.

На балкон вышла женщина в платке.

– Принимай гостей, Какано!

– Пожалуйте, батоно! – засуетилась женщина. – Сюда пожалуйте!

Мы поднялись на балкон, вошли в комнату. Я усадил Хатию на тахту и сел рядом.

– Мир дому сему! – спохватился я.

– Дай Бог тебе мира и счастья! – ответила хозяйка.

Наступило неловкое молчание. Хозяева разглядывали нас, я и Хатия молчали и не догадывались, что старикам не терпелось узнать, кто мы, откуда, зачем пришли сюда.

Я осмотрелся. Вдоль противоположных стен комнаты стояли две тахты, на одной из которых сидели я и Хатия, посередине – стол, вокруг него – четыре стула; у камина – несколько треногих стульчиков. На стене висел фотопортрет солдата в застегнутой на все пуговицы гимнастерке. Собственно, не один, а два портрета в одной рамке. Солдат с портрета глядел на меня сердито. Но удивило меня не это – каждый волен хмуриться или улыбаться перед объективом, – а другое: почему хозяину понадобилось помещать в одной рамке два портрета?

– Вы откуда, детки? – нарушила наконец тишину хозяйка.

– Мы, тетя, взяли кое-что из одежды… обменять на кукурузу… Ну вот… Если можно, разрешите переночевать у вас, – ответила Хатия.

– Деточка моя дорогая!.. Да я вас вообще не отпущу отсюда, если вам понравится у нас!

– А какая у вас одежда? – спросил деловито хозяин.

Я поставил перед ним хурджин.

– Бабило Вашакмадзе! Нашел время заниматься одеждой! Дети, наверно, умирают с голоду! – напустилась хозяйка на мужа.

– Ну и ступай на кухню! Я, что ли, приготовлю ужин?

Бабило стал разглядывать полушубок, потом надел его, посмотрел в висевшее на стене зеркало, покачал головой, скинул полушубок и бережно положил на тахту. Потом взял сапоги, повертел в руках.

– Можно примерить?

Я кивнул головой. Бабило скинул чувяки, подтянул шерстяные носки, надел сапоги, прошелся по комнате, выставил вперед правую, затем левую ногу и снова сел.

– Отличные сапоги!.. Сколько, сынок, хочешь за них?

– Пуд кукурузы, дядя Бабило.

– Пуд кукурузы, – повторила Хатия.

– Гм, почти даром… Да вот беда: где ее взять-то, кукурузу? – проговорил Бабило и стал скидывать сапоги.

Какано поставила у камина низенький столик, разложила молодой сыр, мчади, маринованный лук-порей и кувшинчик с вином.

– Идите, детки, поужинайте чем бог послал! – пригласила она нас.

Я не стал отнекиваться, взял Хатию за руку, подвел к столику, сел сам. Бабило не сводил с Хатии удивленных глаз; Какано, подперев рукой щеку, сокрушенно качала головой.

Бабило разлил в стаканы вино.

– Ну, с богом! Выпьем! – сказал он и выпил.

Я положил Хатии мчади и сыр и чокнулся с ней.

– Будьте всегда здоровы! – сказала Хатия и выпила тоже.

– Что ж, давайте знакомиться. Кто вы, дети? – спросил Бабило.

– Я – Coco Мамаладзе, это – Хатия.

– Кем вы приходитесь друг другу? – спросил он снова.

– Никем, – ответил я.

– Как никем? Мы соседи, я и Сосойя учимся вместе, в одном классе, – поправила меня Хатия.

– Ты тоже учишься, детка?

– Да. Меня Сосойя водит в школу.

– А глаза… Давно они у тебя болят?

– Не болят вовсе. Просто я не вижу…

– Деточка, деточка бедная! – запричитала Какано. – Как же допускает Бог, чтобы такой ангел не видел солнца да луны! – Она привлекла к себе Хатию и поцеловала ее в голову.

– Она видит солнце. Врач сказал, что раз она видит солнце, то ее можно вылечить, – сказал я.

– Правда, дочка?

– Да, дядя Бабило… Когда война кончится, папа отвезет меня в Батуми, там мне сделают операцию.

– За твое здоровье, дочка!.. Раз врач обещал, конечно, вылечит!.. Но как это мать отпустила тебя в такую даль? Не боится она?

– У меня нет матери, дядя Бабило. А с Сосойей папа меня отпускает всюду.

– Видно, ты очень любишь своего Сосойю!

– Его все любят!

– Она ведь не пешком, на осле! – сказал я.

– Ну а если достанете кукурузу, как же тогда? Осел-то ваш не выдюжит!

– А я пойду пешком, потихоньку, дядя Бабило, пешком мне даже приятнее, – сказала Хатия.

– Дай поесть детям, человек! Что ты пристал к ним! – упрекнула мужа Какано.

– Ешьте, ешьте, дорогие! Успеем поговорить потом! – Бабило пододвинул к нам тарелки и налил вино.

После ужина Бабило продолжал:

– Сапоги, пожалуй, я возьму… Но уступи немного, Coco!

– Сколько уступить, дядя Бабило?

– Ты только не подумай, что я рвач какой-нибудь!.. Цену этим сапогам я знаю лучше тебя… Но… сам понимаешь, трудно сейчас с кукурузой… Если б не так, стал бы ты продавать такой золотой товар? Прав я, Хатия?

– Правы, дядя Бабило! – согласилась Хатия.

– Так вот, возьми за сапоги полпуда кукурузы…

– Мало полпуда, дядя Бабило… Полпуда я должен отдать Манасэ… За осла… – сказал я, сгорая от стыда.

– Эх, жизнь… – вздохнул Бабило, – добавлю еще четверть…

– Если возьмете полушубок…

– А за сколько отдашь? – спросил Бабило и посмотрел на полушубок такими глазами, что я понял: он пришелся ему по душе.

– За два пуда…

– О! – воскликнул Бабило.

– Это полушубок его отца! – сказала Хатия.

– Как же он расстался с ним? – удивился Бабило.

– Да так уж получилось…

– Что, он не носил его?

– Надел только раз…

– Ладно, дам тебе пуд… Сами перебьемся как-нибудь до осени… – Бабило взял в руки полушубок.

Я колебался.

– Дядя Бабило, тетя не разрешала Сосойе брать вещи… Ведь они отцовские… Пуд кукурузы мало… – сказала Хатия.

Бабило насторожился.

– Отец что, на фронте?

– Нет.

– Он… жив?

– Не знаю.

– А мать?

– Не знаю.

– Погоди, погоди… Объясни мне толком, в чем дело?

– Его родителей арестовали в тридцать седьмом году, – сказала Хатия, – Сосойю воспитывает его тетя, учительница Кето.

Бабило покачал головой, снял полушубок, положил его на тахту.

– В тридцать седьмом, говоришь?

– Да, в тридцать седьмом…

– Ночью взяли?

– Ночью…

– Вместе?

– Нет, сперва папу, потом маму…

– И ничего про них не слышно?

– Ничего…

– Бедный мой мальчик… – вздохнула Какано. – Ты хоть помнишь их?

– Так, смутно… Маму помню лучше… – Я сложил полушубок. – Мы уйдем рано утром, дядя Вабило, – постарался я переменить тему.

– Хорошо, сынок, хорошо… Какано, приготовь для детей три пуда кукурузы!

Какано молча вышла из комнаты, прихватив два моих мешка.

– Да, сынок… Трудное было время… – начал Бабило, – много тогда пропало хороших людей… Из нашего села тоже забрали двоих – Гаврила-мельника и Якинте Кунчулия, счетоводом он работал в конторе… Так и исчезли оба…

Из соседней комнаты доносился приятный звук засыпаемой в мешок кукурузы.

– Дядя Бабило, а ружье вы не купите? – спросил я.

– Что?

– Ружье, говорю, не купите?

– Ружье? Ружье… А зачем мне ружье? Тут даже птица перевелась… Хотя нет, зимой, бывает, голодный зверь иногда спускается с гор… Пригодится ружье… А сколько ты хочешь за него? – Бабило взял «централку», раскрыл ее, посмотрел через стволы на свет. – Хороший товар!

Я сжал руку Хатии. Ружье принадлежало ей, и цену должна была назначить она.

– Сколько? – спросил Бабило.

– Нисколько! – сказала Хатия.

Я разинул рот.

– Что, не продаете?

– Нет, дядя Бабило, не продаем, я дарю вам ружье, если оно вам нравится, – ответила Хатия.

– Очень даже нравится, детка, но бесплатно я его не возьму… Влетит тебе дома! – сказал Бабило и ласково погладил Хатию по голове.

– Ну а продавать ружье вам я не стану… И ничего мне не влетит! Ружье – мое, и я хочу подарить его вам! Сосойя, скажи, ведь ружье мое? – Хатия заморгала глазами.

Я понял, что откажись сейчас Бабило от ружья, Хатия разревется. Я выразительно взглянул на Бабило и сказал:

– Ружье принадлежит Хатии, дядя Бабило, и раз она дарит его вам, вы должны принять этот подарок!

Хатия радостно закивала головой.

– Что ж, спасибо тебе, дочка! Большое спасибо! Дай Бог тебе здоровья и счастья! – Бабило поцеловал Хатию в щеку. – Какано! – позвал он жену. – Приготовь детям постель!.. И взгляни-ка, какое мне ружье подарила Хатия! Хоть в разбойники иди!

Вошла Какано. Бабило протянул ей ружье.

– Убери, ради бога! – испугалась Какано. Она стала стелить постели, а я еще раз посмотрел на двойной портрет в рамке.

– Дядя Бабило, как зовут вашего сына? Это, наверно, ваш сын?

Бабило поднял голову, взглянул с затаенной грустью на портрет и, улыбнувшись, спросил:

– Который тебя интересует, сынок?

– Дядя Бабило… Да вы что… Как это «который»?..

Бабило вынул из кармана трубку, долго набивал ее табаком, закурил, еще раз сквозь голубоватый дымок взглянул на портрет, почесал у себя в затылке и сказал мне:

– Двадцать лет я сам их спрашивал об этом… Двадцать лет Какано, чтобы не ошибиться, за одну провинность колотила их обоих…

– Почему у меня не отсохли руки!.. – вздохнула Какано.

– Измучили они, прохвосты, учителей! На выпускном экзамене один получил по литературе пятерку, другой – тройку… Как там в школе ни уточняли, а при заполнении аттестата все же напутали… Мы отличали их только по родимым пятнам. У Насии пятно было на правом бедре, у Бату – на левом. Ну а в школе… не стали бы там снимать с них штаны… Насия был старше на двадцать семь минут… Вместе они пошли в армию… Этот снимок прислали оттуда… В первый месяц… А потом они пропали… И ничего нам о них не известно…

– Горе мне, горе несчастной!.. Как я еще живу и дышу на свете! – Какано кончиком платка вытерла слезу.

– Сосойя, а все же который из них – который? – спросила Хатия.

– Одинаковы они, Хатия!

– Красивые?

– Красивые! Только рассержены как будто.

– Дети мои дорогие! Где вы теперь? Сыты ли, голодны?.. Может, больны, может, ранены?.. А несчастная ваша мать и ест, и пьет, и не сдыхает! Не берет Бог мою душу!.. – Какано заплакала.

– Ладно уж, старая, хватит! – прикрикнул Бабило на жену, потом обратился к нам: – Вот так, три года прошло с тех пор, а она каждый день ноет и воет…

– Дети мои ненаглядные! Хоть раз бы мне взглянуть на вас и умереть тотчас же!.. Мальчики мои золотые!.. – плакала Какано.

– Тетя Какано, парень один из нашего села тоже вот так пропал, три года о нем не было ни слуху ни духу… А вот позавчера… Как раз накануне нашего отъезда… – сказала вдруг Хатия.

– Получили письмо? Счастливая его мать! Что он пишет? – подняла голову Какано.

– Да не письмо, а сам он приехал!

– Ты про кого, Хатия? – изумился я.

– Как про кого? Про Важико, сына Якинте Джабуа! Забыл?

– И что он? Ты говорила с ним, дочка? – поинтересовался Бабило.

– Плохи, говорит, дела Гитлера… Наши, оказывается, выдумали какое-то новое оружие, у него такое, знаете, женское имя – «катюша». Сжигает, оказывается, все вокруг…

– Да, я тоже слышал об этом… Что он еще сказал? – оживился Бабило.

– Сосойя, расскажи ты, ты же был там? – пихнула меня локтем Хатия.

Я не знал, что сказать. Ничего подобного в нашем селе не происходило, никто с фронта не возвращался, а именно позавчера Якинте получил сообщение о гибели сына… Что это сочинила Хатия? Что она выдумала?

– Говори, сынок, говори! – Бабило приготовился слушать.

– Да… Сжигает, оказывается, все вокруг… Теперь, говорит, наши самолеты бомбят Берлин… Скоро, говорит, откроется второй фронт…

– Когда же? Когда? – воскликнул недовольно Бабило.

– Бедные мои мальчики, доживут ли они до этого? – проговорила Какано про себя.

– А почему мы не получаем писем? – спросил Бабило.

– До писем ли им сейчас, дядя Бабило?!

– Говори, Сосойя, что еще рассказал Важико! – пристала ко мне Хатия.

– Забыл я, Хатия…

– Эх, ты!.. Важико говорил, что там с ним было много грузин… Среди них, кажется, два брата…

У Бабило задрожала в руке трубка, Какано опустилась перед Хатией на колени, дернула ее за подол платья.

– Да, точно, теперь я вспомнила… Два брата, говорит, были с нами, похожие друг на друга, как две половины одного яблока…

– Близнецы, что ли? – прошептала Какано.

– Близнецы!

– А… фамилия? Как их фамилия?

– Фамилию я не спрашивала, дядя Бабило…

– А звали как?

– Сказал он, только я забыла…

– И… Живы они, говоришь? – спросила Какано.

– Ну-у-у… Их, сказал Важико, пули не берут!

– Пойду-ка я с вами, детки, покажите мне этого парня! – попросила Какано, молитвенно сложив руки.

– Coco, Важико приехал на один день, не так ли? – спросила меня Хатия.

– Ага, на один день!

– Значит, я не застану его? – застонала Какано.

Хатия кивнула головой.

– Что же мне делать? – Какано взглянула на меня.

– Он сказал, что еще приедет.

– А если не приедет?

– Я напишу ему и все узнаю, тетя Какано! – обещал я, отводя взгляд.

– Сделай доброе дело, сынок, Бог отблагодарит тебя! – взмолилась Какано.

– Обязательно, тетя Какано!

– Боже великий! Значит, живы мои мальчики?! Близнецы? Похожи друг на друга, говорит?.. Матерь Божья! Много близнецов на свете, дай Бог всем им жизни и здоровья… Но сделай так, чтобы эти двое были бы моими мальчиками! Матерь Божья! – Какано воздела руки.

За все это время Бабило не проронил ни слова. Я ждал, что вот-вот он встанет, схватит нас за шиворот и вышвырнет за дверь как бессовестных обманщиков. Но он сидел молча, удивительно спокойно, с улыбкой наблюдал за Хатией, и лишь подрагивание правой брови выдавало его сдерживаемое волнение.

– Боже справедливый, за что ты так наказал этого милосердного ребенка?.. – проговорил наконец он, встал, обнял Какано за плечи и повел ее к дверям.

– Ложитесь теперь, дети, дай Бог вам приятного сна! – И он закрыл за собой дверь.

Спать нам не хотелось.

– Спустимся во двор, Сосойя! – попросила Хатия.

…Я усадил Хатию под орехом, лег сам и положил голову ей на колени. Была теплая, тихая июньская ночь. Над нами простиралось усеянное звездами черное небо. Доносились убаюкивающее верещание сверчков, шум реки, кваканье лягушек, ленивый лай собак. Сейчас у нас точно такая же ночь, так же лают собаки, так же шумит река. Тетя так же лежит под деревом, смотрит на небо и думает о том же, о чем и я. Как было бы хорошо, если б люди могли видеть в небе, как в зеркале, друг друга. Я увидел бы тетю, свое село, весь мир, познакомился бы с несметным количеством людей, своих сверстников. И мир узнал бы меня. Мы увидели бы, кому на свете живется хорошо, а кому плохо, и первые помогли бы вторым… Люди увидели бы друг друга и поняли бы, что не такие уж мы плохие, как нам это иногда кажется, что нет у нас основания ссориться и враждовать меж собой, и не стало бы на земле войн и кровопролитий…

– О чем ты думаешь, Сосойя?

– Сам не пойму, Хатия…

– А все же?

– О небе.

– Что – о небе?

– Думаю, если б небо было зеркалом…

– А зачем тебе, чтобы небо было зеркалом?

– Эх, это было бы здорово!..

– Сосойя, теплая ночь, правда? – спросила Хатия после минутного молчания.

– Да. Скажи, Хатия, с чего это ты наговорила с три короба вранья? Я был готов провалиться сквозь землю!

– Ничего я не наврала…

– Ну, знаешь!

– Все, что я сказала, было правдой. Ты просто забыл…

– Хатия, или ты рехнулась, или меня принимаешь за круглого дурака!.. Ты думаешь, Бабило поверил в твою сказку?

– А он поверил бы, если б я сказала, что его сыновья погибли?

– Нет!

– Почему?

– Да потому, что это неправда!

– А если б сказала, что они живы?

– Это ведь тоже неправда?

– Сосойя, двух неправд не бывает. Сыновья Бабило или живы, или погибли… В их гибель Бабило и Какано не верят, значит, они должны поверить, что они живы.

– Но ты…

– Что – я? Я не сказала, что эти ребята – их сыновья… Пусть они думают, что это так. Что в этом плохого?

– Да нет, плохого ничего…

– Тогда в чем же я виновата?

– Ни в чем, Хатия…

Пусть Бабило и Какано думают, что живы их дорогие мальчики, что в этом может быть плохого? Ничего. Это неправда? А если правда? Если это правда, тогда – хорошо? Хорошо! Вот в том-то и дело! Всякая правда хороша? Этого не может быть! Ну а всякая ложь? Плоха ли всякая ложь? Нет, конечно! Но ведь хорошая ложь лучше плохой правды? Лучше! В том-то и дело!..

– А сейчас о чем ты думаешь, Сосойя?

– А сейчас я думаю о том, как завтра тетя испечет большой-пребольшой мчади и как я наброшусь на него!

– Сосойя, какого цвета небо?

– Синее, Хатия.

– А какого цвета синий цвет?

– Синий?.. Ну… Синий – это цвет неба.

– А это красивый цвет?

– Очень красивый, Хатия!

– А что это значит – красивый? – не отставала Хатия.

– Красивый? – Я привстал и посмотрел в лицо Хатии. – Красивы большие синие глаза… Черные брови… Черные ресницы… – Я провел пальцами по глазам Хатии. – Красивы каштановые волосы… Маленький нос… Пухлые губы… Белые зубы… Красивы прозрачные уши, высокая шея… Вот ты, например, Хатия, красивая…

– Значит, я – синяя, цвета неба?

Я вздохнул.

– А ты какой, Сосойя?

– Я? Я – обезьяна!

– А какая она, обезьяна?

– Точно такая, как я!

Хатия погладила мое лицо.

– Какого цвета у тебя волосы?

– Черные.

– Глаза и у тебя большие. И ресницы длинные. А глаза у тебя какого цвета?

– Карие.

– Нос – прямой, небольшой… И губы пухлые. А зубы?

– Зубы у всех белые, Хатия.

– Ты красивый, Сосойя?

– Хорошо, что ты не видишь меня!

– Я вижу тебя, Сосойя! Тебя и солнце. И больше ничего.

Я лег опять. Хатия склонилась ко мне, приложила ухо к груди. Наверно, она прислушивалась к биению моего сердца. А я наслаждался теплом ее рук и щеки и, как тогда, на берегу Супсы, чувствовал, как это тепло вливается в меня. Я слушал шум реки, верещание сверчков, лай собак и не видел ничего, кроме Хатии и усеянного звездами неба. Я знал, что Хатия видит только солнце и меня, и был уверен, что и небо, наверно, видит нас – Хатию и меня.

Я проснулся с первыми лучами солнца. Быстро вскочил, оделся и подошел к постели Хатии. Подложив под щеку обе ладони, она мирно спала. Я стал легонько тормошить ее.

– Хатия!

– А? Это ты, Coco? – Хатия присела в кровати.

– Да. Вставай, пора уходить.

– А какое сейчас время?

– Утро уже. Одевайся, я пойду оседлаю осла.

– Хорошо.

Я спустился во двор. Наш осел, помахивая хвостом, щипал траву. Я оседлал осла и поднялся в комнату. Хатия была уже одета.

– Пошли! – сказал я шепотом.

– Почему ты шепчешь, Сосойя?

– Они еще спят.

– Разве еще так рано?

– Да. Идем!

– Так и уйдем, не попрощавшись?

– Не надо их беспокоить. Пошли. – Я вывел Хатию на балкон.

– Неудобно, Сосойя!

– А будить чуть свет стариков удобно? Идем!

Мы спустились с балкона. Потом я вернулся в комнату, стащил во двор мешки с кукурузой и кое-как навьючил ими осла.

– Ну, тронулись! – Я взял Хатию за руку.

– Ах вы разбойники! Хотите улизнуть?

На балконе стоял заспанный, взлохмаченный дядя Бабило.

– Вы что же, хотите опозорить меня? Куда это вы не евши?! – погрозил он пальцем.

– Спасибо вам, дядя Бабило, но лучше нам отправиться пораньше, дорога все же длинная, вы уж не обижайтесь, пожалуйста! – попросил я.

– Да, пожалуй, твоя правда… – согласился Бабило.

– Ну, мы пошли, дядя Бабило! До свидания и большое вам обоим спасибо!

– Погоди, сынок, погоди!

Бабило вошел в комнату и почти тотчас же вернулся обратно. У меня потемнело в глазах: в руках он держал полушубок и сапоги. Бабило не спеша спустился по лестнице и подошел к нам. Я не мог вымолвить слова, язык одеревенел во рту. С трудом я сдерживал себя, чтобы не разреветься.

– Вот, сынок, твои сапоги! – Бабило протянул мне сапоги.

Я взял их и проглотил горькую слюну.

– А вот и полушубок!

– Передумали, дядя Бабило? – пролепетал я.

– Да, сынок, передумал… – Бабило положил руку мне на голову. – Не нужны мне ни полушубок, ни сапоги… А вот ружье я оставлю. Подарок Хатии оставлю обязательно!

– Что, дорого, дядя Бабило? – Я почувствовал, как у меня скривилась губа.

– Нет, сынок, не дорого… Просто я передумал.

Что мне оставалось делать? Я повернулся и стал снимать мешки.

– Что ты делаешь? – испугался Бабило.

– Как что? Вы ведь передумали?

– А зачем ты снимаешь мешки?

– Так надо же вернуть вам кукурузу…

– Убей меня бог! Да как ты мог подумать такое! При чем кукуруза? Я возвращаю тебе полушубок и сапоги, а кукурузу ты бери себе, на черта мне кукуруза? Смотри-ка, что он подумал! – Бабило потрепал меня за волосы.

– Дядя Бабило…

– Что, сынок?

– Дядя Бабило… Я так… Я… Я не нищий! – выговорил я с трудом и покраснел до корней волос. Бабило быстро убрал руку с моей головы и отпрянул.

– Ты что сказал? Повтори, какие ты слова сейчас произнес? Ах ты, сукин сын! Как ты смел? Кто тебя научил так разговаривать со старшими? Нищий? Я же взял у вас ружье? Значит, я нищий? Принять от старшего пару зернышек кукурузы – это, по-твоему, нищенство? Нет, ты слышала, Хатия, что он тут сболтнул?

Я больше не мог сдержать себя и заревел, словно побитый мальчишка.

– Ну вот еще! – Бабило обнял меня. – Постыдился бы! Перестань сейчас же! Кукуруза! Подумаешь! Нужна она мне, как… Да у меня, если хочешь знать, амбар полон этой самой кукурузой, не знаю, куда ее девать!.. Хоть выбрасывай!.. А сапоги пригодятся тебе, да еще как! Бог даст, возвратятся мои мальчики, сыграем свадьбу, придешь к нам в этих сапогах! Смотрите не подведите меня! Ты и Хатия должны быть первыми на свадьбе!.. То-то!.. Ну а теперь… с Богом!.. – Бабило нежно отстранил меня.

– Дядя Бабило! – крикнула Хатия и пошла к Бабило.

– Что, дочка? – Бабило шагнул навстречу Хатии.

Она руками нащупала лицо Бабило, поднялась на цыпочки и крепко поцеловала его в щеку.

Я повел Хатию к калитке, осел сам вышел из ворот и не спеша поплелся по дороге.

– Не забывайте меня, детки! Будете в наших краях, обязательно загляните к нам, подбодрите старушку! – крикнул на прощанье Бабило и закрыл ворота.

– До свидания, дядя Бабило-о-о!..

– До свидания, дети!

Пока мы не скрылись за поворотом, Бабило стоял у ворот и смотрел на нас.

…Я и Хатия шли молча. Село пробуждалось. Над крышами домов вились белые дымки. Со всех сторон слышались хлопанье крыльев и пронзительный крик петухов. Мычали коровы. Потягиваясь, лениво лаяли заспанные собаки. По дороге вместе с нами шагало утро…

Выйдя за околицу и поднявшись на пригорок, Хатия остановилась.

– Что? – спросил я.

Хатия не ответила. Она стояла не двигаясь, как изваяние, и смотрела на восток.

Из-за Суребских гор поднималось огромное оранжевое солнце.

Вежливость

Тропинка петляет, вьется между дворами, вливается в проселочную дорогу, которая тянется дальше, вниз, к берегам Супсы. Куда ты идешь, дорога? Куда ты ведешь нас? Я видел, как в сорок первом ты, живая, грозная, печальная, увела моих односельчан на войну… Многих ты увела тогда, дорога!.. Но… есть же предел твоему движению вниз? Есть же граница, откуда ты должна вернуться обратно? Так возврати мне моих людей, возврати соседей, друзей, возврати мне всех и все, что ты отняла у меня тогда, в грозном и печальном сорок первом… Я знаю, настанет день, когда ты возьмешь меня, дорога… Но я вернусь! Вернусь сам! Я не хочу, чтобы весть обо мне донесли в мой дом чужие уста!.. Я вернусь и скажу: «Это я, люди! Я вернулся к вам!» Я молю тебя, дорога: сделай так, чтобы каждый вернулся сам, пусть на костылях, вернулся бы и сказал: «Это я, люди! Я, муж Цуцы – Важико, я, сын Лукайи – Кукури!..» Ты слышишь меня, дорога? Верни мне всех и все, что ты отняла у меня тогда, в грозном и печальном сорок первом! Пора уже, давно пора: настал сорок четвертый год!

Вернувшись с войны, Захарий Кигурадзе успел уже жениться и даже произвести на свет мальчонку, которого в честь союзников назвал Рузвельтом… На селе участились пирушки, песни и танцы до утра, приглашения соседей, нескончаемые рассказы фронтовиков, прерываемые также нескончаемыми вопросами: «А моего парня ты не встречал?..»

Люди, покинувшие село в сорок первом году, возвращались по той же дороге. Возвращались увешанные орденами и медалями. Возвращались раненые, обескровленные, изуродованные, но несломленные, сильные духом, полные веры и надежд.

Они шли в истоптанных сапогах, выцветших гимнастерках по чужим, пыльным дорогам Европы, но возвращались домой по родной проселочной дороге, по которой ушли в тот далекий, жаркий июньский день… И эта дорога была похожа на урез заброшенной в большой водоворот сети, которую сейчас упорно и медленно вытягивала на берег окрепшая жизнь.

Последний урок в тот день был тетин. Она крупными буквами вывела на доске тему контрольной работы: «Образ людоеда Гитлера в грузинской художественной литературе периода Великой Отечественной войны». Потом повернулась к классу и предупредила:

– Дети, сегодня вечером все придете в школу. Лектор из центра прочтет лекцию «Вопросы морали, этики и вежливости». Понятно?

– Прийти всем или только невежам? – спросил я.

– Всем!

Мы приступили к письму. За какие-то пятнадцать минут я заполнил две страницы тетради всеми ругательными цитатами из стихов и рассказов о Гитлере, какие только мне приходилось слышать или читать. Облаяв и охаяв фашистского главаря, я положил тетрадь перед тетей, взял за руку Хатию и вместе с ней вышел из класса.

Вечером в школьном дворе собралось все село. Со всех сторон доносились смех, шутки, споры. Вдруг толпа расступилась. В сопровождении нашего председателя Кишварди шел городской лектор, высокий, худой мужчина с желтым портфелем под мышкой. Поскольку количество желающих послушать лектора намного превысило вместимость самой большой классной комнаты, трибуну вынесли на балкон, а слушатели расположились во дворе, на принесенных длинных скамейках. Мы, дети, расселись тут же на травке.

Лектор раскрыл портфель, долго копался в нем, наконец извлек мятую тетрадь, положил ее перед собой и начал:

– Товарищи! История развития человеческого общества насчитывает пять типов общественных формаций. Каковы эти формации?

Мы, разумеется, проявили вежливость и промолчали.

– Первый тип, – продолжал лектор, – первобытный родовой строй. Второй строй рабовладельческий. Третий – феодальный строй. Четвертый капиталистический. И наконец, пятый…

– Социалистический! – подсказали лектору.

– Правильно! – обрадовался он. – В эпоху первобытного родового строя, в те незапамятные времена…

– Пропали мы! – шепнула мне Хатия. – Когда он доберется до наших дней?!

– Тише вы! – зашикали на нас.

– …человек, как вам известно, ходил голый…

– Совершенно голый? – усомнился кто-то.

Лектор смущенно улыбнулся.

– Прикрывался фиговым листом, – ответил задавшему вопрос сосед.

– Представьте себе, совершенно… В чем, так сказать, мать родила! – продолжал лектор.

– Дети Галактиона по сей день ходят в чем мать их родила! – сказал дядя Герасим.

Лектор выдержал небольшую паузу, затем вновь продолжал прерванную речь:

– Глубокие процессы интеллектуального совершенствования человека вкупе с географической средой обусловили появление одежды.

– Что-то не совсем понятно! – заявил Асало Гудавадзе.

– Что тут непонятного, темнота! Человеку стало холодно, и он надел одежду! – объяснил Беглар.

– А что, к примеру, появилось раньше – штаны или халат? – спросил Асало.

– По-моему, рубашка и подштанники!

– Почему, например?

– Потому что подштанники и рубашки надеваются под штанами и халатом! Не мог ведь человек поступить наоборот? Соображать надо!

– Это, конечно, так, но мало разве людей и сейчас ходит без подштанников?

– Нет у них чести, потому и ходят! – отрезал Беглар.

– Это еще вопрос, чего у них нет – чести или подштанников!

– Люди, дайте же человеку говорить! – прикрикнул Кирилл Джабуа на Беглара и Асало. – Неужто вы не понимаете: в военное время и при нехватке мчади такие лекции для нас крайне необходимы, иначе мы совсем отобьемся от рук!

– А вот, к примеру, я с утра до ночи крою матом Гитлера… Как это расценивается наукой: как невежество или как? – не отставал Асало от лектора.

– Ругаться громко вообще неприлично, тем более – в присутствии женщин! Прав я, женщины? – обратился Беглар к присутствующим женщинам.

– Чтоб тебе провалиться! – отмахнулась Машико.

– А можно ругаться про себя? – задал вопрос Макар.

– Да хватит вам, в конце концов! Стыдно!

– Непонятно: что стыдно, что невежливо?.. – развел руками Асало.

– Что вы не поняли, друзья? – забеспокоился лектор. – Произошла этическая и моральная революция… В рафинированном аспекте агностицизма…

– Дружок, можешь ли ты ясно сказать, что тебе от нас нужно? – прервал лектора Герасим.

Лектор так и обмер. Он извлек из внутреннего кармана огромный платок и умоляюще взглянул на Кишварди. Председатель поставил перед лектором стакан с водой и обратился к аудитории:

– Так нельзя, товарищи! Что вы к нему прицепились? Он ведь тоже человек!

Лектор отпил воды и, оправившись немного от смущения, начал:

– Товарищи, выражаясь простым языком… – И он детально рассказал нам, как появилось на свете понятие вежливости, как в каменной пещере отец согнал развалившегося на каменном стуле сына, дал ему подзатыльника и сам занял его место, как после этого дети приучились уступать место старшим и стали, таким образом, вежливыми, как в дальнейшем менялись общественные формации, понятия о вежливости… Наконец лектор коснулся элементарных норм этики. – Знание норм морали и этики необходимо человеку в его каждодневной жизни. Что такое этика? – поставил лектор вопрос.

– Простите, а что такое мораль? – раздался встречный вопрос.

– Существуют люди моральные и аморальные.

– Это как?.. Такими могут быть мужчины и женщины или только мужчины?

– Нет, почему же, встречаются и женщины…

– А скажите, эта мораль, или как там ее… Человек рождается вместе с ней или приобретает ее потом?

– Сейчас я вам отвечу: мораль, как таковая, не является врожденным качеством человека.

– А вежливость?

– Также и вежливость.

– А этика?

– Этика тоже!

– Получается, что несчастный человек рождается лишенным этики, морали, вежливости? – пожалел человека Макар.

– Приблизительно так, – улыбнулся лектор.

– А где же ему учиться этой самой морали и вежливости?

– Учиться у самой жизни… Жизненный опыт – лучший наш учитель!

– А как быть старикам? – спросил Асало.

– Для вас и проводится лекция, темнота! – ответил ему Беглар.

– Я так и не понял – что такое мораль? – проворчал Макар.

– Мораль – это атрибут, входящий скорее в сферу честности, чести…

– А-а, значит, это о человеке бесчестном, о невеже?

– Приблизительно так…

– А если, к примеру, у детей и мать и отец – оба невежи или же, наоборот, дети сами – звери и головорезы, чего путного ждать от такой семьи?

– Сейчас я вам отвечу: знание того правила, что нож должен лежать справа от тарелки, а вилка – слева, конечно, не сопутствует ребенку с момента его рождения, однако постепенно, в результате интенсивной воспитательной и педагогической работы, ребенок усваивает эту элементарную истину.

– Извините, можно задать вопрос? – поднял руку Макар.

– Пожалуйста!

– Вот вы говорите насчет ножа и вилки, то есть где они должны лежать – слева, справа и все такое. А я сегодня вообще ел руками. Как же теперь быть со мной?

– А руки ты помыл? – крикнул кто-то.

– Помыл!

– Мылом?

– Еще чего? Не на свадьбу ведь шел!

– Значит, ты невежа. Садись!

Макар сел.

– А чихать громко можно? – поступил очередной вопрос.

– Если вы чихнете в обществе, следует извиниться! – ответил лектор.

– А почему чихнувшему говорят «будь здоров»?

– Ну, ему, кроме того, говорят еще «чтоб ты сдох»! – напомнили задавшему вопрос.

– Скажите, пожалуйста, икать громко – это вежливо или нет? – не унимался Макар.

Лектор, поняв, что над ним просто-напросто издеваются, взглядом попросил помощи у председателя.

– Товарищи! – сверкнул глазами Кишварди. – Где ваша вежливость? Человек читает лекцию о вежливости, дайте же ему говорить!

– Не надо лекции! Лучше мы будем задавать вопросы! – предложил Герасим.

Кишварди взглянул на лектора. Тот утвердительно кивнул головой.

– Хорошо, задавайте вопросы! – разрешил председатель.

– У меня вопрос! – опять поднял руку Асало Гудавадзе. – Скажем так: вежливо ли заставлять человека слушать рассказ о вещах, которые его не интересуют?

– Нет, конечно! – ответил лектор и осекся. Он понял все. И поняв, крикнул: – Товарищи, да что вы, в самом деле! Не сам же я к вам приехал! Мне поручено!.. А вы… Я… – он смешался, замолчал и потянулся к графину с водой.

– Да ты не волнуйся, сынок! – сказал ему Герасим. – Учить нас вежливости – это дело десятое… Вчера ветром добило и повалило всю нашу кукурузу. У нас нет купороса, нечем опрыскать виноградники. Вот ты научи нас, как быть? Посоветуй, помоги нам! А чихать громко или не чихать, извиняться при этом или нет, это мы решим сами, без вашей помощи, твоей и твоего начальника…

Лектор стоял как пораженный громом.

– Ты, сынок, приехал из города. Так расскажи нам про дела на фронте. Когда же кончится эта проклятая война? До каких пор мы будем преследовать Гитлера? – спросил теперь Теофанэ Цуладзе.

– Вот-вот! Скажи что-нибудь радостное для сердца!

– О новостях расскажи! – раздались возгласы.

Лектор растерялся окончательно.

– Что же я вам расскажу? Вам все известно лучше меня…

– Ты скажи свое, мы – свое… А читать седовласым старикам лекцию о ножах и вилках… неудобно даже, сынок!

– Так вы же не дали договорить! – постарался оправдаться лектор.

– До пустых ли нам сейчас разговоров, сынок? – улыбнулся Беглар. – Ты скажи нам доброе, утешительное, дельное слово, мы и послушаем тебя с удовольствием!

– Ну, дела на фронте, товарищи, идут хорошо! Не в этом году, так весной сорок пятого война кончится… Судьба Германии решена!

– Кто первыми вступит в Берлин – наши или союзники?

– Наши! Теперь уже нас не остановить!

– Говорят, какую-то бомбу новую Гитлер выдумал…

– Вранье! Такого, как у нас, оружия сейчас нет ни у кого!

– Дай Бог тебе здоровья!.. А как с Англией и Америкой? Не отступятся ли они от нас? Можно им верить?

– Сейчас не отступятся. А вообще-то, конечно, главные силы Германии сосредоточены на нашем фронте. Союзникам сдают они города без боя. Но все равно ничего теперь из этого не получится! Не на таких напали!

– Ясно, Германии выгоднее иметь дело с ними…

– А как будет дело с германским правительством?

– Будет суд. Уже готовятся материалы!

– А если они сбегут к американцам? Что ты попишешь?

– Мы потребуем, чтобы передали их нам.

– А они откажутся! Что тогда?

– Как это откажутся? Да вы не беспокойтесь, товарищи! Все будет так, как надо! Все, кто нам причинил столько зла и несчастий, все до одного ответят головой! Никто не уйдет от заслуженной кары! А как же! Мы еще встанем на ноги! Вернется радость в каждый наш дом! Вы не бойтесь, друзья! Столько вы вытерпели, столько совершили героических дел! Потерпите еще немного, еще самую малость, и воздастся вам за все ваши лишения и труды. Потерпите еще чуточку, прошу вас! – попросил лектор так, словно исход войны решали мы – сотня стариков, женщин, детей и инвалидов…

Я обвел взглядом собравшихся и убедился, что это было именно так, что именно от них – от этих суровых, грубых, добрых людей зависела всецело судьба войны и моей страны.

Лектор замолчал и неловко улыбнулся.

– Лекция окончена! – объявил Кишварди.

Народ стал расходиться. Я взял Хатию под руку и подошел к балкону.

– Да ты, оказывается, отличный парень! – говорил Герасим лектору, похлопывая его по плечу. – Кишварди, сегодня вы – мои гости! Ты, наш уважаемый гость, и ты, Макар, и ты, Асало, и ты…

– Что вы, что вы… Спасибо… – стал отнекиваться лектор.

– Никаких «что вы»! Пойдешь ко мне, только… есть придется руками! – И Герасим по-дружески обнял лектора.

…Со двора дяди Герасима до утра доносились веселый шум, громкие возгласы и застольные песни.

Данке шён

И опять в нашем доме опустел ларь, опять остыл кеци. А до осени – рукой подать. Еще неделя, и поспеет молодая кукуруза! И село ждало исхода этой недели, как мать в конце шестого месяца ждет прорезания первого зуба у своего первенца. Но пока кукуруза еще не поспела… А голод сосет, сосет под ложечкой…

– Сосойя, сбегай к Мине, возьми взаймы горшок муки! – попросила тетя.

– Никуда я не пойду, стыдно мне! Ступай сама!

– Я пока разогрею кеци, – нашла тетя причину.

– Кеци разогрею я.

– А кто наколет дрова?

– И дрова наколю я!

– Ольхи надо нарвать…[58]

– Я нарву!

Тетя задумалась. Я понимал, что ей не хочется идти к Мине, неудобно просить муку у матери своего ученика. Но я боялся, что мне Мина может и отказать, а с тетей поделится последним куском мчади каждый, к кому бы она ни обратилась с просьбой.

– Сосойя… – начала тетя.

– Не проси, тетя, все равно не пойду! – прервал я ее. – Пойми, стыдно мне, стыдно, стыдно!

– А мне не стыдно?

– Мне еще больше стыдно!

Тетя взяла горшочек и вышла из кухни. Я выбежал во двор, выдернул из плетня несколько кольев, развел в очаге огонь, сунул туда кеци, поставил рядом медный кувшинчик с водой, набрал сухих ольховых листьев и стал дожидаться тети. Она скоро вернулась, поставила горшочек у очага и стала засучивать рукава.

– Что сказала Мина? – спросил я.

Тетя высыпала муку в корыто.

– А, тетя?

– Налей воды!

Я налил.

– Скажи, тетя!

Тетя стала месить тесто.

– Пусть, говорит, Сосойя снимет с огня кеци!

Я выполнил поручение.

– А еще что?

– Пусть говорит, Сосойя выстелит кеци листьями.

Я выполнил и это поручение. Тетя положила тесто на раскаленный кеци. Тесто зашипело. Я проглотил слюну.

– А еще что?

– Еще? Не смей, говорит, кормить этим мчади бессовестного Сосойю!

Тетя накрыла кеци куском жести и посыпала горячей золой.

– А ты что ей сказала?

– Сказала, что не посмею!

– А что она сказала?

– Если, говорит, Сосойя не заткнется, сунь ему в рот горячую головешку! – И тетя поднесла к моему носу головню.

Я заткнулся.

Трудно, очень трудно голодному мальчику сидеть у очага и ждать, пока выпечется мчади! Как медленно тянется время! А под ложечкой сосет, ох как сосет… Рот наполняется слюной, не успеваешь глотать ее!.. Я не в силах больше сдерживать себя. Я приподнимаю кусок жести. Из-под нее вырывается горячий ароматный пар.

– Не лезь, Сосойя! Тесто еще сырое! – прикрикнула на меня тетя.

– Ну и что? Свиней и индюшек специально кормят сырым тестом! – оправдался я.

– Мчади не только для тебя! Уйди, говорю!

Я пересел. И опять потянулись невыносимые минуты. Чаша терпения переполнилась. Не устояв перед соблазном, тетя сама приподняла жесть.

– Рано еще, тетя! – сказал я.

– Слава богу, готово! – проговорила тетя и вынула из кеци полусырой мчади.

Я приволок низкий столик. Тетя сбросила на столик дымящийся мчади, достала из банки последнюю головку сыра. Я принес бутылку вина, солонку с солью, несколько головок лука-порея и сел. Тетя разломила мчади пополам, потом одну половинку – еще на две части.

– Ну ешь, бездельник!

Я схватил свою порцию мчади и уже впился было в него зубами, как во дворе раздался чей-то робкий кашель.

Я и тетя обернулись к распахнутой двери.

Во дворе стоял и искательно улыбался худой, гладковыбритый, голубоглазый немец в зеленом вылинявшем форменном кителе и огромных чувяках.

– Немец, плен! – произнес он на ломаном русском языке.

Я вспомнил: ребята говорили, что в район на стройку пригнали двести немецких военнопленных. Люди со всех окрестных сел толпами валили поглядеть на диковинку – живых немцев. Для меня же это был первый «настоящий» немец, увиденный в жизни. Почему-то я встал. Встала и тетя.

– Гутен морген! – сказал немец и вежливо поклонился.

– Это военнопленный! – сказала тетя и невольно поправила волосы.

– Гутен морген! – повторил немец и еще раз поклонился.

– Гутен морген! – ответил я.

– Что ему нужно, Сосойя? – спросила растерявшаяся тетя.

– Не знаю. Пока что он только желает нам доброго утра… Чего тебе, фриц? – помахал я рукой.

– Гитлер капут! – выпалил немец, сложил правую ладонь наподобие револьвера и приставил к виску указательный палец.

– Это нам известно, газеты читаем. Ты скажи, что тебе нужно?

– Не понимай! – немец пожал плечами.

– Что нужно? – спросил теперь я по-русски.

– Иоган… Их бин Иоган! – немец несколько раз ткнул рукой себя в грудь.

– Чего он привязался? – повернулся я к тете.

– А я почем знаю… – развела она руками.

– Хенде хох! – вспомнил я уроки военного дела.

Немец испуганно взглянул на меня и поднял руки.

– Гитлер капут! – добавил я.

– Гитлер капут! – тотчас же подтвердил он, не опуская рук.

Я не знал, как по-немецки звучит команда «отставить», поэтому подошел к немцу и почти насилу заставил его опустить руки вниз.

– Что ты хочешь, что? – повторил я вопрос.

– Хлеб… – произнес тихо немец.

– А-а, хлеб? Белый или черный?

– Не понимай…

– С маслом или сыром?

– Хлеб… Бутер…

– Ага, бутерброд, значит?

– О, бутерброд! – обрадовался немец.

– А как насчет хачапури? – улыбнулся я.

– Немец плен! – улыбнулся немец.

– Подвело животы, сволочи? Иди к своему Гитлеру, пусть он угостит тебя!

– Гитлер капут! – сказал немец безнадежно.

– Неужели?! Вот огорчил меня! – покачал я головой.

Немец почувствовал иронию в моих словах и теперь обратился к тете:

– Хлеб, фрау, хлеб…

Губы у немца задрожали. Я проследовал за его взглядом и увидел, что он устремлен к нашему накрытому столику.

– С ума он сошел! Еще чего не хватало! Хлеба ему подавай! – сказал я тете. Она стояла побледневшая и молчала. Вдруг тетя повернулась, бросилась на кухню, схватила свой кусок мчади и подала его немцу.

– О, данке шён, фрау, данке зеер! – Немец дрожащими руками принял мчади и стал за обе щеки уплетать его.

С минуту тетя смотрела на жадно евшего немца, потом снова вернулась на кухню, вынесла весь оставшийся мчади и отдала ему.

– Тетя, ты с ума сошла?! – схватил я ее за руки.

– Отстань, Сосойя! – Тетя отстранила меня и опять побежала на кухню. Немец с недоумением смотрел на нас.

– На, немец, на! На тебе сыр, на тебе вино! Бери! – Тетя сунула в руки немцу весь наш обед и вдруг расхохоталась.

– Тетя! – испугался я.

– Молчи, Сосойя, молчи! Пусть берет все! Пусть! Что еще тебе, немец? Скажи, что еще дать тебе? – выговаривала тетя сквозь смех.

– Папирос, фрау… – расцвел немец.

– Дай ему табак, Сосойя!

– Нет у меня табака!

– Есть! Полный карман!

– Нету! – заупрямился я.

– Отдай сейчас же! – Тетя засунула руку в мой карман и протянула немцу полную пригоршню табака. – На, бери! Бери!

Руки у немца были заняты, поэтому тетя сама насыпала ему в карман мой табак, потом легонько подтолкнула его и сказала с улыбкой:

– Иди теперь, немец, иди!

– О, фрау, данке зеер, данке шён!

– Иди, иди, немец!

Я смотрел, вытаращив глаза, на смеявшуюся тетю и не мог понять, что с ней происходит.

– Данке, фрау! – еще раз поблагодарил немец и стал пятиться к калитке.

– Не за что!

Тетя обняла меня, крепко прижала к груди и вдруг разрыдалась. Перепуганный немец поспешно вышел со двора.

– Что с тобой, тетя? Почему ты плачешь? – спросил я еще более испуганно.

– Ничего, Сосойя, ничего! Посмотри на него! – и она показала на удалявшегося немца.

– Ну и что?

Тетя опять заплакала, потом засмеялась, снова заплакала.

– Видишь? Видишь, Сосойя? Видишь?!

Каждый, кто взглянул бы сейчас на тетю, принял бы ее за сумасшедшую. Но мне никогда еще не приходилось видеть на лице моей тети столько радости и счастья!

Ночь. Я лежу в своей постели и мечтаю о приятном сне. Я люблю сны; спящий человек, не видящий снов, все равно что покойник. Я считаю так: днем, когда мы ходим, разговариваем, спорим, мы живем. Ночью, когда мы спим и не чувствуем ничего, мы мертвы. Следовательно, тот, кто не видит снов, половину своей жизни проводит зря, в состоянии покойника. Я же все свои шестнадцать лет прожил сполна, потому что за редким исключением каждую ночь вижу сны. Во сне, как и днем, я хожу, разговариваю, смеюсь, плачу. Во сне, как и днем, мне бывает холодно и жарко, весело и скучно, радостно и грустно. Вот потому и хочется мне увидеть приятный, хороший сон. Я каждый раз перед сном разговариваю с тетей для того, чтобы продолжить этот разговор во сне. Тетя никогда не делится со мной своими мыслями до конца, а во сне она всегда откровенна, во сне она ласкает, целует, наставляет меня, говорит, что нет у нее на свете никого дороже меня… Вот и сейчас мне хочется поговорить с тетей, но что-то сдерживает меня. После сегодняшнего события я растерян, смущен. Потому и лежу я молча и мечтаю о приятном сне…

– Сосойя!

– Да, тетя?

– Спишь?

– Нет, тетя, какой там сон!

– Видел того немца?

– Лучше бы мне не видеть проклятого! – проворчал я, и опять под ложечкой у меня засосало.

– Конец войне, Сосойя, конец! – Тетя присела в постели.

– Кто это сказал?!

– Конец войне, Сосойя!.. Раз мы дожили до того дня, когда немецкий солдат пришел к нам и попросил кусок хлеба, – значит войне конец! Неужели ты не понимаешь этого?

Я не ответил.

– Ты не обижайся на меня, Сосойя… Я была готова отдать ему весь дом, не то что мчади…

– Я тоже, тетя…

– Прости меня, Сосойя…

– Что ты, тетя!

– Подумай, Сосойя, что это значит! Немецкий солдат попросил у нас хлеба!

– Да, тетя!

Тетя помолчала, потом очень ласково спросила:

– Сосойя, ты голоден?

– Нет, тетя, ничуть! Мне совсем не хочется есть!

– И мне тоже…

– Ну тогда заснем, тетя…

И в комнате воцарилось долгое молчание…

…Сон не шел… Пропели первые петухи… Я встал, подкрался к тетиной кровати. Она спала и улыбалась во сне.

Тете снился приятный сон.

Зачастили петухи. Я вышел во двор. На склонах гор, крышах домов, плетнях таял легкий, прозрачный, фиолетовый туман. Над селом занималась заря…

Паводок

Весной, когда на Суребских горах начинает таять снег, наша Супса свирепеет. Она выходит из берегов, заливает всю пойму, бушует, ревет, с корнями вырывает столетние деревья, набрасывается на мосты, уносит их, словно щепки, куда-то вниз, и не только мосты, – бывает, жертвой взбесившейся реки становятся и звери, и скот, и люди.

Потом Супса постепенно остывает, угоманивается, возвращается в свое ложе, оставляя на берегах уйму дров и живительного ила. Река словно возмещает людям причиненное им зло.

Мы любим свою Супсу. Мы не боимся Супсы. Во время паводка люди наскоро сооружают земляные валы и насыпи, засыпают реку нанесенными ею же камнями и делают это с такой старательностью, словно им незнаком свирепый нрав Супсы. Или же вообще не делают ничего – стоят на берегу и наблюдают, на что еще способна эта небольшая сумасбродная река.

Паводок – лучшее время для ловли рыбы кошами.

Я, Нодар Головастик, Отия Каландадзе и Яго Антидзе поставили свой кош выше всех других кошей наших односельчан. И это не могло не вызвать общего возмущения.

– Разбойники! Это что же получается? Я должен жрать требуху вашей рыбы? Уберите отсюда кош, иначе перебью всех вас, чертей! – налетел на нас Венедикт Кутубидзе.

– А что, нам, что ли, есть требуху твоей рыбы? – спросил Венедикта довольно мирно Нодар.

– Слушай, говорю тебе: уберите отсюда кош!

– А где прикажешь ставить его? – вмешался Яго.

– Где хотите!

– Вот и прекрасно! Мы хотим именно здесь!

– Опять? Что я тебе сказал? – взвизгнул Кутубидзе.

– Чем ты недоволен, дядя Венедикт? – прикинулся я овечкой.

– Ты еще спрашиваешь? Христом Богом вас прошу – снимите ваш кош и перенесите его куда-нибудь вниз по течению! Вот и все!

– А что нам там достанется?

– Да какое мне дело? Что достанется, то и жрите!

– Э-э-э, почему так грубо, дядя Венедикт? – обиделся Нодар.

– Грубо? Ты посмотри на этого головастика!

– Не оскорбляй человека, дядя Венедикт! Хватит ему своего горя! – пожалел товарища Отия.

– А ты при чем?

– Как это при чем? Друг он мне или кто?

– Оно и видно! Все вы одним миром мазаны!.. Ну-ка соберите ваши манатки и убирайтесь отсюда!

– Товарищ Венедикт! – начал официальным тоном Яго Антидзе.

– Какой я тебе товарищ, сопляк! – взорвался Венедикт.

– Да что ты в самом деле, река эта твоя, что ли? – спросил Нодар.

– А чья же? Тебя не было и в помине, когда я здесь ставил коши.

– Ну а теперь позволь нам! – попросил Нодар.

– Говорю вам: перенесите кош ниже или убирайтесь на тот берег!

– Послушай, дядя Венедикт, река не твоя и не наша, река принадлежит советской власти, и рыба в реке – тоже! – объяснил я.

– Ты кого учишь, болван, что мое, а что государственное?!

– В Конституции сказано, что все мы в равной мере пользуемся правом на отдых и на охоту! – уточнил Нодар.

– Не учи меня, что сказано в Конституции! Я на своем веку знал много конституций! – огрызнулся Венедикт.

– При чем тут я? Так сказано в Конституции!

– Что, что там сказано? Чтобы Нодар Головастик и Сосойя-бездельник отнимали кусок хлеба у Венедикта Кутубидзе?

– Нет, не совсем так… Чтобы ели все, вот что сказано!

– Так, да? – сощурил глаза Венедикт.

– Так! – кивнул головой Нодар.

– Значит, так? – обратился Венедикт ко мне.

– Точно! – подтвердил я.

– А разве о том там не сказано, что подобные вам сорванцы обязаны иметь честь и совесть и уважать старших?

– Видно, не читал ты Конституцию… Там нет такого указания.

– Нет?

– Нет.

– Значит, нет?

– Нет, дядя Венедикт, чего нет – того нет!

– Значит, об этом не сказано, а о том, что вы должны жрать, а я глядеть вам в рот, об этом сказано?

– Рыбы хватит на всех, дядя Венедикт!

– Нет, ты ответь мне! Не сказано, да? – не отставал Венедикт.

– Нет! – заупрямился я.

– И это называется Конституцией?! – Не ожидая ответа, Венедикт выхватил из-за пояса топор и направился к нашему кошу.

– Что? Что он сказал о Конституции? – спросил вдруг Отия Каландадзе.

– А что? – обернулся Венедикт.

– Сосойя, как он сказал? «Что это за Конституция»? Не так ли? А ты чего уши развесил? – напустился Отия на Яго. – А еще член комсомольского бюро!

– Что я такого сказал? – побледнел Венедикт.

– Он еще спрашивает! «Я знал много конституций! Что это за Конституция!» Значит, наша Конституция тебе не нравится? – голос Отии зазвучал угрожающе.

– Ты… Ты не болтай лишнего! Не говорил я этого! – струсил Венедикт.

– Как это не говорил? – повысил голос Отия. – Ого! Пришел сюда, разорался: река, мол, моя, я с вами, мол, разделаюсь, то да се!.. Да ты, оказывается, самый настоящий частный собственник и вредный пережиток капитализма к тому же!

– Ты это про меня? Да… как ты… смеешь? – прошептал обескураженный вконец Венедикт.

– А что, не грозился разве? – подлил в огонь масло Яго. – Вместо того чтобы поддержать молодежь в трудное военное время, ты оскорбляешь нас, и не только нас, но и нашу Конституцию. Еще и запрещаешь ловить рыбу! Да если хочешь знать, немецкие фашисты ничего худшего и не делают!

– Вы что, с ума посходили, ребята? – застонал Венедикт.

– Не знаю, как вы, а я этого дела так не оставлю! – Нодар стал одеваться.

– Ты куда? – воскликнул Венедикт.

– Я знаю куда…

– Что ты знаешь?

– Да, дядя Венедикт, мы все любим тебя, но… простить оскорбления Конституции и проявления пережитков капитализма, извини, не можем. Вот так! – категорически заявил Отия и тоже потянулся к одежде.

– Да постойте, сукины дети! Не сводите меня с ума! Ничего я такого не говорил!

– Это выяснится там! – произнес Нодар многозначительно.

– Где там?

– Увидишь…

– Вы что, сволочи, задумали? Бога у вас в душе нет! Клевещете на меня! – обезумел Венедикт.

– Здесь нас четыре свидетеля. Устроят тебе очную ставку, что ты тогда запоешь? – сказал Яго.

– И совесть вам позволит сделать это, бессовестные?

– Позволит, да еще как! – ухмыльнулся Нодар.

– Из-за паршивой рыбы губите человека? – прослезился Венедикт. – И кто? Выросшие на моих глазах мальчишки! Нате! Подавитесь и рыбой, и кошем, и Супсой! Жрите, авось лопнут ваши утробы!..

– А ты отстанешь от нас?

– Я-то отстану, но Бог вас накажет!

– С Богом договоримся мы сами, а ты оставь нас в покое!

– Поднимитесь хоть чуть выше, безбожники!

– Чуть выше поднимемся, так и быть! – пообещали мы.

– А я ничего такого не говорил, сукины вы дети, и прикусите ваши поганые языки!

– Опять ты за свое?

Венедикт долго укоризненно смотрел на нас, потом вскинул на плечо топор, плюнул и пошел своей дорогой.

Мы прыснули. Венедикт обернулся.

– И в кого только вы уродились, черти полосатые?

– Иди к нам, дядя Венедикт, угостим тебя хорошим табаком! – позвал я.

Венедикт почесал в затылке, подумал, потом решился, вернулся и уселся на камне.

Закурили.

– Вот вы здесь дурака валяете, – начал Венедикт, – а простых вещей не понимаете… Потому – дети вы, несмышленыши… У реки, как и у леса, свои законы. Это неважно, бьете вы слона или зяблика, ловите рыбу или кита… Охотник должен уважать охотника… Слышали про такое растение женьшень? Так вот, когда искатель найдет и пометит его, никто другой не имеет права даже дотронуться до того женьшеня. Нарушил правило – смерть тебе! Это – закон! А как же! Река эта – общая, и все мы имеем на нее равное право! Я разве против того, чтобы вы здесь ловили рыбу? Да ни боже мой! Ловите себе на здоровье, рыбы в реке хоть отбавляй! Но ловите по правилу! Эвон, сколько тут кошей выше моего! И ничего! Я ни слова! Почему? А потому, что поставлены они по правилу, люди держат расстояние! Я ведь тоже поставил свой кош выше Ладикоиного, а он что? Ни слова. Потому – знаю я, где и как ставить кош… А вы? Взяли да устроились в двух шагах от меня… Разве это дело? То-то… – Венедикт поднялся. – Ну ладно, пойду я… А вы тут будьте осторожны с рекой… Супса – она сумасшедшая… Бывайте, ребята!

Венедикт ушел. Мы подобрали свои манатки, сняли наш кош и перенесли его далеко вверх по течению реки.

…На берегу у нас разбита небольшая палатка. Отия и Яго отдыхают в тени палатки, я и Нодар устроились на коше и ждем, когда на сетку выбросится рыба. Мутные волны Супсы несут наглотавшуюся ила, потерявшую ориентацию рыбу, подбрасывают ее на сетку коша, а сами, вероломные, стекают сквозь сетку. Обалдевшая рыба бьется, извивается, разевая рот, прося помощи. Но какая уж тут помощь! Я и Нодар хватаем рыбу за жабры и бросаем на берег.

– Смотри, Сосойя, твоя красавица пожаловала!

Я посмотрел на берег. У палатки стояла Хатия.

– Хатия! – крикнул я.

Она помахала рукой и что-то крикнула в ответ, в шуме реки я не расслышал.

– Чего тебе, Хатия? Зачем пришла?

Хатия сложила у рта руки рупором и прокричала что-то.

– Иди к ней, – сказал Нодар.

Я вышел на берег.

– Ну что ты орешь?

– Здравствуй, Сосойя! – Хатия протянула руку.

– Будто не виделись сегодня… Знаю я, зачем ты пришла! – я пожал руку Хатии.

– Сосойя, дайте мне половить рыбу…

– Нельзя! Слышишь, как бурлит река? Куда тебе на кош!

– Сосойя, миленький, прошу тебя! – заскулила Хатия.

– Ты что, с ума сошла? – Отия вышел из палатки.

– Бессовестные! – обиделась Хатия.

– На вот тебе рыбы, бери сколько угодно! – Яго поставил перед Хатией ведро с пойманной рыбой.

– Что ты суешь дохлую рыбу! Я хочу сама ее поймать!

– Катись домой!

– Не уйду!

– Зайди хоть в палатку, сгоришь здесь! – попросил я заупрямившуюся Хатию.

– Не зайду!

– Ну и сиди здесь, черт с тобой!

Я вернулся на кош.

– Что ей понадобилось? – спросил Нодар.

– Просится на кош.

– Ну и тащи ее сюда!

– Да ты что!

– Я приведу ее.

– Не глупи!

– Не бойся, не утоплю! – рассмеялся Нодар и полез на берег.

Спустя несколько минут Нодар втащил Хатию на кош и усадил ее рядом со мной.

Мы сидели втроем и ждали, а рыбы все не было. Нодар от нечего делать бросал в воду прилипшие к сетке хворост и щепки и тихо напевал:

Сельдь сказала усачу:

«Коль того я захочу,

Я тебя, усач ты глупый,

Прямо в сеть заполучу!»

– Где же ваша рыба? – спросила Хатия.

– А мы послали ее за одним делом, она скоро вернется! – ответил Нодар.

– В самом деле, куда она исчезла, проклятая? Позор…

Вдруг перед нами шлепнулся подброшенный волной здоровенный усач. Мы с Нодаром схватили рыбу, но она вырвалась из рук и нырнула в воду. Волна снова выбросила усача на кош, а он снова выкрутился. Мы бросились в воду и с трудом удержали взбесившуюся рыбу. Просунув четыре пальца в жабры усача, Нодар вытащил его и поднес к лицу Хатии.

– На вот, на твое счастье!

Усач рванулся, ударил Хатию хвостом в грудь. Хатия ухватила рыбу обеими руками, прильнула к ней щекой.

– У, какая она холодная!

– Только не вздумай дурить, как в тот раз! – предупредил я Хатию.

– Не бойся, ее я не выпущу!

Я отвернулся, и вдруг в глазах у меня зарябило, я похолодел от ужаса: прямо на нас река несла огромное ветвистое каштановое дерево.

– Нодар! Бери шест! – заорал я.

Нодар вскочил как ужаленный.

– Хатия! – бросился я к Хатии.

Но было уже поздно. Мощный толчок опрокинул наш кош. Я успел увидеть, как из палатки, крича и размахивая руками, выскочили Отия и Яго, и тут же провалился в темную холодную яму. В мгновенье ока рот, глаза, уши забило илом, и вода понесла меня вниз по течению. «Вправо… Вправо… Вправо… – бьется мысль в затуманившемся сознании, – еще немного, Сосойя, продержись еще немного!» Я открываю глаза, но ничего, кроме мутной мглы, не вижу… Я глотаю воду и чувствую, что начинаю задыхаться… Вдохнуть хоть раз… Хоть раз… А там будь что будет!.. Легкие больше не выдерживают. Я глубоко вдыхаю и…

Я открыл глаза на берегу… Жив? Жив!.. Но что это? Куда бегут ребята? Что такое? Ведь я жив и невредим?

– Э-э-эй! Ребята, сюда, я здесь! – крикнул я и сам не услышал своего голоса. Потом в ушах что-то лопнуло, зашуршало. До меня сперва донесся шум реки, потом я почувствовал биение собственного сердца и наконец услышал отчаянный крик ребят:

– Хатия-а-а!.. Хатия-а-а!..

– Хатия… – прошептал я и опустился на песок.

Я не помню, как очутился с ребятами. Помню лишь, как меня удерживали Нодар и Отия, как кричали сбежавшиеся люди, как Супса уносила Хатию и как никто не осмеливался вступить в единоборство с неминуемой гибелью…

Потом все увидели, как на противоположном берегу показался незнакомый мужчина, как он подбежал к реке и не раздеваясь бросился в воду. Он то скрывался в волнах, то вновь появлялся на поверхности. Рассекая воду сильными взмахами рук, он гнался за Хатией. Наконец он настиг ее, ухватил за волосы. Супса тащила их до самой нашей школы. Здесь незнакомец пересилил реку, выполз на берег, уложил Хатию на песок и припал ухом к ее груди. Потом он подхватил девочку, шатаясь вошел во двор школы и осторожно опустил ее на траву. Спустя минуту все село окружило Хатию и ее спасителя. Припав на колено, он массировал Хатию. Я опустился рядом с ним и… обмер. Я узнал бригадира Датико. Он не обмолвился ни словом, спокойно продолжал свое дело, потом стал растирать Хатии виски.

– Хатия! – позвал я. – Хатия! Хатия!

Ресницы Хатии чуть дрогнули. Потом она медленно открыла глаза и тихо, очень тихо прошептала:

– Сосойя…

– Жива? – спросил кто-то.

– Жива! – сказал Датико и встал.

В толпе пронесся ветерок шепота и тут же стих. Наступило гробовое молчание.

Датико выступил на середину круга – исхудавший, заросший, в изодранной одежде и обуви. Он обвел собравшихся мутным взглядом. И каждый, с кем скрещивались глаза Датико, опускал голову и отступал назад. Датико стоял и ждал, когда заговорит село. Но народ молчал как могила, и я испугался этого молчания, испугался, как в тот страшный день, первый день войны. Долго ждал Датико, но никто не нарушил безмолвия. Тогда он сорвал с пояса кобуру с револьвером, бросил ее на землю и покорно опустил руки.

Люди по-прежнему молчали.

– Скажите хоть слово! – крикнул Датико с мольбой и дрожью в голосе.

Никто ему не ответил.

– Володя, где ты? Арестуй меня, чего ты ждешь? Ведь ты работник безопасности! Я бросил оружие, сдался. Бери же меня!

Володя Джаши выступил из толпы и остановился перед Датико. Народ напрягся в предчувствии крика, драки, стрельбы. Но случилось нечто более страшное и необъяснимое: Володя повернулся и вышел со двора, ни разу не оглянувшись.

Датико побледнел.

– Бадрия Таварткиладзе, а ты что? Милиция! Почему ты не арестуешь меня? – крикнул он.

Но Бадрии уже не было во дворе, он ушел вслед за Володей Джаши.

– Люди! – вырвался вопль у Датико.

И люди сделали то же, что и Володя и Бадрия. Один за другим они стали молча, не оглядываясь покидать школьный двор.

Датико закрыл лицо руками, упал на колени и громко зарыдал. Я смотрел на Датико и завидовал Хатии, которая не могла видеть, как плачет и тает на глазах этот огромный сильный мужчина.

– Ты сможешь идти, Хатия? – спросил я.

– Смогу.

Я обнял Хатию за талию и осторожно повел ее со двора. Проходя мимо Датико, она остановилась.

Датико взглянул на нас полными слез глазами.

– Что мне теперь делать, Сосойя?

– Не знаю, Датико…

– И ты не знаешь?

Я опустил голову.

Датико встал, посмотрел на дорогу. Она была пуста. Датико побрел, пошатываясь, к воротам. Прежде чем выйти со двора, он еще раз спросил меня:

– Куда мне теперь идти, Сосойя?

Я не ответил ему, ибо не знал, куда ему следует идти. Тогда Датико махнул рукой, повернулся и ушел…

Долго шагал он не поднимая головы. Дойдя до перекрестка, остановился, постоял с минуту и вновь зашагал, но не в сторону леса, а прямо по шоссе. Куда? Вряд ли он сам мог ответить на этот вопрос…

С ревом несла Супса свои мутные воды. По проселочной дороге, блея и мыча, позванивая колокольчиками, возвращалось домой стадо. Там, где скрылся Датико, медленно опускалось солнце.

Я вижу вас, люди!

– Здравствуй, Бежана! Да, я это, Сосойя… Давно я не был у тебя, мой Бежана! Извини меня!.. Сейчас я все здесь приведу в порядок: расчищу траву, поправлю крест, скамейку перекрашу… Смотри, роза уже отцвела… Да, порядочно прошло времени… А сколько у меня для тебя новостей, Бежана! Не знаю, с чего и начать! Погоди немного, вот вырву этот сорняк и расскажу все по порядку…

Ну так вот, дорогой мой Бежана: война кончилась! Не узнать теперь нашего села! Ребята вернулись с фронта, Бежана! Вернулся сын Герасима, сын Нины вернулся, Минин Евгений вернулся, и отец Нодара Головастика вернулся, и отец Отии. Правда, он без одной ноги, но какое это имеет значение? Подумаешь, нога!.. А вот наш Кукури, Лукайин Кукури, не вернулся. Сын Машико Малхаз тоже не вернулся… Многие не вернулись, Бежана, и все же на селе у нас праздник! Появились соль, кукуруза… После тебя сыграли десять свадеб, и на каждой я был среди почетных гостей и пил здорово! Помнишь Георгия Церцвадзе? Да, да, отца одиннадцати детей! Так вот, Георгий тоже вернулся, и жена его Талико родила двенадцатого мальчика, Шукрию. Вот была потеха, Бежана! Талико была на дереве, собирала сливы, когда у нее начались роды! Слышишь, Бежана? Чуть было не разрешилась на дереве! Успела все же спуститься вниз! Ребенка назвали Шукрией, но я зову его Сливовичем. Здорово, правда, Бежана? Сливович! Чем хуже Георгиевича? Всего у нас после тебя родилось тринадцать детей… Да, еще одна новость, Бежана, – знаю, она обрадует тебя. Хатию отец отвез в Батуми. Ей сделают операцию, и она будет видеть! Потом? Потом… Ты ведь знаешь, Бежана, как я люблю Хатию! Вот и женюсь на ней! Конечно! Справлю свадьбу, большую свадьбу! И у нас будут дети!.. Что? А вдруг она не прозреет? Да, тетя тоже спрашивает меня об этом… Все равно женюсь, Бежана! Нельзя ей жить без меня. И я не смогу жить без Хатии. Любил ведь ты какую-то Минадору? Вот и я люблю мою Хатию… И тетя любит… его… Конечно, любит, иначе не стала бы она каждый день спрашивать у почтальона, нет ли для нее письма… Ждет она его! Ты знаешь кого… Но ты знаешь и то, что он не вернется к ней… А я жду мою Хатию. Для меня безразлично, какой она вернется – зрячей, незрячей. А что, если я не понравлюсь ей? Как ты думаешь, Бежана? Правда, тетя говорит, что я возмужал, похорошел, что меня трудно даже узнать, но… чем черт не шутит!.. Впрочем, нет, не может быть того, чтобы я не понравился Хатии! Она ведь знает, каков я, она видит меня, сама не раз говорила об этом… Я окончил десять классов, Бежана! Думаю поступить в институт. Стану врачом, и если Хатии сейчас не помогут в Батуми, я сам вылечу ее. Так, Бежана?

– Рехнулся совсем наш Сосойя! Ты с кем это болтаешь?

– А-а, здравствуй, дядя Герасим!

– Здравствуй! Что ты здесь делаешь?

– Так, пришел взглянуть на могилу Бежаны…

– Сходи к конторе… Виссарион и Хатия вернулись… – Герасим слегка потрепал меня по щеке.

У меня сперло дыхание.

– Ну и как?!

– Беги, беги, сынок, встречай… – Я не дал Герасиму договорить, сорвался с места и помчался вниз по склону.

Быстрей, Сосойя, быстрей!.. Так – далеко, сократи дорогу по этой балке! Прыгай!.. Быстрей, Сосойя!.. Я бегу, как не бежал никогда в жизни!.. В ушах звенит, сердце готово выпрыгнуть из груди, колени подкашиваются… Не вздумай останавливаться, Сосойя!.. Беги! Если перепрыгнешь через эту канаву – значит с Хатией все в порядке… Перепрыгнул!.. Если добежишь до того дерева не дыша – значит с Хатией все в порядке… Так… Еще немного… Еще два шага… Добежал!.. Если досчитаешь до пятидесяти не переводя дыхания – значит с Хатией все в порядке… Раз, два, три… десять, одиннадцать, двенадцать… Сорок пять, сорок шесть… О, как трудно…

– Хатия-а-а!..

Задыхаясь, я подбежал к ним и остановился. Больше я не смог вымолвить ни слова.

– Coco! – сказала Хатия тихо.

Я взглянул на нее. Лицо Хатии было белым как мел. Она смотрела своими огромными, красивыми глазами куда-то вдаль, мимо меня, и улыбалась.

– Дядя Виссарион!

Виссарион стоял с опущенной головой и молчал.

– Ну что, дядя Виссарион?

Виссарион не ответил.

– Хатия!

– Врачи сказали, что делать операцию пока нельзя. Велели обязательно приехать будущей весной… – спокойно сказала Хатия.

Боже мой, почему я не досчитал до пятидесяти?! В горле у меня защекотало. Я закрыл лицо руками.

– Как ты, Сосойя? Что у тебя нового?

Я обнял Хатию и поцеловал ее в щеку. Дядя Виссарион достал платок, вытер сухие глаза, кашлянул и ушел.

– Как ты, Сосойя? – повторила Хатия.

– Хорошо… А ты не бойся, Хатия… Весной ведь сделают операцию? – Я погладил Хатию по лицу.

Она сощурилась и стала такой красивой, такой, что ей позавидовала бы сама Богоматерь…

– Весной, Сосойя…

– Ты только не бойся, Хатия!

– А я и не боюсь, Сосойя!

– А если они не смогут помочь тебе, это сделаю я, Хатия, клянусь тебе!

– Знаю, Сосойя!

– Если даже не… Ну и что? Меня ты видишь?

– Вижу, Сосойя!

– Что еще тебе надо?

– Больше ничего, Сосойя!

Куда ты идешь, дорога, и куда ты ведешь мое село? Помнишь? В один из июньских дней ты отняла все, что было у меня дорогого на свете. Я просил тебя, дорога, и ты возвратила мне все, что могла возвратить. Я благодарю тебя, дорога! Теперь настал и наш черед. Ты возьмешь нас, меня и Хатию, и поведешь туда, где должен быть твой конец. Но мы не хотим, чтобы у тебя был конец. Рука об руку мы будем шагать вместе с тобой до бесконечности. Тебе никогда больше не придется доставлять в наше село вести о нас в треугольных письмах и конвертах с напечатанными адресами. Мы вернемся сами, дорога! Мы станем лицом к востоку, увидим восход золотого солнца, и тогда Хатия скажет всему миру:

– Люди, это я, Хатия! Я вижу вас, люди!

Солнечная ночь

Перевод З. Ахвледиани

День рождения

В сто седьмой аудитории разыгрывалась трагедия. Экзамен по политэкономии принимал сам профессор, уважаемый Касьян Гогичайшвили. Событие это само по себе для нас не было неожиданным, и никого оно особенно не волновало. Но когда из аудитории, вопя и царапая щеки, выскочила Люба Нодия и заявила, что «он все слышит!» – нас объял ужас. Кто бы мог подумать, что наш добрый глухой профессор, которому на экзамене можно было, не опасаясь за последствия, рассказать вместо теории меркантилизма о строении корней люцерны, – кто бы мог подумать, что он обретет слух именно сейчас, в разгар весенней экзаменационной сессии! В такой ситуации лично для меня экзамен можно было считать оконченным, но любопытство взяло верх, и я подбежал к пожелтевшей, словно перезревшая дыня, Любе, которая никак не могла оторвать взгляда от красовавшейся в ее зачетной книжке двойки.

– Ну, выкладывай, в чем дело? – спросил я и потянул ее за рукав.

– Что мне теперь делать? – простонала Люба.

– Да разве он не знал, что выставлять двойку в зачетной книжке не полагается? – спросил Гурам.

– Я сказала ему. А он ответил, что не знал, что впервые в своей жизни пишет двойку. Что мне теперь делать? – Глаза у Любы наполнились слезами.

– А все же, какие тебе достались вопросы? – спросил Гурам.

– Первый – товарооборот, второй – инфляция, третий забыла…

– И ничего не ответила?

– Я начала отвечать.

– Что же ты сказала?

– Сказала, что лето, мол, провела в деревне, помогала на огороде бабушке… Что бабушка моя женщина добрая…

– А он что?

– Ну, говорит, пусть добрая бабушка и выставит тебе отметку…

Люба, всхлипнув, уткнулась лицом в зачетную книжку.

Дверь аудитории распахнулась, и появился наш староста Ефрем со списком в руках.

– Барамидзе и Чичинадзе, входите! – объявил он.

– Дегенерат! Это в каком алфавите после «Б» следует «Ч»?! – возмутился Гурам.

– Один сверху, один снизу! – разъяснил Ефрем, указывая глазами на дверь, – дескать, я тут ни при чем, так велел профессор.

Я не знаю названия этой болезни – ну, когда сердце подступает к горлу, язык проваливается, лоб покрывается холодной испариной, колени подкашиваются, руки начинают дрожать и в глазах темнеет, – однако, взглянув на Гурама, который огромным платком вытирал лоб и руки и облизывал пересохшие губы, я понял, что болезнь эта заразная.

В аудиторию мы вступили на цыпочках. У покрытого зеленым сукном стола сидел улыбающийся профессор. Мне сразу бросились в глаза его новые очки – огромные, в золотой оправе, концы которой соединялись с погубившей нас миниатюрной мембраной.

– Присаживайтесь, пожалуйста! – вежливо пригласил он нас.

Мы не тронулись с места.

– Вы что, плохо слышите? – повысил профессор голос. – Пожалуйста, к столу!

Мы присели к столу, на котором, словно листки со смертным приговором, лежали белые, почти нетронутые экзаменационные билеты.

– Возьмите билеты и подготовьтесь! – попросил профессор.

Я взял билет, пробежал его глазами и понял, что это именно тот билет, думать над которым я буду до самой смерти. Гурам тоже взял билет, быстро на него взглянул, и я прочел в его глазах печаль отданного на заклание бычка.

– Ваши имя и фамилия? – спросил профессор.

– Барамидзе Теймураз! – ответил я на первый вопрос.

Профессор записал в блокнот.

– Ваши? – обратился он к Гураму.

– Чичинадзе! – бодро ответил Гурам.

Профессор записал.

Я и Гурам уселись согласно экзаменационному ритуалу поодаль друг от друга. С удивительным равнодушием стал я читать свой билет. Первый вопрос – земельная рента.

– Может, начнете? – спросил вдруг меня профессор.

– С удовольствием! – ответил я.

Гурам от удивления разинул рот.

– Ну-с, приступайте! – обрадовался профессор.

– Земельная рента. В капиталистических странах земля продается. Там вообще продается все, даже совесть. Совесть, разумеется, дешевле. Рентой называется доход, получаемый капиталистами с земли. В капиталистических странах очень высокие налоги. Крестьяне стонут под ярмом военных налогов, потому что капиталисты бряцают оружием. Вооружение требует больших расходов, расходы – денег. Откуда взять деньги? – спрашивает логика событий. Ясное дело, путем взимания налогов!..

– Как вас зовут, молодой человек? – прервал меня профессор.

– Темо, батоно!

– Посещали ли вы мои лекции?

– Что за вопрос, уважаемый профессор! – обиделся я.

– Почему-то я вас не помню… А вас я вообще не знаю! – обернулся он к Гураму.

– Зато мы вас прекрасно знаем, уважаемый профессор! Вы Касьян Гогичайшвили, любимый наш педагог. Вы наша гордость! Пропустить ваши лекции? Как вы могли такое подумать! Мы их не записываем – глотаем! – Гурам был в экстазе.

– Ну-ка, расскажите, что вы глотаете? – остановил его профессор.

Гурам остолбенел, потом тряхнул головой, точно вытащенный из воды пес, и взглянул на меня. Чтобы не расхохотаться, я прикусил язык.

– Ну-с? – повторил профессор.

– С Барамидзе вы уже закончили, уважаемый профессор? – тихо произнес Гурам, одарив меня обворожительной улыбкой.

– Барамидзе подумает над вторым вопросом.

Гурам еще раз взглянул на билет, потом закатил глаза и стал искать ответ где-то вверху. Однако, не обнаружив там ничего, привел глаза в нормальное положение и вдруг спросил профессора:

– Можно переменить билет?

– Можно, – ответил со вздохом профессор.

Дрожащая рука Гурама скользнула по билетам, затем остановилась на одном из них и надолго застыла.

– Чичинадзе, кроме вас, мне нужно проэкзаменовать еще и других! – напомнил профессор.

Рука Гурама задвигалась, потом поднялась, захватив билет, и остановилась перед глазами. Гурам зашевелил губами, – видно, повторял вопросы.

– Ну-с, что скажете? – сказал профессор и нервно постучал по столу пальцами.

– Сколько можно переменить билетов? – спросил Гурам надтреснутым голосом.

– Дайте вашу зачетную книжку! – Профессор протянул руку.

Гурам обмяк.

– Не губите меня, профессор, стипендия пропадет!

– Стипендия? У меня, молодой человек, пропал друг, друг детства, и ничего, видите, я жив и здоров!

– Что же с ним стряслось, с несчастным? – растрогался Гурам.

– Чичинадзе! Дайте зачетную книжку! – повторил профессор.

«Спаси!» – попросили меня глаза Гурама.

– Уважаемый профессор, вы совершите несправедливость, поставив ему двойку. Мы всю ночь занимались вместе, – вступился я за друга.

– Молодой человек, я пять лет учился в Оксфордском университете с Чемберленом. Он стал премьер-министром Англии, а я сижу в Тбилиси и учу подобных вам идиотов. Ясно? – спросил профессор.

Все было ясно, как солнце. Но Гурам не хотел отступать.

– Уважаемый профессор, представьте, что вы миллионер, – начал он. – Вы миллионер, и у вас несколько миллионов троек. Приходит к вам нищий и говорит: «Уважаемый миллионер, окажите милость, подарите мне одну тройку». Теперь представьте, что тот нищий – это я, и я прошу вас…

Я не выдержал диалога миллионера и нищего и, прикрыв рот рукой, выскочил вон.

В коридоре никто меня не остановил, никто не стал расспрашивать. Только Гулико молча проводила до конца коридора, но, не дождавшись от меня ни слова, отстала.

Я спустился по лестнице. Дойдя до нижней ступени, почувствовал на себе ее взгляд и оглянулся. Гулико стояла на верхней площадке, упершись локтями в перила, и, опустив подбородок в сомкнутые ладони, смотрела на меня.

– Чего уставилась? – огрызнулся я.

Гулико выпрямилась, покачала головой и ушла.

Я спустился в университетский сад, шлепнулся на скамейку. Девчурка, присев передо мной на корточки, маленькой лопаткой копала землю и посыпала ноги мальчика. Тот покорно стоял, словно молодой саженец, и улыбался. Девочка частенько посматривала на мальчика, проверяя, вырос ли он, и продолжала копать землю.

Мальчик тоже ждал, когда начнет расти, и улыбался, улыбался.

В саду стояла теплая майская погода.

Именно в этот теплый майский день расходная часть государственного бюджета благодаря моей двойке сократилась на 275 рублей и 40 копеек[59].

Стипендия относится к той удивительной категории денег, которую не назовешь иначе как божьим даром. Для меня, человека честного, всегда оставались неразрешимыми три вопроса: почему мне выплачивают стипендию, почему этот божий дар облагается подоходным налогом и почему с меня требуют плату за обучение? К тому же я был твердо уверен, что нет на свете человека, который бы нуждался в стипендии больше, чем я.

И вот теперь, лишенный стипендии, я сидел в университетском саду и взирал на маленькую девочку с бантиком, которая закончила посадку саженца и приступила к его поливке.

Мальчик-саженец взглянул на меня и улыбнулся.

– Как тебя зовут, мальчик? – спросил я.

– Его зовут Лаша, меня – Ия! – ответила девочка.

– А почему ты его поливаешь? Ведь он может простудиться.

– Чтобы вырос!

– Так мальчики не растут. Вот я, когда был маленьким, много ел и вырос большой, видите?

Девочка недоверчиво взглянула на меня.

– Что вы ели? – спросила вдруг она.

– Хлеб с маслом, молоко, кашу, пирожное… – начал я загибать пальцы. Дойдя до большого пальца, проглотил слюну и умолк…

– А теперь? – спросила девочка.

– Что – теперь? – спросил я.

– Что вы теперь едите?

– Теперь? Еще ничего. А что буду – не знаю, – улыбнулся я.

– Почему? – спросила девочка.

– Потому что потерял стипендию.

– Что?

– Стипендию!

– Где потеряли?

– Как – где?

– Ну, вы ведь сказали «потерял». Что вы потеряли?

– Ничего я не терял. Пошутил.

– Скажи, дяденька, что ты потерял?

– Перпетуум мобиле.

– Что-о-о?

– Пер-пе-туум мо-би-ле! – произнес я по слогам, полагая, что девочка не сможет повторить слово и отстанет.

Но свершилось чудо.

– Пермендумобиле? – спросил мальчик.

– Ого, как ты вырос! Хватит, вылезай из грязи! – переменил я тему беседы.

– Не вылезай! Высохнешь! – велела ему Ия.

Мальчик не сдвинулся с места.

– Дядя, ты сильный? – спросил он.

– Так, ничего себе.

– Ну-ка, согни руку!

Я согнул руку, напряг мускулы. Мальчик указательным пальцем пощупал бицепс и в знак одобрения икнул.

– Сильнее горы?

– Конечно!

– Сильнее медведя?

– Разумеется.

Дети облегченно вздохнули.

– А теперь хватит, ты уже большой! – сказал я Лаше, обнял его за плечи, приподнял и вытащил из земли.

Мальчик потопал ножками, стряхнул землю.

– До свидания! Дома, перед сном, поешь хлеба с маслом и утром встанешь большо-о-ой-большой!

Я поцеловал мальчика и опустил на землю.

– Уходишь, дядя? – спросил с сожалением Лаша.

– Ухожу. Ну-ка, покажи твои мускулы!

Мальчик согнул тоненькую ручку, напряг шею, затаил дыхание и уставился на меня. Я тронул пальцем его руку.

– Э, да ты, брат, оказывается, не шутишь! – удивился я.

Лаша расцвел в улыбке и взглянул на девочку.

– Завтра я буду еще сильнее: поем хлеба с маслом, – заверил он меня.

– Смотри, не подведи, пожалуйста! – попросил я мальчика и покинул сад…

По правой стороне Варазис-Хеви стоит дом. На четвертом этаже этого дома – моя комната. С востока и запада со мной граничат добрые соседи, с севера – гора мусора, сваленного для засыпки оврага, с юга – университет. Площадь комнаты – 26 квадратных метров, но в жилуправлении, с благородной целью снизить мне квартплату, площадь изменили на 20. Мебель комнаты – две кровати, один письменный стол, три стула и один шкаф. В шкафу – три с половиной тарелки, четыре стакана, столько же вилок и ложек. Что же касается вешалки – функции ее выполняю я сам: вся моя одежда на мне. Поэтому, уходя из дому, я вручаю ключи первому попавшемуся соседу или же оставляю дверь вовсе не запертой.

…С тяжелым сердцем поднимался я по лестнице. Дверь передней оказалась открытой. Я вошел в комнату и остолбенел. По телу пробежала дрожь, колени подкосились. Комната была полна соседей. Они окружали кровать, на которой сидела худая, белолицая, седая усталая женщина средних лет. Женщина, грустно улыбаясь, тихим голосом рассказывала что-то. Моего прихода соседи словно и не заметили. Женщина спокойно посмотрела на меня и продолжала свой рассказ. Соседи сочувственно покачивали головами. Женщина вдруг умолкла, уставилась на меня, потом взглянула на соседей. Соседи обернулись. В комнате наступила мертвая тишина. Я слышал биение собственного сердца и противный скрип стула. Больше ничего. Женщина не сводила с меня глаз. Потом она испуганно посмотрела на соседку Элико. Та утвердительно кивнула головой. Тогда женщина встала. Руки и губы ее дрожали. Она была удивительно похожа на ту, другую женщину, которая двенадцать лет тому назад здесь, в этой комнате, в четыре часа ночи разбудила меня, перекрестила и поцеловала в грудь. Потом ее увели двое мужчин, один из которых выглядел испуганным, а другой – с полным серебряных зубов ртом – улыбался.

Это была моя мать.

Сейчас нас разделяли каких-нибудь три шага. Она шла ко мне медленно, очень медленно, я уже слышал ее дыхание. Мне хотелось повернуться и убежать, но я не мог сделать этого. Я закрыл глаза и ждал, что будет дальше. Потом я почувствовал на своем плече ее голову и услышал шепот:

– Здравствуй, сын.

И еще, и еще много-много раз: «Здравствуй, сын…» Я понял, она ждала ответных слов: «Здравствуй, мама». Но я не смог произнести их.

– Здравствуйте! – сказал я и заплакал.

Я сижу на кухне и смотрю в окно – на выстроившиеся перед зданием университета чинары. Одна, две, три, четыре… Соседи, видно, уже спят. Элико больше не заходит и не уговаривает меня: «Иди в комнату, парень, не будь бессердечным, пожалей женщину…» Она тоже, наверно, легла… Ни о чем меня не спросила – где я учусь, на каком курсе, как живу… Семь. Семь чинар… Их, видно, сажали через год, иначе почему седьмая чинара выше всех остальных? Сейчас я войду в комнату, спрошу: «Ты спишь, мама?..» Что за вопрос! Спрошу: «Как ты себя чувствуешь, мама?» Или: «Не обижайтесь, сударыня…» Нет, говорить так не следует… Это, наверно, последний трамвай. Сейчас он пройдет и вернется лишь в четыре утра… Я знаю этого вагоновожатого, он разрешает мне подниматься с передней площадки, а потом смеется: «Дружок, хоть ты и депутат, а все же не забудь насчет билета…» Прошел… Дзинь, дзинь, дзинь… Часы на улице с моей стороны показывают час ночи, с другой стороны на них, наверное, уже светает… Сейчас я войду к ней и скажу… Что я скажу ей? Не знаю. А что скажет она?

Я тихо приоткрыл дверь. Мать лежала на кровати, подложив руки под голову, уставившись в потолок. Я подошел к своей кровати и лег. Лежал час, быть может, два, может, минуту, а может, и все двенадцать лет… Вспомнил все, начиная с того дня. Закрыл глаза, и передо мной прошли все те годы – ясно, отчетливо, словно семь чинар. Но ее не было нигде. Ее, матери, не было нигде. Сейчас она есть, мы вдвоем в одной комнате. И это не сон, это явь, как те семь чинар перед университетом. Сейчас мы лежим в разных углах комнаты и одинаково несчастны оттого, что пришел наконец этот счастливый день.

Господи, неужели она так ничего и не скажет? Может, заговорить первому мне?

– Темур! – услышал я тихий голос. – Темур, Темо!..

Я не мог вымолвить ни слова. Сердце подступило к горлу.

Мать встала. В белой длинной сорочке, она, словно призрак, приближалась к моей кровати. Подошла, опустилась на колени. Я закрыл глаза и почувствовал на висках прикосновение ее дрожащих рук.

– Темур, мой маленький мальчик! Темо, Темико, скажи хоть слово, сынок!

Мне хотелось умереть, оглохнуть, кричать, звать соседей на помощь.

– Темур, какой ты большой, сынок! Кто тебя растил, как ты рос? Знаешь ли ты, что завтра тебе исполняется двадцать? Почему, почему двадцать?! Почему тебе не восемь, мой маленький? Почему не восемь, почему, почему?! – Она упала мне на грудь и зарыдала.

Я встал, обнял мать за плечи, подвел к кровати и усадил.

– Почему?.. Почему?.. – повторяла она.

– Успокойтесь, пожалуйста, очень вас прошу! – с трудом выдавил я.

Мать закрыла лицо руками и немного успокоилась.

Я подошел к своей постели, оглянулся. Мать не двигалась. Тогда я быстро оделся и на цыпочках вышел из комнаты.

Я спустился по Варазис-Хеви, поднялся по тропинке, бегущей вдоль правого берега речки Верэ, и вышел к мосту с грифонами на парапете. Вокруг не было ни души. Лишь в крайнем окне четвертого этажа высотного дома горел свет, но и тот, словно завороженный моим взглядом, погас. Где-то за мостом Челюскинцев, возвещая об официальном наступлении ночи, протяжно свистнул милиционер. Потом он свистнул еще раз, теперь уже предупреждающе: дескать, не шалите, люди, – и снова наступила тишина. Тихо, убаюкивающе журчала Верэ, и я подумал, что, не будь этого приятного журчания, тишина не была бы столь полной.

Я пересек площадь, подошел к гастроному. Перед широкой дверью магазина на ступеньке каменной лестницы сидел закутанный в овчинную шубу ночной сторож. На коленях у него лежала одноствольная «централка». Сторож грел руки над тлевшими в ведре угольками. Я приблизился к сторожу. Он одним глазом, не поднимая головы, взглянул на меня.

– Холодно, дяденька? – спросил я.

– Жарко! – ответил он и принялся палкой перемешивать угли.

– Можно мне погреться?

– Нельзя!

– Почему?

– Не знаю! Нельзя, и все! – огрызнулся старик.

Я прошелся немного, потом остановился перед сторожем и снова спросил:

– Значит, нельзя, говоришь?

– Не я – устав говорит! – ответил он, поднимая голову.

– Ага, значит, устав?

– Что ты ко мне привязался, парень? Видишь, я на работе, ты навеселе. Пойди погуляй, мало тебе места?

– Да ничего я не навеселе! Просто разговариваю с тобой.

– Ну и отлично! А теперь проваливай!

Я прошелся и снова подошел к старику. Тогда он извлек из кармана свисток на длинном шнурке.

– Считаю до трех! Не уйдешь – свистну! – Сторож поднес свисток ко рту и надул щеки.

– Погоди, дядя, что с тобой? Вор я, что ли?

– Раз! – начал старик.

– Ты что, боишься? На вот, посмотри! – Я быстро вывернул карманы. – Видишь, ничего у меня нет. Хотелось душу отвести, поболтать с кем-нибудь. Вот и подошел к тебе. Не хочешь – уйду! – сказал я обиженно. – До свидания! – Я расстегнул и снова застегнул пуговицу на плаще.

– Иди, сынок, иди… Ну, чего ты ждешь? Вот послал Бог черта на мою голову!

– А-а-а, боишься! – протянул я, злорадствуя.

– Чего бояться-то? – обиделся старик. – У меня и свисток, и ружье!

– Тоже мне, ружье бронебойное!

– Поди, стань на сорок шагов – увидишь!

Я повернулся, отсчитал сорок шагов и очутился на середине площади. Потом повернулся лицом к сторожу, расстегнул воротник, расставил ноги и… приготовился к смерти. Я не видел глаз сторожа, но был уверен: он принял меня за сумасшедшего.

– Ну, стреляй, трус!

Старик не спеша поднялся, подошел к бордюру тротуара, взвел курок, вскинул к плечу ружье, прижался щекой к прикладу и стал целиться, как мне показалось, прямо в лоб.

– Э-э, ты с ума сошел! – завопил я, сорвался с места и бегом, зигзагами бросился к старику.

Опершись на ружье обеими руками, он громко, от души хохотал.

– Ты, дядя, ненормальный! – сказал я обиженно.

Сторож все смеялся. Я махнул рукой, пошел к магазину и присел у ведра.

Нахохотавшись, старик подошел ко мне и, кряхтя, уселся рядом.

– Небось душа в пятки ушла? Обезьяна! – Он готов был снова покатиться со смеху.

– Табак у тебя найдется? – спросил я, отводя взгляд в сторону.

Старик пристально посмотрел на меня, медленно достал из кармана кисет, протянул мне и встал. Я отсыпал табак, скрутил цигарку и возвратил кисет. Старик тоже закурил.

– Так бы и сказал, что курить хочется…

Я затянулся один раз и бросил цигарку в ведро.

Сторож удивленно посмотрел на меня, покачал головой и вздохнул:

– С тобой, брат, творится что-то неладное!

Я промолчал.

– Не куришь?

– Курю.

– Зачем же выбросил?

– Не знаю.

– Табак не понравился?

– Понравился.

Старик промолчал.

– Какой сегодня день? – вдруг спросил он.

– Понедельник.

– Тяжелый день – понедельник. Понедельник и суббота.

– А почему суббота?

– В субботу в Верхнем квартале… Ты Кола знаешь? Кривого Кола?

– Нет.

– Сторож он. Вроде меня.

– Понятно…

– Так вот, в субботу, в Верхнем квартале… Который сейчас час?

– Около четырех, наверно…

– То было в два… Подходят, значит, к Кола двое парней, вроде тебя. Кола – сторож, вроде меня. Но у него магазинчик пустяковый, у меня – гастроном. Так вот, подходят и просят закурить. Достает, значит, Кола табак и протягивает им, ну, как я тебе… А они тот табак – в глаза бедному Кола! Пока Кола глаза протирал, парни ему рот завязали, ружье отняли. У него, правда, и ружье-то пустяковое – «гекко», а у меня – «централка»… Завязали, значит, рот и говорят: смотри, мол, ни звука, иначе убьем! Кола подумал: «Какой там звук с завязанным ртом», – и промолчал.

– Потом?

– Потом парни взломали дверь магазина, пошарили кругом, а потом надавали Кола тумаков – дескать, какого черта ты тут торчишь, когда магазин пуст? А Кола подумал, что, будь магазин полон, никто бы его ему не доверил, и снова промолчал.

– Что же они взяли?

– Весы и десять гирь – от стограммовых до двухкилограммовых. И еще зеркало из кабинета завмага.

– Как же теперь?

– А так. Пока ищут воров, Кола платит за похищенный товар.

– Что говорит милиция?

– Милиция – не знаю, а Кола говорит, что, если те парни придут еще раз, он обязательно их узнает… Вот и все, – закончил старик свой рассказ и в знак доверия протянул мне свой кисет. – Кури!

Мы оба закурили.

– Как тебя зовут? – спросил он после недолгого молчания.

– Темо, – ответил я.

– Фамилия?

– Барамидзе.

– А меня зовут Артавазом. Армянин я!

– Да?

– Да, армянин. У тебя что, нет дома? – Артаваз пальцем почесал затылок и искоса взглянул на меня.

– Есть.

– Дом, в который человек не может войти, – это не дом, – проворчал он.

– У тебя есть мать? – спросил я.

– Этого еще не хватало! – улыбнулся Артаваз.

– Давно ее нет?

– Давно.

– Сколько тогда было лет?

– Мне – шестьдесят один, ей – не знаю.

– Жена есть?

– Нет.

– Сын?

– Был бы сын, разве я торчал бы здесь? – обиделся Артаваз.

Я промолчал.

– А у тебя? – спросил он.

– Что – у меня?

– У тебя есть мать?

– Моя мать приехала вчера.

– А ты болтаешься по улицам?

– Моя мать вернулась из ссылки.

– Откуда?

– Выпустили из тюрьмы.

– Как из тюрьмы?

– Так. Открыли дверь и выпустили.

– Слушай, парень, в своем ли ты уме? Мать вышла из тюрьмы, а ты сидишь здесь, со мной?!

Артаваз встал, снова сел. По площади, скрипя колесами, протарахтел первый трамвай. Я взглянул на небо. Ночь побледнела. Где-то вдали, в стороне Кахетинской линии, протяжно свистнул паровоз. Утро вступало в Тбилиси со стороны древнего Нарикала.

– Встань! – сказал Артаваз.

Я не сдвинулся с места.

– Встань! – повторил Артаваз. – Моя работа закончена. Утро уже.

Я встал и медленно побрел по площади.

– Куда ты? – спросил Артаваз.

– Не знаю… – пожал я плечами.

– Подожди, и мне туда…

Артаваз перекинул ружье через плечо. Мы пересекли площадь, стали подниматься вверх по улице. Артаваз шел рядом со мной, заметно прихрамывая. Я замедлил шаг. Поеживаясь от утренней прохлады, я поднял воротник плаща и глубоко засунул руки в карманы брюк. Поравнявшись с райотделом милиции, Артаваз остановился. У подъезда молодой милиционер заводил мотоцикл. Он смешно выбрасывал ногу, точно собака перед дракой. Мотоцикл, чихнув раз-другой, снова умолкал. Увидев нас, милиционер выпрямился.

– Эй, Артаваз, рановато ты сегодня покинул пост! – крикнул он.

– Подумаешь, пост! Две полудохлые крысы! – пробормотал Артаваз. – Подожди меня здесь, – обратился он ко мне и направился к двери.

– Не заводится, сволочь! – выругался милиционер и в сердцах плюнул на мотор.

– Покати его вниз по спуску – заведется, – посоветовал я.

– Мне надо туда, наверх, – ответил милиционер.

– Так ты поезжай сперва вниз, а потом поверни обратно, – объяснил я.

Милиционер кинул на меня благодарный взгляд и повернул мотоцикл.

Из милиции вышел Артаваз. Ружья с ним уже не было – видно, оставил в дежурке.

– Кто это? – спросил я, кивнув в сторону милиционера.

– А, чудак какой-то… Каждое утро возится со своим мотоциклом… Пошли! – Артаваз хлопнул меня по плечу.

Мы молча продолжали путь. У столовой-подвала «Гемо» Артаваз остановился. Остановился и я.

– Спустимся, – сказал Артаваз.

Я пожал плечами и закрыл глаза.

– Спустимся! – повторил Артаваз, направляясь к лестнице.

Я последовал за ним. Артаваз подошел к крайнему столу, снял шубу, перекинул ее через спинку стула и сел. Я сел, не снимая плаща. В подвале приятно пахло чесноком, вареным мясом и табачным дымом. Столы еще пустовали, но посетители уже стали появляться один за другим.

Подошел официант и равнодушно стал у стола.

– Два хаши[60], две водки, один лимонад! – распорядился Артаваз.

Официант записал.

– Хаши чтобы было с копытами! – предупредил официанта Артаваз.

– У коровы четыре копыта!

– Восемь! – поправил Артаваз. – Иди и возвращайся быстрее!

Спустя две минуты я и Артаваз старательно разводили в густом, жирном мясном отваре толченый чеснок.

Подвал постепенно наполнялся людьми. Со всех сторон раздавались крики:

– Один хаши, две водки!

– Еще два по сто!

– Официант! Что это – хаши или подошва?!

– Жалобную книгу сюда!

– Ты что, смеешься? Где мясо?!

Официанты равнодушно улыбались, разносили миски с дымящимся хаши, стучали костяшками счетов, улучив момент, быстро опрокидывали в рот недопитые стаканы и, понюхав замасленный рукав, блаженно щурили глаза.

– Ну, дай Бог! – сказал Артаваз, чокаясь со мной.

– Дай Бог! – сказал я.

Выпили.

– Можно? – спросил высокий, худой и бледный интеллигент, подойдя к нашему столу и опершись руками о спинку свободного стула.

– Нельзя! – отрезал Артаваз.

– Э!.. Почему же это?

– У меня – тиф, у него – чахотка! – сказал Артаваз, показав на меня.

Худой подозрительно взглянул на нас и отошел.

– Официант! – крикнул Артаваз.

Официант подошел.

– Унеси-ка этот стул и принеси еще два по сто!

Официант унес свободный стул и вернулся с бутылкой водки.

– Что останется – возьму обратно…

Артаваз налил.

– Выпьем, мой…

– Темо, – подсказал я.

– Выпьем, мой Темо, за наше знакомство!

– Выпьем, – согласился я.

Выпили. Артаваз налил еще.

– Это, дорогой Темо, за человека, который ночью ходит, ищет человека! За человека, который коротает ночь в ожидании человека! И еще – за человека, который ночью не спит – то ли ему не спится, то ли не хочет заснуть – и ждет не дождется рассвета… Выпьем за ночь, которая близится к концу!

Артаваз выпил, закусил куском мяса и уставился на меня. Я молча выпил. Артаваз снова налил, и я понял, что он не станет пить, пока я не выскажусь. Я поднял свой стакан.

– Ты, дядя Артаваз, ждешь рассвета. Я сейчас пьян. Сколько тебе лет, дядя Артаваз?

Артаваз молчал.

– Тебя спрашиваю! Сколько тебе лет?

– Двести!

– Вот видишь, двести лет… Мне – двадцать. Сегодня день моего рождения! Тебе двести лет, и ты ждешь рассвета, а я… Почему ты смотришь на меня? Меня пугает рассвет. Понимаешь? Боюсь его! Понимаешь? Нет, нет, не понимаешь! Я боюсь рассвета, боюсь возвращения домой! Ты знаешь, почему? Не знаешь?

– Почему, парень, почему? – тихо спросил Артаваз, и глаза его наполнились слезами.

– Потому что дома меня ждет женщина. Она сидит на кровати в длинной белой сорочке и ждет меня. Чужая, чужая, совсем чужая женщина! Ты понимаешь, что значит чужая? Эта женщина – моя мать! Я не видел ее двенадцать лет! Теперь она ждет, чтобы я сказал ей «мама». А я не могу. Стесняюсь! Нет, не стесняюсь – боюсь! Не боюсь – отвык! Понял? – Артаваз кивнул. – Вот так…

Я выпил. Артаваз долго смотрел на меня, потом поднял свой стакан.

– Выпьем, Темо, за мать, которая двенадцать лет не видела сына, двенадцать лет ждала его, наконец все же разыскала свою плоть и назвала ее сыном. Выпьем за мать, которая ночью не спит не потому, что не хочет заснуть, а потому, что ей не спится, потому, что она ждет наступления утра… Выпьем за ночь, которая близится к концу!..

Артаваз осушил стакан до дна. Я взялся за бутылку. Артаваз прикрыл рукой мой стакан.

– Хватит!

Я поставил бутылку.

– Официант! – позвал Артаваз.

Подошел официант.

– Счет!

– Девяносто рублей, – выпалил официант, не моргнув глазом.

Артаваз бросил на стол сторублевку и встал.

– Спасибо! – улыбнулся официант.

– На здоровье, – кивнул ему Артаваз и стал надевать шубу.

…Зал был пуст. Уборщицы убирали со столов… Я был сильно пьян и, чтобы не упасть, ухватился за Артаваза. Он осторожно вывел меня по лестнице и прислонил к дереву.

– Можешь идти?

– Да.

– Ну, так иди, только осторожно.

– Дядя Артаваз, а ты не пойдешь?

– Куда, парень?

– Ко мне.

– К тебе? Пойду, конечно. Только не сегодня, в другой раз.

– Сейчас!

– Сейчас я иду на кладбище.

– Зачем?

– Взглянуть на могилу матери…

– И я с тобой!

– Ты иди домой, я – на кладбище…

– Дядя Артаваз!

– Ну?

– Разреши поцеловать тебя!

Артаваз подошел ко мне, вытер ладонью губы и поцеловал меня в лоб. Я не успел ответить, Артаваз быстро повернулся и ушел. Он шагал тяжело, согнувшись и раскачиваясь, – видно, старик тоже опьянел.

Перейдя улицу, Артаваз оглянулся.

Я стоял, не двигаясь, и смотрел на него. Артаваз махнул рукой, повернулся и пошел вниз, по спуску…

Я побрел вперед, шатаясь, натыкаясь на стены и деревья. Водка делала свое. Стыдно! А ну, попробую идти ровно, совсем ровно. Хотя бы вон до того дерева. Так. Хорошо… Теперь до другого. Хорошо…

В этот ранний утренний час прохожих на улице было мало.

– Простите, который час? – остановил я одного.

– Семь! – ответил он быстро, даже не взглянув на часы.

Я не обиделся. Что ж, быть может, у него не было часов или просто обманул меня. Бывает. Я сам иногда поступаю так, чтобы поскорее отвязаться от пьяного.

– Простите, у вас не найдется закурить? – подошел я к другому прохожему.

Тот недовольно вздохнул и поспешно протянул мне пачку с папиросами. У него, конечно, есть и спички, но вряд ли даст прикурить. Чего доброго, еще отругает меня, а то и съездит по морде.

– Благодарю вас, – поклонился я.

– Не стоит, не стоит! – выпалил он и быстро удалился.

Я вышел на улицу Меликишвили. Продавцы открывали двери магазинов.

– Извините, не найдется ли у вас спичек? – подошел я к одному из них.

Тот молча достал из кармана плоскую пачку спичек и подал мне. Я прикурил и протянул спички продавцу.

– Оставь у себя, у меня есть еще, – сказал он и вошел в магазин.

– Спасибо, – поблагодарил я и ушел.

Вот и подъезд моего дома. Ступенька, вторая, третья, четвертая, пятая, шестая… Интересно, сколько всего ступеней? Никогда не считал… Вру! В детстве я считал их каждый день. Забыл! Я возвращаюсь назад и начинаю считать ступени. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать… Я живу на четвертом этаже, значит одиннадцать шесть раз. Сколько же это получается – одиннадцать на шесть? Много, очень много. Пройдет вся жизнь, пока дойдешь до конца. Я нажимаю кнопку электрического звонка. Еще до того, как раздался звонок, открылась дверь.

В дверях стояла мать, моя седая, красивая мать, такая красивая, как и двенадцать лет тому назад, когда она была самой красивой на свете матерью.

– Здравствуй, мама! – сказал я.

Она не плакала. Она улыбалась. По ее щекам текли слезы и собирались у дрожащего подбородка.

– Здравствуй, мама! – повторил я.

Гулико

На Лоткинской горе лишь весна, а в городе лето в разгаре. Тбилиси горит. Дымится асфальт. Раскаленное солнце шагает по крышам, заглядывает в окна, потом повисает над городом и… надолго застывает. Мтквари мелеет с каждым часом и наконец превращается в еле движущийся ручеек – третьего дня какой-то нахал у Мухранского моста переходил реку, даже не скинув туфель… Да, в Тбилиси лето, и сидеть в комнате немыслимо.

Я встал до восхода солнца. Мать готовила чай.

– Звонят, сынок.

Я открыл дверь. Гурам направился прямо на кухню.

– Здравствуйте, тетя Анико! – сказал он, присаживаясь к столу.

– Здравствуй, сынок!

– Слышал, Темо? Черчилль бряцает оружием!

– Не может быть! – удивился я.

– Не веришь – послушай радио! – иронически улыбнулся Гурам.

– А что радио?

– Черчилль, говорят, бряцает оружием.

– Ну и что дальше?

– Ничего. Поднявший меч должен ударить! – изрек Гурам.

– Кому же он угрожает, сынок? Что говорит радио? – спросила мать.

– Нам, тетя Анико, нам!

– А ты что, по войне соскучился? Не надоели тебе очереди за хлебом и керосином? – спросил я и отпил чай.

– К черту! Пропади все пропадом! – воскликнул Гурам.

– Это почему же?

– Потому, товарищ Барамидзе, что устал я! Устал от вечной нервотрепки, от хлопанья ушами на экзаменах, от постоянного страха потерять стипендию! Опротивела вечная дрожь в коленках! Надоело выпрашивать несчастную тройку! Хватит! Статистики мне не сдать – это совершенно ясно. Так пусть начнется поскорей! Хоть будет на кого свалить беду – на Черчилля!.. Подумать только, от отца родного покоя нет!

– А что отец?

– Издевается! «Я сам, – говорит, – во всем виноват. Следовало, – говорит, – отдать тебя в школу для дефективных, ходил бы ты сейчас с золотой медалью».

– Неужели? – усомнился я.

– Смейся, смейся, а там, брат, не учение – лафа! Идет, скажем, экзамен. На стене вывешены разные рисунки: яблоко, груша, персик. Выходишь отвечать, тебя спрашивают: «Ну-ка, Барамидзе, подумай хорошенько, не торопись, что это такое?» – и показывают на яблоко. Ты всматриваешься в рисунок и отвечаешь: «Яблоко, уважаемый учитель!» – «Молодец, молодец!» – радуется учитель и ставит тебе пятерку. Если яблоко назовешь грушей – получишь четверку, скажешь «персик» – выставят тройку.

– А если сказать «компот»?

– Ну, с компотом – прямо в аспирантуру!

– Когда же ставят двойку? – засмеялся я.

– Это когда яблоко называют трамваем.

– В таком случае, сынок, ты действительно получил бы золотую медаль! – утешила мать Гурама.

Все засмеялись. Быстро покончив с чаем, мы собрались уходить. Я взял конспекты.

– Скоро вернетесь? – спросила мать.

– Сегодня будем заниматься до утра! – ответил Гурам.

Сбежав вниз по лестнице, мы сели в пятый номер трамвая, доехали – разумеется, без билета – до Крытого рынка, там пересели в десятый номер, и – тоже без билета. А сойдя с десятого номера трамвая, мы уже пешком двинулись вверх по Лоткинской горе – туда, где пока еще была весна, где стоял знакомый домик со злым петухом и доброй собачкой в небольшом тенистом дворике и где жила хорошая, очень хорошая девочка Гулико.

Гулико – наша однокурсница. Спасаясь от городского зноя, я и Гурам занимаемся у нее.

Во дворе Гулико прохладно, и, кроме того, нам просто приятно ее общество. Комитет комсомола поручил Гулико следить за правильной балансировкой двоек и троек в наших зачетных книжках, и до сих пор она кое-как справлялась с поручением. Но в последнее время дело осложнилось: удельный вес двоек в нашем учебном балансе резко увеличился. О том, что к вершинам науки ведет не широкая столбовая дорога, а узкая каменистая тропа, нам с Гурамом было хорошо известно еще с первого курса, поэтому мы честно и добросовестно старались не пропустить ни одного слова из того, о чем сейчас Гулико рассказывала нам. А рассказывала она о восстании матросов на броненосце «Потемкин». При этом описание горячего флотского борща со злополучными червями, после которого, собственно, и началось восстание, получилось столь живым и натуральным, что у меня потекли слюнки.

Гулико листает конспект и временами поглядывает на нас, проверяя степень нашего прилежания. Гурам сидит за круглым столиком, положив щеку на локоть и прикрыв глаза, – не поймешь, слушает он или дремлет. Я сижу под алычой, прислонившись спиной к ее прохладному стволу, и не свожу глаз с красивой головки Гулико. Косые лучи солнца играют в ее золотистых локонах, и кажется, что вот-вот волосы вспыхнут алым пламенем.

– Гулико! – вдруг вырывается у меня.

– Ну? – спрашивает она, не поднимая головы.

– Ничего.

– А все же?

– Пересядь, иначе волосы загорятся!

– Очень смешно! – говорит Гулико.

Гурам, словно ленивый кот, нехотя приоткрыл один глаз, потом извлек из кармана папироску и жестом попросил у меня спички. Я глазами показал на голову Гулико. Гурам медленно встал, подошел к Гулико, приложил папироску к ее огненным волосам и сильно затянулся.

– Не зажигается! – сказал Гурам, пожимая плечами.

– Хватит вам дурака валять! – рассердилась Гулико. – Не хотите заниматься – черт с вами! Я этот конспект знаю наизусть!

– Добрая наша, хорошая, красивая, умная Гулико, хватит нам просвещаться, пойдем погуляем! – взмолился Гурам.

– И ты так думаешь? – спросила меня Гулико.

– Давно уже, повелительница, да не смел признаться! – склонил я голову.

Гулико улыбнулась и закрыла тетрадь.

– Мама! – позвала она.

– Что, доченька? – выглянула в окно тетя Тамара.

– Мама, мальчики уходят. Я провожу их. Если задержусь, не беспокойся.

– Иди, дочка. А как с вашим конспектом? Неужто все выучили?

– Задайте любой вопрос! – напыжился Гурам.

– Скажешь тоже! Много я понимаю в ваших конспектах!

– Нехорошо, нехорошо, девушка. Осенью придете на повторный экзамен! – сказал наставительно Гурам.

Тетя Тамара улыбнулась.

– Мы пошли, мама!

С верхней площадки фуникулера ночной Тбилиси похож на опрокинутое, усеянное звездами небо. Все знакомые звезды и созвездия – там, внизу, под вами. Вот Большая и Малая Медведицы, вот Волопас, Весы, Водолей. Вот разлитое легким туманом, словно Млечный Путь, мерцание далеких огней. То и дело вспыхивают и гаснут, подобно кометам, автомобильные фары. Сам фуникулер похож на несущуюся в космосе нашу планету: всюду, куда ни кинешь взгляд, чернеет небо, сверкают мириады звезд. И кажется человеку, что не Земля – он сам, сгусток живой, дышащей, мыслящей, мечтающей жизни, несется в неизведанные дали бескрайней вселенной, в вечном, бесконечном поиске радости, счастья, красоты, любви…

Я не знаю, о чем думает Гулико. Она стоит у края площадки, облокотившись о перила, и смотрит вниз, на Тбилиси. Мне безразлично, о чем думает Гурам, но Гулико… Мне хочется, чтобы она думала о том же, о чем и я. Боже мой, сколько раз я спрашивал ее об этом в надежде услышать желанный ответ!

Увы, мысли ее всегда оказывались далекими от моих. Вот теперь я думаю: если б Гурам вдруг вздумал уйти… «Останься», – скажет Гулико. Гурам все же уйдет. Тогда Гулико тоже захочет уйти. Я попрошу ее остаться. Она согласится… Тогда я скажу ей все! Скажу, что вот уже два года я люблю ее, что все время думаю о ней, что она может не любить меня – для меня это ничего не значит… Но нет, я знаю, Гулико любит меня… Я думаю…

– Я пошел! – сказал вдруг Гурам и вздохнул. – Утром рано вставать, опять за керосином нужно идти…

– Погоди немного, вместе пойдем, – сказал я.

– Не могу.

– Не можешь – уходи. Мы останемся. Правда, Темо?

– Конечно! Какой смысл сейчас спускаться в город? Земля горит!

– Ладно. Я пошел. Пока!

– Пока.

– Утром зайдешь?

– Ладно.

Гурам ушел.

Я смотрю на Гулико, она – на Тбилиси. Я думаю о Гулико. О чем думает она? Спросить?

– Темо!

– Что, Гулико?

– О чем ты думаешь?

От неожиданности я растерялся:

– Ни о чем… О чем мне думать?.. А ты?

– Я? Я думаю о тебе, – сказала Гулико и улыбнулась.

– Вот сейчас, в эту минуту?

– Вот сейчас, в эту минуту!

– А еще о чем? – спросил я с замиранием сердца.

– Еще о себе.

– Еще?

– Больше ни о чем. Думая о тебе, я думаю и о себе. И все. На большее, видно, ума не хватает.

– Ты думаешь обо мне вообще или только сейчас?

– Вообще.

– Часто?

– Часто.

– Очень часто?

– Ну… не очень…

Гулико опустила голову и стала разглядывать свои тонкие прозрачные пальцы. Я испугался и замолчал, но Гулико заговорила сама.

– Я думаю о тебе, Темо… Иногда… И долго…

Я придвинулся к Гулико. Мой локоть коснулся ее локтя. Гулико вздрогнула, но не отодвинулась.

– Гулико!

Она взглянула мне в глаза долгим, пристальным взглядом.

– Гулико, что ты думаешь обо мне? – произнес я чуть слышно дрожащим голосом.

– Что и ты обо мне…

Сердце подступило к горлу, дыхание сперло. Я обнял Гулико. Она зажала мою руку между плечом и щекой, прильнула к ней головой и закрыла глаза.

– Гулико, знаешь, что я о тебе думаю? Сейчас все скажу…

Она отрицательно покачала головой. Но меня уже понесло, понесло, как сорвавшуюся с горы глыбу, которая долго лежала у самого обрыва, чудом удерживаясь, и наконец покатилась, покатилась с грохотом, сметая все на своем пути, вырывая кусты, ломая деревья.

– Летом я поеду на море… Нет, сперва в горы. Там овцы, пастухи… Потом на море. А может, в деревню поеду… Но море… Я люблю море, Гулико… Море и солнце. Солнце и море – это два чуда. Правда ведь? Конечно, правда. Я могу сидеть у морского берега, спиной к морю, и смотреть, как всходит солнце… Потом повернуться к морю и смотреть, как солнце садится в море… И так всю жизнь… Летом мы вместе поедем на море. Я положу голову на твои колени и весь день буду смотреть на тебя. Ты смотри на море, на солнце, но только не на меня. Я боюсь твоего взгляда, боюсь и радуюсь ему… Лучше уж я буду смотреть на тебя, а ты лишь иногда на меня. Да? Мы вместе поедем на море, правда, Гулико?

– Да, Темур, да, – прошептала Гулико и чуть приоткрыла глаза.

Я повернул ее лицом к себе, запустил руки в огненные ее волосы и привлек к себе. В глазах девушки сверкали слезы, сверкало огромное невысказанное счастье и еще какое-то незнакомое мне таинственное чувство, которого я всегда боялся. И чтобы перебороть этот необъяснимый страх, я прильнул к глазам Гулико нежным, длинным поцелуем…

…Потом все стало на свои места. Там, внизу, по-прежнему мерцали огни ночного Тбилиси, похожего на опрокинутое звездное небо. Кругом чернело бескрайнее небо, усыпанное мириадами блесток, и я сам, сгусток живой, дышащей, мыслящей, мечтающей жизни, – уже не был одинок в своем нескончаемом полете в неизведанных просторах вселенной в поисках радости, счастья, красоты, любви…

Мать

Я тихо приоткрыл дверь. Мать сидела у окна и глядела на Варазис-Хеви. Она всегда ждала меня, когда бы я ни вернулся домой, ждала с печальными глазами, в которых угадывался немой упрек. Я чувствовал, что совершаю преступление по отношению к матери, уходя без предупреждения, возвращаясь поздно, но поступать иначе не мог. В течение двенадцати лет никто меня не спрашивал, куда я иду, когда вернусь. И малейшее покушение на мою свободу сейчас меня раздражало. Мать хорошо понимала мое состояние и поэтому с каждым днем становилась все печальней и молчаливей. Мы мучились оба, мы не спали ночами, и когда, бывало, я тайком бросал взгляд на лежавшую в постели мать, я видел ее глаза – печальные, влажные, полные невысказанного упрека. Она никогда ни о чем меня не расспрашивала, ничего не рассказывала. Молчал и я.

Но сегодня был особенный день. Мне нужно было высказаться, облегчить душу, мне нужен был собеседник. Я подсел к матери, положил руки ей на колени и посмотрел в ее умные карие глаза.

– Что, сынок? – спросила мать и погладила меня по голове.

– Мама, ты помнишь море? Я помню. В детстве ты возила меня в Кобулети.

– Да, сынок.

– И мы вместе смотрели на заход солнца.

– Помню.

– Море и солнце – два чуда, правда, мама? Солнце – это такое чудо, смотреть на которое никогда не надоест. Правда, мама?

– Нет, сынок! – сказала мать, закрыв глаза и покачав головой. Она долго молчала, думая о чем-то своем.

– Мама!

– Солнце – чудо, – продолжала мать, – но ты не видел настоящего солнца… Выжженная солнцем бескрайняя степь… Мертвые камни, деревья, земля… Пересохшее горло… Отупевшие мозги… Есть в жизни минуты, когда человек ненавидит солнце и радуется его заходу, надеясь, что завтра оно не будет столь безжалостным… Понял, сынок?

Я не ответил. Мать грустно улыбнулась.

– А солнце, которое светит тебе, – оно, конечно, чудо, и смотреть на него не надоест до самой смерти…

Мать провела горячими руками по моему влажному лбу. Я опустил голову на ее колени.

– Видишь ли, мама, я уже не маленький… Ты по-прежнему видишь во мне восьмилетнего мальчика, а ведь мне двадцать. Ты всему удивляешься, тебе не нравится все то, что я считаю хорошим, тебя пугает все то, что мне доставляет радость. На все ты смотришь с подозрением. Забудь, мама, прошлое или скажи: как мне жить?

– Этого забыть нельзя!

– Чего – этого? Что мне уже не восемь лет?

– И этого тоже, – сказала мать, и подбородок у нее задрожал.

– Почему, почему же, мама?!

– Потому что для меня ты остался восьмилетним мальчиком.

– Но ведь мне двадцать лет, мама!

– Для меня это ничего не значит.

– А то, что я сегодня… сегодня…

– Что – сегодня?

– Сегодня я сказал Гулико, что она мне дороже всего на свете, что мы вместе поедем на море, что я положу голову на ее колени и мы весь день будем смотреть на солнце, которое ты не любишь, и что мы всю жизнь будем вместе… Это для тебя тоже ничего не значит, мама?

Мать встала, одной рукой обняла меня и привлекла к себе, другой стала перебирать мои волосы и тихо зашептала:

– Значит. Как это не значит, сынок! Это самое важное для меня, мой мальчик! Лишь бы ты был со мной, был бы родным, моим, не чужим! Слышишь? Не будь чужим для меня, сын мой, и я забуду все-все! Скажи мне, что ты любишь меня, что мы всегда будем вместе! Скажи, мой мальчик, успокой несчастную свою мать!..

Мать опустилась на стул, закрыла лицо руками. Она не плакала, только руки у нее дрожали. Я почувствовал, как к моему горлу подступает горький комок, и сжал челюсти, чтобы не расплакаться.

Мать скоро успокоилась, опустила руки, выпрямилась.

– Мама, – начал я, – я люблю Гулико уже два года. Представляешь, целых два года!

– Это немного, сынок! – сказала мать с улыбкой.

Я растерялся.

– Я и тебя очень люблю, – произнес я неуверенно.

– Знаю, – опять улыбнулась мать.

– Но только…

– Но только Гулико ты любишь еще сильней и хочешь быть всегда с ней, – прервала мать.

– Нет!

– Да!

– Гулико я люблю иначе. Гулико я полюбил сейчас, а тебя… Тебя я люблю давно.

– Да. Давно. Так давно, что уже забыл про это.

– Мама, – вдруг спросил я, – ты любила папу?

Мать закрыла глаза и ничего не ответила. Я понял, что сболтнул страшную глупость.

– Ты помнишь отца? – спросила она.

Я задумался. Отец… Неужели я не помню отца?.. Как же, среднего роста, красивый, с иссиня-черными волосами… Носил кожаное пальто и сапоги, иногда тупоносые туфли и узкие брюки… Был строг до чрезвычайности… Если у кого была к нему просьба, подсылали меня. Меня он обожал… Что еще? Больше ничего… Я закрываю глаза, хочу представить себе такого человека – моего отца… Ничего не вижу… Пустота, абсолютная, пугающая пустота… Значит, все это – с чужих слов, по рассказам других людей. Я ничего не помню и, как бы ни старался, не вспомню…

– Нет, мама, не помню… Думал, что помню…

– И фотокарточки его не видел?

– Нет.

Мать подошла к шкафу, открыла сумку, достала какую-то фотографию и положила передо мною. Я удивленно смотрел на старый, пожелтевший кусок картона, на котором был изображен голенький, весело улыбающийся годовалый малыш, лежащий на медвежьей шкуре.

– Кто это?

– Твой отец.

– Что еще? – спросил я и почувствовал, как по моей коже побежали мурашки.

– Ничего. Это твой отец, а я – твоя мать.

Я подошел к матери, прильнул головой к ее груди и заплакал. Она стояла молча, не успокаивая меня.

– Прости меня, мама. Прости за боль, которую мы тебе причинили – и я, и мой отец… Я все сделаю ради тебя, все, что ты пожелаешь… Хочешь, убью человека, хочешь, забуду Гулико, хочешь, застрелюсь… Только прости меня, прости…

Мать нежно гладила меня по голове и молчала. Потом, словно очнувшись, она тихо заговорила:

– Нет, сынок, ничего мне от тебя не надо. И убивать ради меня не следует никого – ни себя, ни другого. И Гулико не нужно забывать. Люби, если любишь, и если она любит тебя. Вы пока не понимаете и долго еще не поймете, что такое любовь… Жизнь моя еще не окончена, но дорога моя, кажется, подошла к концу… Пока жива, не оставлю тебя, не дам споткнуться. Понадобится – протяну руку помощи… Но у тебя свой путь, сынок, и ты должен следовать по этому пути.

– Но как, мама, как?

– Не знаю… Кабы я знала, тогда и горя было бы мало.

– А все же? Что я должен делать?

– Все, что называется честностью и добром.

– Что же это?

– Не знаю. Люди иногда совершают зло, думая, что творят добро.

Мать умолкла, подошла к окну и стала смотреть на Варазис-Хеви. Я подошел к ней, стал рядом. Она догадалась, что я ждал от нее еще чего-то, повернулась ко мне и улыбнулась.

– Только сперва научись отличать добро от зла.

– Как?

– Я не знаю. Жизнь сама научит тебя.

– А теперь? Что мне теперь делать?

– Теперь? – Мать призадумалась. – Иди спать, сынок…

Она поцеловала меня в лоб. Я молча разделся и лег.

…Утром, проснувшись, я увидел сидевшую у окна мать. Положив голову на локоть, она сладко спала. На лице матери играла улыбка.

Я оделся, взял книгу и тихо направился к двери.

– Уже встал, сынок? – услышал я голос матери.

Я повернулся и улыбнулся в ответ.

– Куда ты идешь?

Впервые в жизни этот вопрос доставил мне радость: кто-то интересуется, кто-то хочет знать, куда я иду, когда вернусь! Боясь растратить тепло этих трех обыкновенных, но дорогих сердцу слов, я положил книгу и остался дома.

Парнас

В университете было около трех тысяч студентов. Половина училась, четвертая часть ждала получения диплома, остальные переходили с факультета на факультет, выбирая профессию, писали заявления, выпрашивали академические отпуска, перед экзаменами представляли справки о болезни, бродили по коридорам, играли, боролись и так далее.

Мы, любители литературы, создали свой официальный кружок «Парнас», который возглавлял официальный руководитель – уважаемый Шалва. «Парнас» представлял собой литературное объединение пяти критиков, около двадцати поэтов, шести прозаиков, двух очеркистов и девяти переводчиков. Я, разумеется, принадлежал к группе поэтов, хотя иногда пробовал силы и в прозе. По пятницам мы собирались в 94-й аудитории, знакомили друг друга и руководителя с результатами наших недельных творческих мук, а в месяц раз лучшие из произведений выносили на суд общественности – многочисленных поклонников муз, до отказа заполнявших наш студенческий клуб.

Гурам не пропускал ни одного собрания кружка. Он не был ни поэтом, ни прозаиком, ни очеркистом, ни критиком, ни даже переводчиком. Он называл себя дилетантом и помогал мне в подборе рифм.

Сегодня пятница. Я и Гурам сидим в последнем ряду и ждем, когда аудитория наполнится сорока гениями. Они входят странной, рассеянной походкой, не замечая никого, забывая о приветствии. Потом, очнувшись, спохватываются: «Ах, ты здесь? Извини, пожалуйста, задумался…»

– Эй, Ираклий! – окликнул Гурам рыжего поэта с кипой книг под мышкой, который вошел в аудиторию, направился к задним рядам, глядя на нас, и сел перед нами, так и не заметив нашего присутствия. – Знаю, ты сейчас где-то там, на Олимпе, но очнись на минуту!

– А, это вы? Как это я вас не заметил? – удивился поэт.

– Ничего. Где ты был? – спросил Гурам.

– Дома.

– Нет, где ты был сейчас, в эту минуту? – не отставал Гурам.

– Так. Думал о чем-то.

– О чем?

– Ну что ты пристал? – обиделся Ираклий. – Думал!

– Стихи сочинял?

– Нет.

– Рифму искал?

– А ты откуда узнал?

– Ну, ну! Какая тебе нужна рифма? – обрадовался Гурам.

– Понимаешь, я сейчас работаю над циклом стихов о Самгори, и вот… одно место…

– Не клеится?

– Да как сказать… Рифма не идет!

– Какая? Говори же!

– Ме-фис-то-фель! – произнес Ираклий по слогам.

Гурам разинул рот от удивления.

– Ошалел?

– Поэты – они все по-своему ошалелые! – глубокомысленно изрек Ираклий.

Гурам расхохотался.

– Перестань ржать! – прикрикнул я на него. – Подбери-ка лучше рифму.

– Слушай, – обернулся Гурам к Ираклию, – каким это образом Мефистофель очутился в Самгори?

– Да, как он туда попал? – поддержал я Гурама.

Ираклий не ответил. Уставившись в потолок, он невнятно бормотал:

– Мефистофель… Мефистофель… Мефистофель…

– Очнись, Мефистофель, – толкнул его Гурам. – Прочти строфу.

– «И властвовала засуха в Самгори, словно исчадье ада, Мефистофель…»

– Понятно. Значит, Мефистофель? Пожалуйста: картофель!

– Не годится, – покачал головой Ираклий.

– Аристотель!

– Не подходит!

– Пантофель! Известная артистка – Нечецкая!

– Нет!

– Ну тогда «Идиот»!

– Не подходит!

– Зато к тебе подходит, болван! – взорвался Гурам. – Нашел с кем сравнивать засуху – с Мефистофелем! Идиот!

– Успокойся! – обнял я Гурама. – Пожалей человека!

Аудитория заполнялась. Вошел руководитель. Он посмотрел на часы, оглядел комнату и спросил:

– Арчил здесь?

– Здесь.

– Тамаз?

– И Тамаз здесь.

– Нодар?

– Здесь я!

– А где Тариэл?

– Здесь он, здесь!

– Ну, здравствуйте, товарищи!

– Здравствуйте, уважаемый Шалва!

– Начнем? – спросил Шалва.

– Начнем, пожалуй! – ответили хором все, кроме Ираклия: он все еще искал рифму.

– Как дела, Тариэл? – обратился Шалва к Тариэлу.

– Благодарю вас, идут дела, – ответил Тариэл.

– Пишешь?

– Так, кое-что…

– Пиши, пиши, брат. Кому, как не вам, писать, творить, обогащать нашу литературу?

– Я постараюсь, – обещал Тариэл.

– Ну, смотри не подведи! – подбодрил его Шалва и опять посмотрел на часы.

– А ты как, Гурам?

Гурам встал:

– Не смею роптать на милость Божью.

– Значит, не жалуешься?

– Нет.

– А это что? Никак волосы у тебя лезут? – спросил Шалва, поглаживая Гурама по голове.

– Что вы! У меня систематические волосы!

– Какие?

– Систематические!

– Отлично! Ну как, начал писать стихи?

– Нет.

– Прозу?

– Нет.

– Переводишь?

– Нет.

– И критических статей не пишешь?

– Нет, уважаемый.

– Почему? Все пишут, чем же ты хуже других? Взять хотя бы Отара. Человек работает и в драме, и в поэзии, и в прозе, и в критике, и переводами занимается. И вообще трудится товарищ. Потрудись и ты.

– Обязательно, – ответил смущенный Гурам.

– Так. А теперь приступим к делу. Кто сегодня отчитывается?

– Я! – выпалил Ираклий.

– Выйди-ка сюда, – попросил Шалва.

Ираклий вышел, поднялся на кафедру, положил руки на общую тетрадь – точно так, как когда-то свидетели, положив руки на Библию, обещали говорить правду, только правду, всегда правду, – и уставился в потолок. Наступила тишина. Молчала аудитория, молчал Ираклий. Я стал считать про себя. Дошел до шестидесяти, а Ираклий все молчал.

«Шестьдесят один, шестьдесят два, шестьдесят три», – продолжал я.

– Ну? В чем дело? Чего ты ждешь? – спросил Ираклия Шалва.

– Музу! – ответил Гурам.

– Главное – начать. Муза никуда от него не уйдет, – объявил Шалва.

В зале засмеялись. Ираклий встрепенулся и начал:

– В прошлую неделю, выйдя из дому, я подошел к киоску и попросил у продавца газету…

– Что это, рассказ? – испугался Шалва.

– Предисловие.

– Стихотворение не нуждается в предисловии. Свой «Мерани» Бараташвили начинает безо всякого предисловия. Не так ли, Гурам?

– Так точно, – подтвердил Гурам.

– Я не Бараташвили! – объяснил Ираклий.

– Конечно, кое-какая разница заметна, – согласился Шалва.

Зал грохнул.

– Смеетесь? – прищурил глаза Ираклий.

– Что ты, Циклаури! Продолжай, пожалуйста! – успокоил поэта Шалва.

– А вы знаете, о чем писала газета?

– О чем же?

– О том, что Самгори охвачен волной великих строек коммунизма!

– Что же это получается, Циклаури: купил прошлогоднюю газету и еще обижаешься на нас?

Ираклий запнулся, взглянул на газету, которая на всякий случай лежала тут же перед ним, и вовсе умолк. Шалва решил прийти на помощь поэту:

– Ничего, ничего! Что же было дальше?

– Потом я написал цикл стихов о Самгори…

– Вот и отлично! Прочти их!

Опять наступила тишина. Я начал считать: раз, два, три… Но тут Циклаури заговорил.

УТРО В САМГОРИ

Землю эту засуха топтала,

Ветер злой носился, как коса,

Горы здесь дремота омывала,

Чудеса на свете, чудеса!

День пройдет, и степь, прогнав унынье,

Возродится зеленью садов,

Соберет самгорец вместе с дыней

Помидоров красненьких улов!

Честь тебе и слава, наш Самгори!

Пусть цветут вокруг тебя леса!

Знаю я: журчанье волн Иори

Оживит тебя, моя краса!

Пусть сияет в небе солнце жарко!

Ты – земля и родина отцов!

Знаю я: пришлешь ты нам подарок —

Горы гордых, вкусных огурцов.

Ираклий перелистал тетрадь. Я взглянул на Шалву – он сидел ни жив ни мертв.

ДИАЛОГ С САМГОРСКИМ КРЕСТЬЯНИНОМ

Я: – Откуда ты, кто ты, дружище?

Крестьянин: – Я жил в горах, и гол, и нищий!

Я: – Теперь живешь ты ведь привольно?

Крестьянин: – Дай Бог! Есть, пить – всего довольно!

Я: – И сын небось, тобой взращенный…

Крестьянин: – О да! В Тбилиси он, ученый!

Ему я скромный дар земли отцов

Везу – мешок самгорских огурцов!

Ираклий снова перелистал тетрадь, но Шалва остановил его:

– Скажи, пожалуйста, Циклаури: цикл стихов о Самгори или об огурцах?

– Я еще не кончил, уважаемый. Разрешите продолжить?

– Читай!

Долго еще читал Ираклий. Мы слушали стихи о помидорах, огурцах, луке, водах Иори, форелях Тбилисского моря и даже о каком-то пароходе, который невесть каким образом оказался приобщенным к теме процветания самгорских огородов. «Мефистофеля» Ираклий не стал читать за отсутствием соответствующей рифмы. Наконец он умолк.

Мы молчали.

– М-да-а… Кто следующий? – спросил Шалва.

– Я! – встал Симон Абесадзе.

– Выходи, порадуй нас. А ты садись, Циклаури!

Ираклий испуганно взглянул на руководителя.

– Садись, садись. Обсуждать будем в следующую пятницу, – успокоил его Шалва.

Ираклий походкой ревматика направился к месту.

– Ну, как стихи? – спросил он нас шепотом.

– Полить их уксусом – получится отменный маринад! – ответил Гурам.

Ираклий оторопело взглянул на него и отвернулся.

– Начинай, Абесадзе! – обратился Шалва к Симону.

– Шумно…

– Шум оратору не помеха. Начинай!

– Компас! – крикнул Симон.

Удивленный столь необычным заголовком, зал умолк.

– Компас! – повторил Абесадзе.

– Какой компас? – спросил Шалва.

– Как – какой? – удивился Симон. – Обыкновенный.

– Морской или сухопутный?

– В данном случае сухопутный.

– Следовательно, твои стихи читаются только на суше?

– Дайте мне прочесть! Всего две строфы! – обиделся Симон.

– Слушаем!

– Компас.

К северу стрелка рвется одна,

К югу другая стремится.

В чем тут загадка, скажите, друзья!

В чем тут секрет таится?

Две стрелки компасу даны не зря,

В движенье их – смысл изначальный;

На севере город великий – Москва,

На юге – Гори наш славный!

Симон захлопнул тетрадь и улыбнулся улыбкой победителя. В аудитории воцарилась мертвая тишина: созданный поэтом совершенно новый художественный образ ошеломил слушателей. Я взглянул на Гурама, он удивленно моргал глазами. Признаться, я и сам был растерян и ждал, какую оценку даст стихам наш уважаемый Шалва.

– Кто хочет высказаться? – вдруг спросил он.

Никто не отозвался.

– Что, не понравились стихи?

– Стихи очень интересные, но… – подал голос один из критиков.

– Так. Чем же они интересны? Говори!

– Пусть сперва скажут другие, – отступил критик.

– Ты скажи свое, другие свое скажут.

– Свое я уже сказал. Стихи интересные. Особенно удачно найден финал.

– Чем же он удачен? – не отставал Шалва.

– Ну как же! Север притягивает стрелку потому, что на севере Москва, а юг – потому, что там Гори.

– По-твоему, это правильно?

– Может, и неправильно, во всяком случае, поэтично! – парировал критик.

– Садись, Церодзе… Что думает Гурам?

– Ничего.

– Как же так? У тебя нет никакой мысли?

– Мысли у меня есть, но не об этих стихах.

– По-твоему, стихи бессмысленны?

– Наоборот, очень даже оригинальны. Подобного осмысления компаса я нигде еще не встречал.

– А стихи о компасе вообще ты встречал?

– Не могу припомнить. Скорее всего, нет.

– Хорошо. Садись. Если вспомнишь – скажи.

Гурам сел.

– Ну, кто еще желает?

Аудитория молчала. Шалва подождал с минуту, потом обратился к Симону:

– Скажи, пожалуйста, Абесадзе, тебе приходилось видеть компас?

Краска обиды и оскорбления залила лицо поэта.

– Смеетесь, уважаемый Шалва?

– Это ты смеешься, брат, над нами! Разве у компаса две стрелки?

Симон иронически улыбнулся:

– А сколько?

– У компаса одна стрелка. Понимаешь? Одна стрелка с двумя разноцветными концами.

– Для поэзии это не имеет решающего значения.

– Это имеет значение для путешественника.

– Главное – смысл образа. А его-то вы не поняли! – вспылил Симон.

– Что ж, Шекспира я кое-как понимаю, а твоего компаса не осмыслил, – улыбнулся Шалва.

– Да что вы, в самом деле! Неужели действительно не понимаете, почему стрелку притягивают север и юг?!

– Почему?

– Да потому, что на севере Москва, в Москве – Кремль, в Кремле – Сталин!

– У Сталина магнит в кармане, что ли?

Симон посинел.

– Товарищи! – встал Шалва. – Так писать стихи нельзя. И вообще, не надо писать стихи о компасах, биноклях и термометрах. Нужно знать – что, о чем, для кого и для чего мы пишем.

– Я прекрасно знал, о чем писал! – крикнул Симон.

– Что ты знал? Что у компаса две стрелки? Да? И потом, что ты прикажешь делать, скажем, персиянину? Ведь для него и Москва и Гори – все север!

– Мои стихи не для Персии! – выпалил Симон.

– Вряд ли они подойдут и для Гори…

– Я еще молод, – пустил слезу Абесадзе.

– Потому тебе и говорят по-хорошему. Будь ты постарше, разбил бы я тот компас об твою башку! – взорвался Шалва.

В аудитории раздался смех.

– Вот заберу свои стихи и вовсе уйду из кружка! – пригрозил Симон.

– Только не доверяйся своему компасу, иначе домой не попадешь! – предупредил его Шалва.

В зале захохотали. Абесадзе вскочил с места и вышел, громко хлопнув дверью.

Шалва несколько раз прошелся по аудитории, затем вызвал меня:

– Барамидзе, есть у тебя что-нибудь новое?

Лежавшая в кармане тетрадка со стихами вдруг обожгла меня, словно я прислонился к раскаленной печке. Я провел рукой по вспотевшему лбу и тихо произнес:

– Уважаемый Шалва, сегодня я не буду читать.

– Почему? – удивился Шалва.

– Я ничего не написал.

– Почему же? Ведь прошу я всех вас – пишите стихи!

– А что писать? Все равно вы нас на смех поднимаете! – проговорил Тенгиз.

– Что значит – на смех? Может, вы думаете, мне больше нечего делать, как только слушать вашу болтовню? Да лучше я сяду дома, почитаю Толстого, Экзюпери, Галактиона… – обиделся Шалва.

– Поэт – натура нежная. С ним нужно быть чутким, – сказал Циклаури.

– Это кто же нежные натуры? Может, ты, Циклаури? Или Абесадзе? Да запряги вас вместо волов, вы гектар земли перепашете!

– Физическая комплекция тут ни при чем. Вы в душу поэта загляните, – подал реплику один из начинающих критиков.

– Гляжу, дорогой, и ничего не вижу.

– А вы должны увидеть, открыть! – настаивал критик.

– Я не Колумб! Я критик.

– Ведь сумел же Чавчавадзе открыть Бараташвили? – крикнул кто-то.

– Бараташвили существовал. Чавчавадзе было что открывать. Пожалуйста, будем величать друг друга Белинскими, Толстыми, Бараташвили. Ведь нам никто не поверит?

– Тем хуже для них! – заявил Циклаури.

– Циклаури, ты напиши хоть одно стихотворение, хоть одну строфу, похожую на стихи Бараташвили, и я сам, своими руками воздвигну тебе памятник рядом с памятником Руставели. Чего же тебе больше?

– Дайте срок, – сказал Алавидзе.

– Сколько же прикажешь ждать? В ваши годы Бараташвили был уже мертв!

– Но Гёте написал «Фауста» в восемьдесят лет! – напомнил Гурам.

– Так что ты советуешь, Чичинадзе? Ждать, пока Циклаури исполнится восемьдесят лет и он напишет «Фауста»?

– Я имею в виду не Циклаури.

– Значит, Абесадзе?

– И не Абесадзе.

– О ком же ты говоришь?

– Я говорю вообще.

– Что значит – вообще? Значит, по-твоему, критики не должны критиковать никого моложе семидесяти лет? Так, что ли?

Гурам проглотил слюну и, не придумав в ответ ничего, сел.

– Ведь вы сами писали стихи, и, если не ошибаюсь, довольно слабые, – съязвил начинающий критик.

– Правильно. Писал. Но мне сказали, что это плохие стихи, и я бросил писать. Есть еще вопросы?

Вопросов больше не было. Шалва встал и продолжал:

– Товарищи, я вам не враг, нет! Напишите хорошие, настоящие стихи, и я сам буду вашим первым панегиристом. Но кто, как не я, обязан сказать вам прямо, что хорошо и что плохо? Ну как не сказать Циклаури, что гордым может быть человек, животное, зверь, ну, птица, наконец. Но огурец… Нельзя же так, товарищи. Или компас. Подумайте, что получится, если возьмет какой-нибудь американский поэт и напишет: стрелка, дескать, тянется к северу потому, что на севере Трумэн, а к югу – потому, что там Чан Кайши! Ведь север и юг, к сожалению, есть не только у нашей страны. И вообще, товарищи, запомните: цель нашего кружка заключается не в воспитании сорока гениев. Не дай бог, чтобы в одном кружке, к тому же руководимом мною, было сорок Бараташвили, Чавчавадзе или Церетели! Не обманывайте себя. Для Грузии будет счастьем, если из вас вырастет хоть один талантливый поэт, прозаик, критик или переводчик. А если кто не понимает этого или не верит мне, пусть встанет, наденет фуражку и уйдет домой.

Шалва замолчал и сел. Никто не шелохнулся. Никто не осмеливался выйти первым. Сорок человек, словно завороженные, не шевелясь, смотрели на него.

Шалва догадался об охватившей нас неловкости, поэтому встал и вышел из аудитории.

Закусочная

Закусочную на одной из кривых улочек Навтлуги[61] все называют духаном Окропеты. Закусочная – небольшой темный подвальчик, но чародею Окропете одному ему известными путями удалось поднять притягательную силу своего заведения на недосягаемую для многих солидных ресторанов высоту. Здесь всегда можно полакомиться шашлыком из молодого барашка, отменным филеем, бесподобной бастурмой, дымящимся чанахи[62], свежим сыром и трехлетним вином. Правда, цены в духане Окропеты особые, не поддающиеся никакой калькуляции, но тем не менее мы иногда позволяем себе такую роскошь – пообедать в этом соблазнительном подвале.

Увидев нас, Окропета одной рукой взялся за бок, другой воткнул в деревянную стойку огромный кухонный нож и громко объявил:

– Часы, паспорта и пиджаки в залог не беру!

– Дяде Окропете наш привет! – улыбнулся Гурам.

– И студбилеты тоже!

– Сегодня день стипендии, дядя Окропета! – сказал Гурам.

– Какое сегодня число? – спросил подозрительно Окропета.

– Двадцать пятое, – сказал я.

– Садитесь, – разрешил хозяин подвала.

Мы уселись за столик. Окропета подошел к нам и уперся в стол своими огромными ручищами.

– Чем угостить?

– А что у тебя есть? – сказал я.

– Духан Окропеты – сказка, Окропета – волшебник! Ты только пожелай!

Я пожелал. Через две минуты на столе появились два шоти[63], тушинский сыр, два филея, зелень, огурцы, помидоры и четыре бутылки вина.

– Где же он? – спросил Окропета.

– Кто?

– Ну, тот, с большой головой… который читает длинные и странные стихи…

– Таких сколько угодно!

– Голос у него тонкий, а он все старается говорить басом… Под конец бьет себя по голове бутылкой.

– А-а-а, знаю! – вспомнил я. – Его сегодня убили. Похороны в следующую пятницу.

– Так я и знал, – вздохнул Окропета. – Уж больно скандальный был человек… Как его убили?

– Как его убили? – спросил я Гурама.

– Кого убили? – не понял Гурам.

– Циклаури!

– О-о, не только его, и другого убили. И этого хотели укокошить, еле спасся! – сказал Гурам и нежно погладил меня по голове.

– Как это хотели?! – возмутился Окропета.

– Вот так. Ни за что ни про что…

– Кто же этот злодей?

– Есть один…

– Значит, провинился в чем-то.

– Ничего особенного. Почему, говорит, пишете плохие стихи?

– Ва, какое ему дело?! – удивился Окропета.

– Он говорит, что убить человека можно и плохим стихом.

– А ты бы сказал ему, что стихи не пуля: не нравятся – не читай.

– Сказал.

– А что он?

– Не верит.

– Тогда поделом ему. Пусть читает!.. Двоих, говоришь, убил?

– Да нет, это так говорится, что убил. Впрочем, если б у этих убитых была совесть, сами бы застрелились, – сказал Гурам.

– Так и сказали бы. А то – убили! Сердце у меня перевернулось! – обрадовался Окропета.

В подвале наступила тишина, которую нарушали лишь шуршание метлы и тихий звон перебираемой посуды. На стене передо мной открывались захватывающие эпизоды охоты. Олень с торчащей в ноге стрелой осуждающе смотрел на охотника, который почему-то держал в руке не лук, а ружье. Рядом стая гончих окружила кабана. Пестрые поросята, укрывшись за спиной отца, с интересом взирали, что же произойдет дальше. Третья картина была задумана как наглядное торжество добра над злом: охотник убивал лису, в пасти которой барахтался перепуганный петух. Интересная галерея завершалась не менее интересным объявлением:

«Петь, шуметь и танцевать строго воспрещается!»

Первую бутылку распили в молчании. Потом Гурама посетила муза красноречия. Он наполнил стаканы, прочистил горло и приготовился к речи.

– Не надо! – сказал я.

– Надо! – ответил он.

– Ну, валяй! – разрешил я.

– Сколько лет мы знаем друг друга? – спросил Гурам.

– Много.

– Все же?

– Один, два, три… С детского сада.

– Ну?

– Что – ну?

– Сколько же лет получается?

– Будь другом, выпей и успокойся! – попросил я его.

– Я уже пьян. Выпьем за нашу дружбу!

– Выпьем.

Гурам снова наполнил стаканы.

– Теперь я хочу выпить за здоровье твоей матери, – начал он.

Я поднял голову. Гурам сосредоточенно вылавливал мизинцем в стакане пробковую крошку – очевидно, раздумывал, что и как сказать.

– Не только за нее, вообще за здоровье матерей во главе с твоей!

– Почему – с моей?

– Потому!

– Спасибо.

– Погоди, не пей. Я хочу выпить за Бога!

– Ты же пил за мою мать?

– Я хочу выпить за Бога! – повторил Гурам. – За обманутого, поруганного, забытого, околпаченного Бога!

– Да здравствует околпаченный Бог! – сказал я.

– Сам ты колпак!

– А ты кто?

– Я тоже колпак, вдвойне колпак, иначе не пил бы с тобой за здоровье Бога!

– Слушай, что ты пристал ко мне?

– Я хочу выпить за Бога!

– Ну и пей, кто тебе мешает?

– Встань! – Я встал. – За твою мать!

– Спасибо.

– Знаешь ли ты, кто такая твоя мать? – спросил Гурам.

Я не ответил. Гурам долго смотрел на меня, потом подлил в стакан вина и начал:

– Твоя мать – Бог. Ты видишь ее, она – тебя, ты зовешь ее мамой, она тебя – сыном, и потому ты думаешь, что Бога нет? По-твоему, Бог – кто? Бородатый дедушка? Сидит на облаках, моет бороду и орошает землю дождем, да? Бог так ясен, так близок и так прост, что, глядя на него, ты не знаешь, не представляешь, не веришь, что это Бог. В этом несчастье Бога, потому-то и не веруют в Бога. Будь он где-то там, вдали, сам по себе, тогда каждый бы поверил в него. Вот в чем суть!.. А в Бога нужно верить тогда, когда он не в лике Божьем, когда он по-человечески делится с тобой хлебом, кормит, одевает, укрывает тебя, улыбается, целует тебя, готов умереть ради тебя, черту душу отдаст ради тебя, – вот тогда нужно верить в Бога! Если Бог объявится Богом да возьмет тебя за ухо, поставит к стенке и скажет: «Я Бог! Веруй в меня!» – тогда грош цена твоей вере. Нет, ты поверь в Бога, который похож на тебя, на меня, на твою мать. Понятно?

– Понятно, – ответил я и, желая покончить с затянувшимся разглагольствованием Гурама, быстро осушил свой стакан.

– Молодец! – похвалил меня Гурам.

Окропета принес еще две бутылки вина, но, увидев окосевшего Гурама, вопросительно взглянул на меня.

– Совестно ему глядеть на тебя, – объяснил я.

Гурам налил Окропете.

– Выпей за здоровье его матери!

Окропета провел рукой по жирным губам и поднял стакан.

– Немного, ладно?

– До дна! – приказал Гурам.

– За ваших матерей!

– Пей!

– Дай Бог им здоровья!

– Пей!

Окропета мигом опрокинул в рот стакан, потом искоса взглянул на нас и взялся за полную бутылку.

– Куда несешь? – приподнялся Гурам.

– Хватит вам!

– Хватит? – спросил меня Гурам.

Я кивнул головой.

– Ну ладно, бери!.. Теперь выпьем за тебя, Темур!

– Выпьем вместе – за нас с тобой! – попросил я.

– Ладно. Я тебя очень люблю, Темур. Знаешь, за что?

– Знаю.

– Ни черта ты не знаешь!.. А ну, скажи, за что?

– Не знаю!

– То-то! Ты мой брат, настоящий брат! Раньше я боялся тебя, потом стеснялся. Долго боялся и стеснялся.

– Чего ты боялся?

– Не знаю… Боялся… Ты всегда был одинок…

– Что же тебя пугало?

– Не знаю… Когда в классе что-то пропадало, я боялся, что это ты. Когда ты пропускал уроки, я боялся, что это навсегда. Когда Тавера попался в воровстве, я боялся, что и тебя арестуют. После окончания школы я боялся, что ты не станешь учиться дальше. А когда мои опасения не оправдывались, мне становилось стыдно и радостно…

Гурам помолчал, потом продолжил:

– Ведь мы братья?

– Конечно. Что же дальше?

– Если с тобой что-нибудь случится, я покончу с собой!

– Дурак!

– Пусть.

Гурам выпил. Мне тоже захотелось произнести речь.

– За нас с тобой, Гурам! За того, кого ты называешь Богом! За человека сильного, честного, доброго! За нашу веру! А теперь я пойду и сожгу все свои стихи, все до единого!

– Потомство оценит твой благородный поступок!

– Да, сожгу. И потом до утра буду читать одно-единственное божественное стихотворение.

ОДА НИКОРЦМИНДЕ[64]

Я лиру подъемлю мою.

Я пою

высоко и привольно —

природа живого дыханья,

камня природа!

Сошло озаренье ко мне.

Твое солнце

берет мою душу лучами-руками.

О стихотворенье,

из камня и неба,

из неба и камня,

моя Никорцминда![65]

Застывшего немо,

меня

ты в себе растворяешь

и неба,

неба врата

предо мной растворяешь.

…Кто к небу вознес Никорцминду?

Кто создал все это? Ваятель —

взял он орнамент

из тени и света,

на спицах лучей,

что художнику ниспосылают светила

бессонных ночей.

О непреодолимая сила

гармонии,

вечная,

вещая

сила искания,

пришедшая в мир

ораторией

ставшего музыкой камня!

Здесь создал творец,

как ему повелели созвездья,

легчайшие арки,

колонн голубые соцветья.

Здесь волею вышней

привел человеческий гений

игру полусветов и мраков

на грань сновидений…

Кто гений? Кто он,

полубог,

чье одно мановение

в двенадцать окон

Никорцминды

вдохнуло горение

священное,

линий полет к облакам устремило

и пламенем светлого храма

века озарило?

И Время

вкруг купола

стало подобием нимба,

и церковь в сиянии этом,

как белая нимфа…

Ты в солнце паришь,

ты светла,

высока и надмирна, но, словно порыввдохновения,

ты, Никорцминда,

порыв

разомкнувшихся вежд

и простершихся дланей —

всех линий!

Свершенье надежд,

исполненье желаний,

покой и пространство

сердцем ты даришь, Никорцминда,

затем, что стоишь

на грузинской земле

нерушимо.

И в отблеск восхода,

как в сон о тебе наяву,

как возглас восторга,

твой купол

упал в синеву,

мир линий и ритмов,

зов звонов.

Паденье в пространство,

паренье

на плещущих крыльях грифонов

прозрачно

твое, Никорцминда…

Я славлю исканья!

Веками,

храня и меняя обличье,

исканья

из камня.

Венец их пою,

прославляю величье

твое, Никорцминда!

– За нашего Бога, мой Гурам! За Бога, который не сидит на облаках, не моет бороду, не орошает землю дождем, который ради нас душу отдаст черту!

Я выпил и закрыл глаза. Кругом мерцало, переливалось море синих, розовых звезд. Потом я почувствовал на плече чью-то огромную лапу и открыл глаза. В тумане вырисовывался незнакомый великан с бухгалтерскими счетами в руках. Это был не Бог. Это был черт, явившийся за нашими душами.

…Мать сидела у окна и что-то читала. Она была настолько увлечена, что не заметила, как я вошел в комнату. До сих пор я ни разу не говорил ей, что пишу стихи. Она, в свою очередь, никогда об этом меня не спрашивала. Тем не менее я чувствовал, что мать о чем-то догадывается – часто ночью, мучась над непокорной рифмой, я вдруг замечал ее любопытный, настороженный взгляд. Мысли мои путались, я закрывал тетрадь и ложился спать. И вот сейчас я понял, что в руках у матери моя заветная тетрадь.

– Мама!

Мать вздрогнула, быстро захлопнула тетрадь и испуганно взглянула на меня.

– Эту тетрадь, сынок… – она запнулась. – Ты не обижайся… Прочту и положу на место.

Во взгляде матери я уловил мольбу, и мне стало ужасно неловко.

– Что ты, мама! Я просто стеснялся показать их тебе, думал, не понравятся…

– Сейчас дочитаю, осталось два-три стихотворения.

Я вышел на кухню. Когда спустя несколько минут я вернулся, мать накрывала на стол.

– Ну как, мама, понравились стихи? – спросил я с наигранным равнодушием.

Мать улыбнулась и кивнула головой.

– А все же?

– Так себе… – ответила мать.

– Как?! – удивился я.

– Ну да, стихи ничего себе! – повторила мать.

– Не нравятся? – спросил я испуганно.

– А тебе нравятся?

У меня вдруг пересохло во рту.

– Разумеется… Пишу – значит нравятся… Каждому нравится своя работа.

– Как сказать… Вот я, например, недовольна своей работой – обед получился невкусным.

– То, что не нравится, я выбрасываю!

– А я все же решила оставить, может, тебе понравится. Садись попробуй.

Я нехотя взял ложку. Суп из фасоли показался на редкость невкусным. Я молча отодвинул тарелку.

– Ну вот, оставила тебя голодным! – забеспокоилась мать.

– Мама, чего, по-твоему, не хватает моим стихам?

– Хватает-то всего, все на своем месте: рифма, размер…

– Чего же еще?

Мать долго молчала, закрыв глаза и обхватив руками голову, потом сказала:

– Стихи – как человек, сынок. Мало разве людей – все у них на месте: руки, ноги, нос, глаза, – и все же это не люди. Смотришь на такого: человек как человек, а узнаешь поближе – нет человека – чего-то ему не хватает именно человеческого… Ты не обижайся, сынок, но твоим стихам тоже чего-то не хватает. Чего-то такого, что нельзя высказать словами.

– Ты хочешь сказать – не хватает души?

– Нет, сынок, души-то в них как раз слишком много, так много, что не остается места для твоей собственной души.

– Не понимаю!

– В том-то и дело. Не понимаешь…

– Ничего мое тебе не нравится, ничему не веришь. Тебе не угодишь! – вспыхнул я.

– С чего ты взял, сынок? Для меня дорого все написанное тобой, будь то хоть мой смертный приговор. Лишь бы чувствовались в нем твоя душа, твоя кровь, твои думы… Пиши о том, что беспокоит тебя.

– А это что? – схватил я тетрадь.

– Простые упражнения. Ты способный мальчик, и рифма дается тебе легче, чем другим: «край» – «рай», «заря» – «моря». Вот и все, – сказала мать и стала убирать со стола.

Мне еще не доводилось видеть свою мать столь прямой, строгой и бесцеремонной в разговоре со мной. Я смотрел на нее удивленно, даже с испугом. Она почувствовала, что обошлась со мной слишком жестоко, и расстроилась. Движения ее стали резкими, суетливыми. Она опрокинула стакан, уронила ложку и, наконец, разбила тарелку. Я подошел к ней, обнял за плечи и, улыбаясь, спросил:

– Мама, ты думаешь, я обиделся?

– Нет, сынок. Это я сегодня что-то не в духе. А стихи у тебя хорошие. Вот это, например: «Подари мне улыбку твою». Это, конечно, для Гулико?.. Или другое: «Луна над Метехи». И вот это: «Домик мой старый, милый…». Очень понравилось… Гулико ведь нравятся твои стихи?.. Сегодня я сама не своя. Читала с таким удовольствием, и вдруг… Ей-богу, не знаю, что со мной…

Мать разволновалась, язык у нее стал заплетаться, руки дрожали.

– Очень хорошие стихи! Я даже всплакнула. Как это у тебя сказано про меня? Так тепло, так хорошо.

Мать лгала, глядя мне в глаза. Она забыла все, о чем минуту тому назад говорила так смело и убежденно. Сейчас она лгала, лгала с единственной целью – не обидеть, не отпугнуть меня. И чем явней и наивней была эта ложь, тем ближе и родней становилась она, моя бедная, несчастная мать. Я готов был схватить проклятую тетрадь, изорвать ее в клочья, броситься на колени и долго-долго целовать дрожащие руки матери. С трудом сдерживая душившие меня рыдания, я выбежал из комнаты.

Море

Над раскаленным песком колышется легкое марево. Через накинутую на глаза косынку Гулико я смотрю на солнце. Оно переливается всеми цветами радуги – красным, зеленым, желтым, синим, сиреневым… Я пальцами суживаю веки – на небе появляется несколько солнц. Они дрожат, словно пестрые веерообразные павлиньи хвосты. Вот таким, наверно, видят небо эскимосы – полным красок и солнц. Какое счастье! Я улыбаюсь своим глупым мыслям и раздвигаю веки. Сейчас на небе по-прежнему одно солнце – огромное пылающее солнце.

– Пять калорий принято! Переворачивайтесь! – предупреждает дежурная по пляжу.

Интересно, сколько калорий принял я?.. Мало, оказывается, знать, что ты лежишь на горячем песке и загораешь под солнцем. Нужно еще считать, сколько калорий тепла приняло твое тело. Смешно!

Вдруг на лицо мне упала тень. Я скинул с глаз косынку и поднял голову. Надо мной стояла девушка – стройная, как тополь, с белым, точно выточенным из мрамора, лицом, огромными синими глазами и копной иссиня-черных волос. Это была она!

…Вчера вечером она вошла в мою комнату и спросила:

– Простите, вы и Авто живете вместе?

– Какой Авто?

– Авто!

– А-а, конечно! Садитесь, пожалуйста!

– Вас зовут Гиви?

– Да, да. «Господи, как она красива!..» Прошу вас, садитесь!

– Где он?

– Авто? «Какие у нее глаза, боже мой, какие волосы!..»

– Скоро он вернется?

– Скоро. Садитесь же, пожалуйста! Желаете шампанского?

– Спасибо, не хочу.

– Лимонаду?

– Нет!

– Угощайтесь шоколадом!

– Обещал встретить на вокзале, устроить номер… Куда же он делся?.. Хорошо еще, оказался свободный номер… Я выехала из Тбилиси днем позже… А вы вместе приехали?

– Кто? Я и Авто? Да. Вместе.

– Я внизу, в сто пятом номере. Передайте ему, пусть позвонит.

Девушка встала.

– Посидите немного. Выпьем по бокалу за наше знакомство.

– Хорошо.

Я быстро наполнил бокалы, и мы чокнулись.

– За наше знакомство!

– Да.

Мы улыбнулись друг другу, и вдруг улыбка застыла у меня на губах. В дверях стояла Гулико! Дальше все произошло так, как это бывает в плохих опереттах. Девушка обернулась, удивленно взглянула на Гулико и медленно поставила бокал. Хлопнула дверь.

– В чем дело? – спросила девушка.

– Ничего, так… – проговорил я и выбежал из комнаты.

Дверь в номер Гулико оказалась запертой изнутри. Возвратясь к себе, я застал Гурама, который сидел на кровати и смешно хлопал глазами. Девушки в номере не было.

– Слушай, – набросился на меня Гурам. – Что тут происходит?

– Что она сказала?

– Спрашивала про какого-то Авто.

– А что ты ответил?

Я ответил, что, во-первых, не знаю, кто такой Авто, и, во-вторых, он здесь не живет.

– А что она?

– Сказала «Кретин!» и ушла. Разве я виноват?

– Да нет, ты тут ни при чем! А я пропал! Гулико видела все!

– Что же вы тут вытворяли?

– Ничего! Пили шампанское.

– Еще что?

– Ничего.

– Кто она?

– Не знаю.

– Так я тебе и поверил! – рассмеялся Гурам…

…Рассказывают: встретились как-то два друга, один – веселый, другой – печальный.

– Как живешь, брат мой? – спросил веселый.

– Не спрашивай! – вздохнул печальный. – Приключилась со мной беда, да такая странная – никто мне не верит! Знаю, и ты не поверишь!

– В чем же дело? – удивился веселый.

– Жена меня из дому выгнала!

– В чем ты провинился?

– А вот послушай… Шел я как-то домой. Было холодно, дождь лил как из ведра… Вдруг слышу, зовет кто-то меня жалким голосом. Оглянулся, вижу: сидит на краю дороги лягушка и плачет горькими слезами… «Возьми меня, добрый человек, видишь – помираю…» Взял я бедняжку, принес домой, отогрел и посадил на лавку… Стал я обедать. И слышу опять голос лягушки: «Накорми меня, добрый человек!» Что тут было делать? Накормил я лягушку, напоил… Лег я спать… И снова заговорила лягушка: «Боязно мне одной, добрый человек, положи меня с собой». Как бы ты поступил на моем месте? Взял лягушку к себе в кровать. Прижалась бедняжка ко мне, лапками обняла и вдруг обернулась прекрасной молодой девушкой. Тут, как на грех, входит жена. Представляешь, что произошло дальше? Скандал! Истерика! Обморок! Я привел жену в чувство, а потом рассказал все, как было. Не поверила она ни одному моему слову и выгнала из дому. Каково?

– Да кто же такой сказке поверит! – улыбнулся веселый.

– А что я говорил?! И ты мне не веришь, – вздохнул печальный и, понурив голову, продолжил свой путь.

Не знаю, удалось ли мне убедить Гулико… Так или иначе, эта девушка сейчас стояла здесь, на пляже, рядом со мной.

– Простите, свободен? – спросила она, коснувшись ногой лежака.

– Пожалуйста! Садитесь! – ответил я и придвинул к себе валявшиеся под лежаком тапочки Гулико.

Девушка нагнулась. «Поправит лежак и сядет», – подумал я. Но не тут-то было! Она взялась за край лежака и поволокла. Я остолбенел.

– Простите, девушка…

– Вы мне? – обернулась она.

– Да. Видите ли… – Я хотел сказать ей, что лежак занят, я думал, что она собирается лишь присесть, но не осмелился сказать и глупо улыбнулся. – Вы из Тбилиси?

– Да. А в чем дело? – остановилась она и сняла очки.

– Просто так… Уж слишком вы белая!

– Не беспокойтесь, успею загореть!

– Ради бога, не делайте этого!

– Постараюсь!

– Благодарю вас.

– Пожалуйста!

Девушка надела очки и зашагала дальше, волоча за собой лежак. Метрах в десяти от меня она остановилась и принялась раздеваться. Я отвернулся.

Море было спокойно. Еле заметные волны с тихим шелестом набегали на берег и откатывались, оставляя на прибрежном песке белый пенистый след. А берег шумел, шумела пестрая, многоликая, многоязычная толпа. Играли в мяч, в карты, слышались громкий смех, возгласы, визжали дети. Где-то звенела гитара, доносилась песня… Одни, прикрыв носы бумагой, не двигаясь, раскинув руки, лежали под палящим солнцем. Другие с громкими воплями плескались у берега в воде, ныряли, кувыркались.

Некоторые заплывали далеко – их головы виднелись, словно маленькие движущиеся островки, ветерок доносил их веселый смех, крики. А море – бескрайнее, бездонное море – не замечало всей этой человеческой возни, не замечало толпы – хохочущей, поющей, стонущей, мятущейся. Море было спокойно.

Девушка разделась. На ней был темно-вишневый купальник. Темное, цвета спелой пшеницы тело подчеркивало белизну ее лица. «Косметика», – подумал я. Девушка легла на лежак. Вдруг к ней подошел плечистый, высокий, коротко подстриженный парень.

– Что ему нужно? – услышал я его грубый голос.

Сердце у меня сжалось.

– Кому? – спросила девушка.

– Тому типу, – парень бесцеремонно посмотрел на меня.

Я почувствовал, как похолодели мои руки, но сделал вид, что ничего не слышал. Я медленно нагнулся, выбрал плоский круглый камень и, размахнувшись, метнул его по водной глади. Отскочив несколько раз от поверхности, камень исчез в море.

– Ему? Ничего…

– О чем вы разговаривали?

– Ни о чем, – сказала раздраженно девушка. – Я попросила лежак.

– И все?

– Все!

– А почему он улыбнулся?

– Он улыбался не мне!

– Да?

Что она ответила, я не расслышал. Парень громко рассмеялся, потом опустился на колени, обнял голые плечи девушки и прижался головой к ее голове. Я отвел глаза.

– Темо! Темо-о-о! – донесся с моря крик Гурама.

Он и Гулико плыли к берегу. Я помахал им рукой и лег на спину.

Медный диск солнца приближался к горизонту. Куда же они запропастились?

Первым на берег вышел Гурам. Пыхтя и брызгаясь, он смешно запрыгал на одной ноге у самой моей головы.

– Пошел, пошел! – прикрикнул я на него.

– Ау-у, где мы были! – с трудом выговорил, лязгая зубами, Гурам и ткнулся посиневшим подбородком в теплый песок.

– Где?

– Далеко-о!

– И что вы там видели? – съязвил я.

– Нептуна! Понятно? – обиделся Гурам.

Подошла Гулико.

– Полотенце! – потребовала она.

– Есть! – ответил я, подавая полотенце.

Гулико вытерлась и удивленно огляделась.

– Где лежак? – спросила она меня.

– Какой лежак?

– Лежак.

– А-а, лежак! Гурам, куда девался лежак?

– ?!

– Здесь был мой лежак. Где он? – нахмурилась Гулико.

– Существует такая наука – о перемещении вещей, – сказал я.

– Встань сейчас же и принеси!

– Гурам, принеси, пожалуйста, лежак, – вон он! – попросил я.

– Ты отдал, ты и принеси! – огрызнулся Гурам.

Девушка вышла из воды и направилась к лежаку. Гулико посмотрела на нее, потом на меня.

– Ты ей отдал мой лежак?

Я промолчал.

– Почему?

– Не знаю…

– Кто она?

– Не знаю…

– Не знаешь?

– Нет.

Девушка поняла все. Она быстро встала, схватила лежак и подтащила к нам. Я был готов провалиться сквозь землю.

– Извините, – сказала девушка, – я взяла без разрешения.

– Пожалуйста! Он нам не нужен! – ответила Гулико.

– Нам тоже, – улыбнулась девушка.

– Тем более! – сказала Гулико.

– Что тем более? – не поняла девушка.

– Ничего. Можете взять себе!

– Но он не нужен нам, мы уходим.

– Тогда сдайте лежак дежурному и не забудьте возвратить мой студбилет. Зовут меня Гулико, фамилия – Цибадзе.

– Гулико! – взмолился я.

– Отвернись!

Я отвернулся, а когда снова обернулся, не было ни девушки, ни лежака, ни Гулико… Ее платье мелькнуло у выхода с пляжа.

– Пойду и я, – сказал Гурам.

– Подожди, посмотрим на закат.

– Кто же проводит Гулико?

– Не уходи.

– Странный ты человек, просто кретин какой-то, – вздохнул Гурам и сел.

Я поискал глазами виновницу моей беды. Она одевалась. С поднятыми вверх руками и чуть согнутой в коленке ногой девушка напоминала античную фигуру. Парень взял под мышку злополучный лежак и направился к выходу. Поправляя платье, девушка вдруг обернулась. Наши глаза встретились. Она улыбнулась. Я ответил улыбкой.

– Нет, не такой уж ты кретин! – понимающе произнес Гурам и снова вздохнул.

Солнце уже коснулось воды. От горизонта к берегу потянулась ослепительно сверкающая золотая тропинка. Мне захотелось побежать по этой тропинке, успеть коснуться рукой солнца, пока оно не скрылось за горизонтом. Желание было так сильно, что я даже привстал. Гурам сидел не двигаясь и задумчиво смотрел на солнце, которое все глубже опускалось в море. Вдруг он вскочил и сломя голову помчался к бульвару. Он бежал широкими шагами, увязая в песке, падая, снова подымаясь, пока не скрылся из глаз. Вернулся Гурам так же неожиданно, задыхаясь, подбежал к берегу и положил на солнечную тропинку огромный синий цветок гортензии. Потом он растянулся на песке рядом со мной и, с трудом переводя дыхание, сказал:

– Я подарил солнцу цветок! – И счастливо улыбнулся.

Я молча кивнул головой. Теперь в воде виднелся только узкий серп солнца, и красный его луч был похож на вытянутую золотую руку, на кисти которой покоилась синяя гортензия. Потом солнце исчезло в море, и в наступивших вдруг сумерках растворилась золотая рука с цветком…

– Смотри, Гурам, солнце унесло цветок!

Гурам улыбнулся.

– Солнце унесло цветок…

В фойе «Интуриста» не было ни одного свободного кресла. Я огляделся, но не нашел Гулико. Подниматься наверх не хотелось.

– Спустимся в кафе, – сказал я Гураму.

– А Гулико?

– Позвоню.

– Может, поднимешься к ней?

– Нет, позвоню.

– Как хочешь…

Я подошел к окошечку администратора и взял телефонную трубку.

– Привет, Темо! – поздоровался со мной администратор.

– Здорово, Саша!

– Значит, так: ты перейдешь в другой номер…

– Это почему же?

– Так. Приехали иностранцы.

– Да что вы, в самом деле! Приехали, уехали! Надоело таскаться из номера в номер! Нашли козла отпущения!

– Ничего не поделаешь, звонили сверху!

– А ты бы ответил снизу, что номер занят!

– Не поможет!

– Ну и черт с вами! Никуда я не уйду!

– Выведут!

– Кто?

– Отстань, ради бога, своих хлопот хватает! Говорю же тебе – дадим другой номер!

– Алло! – сказал я в трубку. – Триста второй номер!

– Триста второй не отвечает.

Я положил трубку.

– Когда мне переселяться?

– А ты уже переселен в триста третий.

– Спасибо… Ну как, сочинил что-нибудь новое?

– Стихи. Ночью написал. Хочешь, прочту?

– Потом.

…Гулико причесывалась перед зеркалом.

– Прежде чем войти, принято стучать, – сказала она, не поворачивая головы.

Я вышел, постучал и снова вошел.

– Садитесь.

Я присел на кровать. Гулико, не обращая на меня внимания, продолжала причесываться.

– Гулико, – начал я, – ну что ты дуешься? Не стыдно тебе?

– Конечно, стыдно. Видишь, даже волосы покраснели.

– Пойдем выпьем кофе.

– Ступай, я приду.

– Знаешь, приехали какие-то иностранцы, и меня перевели в триста третий номер, рядом с тобой.

– Замечательно!

– Еще одна делегация, и меня вселят к тебе!

– Бедный мальчик!

– Ну, вставай!

– Сказала тебе: иди, я приду.

– Пойдем вместе!

– Мне нужно переодеться.

– Надень синее платье.

– Не твое дело!

– Ну, я пошел.

Гурам уже сидел за столиком и читал газету.

– Где вы пропали? Где Гулико? – набросился он на меня. – Умираю с голоду!

– Сейчас придет. Заказал?

– А, – махнул рукой Гурам, – он и без заказа знает.

Официант принес три кофе, три бутерброда и бутылку боржома.

– В какую цену колбаса? – спросил подозрительно Гурам.

– Не волнуйся, больше пяти рублей не насчитаю, – успокоил его официант.

– Мне-то что, это тебе следует волноваться, – рассмеялся Гурам.

– При ваших капиталах, детки, сидели бы лучше в Тбилиси… Ну что вы тут потеряли?.. Целый месяц морите себя голодом. Жаль на вас смотреть.

– Перед сном вредно наедаться, – произнес наставительно Гурам.

– А утром? А в обед?

– Иди-ка, дядя, займись своим делом. Авось не умрем с голоду.

– Девушку мне жаль, бедную. А вы… вы хоть… – пробурчал официант и ушел.

В кафе стоит приятный аромат табака и турецкого кофе. Легкий морской ветерок шевелит занавески. Кафе полно народу. В дальнем углу за столиком сидит старый Дурсун, перед ним – дюжина опрокинутых маленьких кофейных чашек, в руках – очередная чашка с дымящимся кофе. Время от времени Дурсун приподнимает одну из опрокинутых чашек и долго, пристально всматривается в растекшуюся на блюдечке кофейную гущу. Потом недовольно качает головой и продолжает попивать свой кофе.

Много лет Дурсун сидит за этим столиком, пьет кофе и ищет, все что-то ищет. Говорят, Дурсун умеет гадать на кофейной гуще. Кто знает? Быть может, он действительно видит в ней счастье, горе, любовь, ненависть, видит женщин, деньги, смерть, видит дороги – они бегут, переплетаются, обрываются, вновь соединяются, куда-то ведут, что-то обещают… Сидит старый Дурсун, человек, умеющий предсказывать людям будущее, ищет для людей счастье. И только своей не нашел он дороги к счастью. Дорога старого Дурсуна утонула в кофейной гуще…

В зал вошел коротко подстриженный парень с приятелем, они заняли места у соседнего стола.

– Кофе и боржом? – спросил официант, с усмешкой поглядывая на нас.

– Три табака, один коньяк, одно шампанское, два боржома, три лимонада и шесть кофе!

– Вот это я понимаю! – обрадовался официант.

– Что есть из сладкого?

– Маринад! – сострил официант.

– Молодец! – Парень похлопал его по плечу.

Официант убежал.

– Разорила, стерва! – пожаловался коротко подстриженный приятелю. – Десять дней в Гагре, сейчас вот здесь…

– У тебя что, есть на нее виды?

– Какого черта – виды! Сама пристала… Прошлым летом с Джемалом крутила в Сочи…

– Смойся, и конец делу!

– Сейчас не смоешься.

Официант принес заказанное и разложил на столе.

– Любишь? – хихикнул приятель.

– Еще чего! Так, фигура у нее хорошая.

Меня мороз пробрал по коже, в висках застучало.

– Фигура! Тут такую кралю можно подцепить… С твоими-то деньгами!..

– Кончай базар! Идет… Лия, сюда! – крикнул парень.

К столу подошла девушка. Ей-богу, она была очень красива!

– М-да-а! – протянул Гурам. – Хороша, ничего не скажешь!

– Заткнись! – проговорил я и остолбенел: дверь вдруг раскрылась, и в зал вошла Гулико. В узком, красном, глубоко декольтированном платье, на высоких каблуках, с ниспадавшими на плечи волосами, она шла к нам, гордо подняв голову, вызывающей походкой.

Я вскочил, подал ей стул. Гурам залпом выпил свой кофе и поперхнулся. Гулико села, достала из красной сумки сигареты и закурила.

– Ты что, взбесилась? – прошептал я.

– В чем дело? – удивилась Гулико.

– На кого ты похожа?

– Что, разве не хороша?

– Уйди сейчас же, перемени платье!

– Почему, милый? Ведь тебе нравятся такие женщины?.. Официант!

– Слушаю, сударыня!

– Коньяк, шампанское, три табака! Быстро!

– И милиционера! – добавил Гурам. – Я не плачу! Так и знай!

Официант заколебался.

– Коньяк, шампанское, три табака! – повторила Гулико.

Официант ушел, недоуменно пожимая плечами.

– Что с тобой происходит, Гулико? – спросил я и скосил глаза на Лию.

Она держала в руке бокал с шампанским и, улыбаясь, смотрела на нас.

– Если я мешаю, могу уйти!

– Сиди, пожалуйста, но веди себя прилично!

– Разве я в чем-нибудь провинилась, Гурам?

– Что ты, наоборот!

Официант подал заказ. Гулико разлила коньяк.

– За красивых женщин, за стройных, красивых и страстных женщин! – сказала она, чокнулась со мной и залпом осушила рюмку.

Сгорая от стыда, я тоже выпил.

– За Гулико! – сказал Гурам.

– Не за меня, а за красивых женщин! – поправила Гулико и опять наполнила рюмки.

– Гулико, ангел мой, знаешь ли ты, сколько стоит этот коньяк? – спросил Гурам, разглядывая бутылку.

– Миллион!

– Чуть меньше.

– Полмиллиона!

– Точно.

– И что же?

– Где их взять – полмиллиона?

– Темур заплатит.

Я даже не улыбнулся. Предчувствие назревающего скандала сковало меня. Парень, сидевший за соседним столом, встал и направился к нам.

– Извините, ребята, – сказал он и поклонился. – Гульнара Давидовна Цибадзе, студентка третьего курса экономического факультета, это вы? Вот ваш студбилет. – Он протянул Гулико книжечку.

– Благодарю вас. Присаживайтесь, – попросила Гулико.

– Спасибо, меня ждут, – поклонился парень.

– Темо, попроси товарища!

– Выпейте с нами рюмку! – процедил я сквозь зубы.

– Это мой Темур, – представила меня Гулико. – Это Гурам Чичинадзе, критик и поэт. «Никорцминду» читали?

– Н-нет.

– Его стихотворение, – сказала Гулико и рассмеялась.

– Очень приятно. За ваше здоровье.

– Как вас зовут? – спросила Гулико.

– Авто.

– О, Автандил – хорошее имя. Моего жениха зовут Теймуразом. Скажите, это ваша жена?

– Нет, – замялся Авто.

– Вашего друга? – не отставала Гулико.

– Нет.

– Чья же?

– Извините, я должен покинуть вас, – заторопился Авто.

– Значит, эта женщина ничья? Слышишь, Темо, она ничья!

– Гулико! – Я был вне себя от злости.

– До свидания, большое вам спасибо! – Авто быстро опрокинул в рот рюмку и удалился.

Я посмотрел на Лию. Она сидела, опустив голову, красная как мак, и нервно комкала коробку от сигарет.

– Как тебе не стыдно! – набросился я на Гулико. – Она же все слышала!

Гулико пропустила мои слова мимо ушей и обратилась к Гураму:

– Да здравствуют идиоты, симпатичные идиоты! За моего Темура, симпатичнейшего из симпатичнейших идиотов! Такого червонного идиота еще не помнит история.

– Гулико, ты пьяна! – сказал Гурам.

Лия и сопровождавшие ее парни покинули кафе.

– А ты – болван! Оба вы друг друга стоите! – выпалила Гулико.

– Хватит! – рассердился я и встал. – Что люди подумают?

– Не волнуйся, пожалуйста! – Гулико вынула из сумки четыре сторублевые бумажки и небрежно бросила их на стол. – Сегодня получила деньги, мама прислала. Осталось еще двести…

Она встала и быстро направилась к выходу.

– Проводи ее, ради бога! – сказал я Гураму.

Гурам последовал за Гулико. Я встал и, чувствуя на себе взгляды сидевших за столиками людей, подошел к Дурсуну.

– Здравствуй, дядя Дурсун!

– Садись!

– Все кофе и кофе! Нельзя пить столько кофе, дядя Дурсун, – убьет!

– Блажен принявший смерть от любимой.

– Кто это сказал?

– Неважно кто. Сказал правду.

– Коньяк и кофе! – крикнул я официанту.

Через две минуты кофе и коньяк стояли на столе. Я наполнил стакан и протянул Дурсуну. Он молча выпил, потом еще и еще. Бутылка почти опустела. Я выпил свой кофе и опрокинул чашку на блюдечко.

– Погадай мне, дядя Дурсун!

– Не могу.

– Почему?

– Не умею гадать.

– Кто же умеет как не ты?..

– Ни я, ни другие.

– Ведь гадаешь же людям?

– Обманываю их.

– А себя?

– Себя не обманешь. Потому и сижу здесь.

– Так обмани меня!

– Не могу.

– Почему?

– Тебя нельзя обмануть. Глаза у тебя чистые… Пойду я. – Дурсун встал.

– Погоди! – усадил я его. – Погадай, прошу тебя!

– Хорошо, будь по-твоему… Где ты живешь?

– В Тбилиси.

– Я сам вижу, что ты не здешний. Но Тбилиси – не адрес. Где ты живешь здесь, в Батуми?

– В гостинице.

– Что же тебе от меня нужно?

– От тебя – ничего, дядя Дурсун.

– Так оставь меня в покое!

– Почему ты не хочешь погадать мне?

– Сказал ведь: не хочу обманывать.

– Обмани!

Дурсун наклонил голову. Он долго молчал. Потом взял в руки блюдечко и заговорил глухим, надтреснутым голосом, от которого у меня невольно сжалось сердце:

– Эта женщина с золотыми волосами станет твоей женой… Вы еще не женаты?

– Нет.

– Она станет твоей женой. – Дурсун наклонил блюдце, с минуту смотрел на кофейную гущу, потом продолжал: – У вас будут дети, девочка и мальчик… Ты далеко продвинешься по службе… Будут у тебя красивая жена, красивые дети, и будешь ты наслаждаться жизнью один, другой, третий, десятый год…

Дурсун поставил блюдечко на стол, сжал руками виски, закрыл глаза и умолк.

– Дальше, дядя Дурсун, дальше!

– Потом красивая жена покинет тебя… Она уплывет на большом белом корабле… Ты начнешь искать жену и узнаешь, что друг, твой лучший друг надругался над тобой, плюнул тебе в душу… Ты будешь гоняться за смертью, но смерть откажется от тебя, ибо душа твоя будет пуста, а бездушный труп не нужен даже смерти… И так сотрется в жизни твое имя, сгинут любовь, братство, дружба, исчезнут дети – плоть и кровь твоя… И, убедившись в бессмысленности жизни, ты накинешь на себя петлю. Но тебя вынут из петли, и тогда ты поймешь, что глупо умирать, ибо нет на свете ничего, ради чего стоило бы умереть…

Дурсун опять умолк.

– Дальше, дядя Дурсун! – просил я дрожащим голосом.

– Потом ты наплюешь на все, на самого себя, на весь мир… И станешь ты другим…

– Кем?

– Мною, Дурсуном… Ты найдешь себе место, вот так, вроде меня, и станешь в кофейной гуще искать что-то несуществующее… И будешь ты, как я, человек-ничто…

Дурсун замолчал, и я понял, что он сказал все. Передо мною сидел человек – нет, не человек, а существо, созданное когда-то из глины Богом и из-за одного яблока покинутое им в этом бескрайнем мире.

– Ложь! – сказал я.

– Что ложь? – спросил Дурсун и посмотрел на меня отсутствующим взглядом.

– Все, что ты тут наговорил.

– Я ничего не сказал.

– Ты сказал, что на свете нет ничего, ради чего стоило бы умереть, – ни дружбы, ни любви…

– Я ничего не сказал. Я лишь погадал. В мире существует все – любовь и дружба, жизнь и смерть, счастье и радость. Больше я ничего не говорил.

– У меня есть друг, который никогда, слышишь, никогда не наплюет мне в душу!

– Ты еще ребенок, – улыбнулся Дурсун.

– Ничего подобного!

– Молокосос!

– Неправда!

– Я же предупреждал тебя, что скажу неправду.

– Нет, ты сказал правду!

– Чем же ты недоволен?

– Ты не веришь ни во что на свете. Во что верить мне?

– Подумай и реши. Мир полон святынь.

– Я хочу верить в одну святыню!

– Вот и выбери.

– Подскажи!

– Не могу.

– Не веришь ни в Бога, ни в святыню?

– Нет.

– Трус ты, ничтожество!

– Будь на свете Бог, не сотворил бы он меня! Нет Бога!

– Есть!

– Что ты называешь Богом?

– Любовь, добро, правду, друга, мать… Ты отвергаешь все это?

У Дурсуна задрожал подбородок, глаза наполнились слезами. Он встал, трясущимися руками взял чашку и швырнул ее на стол, затем другую, третью… Потом схватил меня за грудь, встряхнул и закричал:

– Нету, нету, нету Бога! Слышишь ты? Нету!

Дурсун вдруг обмяк, опустился на стул, уронил голову на руки и зарыдал… Я положил деньги на тарелку и вышел из кафе.

Лил теплый летний дождь. Я пересек бульвар и спустился к морю. В кромешной тьме вдруг блеснул луч прожектора, разорвал густую пелену дождя, скользнул по морю и неподвижно лег вдоль берега. Потом отодвинулся в сторону, к морю, пошарил по воде и погас. Я опустился на влажный песок. А море шумело, шумело монотонно, не умолкая.

– Темо! – услышал я голос Гурама. – Темо-о-о!

Я не ответил.

– Темо-о! – приближался голос.

Я скинул сорочку. По спине потекли теплые струи дождя.

– Темо! – Гурам был уже близко, я слышал его шаги. – Темо, это ты?

– Чего тебе?

– С ума сошел?!

– Садись.

– Где?

– Здесь, рядом со мной.

– Встань, ради бога. С чего это ты разделся? – Гурам взял меня за плечо. – Вставай!

– Садись, мне нужно поговорить с тобой.

– Пойдем в номер. Там поговорим.

– Гурам, ты наплюешь мне в душу? – спросил я.

– Кретин! К тому же сумасшедший!

– Я спрашиваю: наплюешь?

– Встань, а то уйду!

– Уходи!

– Что сказать Гулико?

– Скажи, что я рехнулся.

– Это ей известно.

– Скажи, что не нашел меня.

– Вставай, вставай! Некогда мне с тобой возиться! Мокну.

– Садись. Больше не намокнешь.

– Как же ты так нализался? Ведь пили наравне, черт тебя возьми! – Гурам плюнул и уселся рядом со мной. – Ну, чего тебе?

– Что делает Гулико?

– Плачет.

– Ничего, пусть поплачет. Дурсун тоже плачет.

– Кто?

– Дурсун.

– Пьяница твой Дурсун!

– Сам ты пьяница!

– Слушай, – взмолился Гурам, – что ты ко мне пристал? Себя не жалеешь – я-то при чем? Отпусти меня!

– Видел ли ты человека, который не верит ни во что на свете?

– Видел! Это ты! Плюешь на Бога и на товарища, держишь меня под дождем, мучаешь человека!

– А ты веришь?

– Во что?

– Во что-нибудь.

– Как это? Что ты имеешь в виду?

– Товарища, любовь, ненависть, счастье, несчастье. Во что ты веришь?

– Нашел же время! – вздохнул Гурам.

– Скажи, ты любишь что-нибудь? – встряхнул я его.

– Люблю, люблю, все люблю. Вино, музыку, красивых женщин. Отвяжись!

– Я серьезно спрашиваю. Отвечай!

– Дурак! Конечно, люблю! Мать люблю, отца.

– Еще?

– Люблю жизнь, радость, счастье.

– Еще?

– Еще солнце, море.

– Еще, еще?

– Тебя люблю, ирод! Вставай же наконец!

– Ты наплюешь мне когда-нибудь в душу?

– Да нет же, нет! Успокойся!

– Никогда?

– Никогда.

– А если наплюю я? Что тогда?

Гурам промолчал.

– Ну?

– Ты не сделаешь этого, – сказал он тихо.

– Допустим, сделал.

– Нет, нет!.. Не говори об этом! Не сделаешь!

– Представь себе, сделал. Что тогда?

– Тогда жди от меня ответного плевка!

– В душу?

– В лицо! В харю твою дурацкую! Понял?

– Дальше!

– Дальше, если ты еще раз заговоришь об этом, набью тебе морду! Болван! Встань сейчас же!

Я взглянул на Гурама и понял, что терпение его висит на волоске и что, если я не замолчу, дело действительно может окончиться самым печальным для меня образом.

Я встал. Дождь перестал. Море кипело, словно гигантский котел. Высокие пенистые волны с грохотом обрушивались на берег. Желтый глаз прожектора настойчиво обшаривал воду.

Мы молча направились к гостинице…

В опустевшем фойе я увидел Авто. Он стоял у окошечка администратора и с кем-то разговаривал по телефону.

Я прислушался.

– Очень прошу, – сказал Авто.

……………………………………………………

– Пошли! – потянул меня Гурам за руку.

– Иди, догоню, – отмахнулся я.

– На одну минуту! – сказал Авто.

……………………………………………………

– Тогда приду я!

……………………………………………………

– Завтра, завтра! Только и слышу от тебя!

……………………………………………………

– Мне тоже надоело!

……………………………………………………

– Погоди!

……………………………………………………

– Но я, я хочу!

……………………………………………………

– Почему так?

……………………………………………………

Авто положил трубку и тут же снова поднял ее.

Я медленно двинулся к лестнице. Поднялся на первый этаж и вдруг повернул направо. Девяносто восемь, сто, сто два… четные номера… Напротив – сто первый, сто третий, сто пятый… Сто пятый!.. Сердце учащенно забилось… Постучать?.. Я поднял руку, но постучать так и не посмел… В номере раздался телефонный звонок. Это, конечно, он… Телефон звонит настойчиво, не переставая… Лия долго не берет трубку… Вдруг звонок обрывается.

– Слушаю!

В висках у меня шумит, сердце готово выпрыгнуть из груди. Я поднял дрожащую руку и постучал. В комнате наступила тишина. Я постучал еще раз.

– Кто там?

– Я.

– Кто?

– Я, Темур…

Телефон в комнате снова залился звонком.

– Лия, прошу вас, откройте!

– Ступайте сейчас же отсюда!

– Лия, на одну минуту! Скажу два слова и уйду.

– Уходите немедленно!

– Одно слово!

– Что вам угодно?

– Откройте дверь!

– Говорите, в чем дело.

– Отсюда не могу. Впустите меня!

– Убирайтесь, иначе я позвоню администратору! Слышите?

– Лия!

– Я звоню!

– Лия! Ваш Авто – мерзавец, подонок, животное!

– Какой Авто?

– Тот самый! Ваш Авто! Который сейчас звонил вам!

– Он не мой.

– Все равно. Он подлец! Он вас не любит!

– Знаю.

– Он говорит, что вам… что вы…

– Что я?

– Что вы пристали к нему.

Я умолк в ожидании ответа. Сердце подступало к горлу, руки дрожали, Лия молчала.

– Негодяй! Грязный, подлый негодяй! Он плюет на всех и на все! Он наплевал вам в душу – сегодня на моих глазах, в кафе, перед вашим приходом… Мне ничего от вас не нужно, хочу лишь, чтобы вы знали: Авто – подонок, и вы не должны любить такого подлеца!

– Уйдите, Темур, вы пьяны.

– Знаю, и все же ваш Авто мерзавец!

– Уходите… – сказала Лия почти шепотом.

Я высказал ей все, и теперь оставалось только одно – уйти. Я провел рукой по мокрому лицу и обернулся. Передо мной стоял бледный Авто. Он улыбался.

– Здравствуйте… Как я промок! – с трудом выдавил я и, желая как-то скрыть охватившее меня волнение, стал опускать засученные рукава сорочки.

Инстинктивно чувствуя приближение развязки, я весь напрягся и не ошибся: Авто вдруг размахнулся, и его кулак просвистел у моего уха, я еле успел увернуться. Авто не удержался и всей тяжестью навалился на меня. Я отступил, ногой задел за ковер и упал. Я тотчас же вскочил, но сильный удар в лицо вновь свалил меня. Я с трудом превозмог боль и встал. Перед глазами плыли красные круги, в висках стучало. Авто прислонил меня к стене, и не успел я опомниться, как звонкая оплеуха обожгла мне щеку. Волна дикого гнева захлестнула меня. Я ухватил Авто за плечи, рванул к себе и со всей силой ударил головой в лицо. Он застонал, вдруг обмяк и медленно опустился на колени.

– Встань! – сказал я.

Закрыв лицо руками, Авто молчал.

– Встань! – повторил я.

Он приподнялся на одну ногу, потом на вторую. Я ждал ответного удара, но Авто не двигался. Он долго смотрел на меня отсутствующим взглядом.

– Мы еще встретимся! – наконец глухо проговорил он и смахнул кровь с разбитой губы.

– Когда пожелаешь! – ответил я.

Авто молча угрожающе кивнул головой и пошел по коридору. Пройдя несколько шагов, он остановился и обернулся:

– Ты еще пожалеешь!

– Накось, выкуси!

– Посмотрим!

– Посмотрим!

Он еще раз кивнул и ушел.

Я поднялся на третий этаж, подошел к номеру Гулико и постучал.

– Кто это? – спросила Гулико.

– Открой, это я, Темур.

– Я лежу.

– Ничего, открой.

– Придешь утром.

– Нет, сейчас. Открой!

Дверь распахнулась. Гулико была одета. Увидев меня мокрым и избитым, она в испуге отступила.

– Что с тобой, Темур?

– Садись.

Гулико присела на кровать, не сводя с меня удивленного взгляда.

– Что с тобой? – повторила она.

– Подрался с тем кретином, – сказал я, закурил сигарету и тут только понял, что у меня разбита губа: сигарета была в крови.

– С каким? – не поняла Гулико.

– Ну, с этим, с Авто.

– Из-за чего?

– Не знаю.

– Из-за той девчонки?

– Да.

– И у тебя хватает наглости рассказывать об этом мне?

– Он обозвал ее шлюхой!

– Тебе-то какое дело?

– А кому?

– По-твоему, это касается тебя?

– Она честная женщина!

– Да? Откуда ты знаешь? – усмехнулась Гулико.

– Знаю. Догадываюсь.

– Ах, ты догадываешься!

– Тебя ведь тоже кто-то может принять за шлюху, потому что ты со мной… Понравится тебе это?

– Во-первых, я не с тобой, во-вторых, мне наплевать!

– Как, тебя не волнует, что о тебе думают другие?!

– Абсолютно!

– Меня волнует!

– Значит, она честная женщина и потому ты пришел ко мне?

– Нет, я пошел к ней и сказал, что ее стриженый кавалер негодяй и подлец!

– Что же дальше?

– Потом я встретил его, и мы подрались…

– А что тебе от меня нужно?

– Я хочу, чтобы ты сейчас поехала со мной в Тбилиси.

– Почему?

– Я не хочу оставаться здесь.

– Боишься?

– Да.

– Боишься того парня?

– Нет, я боюсь самого себя.

– Никуда я не поеду. Уходи, я хочу спать.

– Нет, ты должна поехать. Поезд уходит в двенадцать.

– Не поеду! – сказала упрямо Гулико и села.

– Если ты меня любишь, ты поедешь!

– Нет!

– Хорошо. Я виноват перед тобой. Прости меня. А теперь собирайся.

– Нет. Я никого не боюсь, не боюсь влюбиться в кого-нибудь. Поэтому я не поеду.

– Ты думаешь, я уезжаю отсюда, потому что боюсь влюбиться в Лию?

– Да, – сказала Гулико и взглянула на меня.

Она была права. Я закурил и сел. Мы долго молчали. Потом я встал. Гулико не двинулась с места.

– Тогда я уеду один, – сказал я.

– Уезжай, – ответила она, не поднимая головы…

Гурам спал. Стараясь не шуметь, я выдвинул из-под кровати свой чемодан, переоделся и на цыпочках вышел из комнаты.

Стенные часы в коридоре показывали десять минут двенадцатого. Из ресторана доносилось нестройное пение. Я спустился в фойе. Администратор дремал за своим столом.

– Саша! – тихо сказал я.

– Номеров нет! – вскочил администратор. Увидев меня, он вытаращил глаза. – На кого ты похож?

– Дай, пожалуйста, мой паспорт. Опаздываю.

– Вы уезжаете?

– Нет, я один.

– Поссорились?

– Нет.

– В чем же дело? Что с тобой?

– Слушай, ты врач или администратор? Дай паспорт!

– На своей территории я и врач и инженер!

– Дашь паспорт?

Саша покопался в ящике.

– На. Кто будет платить?

– Мой товарищ.

– А все же, что с тобой? Подрался?

– Нет. На дерево наскочил.

– Не смог обойти?

– Видишь, не смог.

– И часто с тобой такое случается?

– Часто!

– Представляю, что же с тобой будет в лесу!

– До свидания!

– Будь здоров! Только, ради бога, шагай вдоль стен, а то знаешь, в городе у нас такое озеленение, на каждом шагу деревья! Ты до станции не дойдешь.

– Спасибо, постараюсь! – успокоил я доброго администратора.

– Ну, смотри! – Саша протянул мне руку и вдруг спросил: – Хочешь, прочту новое стихотворение? Вчера написал.

– Длинное? – спросил я и посмотрел на часы: до отхода поезда оставалось двадцать минут.

– Нет.

– Ну, давай.

– Вот, слушай:

Как прекрасно море Черное, когда оно волнуется!

Напоминает пьяного человека, который идет и шатается.

В каждую минуту, каждый миг, днем и ночью

Да здравствует море, спокойное и бушующее!

Сейчас, когда кругом ночь и дождь моросит,

Я оберегаю покой людей в гостинице «Интурист».

Воет ветер, воет, воет, словно сатана.

Нас четверо в этом мире: я, море, Батуми и она…

– Ну как? – спросил Саша, сощурив глаза.

– Знаешь, где-то в чем-то напоминает Галактиона, – ответил я.

– Разве это плохо? – обрадовался он.

– Наоборот, очень хорошо! – хлопнул я Сашу по плечу.

– Раз так, будь другом, не поленись передать стихи редактору «Мнатоби». Не стесняйся, он меня знает, каждое лето отдыхает в нашей гостинице.

– С удовольствием!

– Гонорар могут выслать в адрес «Интуриста»… Да скажи, чтобы стихи подписали псевдонимом.

– Каким?

– Он знает.

– А все же?

– «Дельфин».

– А может, «Ставрида»? Или «Барабулька»?

– Делай, что тебе говорят!

– Воля твоя. До свидания!

– До свидания!

Я положил стихи в карман и вышел из гостиницы.

Тавера

Было, наверно, за полночь, когда меня разбудила мать.

– Встань, сынок, тебя спрашивают.

Я быстро надел брюки и удивленно сказал:

– Кто это может быть? Пусть войдет.

– Не входит. Просит тебя выйти на минутку…

Мать была испугана. Я вышел в коридор. В темноте стоял мужчина среднего роста в надвинутой на глаза кепке. В руке он держал небольшой чемоданчик.

– Вам кого? – спросил я.

– Извини, Темо, я думал, ты один дома… Я уйду…

Голос был удивительно знаком. Я замялся.

– Простите, не узнал…

– Не узнал?

– Н-нет…

Гость криво улыбнулся. Боже мой, эта улыбка… Да, да… Девятый класс. Парта в заднем углу… Большая перемена… Голуби… Рамаз! Рамаз Корсавели! Тавера!

– Тавер! Это ты? – заорал я, заключая в объятия школьного друга. – Где ты пропадал, Тавер, как ты живешь? Заходи, заходи же!

Тавера смущенно улыбался, отнекивался. Я втолкнул его в комнату и усадил на свою кровать.

– Мама, у тебя не найдется чего-нибудь?.. Тавер, это моя мать.

Тавера вскочил, поклонился.

– Сиди, сиди, сынок, – кивнула мать и вышла.

– Тавер, черт ты этакий! Откуда ты взялся? Освободили? Рассказывай!

– Как живешь, Темо?

– Так себе!

– Ну ладно. Теперь я пойду…

– С ума сошел! Куда ты пойдешь?.. Мама, как там у тебя? – крикнул я.

– Пойду я, Темо. Завтра увидимся. Дело у меня к тебе, серьезное дело…

– Говори!

Вошла мать, разложила на столе хлеб, сыр и головки лука.

– Ешь, Тавер, ты, наверное, голодный!

– Спасибо.

Он ел медленно, сдержанно, хотя и чувствовалось, что голод давно уже мучил его. Я молчал.

Покончив с едой, Тавера достал папиросы. Мы закурили.

– Ну, рассказывай! – сказал я.

– Пойду я… Спасибо…

Мать с недоумением смотрела на нас.

– Мама, это мой школьный товарищ, Рамаз Корсавели. Помнишь? Мы его называли Таверой.

Мать улыбнулась и отрицательно покачала головой.

– Ну как ты не помнишь! Тавера Корсавели! У него водились голуби! Мне подарил двух почтовых голубей! С первого класса учились вместе. Вспомнила?

– Нет, не помню… – Мать направилась к балкону. – Я лягу там, а вы ложитесь здесь.

– Нет, нет! Я сейчас уйду! – встал Тавера.

– Останься, сынок! – улыбнулась мать. – Места хватит всем… – Она вышла.

Я не сводил с Таверы глаз. Он кончиком ножа собрал на скатерти хлебные крошки. Катал шарики, разрезал их, снова собирал. И молчал.

– Говори, Тавер!

– Дошел я, Темо, больше не могу. Десять лет – это очень много…

В голове у меня промелькнуло страшное подозрение…

– Хватит с меня шести лет… Еще четыре года – и пройдет вся жизнь… Не нужны мне ни их «право», ни их «рамки»! Ничего не нужно. Я не вор, Темо! Хватит! Или должны наконец поверить мне, или я умру! Все! Конец!

– Тавер, – прошептал я, – ты что, сбежал?

– Я, Гижо, Гиви, Красавчик Вахо и Ирача…

– Как?!

– В зоне стоял «студебекер». Ключ зажигания торчал в гнезде… Стоял час, другой… Шофер все не появлялся… И мы решились… Гижо сел за руль, я рядом, Гиви, Вахо и Ирача легли на дно кузова… Гижо включил мотор, никто не обратил внимания… Гижо подался назад, потом дал полный газ вперед и с разгона пошел прямо на ворота… Ворота настежь, мы вырвались и пошли!.. С вышек грянули автоматы… Мы выскочили на Кахетинское шоссе, бросили машину… Красавчик Вахо и Ирача были мертвы… Красавчику размозжило голову… Мы разошлись. Вот и все! – Тавера умолк, схватил лезвие ножа, согнул его так, что металл со звоном сломался. – Это было третьего дня… Теперь меня ищут… Не могу я больше!.. Нет сил моих!.. Туда не вернусь! Поверят – хорошо, нет – к черту все!

Тавера встал, снова сел. Я вытер со лба холодный пот.

– Вот, поговорил с тобой, теперь уйду… Но ты знай: туда я не вернусь… Не могу… Я тоже хочу жить, как живут другие, хочу иметь теплую постель, хочу учиться, работать… Хватит с меня шести лет, хватит! Пусть поверят мне, поверят и простят!.. Я жить хочу!.. Повешусь, но туда не вернусь!..

– Успокойся, нужно что-то придумать, – сказал я и сам же улыбнулся своей глупости: что тут можно придумать?

Тавера начал опять катать хлебные шарики. Я вертел в руках обломки ножа, стараясь соединить их. Мы долго молчали, и наконец молчание стало нестерпимым.

– Мама, – тихо позвал я.

– Да, сынок.

– Ты слышала?

– Слышала.

– Все слышала?

– Все.

– Что же нам делать, мама?

Мать не отозвалась. Тавера поднял голову и с надеждой посмотрел туда, где лежала мать. Что он хотел услышать от моей матери, чего он ждал? Совета? Помощи? Сочувствия? Мать долго не отвечала.

– Мама! – не выдержал я.

– Трудное это дело, сынок…

– Как ему помочь?

– По-моему, такие вещи не прощаются…

– Почему?!

– Не знаю… Но уверена – не простят…

– Но если человек решил учиться, если он не хочет воровать, если ему надоела такая жизнь?!

– Так говорят все заключенные. Кто им поверит?

– Но почему же?

– Потому, наверное, что нельзя всем верить.

– Но Тавера – не все! Я знаю: он говорит правду!

– Ты, может, и знаешь, но тебя не спросят…

– Что значит – не спросят! Ты, мама, всего боишься, ничему не веришь, ничего не хочешь знать. Я буду ходить, объяснять, доказывать, что Тавера не пропащий человек!.. Вот что: я пойду к дяде Абибо!

– Пойди, сынок, – сказала мать. Больше она не произнесла ни слова.

– Кто это – Абибо? – спросил Тавера.

– Подполковник, наш сосед.

– Твоя мать права. Ничего не выйдет. Уж я-то писал заявления – раз сто! Их или не читают, или не верят…

– Брось, пожалуйста! Я все ему объясню. Хочешь, схожу сейчас же? Разбужу его, попрошу… В конце концов, человек он или кто? Поймет… Скажет или «да», или «нет». Что тут такого? Может, и ты пойдешь?

– Нет, мне нельзя…

– Тогда побудь здесь и не вздумай уходить!

– Да, выходить мне нельзя… Убьют…

– Я пойду и все ему расскажу… Мама, я пошел!

– Ты все же не говори, что он здесь, – посоветовала мать.

Я бегом спустился по лестнице, но, подойдя к двери Абибо, вдруг заколебался: может, прийти завтра? А может, вообще ничего не говорить этому человеку? Но что же мне делать? Ведь я никого, кроме Абибо, не знаю. Да и у самого Таверы положение безвыходное.

Я нажал кнопку электрического звонка.

Спустя некоторое время за дверью раздалось шарканье шагов и хриплый голос спросил:

– Кто?

– Это я, дядя Абибо, Темур.

– Что случилось?

– Дело у меня к вам! Неотложное!

Дверь чуть приоткрылась. Абибо удивленно оглядел меня:

– Ты один?

– Один.

Абибо снял цепочку и открыл дверь.

– Входи!

Я вошел.

– Извините, дядя Абибо, но у меня срочное и важное дело.

Абибо сел за письменный стол, выключил свет и зажег настольную лампу. Я оказался в темноте.

– Садись! – сказал Абибо, наклонив абажур так, что яркий свет лампы ударил мне прямо в глаза.

Я зажмурился.

– Поверните лампу, я ничего не вижу!

Абибо повернул абажур. Я подошел к столу и сел перед Абибо.

– Ну, в чем дело? – спросил он.

Я опять заколебался: сказать или нет? Может, не стоит? «Не говори! Не говори! Не говори!» – отдавались удары в висках. «Скажи! Скажи! Скажи!» – стучало сердце.

– Ты что, язык проглотил? – сказал Абибо. – Что тебе нужно?

«Скажу!» – решил я и проглотил слюну.

– Дядя Абибо… Три дня тому назад из колонии бежали заключенные…

– Знаю, – сказал он, глядя мне в глаза.

«Какие у него светлые, чистые голубые глаза, – подумал я, – как же не довериться такому человеку?..»

– Их было пятеро: Гиви, Гижо, Красавчик Вахо, Ирача и Тавера – Рамаз Корсавели…

– Знаю. Что же дальше? – оживился Абибо.

– Из них двоих убили…

– Знаю.

– Среди трех спасшихся один мой школьный товарищ…

– Фамилия?

– Корсавели.

– Имя?

– Рамаз, Тавера.

– Где он?

Вопрос был задан столь неожиданно, что я растерялся.

– Где? Не знаю… Утром видел его… Где он сейчас – не знаю…

– Не знаешь?

Я понял, что это уже допрос.

– Где он сейчас – не знаю! – повторил я окрепшим голосом.

– Хорошо… Что еще?

– Дядя Абибо, я и Тавера вместе учились… Тавера отсидел шесть лет, и больше он не может… Он сказал, что за шесть лет написал сто заявлений, но их никто не читал, или никто ему не поверил… Он сказал, что навсегда покончил с воровством, что он хочет спокойно жить, учиться, работать, что у него нет никого, к кому бы он мог обратиться за помощью, за советом, что сидеть еще четыре года он не в силах, ему должны поверить, иначе он покончит с собой… У Таверы, дядя Абибо, кроме меня, действительно никого нет, а у меня – никого, кроме вас…

– Никого, кроме тебя? – переспросил Абибо.

– Никого.

– И он пришел за помощью к тебе?

– Да.

– А ты ко мне, в полночь?

Не выдержав пристального взгляда Абибо, я опустил глаза.

– И ты не знаешь, где он?

– Я сказал ему, что вы добрый, хороший человек, что вы поверите ему и поможете…

– Почему он не пришел сам?

– Не посмел…

– Хочет, чтобы его простили?

– Да. Поверили и простили. Он больше не будет воровать. Он хочет жить по-человечески.

– Хочет?

– Дядя Абибо, вы верите мне?

Он, видно, не ждал такого вопроса и потому смешался.

– Верите?

– Смотря в чем…

– Вообще.

– Вообще? Вообще ты хороший парень, почему бы тебе не поверить?

– Так вот, Тавера лучше меня. Он в школе был отличником. У него девять похвальных грамот, девять! Но один раз он ошибся… Должны же человеку поверить? Если вы верите мне, поверьте и Тавере! Поступите с ним так, как поступили бы со мной… Вас все знают, уважают, все будет так, как скажете вы…

– Завтра! – сказал Абибо и погасил настольную лампу.

– Что завтра? – не понял я.

– Завтра узнаю все, завтра вечером.

Я не видел Абибо – в комнате было темно.

– Мне прийти завтра?

– Завтра вечером!

Абибо щелкнул кнопкой выключателя. Он стоял спиной ко мне, а когда обернулся, я вновь увидел его чистые, спокойные голубые глаза.

– Завтра! – повторил он и открыл дверь.

Последняя лекция – история Грузии. Половина девятого. Еще пятнадцать минут, и я пойду домой… Сейчас Тавера сидит на моей кровати, ждет меня… Абибо, наверно, уже вернулся с работы. Он тоже ждет моего прихода… Мать на кухне, сидит у окна, смотрит на часы. Она, конечно, ждет меня больше всех!..

На кафедре стоит низенький профессор. Он прекрасно читает лекции, и потому слушать его приходят все – в аудитории яблоку негде упасть…

…Вахтанг Горгасал был человеком могучего телосложения, и была в нем силища неимоверная…

…Я и Гурам сидим вместе. Гурам не сводит глаз с профессора, но думает он о чем-то своем. О чем? Наверно, о Тавере. Утром я все ему рассказал, и он обозвал меня дураком. Гулико сидит перед нами. Огненная ее голова среди стольких черных голов горит, словно солнце. Гулико внимательно слушает профессора и время от времени что-то записывает…

…Пригласил молодой царь визирей и поведал им о своем решении – пойти походом на аланов и хазар, дабы вызволить из неволи похищенную сестру свою Мирандухт…

…С тех пор как мы вернулись из Батуми, я ни разу не встречался с Гулико. Ее мучает женская гордость, меня – мужское самолюбие. Она ждала моего поражения, я – ее капитуляции. Гурам вызвался было выступить в роли парламентера и долго курсировал между двумя лагерями. Но потом в нем заговорило чувство собственного достоинства, и он махнул на нас рукой…

Тавера ждет меня. Ждет меня мать. И Абибо тоже ждет…

…В узком Дарьяльском ущелье войскам пришлось бы трудно. Потому и договорились противники – выставить своих палаванов. Вышел от хазар некий Тархан – косая сажень в плечах. Фарсман Фарух защищал честь грузин. Сошлись палаваны. Размахнулся Тархан и рассек пополам Фарсмана вместе с конем. Приуныли грузины. И велел тогда царь Вахтанг подать коня…

– А ты не проговорился, что Тавера у тебя? – в сотый раз спрашивает меня Гурам.

Я отрицательно качаю головой.

Тавера, Тавера… А ведь он мог быть сейчас с нами здесь, на лекции. В университете от этого ничего бы не изменилось. Наш сторож – дядя Мосэ – все так же зорко охранял бы вход, придирчиво проверяя студенческие билеты, дабы никто из посторонних не ухитрился проникнуть на лекцию и присвоить чужую долю знаний. Наш завклубом Вахтанг Мчедлишвили все так же жаловался бы на репертуарный голод и, наверно, пригласил бы Таверу в драмкружок, которому позарез нужен был курчавый студент с мужественным баритоном на роль мавра…

…И полетела наземь голова Тархана, и объял ужас войско хазар и аланов. Выступил тогда вперед богатырь-алан по имени Бакатар, под тяжестью которого прогибался конь. И крикнул Бакатар царю Вахтангу: «Плыви ко мне, царь, и сразимся в честном бою!» Ответил богатырю царь: «Я царь, повелитель твой, а ты, алан, раб мой! Плыви сюда сам, меч Вахтанга ждет тебя!» – «Я иду к тебе, – молвил Бакатар, – но поклянись, что не нападешь на меня, пока конь мой не достигнет суши!» Поклялся царь…

…Тавера начал курить в восьмом классе. Тогда же он сыграл Гитлера в пьесе Романа Черкезишвили. Пьеса называлась «Падение Берлина».

ПАДЕНИЕ БЕРЛИНА

Историческая драма в одном действии, двух картинах

Действующие лица

Гитлер – Рамаз Корсавели

Геббельс – Важа Чанишвили

Геринг – Арчил Эргемлидзе

Паулюс – Павле Ратиани

Ева Браун – Инола Ткемаладзе

Лейтенант – Теймураз Барамидзе

1-й солдат – Гурам Чичинадзе

2-й солдат – Нестор Джапаридзе

3-й солдат – Нодар Микиашвили

Автор – Роман Черкезишвили

Режиссер – пионервожатая Лили Угулава.

Репетиции проводятся ежедневно с 6 до 9 часов в клубе 15-й школы. Премьера 3 февраля. Вход по пригласительным билетам.

Пионервожатая-режиссер Лили Угулава раздала роли. Заняв места вокруг стола, мы приступили к чтению пьесы. Автор – Роман Черкезишвили – раскрыл тетрадку в толстом переплете, кашлянул в кулак и несмело начал: «Действие происходит в Берлине, в Рейхстаге. За длинным столом сидят Геббельс, Геринг, Паулюс, Ева Браун. Гитлер стоит. Он нервно грызет ногти, почесывает голову и кричит. Время от времени доносятся звуки взрывов – бомбят Берлин».

Гитлер. Я сровняю Россию с землей! Я поставлю Сталина на колени! Через неделю Сталинград будет лежать у моих ног!

Ева. Конечно, милый, конечно! Не нервничай, прошу тебя!

Она нежно гладит Гитлера по щеке, успокаивает его. Гитлер целует Еву и садится.

Геббельс. Мой фюрер! (Встает.) Наши войска под Сталинградом оказались в серьезном затруднении. Необходима мобилизация всех сил, иначе наше поражение неминуемо! Я боюсь, что…

Гитлер (вскакивает с пеной у рта, бьет кулаком по столу). Боитесь? Трусы! Убирайтесь вон! Чтобы ноги вашей не было в Рейхстаге, трусы! Презренные трусы! Овцы! Овцы! Овцы!..

Геринг (вскакивает). Я не овца! Я не боюсь!

Гитлер. Иди ко мне, мой Геринг. Я обниму тебя.

Пока Гитлер обнимает Геринга, Ева укоризненно говорит Геббельсу:

Ева. Как тебе не стыдно, Геббельс! Разве можно расстраивать его! Ведь он и без того почти невменяем!

Геббельс. Пожалуйста, если уж и правду нельзя сказать, я замолчу!

Он умолкает. Гитлер последний раз целует Геринга и восторженно восклицает:

Гитлер. Мой толстый, мой верный Геринг! Ты поедешь в Сталинград!

Геринг (в ужасе). Я?!

Гитлер. А кто же? Я, что ли?

Геринг (бледнея). Брат мой Гитлер, я нужен фюреру именно здесь! И я скорее умру, чем покину его! В Сталинград поедет Паулюс!

У Паулюса перекосилось лицо.

Гитлер (Паулюсу). Поедешь?

Паулюс (дрожащим голосом). Поеду… Конечно, поеду!

Гитлер. Молодец! Браво! (Целует Еву, затем Паулюса. Снимает свои ордена и вешает их ему на грудь.)

Паулюс (плачет). Мой фюрер! Это самые счастливые минуты в моей жизни! Я поеду в Сталинград! Я уничтожу коммунизм! Я предам Россию огню и мечу! Я постараюсь захватить в плен самого Сталина!

Ева вскакивает в радостном порыве.

Ева (Гитлеру). Можно, я поцелую его?

Гитлер. Целуй!

Ева целует Паулюса. Тот испуганно косится на Гитлера: не ревнует ли он?

Давай, давай!

Паулюс целует Еву. Гитлер отворачивается.

Паулюс. Я покажу коммунистам, что такое немецкое оружие!

Слышны разрывы бомб. Паулюс лезет под стол. После наступления тишины он продолжает:

Я разрушу Сталинград, как Карфаген! И если мне не суждено возвратиться с поля брани, знайте: моим последним словом будет «фюрер». (Садится и плачет.)

Геббельс. Мой фюрер! Простите мою минутную слабость! Теперь я публично заявляю: дни коммунизма сочтены! Не сегодня, так завтра Сталин сложит оружие! Россия будет нашей колонией! Да здравствует Германия!

Гитлер. Иди, поцелую тебя!

Они целуются. Ева разливает вино в высокие бокалы.

Ева. Господа, выпьем за Германию, за фюрера!

Все пьют и по-немецки поют «Мравалжамиер».

Гитлер. Теперь ступайте. Я и Ева хотим спать.

Ева зевает. Все уходят. В комнате гаснет свет.

Занавес

Вторая картина в основном была построена на звуковых и световых эффектах. Действие происходило в Берлине, в бомбоубежище. Сцена представляла полуразрушенную канцелярию Гитлера. В беспорядке валялись вещи, бумаги. Свет то и дело гас и вновь зажигался. Четыре мощных вентилятора на сцене вздымали тучи пыли. За кулисами непрерывно гремели барабаны. Берлин агонизировал…

Неожиданно на сцене появлялись я и мои автоматчики.

– Руки вверх, Гитлер, Геринг, Геббельс, Риббентроп и госпожа Ева! – кричал я.

Канцелярия безмолвствовала. Тогда я с автоматом наготове врывался в комнату и видел валявшихся на полу Еву, Гитлера и немецкую овчарку, рядом с ними – бутылку с ядом.

– Отравились, трусы! – говорил я и гордо смеялся.

– Отравились, трусы! – повторяли со смехом мои ребята.

– Друзья! – начинал я свой монолог. – Враг разгромлен в собственном логове! Добро восторжествовало над злом! Рядовой Чичинадзе, доложите товарищу Жукову, что война окончена!

Гурам поворачивался на каблуках и уходил. На этом спектакль заканчивался.

На генеральной репетиции присутствовали педагогический совет и художественный совет родителей в полном составе.

– Закройте дверь и никого не выпускайте! – приказал директор.

Первым потребовал слова отец Инолы Ткемаладзе.

– Уважаемый директор! – начал он. – Надеюсь, никто здесь не станет возражать, если я скажу, что моя семья воспитывает ребенка в полном соответствии с принципами и требованиями э-э… советской педагогики. Девочка в школе учится на «отлично», кроме того, она занимается музыкой, изучает английский… Чем же, спрашивается, объяснить тот факт, что в пьесе ей поручена роль, э-э, извиняюсь, дамы легкого поведения, э-э, сожительницы злейшего врага человечества, людоеда Гитлера – Евы Браун?

– Это искусство! – сказала пионервожатая.

– Это разврат! – взорвался отец отличницы. – В спектакле мою дочь целуют трижды: дважды Гитлер и один раз Геббельс! Я увожу ее из кружка и из школы. Да! Идем, дочка!

Еву увели.

Отец Арчила Эргемлидзе вежливо высказался в том духе, что, дескать, нехорошо, когда сын старого большевика играет Геринга.

Мать Важа Чанишвили категорически поставила вопрос о хромом Геббельсе.

– С какой стати, – заявила она, – люди должны думать, что мой сын хромой?!

– Но ведь Геббельс в самом деле был хромой! – возразила режиссер.

– Это не имеет никакого значения! – парировала обиженная мать. – Половина города и не догадывается об этом… А мой сын…

Один из членов совета неодобрительно отозвался о развитии сюжета пьесы:

– Из героической летописи Отечественной войны произвольно изъят целый ряд важнейших эпизодов… Кроме того, Гитлер выглядит значительно моложе своих лет, и поэтому образ получился неубедительным. И наконец, совсем уже странно слышать грузинскую речь из уст Гитлера и его сообщников. По-моему, первую картину следует вообще снять.

– М-да-а, Гитлер и мне не нравится! – заявил директор. – Черкезишвили, – обратился он к побледневшему вдруг автору, – откуда вы взяли предсмертные слова Гитлера?!

– Я… Я их сам сочинил.

– А кто тебе дал право сочинять слова, которые никто не слышал? Откуда тебе известно, что делал Гитлер в своей канцелярии?!

Черкезишвили не смог вспомнить, кто рассказывал ему о последних днях фюрера, поэтому он опустил голову и промолчал.

– Уважаемый директор, нельзя же подходить к вопросу так педантично, – вмешалась мать Нодара Микиашвили. – Дети что-то пишут, играют, забавляются. Что же в этом плохого? Пусть играют, дай Бог им здоровья!

– Конечно, для вас ничего плохого! – вскочил отец Паулюса. – Ваш сын играет красноармейца, а мой… Благодарю вас!

– Товарищи, стыдно говорить об этом! Неужели все происходящее здесь вы принимаете всерьез? Ведь в конце концов это восьмиклассники, дети! – улыбнулся один из преподавателей.

И все же премьера не состоялась… Пионервожатая за слабую работу получила строгий выговор, а Роману Черкезишвили было запрещено сочинение пьес на тему Отечественной войны…

…Почему же до сих пор не звонят? Уже без четверти девять!..

…И преступил царь свою клятву. Труп Бакатара унесла река. И тогда дрогнули ряды аланов и хазар, и обратились они в бегство…

…Наконец-то! Звонок! Я сорвался с места, выскочил из аудитории, сломя голову промчался через университетский двор. Гурам бежал за мной… Подъезд, первый этаж, второй, третий, четвертый…

Бледная мать стояла в дверях.

– Мама! Что случилось?

– Взяли его…

Я без слов опустился на ступеньку и оторопело взглянул на запыхавшегося Гурама. Потом что-то больно кольнуло меня в сердце. Дыхание сперло. Что подумает Тавера! Боже мой, что же это такое? Тавера… Что он подумает? Что он подумает?.. В висках у меня шумело, кровь прилила к лицу.

– Нет его? – испуганно спросил Гурам.

– Нет! – ответил я, вставая.

– Войди в комнату, сынок! – попросила мать.

– Войди! – повторил Гурам.

Но я уже ничего не слышал, я спускался вниз по лестнице.

– Не надо, сынок! – преградила дорогу мать.

Я осторожно отстранил ее и пошел дальше.

– Если ты меня любишь, не делай этого, – просила она, шагая рядом со мной.

Я подошел к двери Абибо и нажал на кнопку звонка. Никто не отозвался. Я забарабанил по двери кулаком. Ни звука. Тогда я со всей силой ударил дверь ногой.

– Рехнулся? – набросился на меня Гурам.

Я оттолкнул его и стал плечом выбивать дверь.

– Выйди, покажись, мерзавец! Выйди, арестуй меня! Знаю ведь, ты дома! Выйди, негодяй! Доказал свое геройство, подлец! Выйди, арестуй меня, гадина! Попрошайка!!

– Сынок, перестань, пойдем домой! – умоляла мать.

Выбежавшие на шум соседи удивленно взирали на нас.

– Выходи, открой дверь, я плюну тебе в лицо!

Я плюнул в дверь и исступленно заколотил кулаками. Потом у меня вдруг подкосились ноги. Я сел на пол, зарылся головой в колени и заплакал.

Секретарь Партбюро

Теймураз Барамидзе! Вот уже двадцать два года тебе светит солнце. Оно светит тебе наравне с другими, ибо «и сорняк, равно как роза, освещается лучами» – так сказал твой великий предок.

Теймураз Барамидзе! Ты, не знавший зла, был со всеми добр. Ты не знал забот, ибо не о ком было тебе заботиться. Ты любил солнце, которое грело, но не жгло тебя. Ты обожал море – оно ласкало тебя, как нежная мать. Ты любил Гулико – девушку твоей мечты, девушку, без которой ты не мог жить, которая любила тебя. У тебя есть друг Гурам – человек, который верен тебе и останется таким до самой смерти… Что же изменилось в твоей жизни? Почему с годами растут твои заботы? Почему ласковые прежде лучи солнца вдруг стали жгучими? Почему любимое море сейчас тебе внушает страх? Почему тебя больше не тянет к Гулико – к твоей милой, хорошей Гулико? Что с тобой стряслось, старина? Откуда эти сомнения, подозрения, печаль? Откуда? О, если б человек рождался столетним! Если б с годами не росли, а убывали его заботы, горе, и вместе с ними – слух, зрение, разум, и умирал бы человек беззаботным и бесчувственным, как младенец в утробе матери!.. Что? След в жизни? Ах, какой там след! След всегда один и тот же – шагаешь ли вперед, пятишься ли назад! Что? Ты не хочешь оставить след человека, пятящегося назад? Отлично! Шагай вперед! Смелее! Что? Боишься? Чего же ты боишься?!

Ты сам мне сказал об этом, дорогой!

Я?

Да, да, ты, Теймураз Барамидзе! Ты сказал, что боишься жизни, но не сказал почему. Не потому ли, что там, в кафе, довелось тебе заглянуть в опустошенное сердце старого Дурсуна? Быть может, плевок Абибо смутил твою душу? Не испугало ли тебя недоверие людей к твоему другу Тавере? А может, терзает тебя горькая утрата Гулико?..

……………………………………………………

– Гулико, как давно мы не виделись, Гулико!

– Здравствуй, Темо!

– Гулико, что произошло между нами? Почему мы так охладели друг к другу?

– Не знаю, Темо.

– А все же?

– Не знаю!

– Быть может, из-за того глупого случая на море?

– Не думаю. Это скорее послужило поводом.

– Поводом?

– Да. Иначе почему мне с тех пор не хочется встречаться с тобой?

– Но ведь мы каждый день видим друг друга.

– Да, но мы ведь не встречаемся.

– Но почему же, Гулико?

– Не знаю, Темо, клянусь мамой.

– Может, ты полюбила другого?

– Нет, клянусь тебе, никого. Просто я перестала думать о тебе, ты больше не нравишься мне. Ты стал каким-то странным.

– Почему?

– Хотя бы потому, что ты не любишь меня, а говоришь так много. Обманываешь себя и меня.

– Ты так думаешь?

– Уверена. И я уже не люблю тебя.

– Причина?

– Не знаю. Это трудно объяснить. Ты парень честный. Признавайся, разве ты любишь меня?

– Не так, как прежде.

– Вот видишь! И я не спрашиваю причины.

– Как же нам быть дальше, Гулико?

– А так… Забудем все…

– Нельзя все забыть, Гулико!

– Можно!

– Как?

– Вот я уже забыла тебя. Забыла даже, как звать.

– Меня зовут Темур!

– Простите, я вас не помню. Как ваша фамилия?

– Барамидзе, Темур Барамидзе, ваш коллега, студент четвертого курса экономического факультета.

– Нет, не помню… Вы посещаете лекции?

– А как же! Я сижу за вами, на второй парте… вы Гулико Цибадзе. Вы живете на Лоткинской горе…

– Нет, вы обознались… Извините, я спешу. Прощайте!

– Прощайте… Прощай, Гулико!

Звякнул колокольчик председателя.

– Товарищ Барамидзе, будьте любезны, обратите на нас внимание. Кажется, на комсомольском собрании факультета разбирается ваш вопрос, а не мой!

Собрание проходило в девяносто четвертой аудитории. На собрании, кроме нескольких десятков студентов, присутствовали секретарь партбюро факультета Давид и лектор права Георгий. На повестке дня стоял один вопрос: «О недопустимых действиях студента Барамидзе, выразившихся в учинении в состоянии опьянения дебоша, нанесения физического оскорбления соседской двери и словесного оскорбления соседу – ответственному работнику, которого студент Барамидзе обозвал „попрошайкой“, хотя тот никогда не был замечен в попрошайничестве».

Я как обвиняемый сидел за отдельным столом у стены. Погруженный в раздумье, я не слушал, о чем говорилось в обвинительном заключении, которое читал секретарь комсомольского комитета Ушанги Кочакидзе. Это и послужило поводом для замечания председателя.

– Товарищи! – продолжал секретарь. – Указанный случай свидетельствует о том, что политико-воспитательная работа на факультете хромает! Не хромает, а прямо-таки провалена! На следующем собрании мы обсудим этот вопрос… Хватит, товарищи! Мы не хотим краснеть из-за других! Кто лекции пропускает? Барамидзе и Чичинадзе! У кого переэкзаменовка? У Барамидзе и Чичинадзе! У кого задолженность по членским взносам? У Барамидзе и Чичинадзе!

– Дорогой Ушанги! – встал Гурам. – Насколько мне известно, сегодня разбирается не мой вопрос!

– Настанет и ваш черед, товарищ Чичинадзе! – пригрозил Ушанги.

– Вот тогда и поговорим обо мне, мой золотой!

– Товарищ Чичинадзе, не учите меня! Я сам знаю, когда и что говорить! – крикнул Ушанги и посмотрел на председателя.

Тот зазвенел колокольчиком, Гурам сел.

– Товарищ Барамидзе, объясните собственно причину вашего хулиганства! – обратился ко мне Ушанги.

– Ничего я не помню. Был пьян.

– Значит, не отрицаете, что были пьяны? – спросил председатель.

– Врет он! – крикнул Гурам. – Я был там, от него и не пахло вином!

– Значит, Чичинадзе признается, что со стороны Барамидзе имело место хулиганство в трезвом состоянии?

– Ничего я не признаю! Я говорю, что Темо не был пьян. Вот и все.

– Товарищ Барамидзе, что вы скажете о заявлении Чичинадзе?

– Я же сказал: ничего не помню.

– Чем вы руководствовались, ломая дверь в квартире вашего соседа, официального лица, и обзывая его нецензурными словами?

– Наверно, была причина, потому и обзывал, – сказал Гурам.

– Какая причина, Барамидзе?

– Не помню.

– Может, вы вспомните, Чичинадзе? Или вы также были пьяны в лоск?

– Ты, дружок, выражайся вежливее, а то как стащу тебя вниз, да как…

– Товарищ Чичинадзе, ваш наглый выпад мы зафиксируем в протоколе!

– Фиксируй, где хочешь! Если ты наш товарищ, говори с нами по-товарищески! А то – «чем вы руководствовались»!.. Чего ты пыжишься?!

– Это официальное собрание, товарищ, и оно имеет свой регламент!

– Почему в таком случае здесь не присутствует официальное лицо, о котором вы говорите?

– Это вас не касается! Президиум собрания не нуждается в ваших поучениях! – сказал Ушанги, кинув взгляд на президиум.

Президиум кивком головы выразил свое согласие.

– Барамидзе, скажите, что произошло! – обратился Ушанги ко мне.

– Не скажу.

– Не скажешь?

– Во всяком случае, не тебе!

– Скажи собранию!

– Вряд ли для собрания интересны наши соседские дела.

– Значит, вы не подчиняетесь собранию? Да вы знаете, что вас ждет за это? Вы будете исключены из комсомола!

– Исключай, пожалуйста, того, кого принимал ты! А меня в комсомол принимало общее собрание!

– Хватит, товарищи! Пора кончать с подобными безобразиями! Кто учинил пьяный дебош? Барамидзе! Кто оскорбил ответственное лицо? Барамидзе! – Ушанги начал все сначала.

– Да кто же это ответственное лицо? Покажите нам его, назовите фамилию! Что за секреты! – выкрикнула Аграфена Данелия.

– Не суйтесь не в свое дело! – Председатель предупредительно поднял колокольчик.

– Для чего же нас позвали, если это не наше дело? Тогда мы уйдем, – обиделась Аграфена.

– Вы уйдете, когда мы разрешим! Хватит с вас того, что пожаловали на собрание с напомаженными губами… И с серьгами в ушах!

– Товарищ председатель, какое вам дело до напомаженных губ Аграфены? – спросил Арчил.

– Товарищ Арчил, строим мы коммунизм или не строим? – спросил вдруг Ушанги.

– Я-то строю, а как ты – не знаю…

– Значит, по-твоему, я не строю коммунизм?! – Ушанги удивился так, словно у него из рук выбили кирпич.

– Право, не знаю! Я работаю в другой бригаде! – уклонился Арчил от ответа.

– И вообще по какому праву ты защищаешь женщину, которая носит платье выше колен?!

Аудитория зашумела. Все обернулись к Аграфене, которая зарделась и опустила голову.

– Товарищ докладчик, вернемся к основному вопросу, а короткое платье Аграфены обсудим на следующем собрании вместе с вопросом Чичинадзе! – вмешался я.

– Вот видите, товарищи! Он, – Ушанги пальцем показал на меня, – издевается над собранием, он не признает себя виновным!

– Это ты издеваешься над нами! Здесь разбирается серьезный вопрос, а ты толкуешь о каких-то серьгах и коротких платьях! – вскочил Гурам.

– Товарищ Чичинадзе! Вы заблуждаетесь, думая, что помада, серьги и короткое платье – несерьезный вопрос. Это так же серьезно, как… – Ушанги запнулся.

– Как?..

– Как… Как вообще все! И помните, что напомаженных людей с серьгами в ушах и в коротких платьях мы не пропустим в светлое здание коммунизма!

– Ну да, если в дверях поставят тебя, – проговорил Арчил.

– И в узких брюках тоже! – припугнул Арчила Ушанги.

В аудитории раздались сдержанные смешки.

– Значит, ты будешь охранять врата коммунизма, разрешая вход исключительно людям немытым и непричесанным, мужчинам в широких брюках, женщинам без помады, без серег и в длинных платьях. Так, что ли? – спросил Арчил.

Аудитория громко засмеялась.

– Потом, потом возьмешь слово, товарищ Арчил! – прервал его председатель.

– Это провокация! Твой вопрос мы вынесем на следующем собрании! – крикнул Ушанги.

– Запиши, запиши, пожалуйста! – попросил Арчил.

В аудитории поднялся переполох.

– Товарищи! – вскочила Люба Нодия. – Что это? Нам запрещается одеваться красиво и опрятно?

– Товарищ Нодия! – повысил голос Ушанги. – Вы также относитесь к категории студенток, подобных Аграфене. Нам известно, что вы систематически подводите брови и на левой руке носите кольцо. Да!.. Между прочим, и лак на ногтях у вас слишком яркий! Стыдно! Я бы на вашем месте, товарищ Нодия, сидел бы тихо и не рыпался!

– Какой я тебе товарищ, кретин! – взорвалась Люба. – Я замужняя женщина, хочу – кольцо надену, хочу – брови подведу, хочу – остригусь наголо! Тебе-то какое дело, невежа?!

– Товарищ Нодия! За оскорбление личности ваш вопрос будет вынесен на следующем собрании! – заорал председатель.

Люба, рыдая, упала лицом на парту. Аудитория взбесилась.

– Сойди вниз!

– Кого ты учишь уму-разуму?!

– Темо, иди сюда, садись с нами!

– Вспомни-ка лучше, как вы с Ило профсоюзные деньги присвоили!

– Кто это сказал?! – посинел Ушанги.

– Я сказал! – встал Отар Санеблидзе.

– По какому праву?!

– Знаю!

– Что ты знаешь?!

– Знаю. Ило сам все рассказал!

У Ушанги застыло лицо.

– Я этого так не оставлю… На следующем собрании…

Ему не дали говорить. Кто-то свистнул… Вдруг встал Давид. Сразу наступила тишина.

– Товарищи, – начал секретарь партбюро. – Весьма прискорбно, что на собрании создалась такая ситуация. Как видно, комитет комсомола не только не подготовил, но вообще не изучил вопрос Барамидзе. Так нельзя, товарищ Ушанги!.. Я не берусь судить, насколько прав или не прав Барамидзе, но бесспорно одно: здесь не чувствуется ни малейшего взаимного понимания и уважения. Как вы думаете, товарищ Георгий, можно ли в таких условиях проводить собрание?

Георгий встал. Он осуждающе оглядел аудиторию, недовольно покачал головой и снял очки.

– Откровенно говоря, мы сторонники дисциплины, строгой дисциплины. Очевидно, это обусловлено тем, что за долгий период научной деятельности нам часто приходится вступать со студентами в тесные контакты, устанавливать с ними взаимные связи и отношения. На сегодняшнем этапе многолетнего анализа и умственной, так сказать, интерпретации этих взаимоотношений мы вынуждены констатировать страшную аритмию и депульсацию, имеющие место в развитии явлений – подразумевается вопрос оценки кадров – с точки зрения нарушения морально-этических нормативов… Слово «студент» как понятие претерпевает процесс абсолютного уничтожения, морального, если можно так высказаться, аннулирования. Кто хулиган? Студент! Кто карманщик? Студент! Кто невежа? Студент! Кто виновен во всяких нарушениях государственного правопорядка? Студент!.. Товарищи, я воспитал тысячи студентов, и…

– Уважаемый Георгий, – сказал Давид, – вы, конечно, читали «Наставника» Акакия Церетели?

Раздался сдержанный смех.

– Я понимаю, на что вы намекаете, уважаемый Давид. Смею вас заверить, что я читал не только Церетели, но и Дидро, Руссо, Вольтера, Макиавелли, мемуары Наполеона и Бисмарка. Да! Меня печалит судьба нашей молодежи, отсюда и строгий тон моего выступления. Я доволен нашим докладчиком. Резковато, но принципиально! Подумайте, товарищи! Молодежь – опора, надежда народа. Кому мы собираемся оставить в наследство нашу землю, пропитанную кровью и потом отцов? Кому? Юнцам в узких брючках и остроносых туфельках? Вертихвосткам с выщипанными бровями и напомаженными губами?!

Давид улыбнулся.

– Дорогой мой, Александр Македонский вовсе голым ходил, а завоевал весь мир! Брови подводила сама царица Тамара и от румян, говорят, не отказывалась.

В аудитории захохотали.

– Это несерьезно, это не полемика! – взорвался Георгий. – Дайте мне высказаться! Вы что думаете? Я строил эту жизнь, держа маузер в одной руке и книгу – в другой!..

– Каюсь, не знал этого! Вообще-то, мне кажется, было бы лучше держать вещь обеими руками…

Георгий оцепенел.

– Вы защищаете молодежь, которой чужды понятия чести, дисциплины, вежливости, уважения к старшим! Знаете ли вы, что их ровесник, – Георгий простер руку к аудитории, – что их ровесник-студент вчера убил человека? Знаете ли вы, что недавно двое их ровесников-студентов ограбили магазин? Что их ровесник-студент на Кукийском кладбище изнасиловал женщину? И что их ровесница-студентка стала матерью незаконнорожденного ребенка?

– А знаете ли вы, что их ровесник-солдат собственным телом закрыл вражескую амбразуру? Что их ровесница-партизанка пошла на виселицу, не выдав своих? Что их ровесник-студент вчера спас тонувшего в Куре старика? Не знаете! Не хотите знать! Да и не обязательно вам это знать!

В аудитории грянули аплодисменты. Давид жестом потребовал тишины и продолжал:

– Я не знаю, товарищи, в чем провинился Барамидзе. Впрочем, это нетрудно выяснить. И поскольку это оказалось не под силу товарищу Ушанги, сегодня-завтра это сделает партбюро или ректорат. Если Барамидзе виноват, он будет наказан. Но сейчас меня волнует другое. Откуда этот нигилизм в отношении к нашей молодежи? Кто тебе дал такое право, Ушанги, обвинять своих товарищей, своих ровесников в каких-то смертных грехах? Какое тебе дело до платьев Данелия и кто, собственно, установил норму длины женских юбок?

– А она пила воду из колонки, перегнулась, и я увидел ее оголенное тело! – вскочил Ушанги.

– Кто же тебя просил смотреть? Или, по-твоему, из-за тебя Данелия не должна нагибаться?

– Да я невольно…

– Понравилось?

В зале захохотали.

– А какое дело тебе до ногтей Любы Нодия? Кто тебе поручил измерять ширину брюк Арчила? Да если хочешь знать, одно его стихотворение мне дороже тебя вместе с твоими широкими брюками!

– Не все зависит от вас, уважаемый Давид! – крикнул Ушанги.

– И не от тебя, мой дорогой! А ты возомнил себя этаким стражем во вратах коммунизма! Кто тебя уполномочил контролировать ширину брюк и длину платьев вступающих в коммунизм людей? Это еще вопрос – впустят ли туда тебя самого… А вы, уважаемый Георгий? Кто вам дал право выступать здесь и обливать грязью нашу молодежь? О каких сдаче-приеме страны вы говорите? Что это – склад? Придет время, молодежь сама возьмет в свои руки и жизнь, и землю, и страну, вас не спросит! Молодежь предаст нас земле и на надгробных камнях напишет наши имена!

– Это провокация! – воскликнул Георгий.

– Молодежь – наша надежда. Пусть себе на здоровье шагает она в узких брюках и коротких платьях! Но пусть любит книгу, любит свой народ, свою Родину, свою страну! Пусть девочки носят серьги и кольца! Но пусть верят в добро и честь, как верили в Бога! Пусть дерется Барамидзе, но дерется за дело! То, что какой-то мерзавец убил человека и ограбил магазин, – это не трагедия! Трагедия в том, что, кроме этого, не хотят видеть ничего другого!.. Извините, – повернулся Давид к нам, и мы увидели, как у него дрожат руки и губы, – собрание окончено.

Никто, кроме Георгия и Ушанги, не тронулся с места.

Я сижу в приемной ректора. Он вызвал меня к часу дня. Сейчас только двенадцать, но я уже здесь. В кабинет ректора то и дело входят студенты. Потом они выходят – одни с радостной улыбкой на лице, другие – в слезах. Наш ректор строгий, ох какой строгий! Правда, лично я никогда с ним дела не имел, но все говорят, что он очень строгий. В течение четырех студенческих лет меня пугали именем этого человека, как когда-то мать пугала дворником Мамедом…

…Просто удивительно! У Мамеда семеро детей, и ни один из них не боится его. А я, стоит Мамеду показаться во дворе, начинаю дрожать мелкой дрожью. Да не я один. Увидев дворника, дети с визгом разбегаются по домам. Мамед только удивленно разводит руками.

– Черт бы его взял! – брюзжит тетя Марта. – О чем думают в домоуправлении?!

– Из-за н-него м-м-мой Дато стал з-за-икать-ся! – сокрушается дядя Петрэ. – Это он н-на-п-п-пу-гал б-бедного м-м-мальчика!

Вечер. Я сижу на коленях у матери. Она держит в руке тарелку с рисовой кашей и тычет мне в рот ложку.

– Ну-ка, ешь! Ешь скорей, а то сейчас позову Мамеда! Он посадит тебя в мешок!

Я испуганно открываю рот.

– Еще! Быстро! Вот придет Мамед, заберет тебя и завтра продаст на базаре!.. Проглоти! Еще ложку! Не хочешь? Мамед! Мамед! Иди забери Темо в милицию, Мамед!

– Не надо! Я все съем! – кричу я.

Потом всю ночь мне снится Мамед. Он тащит за собой огромный мешок, хватает меня, запихивает в мешок и уносит куда-то. В мешке темно. Мамед долго идет, потом вдруг останавливается, принимается раскачивать мешок – сильнее, сильнее и, придав ему достаточный размах, бросает.

Я лечу, лечу вниз. В ушах свистит. Помогите! Помо-ги-и-ите! Подо мной отвесная скала, на скале одно-единственное дерево. Можно спастись, если зацепиться за дерево. Нет. Мимо!.. И вот уже внизу разверзлась пучина моря. Бух! Я барахтаюсь в пенистых волнах. Тону. Помогите!.. Но что это? Я плавно опускаюсь на морское дно. Дышится легко… Море теплое, прозрачное, ласковое. Мне совсем уже не страшно. Я сажусь на большой, обросший мхом камень, достаю из кармана свирель и наигрываю печальную, очень печальную песенку про Сурамскую крепость и замурованного в стене крепости мальчика…

…Помню, летом в Сурами эту песню пел старик нищий. Мать плакала. Плакал и я. Мать давала мне несколько гривенников. Я осторожно опускал их в засаленную шапку старика и недоумевал, почему сам старик не плачет?..

…Я играю на свирели. Со всех сторон ко мне подплывают рыбки – золотые, серебристые, зеленые, красные, голубые рыбки. Они плавно, чуть заметно водят хвостами, пускают пузырьки и плачут. Плачу и я. Рыбки спрашивают:

– Почему ты плачешь, мальчик?

– Рыбки мои золотые, серебристые, зеленые, голубые! Плывите, рыбки, к моей матери, скажите ей, что я жив, что я дышу, что мне здесь хорошо, но я скучаю без нее. Пусть мама придет и возьмет меня с собой.

– Как звать твою маму, мальчик? – спрашивают рыбки.

– Мою маму звать Анико!

– Но как мы узнаем ее?

– Моя мама – самая хорошая, самая красивая, самая добрая мать во всем мире! Вы сразу ее узнаете, рыбки мои дорогие! Плывите к ней!

– Хорошо, мальчик, мы найдем твою маму! А ты сыграй нам еще раз.

Я играю:

Крепость, о крепость Сурамская,

Ты горе мое и тоска…

Рыбки уплывают. Они постепенно удаляются, растворяются в голубоватой мгле и наконец исчезают. Я остаюсь один. Я играю на свирели печальную песенку про Сурамскую крепость и плачу. Потом вдруг появляется мама. Она плывет ко мне, окруженная рыбками, – моя добрая, красивая мать.

– Мама-а-а-а! – кричу я и просыпаюсь…

…Утром мать одевает меня, кормит и после долгих наставлений пускает во двор. Во дворе растет высокая акация. Я скидываю башмаки, не сводя глаз с нашего балкона, и карабкаюсь на дерево. Набиваю карманы цветами акации, быстро спускаюсь вниз, сажусь в тени небольшого сарайчика (здесь Мамед хранит свое дворницкое имущество) и принимаюсь с наслаждением уплетать пахучие, сладкие как мед цветы.

– Што ты делал, малшык! Ты совсем глупый голова, да? – слышу я голос Мамеда.

У меня холодеют руки и ноги.

– Сичас же бросал, слышал? Один маленький муравей скушал, потом твой живот как болит, ты знал? Бросал быстро! Дурак!

Мамед хватает меня за подбородок. Я закрываю глаза и выплевываю разжеванные цветы.

– Ай-ай! Какой хороший малшык, какой глупый дело делал! – сокрушается Мамед.

– Дядя Мамед, в мешок меня не посадишь? – спрашиваю я.

– Где мешок? – спрашивает Мамед.

– Милиционера не позовешь?

– Милисия? Милисия позвать, если акасия кушал!

– Нет, нет, не буду!

– Вот молодец! Если ты кушать хотел, хлеб и сыр кушал!

Мамед направляется к своему подвалу, что-то говорит жене, потом возвращается с куском сыра и краюхой черного хлеба в руках.

– Кушал! – протягивает он мне хлеб и сыр.

Тут же вертится, скулит белый пес Мамеда.

– Кушал скорей, а то собак отнять! – смеется Мамед.

Потом он берет метлу и уходит. Я набиваю рот хлебом, откусываю сыр и ем. Боже, как вкусно!

– Темур! Ты что там жуешь? Брось сейчас же и поднимайся домой! – кричит мать.

– Иду! – отвечаю я и не двигаюсь с места.

– Кто тут Барамидзе? – спрашивает вышедшая из ректорского кабинета секретарша Тина.

– Я! – отвечаю я, вставая.

Тина щурит свои близорукие глаза, пристально разглядывает меня и потом кивком головы указывает на дверь: «Входите!»

…У огромного письменного стола сидели двое – секретарь партийного бюро нашего факультета и ректор. В таком просторном, светлом и богатом кабинете мне никогда еще не приходилось бывать, да и ректора я впервые видел так близко. У меня вспотели ладони, и в коленях почувствовалась неприятная дрожь.

Ректор встал. Это был очень высокий лысый мужчина. Бросались в глаза густые, лохматые брови на его строгом лице.

– Вот это и есть Барамидзе, – сказал Давид и улыбнулся.

– Садись! – сказал ректор, указывая на тяжелое кожаное кресло.

Я остался стоять у двери.

– Садись, Барамидзе! – повторил Давид.

– Ничего, я постою, – проговорил я.

– Слушай, парень, тебе говорят, подойди и садись! – сказал ректор.

Я подошел к столу.

– Здравствуйте!

– Здравствуй! – подал ректор руку.

Я быстро вытер о брюки ладонь и протянул руку. Ректор улыбнулся.

– Мужик! – обернулся он к Давиду.

Я сел.

Наступила тишина. Ректор взял огромный красный карандаш и стал выводить в своем блокноте какие-то фигуры.

– Как звать? – вдруг спросил он.

– Теймураз! – ответил я, вставая.

– Сиди, сиди! – жестом приказал ректор.

Давид просматривал газету. Ректор молчал. Так продолжалось несколько минут. Страх и беспокойство все больше овладевали мной. Во рту пересохло. Я несмело огляделся. В углу стояли высокие деревянные часы. Массивный медный маятник раскачивался медленно, словно нехотя: тик – налево, так – направо… В другом углу на небольшом круглом столике стоял розовый графин с водой. Ах, если б можно было выпить стакан воды! Чем дольше я смотрел на графин, тем сильнее хотелось пить. Наконец это желание стало столь непреодолимым, что я не выдержал:

– Уважаемый ректор!

– Слушаю.

– Можно воды?

– Пожалуйста!

Я подошел к столику. Налил и выпил один стакан, второй…

– Оставь немного и для нас! – сказал ректор.

Я поставил стакан, отдышался.

– Что, у тебя дома нет воды? – спросил ректор.

– Есть, – смутился я.

– Ладно. А теперь расскажи все, как было! – сказал строго ректор и приготовился слушать.

– Уважаемый ректор, я не виноват…

– Ты знаешь, о чем я спрашиваю?

– О собрании, – проговорил я и покосился на Давида.

– О собрании мне Давид рассказал. Об этом мы поговорим позже, со всеми… Расскажи, как ты, напившись, собирался избить соседа!

Ректор насупил брови и резким движением наклонился вперед. Теперь он был похож на сидящего на скале и готового взлететь орла. Его все равно не обманешь, он, конечно, знает все. Разумеется, Абибо позвонил ему. Что ж, если меня собираются исключить, ври не ври – все равно исключат. Скажу правду. Может, поверит, поймет… Он должен понять.

– Клянусь мамой, я не был пьян!

– Не пьешь?

– Пью… Но тогда я и капли в рот не брал!

– Тем хуже для тебя! Значит, ты шел к нему сознательно?

– Да, сознательно.

– Почему?

– Неделю тому назад, уважаемый ректор, из колонии бежали заключенные. Двоих застрелили, троим удалось спастись. Один из спасшихся – мой друг, мой школьный друг…

– Этого друга – вора, бежавшего из заключения, арестовали в твоем доме. Так, Барамидзе?

– Да, в моем доме. О том, что он у меня, знали лишь я, мама и Абибо.

– Абибо Тодрия – ответственное лицо. Он был обязан поступить так!

Сердце у меня упало. Все! Конец! Напрасно я ему рассказал – он ничего не понял! И что, собственно, ему понимать, когда для него все ясно – «он был обязан!». Вот так. Ничего я больше не скажу!

– Дальше, Теймураз? – спросил Давид.

Я сидел, опустив голову, и молчал. Ректор встал, прошелся по кабинету, потом подошел ко мне и сказал:

– Расскажи. Только говори правду!

Я не ответил.

– Барамидзе, уважаемый Давид мне кое-что уже объяснил, но я хочу узнать все, прежде чем приму меры.

Я молчал.

– Темо, мы хотим помочь тебе, помоги и ты нам! – попросил Давид.

– Не нужна мне ничья помощь, я скажу правду. Таверу я не видел шесть лет. Теперь он бежал из тюрьмы и пришел ко мне. Он не хочет быть вором, он хочет учиться… А Абибо – бессовестный, подлый человек! Я убью его!..

У меня сперло дыхание, губы задрожали. Ректор и Давид изумленно смотрели на меня.

– Объясни толком, в чем дело! – обнял меня за плечи ректор.

– Тавера подал тысячу заявлений – просил простить, поверить ему. Писал, что он хочет учиться, работать. Тысячу писем написал он! Никто ему не поверил, никто его не выслушал! Тогда он убежал, пришел ко мне, доверился мне и попросил помощи…

– Дальше? – спросил Давид.

– Дальше… Я, кроме Абибо, никого не знал. Пошел к нему, на коленях умолял поверить Тавере, не дать ему погибнуть. Он обещал помочь. И вот Таверу арестовали… Потом я пошел к Абибо. Его не было дома, или же был, но скрылся. Зачем ему скрываться, если он честный человек? Все равно я убью его.

Ректор долго молчал, водя карандашом в блокноте. Потом вдруг спросил, глядя в упор на меня:

– Ты веришь своему Тавере?

– Верю!

– Учиться, говоришь, хочет?

– Хочет!

– Сколько ему осталось?..

– Четыре года. Он говорит, что за четыре года кончится жизнь…

– За четыре года жизнь не кончается…

– Для него кончится!

– Как фамилия этого Таверы?

– Корсавели Тавера. То есть не Тавера, а Рамаз. Рамаз Корсавели. Таверой мы его называли в школе.

– Рамаз Корсавели. – Ректор записал в блокноте. – А ты на каком курсе?

– На четвертом.

– Как он учится? – обратился ректор к Давиду.

– Учится, – ответил тот с улыбкой.

– А что он за человек?

– Вот такой, каким видите…

– Это, конечно, хорошо – любить и верить друзьям. Но довериться можно не каждому. Слышишь, парень?

– Тавере можно.

– Если твой Тавера действительно хотел учиться и жить по-человечески, потерпел бы еще немного. Побег из тюрьмы – преступление. Ты это понимаешь?

– Понимаю.

– Теперь ступай в свою группу и не смей больше скандалить! Учись хорошо и думай о своих делах! Тавера сам о себе позаботится…

Ректор встал. За ним поднялся Давид. Встал и я, взглянул на лежавший на столе блокнот ректора. На листке красным карандашом был нарисован красивый ослик с печальными глазами и опущенными ушами. Под осликом крупными буквами было написано: «Рамаз Корсавели (Тавера)», а в нижнем углу – непонятные цифры: «233».

– До свидания! – сказал я.

– До свидания! – ответил ректор.

Я направился к двери. Давид последовал за мной.

– Давид, останься, пожалуйста! – сказал ректор.

Я тихо прикрыл за собой дверь.

– Ну что? Какое у него настроение? – подбежал ко мне какой-то студент.

– Не заходи, убьет! – предупредил я и вышел из приемной, спустился во двор и уселся на скамейке под плакучей ивой.

…Университет напоминает огромный улей. Перед ним всегда роятся пчелы – трудолюбивые рабочие пчелы и трутни-бездельники. Через широкую орнаментированную дверь непрерывно движется пчелиный поток – туда и обратно, туда и обратно. В дверях, точно как в улье, стоят грозные стражи с красными повязками на рукаве. Они придирчиво проверяют документы у каждого входящего. Студенту без удостоверения вход в улей запрещен! Временами появляются уважаемые всеми пчелы – матки. Это наши лекторы. Сторожа встречают их почтительным поклоном. Они, в свою очередь, так же почтительно снимают шляпы и входят в дверь, словно в Божий храм, низко склонив голову… Там, внутри улья, ровными симметричными рядами выстроились клетки-соты – аудитории, кабинеты, лаборатории. Да, наш университет действительно напоминает полный меду улей – жилище богов. Какое это счастье – жить в таком улье, чувствовать себя маленькой трудолюбивой рабочей пчелкой!..

Галактион

Кто-то подошел ко мне и легонько ударил по колену.

– А, Гурам…

– О чем задумался?

– Да так…

– А все же?

– Был у ректора. Вызвал по поводу этой истории с Абибо.

– Он узнал?!

– Все!

– И что же?

– Рассказал ему все, как было. Всю правду.

– Что он сказал?

– Ступай, говорит, займись своим делом. Записал имя и фамилию Таверы.

– К чему бы это?

– Не знаю.

– Ладно, пойдем посидим где-нибудь, расскажешь все по порядку!

…В летнем саду «Интуриста» свободных кабин не оказалось. Мы заняли столик у бассейна и попросили пива. Справа от нас, в углу, за столом сидел пожилой широкоплечий мужчина. Спина его – сильная, сутулая – показалась мне знакомой. Мужчина медленно тянул из стакана вино. Когда официант подал нам пиво, он постучал ножом по тарелке, обернулся к нам и окликнул официанта:

– Дружок, долго еще прикажешь ждать тебя?

– Сейчас, сейчас! Я не крылатый! Вас миллион, а я один! – огрызнулся официант.

– Гурам! – прошептал я. – Взгляни на него!

– На кого?

– На Галактиона!

Гурам быстро повернулся, но Галактион уже сидел в прежней позе – спиной к нам.

– Подай сперва ему! – сказал я официанту.

– Слушай, дорогой, ты закажи для себя, а о других позабочусь я сам!

Мы заказали и попросили официанта подать все на стол Галактиона.

– Пойдем, Гурам?

– А вдруг обидится…

– Почему же? Подойдем, побеседуем.

– Пошли!

Галактион удивленно взглянул на нас.

– Галактион Васильевич, разрешите за ваш стол! – проговорил я, сгорая от стыда.

– А что, дружок, нет свободных столов?

– Мы… мы хотим с вами, – выдавил Гурам.

– Пожалуйста, присаживайтесь! – пригласил нас Галактион. Мы сели. Наступило долгое неловкое молчание.

– Кто вы, молодые люди? – спросил Галактион.

– Студенты, Галактион Васильевич, – ответил я.

– Учитесь?

– Учимся.

– Хорошо! Отлично! Замечательно! – воскликнул Галактион, протягивая руку к бутылке. Потом вдруг забеспокоился, встал, взял с соседнего стола два стакана и поставил перед нами. – Пьете?

– Пьем.

– Значит, вы знаете меня? – улыбнулся Галактион и стал разливать вино.

– Кто же вас не знает, Галактион Васильевич!

– Да вот, наш официант не знает и знать не хочет! Смотрит на меня битый час – и не узнает!

Официант подал три бутылки вина, сыр, салат, холодную говядину.

– Не узнаешь меня, дружок? – обратился к нему Галактион.

– Как же! Вы частенько к нам заглядываете!

– На кого же, по-твоему, я похож?

– Хе-хе, на священника! – хихикнул официант, глядя на пышную бороду Галактиона.

– Молодец, дружок, угадал!

Официант ушел. Галактион покачал головой.

– Видали? «На священника»! Ну а вы, как вы думаете, на кого я похож?

Я растерялся. Что ему ответить?

– Смеетесь, Галактион Васильевич… – проговорил Гурам упавшим голосом.

– Нет, нет, дружок, серьезно!

– Вы ни на кого не похожи, Галактион Васильевич! Вы – Галактион Табидзе, большой поэт! Вы – единственный! – выпалил я.

– Это верно, я Галактион Табидзе. Но внешне? На кого я похож внешне?

– На Гёте, – сказал Гурам.

– Нет.

– На Пушкина!

– Вот еще!

– На Мицкевича!.. Байрона!.. Рембо!..

– Эк куда хватили!

– На Руставели, Бодлера, Фирдоуси!

– Да нет же, дружок! Разве не похож я на Акакия Церетели? – сказал Галактион, проводя руками по бороде.

– Ну конечно! Очень похожи! – воскликнул я.

– Ну вот! Так говорят все. А наш официант не узнал меня. Выпьем за Акакия!

Галактион был чуть пьян. В его умных глазах горели веселые искорки.

– А вы чем занимаетесь, друзья мои? Небось сочиняете стихи?

– Я – нет, а он пишет, – сказал Гурам.

– Я больше не пишу! – сказал я.

– Почему же? Стихи пишут все, чем ты хуже других? Пиши, пиши, это полезно! – Галактион погладил меня по голове.

– Конечно! Такие стихи, как ваши, конечно, полезно писать.

– Да нет, не обязательно, чтобы все стихи были хорошими! – Галактион явно иронизировал.

Гурам раскрыл рот, и я испугался, как бы он не сморозил какую-нибудь глупость. Так оно и вышло!

– Галактион Васильевич, а как вы пишете свои стихи?

Галактион одарил Гурама уничтожающим взглядом, но промолчал. Потом он налил себе вина, отложил на тарелку кусок мяса, закрыл глаза и тихо заговорил:

– Я люблю море. Море и солнце. Каждое лето я провожу на море – в Сухуми у меня дом. Знаете об этом? – Мы кивнули. – Вот я и еду в Сухуми… Иду на пляж. Зарываюсь по горло в горячий песок лицом к солнцу и закрываю глаза… Сперва – мрак, темень. Потом появляются круги – красные, желтые, оранжевые круги. Потом постепенно в глазах светлеет, они наполняются солнцем. Солнце проникает в кровь и плоть, и я чувствую, что весь полон солнца. Потом с неба спускается красивый белокрылый ангел, он садится рядом со мной и нашептывает стихи.

Галактион умолк. Он долго сидел с закрытыми глазами, словно прислушивался к чему-то, и я готов был поверить, что белокрылый ангел порхал сейчас здесь, над нами, нашептывая своему любимцу удивительные, полные солнца стихи.

– Вот так-то, друзья мои! – сказал наконец Галактион серьезно и поднял стакан. – Выпьем за ангела!

– Галактион Васильевич, – осмелился я, – неужели и впрямь вы слышите ангела?

– А как же, дружок? Все мои стихи продиктованы именно им.

– И «Никорцминда»?

– И «Никорцминда»!

Наступило молчание.

– Куда же он запропастился? – вдруг забеспокоился Галактион.

Я постучал вилкой по тарелке и огляделся. В левом углу ресторана суетились официанты, юлой вертелся вышедший из-за стойки буфетчик. Соединяли столы, со всех сторон несли стулья. Тут же хлопотал наш официант.

– Слушай, друг, забыл про нас? – окликнул я его.

Официант беспомощно развел руками – дескать, видишь, что тут делается, – и помчался к кухне.

– Сейчас он подойдет, – успокоил я Галактиона.

Минут через пять примчался запыхавшийся официант.

– Ты что же, решил уморить нас голодом?! – набросился на него Гурам.

– Погоди, слушай, не видишь, что ли, какой гость пожаловал? – отмахнулся официант.

– Какой еще гость?

– Чемпион мира по борьбе.

– Как его фамилия?

Официант оторопел.

– Ты что, с луны свалился? Газет не читаешь? Не слышал фамилию Георгия Китуашвили?! Врачи говорят, что в нем сила двух молодых бычков!

– Ладно, ладно… Принеси-ка нам, ради бога, поесть да поскорей!

Официант убежал.

А за объединенным столом пир разгорался вовсю.

Окруженный восторженными почитателями и толпой счастливых официантов чемпион восседал во главе стола и мощными челюстями крошил бычью кость…

– Ну, я пойду, друзья мои! Большое вам спасибо, большое! Будьте здоровы! – Галактион встал.

– Мы проводим вас! – вскочили мы.

– Нет, нет! Не беспокойтесь!

Он шел по саду медленным шагом, тихий, сутулый, не замеченный никем. И мне стало жалко Бога, которого никто не признает, Бога, который так близок, так человечен и так прост, что никто не видит в нем Бога…

Галактион вышел из сада.

Тамада за объединенным столом произносил тост за чемпиона. Он стоял с огромной чашей в руке и воздавал хвалу герою, который прославил родной край, человеку, плечи которого еще ни разу не прикасались к ковру, голиафу, который сто раз выжимает двухпудовую гирю, сгибает металлическую балку, головой ломает дубовые доски, который где-то, в каком-то заокеанском городе одержал чистую победу над восемью себе подобными верзилами и невредимым возвратился домой…

– Друзья! – закончил тамада свою проникновенную речь. – Я прошу вас выпить за здоровье человека, жизнь и дела которого дороже и нужнее для нашей страны, чем жизнь и дела всех нас, взятых вместе! Прошу встать! Ура нашему славному чемпиону!

Гурам схватил бутылку и сильно ударил ею по тарелке. Тарелка разлетелась вдребезги. Все оглянулись, подбежал наш официант.

– Что случилось?!

– Ничего, тарелку разбил. Добавь к счету…

Мы расплатились и направились к выходу. У дверей я оглянулся. Тамада висел на шее у чемпиона и лобызал его щеки.

…До Кашветской церкви шли молча.

– Каждый делает свое дело, каждому свое. Этот чемпион – полезный по-своему человек. В чем же он виноват? – сказал я.

– Да кто его винит? Пусть себе борется на здоровье, – улыбнулся Гурам.

– А вот тех кретинов – тамаду и официанта, – вот кого следовало бы проучить!

– За что? Каждому свое, – вздохнул Гурам и взял меня под руку.

Ажурный павильон на верхнем плато Мтацминда сотнями огней сверкал над вечерним Тбилиси.

Парк имени Кирова

Я никогда не был в Гайд-парке, но уверен: вряд ли там услышишь столько сенсационных, анекдотичных, фантастических новостей, как в нашем тбилисском парке имени Кирова. Так, например, здесь я впервые узнал, что персидский премьер-министр Мосаддык, оказывается, был известным аферистом; что Уинстон Черчилль в день выдувал три бутылки коньяка; что президент Рузвельт был отравлен Трумэном; что Гарриман до четырнадцати лет учился в Кутаисской гимназии; что капитан наших динамовцев Борис Пайчадзе в историческом матче с басками играл в золотых бутсах…

В этом парке каждый день снимаются и назначаются министры, директора, заведующие, редакторы, начальники милиции – не только в республиканском, но и в союзном и даже международном масштабе. Парк кишит пенсионерами, старыми холостяками и старыми девами, пришедшими на свидание домработницами, няньками, молодыми матерями, бездомными студентами и, конечно же, болельщиками футбола. Каждая «секта» здесь имеет свое облюбованное место: шахматисты собираются в нижней части парка – здесь есть тихие уютные уголки; любители домино – у пней; болельщики – у грибка; политики – у кафе-павильона; влюбленные – в тени плакучих ив; пенсионеры – под репродуктором; матери с детьми – у фонтана, и так далее.

Что влечет сюда людей? Ей-богу, не знаю! Лично меня устраивает месторасположение парка: отсюда рукой подать до моего дома.

…Сгущаются сумерки. Я сижу на длинной скамейке под старой сосной и разглядываю разгуливающую в парке публику. Вот эти два старичка – они в прошлом году выглядели куда бодрее. Как они изменились! Добрых полчаса ползут по дорожке и никак не доберутся до своей скамейки! В будущем году они, наверно, уже не придут сюда… Настанет день, и я так же буду тащиться по дорожке, еле передвигая ногами, а потом и вовсе не станет меня… Здесь раньше было кладбище. Потом его закрыли, и вот вырос парк… Так будет, конечно, и с другим – Верийским – кладбищем. Оно уже закрыто. Спустя год-другой там также устроят парк… И ребята – мои ровесники – также будут вспоминать: «Помните, здесь раньше было кладбище…»

К тому времени, когда я умру, превратится в парк и третье кладбище – Вакийское… И так до бесконечности, все кладбища постепенно будут превращаться в парки. Помню, когда впервые открыли кладбище в Ваке, там была голая, выжженная солнцем холмистая степь. Потом появился первый тополь над чьей-то могилой. За ним – первая сосна, первая ива. И пошло! Кругом не было воды – ее носили издалека, с реки Верэ, в ведрах, бутылках, банках, носили на спине, на ослах. И деревья росли, мужали. Теперь кладбище утопает в зелени… Да, из него получится прекрасный парк.

– Здорово, Темо!

– Привет, Картлос!

– Был на футболе?

– Нет.

Картлос присел на скамейке рядом со мной.

– Почему?

– Так. Не люблю футбол.

– Что ж ты любишь? – удивился Картлос.

– Повидло!

– Возьми с собой на стадион и ешь на здоровье! – посоветовал Картлос.

– Так и поступлю, – согласился я.

– Эх, брат, посмотрел бы ты, как сегодня играл Баса! Обалдеть можно!

– Неужели?

– Не говори!.. Маргания рукой подает мяч Хочолаве, тот пасует Авто, Авто – дриблингом вперед! Два защитника, сторожившие Баса, срываются и мчатся к нему. Баса – рывком на левый край… Ах, как он играет без мяча!.. Авто обводит одного, другого – и пас Гагнидзе на правый край! Гагнидзе останавливает мяч. Все уверены, что сейчас последует передача на Баса. Четыре игрока наглухо закрывают Гагнидзе, а тот неожиданно пасует Авто! Авто бьет! Яшин прыгает влево, а мяч летит в левый нижний. Вот это был гол!..

– А Баса, что же сделал Баса?

У Картлоса перекосилось лицо.

– О чем после этого говорить с тобой! – махнул он рукой.

– Кто же в конце концов выиграл?

– Эх, не везет нам! Понимаешь, всю игру вели мы, а выиграли они: четыре – один…

– Здорово, видать, играли наши!

– Заткнись! Что ты понимаешь в футболе! Баса – это же настоящий дирижер! Стравинский! – Картлос гордо оглядел собравшихся вокруг нас ребят.

– Нашел с кем разговаривать! – вмешался Элгуджа. Он бесцеремонно отодвинул меня и сел рядом с Картлосом.

– Бить надо того, кто скажет, что футбол – это спорт, – заявил Картлос.

– Что же это такое? – спросил я.

– Искусство! – ответил Гоги.

– А как быть с Бетховеном? – усомнился я.

– Никак. В своем деле Баса тот же Бетховен и даже Карузо.

– В каком деле? – не отставал я.

– В спорте, в каком же еще?!

– Получается, футбол – все же спорт? – съязвил я.

– Спорт – это твои глупые стихи, болван! – взорвался Картлос.

Довольные слушатели зааплодировали Картлосу. Будь я уверен в своих стихах, стоило бы продолжить полемику, но я взвесил все «за» и «против» и предпочел уступить.

– Решено, футбол – искусство! – подвел итог Гоги.

– Пусть так, – согласился я.

– Гапон, расскажи, что нового на свете! – обратился Гоги к Нодару Двали, которого почему-то называли Гапоном.

– Вчера «Голос Америки» передавал – сок испанского муравья, оказывается, успешно применяется против плешивости.

– Конечно. Наш муравей – и тот хуже иностранного! – вздохнул Гоги и провел рукой по лысине.

– Привет. В чем дело? – спросил, подходя к нам, Карло, который вел за руку большеглазого, веснушчатого парнишку.

– О, Карло! Здорово! Чей это мальчуган? – спросил я.

– Племянник мой.

– Как тебя звать, малыш?

– Гиа!

– Молодец!

– Стихи знаешь? – спросил Картлос.

– Знаю.

– А ну, прочти!

– Не хочу! – захныкал мальчик и потянул дядю за рукав.

– Сиди, не рыпайся! – прикрикнул Карло на мальчика, потом обратился к нам: – Сегодня к врачу его водил.

– Болеет?

– Какое там!

– В чем дело?

– Понимаешь, мальчишка – ярко выраженный вундеркинд! Наизусть складывает, вычитает, множит, делит любые числа!

– Не может быть! – удивился Гапон.

– Гиа, сколько будет трижды три?

– Девять! – ответил тот, не задумываясь.

– Одиннадцать отнять два?

– Девять!

– 1712 отнять 1703?

– Девять!

– 2000 отнять 1991?

– Девять!

– Ва-а! – вырвалось у нас.

– Погоди, теперь спрошу я! – сказал Гапон.

– Нет, другим он не отвечает! – объяснил Карло.

– Один вопрос! – настаивал Гапон.

– Поди поиграй, Гиа! – подтолкнул Карло вундеркинда.

– Не бей мальчика! – зашумели ребята.

– Мальчик, – воспользовался паузой Гапон, – сколько будет два и четыре?

– Девять! – выпалил маленький гений.

Ребята завопили. Я покатился со смеху.

– Так. Все понятно! – сказал Гапон.

– Да, да, его действительно следовало показать врачу.

– Сколько тебе лет, мальчик? – спросил я.

– Девять! – крикнул он и убежал.

– Впервые вижу, чтобы дядя и племянник так походили друг на друга! – произнес удивленно Элгуджа.

– Кретин, а ты в его возрасте умел считать до девяти?! – вскочил Карло.

– Ладно, ладно. Что же сказал врач? – спросил Картлос.

– Посоветовал вовремя обратить на ребенка внимание.

– Правильно, за талантами нужен особый уход! – согласился Гоги.

– Смеешься?

– Мне-то какое дело, а вот Мусхелишвили действительно стоит призадуматься. Если парень продолжит в таком же духе, годика через два наш президент Академии наук останется без работы! – ответил Гоги.

Ребята прыснули. Карло с минуту молча смотрел на нас, потом встал и пошел искать молодого Эйнштейна.

– Темо, сходи, ради бога, с ним! Чего доброго, убьет бедного пацана! – попросил меня Картлос.

Я поднялся и направился к павильону. Карло и его племянника не было нигде. У скамейки, на которой два старика играли в шахматы, я остановился. Лысому, играющему белыми, грозил неминуемый мат. Его противник – рыжебородый старик – лукаво щурил глаза. Оба молчали.

– Ты что, обиделся? – спросил наконец рыжий.

– С чего ты взял? – удивился лысый.

– Почему же не играешь?

– Разве мой ход?

– Чей же?

– Так и сказал бы!

– А что тут говорить? Нужно играть, и все!

– Пожалуйста!.. «Что наша жизнь? Игра!..» – пропели белые, выдвигая пешку.

– «Сегодня ты, а завтра я!..» – продолжили черные. – Шах!

– Пардон, пардон! Я случайно!

– Пожалуйста, играй снова, – согласился рыжий.

Белые переставили коня.

– Конь так не ходит! – поправил рыжий.

– Пардон! Тогда мы пойдем вот так-с! – Лысый выдвинул тут же пешку.

– Шах!

– Э, нет, ход-то был твой! – затеяли белые интригу.

– Пожалуйста, – не поддался рыжий.

– Играй!

– Шах!

– Переставьте короля! – не выдержал я.

– Проходи, сынок, не вмешивайся не в свое дело! – сказал наставительно рыжий.

Действительно, я грубо нарушил шахматную этику. Но идти не хотелось, и я присел тут же на скамейку. Старики начали новую партию. Пока разыгрывались первые традиционные ходы, я стал разглядывать публику. Напротив меня на скамейке вполоборота сидела девушка. Правой рукой она опиралась на спинку скамейки, в левой держала раскрытую книжку. Из-под короткого платья виднелись ее красивые загорелые ноги. Лицо девушки скрывала прядь иссиня-черных волос.

– Все, все! Ход сделан!

– Фигура у меня еще в руке!

– Ход сделан!

– Говорю тебе, фигура в руке! – зашумели мои старики.

Девушка оглянулась. Оглянулась, и у меня оборвалось сердце: это была Лия! Она сразу же отвернулась, потом снова пристально взглянула на меня и опять нагнула голову, – должно быть, вспоминая, где она видела меня. Спустя минуту она еще раз бросила на меня быстрый взгляд, потом устроилась на скамейке поудобнее и углубилась в книгу.

Боже мой, неужели она не узнала меня? Почему же так пристально рассматривала? А если узнала, почему так спокойно читает книгу? Нет, не узнала! Что ж, в таком случае я сам подойду к ней. Вот только успокоюсь немного. Что с моим сердцем? Оно бьется часто-часто, словно собирается выпрыгнуть из груди. Успокойся, Темо! Так… Вот сейчас встану и подойду. Я привстал, и тотчас же сердце застучало с новой силой. Я не свожу глаз с ее милой головки… Лия, Батуми, «Интурист», стриженый кавалер, Гулико, Лия, Гулико… Все смешалось, переплелось… Лия сидит и читает… Конечно, она не узнала меня… И вдруг я понял, что она не читает, – за все время, пока я наблюдал за ней, она ни разу не перелистнула книгу! Я решился.

– Здравствуйте, Лия! – сказал я и присел на край скамейки так, чтобы можно было смотреть ей в лицо.

– Простите…

– Я Темур. Помните Батуми? В позапрошлом году…

– Помню, – сказала Лия и захлопнула книжку.

– Как живете, Лия?

– Спасибо, ничего…

– Просто удивительно, почему я вас ни разу не встретил. А ведь искал, искал, всюду искал…

– Неужели? – улыбнулась Лия.

– Клянусь мамой! Искал!

– Значит, плохо искали!

– Нет же, я вас по-настоящему искал, клянусь мамой! А вот сегодня не искал, но нашел!

– Что же дальше?

– Ничего… Обрадовался.

– Очень приятно.

– А вы?.. Вы не искали меня, Лия?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я вас не теряла.

– А я искал.

– Темур, скажите прямо, что вам нужно от меня? – спросила вдруг Лия и встала.

От неожиданности я растерялся.

– Мне?.. Ничего. Мы ведь старые знакомые. Увидел вас, обрадовался…

– Я тоже. Благодарю за внимание. До свидания!

– Лия, не уходите! – вырвалось у меня.

Девушка удивленно взглянула на меня.

– Прошу вас, умоляю, побудьте еще несколько минут!

– Поздно уже… – заколебалась Лия.

– Немного, совсем немного, Лия!

Лия села. Я тоже. Наступило неловкое молчание. Я смотрел на ее пунцовые губы, длинные ресницы, полную, упругую грудь, на ее тонкие, прозрачные пальцы, слышал ее ровное дыхание, и мне вдруг захотелось – сильно, до боли в сердце – обнять эту чудесную девушку, прижаться к ней, припасть к ее ногам, как припадает к воде умирающий от жажды путник в пустыне. Я почувствовал, что еще минута и может произойти нечто глупое, непоправимое.

– Пойдем! – сказал я.

Лия молча направилась к выходу. Я последовал за ней. Выйдя из парка, мы пересекли улицу Ленина и стали подниматься вверх по Белинской.

– Лия, позвольте проводить вас! – попросил я.

Она лишь улыбнулась в ответ.

– Тогда я вам доставил много неприятностей, да? – продолжал я.

– Когда?

– Ну, когда говорил о том стриженом парне.

– Авто?

– Не помню, как его звали.

– Тогда с вами была девушка, помните? Кто она?

– Девушка? Ах да, помню! Это наш товарищ, университетский товарищ.

– А она говорила, что вы ее муж…

– Да? Шутила, конечно. Я не помню…

– Не помните?

– Нет… Я вас тогда очень расстроил, Лия?

– Ничуть. Я уехала на второй же день после вашего отъезда.

– Та девушка, Гулико, вовсе не моя жена. И никогда не была моей женой, – стал почему-то оправдываться я.

– Хорошая девушка! – сказала Лия.

– Что вы читаете, Лия? – спросил я, стараясь изменить тему разговора.

Она протянула книгу. «Один среди людоедов» – прочел я.

– О, я знаю эту книгу! В детстве мне ее читала мама… «Я расспрашиваю всех: не требуется ли матрос на корабле, следующем в Новую Зеландию… Ведь там меня ждет моя Эшу…» Так, кажется, кончается книга?

Лия раскрыла последнюю страницу.

– «Ведь там меня ждет моя Эшу…» Да, так.

– А вождя звали Эмай.

– Да, Эмай.

– Я помню наизусть почти все, что мне в детстве читала мать… Если б так же легко запоминались лекции!

Лия улыбнулась.

Мы прошли мимо пекарни. Вкусный, ни с чем не сравнимый аромат свежеиспеченного грузинского хлеба одурманил меня. Лия замедлила шаги.

– Ух, какой запах! – вырвалось у нее.

– Минуточку! – попросил я и бросился к пекарне. Дверь оказалась запертой. Тогда я забежал во двор пекарни и стал стучать в крошечное оконце. Дверь чуть приоткрылась, и чья-то потная голова спросила:

– Чего тебе?

– Хлеба, дядя!

– Нету хлеба! – Дверь захлопнулась.

Я забарабанил кулаками.

– Сказал ведь тебе – нет хлеба!

– Дядя, только один хлеб! Понимаешь, на улице меня ждет голодный человек!

– Э, дорогой, на свете много голодных! На всех не напасешься!

– Ну, прошу тебя!

– Гони пятерку!

– Вот три рубля. Больше у меня нет ни копейки.

– А у меня нет трехрублевого хлеба!

– Выбери самый маленький!

– Ну, знаешь!.. Откуда ты взялся, такой прыткий?

Голова исчезла, потом дверь распахнулась шире, и пекарь протянул мне горячий, источавший изумительный аромат круглый хлеб.

– На! Проваливай отсюда!

– Спасибо, дядя! Вот деньги.

– Ладно уж. Спрячь!

– Как же так?

– Иди, иди, сынок! Ешь на здоровье!

– Спасибо!

– Будь здоров!

Под акацией, где я оставил Лию, никого не было. Я огляделся. Улица была пуста. Тускло горели редкие фонари.

– Лия! – крикнул я.

Тишина. Вдали, в самом конце подъема, виднелась одинокая фигура. Я изо всех сил бросился догонять ее.

– Лия! – позвал я, с трудом переводя дыхание.

Фигура оглянулась. Я извинился и повернул назад.

…Ушла. Где теперь искать ее? Ушла, не захотела быть со мной. Почему? Видно, ей неприятно мое общество… Но ведь я ничего неприятного ей не сказал, ничем ее не оскорбил. Быть может, она испугалась, что нас могут увидеть вместе? Но почему, почему?

Мне стало грустно и больно, до того больно, что на глаза навернулись слезы. Я опустился на тротуар и прижал к груди горячий хлеб…

«Господи, наконец-то я ее нашел и так глупо потерял!»

«Врешь! Ты никогда ее не искал!»

«Как это – не искал? Искал! Все два года искал!»

«Ни одного дня!»

«Почему же я так обрадовался встрече с ней?»

«Каждый обрадуется встрече с такой девушкой!»

«Так, как я, – никто!»

«Не беда, ты еще встретишь ее».

«Где? Когда?»

«Встретишь!»

…Долго бродил я по опустевшим улицам. Над городом горели звезды. На тротуарах расплывшимися лужами лежал свет фонарей.

Я медленно побрел домой.

И какого черта мне понадобился этот хлеб, будь он неладен!

На углу улиц Ленина и Меликишвили, на остановке трамвая, стояли несколько человек. Я присоединился к ним – не хотелось идти пешком.

Среди ожидающих я заметил женщину лет тридцати с тяжелой сумкой в руке. Миловидное лицо. Брови подведены в ниточку. Пухлые, красивые, чуть напомаженные губы. Воротник и рукава шерстяного костюмчика изрядно потерты. Почувствовав мой взгляд, женщина обернулась и хмуро на меня посмотрела – так обычно смотрят на карманников осторожные пассажиры. Мне стало неловко. И только сейчас я заметил, что прижимаю к груди злополучный хлеб и уписываю его за обе щеки. Женщина прыснула, засмеялся и я.

– Вкусно? – спросила она.

– Изумительный хлеб! Хотите?

– Нет, что вы! Спасибо!

– Далеко живете?

– Не очень.

– Я тоже.

– Целый час жду трамвая. За это время раз десять дошла бы пешком.

– Так пойдемте, я вас провожу.

– Да вот… сумка.

– О, сумку понесу я!

– Нет, нет, что вы!

– А что тут такого? Дайте сумку!

– Неудобно, ей-богу…

– Давайте!

Сумка оказалась у меня в руке. Мы не спеша тронулись в путь.

…Миновав низкие железные ворота, мы очутились в крохотном дворике. Посередине двора хрипел и захлебывался перевязанный проволокой водопроводный кран. На веревке сушилось белье. Женщина подошла к занавешенной белой марлей, обитой металлической сеткой двери, отперла ее, вошла в комнату и зажгла свет.

– Входи! – позвала она меня.

Я вошел в крохотную прихожую, неловко потоптался, потом положил сумку на пол, рядом с керосинкой.

– Входи, входи, садись! – повторила женщина, поправляя розовую подушку на кушетке.

Я вошел в комнату, сел и огляделся.

Вся обстановка небольшой, метров в пятнадцать, комнаты состояла, кроме кушетки, на которой я сидел, из одной кровати, круглого стола, четырех стульев, шифоньера и нескольких книжных полок.

Женщина подошла к шифоньеру, сняла розовый халат и на моих глазах стала переодеваться. Мелькнула ее налитая белая грудь, круглые плечи, сильные, стройные ноги. Сердце у меня учащенно забилось. Я отвернулся.

Женщина подошла к столу.

– Поужинаем? – просто спросила она.

Я положил на стол хлеб, который до сих пор держал в руках, и кивнул. Женщина вышла в прихожую и скоро вернулась с тарелкой сыра, банкой консервов и бутылкой водки в руках. Потом принесла две рюмки.

– Ну, присаживайся!

Она разлила водку.

– Выпьем за наше здоровье. Спасибо тебе – помог… Меня звать Лидой. А тебя?

– Темур… За наше знакомство!

Мы чокнулись и выпили.

– Это мой муж, – показала она на висевший на стене портрет молодого красивого парня. – Погиб на фронте…

– Я думал – сын, – проговорил я.

– Муж… Тебе сколько лет?

– Двадцать два.

– Ему было двадцать три, – сказала Лида и снова разлила водку.

– Мне пора, – сказал я, вставая.

– Погоди. Выпьем по одной.

– Давай. За нас!

– За нас!

Мы выпили. Потом – еще и еще.

– Лида, можно я сяду рядом с тобой? – спросил я, и вдруг показалось, что комнату заволокло голубым туманом.

– Можно.

Я пересел к ней и, замирая от волнения, положил руку ей на колени. Лида не отстранилась, ничего не сказала – она сидела с закрытыми глазами и загадочно улыбалась. Тогда я обнял ее за плечи, привлек к себе и поцеловал – сперва под ухом, потом в шею. Непередаваемый, изумительный аромат ее тела – аромат земли, солнца, крови, моря, хлеба и еще чего-то, чему я не могу подыскать названия, – одурманил меня, наполнил чувством огромного человеческого счастья, того счастья, без которого жизнь не имела бы смысла.

– Лида, – прошептал я, – дорогая, хорошая моя Лида, разреши мне остаться с тобой…

Она не ответила.

– Останусь, Лида, милая, любимая моя…

Лида взглянула на меня широко раскрытыми глазами и порывисто встала.

– Оставайся!

И опять в глазах у меня поплыли пестрые круги, все вокруг закружилось. Я зажмурился. Когда я открыл глаза, в комнате было темно, Лида лежала в постели и смотрела на меня.

– Иди ко мне! – позвала она.

Я не сдвинулся с места.

– Иди ко мне! – повторила Лида.

Голос ее донесся издалека, словно эхо. Я пошел на этот далекий голос, звавший меня куда-то в сказочное царство грез, и вдруг погрузился, растворился в сказке…

Это был огромный дремучий лес. Залитые солнцем верхушки деревьев-исполинов – сосен, елей, берез, дубов, буков – тянулись к небу. Я стоял в лесу босой, и нежная, пахучая хвоя щекотала мне ступни. Простерев руки к солнцу, я разговаривал с Богом:

– Э-ге-ге-ге-е!.. Боже высокий!..

Я вдыхал синеву неба, купался в золотых лучах солнца, врастал корнями в землю, я был высок, могуч и счастлив, как этот девственный лес.

– Э-ге-ге!.. Боже высокий, благодарю тебя!..

Потом лучи солнца вдруг превратились в пламя, и запылали объятые огнем деревья. Огонь поглощал, пожирал лес, небо, солнце, воздух… Воздух! Кругом не стало воздуха!.. Боже мой, я задыхался без воздуха, легкие мои разрывались… Я горел, горел, как деревья передо мной, как хвоя под моими ногами.

– Боже, спаси меня! Помоги мне, Боже!..

Потом я вырывал с корнями огромные деревья, ломал их, словно прутья, сокрушал все вокруг себя, звал на помощь Бога, но не было мне спасенья, и я, рыдая, повалился на землю.

И тогда Бог внял моей просьбе. И хлынул дождь – теплый, ласковый дождь. Погасли зловещие языки пламени, земля покрылась белой, пенистой, сладкой пеленой. Я жался к влажной земле, мы плакали втроем – я, небо и земля… И земля, словно живая, нашептывала мне:

– Темур, радость моя, Темур, солнышко, жизнь моя…

Потом все вокруг исчезло в сиреневом тумане.

Меня, грудного младенца, в лесу потеряла мать. Большая серая волчица нашла меня, обнюхала, облизала, потом задрала морду вверх и протяжно завыла. Подбежали волчата. Они тоже обнюхали, облизали меня и жалобно затявкали. Потом волчица легла на бок и стала кормить волчат. Я почувствовал голод, подполз к волчатам, втиснулся между ними и схватил губами мокрый сосок волчицы. Она не отогнала меня. Молоко было горьковатым на вкус, но я скоро привык к нему, и оно казалось мне вкусным. Когда я немного подрос, волчица водила нас – меня и моих сестер и братьев – на охоту. Когда я стал взрослым и превзошел их в силе и ловкости, меня назвали Маугли. Я не понимал, что значит «Маугли», но знал, что так зовут меня и никого другого. Я выучился выть по-волчьи и полюбил свою мать-волчицу. Потом я стал совсем большим, и когда однажды, выйдя из леса, увидел в деревне подобных себе существ, передвигавшихся на двух ногах, мне захотелось быть с ними. И еще раз я увидел их в лесу – они сидели вокруг большого костра. Я долго смотрел на них, и во мне росло желание подойти к ним. Но я не посмел сделать этого. Я помчался к матери и все ей рассказал.

– Мама, я видел людей совсем близко!

– Я знала, Маугли, что не смогу удержать тебя. Я поняла это, когда убедилась, что ты не боишься огня. Мы, волки, огня очень боимся.

– Я должен пойти к ним, мама! Я с ними – одной стаи.

– Не уходи от нас, сынок.

– Не могу, мама. Меня тянет к ним. Я пойду! – сказал я, вставая.

– Не ходи, не ходи-и-и! – завыли мои сестры и братья, моя мать.

Я ушел.

– Темур, вставай!! Утро уже, соседи могут увидеть!

Я проснулся, быстро оделся.

– А ты?

– Я сегодня в ночной смене.

– В ночной смене? А где ты работаешь?

– На шелкоткацкой фабрике.

– Что ты там делаешь?

– Глупенький! Что на фабрике делают? Работаю! – рассмеялась Лида.

– Лида, можно мне заходить к тебе?

– Если вспомнишь… А впрочем, не советую… Как будто все было во сне.

– Вспомню! – искренне вырвалось у меня.

– Увидим. Но лучше не надо… Поешь хлеба, Темо, и уходи.

– Будь он неладен, этот хлеб! Из-за него я упустил найденную с трудом девушку!

Я присел к столу. В бутылке оставалось немного водки.

– Какую девушку? – поинтересовалась Лида.

– Лию. Я познакомился с ней в Батуми, потом потерял ее и искал целых два года. Вчера встретил в Кировском парке. Я провожал ее, по дороге зашел в пекарню и, пока покупал хлеб, она ушла.

– Сбежала?

– Сбежала… И все из-за этого хлеба!

– Правильно, значит, сказано «Не хлебом единым!».

Я подошел к кровати и поцеловал Лиду в щеку.

– Спасибо, Лида.

– За что спасибо?

– Ты славная, замечательная женщина, Лида!

– Как сказать…

– До свидания!

– До свидания!

Я вышел из комнаты, тихо прикрыл за собой дверь.

Над городом стлался молочный туман. Издали доносились скрип колес первых трамваев, басовитые гудки заводских труб. Еле-еле мерцали побледневшие фонари. Тбилиси медленно просыпался, потягивался, готовился к наступающему новому дню…

Не покинь меня!

Бледная, с покрасневшими глазами мать открыла дверь.

– Где ты пропадал, сынок?! Истомилась я!

– Засиделись у Гурама, – солгал я.

– Так нужно же предупредить, сынок! В такое-то время!

– В какое? – не понял я.

– Ты ничего не знаешь?!

– О чем, мама?

– Погибли мы, сынок! Сталина разбил паралич!

– Мама, ты с ума сошла!

– Да, сынок. По радио передали. Паралич, кровоизлияние…

– Что еще?

– Чего еще больше?! Положение, говорят, очень тяжелое… О боже, погибло все…

– Мама, этого не может быть! Неужели…

Я снял с вешалки плащ, быстро надел.

На побледневшем лице матери застыл непередаваемый ужас. В глазах блестели слезы. Я смотрел на нее и не мог понять причину скорби, овладевшей этой доброй, запуганной седой женщиной. Для меня на всю жизнь осталось неразгаданной тайной – что оплакивала моя бедная мать в тот день?..

– Успокойся, мама! Пойду повидаю Гурама, загляну в университет, посмотрю, что и как. Я скоро вернусь. Ты приляг, отдохни, не волнуйся, мамочка! – Я обнял ее, нежно поцеловал в мокрые от слез щеки.

– Иди, – уступила наконец она. – Но, ради бога, возвращайся скорее!

– Хорошо, мама!

Я направился к двери, но мать окликнула меня:

– Темо!

– Да?

– Ты не говори, сынок…

– Что, мама?

– Не говори, что Сталин болен.

– Мама! Раз об этом передало радио, значит знает уже весь мир!

– Пусть! Пусть говорит радио, но ты молчи, сынок! – Мать схватила мою руку и прижала к сердцу.

– Хорошо, мама…

Студенты и преподаватели, аспиранты и профессора, сторожа и уборщицы, партийные, комсомольцы, беспартийные, старые и молодые – стояли молча, с безвольно опущенными руками, опустошенные, в жутком оцепенении. В опустевших аудиториях, лабораториях, кабинетах, библиотеках, читальных залах, словно в покинутых перед надвигающейся чумой селах, царило гнетущее безмолвие.

В тот день, в ту ночь и еще один день и одну ночь университет напоминал огромный храм, в котором сотни коленопреклоненных молящихся со страхом и мольбой взирали на репродуктор, передававший весть о совершавшемся там, вдали, неотвратимом процессе затмения солнца…

Было около полуночи, когда я скорее почувствовал, чем услышал, какой-то странный шум в комнате. Я вскочил, зажег свет. Мать металась на своей кровати, стонала, невнятно что-то говорила.

– Мама! – подбежал я к ней. – Что случилось?

– Сорочку, сорочку! – простонала она, глядя на меня отсутствующим взглядом.

– Какую сорочку, мама?

– Белую, белую сорочку!..

– Зачем тебе сорочка, мама?

– Дай мне белую сорочку. Умираю…

– Мама!!

– Голова… болит… Дай белую сорочку.

Я бросился к шкафу, разыскал сорочку и подал матери.

– Выйди.

Я вышел из комнаты, подбежал к соседской двери.

– Элико! Элико!

Никто не ответил, соседей не было дома. Я вернулся к себе. Мать лежала на спине, тяжело дышала. Из ее широко раскрытых глаз текли слезы.

– Мама!

– Этого не миновать… Сорочку… надень на меня… Я не в силах…

Я помог ей надеть сорочку.

– Так лучше… Белая, весенняя сорочка…

– Что ты говоришь, мамочка?

Мать улыбнулась:

– Еще минута… И все кончится… Не бойся, сынок…

– Мама, мамочка! Не губи меня! Я сейчас сбегаю за врачом!

– Не покидай меня, сынок!

– Мамочка, что у тебя болит? Чего тебе хочется, мама?

– Мой большой, мой умный мальчик… Ничего больше не хочется твоей маме… Только умереть на руках своего мальчика…

– Не говори так, мама! Не губи меня, слышишь! Не губи меня!

– Умираю, сынок…

– Умираешь? Сейчас? Когда я привык к тебе? Когда я вновь обрел тебя? Не смей! Слышишь, мама? Не смей!

Зарыдав, я припал к груди матери. Она нежно погладила меня по голове, потом тихо сказала:

– Стой там… – и глазами показала на дверь.

Я подошел к двери. Мать долго-долго смотрела на меня, потом закрыла глаза. Я не двигался. Мать снова открыла глаза и позвала меня. Я подошел к ней, опустился на колени и прижался к ее щеке – она вся пылала.

– Мама, что с тобой?

– Таким я запомню тебя… Таким ты навек останешься для меня… Благодарю тебя, Господи… – Вдруг она снова заметалась. – Сорочку!.. Дай белую сорочку…

– Она же на тебе, мамочка.

– Темур, мой мальчик, мой маленький…

– Мамочка, дорогая, не покидай меня!.. Как мне жить одному, без тебя?.. Мама!..

– Как он вырос, мой мальчик… Настоящий мужчина…

Я громко заплакал.

– Кто обижает моего маленького Темурчика?.. – Мать обняла меня за шею, поцеловала, еще и еще. – Ты весь в поту, сынок… Набегался… Не смей раздеваться, простудишься… И не ходи во двор… Я ухожу… Ты слушайся бабушку…

– Не уходи, мамочка!.. Дорогая моя! Мама! Открой глаза! Мама! Мама-а-а!..

Руки матери медленно соскользнули с моей шеи и упали на кровать.

– Мама!

– Слава тебе, Господи…

У матери задрожал подбородок, из глаз скатились две крупные слезинки. Она глубоко вздохнула и затихла.

Я вышел в коридор, распахнул окно. Свежий воздух ворвался со двора, обжег щеки, осушил глаза. Город спал. По Варазис-Хеви стлался густой туман. Чуть раскачивались во сне голые акации. В мерцающем свете звезд угадывались черные контуры домов. Кругом не было видно ни одного огонька, лишь где-то вдали, на склоне Мтацминда, светилось единственное окно. Я долго смотрел на этот свет.

Зачем он горит? Быть может, там сейчас навеки закрылись чьи-то глаза. Может, наоборот, свет этот возвещает о рождении новой жизни? Возможно, там свадьба – веселая, шумная свадьба? Кто знает? Как угадать, зачем в окутавшей город тьме светится на склоне Святой горы одно-единственное окно?.. А что, если это вовсе не свет в окне, а звезда моей матери? Звезда ищет мать, она спустилась с неба, чтобы найти ее… И мне захотелось крикнуть громко, во весь голос и на весь мир: «Звезда, иди сюда, мы здесь – я и моя мать!»

Свет в окне погас…

Светало…

Я вернулся в комнату, прикрыл тело матери простыней. Мыслей не было. Тишина шумела в голове, тишина стучала в висках. Время исчезло. Наступила вечность. Кто-то постучал в дверь, вошел в комнату. Я поднял голову.

– Сталин скончался… – прошептал Гурам.

– Что ты сказал? – сказали мои губы.

Скончался Сталин…

Лия

– Здравствуй, Лия!

– Как ты нашел меня?

– Искал и нашел.

– Входи.

Я вошел и присел на стул в углу. Лия, застегнув халат, села в другом углу.

– Как живешь, Лия?

– Спасибо. Живу…

– Почему ты тогда сбежала, Лия?

– Никуда я не бегала. Ждала, ждала тебя, потом ушла.

– Потом?

– Ничего.

– Не ждала меня?

– Сегодня – нет.

– Когда же?

– Не знаю.

– А вообще?

– Вообще – да, ждала.

Лия опустила голову. Мне почему-то захотелось плакать.

– Я долго искал тебя, Лия! Искал и днем и ночью…

Лия сняла салфетку со стоявшей на столе вазы с печеньем.

– Угощайся!

С минуту длилось молчание.

– Не знаю, как мне быть… – сказала Лия.

– И я не знаю, – сказал я и достал папироску. – У меня скончалась мать.

– Знаю…

– Лия, нет ли у тебя водки?

Лия достала из буфета и поставила на стол розовый графинчик с водкой. Я плеснул в стакан, хотел что-то сказать, но ничего не придумал и молча выпил. Потом второй, третий раз. Лишь после этого я заговорил:

– Лия, ты не знаешь меня… Ты думаешь, я пьяница? Я впервые в жизни пью вот так – один… А ты не выпьешь?

Лия быстро налила себе и выпила.

– Ты хорошая девушка, Лия… Ты не знаешь меня, а я тебя знаю как свои пять пальцев! – Я вытянул руку и заметил, как она дрожит. – Не веришь? Не верь. Ты думаешь, я в самом деле тебя не встречал? Я видел тебя каждый день! Каждый день говорил с тобой, слушал тебя! Где только мы не были вместе – ты и я! Сколько раз я говорил себе все то, что ты слышишь сейчас! А ты вот, ты совсем меня не знаешь…

– Знаю, Темо… – сказала Лия.

– А знаешь, что я люблю тебя? – спросил я и встал.

– Знаю все, кроме этого, – сказала Лия и тоже встала.

Я подошел к ней, заглянул в ее большие умные глаза и нежно провел рукой по ее щеке.

– Не подходи ко мне, Темур, прошу тебя! – сказала Лия, отступая.

– Лия, хорошая моя! Знаешь ведь, как я люблю тебя!

– Знаю… Только не трогай меня сейчас…

Она спиной прижалась к стене. Я слышал, как билось ее сердце, чувствовал ее тяжелое, горячее дыхание.

– Лия, дорогая, хорошая моя… – шептал я.

– Да, да, Темур, только не сейчас… Умоляю тебя, уходи!

– Лия, убей, если хочешь, но не гони меня! – взмолился я.

– Хорошо, останься, но не прикасайся ко мне, Темур! Если ты меня любишь, не прикасайся ко мне!

Она стояла передо мной – прекрасная, как богиня любви, и умоляла меня, потерявшего голову человека, не трогать ее. Я не мог не внять этой просьбе… Я вернулся на свое место и сел.

Я долго сидел с поникшей головой. Потом Лия подошла ко мне и погладила по голове. Я схватил ее горячую руку, прижался к ней щекой.

– Теперь ты уйдешь и придешь завтра, послезавтра – когда тебе захочется. Хорошо, Темур?

– Лия, пойдем со мной! – попросил я.

– Куда, Темур?

– Оденься, пойдем походим по городу!

– Поздно, Темур. В другой раз.

– Нет, сейчас! Если ты меня любишь, одевайся, и мы пойдем вместе! Идем, Лия!..

Лия колебалась недолго. Она оделась, и мы вышли на улицу…

Словно волшебный камень, сверкал, переливался цветами радуги ночной Тбилиси. Мы шагали по шумным улицам, но я не слышал, не видел, не чувствовал ничего – ничего, кроме своего счастья…

– Дядя Артаваз! Здравствуй, дядя Артаваз!

– Здравствуй!.. Ты кто?

– Темур!

– Какой Темур?

– Темур! Помнишь, три года тому назад… ночью…

– Не помню.

– Мать моя вернулась из ссылки!.. Помнишь?

– Вспомнил! Темур! Бесстыдник! Разве можно так забывать друга?

– Как живешь, дядя Артаваз?

– Э-э, что за жизнь, дорогой. Глаза не видят, уши не слышат, ноги не носят.

– Не печалься, дядя Артаваз! Все будет хорошо!

– А ты? Как ты живешь? Кто эта девушка?

– Моя невеста, Лия; привел показать тебе.

– Не мог привести днем, дуралей? Что я увижу ночью? Так как будто ничего девка!..

– Ты приглядись хорошенько, дядя Артаваз! Видишь, какая она красивая?

– Красивая!.. Ты мне про дело скажи! Мой гастроном тоже красив, да толку в нем мало!

– Нет, дядя Артаваз, она хорошая!

– Дай Бог вам счастья!

– Спасибо, дядя Артаваз!

– Скажи-ка, как поживает твоя мать?

– Матери больше нет, дядя Артаваз.

– Что ты сказал?

– Умерла.

– Царство ей небесное.

– Спасибо.

– Трудно человеку без матери.

– Очень трудно, дядя Артаваз.

– Эх, огорчил ты меня, парень.

– Да, дядя Артаваз, ничего не поделаешь… Ну, до свидания!

– Не забывай меня, Темо! Приходи, порадуй старика!

– Приду, приду, порадую, дядя Артаваз!

– Есть закурить?

– Есть. На вот папиросы, спички. Оставь себе.

– Спасибо.

– Будь здоров!

– Будьте счастливы!..

– Гурам, Гура-ам!.. Гура-а-ам!!!

– Очумел, что ли? Чего орешь?

– Спускайся!

– Завтра! Я спать хочу!

– Спускайся! Все равно не дам уснуть!

– Пошел ты к черту!

– Спускайся!

……………………………………………………

– Знакомься! Это Лия!

– Ва-а-а!

– Здравствуйте, Гурам!

– Здравствуйте, Лия! Как вы живете?

– Спасибо, ничего себе… А вы?

– Я, кажется, схожу с ума… Вы откуда?

– Из дому.

– Ва-а-а! А теперь куда?

– Домой.

– Клянусь мамой, я сойду с ума!

– Теперь можешь идти спать.

– Как же! Так теперь и заснешь!

– Ну, так стой здесь!.. До свидания!

– Погоди, погоди! Значит, вы…

– Да, я и Лия любим друг друга.

– Это правда, Лия?..

– !

– Ва-а-а!!!

– До свидания!

– Я увижу вас завтра?

– Конечно!

– Вместе?

– Отныне только так!

– Нет, я сошел с ума!

– Пока!

Я пришел к тебе, мама. Я стою над твоей могилой, я – кровь и плоть твоя. Я плачу и не стыжусь своих слез. Пусть Лия поймет – кем ты была для меня, пусть она отныне станет хозяйкой твоей могилы, ибо отныне Лия – это я. Я, твой сын, своими руками предал тебя земле, своими руками увенчал твою могилу вот этим камнем. Я, твой сын, вновь обрел тебя, и обрел навеки, ибо могила твоя принадлежит мне… Здесь Лия – часть жизни, которую ты завещала мне. Жизнь эта столь велика, что я один не в силах прожить ее. Не обижайся поэтому, что я отдал ей часть твоей и моей жизни… Я, твой сын, стою здесь в час полуночный, среди могил, и не ведаю страха, ибо то, чего я больше всего боялся, уже свершилось. Это была твоя смерть. Теперь я не боюсь смерти, а потому – и жизни…

Я знаю, здесь скоро разобьют сад, но не страшусь этого. Тополь на твоей могиле уже цветет, мама. Мы придем к тебе – я и Лия, и приведем к тебе своих детей, и плоть твоя встретит их буйно разросшейся зеленью, тенью и прохладой. Наши дети будут резвиться в твоей тени. Быть может, они вырежут свои имена на тополе. Не обижайся, мама! Расцветут деревья и на наших могилах, и жизнь наша вновь воскреснет зеленью, прохладой, радостью для наших детей…

Я стою над твоей могилой, мама, я – счастливый и несчастный, виновный и безвинный, слабый и сильный – сильнее тебя, мама, и я знаю, ты рада этому!

Быть может, я чем-то обидел тебя, сказал что-то недостойное тебя. Прости меня, мама!..

Не убий!

Он лежал в подъезде без сознания. Я нагнулся, заглянул ему в глаза – в них еще теплилась жизнь. Я взвалил его на спину, с трудом дотащил до третьего этажа, положил у дверей, ощупал его карманы, нашел ключи, открыл дверь и уложил его на кровати. Потом расстегнул ему воротник, снял пояс.

Абибо лежал передо мной. Он умирал. Умирал человек, о смерти которого я так мечтал, человек, предавший меня, опустошивший мою душу. И душа этого человека теперь была в моих руках. Я убью его. Впрочем, он умрет и без моей помощи.

Я сяду здесь и буду наслаждаться его смертью. Быть может, его мучает жажда и я кажусь ему горным ручейком. Пусть же знает он, что нет во мне ни капельки воды для него!.. Быть может, мечтает он услышать человеческий голос и ждет доброго слова от меня? Пусть же знает он, что я нем для него!.. Быть может, жаждет он поделиться со мной мыслью своей сокровенной? Пусть же знает он, что я глух для него!.. Быть может, спасение его – в глотке свежего воздуха? Пусть же знает он, что я наглухо закрою все окна, захлопну все форточки!.. Я – смерть его, я убью его прежде, чем он умрет своей смертью. И он должен узнать об этом!

– Абибо! – позвал я и сам испугался своего голоса.

Абибо открыл глаза и уставился в меня отсутствующим, тупым взглядом.

– Это я, Абибо!

– Помоги, – простонал он.

«Как бы не так! – подумал я, вставая. – Чтоб я помог тебе? – Я подошел к телефону, снял трубку. – Никогда! – Я набрал номер „скорой помощи“. – Ты помог мне? – Я вызвал врача. – Ты плюнул мне в душу!» – Я осторожно положил трубку.

– Воды… – прошептал Абибо и облизнул пересохшие губы.

Я вышел на кухню, принес воду. Он отпил глоток и закашлялся.

– Воздуха не хватает… – прохрипел Абибо.

Я распахнул все окна. В комнату ворвался свежий воздух.

– Помоги, – сказал Абибо и заметался.

– Успокойся, сейчас придет врач, – сказал я и присел на тахту.

– Помоги… – повторил он.

Раздался звонок. Я вскочил, открыл дверь. В комнату вошли двое: полная женщина и худой мужчина. Женщина с трудом переводила дыхание, мужчина держал в руке деревянный ящик с красным крестом на крышке.

– Где больной? – спросила женщина.

– Вот! – показал я.

– Какие меры приняли?

– Кто? Я? Дал ему напиться и открыл окна.

– Какое давление?

– Не знаю.

– Измерить! – приказала женщина.

Мужчина извлек из ящика аппарат.

– Двести сорок! – объявила женщина.

Потом она задала Абибо несколько вопросов. Тот не ответил.

– Инсульт! – сказала женщина.

– Магнезию с новокаином? – спросил худой.

– И диафиллин!.. Как это произошло? – обернулась женщина ко мне.

– Я нашел его в подъезде… Лежал без сознания… Поднял его, уложил… Больше ничего не знаю.

Женщина сделала укол.

– Вовремя подоспели! Теперь все в порядке, не бойтесь! Не таких спасали!..

– Пожалуйста, доктор, постарайтесь!..

– Ничего страшного… Почаще меняйте холодный компресс…

Я бросился на кухню, принес воду в глубокой тарелке, смочил полотенце и приложил его ко лбу Абибо.

– А вы кто будете? – спросил врач. – Сын?

– Нет.

– Брат?

– Да нет, я сосед.

– Ему нужен полный покой… Утром я загляну… Ну, всего хорошего, все будет хорошо! – Она еще раз измерила Абибо пульс, удовлетворенно кивнула головой. – Ну вот, нормально… Я вам на всякий случай оставлю кордиамин с кофеином. До свидания!

Я присел у изголовья больного. Видно, лекарство подействовало: через час Абибо пришел в себя, открыл глаза. Он долго, долго смотрел на меня.

– Кто это? – наконец тихо спросил он.

– Это я – Темур.

– Что случилось? Где я?

– Ничего, ничего, тебе немного нездоровилось. Теперь все хорошо, засни!

Абибо закрыл глаза. Было похоже, что он что-то вспоминает.

– Темур, это ты? – вдруг спросил он.

– Я, дядя Абибо!

– Я не умру?

– Нет! Так сказал врач.

– А ты как думаешь?

– Нет, конечно!.. Ты засни, дядя Абибо!

– Не оставляй меня одного!

– Не волнуйся, дядя Абибо! Засни.

Абибо испытующе взглянул мне в глаза, потом отвернулся к стене и затих.

…До шести часов утра я не отходил от постели Абибо, менял мокрые полотенца. Он спал беспокойным, тяжелым сном, часто просыпался, испуганно озирался. Потом опять засыпал… А я, к своему удивлению, постепенно успокаивался! Душившая меня, бушевавшая во мне ненависть как-то незаметно улетучилась. Я смотрел на лежавшего передо мной Абибо – больного, одинокого, сломленного – и не испытывал к нему никакой злобы, вообще никакого чувства, словно это был не человек, а бездушный предмет – камень или пень… Потом так же незаметно мое сердце стало наполняться жалостью. Сперва это была обыкновенная человеческая жалость к больному человеку, потом – жалость к соседу, затем жалость к близкому соседу, и наконец я даже испугался, почувствовав, что мне хочется плакать от жалости к дяде Абибо!

Я встал, Абибо зашевелился и открыл глаза.

– Темо! Темур!

– Здесь я!

– Не уходи, Темо! – Он повернулся лицом ко мне.

– Да нет же, дядя Абибо, никуда я не уйду!

– Темо… Прости меня, если можешь…

Я сменил полотенце. Абибо схватил мою руку и стал ее целовать.

– Что ты, дядя Абибо! – крикнул я, вырывая руку.

– Прости, прости меня!..

Я молчал.

– Тогда убей меня!.. Чего ты ждешь?..

– Я не убийца, дядя Абибо!

Абибо смотрел на меня своими прозрачными голубыми глазами.

И я впервые увидел в этих глазах слезы… Абибо плакал…

Утром пришел врач, осмотрел больного. Абибо задремал, и я поднялся к себе. В теле чувствовалась необыкновенная легкость… Что-то неимоверно тяжелое, гнетущее вчера ночью я навсегда оставил там, в комнате Абибо… Оставил? Или забыл? Не знаю… Взамен этой тяжести в душу вошла чистая, теплая, пьянящая легкость… Как и всегда, дверь моей комнаты была открыта. Я толкнул ее и обмер: в комнате стоял улыбающийся, остриженный наголо Тавера!

– Рамаз, это ты?

– Я, Темо!

– Опять сбежал?

– Нет. Простили…

Мне вспомнился кабинет ректора, вспомнился ректор, склонившийся над блокнотом, с красным карандашом в руке, вспомнился нарисованный в блокноте красивый ослик с печальными глазами, под ним – слова: «Рамаз Корсавели (Тавера)», а еще ниже – непонятные цифры: «233»… Вспомнилось все… Что-то горячее подступило к горлу, сперло дыхание, заволокло глаза, что-то взорвалось, лопнуло… Я упал на кровать и зарыдал…

Не было никаких весенних дождичков – май ворвался в Тбилиси с грозами и ливнями!

Вот и сегодня с утра над городом бушевала гроза. Потом небо очистилось, запахло лесом, травами. Я распахнул окно, и тотчас же в комнату ворвалась ветка акации. С минуту она кокетливо раскачивалась, потом нежно, словно белая ручка красавицы, застыла у моего лица. Я осторожно дотронулся до ветки и поцеловал ее… Белая акация пришла ко мне, принеся с собой чудесный аромат земли, воздуха, дождя и солнца. Белая акация первая пришла ко мне, первая поздравила с днем рождения – 14 мая. Она росла в этом дворе вместе со мной, она моя ровесница, и что удивительного в том, что она радуется дню моего рождения?!

Я знаю: гостей сегодня не будет. Конечно, придет Гурам, принесет бутылку вина и сам же ее выпьет. Придет Лия… Она впервые придет на мой день рождения. Придет, сядет в углу, будет смотреть, смотреть на меня. А потом? Останется или уйдет? Не знаю… А акация всегда будет со мной. Куда же ей деваться?..

А может, никто и не вспомнит меня? Тогда я сам, сам обойду всех и приглашу их…

– Лия!.. Здравствуй, Лия! Сегодня мой день рождения. Ты ведь придешь, Лия?

– Эй, Гурам, смотри не забудь – сегодня мой день рождения.

– Извините, гражданин! Мы, правда, не знакомы, но я каждый день вижу вас на нашей улице. И я прошу вас, пожалуйте сегодня на мой день рождения! Я живу вон в том доме, на четвертом этаже. Дверь будет открыта…

– Прошу прощения, сударыня! Не примите меня за невежу. Мне очень хочется видеть вас сегодня у себя дома. Вы так похожи на мою мать. Мне исполнилось двадцать четыре года… Я вас очень прошу, приходите…

– Дядя Артаваз! Дорогой! Где ты? Не бойся, никому твой гастроном не нужен! Загляни на пять минут! Выпьем по стакану, выпьем за ночь, которая близится к концу…

– А ты? Неужто и тебя нужно приглашать? Бегом ко мне, и мы вместе справим день рождения! Слышишь, Тавер! Да и вообще, забирай свои манатки и перебирайся ко мне! Понял? Ну, так не заставляй ждать!..

– Тбилиси, родной мой Тбилиси! Я жду тебя в мой дом! Тебя, твои улицы, тупики, переулки! Не ваш ли я сын? Не вы ли взрастили меня? Так придите же, поздравьте меня!..

Я знаю, я верю – все они придут ко мне! Моя крохотная комнатушка вместит всех, а нет, так они будут поздравлять меня по очереди… У каждого найдется для меня пара теплых слов – мне ведь так мало нужно…

– Будь здоров, Темур, будь счастлив! За твоих друзей, за верных, преданных друзей! За твои мечты, за твою семью, твою Родину! Будь здоров, Темур!..

…Мне ничего больше не нужно…

Не бойся, мама!

Перевод З. Ахвледиани

Погасла последняя звезда. Враз, словно сговорившись, умолкли собаки и петухи. Замерли деревья. Затихло море – казалось, вовсе и не было его. Растаял туман на склонах гор. И вдруг побледнела ночь. Все произошло за несколько секунд. Весь мир, точно повернувшись лицом к востоку, в ожидании чего-то неведомого уставился на горбатую гору. Величайшее из чудес – чудо пробуждения жизни – совершалось в природе…

– Слышь, Щербина, поднимись-ка сюда!

– Чего тебе?

– Поднимись, говорю. Сейчас взойдет солнце!

– Ну и пусть… Одно и то же каждый день.

– Чудак! Красота-то какая!

– Отстань…

– Поднимись, не пожалеешь!

– Вверх-вниз, вверх-вниз! Надоело! Да и смена скоро.

– Ну и черт с тобой! Стой себе и любуйся, как старикашка молла ползет на минарет!

– Ладно, не ори.

– Пархоменко где? Позови его, пусть поднимется!

– С собакой?

– Собаку оставь себе.

– Ошалел? Загрызет!

Солнце всплыло неожиданно – красивое, теплое, золотое, живое и животворящее. Солнце поклонилось миру, улыбнулось, засмеялось. И зашумел лес, заголосил петух, залаяла собака, заколыхалось море. И всей грудью радостно вздохнула земля.

Настало утро.

Я зачехлил стереотрубу.

– Куда же они запропастились, умираю с голоду! – заворчал Щербина. Я окинул взглядом тропинку: по ней не спеша взбирались три пограничника.

– Идут!

– Слава те господи! – Щербина приставил автомат к лесенке вышки и сладко потянулся. – Итак, ночь на участке государственной границы Союза Советских Социалистических Республик прошла без происшествий. Шабаш! – произнес он и закурил «Приму».

Я стал медленно спускаться с вышки. Подкованные сапоги звенели на ступеньках лесенки. Раз, два, три… Раз, два, три… Ну и ну! Вот что значит армия! Попробуй, сосчитай-ка до четырех, – не пойдет! Раз, два, три – стоп! Четверка – словно граница, Рубикон какой-то! Удастся перешагнуть – тогда хоть до миллиона…

Пархоменко и Щербина ждали внизу.

– Слышь, отчего у тебя глаза опухли? Спал? – спросил я у двухметрового Пархоменко.

– Как же, даст поспать варвар! Стоит вздремнуть, как лапой по уху: цап! Нашел Зудов чему учить пса! – Пархоменко слегка поддел сапогом высунувшего язык Танго.

– Так Зудов для себя ж старался, – рассмеялся Щербина. – Чесаться самому лень, вот он и обучал собаку.

– Непобедимому войску Дзнеладзе – ура! – приветствовал я подошедшую смену.

– Джакели! По инструкции положено встретить меня на вышке, доложить обстановку и сдать пост! – нахмурился Дзнеладзе.

– Все зафиксировано в журнале, товарищ Дзнеладзе, и брось трепаться!

– Порядок есть порядок, Джакели! Придется обо всем доложить Чхартишвили!

– Пожалуйста! Но раньше я ему доложу такое, что ты, милый мой, очутишься на гауптвахте!

– Ты о чем? – насторожился Дзнеладзе.

– Ну-ка, вспомни, отчего вдруг дизентерия свалила тебя и твоих орлов? А? Не пахло ли там зелеными мандаринами из сада Али Хорава?

– Кто… Кто тебе… сказал? – запнулся Дзнеладзе.

– Петров, мандариновая жертва. Погляди на него, еле на ногах стоит. Герои!

– Продал, подлец? – зашипел Дзнеладзе на притихшего Петрова.

– А что мне оставалось делать, Шалва? – простонал тот. – Этот сукин сын заперся вчера в уборной и продержал меня у дверей, пока не выудил все.

– Понятно, товарищ Дзнеладзе? – спросил я строго.

– Понятно, понятно! Валяйте отсюда! – Дзнеладзе махнул рукой и направился к вышке.

– Дивизия, равняйся! – гаркнул я. Впереди стал Пархоменко с Танго, за ним Щербина.

– Смирно! К заставе шагом марш! Раз, два, три! Раз, два, три! Пархоменко, запевай!

Построились в два ряда

Горы Кавкасиона… —

зазвенел серебристый тенор Пархоменко.

…В два ряда

Горы Кавкасиона… —

подхватил Щербина, а затем грянули втроем:

А застава в наряде

Задержала шпиона…

Битый год промучился я с ребятами, пока научил их петь в два голоса…

Эх, построились в два ряда

Горы Кавкасиона,

А застава в наряде

Задержала шпиона… Эх!

Под звуки этого гимна (кстати, автором слов и музыки его был я) наша тройка бодро шагала по маршруту вышка – столовая…

…После завтрака, только мы уснули, раздался крик старшины:

– Выходи строиться! Быстро во двор!

– Что случилось? Война? – спросил, протирая глаза, Щербина.

– Разговорчики!

– Да говори же, Зудов, в чем дело? – спросил Пархоменко.

– Все во двор! Приказ Чхартишвили! Живо! Даю две минуты! – крикнул старшина и убежал.

– Что там стряслось? – недоумевал Щербина. – Как ты думаешь, Джакели?

– Не бойся, на войну не похоже, стрельбы не слышно, – успокоил я Щербину. Но было действительно странно: будить сменившихся с поста пограничников по закону заставы можно разве только по сверхважной причине. Что же произошло?

Спустя пять минут застава выстроилась во дворе.

– Смирн-а-а! Равнение пря-а-мо! – крикнул Зудов.

Из казармы вышел майор Чхартишвили в сопровождении трех офицеров. Двое из них были заместители майора – по политической и по боевой части – лейтенанты Королев и Павлов. Третьего лейтенанта мы видели впервые. Лет сорока, смуглый, выше среднего роста, с брюшком, он был похож на грузина. По походке и сидевшей мешковато форме в нем угадывался человек невоенный.

– Это или разведчик особого ранга, или же не пойму кто: человек в таком возрасте должен быть, по крайней мере, майором, – шепнул я Щербине. Тот согласно кивнул головой.

Чхартишвили подошел к строю, заместители остановились поодаль. А незнакомый лейтенант, став рядом с майором, расстегнул ворот гимнастерки, закинул руки за спину и носком новых хромовых сапог начал выковыривать из земли камешек.

Зудов, вытянув шею, подошел к майору, вскинул руку к виску и выпалил:

– Товарищ майор, по вашему приказанию застава выстроена!

– Здравствуйте, товарищи!

Застава глубоко вздохнула, потом грянула скороговоркой:

– Здравия желаем, товарищ майор!

– Вольно!

Застава выдохнула.

– Товарищи! – начал Чхартишвили. – Сегодня на нашу заставу прибыл грузинский писатель Владимир Мдинарадзе. Он лауреат нескольких премий, член правления Союза писателей, депутат, награжден орденом… Вам, конечно, знакомы его стихи, рассказы и другие произведения… – Майор сделал паузу и окинул взглядом ряды солдат. Ребята подозрительно молчали.

– Стихи, рассказы и другие произведения… – повторил майор.

Писатель улыбнулся и наконец выковырнул камешек.

– Знаешь такого? – спросил я Щербину.

– Впервые слышу! – ответил он, пожав плечами.

– А ты? – взглянул я на Пархоменко.

– На каком языке он пишет? – спросил тот.

– Очевидно, на грузинском.

– В таком случае не знаю.

– Ну да, всех русских писателей ты, конечно, знаешь наизусть! – съязвил Щербина.

– Разговоры в строю!.. Так вот, товарищ писатель будет жить, будет служить с нами… Он хочет изучить жизнь советских пограничников, чтоб написать книгу о вас. Понятно?

Застава по-прежнему безмолвствовала.

– Может, вы скажете? – обратился майор к писателю.

Мдинарадзе широко улыбнулся.

«Чему он радуется, несчастный», – подумал я.

Лауреат нескольких премий долго смотрел на нас, потом извлек из кармана огромный платок, развернул, вновь аккуратно сложил его, спрятал и голосом, слишком низким для лейтенанта, начал:

– Друзья, как вам доложил докладчик… То есть майор Чхартишвили… я писатель… С сегодняшнего дня… Извините меня, товарищи, я не блестяще владею русским языком… С сегодняшнего дня… Я решил написать книгу о вас, конечно, с вашей помощью!

– Вот здорово! – прыснул Щербина и тут же прикрыл рот рукой. – Значит, мы должны работать за него?

– …Будем вместе служить, спать, обедать, ужинать.

– А завтракать он не будет? – испуганно проговорил Пархоменко, ткнув меня локтем.

– Я не собираюсь учить вас… – продолжал писатель, – наоборот, я должен учиться у вас… И шпионов будем вместе ловить, друзья… Посмотрим, что у меня получится. Главное, чтобы книга понравилась вам… Вот все, что мне хотелось сказать, друзья… Благодарю за внимание, – и он вытер вспотевшее лицо.

– Есть вопросы? – обратился к нам майор.

– Есть, – выступил вперед Щербина. – На какой срок прибыл к нам уважаемый писатель?

– На два месяца, – ответил Мдинарадзе.

– А если за это время не будет нарушений границы, как же тогда со шпионом?

Строй взорвался, словно вулкан.

– Р-р-р-разойдись! – крикнул майор и закашлялся.

Не удержались от смеха и заместители майора. Писатель растерялся, не зная, обидеться на слова Щербины или все обратить в шутку. Но вот лицо у него просветлело, он улыбнулся, потом рассмеялся и, наконец, зашелся таким здоровым хохотом, что мы поняли: это неплохой человек.

Автобиография

Я, Автандил Гавриилович Джакели, родился 2 мая 1950 года в городе Тбилиси, в семье служащего. Отец мой, Гавриил Исидорович Джакели, 1925 года рождения, врач, и мать, Манана Исидоровна Бахтадзе, 1928 года рождения, домохозяйка, возвращаясь из Хони, погибли в автомобильной катастрофе 2 мая 1960 года ночью, на Рикотском перевале, близ села Гореша. Меня взял к себе дед в село Букисцихе. Там я и продолжал учебу. Дед Исидор, по прозвищу Рыло, был старым революционером. В двадцать первом, когда бежали меньшевики и пришли большевики, ему исполнилось двадцать три и был он женат на Мине Антидзе из села Бжолиети. В роду Джакели деда не признавали: по причине вступления в комсомол, во-первых, и женитьбы на крестьянской девушке, во-вторых. В пику всем Джакели-дед стал секретарем комсомольской ячейки и привесил к поясу наган, затем срубил в отцовском лесу свою долю каштанов, поставил домишко на холме против церкви и зажил там спокойно.

Так вот, в двадцать первом, когда пришли большевики, решили было снести церковь, да отсоветовал сельский учитель Капито Шония – зачем, говорит, разрушать здание, лучше устроить там сельсовет. Бросились комсомольцы, вытащили из церкви иконы и повесили вместо них портреты Маркса и Филиппа Махарадзе[66]. Тут кто-то придрался: как же так, мол, портреты вождей революции будут висеть в церкви? Надо, мол, в таком случае снять с купола крест. Предложение приняли, но лезть на купол никто не решался.

– Пожалуй, только Исидору это по плечу, – сказал кто-то.

– Выручай, Исидор! – взмолился секретарь партячейки. Дед снял с пояса наган, вооружился зубилом и молотком.

– Не губи себя, Исидор! – бросилась к нему бабушка. – Пожалей семью!

Дед осторожно отстранил жену и стал молча подниматься по лестнице.

– Исидор, не шути с этим! Восемь саженей высоты!

Дед даже не оглянулся.

– О Боже! – не выдержала какая-то женщина. – Спаси нас, грешных, не прогневайся! Это все он, он, окаянный! – Женщина грохнулась на колени, запричитала. Толпа задвигалась, зашумела.

– Боже всесильный! – раздался чей-то хриплый бас. – Ниспошли свой гнев и кару на голову осквернителя!

Все, кроме комсомольцев и партийных, опустились на колени.

– Эй, Вано! Ты секретарь ячейки или кто?! – крикнул сверху дед. – Убери этих пророков! Я ведь тоже человек!

Голос у деда дрожал… Бабушка упала в обморок. Голосивших баб кое-как выпроводили.

Дед между тем медленно взбирался по лестнице. Добравшись до последней ступеньки, он глянул вниз. Сотни глаз с ужасом и любопытством глядели на него. Дед посмотрел вверх. С купола свисала толстая цепь. И дед понял, что путь к цели начинался только теперь… Он дотронулся до цепи и почувствовал, как по телу разлился металлический ржавый холод… Задрожали у деда колени, и дрогнуло сердце в груди. Он обеими руками ухватился за цепь и зажмурился так, что в глазах поплыли красно-желтые круги. Потом он открыл глаза и вновь увидел застывшую в ожидании чего-то страшного толпу. Пути назад не было. Дед рванул цепь. Она противно зазвенела. Перхоть ржавчины посыпалась на деда. Он приподнялся на носки, потянул сильнее, и началось единоборство Исидора Джакели с Господом Богом…

– Слушай меня, Всесильный! Есть ли Ты, нет ли Тебя – теперь мне все равно! Я иду, и Ты должен дать мне дойти! Слышишь? Должен, должен, должен!.. Я иду к Тебе, чтобы обесчестить Тебя, и я не спущусь вниз, не добившись своего! Я сильнее Тебя, Всесильный, и я доберусь до Тебя, как бы Ты ни сопротивлялся! Доберусь, доберусь!

…На ладонях деда вздуваются волдыри. Они лопаются, и теплая липкая жидкость, смешанная с кровью, потом и ржавчиной, течет по рукам… Сколько же колец осталось до купола? Одно, два, три, десять, тринадцать… Тринадцать! Слышишь, Всесильный! Я одолею их! Одолею, будь их хоть триста! Я доберусь!.. Вот уже осталось пройти десять колец… Девять… Восемь… Доберусь, если даже восстанут против меня все твои ангелы и апостолы!.. Три… Два… Все! Конец! Помоги мне теперь, мой новый Бог! Покажи свою силу!

Дед ухватился за крест, напряг последние силы, подтянулся, обнял его и застыл… Ныло все тело, в раскаленных висках стучала кипевшая кровь… Потом дед обернулся и увидел людей – оцепеневших, онемевших… И ему захотелось выть, кричать, орать.

– Э-ге-гей! – вырвалось у него.

– Чего тебе, Исидор! – крикнул снизу Вано.

– Нет его, нет!

– Чего нет, Исидор?

– Бога нет, Вано! Нет Бога!

– Не слышно, Исидор!

– Нету Бога, нет! Вы слышите меня?

Люди молчали.

– Не слышно, Исидор! – крикнул Вано, и тогда дед понял, что вместо слов из его пересохшего горла вырывался один лишь глухой хрип.

– Давай, Исидор, начинай, чего ты ждешь? – донесся снизу голос Вано.

И дед начал…

Битый час ломал, крошил, корежил он основание креста. Потом, оседлав верхушку купола, он потянул крест. Крест чуть-чуть поддался. Тогда дед изо всех сил нажал на него. Крест послушно перегнулся. Так повторилось несколько раз. Наконец крест вырвался из своего гнезда и с грохотом покатился по куполу, потом, ударившись о кровлю, вдребезги разнес глазированную черепицу и наконец с глухим стуком свалился на землю.

Толпа ахнула.

Дед почувствовал легкий укол в сердце и странное жжение под левой лопаткой. Не зная, чем же теперь заняться, он тупо уставился на развороченное гнездо креста.

– Исидор, спускайся, чего ты? – крикнули снизу.

– Что ты там делаешь, спускайся!

Дед встрепенулся, огляделся. Потом сбросил вниз зубило и молоток. Он не слышал ни глухого гула голосов, ни одобрительных криков комсомольцев. Повернувшись спиной к толпе, он взялся за цепь и медленно заскользил по куполу. Достигнув лестницы, дед передохнул, повернулся лицом в сторону двора, раза два ногой опробовал лестницу и не спеша стал спускаться.

«Двадцать ступеней в лестнице, – подумал дед, – это точно: считал, когда поднимался… Три… четыре… двенадцать… семнадцать… Как же так? Почему семнадцать? Я же хорошо помню – было двадцать! Ах да, это в той лестнице, у Писти, двадцать ступеней. Зимой я сгребал снег с крыши ее дома, оттого и запомнилась лестница».

…Исидор стоял посредине двора и улыбался.

– Смажьте ему ладони керосином, видите, руки в крови! – сказал кто-то.

– Ну, брат, молодец ты, ей-богу! – обнял деда Вано.

– Исидор, может, воды тебе холодной?

– Что вода! Несите ему вина!

– Закури, Исидор! Табак у меня знатный.

– Где Писти? – спросил вдруг дед.

– Какая Писти, Исидор? – переспросила бабушка, которая все это время стояла рядом и платком утирала струившийся по лицу деда пот.

– Писти Шарашидзе. Какая же еще? – удивленно взглянул на бабушку дед.

Писти привели.

– Писти, сколько ступеней в твоей лестнице? – спросил дед.

– Тронулся, несчастный! – ахнула Писти и схватилась за голову.

И вдруг… Лицо у деда перекосилось, сморщилось, губы скривились, подбородок задрожал, весь он задергался и словно подкошенный рухнул на землю. Долго валялся дед, корчась в страшных конвульсиях, и долго оплакивала мужа убитая горем его красавица жена – бабушка Мина.

Потом дед успокоился, затих, а когда встал, – люди отшатнулись: половина лица у него перекосилась, оттянулась к левому уху, да так и застыла.

С тех пор к деду навсегда пристало прозвище «Рыло».

– Ты чего строишь рожу, словно Рыло-Исидор?

– Отстань, а то как дам по морде, сделаю из тебя Рыло-Исидора!

– Какое там! Когда Исидор стал Рылом, Никифору было добрых три года!

– Да ну, скажешь тоже! Спросим у Рыла-Исидора: он-то должен помнить!..

Но все это говорилось за спиной деда. Во всем селе не нашлось бы смельчака, кто в лицо назвал бы его Рылом. Наоборот, его уважали и даже побаивались. Ведь в свои двадцать три года он стал первым председателем сельсовета.

Так вот, тогда, в двадцать первом, спустя неделю после того, как деда избрали председателем, он получил письмо от Минаго Джабуа – известного бандита, заклятого врага советской власти: «Рыло! Если ты мужчина, а не баба, подымись в Суребский лес, жажду умыться твоей кровью. А не осмелишься, так я сам к тебе спущусь. Побалуюсь с твоей красавицей, а потом прирежу тебя, как свинью, у самой церковной паперти».

Надел Исидор лапти, зарядил маузер. Бросилась к ногам жена:

– Не ходи, Исидор! Пожалей меня, дорогой!

– Ну нет, Мина! Попляшет он у меня, я еще напою его помоями, не Исидор я буду! – ответил дед и ушел.

Трое суток ждал Исидор на пастушьем постое появления Минаго Джабуа.

– Напрасно ждешь. Ушел Минаго из этих краев, – сказали пастухи. Не поверил дед пастухам. Сам не покидал шалаша и пастухам запретил отлучаться. На рассвете четвертого дня появился изголодавшийся Минаго. Он шел, прихрамывая на одну ногу, вооруженный двумя маузерами. Деда он сперва не узнал, а когда спохватился, было уже поздно: вороненое дуло маузера чуть покачивалось перед глазами Джабуа. Минаго поднял руки.

– Расстегни пояс, Минаго! – приказал Исидор.

Минаго молча выполнил приказ. Пастухи затаили дыхание.

– Убери руки с пояса!

Тяжелый, с двумя маузерами пояс тотчас же упал на траву. Исидор левой рукой извлек из ножен длинный охотничий нож и не спеша приблизился к Минаго. Тот закрыл глаза.

– Исидор! – сказал старый пастух. – Уважь нас, избавь нас от греха… Делай с ним что хочешь, но только не здесь…

Не обращая внимания на пастуха, Исидор приложил нож к животу Минаго. Пастухи отвернулись. Коротким взмахом лезвия перерезал тесемку. Широкие брюки опали до самых икр.

– Придержи брюки, бесштанник ты этакий! – с презрением проговорил Исидор и плюнул. Минаго быстро подтянул брюки.

– Теперь шагай!

– Куда ты меня ведешь, Исидор?

– Я тебе не Исидор, а Рыло. Забыл?

– Куда ты меня ведешь, Исидор? Если на смерть, так кончай здесь.

– Смерть в таком разе в радость, да не видать тебе ее! Шагай!

– Говори, куда ведешь? Иначе не пойду! – закричал Минаго, замахал от волнения руками. Брюки тотчас же свалились, и он судорожно вцепился в них.

– Не пойдешь? Пойдешь, голубчик! Поползешь!

– Говори, что ты надумал?

– Ничего особенного. Отведу в село, к себе домой.

– Вот так, без штанов?!

– Именно, без штанов. Тебе же сподручнее: ведь ты собирался побаловаться с моей женой…

Минаго бросился на колени, обнял деда за ноги.

– Не делай этого, Исидор! Рабом твоим стану, только не срами меня!

– Встань, гадина! – крикнул дед и ткнул Минаго дулом маузера.

Минаго встал. С минуту он молча глядел на пастухов, на валявшиеся в траве маузеры, потом вздохнул и пошел, придерживая брюки обеими руками.

– Приберите оружие, – бросил Исидор пастухам, – спуститесь с гор – сдадите в сельсовет.

Потом он опустил в кобуру собственный маузер и последовал за Минаго.

…В два часа ночи Исидор, с Минаго Джабуа на спине, добрался до дому. Положив Минаго на медвежью шкуру у камина, обернулся к жене:

– Накрой на стол!

Бледная, с синими от бессонницы кругами под глазами, бабушка не двигалась.

– Кому говорю!

Бабушка внесла кувшинчик вина, полкруга мчади, головку сыра и два стакана.

– Садись к столу, Минаго, – сказал Исидор. Минаго не шевелился.

– Принеси-ка кусок бечевки, – сказал Исидор жене.

Бабушка принесла веревку. Исидор бросил ее Минаго:

– Подвяжись, Минаго Джабуа, и садись ужинать… Ты выйди, Мина!

Бабушка вышла. Минаго подвязался и присел к столу.

– Жена! – крикнул дед. – Поужинай с нами.

Бабушка молча присела на край стула.

– Исидор, хоть и безбожник ты, но… хватит, не срами меня перед женщиной. Не решаешься убить меня, отпусти с миром, а решил – так кончай дело! – сказал Минаго и закрыл лицо дрожащими руками.

Дед промолчал. Он долго думал, потом налил в стакан вина.

– Пей!

Минаго поднял стакан.

– Ну как, Минаго Джабуа, хороша жизнь?

– Будь она проклята!

– Так слушай: сейчас моя жена вымоет ноги, а ты выпьешь помои. Так я поклялся.

Минаго побелел.

– Режь меня, руби голову, пей мою кровь, но не делай этого, Исидор!

– Я поклялся.

– Изверг ты, Исидор! – встала бабушка. – Запомни: обидишь в своем доме человека, ноги моей тут не будет!

– Я поклялся, Мина!

– Пусть моя кровь будет на твоей совести, Исидор Джакели, – сказал Минаго.

– Что, убьешь себя?

– Убью!

Дед извлек из кобуры маузер и положил на стол. Минаго взглянул на маузер, потом на деда. Долго, долго смотрели в глаза друг другу Исидор Джакели и Минаго Джабуа, и Минаго не выдержал, опустил голову. Дед пододвинул маузер ближе к Минаго. Тот не шевельнулся. Встал тогда Исидор, взял за руку жену и вышел из комнаты. Когда он вернулся, маузер по-прежнему лежал на столе, а комната была пуста.

Минаго спускался по лестнице. Дед молча смотрел и ждал. Когда тот пересек двор и отворил было калитку, дед вышел на балкон.

– Минаго!

Джабуа застыл на месте. Он долго стоял, ожидая пули. Потом медленно обернулся.

– Ступай, Минаго Джабуа, ступай! Для трусов и попрошаек нет у меня пули… Ступай!

…В двадцать четвертом, в дни меньшевистской вылазки, на рассвете, как только в деревне раздался первый выстрел, Исидор вскочил с постели и в одном белье помчался к сельсовету. Навстречу бежали перепуганные соседи.

– Пропали мы, Исидор! Конец нашему правительству! Село в руках меньшевиков; говорят, Жордания и Рамишвили[67] уже в Тбилиси, Чолокашвили[68] взял Кахетию!

– Оружие! – крикнул Исидор.

Оружия ни у кого не оказалось. Тогда дед бросился обратно, ворвался в дом и…

За столом сидел вооруженный до зубов Минаго Джабуа. В каждой руке он держал по маузеру, через плечи крест-накрест тянулись набитые патронами ленты, за пояс была заткнута кожаная с языком плеть. Рядом с Минаго сидели двое неизвестных вооруженных мужчин.

– Председателю рабоче-крестьянского правительства привет! – ухмыльнулся Джабуа.

Исидор промолчал.

– Садитесь, уважаемый Исидор, окажите честь!

Дед не сдвинулся с места. Тогда Минаго встал, обошел стол и остановился перед Исидором. Долго, долго смотрели в глаза друг другу Исидор Джакели и Минаго Джабуа, и выдержал Исидор, не опустил головы. Размахнулся Минаго и стегнул деда плетью по лицу. Полилась кровь.

– Садись, сукин сын, когда велят! – взревел Минаго.

Исидор сел. Минаго вернулся к столу.

– Так… – сказал он, потирая руки. – Ты не обижайся, Исидор. Ударил я тебя неспроста, авось расправится твоя кривая морда. Не представать же тебе перед Божьим судом этаким уродом!

Исидор молчал.

– Где твоя красавица? Упрятал ее? Успел-таки? Ничего, от меня не уйдет!

Исидор до крови прикусил губу, на глазах у него выступили слезы бессильной ярости.

– Плачешь, мой дорогой? Правильно. А как же? Кончилась ваша власть! Ну, убедились, кто из нас меньшевик и кто большевик? У, вшивое отродье! Подумать только: нас всегда было больше, а они нас же называли меньшевиками! Сволочи!..

– Минаго, кончайте базар… Чего возитесь-то с этим ублюдком? Пулю в лоб, и все тут! – вмешался один из неизвестных.

– Ну нет. Зачем убивать, грех на душу брать? Мы его по всем правилам, по закону… Исидор Джакели! За оскорбление и поругание Бога, за секретарство в ячейке безбожников-комсомольцев, за преследование члена правительства независимой Грузии Минаго Джабуа…

– Плевал я на правительство, где членом – сын потаскухи Кесарии! – хмыкнул Исидор.

Минаго осекся, но быстро проглотил слюну и продолжал:

– …За разбои и грабежи, за другие преступления, совершенные перед государством, именем Революционного совета Гурийского восстания полевой суд приговорил тебя к расстрелу.

– Поделом мне! – сказал Исидор.

– Вот именно. А теперь встань!

Исидор встал.

– Выйди во двор.

Исидор вышел.

Трое – за ним. У хлева Исидор остановился.

Из-за горы поднималось солнце. Исидор долго смотрел на светило, не отрывая глаз, не жмурясь, словно хотел навсегда запомнить его перед смертью таким огромным, золотым, теплым. Потом окинул взглядом застывшее в напряженном, тревожном ожидании село. Откуда-то донесся жалобный визг собаки. Потом где-то пропел петух. И вдруг Исидор остро, всем своим существом ощутил знакомый, родной, любимый до боли аромат – аромат земли, трав, сена, цветов, хлеба, меда… Жизнь – вечная, неистребимая – пульсировала и билась кругом, жизнь – любимая, желанная – струилась, наполняя собой каждую травинку, каждый листок, каждую песчинку. И захотелось Исидору Джакели пасть на колени и воздать хвалу солнцу, породившему на земле жизнь.

– Э, нет, мой Исидор, так красиво, как парижский коммунар, ты не умрешь! Сдохнешь в навозе! Откройте хлев! – крикнул Минаго. Кто-то ударом приклада распахнул дверь.

– Входи! – приказал Минаго. Исидор вошел в хлев.

– Выведите корову!

Корову вывели.

– Ложись! Лицом вниз! Противно смотреть на твою поганую рожу!

Брызнули слезы из глаз Исидора Джакели, но смолчал дедушка.

– Так что прикажешь передать твоей красавице? – спросил Минаго.

– Мать твою, выродок несчастный! – крикнул Исидор, и в тот же миг грянул маузер Минаго. Рука Джабуа дрожала. Семь пуль из десяти насквозь прошили Исидора, остальные впились в стену хлева.

Исидор медленно опустился на одно колено, потом на другое, потом обмяк, согнулся и, царапая руками доски кормушки, ткнулся лицом в теплую навозную жижу…

…Двое подошли к хлеву. Скрипнула дверь. Когда глаза привыкли к темноте, двое увидели валявшегося в навозе человека. Перевернули лицом вверх.

– Убили, сволочи! – прошептал первый. – Вот изрешетили несчастного, подлецы!

– Закрой бедняге глаза… Смотрит, словно живой… – сказал второй.

Первый осторожно – сверху вниз – провел ладонью по глазам убитого.

– Что такое! Не закрываются! Кажись, жив…

– Не может быть!

– Жив! Ей-богу, жив! Надо взять его: может, удастся спасти.

…Семь дней ломился Исидор в адовы двери, и все напрасно – не принял Господь грешную его душу.

Потом четыре месяца искал Исидор солнце на черном, словно черкесская бурка, небе. И на пятом месяце он увидел его.

Еще месяц метался Исидор без памяти, и наконец-то обрел ее – память сердца и память души.

И взглянул тогда Исидор на свою красавицу жену и произнес одно лишь слово:

– Минаго…

– Нету Минаго! – ответила жена.

– Ты?

– Здесь я, с тобой!

Задумался Исидор, крепко задумался – видать, глубоко в тайнике памяти скрывалась некая гложущая его мысль, потом вдруг взорвался, заметался:

– Минаго!.. Поделом мне, дураку… Жена… Минаго… у, подлец!..

– Горе мне, несчастной… Боже Всесильный, помоги моему Исидору! – Бабушка бросилась на колени и зарыдала.

И, глядя на слезы, градом катившиеся по бледным щекам жены, заплакал Исидор Джакели. Сперва тихо, без слов, потом громко и наконец навзрыд, глотая слезы, задыхаясь. И вдруг почувствовал он, как горькая соленая слеза капнула на теснившую его грудь тяжелую глыбу, как раскололась глыба, еще и еще, и как растаял, растворился в слезах камень. Вздохнул всей грудью Исидор, дал волю душившему его чувству и завыл, зарычал на весь дом:

– Минаго! Ушел, гадина? Где ты, трус? Где ты, подлец?

– Нет их, Исидор! Сгинули меньшевики! Сбежал в Турцию Минаго! Уймись, хватит с тебя! И с меня хватит! Пожалей женщину, горе ты мое!..

Успокоился дед мой Исидор Джакели. В конце 1925-го родился у него сын Гавриил – Габо, мой отец. Израсходовав на радостях весь запас пороха и пуль, дед пошел к колодцу и швырнул туда свой маузер.

– Все! Больше ты мне не понадобишься!

Исидор Джакели ошибся.

В начале 1943 года ушел на войну мой отец – восемнадцатилетний Габо Джакели.

«Красноармейский привет, отец!

Пишет твой сын Габо.

Те четыре килограмма чеснока очень мне пригодились. Они уже кончаются, и я просто не знаю, что делать дальше. Какого черта таскал я чемодан проклятых груш, лучше бы взял чеснок! Ребята сперва ругались – дышать, дескать, нельзя, воняет чесноком. А теперь чуть не в ногах у меня валяются – дай да дай! В наших условиях головка чеснока – все равно что один танк. Ну, не танк, так пулемет. А почему я пишу об условиях – потому очень даже тяжелые условия. Представь себе большой окоп – в человеческий рост. А вода в нем до самого горла. Ну, не до горла, так до поясницы. Одно утешение – лягушек нет. А перед нами немцы. Ты не поверишь – вижу их собственными глазами. Ночью, когда кругом тишина, слышны их голоса. В нашей роте восемь грузин, шесть армян и двадцать один русский. Не знаю, чего мы ждем или чего немцы ждут. Вот уже неделя, как мы стоим так и смотрим друг на друга. Сушиться вылезаем ночью, днем никак нельзя – высунешь голову, и поминай как звали. Это письмо тоже ночью писал, извини, если что не так. Вчера вздремнул в окопе, стоя. Приснился страшный сон. Пришла красивая молодая женщина, вся в белом. Принесла охапку дров, развела костер. Усадила меня рядом, согрела, высушила. Потом сняла теплые шерстяные носки, отдала мне. Сама босиком пошла по снегу. Я погнался за ней.

– Кто вы? – спросил.

– Не все ли равно? Ты меня не знаешь, – ответила она.

– Нет, скажите, может, встретимся еще, – попросил я.

– Не дай Бог! – сказала она и нежно погладила меня по голове.

– Я очень вам благодарен. Если б не вы, замерз бы.

– Да спасет тебя Бог от пули, а холод – не беда, – сказала она. – Ну, прощай!

– Я не уйду, пока не узнаю, кто вы.

– Иди к костру. И позови товарищей, пусть греются. Иди, завтра я вернусь.

– Завтра… Завтра может и не будет меня. Вон там, перед нами – немцы.

– Завтра они уйдут. Ночью. А ты что, боишься смерти?

– Боюсь.

– Это ничего. Человек тот, кто борется, преодолевая страх. Не ведают страха животные.

– Раньше я очень боялся. Теперь привык.

– Страх – не позор. Поддаться страху – вот что плохо. Твой отец боялся и все же полез на купол. Боялся и все же одолел Минаго. И я боюсь! О, как я боюсь за тебя, сын мой! Ведь я ушла, ни разу не поцеловав тебя…

Я упал на колени, заплакал, стал целовать ей руки. Отец, или я с ума сошел, или действительно видел свою мать! Она была совсем, совсем такой, какой ты ее описывал…

Разбудил меня Гургенидзе, чего, говорит, скулишь. Я рассказал про свой сон. Это, говорит, хороший сон, к долгой, говорит, жизни.

Ну, пора кончать, отец. Как там у вас дела? Как поживают соседи? А что наш учитель алгебры? Сволочь этакая, если б не война и меня не призвали бы в армию, он так и не выставил бы мне отметку… Мой аттестат получил? Спрячь, пожалуйста, пригодится. Решил после войны поступить на стоматологический. Это будет, пожалуй, самой нужной профессией. Только в нашей роте пять человек без зубов.

Я жив, здоров.

Привет нашим девочкам и поздравь их с праздником.

До свидания. Целую, твой сын Габо.

9 марта 1943 года».

Безлунная ночь, но небо все усыпано звездами. Красота какая! Диву даешься – почему под таким красивым небом должно совершаться столько зла и грязи. Вспоминаются слова отца:

– Красивая была баба Кесария, да что толку: воняла от грязи, белье неделями не меняла…

На мой вопрос – откуда ему знать про Кесариево белье, отец отвечал:

– Слышал от отца…

Кто-то пробирается по окопу. Противно чавкают полные воды сапоги.

– Эй, кто там бродит? – спрашиваю.

– Это я, старшина Петров. Джакели, Батюк, Виноградов – к старшему лейтенанту!

– Виноградов и Батюк в другом конце окопа.

Старшина уходит. Спустя несколько минут мы в землянке старшего лейтенанта Шмидова. Он чуть старше меня. Вежливый, красивый. Петров докладывает:

– Товарищ старший лейтенант! По вашему приказанию…

– Садитесь, ребята!

Старший лейтенант берет с тарелки крохотный окурок и, наклонившись к свечке, пытается прикурить. Смешно вытянув губы, он долго пыхтит и чмокает губами. Наконец свечка гаснет.

– А, черт!.. Петров, зажги, пожалуйста!

Петров зажигает свечку. Воды в землянке чуть меньше, чем у нас в окопе, – настолько, насколько положено ей быть меньше в землянке командира роты.

– В общем так: вызывать добровольцев – ни времени, ни охоты. Сейчас час ночи. Светает в пять. До немцев – метров шестьсот. Час туда, час обратно, полчаса на операцию в окопе. Окоп вам знакомый – сами, небось, копали месяц тому назад. Вопросы есть? Нету. Старшим назначаю Джакели. Конкретного задания не будет. Сделаете, что сможете. Документы и мандаты сдать старшине… У меня все. Выполняйте приказ!

Из окопа первым вылез Батюк. С минуту он лежал без движения, потом пополз вперед. За Батюком последовал Виноградов. Потом пошел я. Ползли с интервалом в пять метров. Пройдя метров двести, я подал сигнал. Ребята замерли, потом подползли ко мне.

– Я обойду немецкий окоп слева. Подойду как можно ближе – если не заметят, конечно. Там за окопом лес. Не может быть, чтобы немцы не вылезли туда сушиться. Там мы и устроим засаду – Батюк пойдет со мной. Ты, Виноградов, оставайся метрах в тридцати, приготовь ручной пулемет и жди. Не стрелять, пока немцы не откроют огонь. Понятно?

– Понятно, – ответил Виноградов.

– Тогда пошли.

…Мы с Батюком поползли влево. У немецкого окопа очутились неожиданно – у меня даже дыхание сперло. Батюк снял с пояса ручную гранату. Я осторожно взял его за плечо, потянул к себе. Он молча придвинулся. Полтора часа уже прошло… Еще столько же, и настанет утро… Плохи наши дела! Ах, как бы превратиться в крота: зарылся в землю здесь, у окопа, и вылез аж у самой опушки. Вот было бы здорово!.. Я взглянул на Батюка. Он всем телом прижимался к земле и, ей-богу, тоже мечтал превратиться в крота.

Мы подползли к лесу, когда до рассвета оставалось не больше часа. Теперь все кончено: оставшегося времени нам не хватит даже для возвращения обратно. А минуты бегут, бегут, и часы тикают так громко, словно хотят оповестить весь мир – вот, мол, здесь он, мой хозяин.

– Сколько времени нам еще осталось, Джакели? – шепчет Батюк.

– Много, Коля, не бойся! – отвечаю я.

– А все же?

– Два часа.

– Ого! – удивляется Батюк.

Мы залегли за кустарником. Молчим.

– А знаешь, – шепчет Батюк, – теперь мы кругом среди немцев: спереди немцы и сзади немцы… Дошли бы уже до самого Берлина. По дороге, знаешь, сколько бы достали языков…

…А из окопа никто не поднимается. Неужели, черт возьми, у них сухо? Когда мы отходили, там воды было по колено. Куда она подевалась?.. Время-то бежит, бежит… А?! Что это?! Поднимается! Вот он наконец-то, немец! Поднялся. Ползет к лесу… Сейчас он подползет к кустам, скинет брюки, выжмет, повесит на кусте… Я подкрадусь к нему…

Надо брать живым…

– Батюк, видишь? Ползет!.. – шепчу я и чувствую, как на лбу выступает холодная испарина.

– Кто ползет?

– Немец!

– Где?

– Да вон же! Смотри!

Батюк пристально вглядывается в поле. Потом удивленно смотрит на меня.

– Ты что, Джакели?

– Батюк, ты никого не видишь?

– Вижу, светает, Джакели, вот что я вижу! – Он аккуратно разложил перед собой ручные гранаты. – Прощайся с жизнью, брат. Не выбраться нам отсюда, как не видать собственных ушей… Эх ты, Иван Сусанин! Куда ты меня завел?!

Гавриил Джакели, конец твоей молодой жизни! Одно дело тебе поручили, и его-то с треском провалил. Встань же! Иди вперед! Ступай к окопу! Шагай смело вперед или же дождись ночи и удирай с позором, уноси ноги!..

– Боюсь, очень боюсь!

– Это ничего. Человек тот, кто борется, преодолевая страх. Не ведают страха животные. Встань!

– Не могу.

– Дай руку, я помогу.

– Кто вы, скажите, кто?

– Я мать твоя.

Я встал, выпрямился и с автоматом наперевес двинулся к немецкому окопу.

– Джакели! – зашипел Батюк. – Обалдел, что ли? – он схватил меня за ногу. Я высвободил ногу и пошел дальше.

– Габо! – крикнул Батюк. Я не оглянулся…

Я шел с автоматом наперевес навстречу смерти, притаившейся вот там, в немецком окопе… Вот сейчас застучит – резко и противно – автомат. Я схвачусь за грудь, медленно опущусь на колени, потом упаду лицом вниз, чувствуя на губах противно-соленый вкус крови… Потом я перевернусь и попытаюсь встать, как это делают солдаты в кинофильмах… Кто-то прижался плечом к моему плечу, и я понял – то ли по запаху, то ли по телу – это был Батюк. Теперь мы шагали вместе, и до окопа было не более десяти шагов. Рассвело. Я видел бледные щеки Батюка и его белые руки, застывшие на автомате. Что же немцы? Неужели спят? Ну и пусть! А пока они спят, ты, Гавриил Джакели, иди вперед! Десять шагов, восемь, шесть, четыре, два…

– Мама-а-а! – вырвалось у меня. Я закрыл глаза, спрыгнул в окоп и нажал на спуск автомата.

– Ура-а-а! – донесся до сознания крик Батюка, и потом уже я не слышал ничего, кроме непрерывного, заполнившего весь мир треска: тра-та-та-та-та…

…Когда кончились патроны и унялась дрожь в руках, я бросил автомат, сорвал с пояса гранату и открыл глаза.

Передо мной был пустой окоп. В двух шагах от меня лежал с раскрытыми, как у Христа на распятье, руками немец. Рядом с ним, схватившись за голову и согнувшись до самой земли, застыл другой. Вокруг валялись пулеметы, автоматы, консервные банки, разодранные одеяла, кучи стреляных гильз. Не понимая, что происходит, я медленно пошел по окопу. Вот еще труп, еще… Одеяла, плавающие по воде, пустые консервные банки… У меня подкосились ноги, тяжелый горький ком подкатил к горлу. Я опустился прямо в воду, положил голову на колени и громко зарыдал.

Бедный Гавриил Джакели, зачем ты шел на смерть? Зачем ты боролся со страхом? Чтобы очутиться в пустом окопе?

– Батюк, что это такое? – спрашиваю я, всхлипывая, у бледного, как полотно, Батюка.

– Ну, будет, будет! – бормочет он и садится рядом со мной.

– Нет, ты скажи! Ты объясни, как это так?!

– Да кто мог подумать!.. Ушли, видать… Мы же не знали…

– Что нам теперь делать? Окоп-то пуст?

– Тю-ю… Нашел, о чем думать! Впереди-то окопов, знаешь еще сколько!.. Ладно, не плачь, и без твоих слез здесь полно воды! – Батюк улыбается жалкой, вымученной улыбкой, и слезы, не переставая, капают из его голубых глаз.

…Я спал весь день, и весь день у моего изголовья стояла женщина в белом. Она улыбалась.

– Они, оказывается, на самом деле ушли, – говорил я. – Вы сказали, что они уйдут ночью. Они и ушли. Но я не знал этого, клянусь, не знал. Я шел на верную смерть. Клянусь, боялся, но шел.

Женщина в белом улыбалась. Потом она исчезла, растворилась в тумане, и там, где только что стояла женщина в белом, появился костер – огромный, с синеватым пламенем, веселый костер. Я, Батюк и Виноградов сидели и грелись у костра – озябшие, промокшие, измученные.

Ночью нас вызвал Шмидов.

– Ребятки, хорошие мои, я вас представил к награде!

– За что же это, товарищ старший лейтенант? – спросил я.

– За пустой окоп! – улыбнулся он и протянул мне папироску.

С войны отец вернулся с четырьмя орденами, тремя медалями, двумя костылями и заплетавшимся слегка языком. Когда моя мать Манана вышла за него замуж, родня ее, оказывается, разбушевалась:

– Отец – харя, сын хромой и заика, какие же у них пойдут дети?

Позже, когда я появился – не хромой, не кривой и не заика, родня простила мать…

…Я хорошо помню мать. Была она высока, стройна, бела. Глаза у нее были огромные, голубые, а волосы – иссиня-черные. Каждое утро она пришивала мне белоснежный воротничок, потом брала за руку, вела в школу и сдавала учительнице Нуну. После уроков встречала у подъезда и вела за руку домой. Мягкие, нежные, теплые руки были у моей матери Мананы. Я замечал: на улице на маму часто оглядывались мужчины, иногда и женщины. Помню, однажды, когда мы возвращались из школы, какой-то дядя оглянулся, да так и продолжал шагать с повернутой назад головой.

– Ух, какая прелесть! – громко произнес он и тут же налетел на дерево.

– Ух, какая прелесть! – крикнул я и рассмеялся. Мать сильно дернула меня за руку и ускорила шаг.

Наш подъезд убирала красивая курдянка Сара. Она же выносила мусор. Когда не было воды, Сара приносила ее со двора. У Сары был сын – мой ровесник Або. Он называл меня Джако, я его – Пучеглазом, потому что он ел много лука и глаза у него часто краснели и слезились. Иногда за мусором приходил Або.

– Тетя Манана, мусор нету? – спрашивал он.

– Есть, Або, есть! – отвечала мать.

– Давай возьмешь.

Або уносил ведро с мусором, потом возвращался, ставил пустое ведро на кухне и заходил в мою комнату. Он любил рассматривать книжки с картинками.

– Джако, когда этот пожарный команда сломал, ты его не бросал, ты его мне давал, хорошо? – говорил Або.

– Отдай, сынок! – говорила мать. И я тотчас же протягивал Або игрушку.

– Нет, тетя Манана, теперь нет. Когда сломал, тогда, – краснел Або.

– Бери, Пучеглаз, бери, у меня есть другая.

– Нет, так не надо, я почтовый голубь тебе принесу, тогда давал, хорошо?

– Ладно, Пучеглаз.

Однажды утром, когда я и мама уже собрались было в школу, в дверь постучали. Мать открыла. В дверях стоял Або.

– Здравствуй, Або! – Мать быстро вынесла ведро с мусором. Або как-то странно помялся, но ведро все же унес. Он скоро вернулся и молча стал у порога.

– Заходи, Або, – сказала мать.

Або не сдвинулся с места.

– Что, Або, тебе что-нибудь нужно?

Або отрицательно помахал головой.

– Может, денег?

Або молчал.

– Да что с тобой, мальчик? Говори, мы опаздываем в школу. Або проглотил слюну и облизал пересохшие губы.

– Тетя Манана, мама Сара умер! – сказал он и сел на ступеньки лестницы. Мама, ничего не поняв, взглянула на меня, потом на Або. Когда же до нее дошел смысл услышанных слов, она побледнела, вскрикнула и быстро подсела к Або.

– Або, что ты сказал, мальчик? Повтори!

– Тетя Манана… мама Сара… – Або зарыдал. Мама обняла его, прижала к себе и заплакала. Она плакала молча, без слов, я видел, как дрожали ее плечи. Потом она подняла упиравшегося Або, завела в комнату, усадила в кресле, сама опустилась перед ним на колени и дрожащим голосом спросила:

– Как же это… Милый мой мальчик… Почему?

– Не знаю, тетя Манана… Ночью мама заснул, утром папа кричал – умер, умер!..

– Разве она болела?

– Нет. Вечером стирка делал, потом сказал, сердце болит, потом ночью заснул, утром папа кричал – умер!

– Боже мой! Как же вы теперь, несчастные… Четверо детей… О господи!..

Або снова заплакал. Мама принесла мокрое полотенце и стала вытирать ему лицо, руки, ноги. Потом достала из шкафа мои брюки, носки, туфли, сорочку и сложила их перед Або:

– Надень все это, Або.

В день похорон Сары мать принесла много красивых цветов. Потом она взяла меня за руку, и мы пошли к Або.

Гроб стоял на тахте посередине комнаты. Сара лежала спокойная, какая-то помолодевшая и очень красивая, – такой красивой я ее никогда не видел. У гроба стояли Або, его братья, сестра и отец.

– Подойди к ним! – шепнула мама, передала мне цветы. Сама она осталась стоять в дверях. Я подошел к Або и молча протянул цветы. Он взял их и положил у изголовья матери. Потом подвел меня к отцу и сказал:

– Папа, это Джако.

Отец Або улыбнулся мне, погладил шершавой ладонью по щеке и поцеловал в голову. Не зная, что делать дальше, я вопросительно взглянул на мать. Закрыв лицо платком, она громко плакала.

Мама легла поздно. Отец уже спал. Вернувшись из больницы и не найдя на столе обеда, он заворчал:

– Х-х-хорошее дело! Весь день т-трудишься, к-как вол, к-крутишься, к-как белка в к-колесе, а тебя и н-накормить некому!..

– Я была на похоронах! – тихо проговорила мать.

– Н-ну и что?

– Ничего. Не мешало бы быть и тебе.

– Я н-ни с кем там не з-знаком… З-знал одну лишь Сару, и т-т-та умерла. К к-кому бы я п-пошел?

– К Саре.

– К Саре пусть п-пойдет мой враг!

– Смерть не нуждается в знакомстве. Пришел бы, постоял минуту и ушел…

– Р-ради бога, не делай из всего т-трагедии. Когда я умру, п-пусть и они не п-приходят. Б-будем квиты, – делано улыбнулся отец.

– Не вижу ничего смешного.

– А что мне, г-голодному, делать? П-плакать?

– На голодный желудок легче плачется.

Отец не ответил, прошел в спальню, разделся, лег.

– Спи, сынок, – сказала мать, укладывая меня в постель, – утром тебе рано вставать.

Я укрылся одеялом. Мать долго еще ходила по комнате. Я не слышал, когда она легла спать.

Я и Або по откосу университетской горы сбежали к речке Верэ. Або – бос, на мне же новые туфли, новые штаны, новая белая блузка, пионерский галстук.

– Не надо башмак снимать, – говорит мне Або, – ты садись на мой спина, я тебе через речка несет! Вот так! – И он подставляет спину.

Мы уже в воде.

– А ну, давай быстрей! Быстрей! – пришпорил я Або. Он обиделся и тут же сбросил меня прямо в воду.

– Пучеглаз, ты что, с ума сошел?!

Я налетел на Або, он толкнул меня, и мы оба упали. Вода понесла нас вниз.

– Ты знаешь плавать? – спросил Або.

– Нет. А ты?

– Нет.

– Мы утонем? – испугался я.

– Утонем.

Верэ тащит нас все быстрей, и вот уже нас подхватило течение Мтквари. Куда нас несет?!

– Тебе холодно? – спрашивает Або.

– Нет. Вода совсем теплая. Я уже не боюсь!

– Ой, мама больной лежит, если утонусь, кто завтра мусор взял? – вспомнил вдруг Або и заплакал.

– Ой, если я утону и завтра не пойду в школу, мама с ума сойдет! – вспомнил вдруг я и заплакал. Мы плачем, а Мтквари несет нас все дальше и дальше. Вот кончился город, впереди широкое поле. Мы слышим женские голоса. По обоим берегам бегут, распустив волосы, две красивые женщины.

– Або! Авто! – это кричат наши мамы.

– Авто, сынок! – кричит моя мама.

– Сынок, Або! – кричит тетя Сара.

А мы все мчимся дальше и дальше. Вода в Мтквари теплая и ласковая, как рука матери. Проплывают мимо поля и леса. И вдруг перед нами море. Огромное, безбрежное море! Вот сейчас река вольется в море. Что тогда будет с нами?

– Або! Авто! Або! Авто! – слышим мы вопли наших матерей. Мы уже у самого моря. И тогда женщины бросаются в реку и подолами платьев перекрывают воду. Река остановилась. Потом вода в ней начала подниматься. Вот она достает им до колен, до груди, до глаз, до волос… Потом река сливается с морем, и уже нет реки и нет моря, а все вокруг превращается в сплошную воду. Вода покрывает всю землю. Исчезли горы, леса, поля. Исчезли наши матери.

– Мама-а-а! – кричу я.

– Мама-а-а-а! – кричит Або.

– Мама-а-а!

– Здесь я, сыночек! Успокойся! Что с тобой, дорогой?

Я открыл глаза. Надо мной стояла моя красавица мать, в белой ночной сорочке, с распущенными иссиня-черными волосами.

– Милый мой глупыш! Чего ты испугался? Боже, ты весь в поту! Ну-ка, снимай рубашку!

Мать быстро сменила мне рубашку и легла рядом со мной.

– Засни, маленький! Засни, мой дорогой!

– Не уходи, мама! – попросил я.

– Никуда я не уйду. Ты засни…

Я долго не решался закрыть глаза. Наконец все же задремал, и тут же появился Або. Опять он босиком! Ведь дала же ему моя мама обувь и одежду! Бедный Або! Нет у него больше мамы… Но ничего! Мы возьмем Або к себе. Мама выкупает его, обует, оденет во все новое, чистое. Папа отведет его в парикмахерскую. И превратится наш Пучеглаз в красивого, причесанного, чистого мальчика. Потом мы дадим ему свою фамилию, и станет он Або Джакели.

– Да, мама?

– Что, сынок?

– Ведь Або будет Джакели?

– Это почему же?

– Потому что у него нет мамы, и он будет жить у нас и учиться вместе со мной, и учительница Нуну будет его вызывать, как и меня, – Джакели, Або Джакели. Да, мама?

– Да, сынок, да! Або Джакели.

– Ну вот! – донесся из спальни недовольный голос отца. – Допрыгалась со своими п-панихидами и п-похоронами. Ребенок бредит!

– А ты как считаешь? Кем должен вырасти мальчик, человеком или животным?

– Ну и п-пусть мычит, к-как животное!

– И пусть!

– Вот и отлично. А м-меня оставьте в п-покое!

– Ради бога!

– Слышь т-ты, пацан! – повысил голос отец. – Лежи и спи, а т-то как в-выйду, д-дам тебе Або Джакели! С-сопляк!

Мать нежно обняла меня и погладила по голове.

– Да, мама? – переспросил я.

– Да, сынок, да! Засни…

Я заснул. И всю ночь мне снилось, как я сплю и как меня ласкает моя милая красивая мать.

Або не показывался целую неделю. Теперь каждое утро, перед тем как отправиться в школу, я выносил во двор ведро с мусором. Однажды почтальон принес телеграмму-молнию: папу с мамой срочно просили приехать в Хони, к тяжело больной родственнице мамы, которая захотела, чтобы ее во что бы то ни стало осмотрел Гавриил Джакели. Оставив меня на попечение соседей, папа с мамой той же ночью выехали на машине.

На третий день, вернувшись из школы, я застал наш дом полным людей. Из большой комнаты куда-то исчезли все вещи, лишь посередине стояли две покрытые белыми простынями тахты, а вдоль стен были расставлены стулья. Ничего не понимая, я ошалело смотрел на незнакомых людей, которые и не заметили моего прихода. Вдруг наступило гробовое молчание, кто-то подошел ко мне, погладил по голове и заплакал.

– Несчастный ребенок!

– Сынок, сынок дорогой!

– Нет в мире справедливости!

– Кто за ним присмотрит?

Я все понял…

…Все разошлись. На кладбище остались два могильщика, дед да я.

– Царство им небесное, за упокой их душ, – проговорили могильщики, отпив по глотку вина, и остальное осторожно вылили на могилу. Потом поблагодарили деда, собрали лопаты и тихо ушли. Дед, до сих пор не проронивший ни слова, вдруг упал на могилу и, рыдая, съел горсть земли. Потом встал, надел на меня шапку и вздрогнул от неожиданности: перед нами стоял Або с огромным букетом в руках, а за ним, прислонившись к ограде соседней могилы, плакал его отец. Або молча подал мне цветы. Я разложил их на могиле, потом взял Або за руку и подвел к деду.

– Это Або, – сказал я.

Дед ласково потрепал его по щеке и поцеловал в голову…

…Спустя неделю дед распродал все наше имущество, и мы поехали в Букисцихе.

– Мальчик – моя кровь и моя плоть. И расти он должен в родном доме! – заявил он тбилисским родственникам.

Среднюю школу я окончил в Букисцихе.

Учительница логики вместе с аттестатом вручила мне комбинированную справку-характеристику следующего содержания: «Дана сия Автандилу Гаврииловичу Джакели в том, что он действительно учился в Букисцихской средней школе и что его, как сироту, воспитывал дед, старый большевик Исидор Джакели, депутат всех созывов местного Совета, опытный партийный работник, и что он действительно окончил десять классов Букисцихской средней школы. В процессе учебы проявил себя вежливым, а также систематически участвовал в работе по сбору чая (зеленого золота). Активно участвовал также в сельских, районных и других олимпиадах. Пел в хоре (бас). Входил в первую десятку чемпионата по шахматам (в масштабе своего класса), играл в футбол, волейбол, теннис, лело, пинг-понг, а также в мяч на воде (ватерполо). Считался активным членом драм. и литкружков. Исполнял главные трагические роли в пьесах классиков, в том числе Гамлета, Ивана Грозного и Хлестакова. Писал небольшие рассказы и стихи, которые публиковались в школьной стенгазете. Дед его в настоящее время пенсионер.

Автандил Джакели – комсомолец с 1965 года, членские взносы платил честно и систематически. В колхозе у него выработано 92 трудодня, не курит.

Вывод: Автандил Гавриилович Джакели является положительной личностью, в чем и подписываюсь. Временно исполняющая обязанности заболевшего директора средней школы с. Букисцихе Чохатаурского района, преподаватель логики этой же школы Зинаида Кишвардовна Шешелидзе.

Справка дана для представления в мединститут».

«Ректору Тбилисского медицинского института

От абитуриента

Автандила Гаврииловича Джакели,

прож. в Тбилиси, по ул. Ниношвили, 50

Заявление

Сообщаю, что в июне 1967 года я окончил среднюю школу с. Букисцихе Чохатаурского района. Меня с раннего детства привлекала медицина как сложная и интересная отрасль науки. Я уверен, что медицина необходима для удовлетворения ежегодно растущих потребностей населения. Кроме того, имею деда-старика, инвалида, старого коммуниста, заслуженного партработника, оставлять которого без медицинской помощи почти невозможно. А потому прошу исполнить мечту моего детства и разрешить сдать приемные экзамены, а затем зачислить меня во вверенный вам институт.

Заявитель А. Г. Джакели,

г. Тбилиси.

15/VII-67 г.»

Заявление сочинил дед, я переписал его набело. С этим заявлением, подкрепленным аттестатом, справкой о здоровье и четырьмя фотокарточками, я и дед 17 июля прибыли в Тбилиси.

Тетя Шура (так называю я дальнюю родственницу Шушану Артилаква) приняла нас торжественно. Набитый битком хурджин был помещен на почетное место – во главе стола; мы скромно присели на тахту.

– Боже мой, вылитый отец! – обняла меня тетя Шура и заплакала так, что вскоре заревел я сам, а за мной всхлипнул и дед.

– Ну так вот, моя Шушана, – сказал наконец дед, – теперь дело за тобой. Оставляю мальчика на твое попечение.

– Исидор Джакели! Ты – наш отец, и твой внук – мой сын. Отец его был мне братом, и я – тетя моего Авто! Мой дом – его дом! Буду смотреть, ухаживать, кормить и поить его, как царевича, вот те крест! За пять лет сделаю из него такого специалиста, что весь свет будет дивиться, помни мое слово! Ты куда собираешься, сынок? – обратилась она ко мне.

– На медицинский! – ответил дед.

Тетя Шура так и застыла с раскрытым ртом. Потом медленно прикрыла глаза рукой.

– Что с тобой, Шушана? – забеспокоился дед.

– Да так… Ничего… На медицинский, Исидор мой, не так уж легко попасть…

– Знаю, знаю, милая… Да уж и мы не того… Не простачки! У мальчика голова полна премудрости, да и здесь не пусто! – И дед выразительно похлопал себя по набитому трехрублевыми ассигнациями карману.

– Ну, разве что так… – неуверенно согласилась тетя Шура и пошла накрывать на стол.

Тетя Шура замужем за армянином. По-русски муж называется Иван Сергеевич Котинов, по-армянски – Ованес Седракович Котинянц, я же называю его проще: дядя Ванечка.

Чудесный человек наш дядя Ванечка! Среднего роста, полный, седой как лунь, с большими синими глазами, всегда гладко выбритый, улыбающийся – он и говорит таким приятным голосом, словно где-то в груди у него запрятаны серебряные колокольчики. Дядя Ванечка еще молод – не старше моего отца, но почему-то весь седой.

Время было к обеду, когда пришел дядя Ванечка.

– О-о-о, куму дорогому привет! – воскликнул он, раскрыв объятия.

– Какой он тебе кум! – набросилась на мужа тетя Шура. – Сколько раз тебе говорила: зови его…

– Как? – спросил дядя Ванечка.

– Не кумом, по крайней мере!

– Как же!

– Ну, я не знаю… Зови его…

– Скажи, скажи, как? – не отставал дядя Ванечка.

– Отцом! Вот как! – нашлась тетя Шура.

– Дорогой Исидор! – обратился дядя Ванечка к деду. – Всю жизнь я отца родного Седраком называл. Скажите по чести: как же мне вас называть отцом?

– Да ты не обращай на нее внимания, зови меня, как тебе понравится.

– А если кумом, вы не обидитесь?

– Нет, конечно!

– Ну, так куму дорогому привет! – И дядя Ванечка бросился обнимать деда. Потом он заметил меня.

– Ва, и ты здесь? Чего же ты молчишь? А-ну, покажись. Вах, вах, вылитая мать!

– Не мать, а копия отца! – поправила мужа тетя Шура.

– Пусть будет так. Главное, что он настоящий тигр, вот что! Ну а теперь – к столу!

Дед скатал опустевший хурджин, положил его в чемодан, запер последний висевшим на шее ключом и уселся напротив дяди Ванечки.

– Что в этой бутылке? – спросил дядя Ванечка, и глаза у него засияли.

– Чача! – ответил дед.

– А в той?

– Грушевая!

– Прелесть! – воскликнул дядя Ванечка и тут же разлил водку по стаканам. – Ну-ка, давайте по первой! Будем!

– Дай Бог! – сказал дед.

– Будьте здоровы! – сказал я.

Выпили. Некоторое время слышны были лишь энергичное движение челюстей и учащенное дыхание. Ножом и вилкой никто, кроме дяди Ванечки, не пользовался, поэтому каждый раз, когда его нож, разрезая мясо, со скрипом скользил по тарелке, дед недовольно морщился. Дядя Ванечка заметил это.

– Черт бы взял того, кто выдумал нож и вилку! – Он отложил в сторону прибор и засучил рукава. Утолив первый голод, дядя Ванечка разлил по второй.

– Это – за ваш приезд, дорогой мой кум Исидор, дорогой мой Автандил! Дай Бог вам здоровья!

– Спасибо, дядя Ванечка! – привстал я.

– Сиди, сиди! Так куда ты решил поступать?

– На медицинский! – выпалила тетя Шура.

– На медицинский? – поднял брови дядя Ванечка.

– Да, на медицинский! Чему ты удивляешься! Чем он хуже других, мой славный мальчик? Да если хочешь знать, его должны принять на любой, еще лучший факультет, если б такой существовал! – загорячилась тетя Шура и потом добавила: – Без экзаменов!

– Ва, пусть принимают, жалко мне, что ли? Дай Бог ему стать министром здравоохранения, для меня же лучше!

– И будет, будет он министром! – подтвердила тетя Шура.

– Да, мой Ванечка, мы избрали медицинский, и ты должен нам помочь! – сказал дед.

Дядя Ванечка налил себе водки, помолчал, потом вытер салфеткой губы и сказал:

– Прямо скажу, дорогой Исидор, нелегкое вы затеяли дело. Чем я вам помогу? Разве что пойду с вами сдавать документы и буду ждать по эту сторону улицы…

– Почему так? – насторожился дед.

– А потому, что по ту сторону яблоку негде упасть. Это во-первых. А во-вторых, чтоб перейти на ту сторону, надо, говорят, кое-что иметь в кармане.

– Что иметь? – не понял дед.

– Кое-что! – повторил дядя Ванечка.

– Неправда! – обиделся дед.

– Может, и неправда, – согласился дядя Ванечка, – но после того, как сын директора нашей АТК поступил на медицинский, я, признаться, стал сомневаться…

– Почему же? – не сдавался дед. – Сыну директора АТК запрещено учиться, что ли?

Дядя Ванечка схватил лежавшую в вазе чурчхелу.

– Вот я вас спрашиваю: получится ли из этой чурчхелы свирель?

Мы недоуменно переглянулись.

– Отвечайте: получится из чурчхелы свирель?

– Нет! – ответил я.

– Значит, не получится?

– Нет! – упрямо повторил я.

– Хорошо! – Дядя Ванечка поднес было к губам стакан, но тут вмешалась тетя Шура:

– Сгоришь, несчастный, сдохнешь! Не видишь разве, шестьдесят градусов!

– Семьдесят! – поправил дед.

– Да ну? – удивилась тетя Шура.

– Ей-богу! – перекрестился дед.

Пока дед и тетя Шура были заняты уточнением вопроса о качественных показателях водки, дядя Ванечка опрокинул стакан и тут же снова наполнил его.

– Окосел совсем этот урод! – всплеснула руками тетя Шура. – Предупреждал меня покойный Габо: не выходи, говорил, за этого армянина! Могла ли я знать, что этот армянин окажется к тому же пьяницей?!

– На чем я остановился? – спросил дядя Ванечка.

– На чурчхеле! – напомнил я.

– Так вот. Ты говоришь, что из чурчхелы не получится свирель. А я говорю тебе: получится! Если из сына моего директора получится врач, то из этой чурчхелы не то что свирель, кларнет получится!

– Почему? – спросил теперь дед.

– А вот почему: когда этот кретин был в девятом классе, он ради шутки положил в трубку своему деду пистон. Дед остался без большого пальца на правой руке. В десятом классе он динамитом взорвал «Волгу» своего учителя физики. На первом курсе ранил двух ни в чем не повинных прохожих.

– О чем же думает его отец? – спросил дед.

– Отец перевел его с санитарного факультета на хирургический. Понятно?

– Нет, непонятно! Ты просто пьян, Ванечка!

– Пьян. Ну и что? Водка крепкая, оттого я и опьянел. А вот неделю назад этот гениальный сын набил спящему отцу уши горячей картошкой, скажите мне, это-то отчего?

– С ума можно сойти! – подскочил дед. – Что же они с ним сделали?!

– Отвели его к Авлипию Зурабашвили[69]. Авлипий – ведь знаете – первый в мире врач этих самых… – дядя Ванечка покрутил пальцем у своего лба. – Зурабашвили его, оказывается, спросил, почему, мол, ты это сделал, сынок? А сынок отвечает: так, дескать, написано у О. Генри в «Вожде краснокожих». Тут Авлипий обернулся, оказывается, к родителям этого вундеркинда и говорит: счастье ваше, говорит, что он «Отцеубийцу» Казбеги не читал! Родители в слезы: вылечите, говорят, нашего сына, и мы одарим вас золотом с него весом! А Зурабашвили, оказывается, ответил: что, говорит, его вес – не больше пятидесяти килограммов, я сам, говорит, отдам вам золото с собственный вес – семьдесят восемь килограммов, только, говорит, уберите его отсюда!

– Дальше? – Дед почти сполз со стула.

– Дальше ничего. Достали ему такую справку – хоть человека зарежет, отвечать не будет. Очень даже нужная справка для врача.

Дядя Ванечка опорожнил последний стакан и грустно вздохнул:

– Кончилась, родимая…

– Ну, знаешь… – начал дед. – Это все случайно… Случайно, говорю, пролез в институт такой…

– Наверно, дорогой Исидор!

– Нет, это все ерунда! Вот у моего мальчика – справка из колхоза, свидетельство о здоровье, уйма трудодней… – Он замялся: – Да и денег вот… немного…

– Сколько? – спросил дядя Ванечка.

– Да… рублей семьсот.

– Вот что я вам скажу, дорогие: завтра – футбол, играют «Динамо» Тбилиси – «Торпедо» Москва. Купите-ка вы на ваши семьсот рублей семечек и грызите на здоровье. На два тайма хватит… А я посплю немного.

И он вышел в соседнюю комнату.

Первого августа проспект Важа Пшавела напоминал день второго пришествия. Запрудившая институтский двор, улицу и даже подступы к ней толпа шумела, кипела, бурлила. Каждого абитуриента сопровождали по восемь и больше родственников. Здесь были мамы и папы, братья и сестры, дяди и тети, племянники и племянницы, дедушки и бабушки… Подъезжали на такси, на собственных «Волгах», «москвичах», запорожцах, ЗИЛах, на мотоциклах и мотороллерах. Стояли под палящим солнцем, истекали потом, разговаривали, вздыхали, спорили, кричали. Подозрительно вглядывались друг в друга: а что, как попадет не мой, а его сын? Одни казались слишком спокойными, другие – не в меру взволнованными… А с чем сравнить само здание института? Разве только с Ноевым ковчегом, куда старик Ной перед началом Всемирного потопа по специальному списку вводил по одному представителю животного мира. И я предчувствовал, что именно мне предстоит разделить судьбу забытого Ноем буйвола, который плыл за удалявшимся ковчегом и жалобно мычал: «Но-о-й! Но-о-й!..»

Я вступил в ковчег в девять утра и вышел оттуда в час дня. Дед ждал меня под чинарой. Мы встретились взглядом, и я почувствовал, что дед понял все. Он отвернулся, словно и не видел меня. Боже мой, почему не провалится подо мной земля! Боже всесильный, ниспошли на эту грешную землю гром и молнию, землетрясение, пожар, ураган, чтобы не стало бы ничего и не пришлось бы мне отвечать на немой вопрос деда!..

– Что получили, юноша? – спрашивает какая-то незнакомая тетя.

– Пять, – отвечаю.

– Вот так раздают пятерки, а потом… – возмущается кто-то.

– Ну как, парень?

– Пятерка!

– А что спросили?

– Закон Архимеда.

– Который?

– Тот самый… Про тело и жидкость.

– Повезло тебе, брат!

– Повезло, конечно…

Всему есть конец, кончился и мой путь на Голгофу. Я стоял перед дедом и молчал. Дед обнял меня за плечи, кое-как выбрался из толпы и повел домой.

– Дедушка… – начал я.

– Не надо, сынок! – сказал дед, и я почувствовал, как с моих плеч свалился огромный камень…

Тетя Шура восприняла наше горе, против моего ожидания, оптимистически:

– Подумаешь, не попал! Никуда твой институт не денется. Не в этом, так в следующем году поступишь! Еще и обгонишь товарищей. С твоей-то головой…

– Что случилось, Авто? – спросил дядя Ванечка.

– Срезали, – пробормотал я.

– И зачем я делал революцию?! – воскликнул дед.

– Срезали или срезался? – спросил дядя Ванечка.

– Срезался.

– Не знал? – уточнил дядя Ванечка.

– Не знал!

– Что же ты теперь собираешься делать?

– Ничего…

– Дорогой Исидор! – обратился дядя Ванечка к дедушке. – Оставь мальчика нам. За год мы подготовим его по физике и химии так, что он не срежется у самого Эйнштейна!

Дед не ответил. Бросив на меня укоризненный взгляд, он пошел к дверям.

– Эх ты, не мог подготовиться по двум предметам? Видишь, переживает старик!

Я промолчал.

Спустя час вернулся дед. Он достал из кармана и бросил на стол кипу денег.

– Здесь семьсот рублей, – сказал он. – В январе пришлю столько же. Буду жив – приеду к будущему августу, а нет, так… Соседям скажу, что он устроился… Да, попал, мол, в институт, так и скажу соседям… Эх, горе тебе, Исидор Джакели!.. А теперь прощайте! Здесь мне делать нечего…

…Дом наш в городе известен прежде всего тем, что перед ним находится венерологический диспансер. Когда кто-либо из наших соседей впервые приглашает к себе товарища, он объясняет примерно так:

– Вендиспансер знаешь? Так вот, наш дом – напротив. Он, знаешь, немного перекосился, стену подпирают четыре столба. Понял? Войдешь со двора. Ворота железные, такие, знаешь, старинные, с завитушками. Но они не висят, а валяются там же. Понял? А во дворе – кран и очередь за водой. Ведра стоят, понимаешь? Если меня не будет, спросишь у часовщика Рубена, он сидит в будке, у входа во двор. Понял? Он тебе скажет точно, где я.

А еще в нашем доме живет очень красивая девушка – Дадуна Хомерики. На первом этаже. Дверь ее квартиры выходит прямо во двор. Мать Дадуны – спекулянтка. Дадуна учится на втором курсе Института иностранных языков. На французском отделении. Она старше меня года на два. У Дадуны красивые ноги, высокие бедра, длинные, как у Марины Влади, светлые волосы и черные, чуть косящие глаза. У Дадуны вечерами собираются красивые девушки и парни. Они играют на гитаре, поют, поздно ночью шумной толпой выходят во двор, неся под мышками какие-то свертки. Они целуют руку матери Дадуны, которую называют мадам Инессой, и в щеки – Дадуну, которую называют Даду.

Я познакомился с Дадуной в очереди у крана. Я поставил ведро в длинном ряду ведер и чайников и собрался было подняться домой, как из комнаты вышла Дадуна с двумя ведрами в руках. Было раннее утро.

– Простите, кто тут крайний? – спросила она и улыбнулась такой обворожительной улыбкой, что сердце у меня затрепыхалось.

– Я…

– Очень хорошо. После вас буду я. Запомните?

– Еще бы! – ответил я, окинув ее взглядом с пальцев ног до подсиненных тушью овалов глаз.

– Правда? – Дадуна смутилась.

– Честное слово, я вас всегда буду помнить!

– Благодарю за внимание. Я пойду.

– Куда вы спешите?

– На лекции.

– Постойте еще немного… Меня зовут Джако.

– Джако?[70] – удивленно подняла брови Дадуна.

– То есть не Джако, а Автандил, Авто. А Джако зовут просто так, потому что фамилия моя – Джакели.

– Это хорошо.

– Серьезно?

– Очень хорошо!

– Ну, тогда и вы зовите меня Джако.

– С удовольствием! А меня зовут Дадуной! Здравствуйте! – она протянула мне руку. – До свидания!

– До свидания! – ответил я, не выпуская ее руки.

– До свидания! – повторила Дадуна.

– Что, пари заключаете? – подошел к нам часовщик Рубен и бесцеремонно поставил свое ведро перед нашими.

Дадуна высвободила руку, кивнула мне и ушла, красиво раскачиваясь.

– Ну как? – спросил Рубен.

– Не говори! – ответил я. – Хороша, черт возьми!

– Когда они здесь поселились, она была еще красивее. Потом у нее вдруг пожелтели волосы, посинели глаза и укоротилось платье. Я даже подумал, что если девочка будет так быстро расти, то скоро платье дойдет ей до самого пупа. Оказывается, это – мода, мини называется. Я-то, болван, жалел девочку, трудно, мол, семье живется, вот и ходит она в детском платье… А что ты скажешь, Джако?

Я ничего не сказал, лишь взял его ведро и отставил назад.

– Э, что ты делаешь? – удивился Рубен. – Вот пошла молодежь – ни уважения, ни почета старшим!

– Вода – младшему, дядя Рубен! – напомнил я.

– Молчи, пожалуйста! Вы все себе забрали – и воду, и водку, и коньяк. А еще бессовестно поете по радио: «Широка страна моя родная, старикам везде у нас почет!..» Иди, иди, знаю я вас! – махнул рукой Рубен и побрел к своей будке.

– Извините, пожалуйста, мамаша! Семь лет тому назад здесь жил мальчик, мой ровесник. Его звали Або. Вы не знаете такого?

– Не знаю, сынок. С тех пор этот квартал перестраивали сто раз, тут и соседа своего не узнаешь, не то что какого-то мальчика…

– Девушка, семь лет тому назад на улице Меликишвили жил курдский мальчик Або…

– В Тбилиси проживают десять тысяч курдов, и половину их зовут Або. Как фамилия?

– Не знаю, никогда не интересовался. Мы росли вместе… Называли его Пучеглазом…

– Пучеглазом?

– Да, он ел много луку, глаза у него слезились…

– Не знаю, молодой человек, ничем не могу вам помочь…

– Извините.

– Пожалуйста.

– До свидания.

– Уплатите, пожалуйста, десять копеек.

– А, простите, забыл. Получите.

– До свидания!

– Дядя, семь лет тому назад здесь жил курдский мальчик Або.

– Або? Або мой сын зовут. Ты какой дела имел?

– У того Або семь лет назад умерла мать.

– Мой Або мать умерла семь лет назад.

– Або мой ровесник.

– Правильно, ты и Або один возраст!

– Я знаю отца Або.

– Меня?

– Не вас, отца Або.

– Я отец Або.

– Вы отец не того Або.

– Какой другой Або?

– Мой друг Або.

– Не знаю, дорогой.

– Ну что ж, извините!

– Ничего, дорогой!

– До свидания, дядя!

– Будь здоров, дорогой!

Нет Або! Я исколесил весь город, побывал в Навтлуги – на третьем массиве, новом поселении, где живет много курдов. Кого только не расспрашивал, куда только не заглядывал – нет и нет моего Пучеглаза, словно земля его поглотила! Я обошел Дигомский массив, «Дезертирку»[71], Молоканский базар, вокзал – все места, где только можно встретить рабочих-курдов. Мне показали не менее ста Або-сирот, Або – моих ровесников, но среди них не было того, единственного, моего Або.

– Надоел ты со своим Або! – ворчит тетя Шура. – Займись-ка лучше физикой, а то приедет дед, задаст тебе трепку…

Эх, милая моя тетя Шура! Где тебе понять меня! Физика! Физика не сбежит, физика не пропадет. А Або исчез! Исчез человек! Я должен найти его во что бы то ни стало! Я не могу жить без него, ибо в нем – все: мое детство, моя мать, ее теплые руки и голубые глаза, и та ночь, когда она лежала со мной рядом, гладила по голове и шептала: «Да, сынок, да, засни…»

Ничего этого тетя Шура не понимает. Другое дело дядя Ванечка! Дядя Ванечка – кудесник, он видит, чувствует, понимает все. И он говорит мне:

– Слушай, парень, чего ты носишься по городу? Ты сходи-ка на кладбище, там поищи своего Або. Быть того не может, чтобы сын, если он жив, не пришел на могилу матери. Ты помнишь, где похоронена Сара?

Как же, дорогой дядя Ванечка! Автандил Джакели помнит все! Мать Або похоронена чуть ниже могилы его родителей! И он пойдет туда, найдет могилу, встретит, обязательно встретит Або! Как это он до сих пор не додумался сходить на кладбище. Або придет туда, непременно придет. А если не придет, значит нет в живых Або. И Автандил Джакели не станет больше искать его.

Давно уже закрыто кладбище в Ваке. Открыли новое – Сабурталинское. Потом и его закрыли и открыли еще одно новое – в Дигоми[72]. Чем больше от города отдаляются кладбища, тем меньше близких и знакомых провожают покойника в последний путь. Если так будет длиться, то в конце концов провожать усопшего никто, кроме родных, не станет.

А в деревне не так! Деревенское кладбище – часть природы. Идти по деревенскому кладбищу ночью не страшно – у каждого там похоронен близкий или родной, чего же ему бояться? На деревенских кладбищах устраивают сходки, игры, праздники, танцы, потому что, как правило, кладбища расположены в церковных дворах, куда испокон веков человек шел в дни радости и в дни печали. На деревенском кладбище люди, как и при жизни, селятся по признаку родства, а кладбище, как и село, имеет свои участки – участок Джакели, участок Беридзе, участок Каландадзе и так далее. В деревне не существует профессии могильщика и гробовщика: здесь каждый умеет мастерить и гроб, и люльку.

В городе смерть превратилась в сложное дело. Созданы огромные тресты, управления, конторы, отделения могил и гробов, оркестров и панихид, посуды и столов для поминок, автобусов и траурной драпировки, цветов и венков, мрамора и гранита, памятников и воды… На городском кладбище воруют деревья, розы, горшки, мраморные плиты и даже траву. Землю здесь накрепко забирают в гранитную или мраморную броню. Наконец, городское кладбище радиофицировано и электрифицировано. Да, смерть в городе – дело сложное. В городе боятся смерти.

– Маро-о-о!

– Здесь я, кто зовет?

– Подымись-ка сюда, пожалуйста!

– Кто это?

– Это я, Джакели!

– Иду, иду…

Маро поручено присматривать за могилой моих родителей. Дед ежемесячно присылает ей пятнадцать рублей, чтобы она поливала цветы, сметала пыль с надгробной плиты и иногда срезала сорняки. Однако могила почти скрыта травой, розы обломаны, на плите сантиметровый слой грязи.

– Здравствуйте! – В руке у Маро ведро с водой.

– Здравствуйте. Я сын.

– Да, я поняла.

– Скажите, Маро, почему эти цветы так обломаны?

– Воруют, дорогой. Что я могу поделать? Воруют, потом продают по рублю штуку.

– Хотя бы срезали аккуратно…

– Вот именно, хотя бы срезали…

– А трава? Сорняки вот…

– Как мне быть, дорогой? Столько у меня покойников, разве за всеми поспеешь присмотреть?

– Тут скамеечка стояла. Где она?

– Что, нет скамейки? Украли, видно, бесстыдники!

– Сюда никто не ходит?

– Почему же? Ходит один мужчина. Полный такой, седой. Он и деньги мне дает, спасибо ему!

– Дядя Ванечка?

– Не знаю, дорогой, я имени не спрашивала.

– Так вы тут приберите, пожалуйста. Я скоро вернусь.

– Сейчас, сейчас, дорогой, сию минуту!..

Я спустился вниз по тропинке. Где-то здесь должна быть могила бедной Сары. Вот эту могилу я хорошо помню. Раньше здесь была только надпись, теперь стоит большой бюст.

Врач

Ражден Исидорович

Мемарнишвили

1900–1950

И четверостишье:

Ты неожиданно покинул нас,

Не избегнув страшной руки смерти.

Последний подарок тебе поднесли

Безутешные твои дети.

Черт возьми, неужели и врачи умирают неожиданно?

Я медленно шагаю по кладбищенскому лабиринту среди могил, надгробий, памятников, бюстов… Море мрамора! Дворцы из мрамора! Обширные особняки, крытые цинком! Кое-где видны забытые, поросшие травой могилы.

Откуда-то доносится женский плач и причитания. Я иду на голос. На свежем холме сидит женщина в черном.

– Авто, сын мой, жизнь моя! Авто, надежда моя единственная, солнышко мое! О горе мне, несчастной!

Я вздрогнул, услышав свое имя. Авто! Кто он, бедный парень? Я присел неподалеку. А женщина продолжала громко плакать:

– Зачем ты погубил свою несчастную мать, Авто, мой ненаглядный! Сын мой, дорогой мой мальчик!..

Дрожь пробрала меня, я весь похолодел. Я представил, что это я лежу под свеженасыпанным могильным холмом, что это меня оплакивает моя дорогая, милая мать. И я заплакал.

– Сынок, ты товарищ моего Авто?

– Да, тетя.

– Вместе учились в университете?

– Да, тетя.

– Погубил он меня, погубил…

– Да, тетя.

– Не забывайте меня, заглядывайте…

– Обязательно, тетя.

– А как тебя звать?

– Авто, тетя.

– Горе мне! Почему же я тебя не помню? Ты тоже учишься на физическом?

– Да, тетя.

– Ты был тогда там? Во время драки…

– Где это, тетя?

– Там, на Тбилисском море, будь оно проклято!

– Нет, тетя.

– Ну спасибо, сынок. До свидания.

– Это вам спасибо, тетя!

– За что, сынок?

– Так. Спасибо. До свидания, тетя. Будьте здоровы!

– Будь счастлив, сынок. Будь счастлив!

Солнце спускалось за горой. На кладбище воцарилась тишина. Сосны, чинары, плакучие ивы, тихо шелестя листьями, шепотом переговаривались, словно поверяя друг другу тайну.

Я медленно поплелся вниз, к выходу.

В конце кладбища багебские[73] дети играли в прятки. Маленькая девчушка прислонилась к могильному памятнику и, закрыв лицо руками, громко считала:

– Раз, два, три, четыре, пять…

Дети, словно вспугнутые коршуном цыплята, носились по кладбищу, прятались, ложились за памятниками, мраморными надгробиями, лезли в кусты.

– …Сорок восемь, сорок девять, пятьдесят! Открываю глаза! – крикнула девочка.

Она настороженно оглядывалась вокруг, разыскивая притаившихся детей. Вдруг девочка захлопала в ладоши и радостно закричала:

– Вижу, вижу! Выходи, Темо! Ты во-о-он там, за могилой Чхенкели! Выходи! Стук-стук!

Темо вылез из-за могилы.

– Татиа, выходи! Вижу тебя! Ты под памятником Бакурадзе! Стук-стук!

Девочка продолжала поиски, а Татиа предупредила остальных:

– Скажу «груша» – выходи, скажу «яблоко» – не выходи!

Я стоял на пригорке и хорошо видел детей, прятавшихся за могильными плитами и памятниками. Солнце почти скрылось, стемнело. И вдруг меня охватил ужас. Я быстро спустился с пригорка и помчался вниз, размахивая руками и крича во весь голос:

– Дети, перестаньте сейчас же!.. Выходите, дорогие мои, вылезайте все!.. Дети, хорошие мои, милые дети. Не смейте прятаться!.. Выходите, дети!..

Перепуганная насмерть детвора сломя голову разбежалась по домам.

– Добрый вечер, Даду!

– Здравствуйте, Джако!

– Так поздно с лекций?

– Сегодня был практикум, а потом пошли в кино.

– Что смотрели?

– Не помню, какая-то чепуха – «Мертвые говорят громче живых» или наоборот. Каково?

– Очень хорошо!

– Что хорошо?

– Название хорошее.

– Да, название-то и подвело меня.

Дадуна замолчала и стала крутить головку высохшего крана. Молчал и я.

– А со мной вы пошли бы в кино? – вдруг выпалил я и почувствовал, как краска залила мне лицо.

– С вами?

– Да.

– Почему бы нет?

– Когда? – обрадовался я.

– Когда пригласите.

– Завтра.

– Нет, завтра у меня гости. Приходите и вы, буду очень рада. Придете?

Я посмотрел на свои брюки, потом на Дадуну и пожал плечами. Поняв меня, Дадуна расхохоталась.

– Глупости. Приходите обязательно.

– Спасибо, приду.

– Ровно в десять. Не подведете?

На мою просьбу отгладить брюки и сорочку тетя Шура ответила категорическим отказом. Тогда за дело взялся я сам. Когда в комнате третий раз запахло паленым, тетя Шура не вытерпела.

– Со спекулянтами и прочими жуликами тебе нечего дружить! Видела я парней получше тебя, обалдевших от этой бесовки-девки! Стоят до утра во дворе с гитарами и орут какие-то глупые песни. Тьфу, противно даже смотреть! Чтоб глаза мои не видели тебя в этой компании!

Дядя Ванечка невозмутимо читал газету.

– Да скажи хоть слово! – набросилась на него тетя Шура. – Расскажи-ка ему, какая тут из-за нее заварилась поножовщина! Расскажи!

Дядя Ванечка осторожно отстранил жену и продолжал читать.

– Что ты нашел такое в газете, проклятый! – завопила тетя Шура. – Парень на краю гибели, а тебе наплевать?!

– Отстань, ради бога, не до вас мне! Тут про Мао Цзэдуна написано!

– Скажи ему что-нибудь!

– Да что мне ему говорить? – дядя Ванечка отложил газету и взглянул на меня.

– Скажи, была поножовщина?

– Ну, была! Что же из этого?

– Как что? – подскочила тетя Шура. – О чем это, по-твоему, говорит?

– О том, Шурочка, что Дадуна – красивая девушка и она многим нравится.

– И больше ни о чем? – подбоченилась тетя Шура.

– О чем же еще? Из-за красивых девушек всегда происходят драки. А ты как думала?

– А из-за вас, тетя Шура, не устраивали драки? – вмешался я.

– Драки?! – расхохотался дядя Ванечка. – Да ее насильно мне подсунули! Родня ее, Артилаква, пообещала мне два мешка денег! Спустя месяц после женитьбы я сам предлагал им три мешка, лишь бы взяли ее обратно, да куда там!

Тетя Шура побледнела.

– Что ты сказал?! Что ты сказал, мерзавец?! Это меня тебе подсунули насильно?! Ах ты, подлец! Да я… Да меня… Да я из-за тебя всю родню потеряла! Ведь никто, кроме меня, и смотреть на тебя не хотел! Чтоб ты провалился!

– Так! Поделом мне! – вздохнул дядя Ванечка. – И кто меня сюда тянул? Сидел бы себе в Милане, жил бы припеваючи с моей любимой! Вот была женщина, не то что это чудовище!

Дядя Ванечка дважды был в плену: сперва он попал в лапы немцев, потом немцы заставили его воевать в Италии против американцев, и тут его схватили американцы. Потом он жил в Милане и имел, как он сам рассказывает, какую-то богатую любовницу – Лючию.

– С кем? С кем бы сидел? Кому ты нужен, несчастный? Или я не знаю, что ты за золото? А та старуха держала и кормила тебя, как бугая своего, понял?

Дядя Ванечка еще раз вздохнул и поплелся в спальню.

– Значит, все же решил идти? – обернулась тетя Шура ко мне.

– Тетя Шура, дорогая, неудобно мне, я же обещал! Отпустите сегодня, в первый и последний раз! – взмолился я.

– Ладно. Убирайся сейчас же, и чтобы в девять часов был дома!

– Да я приглашен к десяти, как же я вернусь в девять?

– В одиннадцать! Слышишь?!

– Обязательно, тетя Шура.

В десять часов вечера я вступил в апартаменты мадам Инессы. Хозяйка не проявила по поводу моего прихода ни особой радости, ни особого интереса. С обычной для каждой хозяйки улыбкой она проводила меня в гостиную.

Комната была полна мебели, аромата духов и табачного дыма, причем последний был явно импортного происхождения. В расставленных по углам креслах в непринужденных позах сидели девушки в мини-юбках и парни в дакроновых костюмах. Я остановился в дверях. Дадуна предостерегающе приложила к губам палец и кивком указала на свободное кресло. Худой, седоволосый парень, закрыв глаза и подняв палец к потолку, читал стихи:

Мело весь месяц в феврале

И то и дело…

Я на цыпочках подошел к креслу и сел.

…Свеча горела на столе,

Свеча горела…

Парень закончил чтение, подошел к уставленному фруктами и напитками столу, налил коньяку, выпил и лишь после этого улыбнулся обществу, бурно выражавшему свой восторг.

– Еще, еще что-нибудь, Арчил! – в один голос закричали девушки.

– Не хочу! – сказал Арчил и налил себе вторую рюмку.

– Просим! Очень тебя просим!

Арчил поднял рюмку и, не сводя глаз с золотистой жидкости, начал:

Под ракитой, обвитой плющом,

От ненастья мы ищем защиты.

Наши плечи покрыты плащом,

Вкруг тебя мои руки обвиты.

Я ошибся: кусты этих чащ

Не плющом перевиты, а хмелем.

Ну так лучше давай этот плащ

В ширину под собою расстелем[74].

Все сдержанно улыбнулись. Арчил быстро опорожнил рюмку и сел…

Я зааплодировал. Все обернулись ко мне.

– Друзья! – воспользовалась паузой Дадуна. – Это мой сосед, Джако, прошу любить и жаловать!

Я встал и отвесил общий поклон.

– Он что, осетин? – спросил, не глядя на меня, какой-то верзила с грудью и руками борца, сидевший у самого стола. Не вставая с места, он протянул руку, налил себе коньяку и выпил.

– Нет, грузин, – ответила Дадуна.

– Почему же тогда Джако?

– Его фамилия Джакели, Автандил Джакели. Джако – это так, прозвище.

– А-а-а… – протянул верзила.

– Теперь просим Мзию! – крикнул кто-то.

– Просим, просим! – поддержали другие.

Мзией оказалась девушка, сидевшая рядом с заинтересовавшимся моей национальностью парнем. «Дура», – подумал я, взглянув на нее. Она с показной рассеянностью раскуривала сигарету.

– Мзия, просим тебя!

– Что? Меня? – тряхнула она головой.

– Да, да! Дорогая, прочти свое «Я нежная…», – подсказали девушки.

– Не помню, ей-богу, не помню…

– Вспомнишь!

И она действительно вспомнила:

Я нежная, добрая, тихая девочка.

Я жертвовать собою готова всегда.

Спроси любой: «Отдашь свое сердце ты?»

Отвечу, не моргнув и не думая: «Да!»

С востока ли, с запада ко мне прилетая,

Ветер несет мне от моря, от гор привет,

И, нежно лаская, он тихо мне шепчет:

«Ты забудь, ты забудь, ты забудь слово „нет!“»

– Боже мой, какая нежность, какая женственность! – вздохнула моя соседка.

Дадуна подошла ко мне, уселась на ручке моего кресла и, положив руку мне на плечо, спросила:

– Понравилось?

Я промолчал.

– Я пошел! – сказал вдруг Арчил, вставая.

– Куда ты, подожди! – вскочила Дадуна.

– Нет, я устал! – Арчил демонстративно, не попрощавшись, вышел. Дадуна вышла за ним, я – за Дадуной.

– Терпеть не могу пошлостей и глупостей! До свидания! – сказал он и ушел. Но тотчас же вернулся и протянул мне руку: – Я извиняюсь перед вами!

– Что вы, Арчил!

– Простите меня! До свидания!

– До свидания!

Я вернулся в комнату, подошел к столу, налил стакан коньяку и выпил залпом.

– Ого! – произнес кто-то удивленно. Я налил и выпил еще – на сей раз полстакана.

– Ушел и ушел, черт с ним! – крикнула моя бывшая соседка. – Тоже мне Фолкнер! Надоел! Когда он читает сам, мы и шелохнуться не смеем, а на других ему наплевать! Джако, – обратилась она ко мне, – будьте любезны, дайте мне коньяку и чашечку кофе!

Я выполнил ее просьбу и, вернувшись на свое место, почувствовал, что коньяк начинает действовать. Сперва загудело в висках, потом зашумело в ушах, по всему телу разлилось тепло, и руки стали неметь. Но я не беспокоился – наоборот, чувство было настолько приятным, что я встал, подошел к столу и осушил недопитый стакан.

– Ва, это кто – Ремарк? – воскликнул кто-то. Я молча уселся в свое кресло. Соседка продолжала прорабатывать Арчила:

– Он читает Пастернака так, словно это его собственные стихи! В конце концов, это вопрос элементарной вежливости! Подумаешь, знаток поэзии! Мне, например, очень нравятся стихи Мзии! А вам? – спросила она вдруг меня.

– Арчил – хороший парень, – уклонился я от ответа.

– А кто говорит, что плохой?

– И хороший поэт!

– Откуда вы знаете, какой он поэт?

– Если это Арчил Гигаури, то он отличный поэт.

Я взглянул на Мзию: она сидела ни жива ни мертва. «Так тебе, дура набитая!» – подумал я со злорадством. Потом началось что-то страшное. Люди в комнате задвигались, поплыли, плавно поднимаясь к потолку и опускаясь на пол. А верзила с борцовской грудью вдруг съежился, сморщился, как проколотый шар, и превратился в маленькую краснощекую куклу. Я громко расхохотался.

– Что с тобой? Ты пьян? – подошла ко мне Дадуна.

– Нет, я… не пьянею… от коньяка! – с трудом произнес я.

– Чему же ты смеешься?

– Посмотри, какой он… маленький… и смешной! – я показал на верзилу. Тот, словно почувствовав что-то, беспокойно заерзал в кресле. А Дадуна, быстро зажав мне рот рукой, крикнула:

– Девочки, попросим Гелу прочесть новые стихи.

– Давай, Гела!

– Не могу, они еще не доработаны! – сказал Гела, красивый, коротко подстриженный юноша.

– Вы знаете, кто это? – шепнула мне соседка.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Меня? Изида, – ответила она удивленно.

– Так вот, дорогая Из…зида, я не знаю его!

– Как, вы не слышали про Гелу Вешапидзе?

– Впервые слышу от вас!

– Господи, как вам не стыдно! Это же наша надежда!

– Чья это… ваша?

– Грузии… Народа…

Гела уже читал:

Сквозь туман язычества грохоча,

Сметая все с пути,

Глыбами огромными

Идет виденье белое,

Виденье былого и грядущего…

А коньяк совсем взбесился. Комната запрыгала в каком-то диком танце. Завертелась люстра. Потом лучи лампочек золотыми ремнями опустились вниз, опоясали выстроившихся на красном рояле слонов, подхватили их, и закружились слоны, как лошади на карусели. Потом каждый из нас очутился верхом на слоне, а карусель все ускоряла свой бег. На первом слоне сидела Дадуна, за ней – я, потом Изида, Мзия, Гела. Один из слонов был без седока – это было, наверное, место Арчила. На последнем, самом маленьком, восседал, смешно вытянув ноги, наш верзила.

Гела читал:

Шар земной

обхватив

Когтистой лапой,

Летит сквозь века

аист белокрылый…

А карусель вертится, вертится, вертится…

«Что за бред? – думаю я. – Или я окончательно сошел с ума?» Вдруг наступило молчание. Все стало на свои обычные места. Исчезла карусель, слоны по-прежнему выстроились на крышке рояля.

Молчание длилось долго. Наконец заговорил кто-то один, за ним другой, потом остальные.

– Боже, какая сила! – простонала Изида.

– Ах, какая прелесть! – подхватила девушка с родинкой.

– Кто это? – спросил я у Дадуны, показав на нее.

– Это Вита. Хорошая девочка и прекрасно понимает искусство. Как тебе понравился Гела?

– Надежда Грузии?

– Не смейся, пожалуйста! Отвечай, он тебе понравился?

– Гела – болван и аферист! – ответил я и понял, что голос мой прозвучал громче обычного.

– Что вы сказали? – обернулся ко мне верзила.

– Как его звать? – наклонился я к Дадуне.

– Анзор, – ответила Дадуна. – Джако, – продолжала она с мольбой в голосе, – прошу тебя…

– Я вас спрашиваю! – повторил Анзор.

– Что вам угодно? – вежливо осведомился я.

Увы, мне он больше не казался маленьким! Ну и вымахал, подлец! Шея какая, ручищи! Как только его кресло держит?

– Я спрашиваю, что вы сказали?

Анзор встал.

– Ничего. Ничего я не говорил.

Анзор самодовольно улыбнулся и сел.

– Вы занимаетесь спортом? – спросил я.

– А что? – растерялся он.

– Этот вот, ваш товарищ, который сейчас читал стихи, он всегда водит вас с собой?

Дадуна улыбнулась.

– А в чем, собственно, дело? – спросил Анзор. Он ничего не понял, тупица.

– Вам понравились стихи? – обратилась ко мне Изида. Я не ответил ей. Я наблюдал за Гелой. Лицо и поза его выражали крайнее напряжение.

– Видно, вы не знакомы с современной литературой. Сейчас принято писать белыми стихами, то есть без рифмы, – сказала вызывающе девушка с родинкой.

– Это вы мне? – спросил я.

– Да, вам. Вы читали Фолкнера?

– Читал. Читал Фолкнера, Хемингуэя, Кафку, Стейнбека. Сейчас читаю Сартра.

– Сартра еще не переводили.

– А я в оригинале читаю.

– Кто же из них вам нравится?

– Все.

– Кого все же предпочитаете?

– Галактиона.

– Ну, у Галактиона, положим, тоже есть довольно бессмысленные строки.

– Например?

– Я сейчас не помню точно, но есть что-то про свеклу, которая хохочет. Как это понять?

– О, что вы! Это же замечательно! Во-первых, там прекрасная аллитерация «Чархали-хархарс», во-вторых – образ какой! Представьте себе хохочущего, покрасневшего от хохота человека! Ведь говорят же про такого: покраснел – как свекла!

– Вы так полагаете?

– Не я полагаю, а так оно и есть.

– И все же стихи – это не колхозный устав!

– Тем более не цирковой аттракцион! Вы можете представить себе, как это аист несет в лапе земной шар?

Изида неловко улыбнулась. Потом спросила:

– А вы сочиняете стихи?

– Конечно!

– Так прочтите нам!

– С удовольствием!

Под изумленные взгляды присутствующих я подошел к столу, налил полный стакан коньяка и со стаканом в руке вернулся на место.

– Эти стихи я написал в детстве, в восьмилетнем возрасте. Помню, мы отдыхали в Кобулети. Было жарко, раскаленный пляж так и пылал. Я признался матери, что вчера написал стихи, и там же прочел их счастливым родителям:

По бульвару Парижа я гулял.

Жадно глаза мои запылали,

Когда увидел огромный проспект

И строек необозримые дали.

Шумит, грохочет гигантский завод,

Стонет рабочий – раб капитала,

Но знает рабочий и знаю я —

Рабства пора последняя настала!

Здесь силы свободы уже растут

И солнце рабочим засияет,

Рухнут скоро фашистские цепи,

Счастливый день для рабочих настанет!

Ребята орали, девушки визжали, смеялся и я. У Дадуны от смеха появились на глазах слезы.

– Ну и что сказали родители? – с трудом выговорила Изида.

– Мать ничего, а отец отвел меня в сторону, усадил под сосной и сказал матери: «Присмотри-ка за ним, оберегай от солнца, иначе мы погибли!»

Когда улегся новый взрыв хохота, ко мне обратился Анзор:

– И это называется стихотворением?

– Дорогой мой, чтобы понимать стихи, мало выжимать гантели, нужно еще читать книги. Понятно? – ответил я.

– Ты из какого района приехал? – спросил Анзор, подойдя ко мне вплотную.

– Из Чохатаурского.

– Так вот, самое время тебе отправляться обратно!

– Повремени до августа. В августе приемные экзамены. Срежусь – уеду в тот же час, а не срежусь – придется тебе терпеть меня еще шесть лет.

Анзор заметно побледнел.

– А что касается стихов твоего дружка, то они весьма и весьма слабы, то есть не слабы, а просто галиматья.

– Просто что?

– Галиматья. Если слово тебе незнакомо, посмотри в словаре на букву «Г»: га-ли-матья.

Верзила стоял, хлопал глазами и тупо улыбался. Видно было, что ему мучительно хотелось ответить на мои слова какой-нибудь обидной остротой. Наконец он выпалил:

– А ты просто дурак!

Ничего лучшего от него я, конечно, не ждал. И все же я весь похолодел, рука, все еще державшая стакан с коньяком, задрожала.

– Как ты сказал? – переспросил я.

Он смутился, но повторил:

– Ты просто дурак!

Тогда я решился. Я плюнул в стакан с коньяком и плеснул ему в лицо.

Потом случилось нечто необъяснимое. Комната вдруг озарилась яркой вспышкой, опять закружилась карусель, и опять все сидели верхом на слонах. Среди них не было только меня. Я лежал на полу и удивлялся, почему так быстро зажигается и гаснет люстра.

…Два дня, не переставая, меняла тетя Шура холодные примочки на моей изуродованной физиономии. А в перерывах между процедурами она спускалась вниз, и голос ее звучал на всю улицу:

– Откройте дверь, сволочи! Откройте, иначе взломаю с помощью милиции! Аферисты, спекулянты, развратники проклятые! Спалю, уничтожу ваше змеиное гнездо, жулики вы грязные!

Хомерики отмалчивались. И доведенная до бешенства тетя Шура, конечно, не побоялась бы привести в исполнение свои угрозы, если б не одно немаловажное обстоятельство: зачинщиком-то драки был все же я!

Дядя Ванечка соблюдал нейтралитет. Лишь проходя мимо моей кровати, он каждый раз удивленно спрашивал меня:

– Неужели это работа одного человека?

– Одного, дядя Ванечка!

– Неужели ты плеснул ему в лицо коньяком?

– Плеснул, дядя Ванечка!

– Предварительно плюнув в стакан?

– Да, дядя Ванечка!

– И откуда ты такое выдумал!

– Видел в одном заграничном фильме.

– Ну что ж, легко еще ты отделался, брат!

– Какое там легко, что ты болтаешь? – бесилась тетя Шура. – Не поймешь, где у мальчика рот и где у него нос!

Дядя Ванечка подмигивал мне и хитро улыбался.

На третий день наконец-то лицо мое вновь обрело свой обычный вид, а тетя Шура – душевный покой.

Утром поднялся соседский мальчуган и, улучив момент, когда тети не было в комнате, вручил мне записку.

«Авто! Если сможешь, приходи в 3 часа. Буду ждать у института. Дадуна».

Я, словно опытный конспиратор, сжег письмо и ровно в два часа уже торчал в назначенном месте. Без четверти три появилась Дадуна.

– Не думала, что придешь!

– Здравствуй, Даду!

– Здравствуй, Джако!

– Что случилось, Даду?

– Ты обижен?

– Чего мне обижаться?

– Не знаю…

– Во всем был виноват я.

– Нет!

– А кто же!

– Не знаю… Наверно, все… Сходим куда-нибудь?

– Куда, Даду?

– Все равно. Мне нужно поговорить с тобой.

– Пошли.

…Мы уселись на заднее сиденье такси: я – за водителем, Дадуна – рядом со мной.

– Куда? – спросил водитель, включая счетчик.

– Куда хочешь!

Водитель удивленно взглянул на меня.

– Все равно, поезжай, куда хочешь, – повторил я.

– Понимаю! Поедем на Авлабар[75], – решил он.

– Почему именно на Авлабар!

– Влюбленные всегда ездят на Авлабар?

– Это почему же? – спросила Дадуна.

– Там много узких улиц и поворотов, и на каждом повороте они обнимаются, якобы от толчков. Понимаете?

– Ну, коли так, давай на Военно-Грузинскую! – сказал я. Мы молчали всю дорогу. Лишь один раз водитель проговорил про себя:

– Светицховели в ремонте… По понедельникам на Джвари не поднимаются… Сейчас лучшее место – ресторан «Натахтари».

– Подними нас, пожалуйста, на Джвари!

Водитель оглянулся. Что-то смутно знакомое показалось мне в его глазах. Он тотчас же отвернулся и ускорил ход.

Дадуна задумчиво глядела на плывшие по небу белые облака, и левая ее рука, словно чужая, лежала на сиденье.

С минуту я смотрел на Дадуну, она не оглянулась. Тогда я осторожно приблизил свою руку к ее руке, но дотронуться не посмел: в шоферском зеркальце я наткнулся на пристальный, жгучий взгляд черных глаз водителя. «Невежа», – промелькнуло у меня в голове. Неожиданно машина резко свернула вправо, на дорогу, ведущую в Джвари, и Дадуна всем телом навалилась на меня. Я невольно обнял ее. Лицо ее оказалось так близко, а глаза смотрели на меня так нежно, что я не сдержался и поцеловал ее. Дадуна закрыла глаза, но тотчас же, спохватившись, мягко отстранила меня.

– Таких поворотов впереди еще восемь! – сказал водитель, и я вновь поймал в зеркальце его внимательный взгляд.

– Смотри, пожалуйста, вперед и займись своим делом! – прикрикнул я на него. – Чего доброго, опрокинешь машину!

Действительно, словно в подтверждение моих слов, машина вдруг вильнула, качнулась и стала.

– Черт проклятый, опять камера спустила! – водитель вылез из машины, в сердцах ткнул ногой передний скат и плюнул: – Второй раз сегодня спускает. Извиняюсь, но придется вам сойти.

Он достал из багажника инструменты, запасной скат и виновато взглянул на меня.

– Снимай колесо, а я подкачаю запасное, – предложил я.

– Вот спасибо!

Я стал накачивать камеру. Досчитав до ста, я перевел дух и продолжал, считая про себя: раз, два, три…

– Четыре, пять, – послышался вдруг чей-то голос. Я оглянулся. Передо мной стоял мальчик лет четырнадцати – высокий, красивый, с густой, давно не стриженной копной волос, в залатанных штанах и красной ситцевой рубахе. Мальчик улыбался.

– Здорово! – сказал я.

– Здравствуй! – ответил он, протягивая руку.

– Ты кто?

– Мераб.

– Подсобишь мне, Мераб?

– Да! – обрадовался мальчик и схватил насос.

– Раз, два, три, – начал он считать, – четыре, пять, – и снова: – Раз, два, три, четыре, пять…

– Шесть! – подсказал я.

– Пять! – повторил он.

– Ты где живешь? – спросил я.

– Я-а?

– Да, ты.

– Там! – показал он рукой в сторону Цицамури[76].

– Мама есть?

– Есть!

– Папа?

– Папа? – переспросил он.

– Да, папа.

– У меня их двое.

– Как – двое?

– Один папа и еще один папа.

– Не понял.

– Ростом и Тедо. Большой папа и просто папа.

– А, понятно: дед и отец, да?

– Да!

– Учишься?

– Да.

– В каком классе?

– В третьем.

– А сколько тебе лет?

– Один! – Мальчик улыбнулся, и глаза его сверкнули каким-то странным, нездоровым блеском.

Сердце у меня сжалось.

– Как один, ты ведь большой мальчик?

– Один, один! – повторил он упрямо.

Вдруг мальчик бросил насос, подобрал штаны и с криком «Дато! Дато!» убежал.

По тропинке шел мальчик с вязанкой хвороста на плече. Мераб подбежал к нему, выхватил хворост и бегом вернулся к нам. Положив вязанку, он взялся за насос.

– Хватит! – подошел водитель. – Сейчас быстро поставлю колесо, и поехали!

– Мераб, кто этот мальчик? – спросил я.

– Дато, брат Нателы! – ответил он потеплевшим вдруг голосом и потупил глаза.

– А Натела кто?

– Натела – сестра Дато!

– Ты любишь Нателу?

Мальчик смешался, опустил голову. Смутился и я:

– Где Натела?

– Нателы нет! – вскрикнул мальчик.

– Где же она?

– Ушла Натела!

– Куда?

– Я знаю, никто больше не знает! Я знаю!

– Так скажи, куда она ушла?

– Она спряталась! Я зажмурился – раз, два, три, четыре, пять… Я много считал. Натела не пришла!

– А, вы играли в прятки?

– Да.

– И что же, где она теперь?

– Нету ее! Я считал, считал, все пришли, а она – нет! Я знаю, где Натела, я вижу ее, никто не знает, где она! Я знаю!

– Мераб, – начал я, чувствуя, что меня по коже пробирает мороз, – так куда же она делась, Натела?

– Нету, нету ее! Не веришь? Вот спроси его! – крикнул он и помчался навстречу давешнему мальчику, который приближался с новой вязанкой хвороста.

Мальчики подошли к нам.

– Пойди приведи осла, – обратился мальчик к Мерабу. Тот убежал.

– Здравствуй, мальчик!

– Здравствуйте!

– Кто это? – показал я на удалявшегося Мераба.

– Мераб.

– А что с ним?

– Воспалением мозга болел…

– Сколько ему лет?

– Тринадцать. А говорит – один.

– А тебе?

– Мне двенадцать.

– А Натела кто?

– Моя сестра.

– Где она?

– Умерла. Три года тому назад.

Чтобы скрыть подступившие к горлу рыдания, я быстро повернулся и пошел к машине. Водитель дал сигнал. Подошла и Дадуна с огромным букетом маков и ромашек в руках.

– Смотри, как красиво! – сказала она, передавая мне букет.

Машина тронулась.

Я выглянул в окно и увидел Мераба – он тянул за веревку упирающегося осла.

– Останови, пожалуйста!

Я сошел с машины и побежал к Мерабу.

– Мераб, отнеси эти цветы Нателе!

– Нателе? – удивился мальчик.

– Да, Нателе!

– А зачем ей эти цветы?! – спросил он. – Вон их сколько, цветов, это все ее цветы! – И он показал на поле, сплошь усеянное маками, ромашками, васильками.

– Ничего, ты отнеси, девочки любят цветы. На! – Я сунул ему в руки букет и побежал обратно.

Водитель говорил Дадуне:

– Ненормальный он… Стоит здесь и машет рукой шоферам. Мы, конечно, останавливаемся, жалко все же, но он ничего не просит и денег не берет. Просто так, ненормальный.

– Поехали!

Я оглянулся. Мераб стоял с букетом цветов в руках, и вокруг него колыхалось море ромашек, васильков и маков.

…Начался подъем. Водитель переменил скорость, и от легкого толчка рука Дадуны коснулась моей. Я схватил и сжал ее теплую, мягкую ладонь. Она ответила чуть заметным движением пальцев. Тогда я обнял девушку, привлек к себе и зарылся лицом в ее пышные волосы. Несказанно сладкий аромат, в котором угадывались запахи духов, цветов, сена, одурманил меня. Я поймал губами ее маленькую мочку. Она была горячая, словно раскаленная под солнцем раковина на морском берегу. И точно морская раковина, она звенела, шумела, пела какую-то таинственную, сказочную песнь.

Я вздрогнул, почувствовав на себе внимательный взгляд водителя, и выпрямился.

– Закурить не найдется? – спросил водитель.

Я молча протянул ему пачку сигарет и спички. С профессиональной ловкостью, не сбавляя скорости, он закурил, затянулся и удовлетворенно произнес:

– «Честерфилд»!.. Где достаете?

– Ворую.

– Ва! Где это?

– У родного дяди!

– А-а-а! Так лучше, а то на Майдане[77] очень дорого…

– Да, дорого…

– Вот я вспомнил… – обратился водитель к Дадуне, – когда он подарил цветы мальчику, – не оборачиваясь, он показал пальцем на меня, – я вспомнил про цветы… Лет восемь тому назад мне было десять лет…

– Правда? – отозвалась Дадуна ради приличия.

– Да, десять лет мне было… Сам-то я курд. Когда мать болела или была занята, я таскал мусор… Жила в доме одна семья… Им, значит, помогал…

У меня вдруг сперло дыхание, бешено заколотилось сердце. Я взглянул в зеркальце. Водитель нервно жевал сигарету.

– Там жил мальчик, мой ровесник. Очень красивая была у него мать. Тетя Манана…

Я достал сигарету, прикурил и понял, что держу ее во рту не с того конца.

– Потом умерла моя мать Сара…

– Да? – равнодушно проговорила Дадуна.

– Да, умерла, бедная. В то утро тетя Манана подарила мне одежду своего сына, потом очень много плакала, потом ее сын принес много-много цветов.

– Наверно, мать ему сказала.

– Наверно… Хороший был мальчик, такой чистенький, всегда беленький воротничок носил… Потом у него погибли родители. В один день… Потом я потерял его. Сказали, дед взял к себе в деревню… Не знаю… Я подумал, если он человек, обязательно придет на могилу матери. Моя мать тоже там похоронена, в Ваке. Мы христиане, вот крест, – он расстегнул сорочку и вытянул за цепочку большой золотой крест.

– Боже, какая красота! – воскликнула Дадуна.

– Да. Недавно я был на кладбище. Маро сказала, – это та самая женщина, которая присматривает за могилами, – сказала, приходил какой-то парень… Я думаю, это был он. Я звал его Джако, а он меня – Пучеглазом.

– Как? Как вы его звали? – встрепенулась Дадуна.

Водитель не ответил. Я поймал в зеркальце его черные красивые глаза. В груди у меня что-то заклокотало, закипело.

– Здравствуй, Або! – сказал я.

Вот и нашелся твой Або, Автандил Джакели! Ты его разыскал, или он тебя? Неважно! Вы нашли друг друга, и это – главное. Все твое тбилисское детство, все твои воспоминания были связаны с ним. Они постепенно покрывались пеленой забвения, и, чтобы не допустить этого, вы должны были найти друг друга.

Вот и нашелся Або!

Так почему вы молчите? Скорей, скорей раскройте сердце и душу, расспросите друг друга о днях, миновавших бесследно. Бесследно? Нет! Ведь Або помнит твою добрую, красивую мать, тепло ее ласковых рук. А ты, разве ты забыл смуглую курдянку Сару? Быть может, Або не хочет вспоминать, как его мать убирала чужие грязные подъезды и как он сам, босой и оборванный, таскал чужой мусор? Так почему он так мечтал о встрече с тобой?

– Здравствуй, Джако! – сказал Або.

Мы стояли друг против друга, у подножия Джвари, и невольно улыбались. Потом он протянул руку, протянул руку и я. Мы обнялись, стиснули друг друга, и я услышал шепот моего Або:

– Где ты был, Джако? Где ты был, Джако? Где ты был?..

Прошел час. Все твои восемнадцать лет, Автандил Джакели, и столько же лет твоего Або уместились в эти шестьдесят минут. Або расспрашивал тебя о своей матери, и ты понял, почему он искал встречи с тобой. Ты расспрашивал Або о своей матери, и он понял, почему ты искал встречи с ним.

Долго еще вы говорили, говорили, не собираясь расходиться. Но… Або ждала работа, а тебя – заплаканная Дадуна. Потом ты засунул руку в карман, и радостно вспыхнули глаза Або, когда вместо денег ты достал из кармана платок.

– Так я теперь поеду, а через два часа вернусь за вами. Хорошо? – сказал Або.

– Нет, Або, мы спустимся в Мцхета, а оттуда поедем поездом или автобусом, – сказал ты.

– Я приеду в Мцхета, – сказал Або. – Вы когда там будете?

– Не нужно, Або, мы сами доберемся! – сказал ты.

Потом вы обменялись адресами и обещали друг другу встретиться в ближайшие дни.

– Хорошая девочка! – понизил голос Або.

– Дадуна, знакомься: это Або, мой друг детства.

– Знаю… Все знаю… Клянусь мамой, столько я не плакала никогда…

– Ну, до свидания, Джако!

– До свидания, Або!

– До свидания, сестричка!

– До свидания!

Машина рывком сорвалась с места. Проехала десяток метров, Або резко затормозил, вышел из машины, поднял вверх руки и что-то крикнул.

– До свидания, Або, до свидания!..

Я и Дадуна стоим на огороженном металлической решеткой крохотном балкончике, что ласточкиным гнездом приклеился к обрывистой стене Джвари, и любуемся открывающейся отсюда картиной. Под нами – Мцхета со своими красивыми, под красной черепичной кровлей, домиками, монастырями, колокольнями, церквами, развалинами… Идут люди, много-много людей. Они сперва отсюда, с высоты, рассматривают Мцхета и Светицховели, незаметно прячут в карманах и сумках выковырянные из стен кусочки камня и раствора, потом спускаются вниз, в Мцхета, смотрят оттуда на это чудо – на Джвари, и вздыхают, и восторгаются, и поражаются – поражаются красоте храма, деснице возведших его людей, земле, вскормившей тех людей, небу, озарившему труд и подвиг их великий…

А Джвари стоит и безмолвствует…

– Авто!

– Да?

– Что ты подумал, когда получил мое письмо?

– Обрадовался.

– И все?

– Очень обрадовался!

– Чему же ты обрадовался?

– Видишь ли, я сам собирался написать тебе, и вдруг – твое письмо!

– А что ты хотел мне написать?

Я промолчал.

– Ну-ка, говори честно!

– Хотел… В общем, приблизительно так: «Дорогая Даду, если ты не сердишься на меня, встретимся… Твой Джако»…

– «Мой Джако»… – Дадуна ласково провела пальцами по моим векам. – Все еще больно?

– Нет, уже прошло… Здорово я пересолил, да? Что сказали девочки?

– Ничего ты не пересолил. Анзор – скотина!

– Нет, я сам виноват, издевался над ним. А все же, что девочки сказали?

– Девочкам ты понравился.

– А ребятам?

– Ребята сказали, что ты – сволочь!

– А что ты сказала? – спросил я, обнимая за плечи Дадуну.

– Да… Девочки сказали, что ты – красивый парень. Красивый и умный.

– Красивый?!

– Ну, симпатичный… Это слова Изиды. Тебе понравилась Изида?

– Это которая?

– Та самая, с родинкой. Она сказала, что ты симпатичный и умный. Понял? – сказала Дадуна и постаралась сбросить с плеч мои руки.

– Ты что сказала, Даду? – почти крикнул я.

– Я. Я ничего… – Она опустила глаза.

– Нет. Скажи мне честно! Скажи!

Дадуна исподлобья взглянула на меня и промолчала. Тогда я привлек ее к себе и поцеловал в губы. Сперва она застыла от неожиданности, потом прижалась ко мне, я почувствовал, как мелкой дрожью дрожит ее горячее тело. Когда я несколько ослабил объятия, Дадуна прошептала:

– Не надо, Авто…

– Почему, Дадуна?

– Не надо… Прошу тебя…

И я послушно опустил руки.

Со двора донесся шум. Вскоре на балконе появилось человек десять мужчин, и среди них – генерал лет пятидесяти, высокий, плотный и совершенно лысый. Нетрудно было догадаться, что экскурсия устроена в честь генерала.

– Ну-ка, молодые люди, посторонитесь! – подошел к нам один из мужчин. – Пожалуйте сюда, товарищ генерал!

Генерал удобно расположился в углу балкона и приготовился слушать.

– Джвари! – начал мужчина и слово в слово повторил содержание надписи на мемориальной доске.

Покашливая, он обвел взглядом окружающих его людей, потом вопросительно взглянул на генерала, подошел ближе к ограде балкона и приступил вплотную к теме.

Он рассказывал о том, как в незапамятные времена стоял на горе Армаза идол Армаз, как в один прекрасный день, когда царь грузин Мириан забавлялся охотой, вдруг померкло солнце, и как спасла святая Нина страну от неминуемой гибели, как с того дня обратился царь в веру христианскую, и как в наши дни ученые-астрономы черным по белому доказали, что царь-то оказался в дураках, ибо затмение солнца в тот день должно было произойти по законам природы, и в этом событии не было воли идола Армаза, равно как не было заслуги христианского Бога в том, что солнце не покинуло навсегда Мириана и его народ, и что, если б не оплошность Мириана, жили бы мы припеваючи, имея если не по сто, то, по крайней мере, по десять жен, ибо так велит обычай идолопоклонников.

Потом он поведал о пролегавшем через Мцхета великом торговом пути в Индию, о караванах, груженных золотом и серебром, заморскими тканями и жемчугом, о цивилизации, просочившейся к нам с Запада, и, наконец, о том, как в результате слияния местной культуры с эллинской, хеттской, арабской был создан сей шедевр христианской цивилизации – Джвари.

Мужчина закончил свою пламенную речь, вытер вспотевший лоб огромным белым платком и уставился на генерала.

Генерал еще раз внимательно окинул взглядом раскинувшиеся перед ними окрестности и сказал:

– М-да-а… Хороший наблюдательный пункт!

Мужчина побледнел.

– Все ущелье контролирует! – добавил генерал

Дадуна прыснула.

Зажав рот одной рукой, я другой схватил Дадуну, и мы выбежали на двор.

Воздух напоен ароматом скошенной травы. Мы неподвижно лежим под огромным стогом, так неподвижно, что перепелки, не стесняясь, разгуливают вокруг, копошатся в сене, смешно поводят красивыми головками и о чем-то оживленно переговариваются на своем перепелином языке.

Медленно садится солнце. Синеют вдали горы. Ветерок шелестит сухим сеном. Еще немного, и совсем стемнеет. Притихли перепелки. Мир и спокойствие воцаряются вокруг… Я рывком привстал.

– Что такое? – раскрыла глаза Дадуна.

– Ничего, захотелось курить.

Закурив, я снова лег на спину и положил голову на откинутую в сторону руку Дадуны.

– Может, спустимся? – спросила Дадуна.

– Пожалуй, пора, – согласился я.

– Дай руку!

Я схватил ее за протянутую руку и одним сильным рывком поднял с земли. Спина, волосы ее были в траве и сене.

– Стряхни! – Дадуна повернулась ко мне спиной.

Я долго с наслаждением водил рукой по ее красивому телу. Наконец она разгадала мою хитрость, повернулась и сильно толкнула в грудь. Я со смехом опрокинулся в сено. Дадуна громко расхохоталась. Я быстро вскочил на ноги и бросился к ней. Она ловко вывернулась и скрылась за стогом.

– Ку-ку! – крикнула она.

Мы долго бегали вокруг стога, веселясь и хохоча, словно дети. Вдруг у основания стога я заметил легкий дымок, и тотчас же стог вспыхнул.

Добегались! Не иначе как в стог попал огонь от моей сигареты!

Пламя быстро охватило сухое сено. Теперь уже пылал весь стог. Огромные языки пламени прыгали, извивались, то на мгновение исчезали, то с новой силой вырывались из сена и с треском взмывали в небо.

Подняв руки высоко над головой, Дадуна зачарованно смотрела на волшебный танец пламени. Потом скинула туфли, распустила волосы и сама закружилась в каком-то странном, диком танце огня.

– Даду! – крикнул я. – Бежим!

Она даже не взглянула на меня. С широко раскрытыми глазами, плотно сомкнув губы, раскачиваясь всем телом, она описывала вокруг пылающего стога плавные круги, и было в ее танце столько первобытного и первозданного, что меня невольно охватил страх.

– Дадуна! Скорей! Надо уходить!

Но она словно не слышала меня.

Где-то вблизи раздался крик:

– Э-ге-гей? Кто там, чтобы тебя разорвало!

В темноте я различил две тени с вилами в руках.

– Бежим, бежим, Даду! – Я схватил ее за руку.

– Отстань!

– Глупая, они убьют нас!

– Где вы, сукины дети! Э-ге-гей!..

– Даду, да пойми же, с ними шутки плохи! Бежим!

Мы помчались к Джвари.

– Давай, заходи сверху! Не уйдут!

Мы ворвались в монастырь и притаились.

– Куда они делись, а? – донеслось со двора.

– А я почем знаю!

– Спрячемся, они идут сюда, – шепнул я Дадуне. Спотыкаясь в темноте, мы кое-как добрались до дверей, вышли на балкон, оттуда спустились в нижнюю келью и замерли.

– Зайдем! – услышал я голос первого.

– Куда? – спросил второй.

– Туда. Ты что, боишься?

– Еще чего!

– Эй! – крикнул первый.

– Э-эй! – отозвалось эхо.

– Нет их здесь! – сказал второй.

– Ау-у-у! – крикнула вдруг Дадуна.

– Э! – воскликнул на дворе испуганный голос.

– Ау-у-у! – повторила Дадуна.

– Ты слышал или мне показалось? – спросил первый.

– Да ну их к черту! Уйдем отсюда! – ответил другой.

– Ау-у-у! – повторила Дадуна.

– Слыхал? Эй, кто там! Выходи сейчас же, не то… – Голос первого задрожал.

– Отстань, никого там нет! – попросил второй.

– Ау-у-у! – вконец обнаглела Дадуна.

– Вот! Слыхал?! – воскликнул первый.

– Уйдем отсюда, ради бога! Чего связываться с ними! Пошли!

Убедившись, что беда миновала, я решил покуражиться перед перепуганными хозяевами стога.

– Ау-у-у! – крикнул я.

– Попадитесь нам в руки, мы вам покажем… – донеслось со двора.

Мы спустились вниз по склону и вышли к месту, где Арагви сливается с Мтквари. На воде колыхалась привязанная к колу лодка.

– Эй, есть здесь кто? – крикнул я.

– Чего орешь? – Из травы поднялся парень.

– Переправь нас!

Парень покопался в лодке и протянул мне пустую консервную банку.

– Держи! Черпай воду!

– А ты чем будешь заниматься?

– Я переправлю вас. Понял? Садитесь.

Выбравшись на другой берег, мы поблагодарили парня. Я протянул ему рубль.

– Еще рубль! – потребовал он.

– Ого! За один конец – два рубля! Что у тебя, крейсер?

– Крейсер, – согласился парень, – и я его капитан. А если думаешь, дорого, так я могу переправить вас обратно. Будет два конца. – Я отдал ему второй рубль.

– Счастливо.

Вагон десятичасового пригородного был битком набит народом. С трудом удалось нам пристроиться у окна. Поравнявшись с Джвари, я взглянул вверх. Освещенный со всех сторон лучами прожекторов, Джвари словно висел над Мцхета.

– Даду, посмотри, какая красота.

Дадуна, положив голову мне на плечо, сладко спала.

Рано утром меня разбудил дядя Ванечка.

– Вставай, в военкомат тебя вызывают. Вот повестка. Шура пошла на базар. Велела мне сходить с тобой в военкомат. «Если, – говорит, – мальчика заберут в армию, можешь не возвращаться домой!» Каково, а? Вставай!

– Зачем меня вызывают, дядя Ванечка, как думаете?

– А, забыл сказать! Говорят, получены новые суконные шинели и хромовые сапоги, вот и решили раздать их бесплатно молодым бездельникам вроде тебя. Одевайся!

Спустя полчаса мы были в военкомате.

– Ну, ты теперь заходи, а я подожду здесь.

Во дворе было полно парней моего возраста. «Э, видно, не шутят!» – подумал я.

– Куда с этой повесткой? – подошел я к первому попавшемуся парню.

– Сперва туда, потом сюда! – объяснил он.

– Как?

– Так. Там – учет, а здесь – комиссия.

– А что, берут?

– Берут. Меня-то не возьмут, у меня белый билет.

До чего обманчивая наружность! Парень – косая сажень в плечах, морда кирпича просит, а поди же – белый билет! Бедняга!

Процедуру учета я прошел быстро. Спустя пятнадцать минут меня позвали на комиссию.

– Раздевайся.

Я разделся.

– Еще!

Я еще разделся.

– Совсем, совсем! Некогда мне с тобой возиться! – крикнул председатель комиссии.

Я разделся догола и смущенно стал в угол.

– Открой рот!

– Открой глаза!

– Дыши!

– Не дыши!

– Подними руки!

Потом меня били молотком по колену, мяли живот, выстукивали по всему телу. Наконец поставили на весы.

– Сколько? – спросил председатель.

– Пятьдесят девять!

– У тебя что, нет родных, близких?

– Есть.

– Где же они?

– Там, во дворе.

– Фамилия?

– Джакели.

– Не может быть! Гуриец?

– Да.

– Из какого села?

– Букисцихе.

– Не говори! «Одесса» растет у вас?

– Растет.

– Не говори! А хорошо бы сейчас холодную «Одессу» и поджаренный окорок, а?

– О!

– Иди туда. Рост! – крикнул он.

– Метр шестьдесят девять!

– Пиши метр семьдесят.

– Благодарю вас! – поклонился я.

– Не стоит. Знаешь, я ведь тоже гуриец – Таварткиладзе. Хочешь, запишем метр семьдесят один?

– Спасибо, не беспокойтесь!

– Как знаешь… А хорошо бы сейчас «Одессу», а?

– Еще бы!

– Может, ты боишься идти в армию?

– Что вы!

– Смотри не скрывай!

– Никак нет!

– Значит, вес пятьдесят девять? Может, округлить до шестидесяти?

– Воля ваша, уважаемый…

– Полковник я!

– Ваша воля, товарищ полковник!

– Значит, Джакели Автандил…

– Гавриилович! – подсказал я.

– Не говори! Это который Гавриил? Где он работает? Не на марнеульском заводе соков?

– Нет, отец был врачом.

– Не говори! А где он теперь?

– Скончался отец.

– О-о-о! Это нехорошо! – Полковник задумался. Потом повернулся к секретарше и крикнул:

– Пиши: Джакели Автандил Гавриилович, вес шестьдесят один, рост метр семьдесят один, годен к строевой! Написала?

– Написала, Михаил Захарыч!

– Теперь беги домой! Завтра утром ровно в семь явишься на Навтлугский вокзал. Ну, валяй!..

– Большое спасибо!

– Не стоит! – сказал полковник, улыбнувшись. Вдруг он обнял меня за плечи и тихо добавил:

– Иди, сынок! Будь здоров!

Дядя Ванечка ждал меня на улице.

– Ну как? – спросил он.

– Завтра утром, ровно в семь, на Навтлугский вокзал!

Дядя Ванечка смешно захлопал глазами. Потом молча взял меня за руку и повел. Подойдя к ресторану «Салхино», он замедлил шаг, пошарил по карманам, затем уверенно направился ко входу…

Мы заняли места за небольшим столиком у камина.

– Ванечке привет!

Официант смахнул со стола хлебные крошки, убрал горшок с цветами и вопросительно взглянул на нас.

– Две восьмого номера[78], два шашлыка, только быстро, Архип! – сказал дядя Ванечка.

Спустя минуту официант вернулся с вином и закуской.

– Еще чего-нибудь, Ванечка?

– Ничего.

Дядя Ванечка налил мне, потом себе, долго вертел в руках стакан и наконец спросил:

– Как ты думаешь, может, стоило зайти к комиссару, объяснить, что ты сирота, хочешь учиться… Что еще?

– Ничего бы не помогло…

– Да! Что ты единственный кормилец у деда. А? Ведь единственных сыновей даже при Николае не брали в армию…

– Чего вы, дядя Ванечка! При Николае в армии служили двадцать пять лет! Сейчас что? Каких-то два года!

– Так-то оно так. Да ведь что сказать твоему деду?

– Деду скажите… А что ему говорить?

В самом деле, что сказать деду? Что я рад призыву в армию? Что мне лучше идти на край света, чем еще раз сдавать на медицинский? Да и что, в конце концов, случилось? Подумаешь – служба в армии!

– Скажите – вернется твой внук из армии генералом, его без экзаменов примут в любой институт!

– Ладно, так и скажу, – махнул рукой дядя Ванечка. – А Шура? Ты про нее забыл?

Да, забывать о тете Шуре не следовало. Тетя Шура знать ничего не захочет, слушать ничего не станет, она твердо уверена, что я не такой, как все остальные, я – сын Гавриила Джакели, и потому для меня должны быть настежь открыты двери всех институтов, ко мне должны применяться все существующие в Советском Союзе льготы. В армию? В какую еще там армию? Куда мне в армию? Мне – «ребенку», который ничего еще в жизни не видел? Дудки! Никуда он не пойдет!

– Дядя Ванечка, скажите ей, что я записался добровольцем!

Дядя Ванечка на минуту задумался, потом иронически улыбнулся:

– В сорок первом я на самом деле пошел добровольцем, она даже этому не верит. Так она и поверит твоей выдумке! А, брось, пожалуйста! – Он безнадежно махнул рукой. – Ну, давай выпьем!

– Ванечка-джан, что-то ты мне не нравишься сегодня! – сказал официант, ставя на стол блюдо с шашлыком.

– С похмелья я, Архип… Неси еще пару бутылок!

Дядя Ванечка снова наполнил стаканы.

– Много испытаний создано Богом для человека, дорогой мой Автандил, – начал он. – Армия – одно из них: струсил, сдал в армии – смерть! Изменил, подвел в армии друга – смерть! Я говорю «в армии», то есть я войну имею в виду… В сорок втором наша дивизия под Ростовом оказалась в окружении. Кто сумел вырваться из кольца – сумел, кто нет – попал в плен… У сарая выстроили нас, человек триста, в два ряда.

– Еврей – выходить! – распорядился немецкий офицер.

Было среди нас два еврея. Вышли.

– Теперь коммунист выходить!

Никто не сдвинулся с места. Офицер неторопливо постукивал по ладони парабеллумом.

– Што, русский армия нет коммунист? – спросил он.

Первым вышел наш командир – старший лейтенант Козлов. За ним другие, всего тридцать один человек, и среди них Бухути Авалиани, мой друг, душа-человек, писаный красавец, Геркулес с сердцем младенца. У Бухути было трое детей, он бредил ими… Меня любил как брата, делился со мной последним куском хлеба, ночью укрывал своей шинелью…

Тридцать три коммуниста – те два еврея тоже были партийными – стояли в ряду напротив нас. Бухути смотрел на меня ласково и улыбался… И мне стало стыдно, до того стыдно, что… Я вышел из строя и стал рядом с Бухути.

– С ума сошел?! – прошептал Бухути по-грузински. – Уходи сейчас же! – И он толкнул меня: – Уходи, пока не поздно!

Я отрицательно покачал головой. Я дрожал от страха и никак не мог унять эту проклятую дрожь… Я боялся, понимаешь ты? Боялся смерти!.. Но уйти я не мог!

Офицер что-то говорил, я видел, как он раскрывал рот и размахивал руками, но голоса его не слыхал… Потом перед нами появились немецкие солдаты с автоматами в руках. Шестеро из нас, не выдержав, опустились на землю и закрыли лица руками. Те два еврея и Бухути стояли свободно, с гордо поднятой головой, и улыбались… – Дядя Ванечка отпил вино, облизнул высохшие губы. – Вдруг Бухути вышел из строя и приблизился к офицеру. Тот быстро поднял парабеллум.

– Он врет, он не коммунист! – сказал громко Бухути, показав на меня.

Офицер медленно повернул голову, удивленно взглянул на меня, потом не спеша подошел ко мне.

– Ты не есть коммунист?

Я молча опустил голову. «Сяду, – подумал я, – вот возьму и сяду прямо в грязь, а там будь что будет… Не могу больше… Убьют – черт со мной, лишь бы кончилась эта мука…»

Офицер дулом пистолета приподнял мне голову.

– Мандат! – сказал он, протянув левую ладонь.

Я стал обшаривать карманы, и это длилось довольно долго, потому что партбилета у меня не было и быть не могло. И офицер понял, что я обманул его. Страшной силы удар в висок свалил меня, и я потерял сознание.

Я очнулся среди трупов. Тридцать три моих товарища лежали вокруг – изуродованные, окровавленные, с застывшей на лицах болью, удивлением, ужасом…

Дядя Ванечка умолк и потянулся за вином. Рука у него дрожала. Он поставил стакан, достал сигарету, кое-как закурил.

– Потом? – спросил я.

– Потом… Потом было самое страшное… Было то, во что никто не поверит, а если поверит, то не поймет…

– Что же, что, дядя Ванечка?!

– Я увидел Бухути… Он лежал на спине с откинутой набок головой… И был похож на снятого с креста Иисуса… На груди у него запеклась кровь, и клочок окровавленной рубашки он держал в правой руке… Я подполз к нему, приник к его груди и заплакал… Я плакал от радости… Ты можешь понять это?.. Я плакал от радости, потому что вокруг лежало тридцать три растерзанных трупа, а я был жив, жив, жив. Я мог дышать, видеть солнце, двигаться, плакать! Я был жив, и я плакал от горя и радости!..

Дядя Ванечка был прав: понять такое было трудно…

– До конца войны я был в плену… Дважды бежал. Ловили. Дважды на спине каленым железом выжигали свастику… Потом вернулся, вернулся из Милана… Думал, свои пожалеют меня, несчастного, измученного, обласкают, пригреют… – Дядя Ванечка грустно улыбнулся. – Ну ладно, что было, то было… Давай выпьем! Выпьем за тебя и твою службу в армии! Помни, Автандил, дорогой, армия – это экзамен на всю жизнь. Крепись, будь молодцом! И что бы ни случилось, как бы ни было трудно, будь всегда человеком! Знай, цена человека не в стоимости надгробного памятника, а вся штука в том, как он прожил на этой грешной земле. Будь честным… Устроить себе хорошую жизнь нетрудно, поверь мне! Человеком быть труднее. У бедной моей Шуры платья сменного нет, попади она под дождь – переодеться не во что… У жены директора моей АТК – две норковые шубы. Недавно обокрали их. И шубы, и кольца, и браслеты на полмиллиона – все нашла милиция. А они отказались признать свое добро… Испугались… Был у нас в плену один… Хлеб прятал. Вставал ночью, когда мы спали, ел один, тайком от нас…

– И что?

– Ничего. В сорок седьмом умер от дизентерии. А ты не бойся. Слава богу, сейчас мир на земле… Армия – отличная школа. Многое увидишь, многому научишься… Ну, за тебя, мой мальчик!

– И за тебя, дядя Ванечка! Я… клянусь мамой… Я очень тебя люблю… И я…

– Ладно… Знаю… Архип! – крикнул дядя Ванечка. – Счет!

Часов в двенадцать ночи я вернулся домой один, пьяный. Над будкой часовщика горела огромная электрическая лампочка. Сам Рубен сидел на деревянной лавке, перебирал четки.

– Дяде Рубену, вождю часовщиков Грузии, пламенный привет!

Рубен извлек из кармана часы, открыл серебряную крышку, взглянул на циферблат, потом поднес часы к уху, затем раза два постучал ими о колено, снова прислушался, еще раз посмотрел на циферблат и лишь после этого ответил мне:

– Здравствуй! Поздновато стал разгуливать, молодой человек! Словно патруль!

– Я и есть патруль, дядя Рубен! Завтра иду в армию! Теперь я солдат! Ура-а-а! – заорал я.

– Э-э! Имей совесть! Люди спят. Иди-ка сюда, присядь!

Я с удовольствием уселся на лавку. Идти домой было лень. Хотелось говорить, шуметь, шутить…

– Слыхал? В июле американцы собираются лететь на Луну, – сказал Рубен.

– Плевал я на американцев! Захотим – мы сами сядем на Луну! Вино у тебя есть? Давай выпьем! Завтра я иду в армию!

– Подожди! Ты скажи, как это – на Луну, а? Понимаешь, какое это дело – человек на Луне?!

– Так выпьем за этого человека! Неси вино!

– Какое там вино! Ты же знаешь, у меня язва желудка. Не пью я!

– Не пьешь – не надо! Я буду пить! Давай!

Рубен нехотя поплелся в свою будку и вернулся с початой бутылкой в руке.

– А стакан? – спросил я.

– О-о, стакан ему подавай! А кто его мыть будет? Пей из бутылки!

– Ладно! Я пью за человека, который, ступив на Луну, взглянет на нас, вспомнит нас, вернется к нам и скажет: «Ребята, дорогие, вы мне дороже всего на свете! Луна хороша, красива, она светит нам и все такое, но Земля мне милее Луны, Земля – мать моя!» За нашу Землю, дорогой Рубен!

Я выпил из бутылки, вытер рукой губы и спросил часовщика:

– Хорошо?

– Знаешь, наверно, на Луне все же есть что-то такое, иначе зачем люди тянутся к ней? Что они, сумасшедшие?

– Не знаю, как люди, а я сегодня сумасшедший, понял? А ну, запевай.

Эх, Луна, Луна моя.

От любви сгораю я!

Пожалей хоть ты меня-а-а! —

затянул я песню.

– Замолчи, сумасшедший, не буди людей! Сегодня, знаешь, что здесь творилось? Цирк, настоящий цирк!

– Какой цирк! Ты о чем, дядя Рубен?

– Ва-а-а, не слышал? У Девдариани, на втором этаже, недавно имущество описали, это знаешь? Ну вот, сегодня пришли, значит, забирать вещи! Жена Девдариани, Маро, как завопит! Это, говорит, грабеж! Где, говорит, справедливость! Вещи, говорит, мои! Муж, говорит, копейки домой не приносил! Да. И просит, значит, соседей подтвердить, что вещи на самом деле принадлежат ей. Ну, соседи, известное дело: кто с ней в ладах – сказал «да», кто нет – сказал «нет»! А тетя Пело вконец все дело испортила – так вам, говорит, и надо, жулики! Тут Маро как вцепится в нее и давай катать старушку по мостовой. Тетя Пело визжит, соседей в свидетели призывает: «Я, говорит, эту аферистку в тюрьме сгною, видели, говорит, как она меня била?» А соседи, которые с ней в ладах, говорят: «Видели», которые в ссоре, говорят: «Ничего не видели»! А одна – у нее в прошлом году кошка тети Пело цыпленка с плиты утащила – на весь двор: «Ты, – говорит, – посмотри-ка лучше за своей дочерью, четвертый аборт себе делает, шлюха!»

– Как аборт! И без того грузин мало!

– Аборт не запрещен, – успокоил меня Рубен, – вся соль в том, что она и не знает, от кого… это самое.

– Все равно! – не унимался я. – Если б наши предки так поступали при царице Тамаре, нас не было бы тогда восемь миллионов!

– Ты прав, прав, только не кричи так, ради бога! – обнял меня Рубен.

– За Грузию! – крикнул я. – Да здравствует Грузия!

– Дай ей Бог всего хорошего, только поди отдохни!

– Пей! За Грузию!

– Что ты! Нельзя мне!

– Как! Ты не хочешь выпить за Грузию? – обиделся я.

– Выпью, выпью, и пусть грех будет на твоей совести! – Рубен проглотил оставшееся в бутылке вино. – А теперь иди спать. Поздно уже! – Он взглянул на свои часы.

– Сколько?

– А черт их знает! То ли час, то ли два…

– Какой же ты после этого часовщик? В витрине у тебя их штук сто висят, посмотри хоть там!

– Эх, кабы они работали, не висели бы в моей витрине… А ты что, решил сидеть здесь до утра? Ну и молодежь!.. Вчера эта морковная девка в первом часу ночи заявилась…

– Кто, Дадуна?!

– Она самая…

Слышишь, Автандил Джакели? Дадуна вчера возвратилась в час ночи! А ты завтра уходишь в армию! Так чего же ты ждешь?

– Даду!.. Дадуна-а-а!..

– Кто там?

– Это я, Дадуна, выйди!

– Ошалел ты, Авто?

– Прошу тебя, умоляю! На минутку!

– Джако, дорогой, пойди проспись, ты же пьян! Скоро утро!

– Утром ухожу в армию! Выйди. Даду!

– Ладно, не ори! Сейчас оденусь.

– Выходи так, как есть! Я люблю тебя!

– С ума сошел!

– Милая, любимая моя!

– Хватит, уймись, Авто!

– Поцелуй меня!

– Поцеловала ведь!

– Еще! Поцелуй еще раз!

– Молчи, ради бога, что скажут соседи?!

А что они могут сказать? Автандил Джакели пьян, и он любит Дадуну. Он не вор, не жулик, не убийца! Просто он пьян, потому что завтра уходит в армию, потому что он любит Дадуну! Что в этом плохого?

– Соседи, дорогие, слышите? Я люблю Дадуну! Я люблю песню, люблю вино, люблю человека, который собирается лететь на Луну! Выходите, соседи!

Дадуна вырвалась из моих объятий и убежала. Незаметно скрылся Рубен. Погасла лампочка над будкой часовщика. А я все ходил, шатаясь и спотыкаясь, по двору и кричал:

– Не скрывайтесь, соседи, выходите! Я люблю вас, я всех люблю!

Никто не отозвался, не скрипнула ни одна дверь, не мелькнул свет ни в одной комнате. Но я знал, что никто не спит – прильнув к окнам, они смотрят на меня.

…Дядя Ванечка спал в моей комнате. «Опять поссорились», – мелькнуло у меня в голове. Я зажег ночник и стал раздеваться. Дядя Ванечка вздохнул, что-то пробормотал и перевернулся. Я видел, как мерно колышется его спина. Вдруг меня словно кто-то толкнул. Я подошел к постели дяди Ванечки, задрал осторожно рубашку до плеч и в ужасе отпрянул: на белой его спине алели две зарубцевавшиеся свастики. Дядя Ванечка еще раз вздохнул и проснулся.

– Где ты шляешься, мальчик? Хочешь доконать Шуру?

– Ничего, дядя Ванечка, сейчас лягу, – проговорил я, смутившись.

– Спи! Завтра рано вставать. Шура все уже приготовила.

Я потушил ночник, быстро разделся и лег.

Село на той стороне просыпается рано. Вернее, его будит молла. Чуть свет вскарабкается он на высокий минарет, вытянет шею, зажмет ухо рукой и пошел:

– Ал-ла-а-а! Ал-ла-а-а!..

Разок-другой он оборачивается в нашу сторону, – может, найдется здесь хоть один верующий? Но, видать, молла давно потерял эту надежду, и потому призыв, обращенный к нам, звучит вяло и неуверенно:

– Ал-ла!..

Потом молла исчезает, и в селе начинается жизнь. Одни спешат к морю, другие направляются в огород, третьи – в поле. Иногда до нас доносятся женские крики и проклятья – это они гоняются за аскерами, ворующими в садах фрукты. Потом мы видим аскеров – низко пригнувшись, бегут они по тропинке через сельское кладбище, роняют краденые фрукты, подбирают их, громко хохочут. Потом из покосившегося, крытого замшелой черепицей деревянного дома выходит сельский учитель. Посвистывая, он спускается вниз, к морю. По пути к нему присоединяются девочки и мальчики с белыми воротничками, он постепенно обрастает шумной детской толпой, словно наседка цыплятами. Наконец они достигают одноэтажной постройки на берегу моря – жалкого сарая с единственным окном. Это – школа. Учитель со своими питомцами скрывается в сарае. Начинаются занятия.

Потом во дворе учительского дома появляется его молодая, красивая жена в синих спортивных брюках и красной кофточке. Взобравшись на лежащий во дворе огромный валун, она вооружается подзорной трубой и начинает разглядывать наше село. Так длится несколько часов.

Турецкая застава расположена за мечетью. Она окружена высокими тополями и потому весной и летом скрыта от нашего взора. Наблюдательные вышки турков разбросаны по высоким сопкам, так что наше село у них как на ладони. По-моему, в этом нет ничего опасного для нас. Наоборот. Пусть смотрят на двух- и трехэтажные, залитые электрическим светом дома наших колхозников! Село наше так красиво, что порой я сам бываю не в силах оторвать от него взгляда и, вместо того, чтобы вести наблюдение за сопредельной стороной, разглядываю собственные владения. Дед Исидор говорил, что рассматривать чужой двор невежливо, да что мне делать? Чем заняться в течение восьми часов? Вот я невольно и становлюсь свидетелем того, что тут происходит – и у нас, и у них. Я знаю наизусть состав каждой семьи, знаю, у кого сколько коров и кур, знаю, кто куда и зачем идет, когда возвращается, когда обедает, ложится спать и встает, – одним словом, знаю все!

Вот в том доме живет Али Хорава. У Али чудесный мандариновый сад, плодами которого частенько по ночам лакомимся я, Щербина и Пархоменко. Али не жалуется на нас. Он выходит на балкон своего дома, лицом к нашей вышке, и начинает проповедь:

– Чтоб вас разорвало, мерзавцы! Да приходите днем, честно, по-человечески, жрите, сколько влезет!.. Где справедливость? Я на них надеюсь, ночью сплю спокойно, думаю, ребята меня защищают от воров, бандитов, шпионов и всякой нечисти, так именно ночью они сами же меня грабят! Ах, жулики безмозглые, хоть бы дали плодам созреть, а то ведь нарветесь на дизентерию, сдохнете, сукины дети!

Мы слушаем добродушное ворчание старика и улыбаемся… Али Хорава – известный рыбак. Даже в полосу невезения, когда, казалось бы, выйди в море все население Лазистана[79], и то не будет поймана ни одна крохотная кефаль, Али, приставив к глазам козырьком ладонь, посмотрит на море, спустит на воду лодку, покрутится часок у берега и – пожалуйста: наловит рыбы столько, что ее свободно хватит всему селу!

Наш начальник Чхартишвили очень уважает Али Хорава. Чего скрывать: кроме того, что Али снабжает заставу рыбой, он является нашим надежным барометром, а погода, как известно, на границе дело далеко не последнее. Взглянет Али на заходящее солнце, на небо, на облака, на море и – никакой «переменной облачности», никакого «слабого до умеренного ветра», никаких «незначительных осадков»!

– Майор, завтра на море будет волнение! – говорит Али, и мы спешим убрать с берега все наше имущество.

– Майор, завтра с гор спустится туман и пойдет дождь! – говорит Али, и мы усиливаем наряды.

– Майор, завтра ударит такая жара, что закипит море, – говорит Али, и на другой день от жары кипит море и мы задыхаемся.

Не было случая, чтобы Али ошибся в своих прогнозах. Прекрасный человек Али Хорава! Высокий, худой – кожа да кости, с выгоревшими от солнца бровями и ресницами, он крепок и бодр, несмотря на свои шестьдесят лет. Время от времени Али навещает нас. Поднимается на вышку и долго смотрит туда, в ту сторону. Потом, тяжело вздохнув, спускается и уходит. О чем вздыхает старик? О могилах ли предков, затерявшихся на чужой земле? О близких ли ему людях, ставших столь далекими? Или о милой Лазети, об убогих ее домишках, оборванных, босоногих детях? Кто знает? Али молчит, и мы молчим. Как-то я предложил ему бинокль. Старик отвел мою руку и глухо проговорил:

– Не нужен мне бинокль. И без того я хорошо все вижу!

Рядом с домом Али стоит дом председателя колхоза – двухэтажный, красивый, хорошо обставленный. У председателя четверо детей, один лучше другого. Каждое утро, уходя на работу, председатель обнимает и целует их. Любят крестьяне своего вожака. А вожаку приходится нелегко: бедняга вынужден выпивать по нескольку раз в день. Туристы – свои и чужие, гости – знакомые и незнакомые, командированные – руководящие и рядовые – так и валят сюда, в это изумительное по красоте, колоритности и богатству село, славящееся к тому же непревзойденным пляжем. И председатель должен каждого встретить, принять, ну и, разумеется, угостить хоть одним стаканом вина. Попробуй-ка тут выдюжить! И чтобы спасти любимого вожака, село специальным решением постановило назначить ему двух заместителей: по линии экскурсий и по части выпивок. С тех пор председатель вздохнул свободнее.

У самой границы, почти под нашей вышкой, живет Феридэ, вдова двадцати одного года. Муж ее, Хасан, погиб за год до моего приезда. Рассказывают, был он на редкость красивым парнем и утонул, вылавливая огромные бревна в разбушевавшемся море. Двое суток, пока искали тело Хасана, валялась на берегу Феридэ с разодранной грудью и окровавленными щеками. Потом она надела черное платье и заперлась в доме.

Каждое утро я вижу Феридэ. Она работает в мандариновом саду. С ней двое соседских детишек, девочка и мальчик, их оставляют ушедшие на работу родители. Дети ни на шаг не отстают от Феридэ, когда она присаживается отдохнуть, они обнимают ее, теребят за волосы, целуют. На селе говорят, что с того дня, как погиб Хасан, никто не видел Феридэ улыбающейся. Я вижу смеющуюся Феридэ – она смеется с детьми, обнимающими ее в мандариновом саду. Лицо Феридэ, похожее на умытое дождем солнце, сияет, круглые плечи трясутся, подпрыгивает высокая грудь. Она ложится на спину, сажает детишек себе на грудь и о чем-то рассказывает им на своем красивом, сладком, словно песня, языке. Я любуюсь Феридэ, ее красотой, ее смехом и молю Бога, чтобы и завтрашний день выдался погожим, чтобы и завтра пришла в мандариновый сад Феридэ.

Сегодня мы заступили в наряд с утра: я и Щербина – на вышке, Пархоменко с Танго – инспектировать границу. Только мы поднялись на вышку, на минарете появился молла. Зажав, по обыкновению, ухо рукой, он затянул:

– Ал-ла-а-а! Ал-ла-а-а!

– Слышь, Петро, никак он решил обратить нас в свою мусульманскую веру! – сказал Щербина.

– Ну его в болото! Надоел старый хрыч! – буркнул Петро.

Молла закончил беседу с Аллахом, не взглянув почему-то в нашу сторону, и на границе начался новый день, как две капли воды похожий на день вчерашний. Крестьяне разбрелись по огородам, рыбаки потянулись к морю, учитель погнал своих цыплят в школу. И снова, как всегда, появилась молодая, красивая жена его в синих брюках и красной кофточке, взобралась на валун и направила на нас подзорную трубу. Я взял у Щербины бинокль.

– Второй год, как я к женщине не подходил, уступи мне хоть ее, сволочь! Отдай бинокль!

– Сгинь! – прикрикнул я на него. – Ты получаешь из Харькова три раза в неделю письма и снимки своей курносой девчонки? Получаешь? И хватит с тебя!

Жена учителя, без сомнения, разглядывала нас. Я невольно поправил фуражку и воротник. Она также провела рукой по волосам. Я опустил бинокль и улыбнулся. Посмотрев снова в бинокль, я увидел, что она также опустила трубу и улыбнулась. Я поднял руку и согнул ее в локте. То же самое проделала она. Так длилось несколько минут: женщина, словно в зеркале, повторяла все мои движения.

– Пиши, Щербина: жена учителя продолжает наблюдение за нашими постами…

– Одно и то же каждый день. Разведчица она, факт!

Разведчица! Не знаю… Что-то не слышал я, чтобы разведчики действовали так открыто. Смотрит на нас и улыбается… Вот кто впрямь разведчик, так это тот глупый тип, что пристроился в яме за кустом и думает, что мы не видим его. Эй, выходи, не мучай себя, ведь я целый год вижу тебя! И твою стереотрубу отлично вижу, хоть ты и полагаешь, что я принимаю ее за ветку. Выходи, выходи, нечего тебе играть в кошки-мышки! «Ку-ку! Вижу тебя!» – хочется мне крикнуть горе-разведчику, но делать этого нельзя, ибо подобный поступок расценивается как вмешательство во внутренние дела сопредельного государства и нарушение его суверенитета. Так сказал майор Чхартишвили.

…А жена учителя все смотрит и улыбается, смотрит и улыбается. Кто же ты, незнакомка? Ну-ка, дай погляжу я как следует на тебя… Так… Еще ближе… Отлично! Я теперь вижу ее так четко, словно между нами нет расстояния в сотни метров. Ну вот, теперь поговорим, красавица!

– Здравствуй, девушка!

– Здравствуй, парень!

– Как тебя звать?

– Зачем тебе мое имя?

– Просто так, хотелось знать, какое оно – грузинское?

– А тебя как зовут?

– Меня? Автандил. Только об этом никто не должен знать, это военная тайна!

– Хорошо, парень, никто не будет знать.

– Сколько тебе лет, девушка?

– Как по-твоему?

– Девятнадцать, двадцать, двадцать один. Да?

– Да.

– Что ты тут делаешь целыми днями? Смотришь и смотришь на меня. Может, я нравлюсь тебе?

– Очень нравишься!

– Но ведь у тебя есть муж!

– Есть. А ты мой побратим.

– Как?!

– Побратим, брат мой!

– А-а-а… И не надоедает тебе сидеть вот так целый день и смотреть на нас?

– Нет. Я смотрю на вас, на моих братьев и сестер, и мне так хорошо с вами… Может, я мешаю вам?

– Нет, что ты! Без тебя было бы так скучно… Ты очень красивая.

– Знаю. И ты очень красивый.

– Это тебе так кажется.

– Нет, не кажется. У вас все красивое. Разве не так?

– Так. А у вас как?

– Как видишь…

– Хочешь утешить меня?

– При чем утешить? Село-то ваше – часть нашего, одна земля, одно небо… Вот только неухоженное оно…

– Да, ты прав.

– А старушка эта – свекровь твоя?

– Свекровь.

– Зовет тебя домой?

– Зовет.

– Ты уйдешь?

– Уйду.

– Завтра придешь?

– Приду.

– Ну, до свидания!

– До свидания, брат!

– Пиши, Петро: жена учителя закончила наблюдение за нашими постами. Появился американский «джип», из него вышли два офицера, направились к зданию заставы… Пишешь, Щербина?

– Пишу, мать их за ногу, пишу! – вздохнул Петро.

Вдруг на той стороне раздались крики, свист, улюлюканье. Из кухни аскеров вырвалась огромная кавказская овчарка и во весь дух помчалась к селу. Собака держала в пасти говяжью ляжку. За овчаркой бежал повар с топором в руке, за поваром – аскеры. Перспектива остаться без обеда удваивала силы преследователей – они стали настигать собаку. Тогда овчарка вдруг повернула к морю. Аскеры с криком последовали за ней. Собака с разбега бросилась в воду, взметнув фонтан брызг, сделала несколько шагов, потом обернулась и угрожающе зарычала. Аскеры в нерешительности остановились. Повар оказался смелее: он стал медленно приближаться к овчарке. Плыть дальше собака не решалась. Она поняла, что борьба проиграна и придется расстаться с мясом. И тогда случилось непредвиденное: собака с мясом в пасти перемахнула через линию границы, отряхнулась, улеглась на нашей территории и принялась спокойно уплетать отвоеванную ляжку. Иногда она поднимала голову и вызывающе смотрела на аскеров, словно спрашивая: «Ну что, почему вы не идете сюда?» Покончив с ляжкой, овчарка еще некоторое время пробыла на нашей земле, а потом, убедившись, что аскеры ушли, не спеша отправилась восвояси.

– Эй, что там произошло? – окликнул нас подошедший Пархоменко.

– Ничего особенного. Собака ихняя перешла.

– Спустить Танго? – спросил Пархоменко.

– Куда твоей Танго до того пса – за пять минут полкоровы сожрал! – ответил Щербина.

Пархоменко ушел.

Все вокруг дышало спокойствием. Я передал бинокль Щербине, вошел в комнатенку на вышке, присел на табуретку и закурил…

…Граница… Ни с чем не сравнимое чувство вызывает она в человеке! Необозримы просторы нашей Родины, и на тысячи километров протянулись границы ее – через горы и долины, через моря и океаны, через леса, болота, скалы, пустыни… Сколько же их, застав, постов, шлагбаумов разбросано вдоль этих границ, десятки тысяч пограничников охраняют их… Ты – один из этих людей, пограничников. По сравнению с несметной их армией ты – песчинка, муравей, обыкновенная точка. И все же ты стоишь на своем крохотном участке смело, гордо, чувствуя в себе огромную силу, непреодолимую мощь. Преклонив колено перед святым знаменем, ты принимал присягу. Ты поклялся народу, себе, своей совести – отдать жизнь за счастье своего народа. Ты отвечаешь за судьбу двухсот миллионов твоих братьев и сестер. Они безмятежно спят, доверив тебе жизнь свою и своих детей. Ты – их надежда. Глядя на тебя, враг не решается пролить кровь наших людей, ограбить их дом. Ты владеешь оружием, в крохотном белоголовом патрончике которого сконцентрирована сказочная сила. Ты – бог, владыка судеб человеческих… Да, великое это дело – быть солдатом моей армии, хозяином границы моей земли. И если ты думаешь иначе – грош цена тебе и твоей жизни!..

– Джакели, готовься к интервью! К нам пожаловал классик! – оборвал мои мысли Щербина.

Я подошел к перилам. По тропинке, сложив руки на спине и расстегнув ворот гимнастерки, медленно поднимался лейтенант Мдинарадзе. Вскоре он подошел к вышке и стал карабкаться по лесенке.

– Встретим! – сказал Щербина. Он застегнул гимнастерку, выбросил сигарету и повесил на плечо автомат. Я поднял крышку люка. В люке показались сперва седая голова лейтенанта, потом его вспотевший лоб, потом – раскрытый в улыбке до ушей рот и, наконец, он сам.

– Здравствуйте, ребята! – поздоровался лейтенант и сел.

Я и Щербина стояли вытянувшись. Мдинарадзе, вдруг вспомнив о своем офицерском звании, вскочил и, согнав с лица улыбку, вытянулся тоже.

– Товарищ лейтенант! За время дежурства на нашем участке происшествий не было! Старший наряда рядовой Джакели!

– Никаких происшествий? – спросил Мдинарадзе разочарованно.

– Так точно, никаких! – ответил я.

– М-да-да. Садитесь, пожалуйста! – попросил нас Мдинарадзе.

Мы удивленно переглянулись.

– Ах да… Здравствуйте, товарищи! – поправился писатель.

– Здравия желаем, товарищ лейтенант! – гаркнули мы.

Мдинарадзе вконец растерялся.

– Вольно, – вспомнил он наконец спасительную команду.

Мы свободно вздохнули.

– Эй, вы, чего там разорались? – донесся снизу голос Пархоменко. Мы втроем подошли к перилам. Увидев офицера, Пархоменко прикусил язык и вытянулся. Воспользовавшись этим, Танго легко вырвала у него поводок и бросилась к лестнице. Я быстро захлопнул люк.

– Кусается? – спросил Мдинарадзе.

– Ест с костями! – ответил Щербина и тут же крикнул Пархоменко: – Убери собаку!

С большим трудом Пархоменко удалось справиться с Танго. На вышке наступило неловкое молчание. Мдинарадзе не знал, с чего начать разговор. Он достал из кармана и протянул нам коробку сигарет «Кент»:

– Угощайтесь!

Я бы с удовольствием взял две сигареты, но не посмел. Мдинарадзе, угадав, улыбнулся:

– Бери, бери! Впрочем, я возьму пару, остальные оставьте себе. У меня их много…

– Что вы, не надо… – смутился я.

– Бери, говорю! И подай-ка, пожалуйста, бинокль.

С минуту он всматривался в село, потом опустил бинокль.

– Ничего не вижу!

– Вы посмотрите через стереотрубу. Вот сюда, пожалуйста!

Мдинарадзе пристроился к стереотрубе.

– О, это другое дело! – воскликнул он. – Объясни-ка, пожалуйста, что там у них…

– Вправо деревянное здание – это их застава. Видите? Идут занятия. Это аскеры. А вот офицер.

– Вижу, в зеленых брюках навыпуск… А что это за примитивные винтовки?

– Американские, десятизарядные.

– И это хваленое американское оружие?

– Нет. Туркам они дают старые винтовки… У самих-то гораздо лучше…

– Понятно!

– Вон там, слева – дом старосты.

– Какой же он староста, не мог даже застеклить окна!

Я пожал плечами.

– Дальше стоит дом под черепицей. Там живет учитель.

– А школа?

– Есть. Начальная.

– Чему же там учат?

Я не знал программу начальных школ в Турции и поэтому промолчал.

– А что там, на берегу?

– Кофейня. Чуть дальше – школа.

– Где же люди?

– На работе. У них посевы вон за той горой.

– Электричества нет?

– Нет.

– М-да-а, плохо живут…

– Плохо, – согласился я.

– Не переходят к нам?

– Не знаю… Я второй год здесь служу, пока никто не переходил…

– Наверно, боятся…

– Кого?

– Ну, как их, аскеров своих!

– Наверно…

– А село красивое!

– Красивое!

– Смотри-ка, какой пляж, какое побережье! А скалы! Стоят, словно корабли! Красота! Как твоя фамилия?

– Джакели, товарищ лейтенант!

– Так вот, Джакели, все это когда-то было нашим – отсюда и во-о-н до тех пор!.. И лазы – наши братья, они по-мегрельски говорят. Ты слышишь их?

– Иногда, когда они спускаются к ручью.

– Понимаешь?

Я отрицательно покачал головой.

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцатый.

– А тебе? – обратился Мдинарадзе к Щербине.

– Столько же, товарищ лейтенант!

– Женаты?

– Пархоменко женат, – ответил Петро.

– Кто такой Пархоменко?

– А вот, который с Танго…

– А Танго кто?

– Танго – собака.

– Кто ей дал такое имя?

– Зудов.

– Кто же это – Зудов?

– Товарищ лейтенант, список нашей заставы хранится у майора Чхартишвили! – улыбнулся Щербина.

– А ты чего улыбаешься?

– Так просто, товарищ лейтенант! Радуюсь я!

– Чему ты радуешься?

– Впервые вижу живого писателя, как не обрадоваться!

– Откуда сам?

– Из Харькова.

– И что, в Харькове нет писателей?

– Писателей сколько угодно, да мне не приходилось видеться с ними.

– Ты тоже не видел живых писателей? – спросил Мдинарадзе меня.

– Видел. И живых и мертвых.

– А приходилось ли тебе видеть писателя полуживого-полумертвого?

«Вот же вы передо мной!» – хотелось мне ответить, но я промолчал.

– Какое у тебя образование? – продолжал расспрашивать Мдинарадзе.

– Среднее.

– Почему не поступил в институт?

– Не впустили, товарищ лейтенант!

– Ради бога, не зови меня лейтенантом, мне все кажется, что это к кому-то другому обращаются.

– Постараюсь, уважаемый писатель!

– Мое имя – Владимир… Так почему тебя не приняли…

– Срезался я, уважаемый Владимир.

– Куда поступал?

– На медицинский.

– О, это дело трудное… А в другой институт не пытался?

– Нет.

– Когда кончаешь службу?

– Через год.

– Вернешься – приходи ко мне. Помогу подготовиться.

– Спасибо!

Мдинарадзе опять вооружился биноклем.

– Уважаемый лейтенант, – заговорил вдруг Щербина, – вы добровольно пошли в армию?

Мдинарадзе внимательно взглянул на Щербину, словно хотел убедиться, не шутит ли он. Но Щербина выглядел вполне серьезно.

– Да, добровольно. А что, стар я для армии, да?

– Да нет, я не потому… А зачем вы пошли в армию, хотите написать про нас?

– Хочу, дорогой Щербина, если получится…

– В том-то и дело, товарищ лейтенант, что не о чем писать! Здесь каждый день похож на предыдущий… Второй год я служу, и хоть бы один выстрел с той стороны раздался!.. В газете пограничной пишут – там поймали кого-то, там сбежал кто-то… А у нас что? Молла орет, офицер солдат муштрует, рыбаки ловят рыбу, учитель возится со своими птенчиками, да глупый аскер сидит в своей яме… Одно и то же, одно и то же… Вот только девка тут красивая, учительская жена, да и на нее смотреть Джакели не разрешает!.. Скука…

– Да ты, брат, оказывается, вояка! Что может быть лучше мира, тишины да спокойствия?!

– Что вы, при чем вояка! Просто, раз человек служит на границе, должен же он хоть краешком глаза увидеть живого нарушителя? Я уж не говорю – задержать!

– Успеешь, успеешь, Щербина! И увидишь, и задержишь!

– Куда там…

– Поверь мне! Вот увидишь, за эти два месяца поймаем мы с вами не меньше четырех шпионов! А потом я напишу книгу про вас – про тебя и Джакели.

– И про Пархоменко тоже, прошу вас! Извелся парень со своей Танго! Шутка ли, возиться с таким страшилищем! Вот уж чья жизнь действительно висит на волоске, так это бедного Пархоменко!

– Обязательно напишу и про Пархоменко!

– Уважаемый писатель, – продолжал Щербина, – вот мы вчера поспорили… в казарме… – Он замялся.

– О чем? – заинтересовался Мдинарадзе.

– О вас… То есть не о вас лично, а вообще о писателях.

– Ну-ну?

– Ребята доказывали, что каждый писатель немного того… чокнутый!.. Это правда?

– А ты как думаешь? Вот я, например, похож на чокнутого?

– Да пока как будто нет…

Мдинарадзе захохотал, улыбнулся и я, наконец засмеялся сам Щербина.

– Потом мнения разделились. Королев, Арбузов, Иванов и Дзнеладзе доказывали, что быть писателем – проще простого: пришел, увидел, написал, напечатал, получил деньги и пошел домой… Другие говорили, – Джакели в этой группе, – что писать – дело очень сложное и трудное… Так как вы думаете – трудно быть писателем?

Мдинарадзе сел на табуретку, попросил у меня собственную сигарету, сильно затянулся и надолго задумался. Потом заговорил тихо, словно про себя:

– Как тебе объяснить, дорогой мой!.. Трудно ли быть писателем?.. – Он раскрыл левую ладонь и стал правой рукой загибать пальцы. – Пушкина убили… Лермонтова убили… Лорку убили… Илью Чавчавадзе убили… Чехов умер от чахотки… – Он продолжал загибать пальцы на правой руке: – Важа Пшавела умер от чахотки… Хемингуэй застрелился… Стендаль свалился на улице… Представьте: идет по пустыне странник. Жара. Песок раскаленный… И начинает странник рыть колодец… Роет день, другой… А обнаружится ли в том колодце вода – он сам не знает… так и труд писателя…

Щербина, вытаращив глаза, смотрел то на меня, то на Мдинарадзе.

– Понятно? – спросил лейтенант.

– Все понятно! – ответил Щербина.

– Хорошо, если понятно…

Мдинарадзе встал, откинул крышку люка, ласково потрепал Щербину по щеке и стал спускаться по лесенке.

Мы живем в двухэтажной казарме, по пять-шесть человек в комнате. Время подъема и отбоя на границе установлено не для всех одинаковое: дежурившие днем спят ночью, те же, кто был в наряде ночью, отсыпаются днем. Так что увидеть всю заставу в сборе невозможно – разве только во время тревоги.

…Сентябрь на исходе. Вот уже неделю льет дождь – противный, надоедливый, без конца и начала, льет не переставая днем и ночью. Дождь проникает всюду, даже через прорезиненные дождевики и высокие резиновые сапоги. Сыреют спички, сигареты, постель, одежда. Сам воздух вокруг пропитан сыростью. Мы изнемогаем. Хочешь не хочешь, без конца приходится восстанавливать КСП, поднимать поваленные столбы, натягивать оборванные провода, укреплять идущие в гору ступени – каждое утро, каждый полдень, каждый вечер. Ночь – темная, черная, хоть глаза выколи… Грязь – красная, липкая, густая, клещами хватающая за ноги…

Холодные потоки воды, от которой нет спасения… И сонливость, смыкающая одеревенелые веки… Ах, как хочется спать!.. Падая от усталости, мы возвращаемся из наряда, глотаем горячую пищу и, еле добравшись до своих коек, заваливаемся спать. Мы спим как мертвые.

Такое вот время – самое опасное на границе. Со стороны моря еще ничего – море сейчас холодное, вряд ли кто из нарушителей воспользуется им. Но зато горы! В дождь и туман, когда в трех шагах от себя ничего не видишь, немудрено и упустить злоумышленника.

…Я, Щербина и Пархоменко сегодня дежурили с утра. Досталось же нам! Привели в порядок КСП, восстановили семьдесят размытых ступенек, проверили все технические устройства. Вернулись уставшие, продрогшие, голодные. И все же мы счастливы – ночью отдыхаем! И эта радость теперь не дает нам спать.

В комнате, кроме Пархоменко, Щербины и меня, еще трое ребят: Мордюков, Бальтерманц и Дзнеладзе. Отличные парни! Они дежурили ночью и теперь спят. Через час им в наряд. И от одной мысли о том, что идти на дежурство нужно не нам, мне становится весело.

– Ну, брат, еще дней пять такого ливня, и всем нам капут! – сказал Пархоменко.

– Какое там пять! Он, видать, зарядил на весь год! – вздохнул Щербина. – Джакели, спишь?

– Нет.

– О чем думаешь?

О чем я думаю? Не знаю… О чем же, как не о границе? Граница – она вещь такая, о чем бы человек здесь ни думал, в конце концов мысли его вернутся к ней.

– О границе.

– И я о границе…

– Ладно, давайте спать! – зевнул Пархоменко.

Я с головой накрылся одеялом и долго старался уснуть.

– Ребята, спите? – спросил я. Никто не откликнулся, хотя я чувствовал, что ни Щербина, ни Пархоменко не спят. – Что ж, не хотите, не надо. Собеседник у меня найдется.

– Здорово, Авто! Как дела?

– Да так, Джако. Живу. Служу Советскому Союзу.

– Ну и как, трудно?

– Почему трудно? Как другие, так и я.

– Признавайся! Трудно тебе!

– Нет, Джако, не трудно… Сложно! Понимаешь, сложное это дело – служба на границе.

– Соскучился, небось, по дому?

– Еще как! Иной раз плакать даже хочется…

– Кого бы тебе хотелось увидеть?

– Всех! Дедушку, дядю Ванечку, тетю Шуру, Або, Дадуну!

– И как же ты без них?

– А так. Как все… И потом, здесь же прекрасные люди! Ребята замечательные, и начальник наш, майор Чхартишвили, – отличный человек! Строговат, правда… Вот на днях черт меня дернул бросить окурок на пол в коридоре… Так он заставил меня два часа драить уборную… А еще до этого… Вот был случай! Ха!.. Понимаешь, во вторник, четырнадцатого августа, был день рождения Пархоменко. Мы решили отметить его в воскресенье, девятнадцатого… Получили увольнение, поехали в Батуми. Собрали деньги, накупили всего – вина, колбасы, хлеба черного. Махнули на пляж и давай отмечать день рождения. Здорово все получилось! Тамадой избрали меня… Когда я выпил за родителей, Пархоменко заплакал. «Дай, – говорит, – я тебя поцелую, а потом напишу матери, какой ты золотой парень!» Одним словом, выпили мы порядочно. Потом мы с Щербиной затеяли борьбу. А Пархоменко схватил нас обоих, поволок к морю и трижды окунул головами в воду… Кончилось тем, что Чхартишвили собственноручно снял с нас ремни и сам же посадил на гауптвахту. Я и Щербина, словно продрогшие поросята, всю ночь льнули к спавшему безмятежно Пархоменко. Утром пришел Чхартишвили.

– Ну, как дела, орлы? – спросил он, улыбаясь.

– Отлично, товарищ майор! – ответил Щербина. – Надо было сажать нас врозь, а то ведь вместе мы и день рождения отмечали!

Чхартишвили рассмеялся, роздал нам ремни и выпихнул из гауптвахты.

– Чего же ты хочешь, он поступил с вами по-божески!

– Я и говорю: отличный он человек.

– Еще что?

– Что еще? Хватает нам и развлечений, и кино. Встречаемся с учащимися, студентами. Есть у нас библиотека, клуб. Поем, танцуем, концерты устраиваем… В свободное время, конечно. Но этого времени у нас мало… Очень мало. Мы и выспаться-то как следует не успеваем… Вот и сейчас, вместо того чтобы спать, я болтаю с тобой. Ну хватит, спокойной ночи, Джако!

– Спокойной ночи, Авто!

Веки тяжелеют, мысли путаются… Я постепенно погружаюсь в сладкую дрему… И вдруг ночную тишину вспороли два выстрела. «Ракеты!» – мелькнуло в голове. Спустя несколько секунд все мы были на ногах.

– Никак тревога! – сказал Щербина, хватая сапоги.

– Выходи строиться! – крикнул забежавший в комнату дежурный и тотчас же умчался.

Чхартишвили, Королев и Павлов в накинутых дождевиках, с фонарями в руках были уже в коридоре.

Мы выстроились в две шеренги.

– Смирно! Равнение прямо!.. Товарищ майор, застава выстроена! – доложил Зудов.

– Старшие нарядов, шаг вперед! – распорядился майор.

Я и еще несколько солдат выступили вперед. Рядом со мной оказался Дзнеладзе.

– Товарищи! – начал майор. – На четвертом участке нарушена граница. В обычных условиях можно было бы действовать спокойнее. Но в такую погоду!.. Требую максимальной организованности и четкости действий! Ни одной оплошности! Объявляю ЧП! Приказываю выступить на защиту государственной границы Союза Советских Социалистических Республик! Вопросы есть?

– Нет!

– Приступайте к выполнению приказа!

«На защиту государственной границы!..» Вон оно, то необъяснимое, хватающее за сердце, наполняющее все твое существо чувством гордости, делающее тебя смелым, храбрым, бесстрашным, будоражащее кровь, найти название которому трудно. Что это? Любовь к Родине? Чувство ответственности? Верность присяге? Не знаю… Но есть в этих словах нечто такое, ради чего я, Автандил Джакели, готов умереть. Умереть без стона, без слов, умереть счастливым…

…Небо, земля и море слились в одну бесконечную кромешную тьму. Дождь льет не переставая… До четвертого участка – полтора километра… Там трое ребят. Что они смогут предпринять? Пока они дойдут до места нарушения границы, может все кончиться… Потому мы спешим. Я, Щербина, Пархоменко и Танго. Впереди – Пархоменко с собакой. Потоки воды, целые водопады низвергаются с неба, это уже не дождь, это – потоп. Наши плащи набухли водой, сапоги полны воды, мы не идем, а ползем по грязи…

К четвертому участку подходим первыми.

– Пароль! – слышим окрик. Людей не видно. На миг меня ослепляет острый, как нож, луч карманного фонаря.

– Волга! – отвечаю я и тоже зажигаю фонарь. Теперь я вижу – передо мной стоит Скворцов.

– Ответ!

– Дунай!

– В чем дело, Скворцов?

– А, черт его разбери! Следов не видно, смыло. На проволоке нашли клок шерсти, во, гляди. Видать, медведь.

– Как сказать… – говорит с сомнением Щербина. – Пархоменко, давай собаку!

– Танго, ищи! – приказывает Пархоменко, удлиняя поводок.

Танго нюхает шерсть, потом землю, вертится, скулит, бежит куда-то, возвращается, садится на задние лапы и удивленно смотрит на нас. Трудно псу. Взбесившаяся стихия словно решила поиздеваться над нами: вода так и хлещет, заливая все и вся.

– Танго, милая, ищи, ищи! След, Танго! – упрашивает Пархоменко собаку.

И вдруг Танго срывается с места и, чуть не свалив Пархоменко, устремляется в темноту. Мы – за ней.

– Отпусти, отпусти поводок! – кричу я Пархоменко.

– Куда к черту, вышел весь! – кричит он.

Танго тянет нас к холму, возвышающемуся над самой деревней. Мы бежим, не разбирая дороги, проваливаясь в ямы, падая, поднимаясь, продираясь сквозь кусты, натыкаясь на деревья. Впереди возникает тень.

– Стой! Кто идет? – спрашиваю.

– В чем дело? – отвечает Дзнеладзе.

– Танго взяла след. Следуйте за нами! – Танго хрипит, вырывается…

– Пархоменко, пусти собаку!

– Уйдет, не найдешь потом!

Бежим.

– Щербина, ты?

– Я!

– Где Дзнеладзе?

– Здесь я!

– Скажи ребятам, осторожней с оружием! Перестреляем, чего доброго, друг друга!

– Знаю, не маленькие!

Бежим.

– Стой! Кто идет?! – слышу окрик. Это Шмидов.

– Я!

– Джакели?

– Да!

– Что за черт! Куда прет собака?

Я не отвечаю. Бежим, бежим, не разбирая дороги, проваливаясь в ямы, падая, поднимаясь, продираясь сквозь кусты, натыкаясь на деревья. Я вижу впереди широкую спину Пархоменко, чуть левее – Дзнеладзе. Лицо у него в грязи. Что это? Неужели светает? Да, да, светает! Слава богу! И дождь, кажется, слабеет! Теперь я вижу и других. Пригибаясь к земле, они, словно призраки, перебегают от дерева к дереву. Откуда-то сверху доносятся треск сучьев, приглушенные голоса. Это – ребята с верхней заставы. Присев на корточки, они кубарем скатываются вниз. Хрипят, вырываются из рук собаки.

– Пустить собак! – слышим приказ Чхартишвили.

Откуда он взялся, ведь его не было с нами? Собаки мчатся вперед, к огромному буку, обкладывают его.

– Осторожно! Приготовить оружие! – приказывает майор. Сняв автоматы, мы окружаем дерево. Круг суживается. Теперь мы видим: у подножия бука зияет отверстие.

– Без приказа не подходить!

Собаки нетерпеливо повизгивают. Теперь уже нет сомнения – это медвежья берлога.

– Убрать собак! – приказывает майор.

– Танго, ко мне!

Танго, жалобно скуля, ползет назад и ложится у ног Пархоменко.

– Медведь! – говорит Щербина, выплевывая грязь.

– Почем ты знаешь? – говорю я и тут только замечаю, что дождь уже перестал, лишь с листьев срываются крупные, с виноградину, капли.

– Товарищ майор, точно медведь! Вон след! – кричит Щербина, выходя из укрытия.

– Назад, Щербина!

Рассвело. Я хорошо вижу Чхартишвили: он стоит за деревом с пистолетом в руке. Рядом с ним – наш писатель, весь облепленный грязью, без оружия.

– Эй, Пархоменко, спроси у Танго: медведь там или кто? – спрашивает Щербина.

Кто-то громко смеется.

– Если это тот же медведь, что в прошлом году переполошил всю заставу, убить его, и весь разговор! – кричит Дзнеладзе.

– Давай, Дзнеладзе, бей! Я разрешаю! – говорит Щербина. Ребята хохочут.

– Джакели! – обращается ко мне Чхартишвили. – Ставь дымовую! Осторожно, заходи слева!

Я обошел берлогу с левой стороны, остановился метрах в семи от нее, достал из сумки дымовую шашку и спички. Чиркнул один, другой, третий раз.

– Что ты копаешься? – раздался нетерпеливый голос майора.

– Спички отсырели, товарищ майор!

– У меня сухие! – воскликнул писатель, срываясь с места.

– Назад! – крикнул майор. Он взял у писателя коробок и подошел ко мне. Я поджег шашку и швырнул в отверстие. Через несколько секунд из берлоги повалил дым. Мы приготовили оружие, насторожились.

Прошла минута, вторая, третья… Неужели в берлоге человек? Медведь бы не выдержал! Значит, человек? Человек!

Я огляделся. Застыв в напряженных позах, ребята не сводили глаз с берлоги. Прошло еще несколько минут. Ожидание становилось нестерпимым.

И вдруг из берлоги с неимоверной быстротой выкатились два коричневых клубка. Один из них, налетев на лежащий перед берлогой огромный валун, тут же упал, обливаясь кровью, раза два дернулся и застыл. Другой, смешно кувыркаясь и подвывая, подкатился и замер у моих ног.

– Медвежонок! – вырвалось у меня. Я выпустил из рук автомат и всем телом навалился на медвежонка.

– Осторожно! Внимание! – крикнул Чхартишвили, заслонив собой безоружного писателя.

Из берлоги вылезла медведица-исполин. Одуревший от дыма зверь шатался, дергался, мотал головой. Почувствовав свет и чистый воздух, медведица успокоилась, присела, потом стала на задние лапы, вытянулась, глубоко вздохнула и огляделась. И тут произошло неожиданное.

– Уа-а-а! – взревела медведица страшным голосом и, колотя себя лапами по голове, бросилась к окровавленному телу медвежонка.

– Ау-у-у! – завыли собаки, бросаясь вперед.

– Танго, назад! – заорал Пархоменко, но было уже поздно. Взбешенный зверь в мгновение ока растерзал собаку. От несчастной Танго остались одни клочья…

– Тра-та-та! – прокатилась короткая очередь. Медведица подскочила, словно ужаленная, потом пошатнулась и рухнула рядом со своим дитятей…

…Я не видел, как свежевали тушу медведя, как собирали по кускам то, что еще полчаса тому назад было собакой Танго, не слышал, как Зудов отчитывал Пархоменко. Оглушенный и онемевший, я сидел под деревом, одной рукой прижимая к груди дрожащего медвежонка, а другой гладил по мокрой голове прикорнувшего рядом Щербину. Щербина плакал.

– Счастье наше, что все кончилось благополучно! – раздался за нами чей-то веселый голос.

– Вот именно! – подтвердил другой.

Я нагнул голову. По голосам я их не узнал, а видеть этих «счастливых людей» мне не хотелось…

Возвращаясь на заставу, мы прошли мимо дома Феридэ. Она стояла на балконе.

– Что это?

– Это медвежонок, Феридэ!

– Откуда он взялся?

– Утром поймали.

– Кто тебе сказал мое имя?

– Сам узнал.

– Всю ночь село не спало. Стреляли. И все из-за этого малыша?

– Да, из-за него.

– Отпустили бы его.

– Куда?

– К матери… Не смотри на меня такими глазами, Джакели!

– Откуда ты знаешь мою фамилию?

– Все тебя так зовут… Медвежонок не кусается?

– Пока нет.

– Как его звать?

– Пока никак.

– Как назовешь?

– Мерабчиком!

– Почему Мерабчиком?

– Не знаю… Красивое имя – Мераб…

– Сказала тебе – не смотри на меня так!

– Как так? Я на всех так смотрю.

– Врешь!

– Может быть. Почему тебя давно не было видно, Феридэ?

– Потому, что ты вместо границы смотришь на меня!

– Разве это плохо?

– Плохо!

– Почему?

– Потому. Нельзя!

– А можно прийти к тебе?

– Ты с ума сошел?

– Нельзя?

– Нет, конечно!

– Почему?

– Я не хочу!

– А если хочу я?

– Что ты хочешь?

– Посидеть, поговорить с тобой…

– О чем?

– О чем-нибудь.

– Нельзя. Я вдова, а ты… Ты моложе меня.

– С чего ты взяла?

– Я все знаю… Тебе девятнадцать лет… У тебя нет родителей… Ты не попал на медицинский… Ты ходишь на почту, а писем от твоей девушки все нет и нет… У Али Хорава мандарины воруешь… Правильно?

– Откуда ты узнала все это?

– Птичка рассказала.

– А птичка не рассказала о том, что ты мне очень и очень нравишься?

– Ты глуп!

– А это тебе откуда известно?

– Об этом я сама догадалась!

– В следующее воскресенье я не пойду в город. Я весь день проведу у тебя.

– Говорю тебе – ты глуп!

– Приду!

– Только попробуй!

– Приду!

– Не посмеешь! И не смотри на меня такими глазами! Смотри так на городских девчат!

– Какими такими глазами, Феридэ? Я же ночь не спал!

– Ладно, иди!

– До свидания, Феридэ!

– Иди, иди, ухаживай за своим медвежонком!

Феридэ покинула балкон и скрылась в комнате. Я стал спускаться вниз по тропинке. Ребята были уже далеко впереди. Согревшийся Мерабчик сладко спал на моей груди и с упоением посасывал мой большой палец.

«Дорогой Саргис!

Вот уже месяц, как я на границе. Когда вы провожали меня… Впрочем, расскажу-ка, брат, тебе все по порядку…

Поезд Тбилиси – Батуми, словно старик-астматик, останавливается на каждом шагу – в Дидубе, Мцхета, Дзегви, Гори, Скра, Агара, Карели, Хашури – и так до самого Батуми. Стоит, стоит, потом вдруг рванет так, что на верхних полках не останется ни одного чемодана, пробежит немного, опять станет…

В купе было трое (четвертого, который до самого Кобулети не проронил почти ни одного слова, я не считаю): я, некая дама, сменившая в пути восемь халатов, и молодой лысый человек – как потом выяснилось, председатель одного из колхозов Батумского района, весьма остроумный и приятный собеседник.

Лысый начал с дамы.

– Вы в Батуми едете? – спросил он.

– Да, в Батуми. Люблю море поздней осенью. Народу мало, тишина, спокойствие, – охотно ответила она.

– В таком случае вам следовало поехать туда в январе. Зимой, знаете, на море вообще никого нет.

Дама подозрительно взглянула на лысого, но лицо его выражало такое простодушие и даже наивность, что дама успокоилась.

– А вы куда? – обратился лысый ко мне.

– И я в Батуми.

– На отдых?

– Нет, на военную службу, в армию.

– Вы? В армию?! – воскликнул председатель.

– А что в этом такого?! – удивился я.

– Ну, знаете!.. Может, началась война? Так вы скажите прямо!

– Так я же иду не воевать…

– Афанасий мое имя! – подсказал лысый. – А как ваша фамилия?

– Мдинарадзе. Владимир Мдинарадзе. Писатель, – отрекомендовался я, подчеркнув последнее слово.

– Что вы говорите! Я принял вас за шофера!

– Нет, я писатель.

– Очень, очень приятно! Значит, это вы писатель Мдинарадзе?

– Да, я.

– Ваши стихотворения мой сын знает наизусть, даже читает их на школьных вечерах и олимпиадах.

– Которые, например? – поинтересовался я.

– Вот эти:

Что за милый поросенок!

Что за носик! Что за губки!

Не к лицу же поросенку

Свинские его поступки.

– Приятно слышать! Благодарю вас! – сказал я.

– Вам жмут туфли? – спросил вдруг председатель у дамы.

– Не говорите! Измучили меня мозоли! Как вы догадались?

– Очень просто. Раз женщина разулась в мужском обществе, значит ей жмет обувь! Бедная моя мать! Ей тоже сильно жали туфли, но она принципиально не разувалась! Оттого-то она и умерла!..

Дама, почувствовав подвох, испытующе уставилась на председателя. Тот сидел в позе уставшего ангела и с искренним сочувствием взирал на ноги нашей попутчицы.

– Так зачем вы пошли в армию? – продолжил лысый допрос:

– Хочу написать книгу о жизни пограничников.

– О, это будет трудно!

– Почему?

– Да потому, что жизнь на границе трудная и однообразная. Наш колхоз входит в пограничную зону, так что верьте моему слову.

– Давно вы в председателях?

– Будь проклят тот день, когда меня избрали! Уже три года.

– Чем же вы недовольны?

– Гм, чем!.. Вот взгляните на этого человека, – председатель показал на верхнюю полку, где лежал тот самый тип, молчальник, – спит себе спокойно, храпит вовсю. И снятся, наверно, ему радужные сны, красивые женщины, накрытый стол… Ну и храпит же, подлец, прямо как пилой по нервам!.. Да, снятся ему разные приятные вещи… А я что? Вот уже два месяца только и вижу во сне, как льет проливной дождь, как распускаются и зеленеют чайные кусты, как мы собираем чай, как сдаем лист государству, выполняем и перевыполняем план… Вскакиваю ошалелый от радости, подбегаю к окну… Какой там дождь! Горит земля… Гибнет чай…

Человек на верхней полке храпел все громче и громче, – казалось, действительно пилят дерево.

– Может, попросить проводника – пусть переведут его в другое купе? – вмешалась дама.

– Не станет же он ради нас пилить весь поезд! – ответил председатель и тут же продолжал, обращаясь ко мне:

– Да, насчет границы… Помню, участки деда моего Геронтия и соседа Георгия Горджомеладзе разделял низенький плетень. А по самой середине плетня рос старый ясень. Он и погубил обоих. Георгий клялся и божился, что ясень посажен еще его отцом. Улучив минуту, он разбирал и переставлял плетень так, что ясень оказывался в его дворе. Утром дед Геронтий, увидя результат ночного разбоя, вырывал из плетня кол и мчался к Георгию. Поинтересовавшись, каким образом ясень, посаженный еще его, Геронтия, отцом, вдруг оказался на чужой территории, и не дожидаясь ответа, он хватал Георгия колом по голове. Пока жена Георгия с воплями и проклятиями приводила в чувство поверженного супруга, ясень вновь оказывался во владениях деда. Спустя неделю оправившийся Георгий подкарауливал деда Геронтия и огревал его колом так, что тот отлеживался несколько дней. А ясень все эти дни красовался в лагере неприятеля… Так длилось до тех пор, пока дед Геронтий и сосед его Георгий вконец не перекалечили друг друга. А ясень стоял себе спокойно и, как говорится, в ус не дул…

Председатель умолк, извлек из сумки бутылку коньяка «Варцихе» и поставил ее на столик.

– Потом? – спросил я.

– Выпьем по одной! – предложил он, откупоривая бутылку.

Мы выпили.

– На чем я остановился? – спросил председатель.

– Ясень в ус не дул, – напомнил я.

– Да. Весной, как положено, распускались на нем листья, осенью, как положено, опадали. А плетень оказывался то по одну сторону от него, то по другую… Выпьем еще по одной.

Дама встала и направилась к двери.

– Идете менять халат? – спросил председатель.

– Слушайте, как это вы успеваете следить за всеми? – взорвалась вышедшая из терпения дама. – И халат, и туфли мои, и дед Геронтий, и плетень какой-то!

– Что же мне делать, уважаемая! Председатель обязан все знать, все успеть, иначе кто выполнит план, который висит на моей шее? Вы, что ли?

– Вы бы лучше додумались выйти и дать мне возможность переодеться! Должна же я заснуть?

Еле сдерживая смех, я быстро вышел. За мной последовал председатель.

– Кажись, переборщил, а? – спросил он.

– Ничего, сойдет. А как кончилась та история?

– Какая?

– С ясенем.

– О, кончилась она смешно. Утром скончался Георгий Горджомеладзе, а вечером отдал богу душу дед Геронтий. В один и тот же день! Отец мой, Титико, был тогда молодым. За ночь он и срубил, и обтесал, и выстрогал тот ясень и с помощью соседских парней сколотил два отличных гроба – для деда Геронтия и дяди Георгия. Похоронили их в один день, на одном кладбище, рядом друг с другом. С тех пор вдовушки жили душа в душу и преставились обе в один год…

– А сыновья?

– Ничего. Жили в мире и согласии. Из остатков ясеня отец смастерил два пандури[80]. Один оставил себе, другой подарил сыну Георгия – Луке…

– Как же сыновья разрешили пограничный конфликт?

– Мирно. Ясень-то, представьте, прижился на старом корню, да так раздался вширь, что и не обхватишь! Плетень мы подвели к дереву точно посередке. Так что ясень нам не мешает. Граница, дорогой мой, дело сложное, ох и сложное!.. Ну, хватит, пора спать!..

Я приоткрыл дверь в купе и чуть не задохнулся от смеха: на верхней полке, свесив голые ноги и повязав голову полотенцем, сидел наш молчальник. Лицо его выражало муку и изумление. Купе дрожало. Колыхался абажур ночника.

– Вы видели когда-нибудь, чтобы так храпела женщина? – простонал верхний пассажир. Это были первые и последние слова, произнесенные им за все время нашего путешествия.

Было за полночь, когда меня кто-то разбудил:

– Проснитесь, проснитесь, уважаемый Владимир!

Я вскочил. Над головой стоял радостно возбужденный председатель.

– Дождь! Дождь пошел, дорогой Владимир!

– Поздравляю! Но стоило ли из-за этого будить меня?

– Извините, дорогой! Такая это для меня радость!.. Думал, вам также будет приятно… Спите, пожалуйста.

– Как же, заснешь теперь! Напугали человека!

Афанасий понял, что я шучу, весело хмыкнул и разлил оставшийся коньяк.

– За дождь, дорогой Владимир! За дождь, который поит землю, дарит жизнь траве, моет черепицу, растит кукурузу, одним словом, за живительный дождь! – сказал председатель и, чокнувшись со мной, выпил.

– Мне казалось, что в наших краях скорее следует радоваться солнцу, чем дождю.

– Это как когда. Прошлым летом я только и мечтал, что о солнце… Сгнило все от постоянных дождей…

– Ну, спасибо, разбудили меня, иначе где бы я видел такой ливень! – поблагодарил я председателя. И действительно, дождь лил как из ведра. По оконному стеклу струились потоки воды.

– Был случай… Послушайте: дожди в прошлое лето сыграли с нами злую шутку, таких дождей, наверно, не бывало даже при Ное, начисто затопило, снесло все наши посевы и пашни!.. Иду я как-то утром в контору под проливным дождем, навстречу – колхозник наш, с мотыгой на плече. „Куда тебя несет, – спрашиваю, – в такой ливень?“ – „Иду, – говорит, – в Кобулети“. – „Что ты там потерял?“ – спрашиваю. „Пашню, – говорит, – мою дождем смыло и в Кобулети занесло, иду, – говорит, – туда на прополку!“ Шутит, сукин сын, а мне не до шуток… Чуть-чуть дождь перестал, пошел я в горы – пчел мы там летом держали. Пришел – не дай бог увидеть такое: из ста ульев – семидесяти как не бывало! Залило водой! К полуночи вернулся в село, набатом поднял всех на ноги, собрал собрание.

– В чем дело, председатель? – спрашивают крестьяне.

– А дело в том, дорогие мои, что погибло семьдесят наших ульев! – отвечаю.

Встает тогда Папино Иремадзе – известный по всей округе сквернослов – и говорит:

– Тут семьсот семей человеческих погибает, председателю на это наплевать, а из-за семидесяти паршивых ульев он нас в полночь с постели согнал!

Я расхохотался. Афанасий продолжал:

– Смешно, конечно. Сболтнул глупость вредный мужик, наплел чистую ересь! Богаче нашего села, пожалуй, и не сыщете в этом крае. Чего только у нас нет – цитрусы, чай, кукуруза, фасоль, вино!..

– Чем же ваш Папино был недоволен?

– А черт его знает! Не мог человек прожить дня, чтобы не съязвить! Поверите, я даже боялся выступать на собраниях! Все село его ненавидело. Доносчик, завистник, интриган – многих он погубил, многих перессорил… Люди сторонились и боялись его…

– Как же народ встретил его слова? Насчет пчел.

– Как? Поднялся смех, шум, гам… Знали ведь его паршивый характер… Одним словом, сорвалось собрание…

– Что было дальше?

– Да ничего… Два месяца тому назад умер он. Вздохнули мы свободно… А все же жаль человека – глупой смертью погиб… Повел он в Махарадзе[81] лошадь подковать. Может, слышали, знатные кузнецы там живут, братья Керкадзе. И вот, взял несчастный коня за ногу, а конь лягнул его так, что кишки вывернул наизнанку. Не успели донести бедного до больницы – кончился по дороге… Что ж, не оставлять же покойника без присмотра, родни-то у него никакой… Послал я за трупом колхозный грузовик… Переезжая по броду Бжужисцкали, чуть было не уронили в воду гроб – ударило волной, с трудом удержали… Хоронили покойника в воскресенье. С утра зарядил дождь – к вечеру село походило на затопленный остров… Еле добрались до кладбища. Стали опускать в могилу гроб – лопнула веревка! Гроб рухнул в яму вверх дном… Плюнули тут мужики: собаке, говорят, собачья смерть! Махнули рукой и разошлись… Пришлось мне одному, под проливным дождем, засыпать могилу… Не дай бог восстановить против себя народ!.. Жалко ведь, как никак – человек умер… Но народ тоже по-своему прав…

– М-да-а, – согласился я, – ничего не скажешь…

– Эх, многое еще можно вспомнить, да поздно уже… А вам вот что я скажу: граница хороша, а наше село не хуже! Приезжайте к нам, поглядите на людей и на жизнь нашу. Авось и про нас захотите написать…

– Обязательно приеду!

– Напишите, как пустеет село, как бежит в город наша молодежь.

– Напишу!

– Будем очень вам благодарны…

Дождь все лил и лил. Председатель выглянул в окно:

– Да хватит тебе, я же о дожде просил, не о потопе!

С верхних полок доносился стройный храп в два голоса…

– Спокойной ночи! – сказал председатель и погасил свет.

На вокзале меня встретил сам подполковник Розаринов. Спустя полчаса я уже сидел в его кабинете. Подполковнику на вид было лет пятьдесят. Энергичный, живой и очень симпатичный, он за пятнадцать минут успел рассказать несколько детективных сюжетов, кучу анекдотов, набросать краткий план моей будущей книги и даже определить, сколько в ней ориентировочно будет страниц. Правда, было несколько затруднительно подыскать заглавие для книги, но он обещал подумать и об этом. Потом подполковник куда-то позвонил.

– Сейчас принесут полный комплект обмундирования, – объяснил он и стал внимательно разглядывать меня.

Минут через пять в кабинет внесли несколько ящиков.

– Раздевайтесь!

– Может, закроем дверь? – попросил я.

– К чему? Женщин здесь нет, а если вы меня стесняетесь, могу выйти, – улыбнулся подполковник.

– Ради бога, не беспокойтесь!

Я сконфуженно стал раздеваться. Но настоящий позор я испытал, когда начал примерять брюки! Проклятое мое пузо! Наконец мне все же удалось кое-как втиснуться в них. Розаринов вздохнул с облегчением.

– Вот вам хромовые сапоги, две пары белья, фуражка, погоны, пояс… Что еще? Да, шинель будет дней через десять, а пока вот телогрейка… Подпишитесь, пожалуйста, здесь…

Мне была уготована еще одна мука – надевание сапог. Выдержав и эту пытку, я предстал пред очи подполковника в новом своем облике.

– Вот это я понимаю! – воскликнул он. – Я на вашем месте никогда бы не расставался с военной формой!

– Так оно, наверно, и будет, товарищ подполковник, – ответил я, – сапог, по крайней мере, мне снять никогда не удастся!

– Ерунда, батенька! Через два дня они сами снимутся! – успокоил меня подполковник и дружески хлопнул по плечу: – Решено, едете в село!

Он поднял телефонную трубку и назвал номер.

– Здравствуй, Чхартишвили!

……………………………………………………

– Отлично!

……………………………………………………

– Направляем к тебе писателя Мдинарадзе. Знаешь его? Да-да, «Я, бабушка, дедушка»[82] и так далее… На два месяца, заместителем по политчасти.

……………………………………………………

– Пусть Королев не волнуется, Мдинарадзе будет нештатным замполитом!

……………………………………………………

– Через час… Создайте ему все условия! Приласкайте, приголубьте человека!.. Стол не забудь поставить в комнате!.. Выполняйте все его просьбы!..

……………………………………………………

– Кроме этого!.. Ну, бывай! Пока!..

– Что? – спросил я.

– Выполняйте, говорю, все его просьбы! А если, говорит, он захочет сбежать в Турцию, как, говорит, мне поступать?

Мы рассмеялись.

…В двенадцать часов прибыли в село. Здесь я бывал и раньше – с экскурсией. Но теперь меня не покидало чувство скованности и смущения. В кабинете начальника заставы меня встретил майор – такой красивый, ладный, с такими умными глазами и лицом, что я невольно позавидовал ему. Майор встал, поздоровался со мной, вежливо пригласил сесть, окинул быстрым взглядом и тут же с улыбкой обратился к сопровождающему меня лейтенанту:

– Выгладили бы, что ли, человека… Словно теленок его жевал…

– Не беспокойтесь, пожалуйста, я сам все выглажу! – выпалил я, краснея. Майор подозрительно покосился на меня, видно, подумал: „Врешь, братец! Если ты сразу не постеснялся напялить такую мятую одежду, то вряд ли ты ее потом станешь гладить“.

Забыв о моем существовании, Чхартишвили углубился в дело – он что-то записывал в огромную книгу. Наконец явились два молодых лейтенанта, вытянулись перед майором. Тот коротко приказал:

– Знакомьтесь, принимайте, любите и жалуйте!

Лейтенанты, улыбаясь, откозыряли мне, представились. „Чего они все улыбаются! – подумал я, чувствуя, как краска заливает мое лицо. – Взглянуть бы в зеркало, видно, уж очень смешной у меня вид!“

– Товарищ майор! Застава выстроена! – доложил кто-то.

– Пожалуйте! – попросил меня майор. Все направились к двери. На дворе нас ждала построенная в две шеренги застава.

– Смирно-о-о! Равнение пря-а-а-мо!

Строй замер… Потом я смутно, словно во сне, слышал голос майора, слышал произнесенную несколько раз мою фамилию. Помню, майор спросил, не желаю ли я говорить с солдатами.

– Друзья, как вам доложил докладчик… – начал я.

Больше я ничего не помню.

– Р-р-р-разойдись! – донеслась до меня команда майора, и тут только я увидел, что солдаты покатываются со смеху. Глядя на хохочущий строй, я сам почему-то засмеялся…

Потом ко мне подошел Чхартишвили, осторожно дотронулся до моего плеча и – то ли серьезно, то ли в шутку – попросил:

– Уважаемый Владимир, отдайте мне вашу речь, если она у вас написана… Повесим в нашем клубе, рядом с присягой…

Сгорая от стыда, я молча повернулся, пошел в свою комнату, бросился на койку и закрыл глаза…

В тот день я не выходил из комнаты. А потом… потом все улеглось на свои места, и я стал приобщаться к пограничной жизни.

В окне напротив моей койки выбит кусок стекла. Я просыпаюсь утром, и кажется мне, что море пожаловало сюда, в мою комнату. Не думаю, чтобы где-нибудь на свете существовали лучшее море и лучший пляж. Синяя вода так прозрачна, что каждый камешек, каждую рыбешку, каждую медузу видишь ясно, как в аквариуме. Ляжешь в море на спину, и кажется, что синее, прозрачное небо над тобой – это тоже море и ты плывешь между двух морей, и что солнце нежится вместе с тобой в безбрежной этой синеве. Кто не видел моря? Но поверь, дорогой Саргис, здешнее море – особое, это море особых чувств, волнений и раздумий…

Сколько пляжей объездили мы с тобой! Сколько раз нас штрафовали за то, что мы ни во что не ставили ограничительные флажки. Сколько раз гонялись за нами разгневанные спасатели в шлюпках, но мы не обращали на них внимания. Сколько раз свистели и орали с берега перепуганные наши друзья, но мы, не замечая их волнения, плыли все дальше и дальше. Здесь, на зеркальной морской глади, метрах в двадцати от берега, тихо колышутся три маленьких флажка. А попробуй, заплыви дальше этих, казалось бы, невзрачных и незначительных точек! Не заплывешь! И не потому, что ждешь погони, штрафа, свиста и крика! Нет! Не заплывешь, потому что там, за этими безобидными флажками, ты перестаешь быть самим собой, становишься беспомощным. Не сможешь, каким бы ты ни был хорошим пловцом, даже двинуть рукой, задохнешься, пойдешь ко дну. Клянусь тебе, это – не выдумка, это – святая правда! Это чувство – великое, могучее чувство какой-то внутренней силы – мы, очевидно, впитываем его вместе с молоком матери. Оно дремлет в тайниках нашего разума и сердца и вспыхивает лишь тогда, когда человеку нужно быть до конца чистым душой, быть настоящим Человеком. Здесь, на границе, это чувство владеет нами безраздельно, оно обострено до предела. Здесь каждый полон сознания, что он – хозяин, страж и хранитель всего, что стоит, живет и дышит по эту сторону трех невзрачных флажков, что ему доверено нечто необъятное, родное, любимое до боли, имя которому – Родина.

Наш мир, дорогой Саргис, полон парадоксов. Казалось бы, человек должен только радоваться – кругом все спокойно, никто не нарушает границу, мирно, размеренно текут дни… Ты лежишь на теплом песке, блаженствуешь, всматриваешься в голубые дали, в вечное движение моря… Море, словно живое, дышит, стонет, ворчит, о чем-то говорит. Кажется, ты слышишь его и оно слышит тебя… И земля вокруг тебя живет, дышит, зеленеет, убирается сказочным узором цветов, засыпает, пробуждается. Кажется, ты слышишь ее и она слышит тебя… И небо над тобой живет своей феерической жизнью, и ведут на нем праздничный хоровод мириады звезд, то скрываясь, то появляясь из-за пушистых облаков, и луна плывет медленно и величаво, и радуга, сияя всеми цветами, тянется через весь небосвод, словно стремясь обнять его… И кажется, слышишь голос неба, слышишь чудесную симфонию эфира, и голос твой, радостный и восторженный, устремляется ввысь, к солнцу, к небу, к звездам…

Порой у меня появляется странная мысль: что, если Земля – живой организм? Что, если она, как и мы, видит, слышит, любит, ненавидит, радуется, скорбит? А мы, не ведая этого, ходим, бродим по земле, роем, копаем, пашем, беспокоим, терзаем ее. И Земля, доведенная нами до исступления, вдруг задрожит, отряхнется, и тогда… рушатся города и села, исчезают народы и цивилизации. И снова люди, придя в себя, начинают рыть, копать, терзать многострадальную Землю, пока вновь не вздыбится исполин, пока вновь не обратит в пепел плоды человеческого труда. И так бесконечно… Быть может, все это действительно так? Почему же тогда столь велик и могуч в своих помыслах Человек?

Я стою на вершине, простираю руки к небу, к солнцу, и кажется мне, что солнце – венец мой. Я гляжу вниз, на плывущие подо мной облака, и кажется мне, что это – пыль от ног моих. Я взираю на необозримый морской простор, и кажется мне, что море – это капля воды на моей ладони. Подует ветер, и кажется мне, что это я взмахнул крыльями. Я зову Бога, и эхо, вырвавшись из горных ущелий, отвечает мне моим же голосом. И если Бог создал землю и все живущее на ней, значит это я – Бог, творец мира и жизни, и все, что ни есть на земле, – плод моего труда, моего пота, моей крови и моего разума… В такие минуты чувствуешь себя счастливым и хочется, чтобы это счастье длилось бесконечно… И именно такое чувство владеет сейчас мной на сторожевой вышке. О чем же думают они, эти молодые парни?

– Щербина, о чем ты думаешь? – обращаюсь я к Щербине, который сидит тут же на табуретке и рукавом полирует ствол автомата.

– Как вам сказать… Так, ни о чем… – отвечает он, не поднимая головы.

– А все же?

– И думать-то, собственно, не о чем… Скоро кончится срок службы, эти два года, считайте, пропали даром…

– Почему – даром?

– А какая в них польза? Ни одного выстрела, ни одного нарушителя… Бывает, бежим сломя голову, по тревоге, а там, глядишь, медведь или шакал, а то и просто ворона на проводе!.. Вот и вся наша работа…

– Но ведь за два года ты многое узнал, многому научился, друзей скольких приобрел – разве этого мало?

– А для этого, товарищ лейтенант, достаточно было приехать сюда на два месяца… Вроде вас.

– Да, но если каждый станет так думать, кто же будет защищать границу? – спросил я, стремясь придать вопросу максимальную идейную нагрузку.

– Я не о том, товарищ лейтенант! Границу обязан защищать каждый, и мы делаем это честно!.. Просто скука здесь, никаких происшествий…

– Разве это плохо?

– Не знаю, может, и хорошо. А по мне было бы лучше, если…

– Что – если?

– Если б попался нарушитель! Я бы его!.. Куда ты, собака, лезешь?! Ты что, подлюга, думаешь?! Что тебе Советский Союз – забегаловка какая-нибудь?! Врешь! Тут стою я, Петро Щербина! Я тебе покажу, гад! Раз, два! Раз, два! Получай!.. Вот это я понимаю, товарищ лейтенант… А то вернешься домой – о чем расскажешь? О каких таких геройских делах? Только и память о границе – мозоль на носу от бинокля… Вот вы, писатель, возвратитесь в город – о чем писать станете?

– Как это – о чем? О том, что служит на границе хороший парень Щербина, сильный, здоровый, честный, засмеется – горы дрожат, скалы крошатся, реки из берегов выходят, разозлится – мороз отступает, солнце за тучами скрывается, топнет ногой – земля разверзается… Напишу, что ни один враг, глядя на Щербину, не осмелится нарушить границу, и потому поймать шпиона стало мечтой Щербины… Что, плохо?

Щербина улыбнулся:

– Ну, это скорее про Пархоменко.

– Напишу и про Пархоменко.

– А может, они действительно его боятся?

– А ты как думал?

Щербина недоверчиво взглянул на меня, потом махнул рукой и продолжал свое дело.

– Джакели, а ты о чем думаешь? – спросил я Джакели, который пристально вглядывался вдаль и что-то записывал в журнал дежурства.

– Я думаю, зачем этот болван прячется, ведь знает отлично, что я его вижу?

– Ты про кого?

– Про того глупого аскера. Во-о-он там, видите? – он показал головой и захлопнул журнал.

Пархоменко, как всегда, внизу. Он проверяет систему. О чем он думает? Да и Джакели, разве он сказал правду? А ведь каждый из них думает о чем-то своем, сокровенном. Сидят целыми днями на вышке, с биноклем в руках, смотрят, смотрят туда, в ту сторону… Каждая собака, каждая курица, каждое дерево им напоминает родной край, родной дом… Потому они и грустят. Я понимаю Щербину.

Да, трудно писать о границе, потому что легче отрыть десять артезианских колодцев, чем докопаться до души этих молодых славных ребят…

В углу площадки загорелась зеленая лампочка. Джакели снял телефонную трубку.

– Товарищ лейтенант, вас просит майор.

– Слушаю, товарищ майор!

– Лейтенант, сюда прибыла группа экскурсантов с завода. Прошу вас, займитесь ими, мне некогда.

– Иду.

– Спасибо. Они здесь, во дворе заставы. – Чхартишвили положил трубку.

– Готовьтесь, ребята, сейчас приведу к вам экскурсантов! – предупредил я Щербину и Джакели.

– Делать им нечего… Надоели! – проворчал Щербина.

Я спустился по лесенке и поспешил на заставу.

Во дворе ждали человек десять экскурсантов. Один из мужчин был, безусловно, директор. Полная дама, опиравшаяся на руку директора, о чем-то шепталась со стоявшим тут же мальчиком. Другая – помоложе – блондинка, вооруженная двумя фотоаппаратами и блокнотом, с интересом озиралась вокруг. Как только я подошел и поздоровался с гостями, она по очереди из обоих аппаратов сфотографировала меня. Экскурсанты, протягивая мне руку, называли свои имена, и лишь директор представился официально – по фамилии.

– Уважаемая, аппараты и блокнот придется оставить здесь, – обратился я к блондинке.

Она тотчас же положила свое снаряжение на траву, но скрыть беспокойства не смогла.

– Не волнуйтесь, – успокоил я ее, – не пропадет.

– Что вы, я не потому… Как бы они не отсырели на земле…

– Будьте спокойны!

Я пригласил экскурсантов следовать за мной. Подойдя к линии границы, я приступил к исполнению обязанностей экскурсовода:

– История нашей заставы начинается со дня ее основания. Застава является передовой. Многие наши пограничники отличились при охране государственной границы. С сорок первого по нынешний год здесь задержано двести сорок восемь нарушителей, в том числе восемьдесят шесть особо опасных агентов иностранных разведок.

– Что же этим господам нужно? – строго спросил директор.

– Чтоб им провалиться! – воскликнула директорша.

– Линия границы, – продолжал я, – проходит по такой-то параллели, по такому-то меридиану. В результате, как видите, один брат, можно сказать, живет по эту, а другой – по ту сторону границы.

– Неужели они не жаждут видеть друг друга? – спросил кто-то.

– Еще как!

– И не хотят перейти к нам?

– Очень даже хотят. Но мы не разрешаем.

– И напрасно! – произнес назидательно директор. – Пусть переходят. Слава богу, найдется чем их кормить и поить!

– Знаете, этак самим здесь места не хватит, – ответил я, – придется нам перебираться туда, к ним.

– Вы, товарищ, не шутите! – обиделся директор.

– А кстати, – вмешалась блондинка, – если, скажем, с этого места сбежит человек туда, вы сумеете догнать его?

– Сумеем.

– Ну а если не сумеете?

– Застрелим!

– Но ведь он будет уже на чужой территории? У вас есть такое право?

– Такого права у нас нет, и все же будем стрелять.

– А если по морю?

– Что – по морю?

– Если, скажем, войдет человек в море и поплывет туда, как скоро он доберется до них?

– Это смотря какой он пловец. Можно добраться и за пять минут.

– А как вы его задержите?

– Будем стрелять!

– А если он сбежит ночью?

– Уважаемая, если вам так хочется туда, нет необходимости бежать и плыть под пулями. Купите сторублевую путевку и езжайте себе на здоровье.

– Что вы, что вы! – вскрикнула блондинка. – С какой стати мне ехать туда?.. Я… мне… у меня вполне приличный оклад и вообще…

Мы направились к вышке. По дороге встретились с Пархоменко – он с трудом удерживал Акбара, огромную овчарку, занявшую место погибшей Танго.

– Ну как, ладишь с Акбаром? – спросил я.

– Да ничего, привыкает. Сегодня еще ни разу не кусал, – улыбнулся Пархоменко.

– Можно положить ему руку в рот? – спросил директорский сынок, подходя к овчарке.

– Положить-то можно, только вряд ли сумеешь вынуть! – ответил Пархоменко.

Побледневшая директорша за ухо оттащила умное дитя.

Подошли к вышке.

– Джакели! – крикнул я. – Откинь крышку люка. Поднимайтесь, пожалуйста, по трое, – обратился я к экскурсантам.

Первыми поднялись директор, его супруга с сыном и блондинка. Поднялся и я.

– Товарищ лейтенант!..

– Вольно, Джакели… Дайте товарищам бинокль и объясните, что и как!

– Перед вами, направо, видна мечеть с минаретом, – начал Джакели. – Час тому назад на нем стоял молла, молился…

– Как же он туда взбирается? – удивилась директорша.

– По лестнице, – объяснил Джакели.

– Да, на такой высоте невольно поверишь в Бога, – вздохнула блондинка.

– Между прочим, чем выше поднимается человек, тем меньше он верит в Бога, – ответил Джакели.

– Да?

– Точно! Вот, например, Пархоменко: он ходит по земле и потому молится вместе с моллой… А мы с Щербиной стоим на вышке, и потому нам напл… начихать на моллу!

– Правильно! – подтвердил Щербина.

– А что, разве молла молится и в нашу сторону? – спросила директорша.

– Конечно!

– А он имеет такое право? – спросил директор. Щербина и Джакели удивленно посмотрели на меня. Я подмигнул им.

– Такого права он, разумеется, не имеет, но все же молится, – ответил Джакели.

– Какие же меры мы принимаем? – возмутился директор.

– Меры? – переспросил Щербина. – А какие тут помогут меры? Вот недавно направили турецкому правительству ноту: запретите, дескать, вашему молле при молитве оборачиваться в нашу сторону или, в крайнем случае, завяжите ему глаза. Турки ответили, что, несмотря на вполне добрососедские с нами отношения, они не в состоянии удовлетворить наше требование, так как молла наотрез отказался лезть на минарет с завязанными глазами, а поэтому они предлагают нам организовать, если желаем, контрмолитву через нашего православного попа… Вот так и ответили…

Директор подозрительно покосился на Щербину. Джакели, прикусив губу, поднес к глазам бинокль. Я быстро отвернулся.

– Вот в том доме, – начал Джакели, – живет сельский староста, а в том – учитель. Во-о-он там, видите, идет женщина? Это жена учителя…

– Кстати, как они относятся к женщинам? – спросила директорша.

– Ужасно! – ответил Джакели. – У здешнего учителя нет быков, так он вместо них впрягает в плуг собственную жену… Позавчера у них был день получки. Учитель вернулся домой пьяный, избил жену веревкой… А что он с учениками вытворяет! За малейший проступок отрезает у них уши!

– Так неужели его не накажут за это?! – воскликнула директорша, обняв на всякий случай сына.

– Какое там! Ему за каждое ухо выплачивают по лире, – улыбнулся Щербина.

Блондинка, поняв наконец, что ребята издеваются над ними, попросилась вниз. За ней последовали остальные.

– Щербина, не слишком ли длинные языки у тебя да у твоего дружка Джакели? – спросил я, отстав от гостей.

– Так точно, товарищ лейтенант! – вытянулся он.

– А знаешь ли ты, что за это можно и гауптвахту заработать?

– Знаю, товарищ лейтенант!

– А ты знаешь, Джакели?

– Как не знать, товарищ лейтенант, по этой причине мы с Щербиной уже дважды побывали там!

Ну что ты скажешь!

Я махнул рукой и пошел догонять экскурсантов.

Помнишь, Саргис, в пятьдесят пятом я один месяц проработал на Ткварчельской шахте. Тогда я решил, что не может быть на свете профессии тяжелее шахтерской. В шестьдесят втором вместе с цнорскими пастухами пошел на зимние пастбища. Дни, проведенные на шахте, мне тогда показались райской жизнью. А теперь скажу тебе, что по сравнению с пограничной службой зимние пастбища – сама Божья обитель! Пограничник не спит, пограничник мерзнет, пограничник задыхается от жары, пограничнику бывает больно… А мы с тобой… Напишем две с половиной строчки и воображаем, что весь мир принадлежит нам! Подавайте нам гонорар, хвалебные рецензии, встречи, юбилеи, путевки, почетные должности и, наконец, место на Мтацминде!..[83] А пограничник ничего не требует. Он безмолвно делает свое дело. Он совершает геройский поступок и молчит. Похвалят его, он:

– Служу Советскому Союзу!

Он поднимается в любое время дня и ночи. Одевается. Идет. Вернется ли он? Этого никто не знает. Он не умел ползать по скале, но нужно, и он ползет. Он никогда до этого не плавал, но нужно, и он плывет… Это нечто совершенно особенное – пограничник! В нем живет одно-единственное чувство – всепоглощающее, всеобъемлющее чувство любви к Родине, родной земле, солнцу и морю, деревьям и травам, хлебу и винограду, дворцам и развалинам… Пограничник мыслит, дышит, просыпается и засыпает с одной-единственной думой – думой о святом своем долге, о святой своей обязанности: о защите Родины. Вот что такое пограничник. Вот какой человек майор Чхартишвили.

Сегодня из Сухуми приехала жена Чхартишвили – миловидная, скромная женщина.

Майор пригласил меня на чашку чая.

И вот я сижу в небольшой комнате Чхартишвили и с удовольствием вдыхаю аромат чая. Какое все же счастье – домашний уют, семейное тепло… Я смотрю на стоящую в углу кровать с пестрым покрывалом, и меня невольно начинает клонить ко сну.

Чхартишвили сидит задумавшись и монотонно помешивает чай ложкой. Он молчит. Он всегда молчит, если с ним не заговорить. Жена майора, сложив руки на коленях, сидит в другом углу и так же молча наблюдает за нами. Удивительно красивые и печальные глаза у нее!

– Нина Сергеевна, пожалуйте к столу, – прошу я.

– Ничего, посижу тут, а вы угощайтесь, прошу вас, – тихо отвечает она.

– Иди к нам, Нина! – говорит Чхартишвили.

– Сейчас сварю кофе и приду, – говорит она и выходит.

– Жаль ее… – вздыхает майор, – пятнадцать лет живем вместе… Муж я, казалось бы, неплохой, зарплату до последней копейки отдаю ей – мне-то здесь деньги ни к чему, каждый год посылаю отдыхать по путевке, трижды ездила за границу… Мебель рижскую купил… Дочка в музыкальном техникуме… Не пью, не курю… В прошлом году подарил ей на день рождения платье… Обняла меня и заплакала. Чего, говорю, плачешь? Молчит, а слезы – кап, кап… Видно, еще в чем-то они, женщины, нуждаются, кроме того, что есть у них муж и барахло там всякое… Но в чем, черт возьми? В любви? Так я ее обожаю! Чего же еще? Я не знаю, не понимаю… А сама – ни слова об этом. Я, говорит, счастлива! Вижу, что-то и не так, а что именно – убейте меня, не пойму! – Чхартишвили разлил коньяк, чокнулся со мной. – А как вы думаете?

– Что вам сказать, дорогой Алеша… – Я пожал плечами, отпил глоток. – Со дня сотворения человека писатели всего мира об этом пишут, теряются в догадках – что нужно женщине? Как называется то, чего не хватает нам с вами? На самом ли деле любовь то, что нам кажется любовью? И никто еще не ответил на эти вопросы. Что же могу ответить я?

В комнату вошла Нина Сергеевна с двумя чашками дымящегося турецкого кофе.

– Угощайтесь… Вижу, чай вы не пьете, может, кофе понравится?

– Сядь с нами. – Чхартишвили взял жену за руку, привлек к себе и крепко обнял за плечи.

– Алеша! С ума сошел! – Женщина вспыхнула и вырвалась из объятий мужа.

– Вот видите, Владимир? – смущенно улыбнулся Чхартишвили. – Чего-то нам не хватает!

– Дорогой мой, любая женщина, даже самая простая, самая примитивная, всегда остается загадкой для мужчины, она вне пределов нашего понимания, поэтому не будем философствовать… Ваше здоровье, Нина Сергеевна! – Я выпил.

– Спасибо! – проговорила женщина, подняв рюмку мужа, чуть помедлила, потом быстро осушила ее и поставила пустую рюмку перед майором.

– Ему нельзя, – сказала она извиняюще.

– Ну уж, нельзя! Одну рюмку… – сказал я.

– Пограничник – как ищейка: спиртное притупляет обоняние, – улыбнулась она. Я вопросительно взглянул на майора.

– Сегодня можно. Налей мне, Нина, выпью за твое здоровье! – попросил Чхартишвили.

Жена налила.

– Дорогой Владимир, – начал майор, – я хочу выпить за здоровье моей жены. Вообще-то я не мастер произносить тосты, тем более – красивые тосты, но… С Ниной я познакомился в торжественный день, на нашем выпускном вечере. Их школа шефствовала над нашим училищем, или наоборот, я уж не помню. В тот вечер, когда мы впервые нацепили погоны со звездочкой младшего лейтенанта, пришли к нам школьницы – в коричневых форменных платьицах, в белых фартуках, с розовыми бантиками в волосах. Много их было! Ну, естественно, начались танцы. Играл наш военный оркестр. Я пригласил на вальс Нину… А спустя месяц она заявила мне, что готова идти со мной хоть на край света… Мы поженились. Отец Нины закатил всемирный скандал и даже вызвал меня на дуэль… Я явился на место дуэли со значком «Ворошиловского стрелка» на груди. Испугался папаша или еще что – не знаю, однако стреляться не стал, и мы помирились. С тех пор прошло пятнадцать лет… А теперь слушайте про другое… Года два тому назад появился в нашем селе некий дядя – мастер, да какой! Золотые руки! Подрядился он одному колхознику ставить дом. И поставил – село ахнуло! И пошло, и пошло! Все новые дома – его работа. И потребовал сельский сход оставить его здесь, выделить ему участок, оформить как полагается и все такое… Клянусь вам, не лежало у меня сердце к этому человеку! Не нравились мне его глаза – зеленые, змеиные глаза! Улыбался он одними губами, а глаза были холодные, словно неживые… Но воля народа взяла верх. Целый год он трудился, как двужильный: строил, красил, украшал, подправлял. Село души в нем не чаяло… Подходит он как-то вечерком ко мне и говорит:

– Товарищ майор, вчера я закладывал фундамент дома Феридэ и заметил: в конце двора, под заграждением – дыра здоровенная, человек свободно пролезет. Водой, видно, промыло. Так вы посмотрите, пожалуйста, и велите заделать. Чем черт не шутит, сами понимаете…

А сам все улыбается змеиной своей улыбкой. Пошел я, конечно. Действительно, дыра зияет большущая! Заделали ее, разумеется, в два счета. А ему я объявил благодарность в приказе.

Осенью, когда поспели мандарины, дом Феридэ был готов, оставалась самая малость – окрасить столбы. Пошел я к ней – дай, думаю, посмотрю, какой получился дом у нашей Феридэ. Вы, конечно, знаете, что Феридэ – женщина самой высокой нравственности, просто святая, да и только. А тут – что такое? Вижу, на балконе сидит наш мастер и водку попивает! Феридэ тут же рукодельничает. Мастер встречает меня, словно хозяин дома:

– О, товарищ майор! Пожалуйста, присаживайтесь! Сыграем в шахматы?

Я сел.

– Прошу вас, товарищ майор! – Он налил мне водку. – Выпьем за новый дом Феридэ.

Выпил. Сглупил я! Не должен был пить, а ведь выпил!

– Сыграем, товарищ майор? Вам черные или белые?

– Черные!

В шахматы я играю неважно. Дай, думаю, сыграю черными: буду повторять все ходы белых…

На десятом ходу стало ясно – проигрываю. И взяла меня злоба: неужели, думаю, этот аспид одолеет меня?! Не бывать этому! Поверите? Произошло чудо: партию, а за ней подряд еще девять выиграл я! Он молчал, лишь время от времени поглядывал на часы. Без десяти двенадцать начали новую партию. На пятой минуте он взял моего ферзя, на седьмой – ладью, на восьмой – коня, а на десятой я получил такой мат, не знал куда деваться от стыда!

– Сыграем еще! – предложил я.

– Десять один в вашу пользу, товарищ майор, – сказал он, вставая, – завтра продолжим, если пожелаете… Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, Якобашвили!.. – ответил я.

– Феридэ, – обратился он к вдове, – утром приду рано, инструмент оставлю здесь.

Он ушел. Я последовал за ним. У родника мы расстались. Я взглянул на часы: было десять минут первого – время смены нарядов.

– Спокойной ночи! – еще раз попрощался он и скрылся в темноте.

– „Зачем ты его отпустил! – слышу я внутренний голос. – Иди за ним! Нельзя доверять человеку с такими змеиными глазами!..“ – „Спокойно, майор! – слышу я другой голос. – Водка вскружила тебе голову! Бдительность – твой долг, но перебарщивать не имеешь права!..“

Я вернулся на заставу, отправил наряды, потом заглянул домой.

– Нина, – говорю жене, – не верю я этому Якобашвили! Знаешь, он нарочно проиграл мне в шахматы десять партий, а потом, издеваясь, за десять минут дал мат!

– Спи, – говорит Нина, – где выигрыш, там и проигрыш.

Впервые в жизни я не послушался ее. Переложил пистолет из кобуры в карман и собрался идти на границу.

Майор налил мне коньяк, сам отпил остывший кофе.

– Не надо, Алеша, – попросила жена.

– Погоди, Нина, я впервые рассказываю эту историю и хочу, чтобы Владимир узнал все до конца!

– Не надо, милый! – повторила женщина.

– Надо! – ответил майор, и я понял, что последнее слово останется за ним. – Не успел я взять фонарь, как ворвался дежурный: „Товарищ майор! Во дворе вдовы сработала система!“

Меня подбросило, словно ударом молнии. „Нина, – крикнул я, – это он!“ – и бросился из комнаты.

Вся застава была на ногах. Следы в конце двора Феридэ ясно говорили: ушел!

– Ракеты! – крикнул я. Белые и красные вспышки осветили границу. С пистолетом в руках я кинулся вперед и тут же увидел бегущего мужчину. Да, это был он! Дрожа и задыхаясь от ярости, я выпустил все семь пуль. Он продолжал бежать метрах в пятнадцати впереди, и у меня не было пули, чтобы убить его! Черт с ним, у меня не было пули, чтобы убить себя! Я продолжал бежать, видя, как сокращается разрыв между нами. И когда я уже почти настиг его, он обернулся и навел на меня пистолет.

Вдруг раздалась короткая автоматная очередь. Якобашвили схватился за поясницу и пошатнулся. Вслед за первой раздалась вторая – подлиннее – очередь, и он упал. Я прислонился к дереву и закрыл глаза.

– Алеша, очнись! Алеша! Алеша, очнись! – застучали в сознании, словно удары молотка, чьи-то слова.

Потом я тащил труп по проселочной дороге, и кто-то, вооруженный автоматом, следовал за мной. Больше я ничего не помню…

Майор замолчал. Нина Сергеевна сидела, опустив голову.

– М-да… Можно сказать, вовремя кто-то вам помог, – заметил я.

– Этот „кто-то“ и была Нина! – сказал майор.

Нина Сергеевна быстро встала и вышла из комнаты.

– С тех пор она мучается… „Убийца, – говорит, – я!“ Единственное, что утешает ее, это то, что убила она, спасая меня.

– Что же было дальше?

– Якобашвили, – ну, фамилия его, конечно, была вовсе не Якобашвили, – оказался крупным шпионом… Меня и Нину наградили… Так вот, я хотел выпить за ее здоровье… Видите, как оно в жизни получается? В день свадьбы обещал жене золотые горы и молочные реки, а нет дня, чтобы она не плакала! Ночью вскакивает с постели!.. Не знаю, как ее утешить… Нина! – крикнул он. – Поди сюда, Владимир Гаврилович просит!

Нина Сергеевна вошла, присела в углу и посмотрела на меня своими грустными, красивыми, полными слез глазами.

Я встал.

– Уважаемая Нина Сергеевна! Я счастлив… Я горжусь… Благословен день, когда вы… Майор, разрешите мне по-братски поцеловать вашу супругу?

Я чувствовал, что выгляжу смешным. Чхартишвили улыбнулся и кивнул головой. Подойдя к Нине Сергеевне и взяв ее за горячие виски, я поцеловал ее в лоб. Потом вернулся на свое место, сел и закурил. Женщина улыбнулась, хоть глаза ее по-прежнему были полны слез.

Я собрался уходить.

– До свидания!

– Спокойной ночи! Как вы сказали? Любая женщина, даже самая примитивная, всегда остается загадкой для мужчины?

– Да, – ответил я.

Комната, в которой я живу, раньше использовалась как хозяйственное помещение. Здесь прачка гладила белье, простыни, наволочки. Одежду солдаты гладят сами. С моим приездом в комнате не изменилось почти ничего – поставили койку и старое расшатанное кресло. Стол – длинный, со следами от горячего утюга – остался. Бумагу я привез с собой, а тут еще Чхартишвили прислал огромную кипу. Глядя на бумажную гору, выросшую на столе, я невольно улыбаюсь. При каждом визите майор косится на кипу – уменьшается ли она? И я, боясь огорчить его, каждый день беру из кипы и прячу десяток-полтора листов. До каких пор? Использовать всю эту бумагу за два месяца не сумеет весь наш Союз писателей…

На той самой бумаге и пишу тебе, дорогой Саргис. Сижу во главе стола, словно покинутый всеми тамада, и пишу.

…Три часа ночи. Я раскрываю окно, и в комнату врывается дыхание чудесной южной ночи. Тихо кругом. Замерло, спит море. Небо усеяно звездами. Издали доносится монотонный рокот движка – это работает мотор, питающий прожекторы. Главный прожектор горит, словно глаз гигантского циклопа. Сейчас его луч лежит вдоль берега, высвечивая каждый камешек. Потом он не спеша передвигается дальше и вдруг белой простыней покрывает морскую гладь. Полоса воды, выхваченная из темной необозримой поверхности моря, искрится, переливается огнями. Потом луч вытягивается вдоль самой границы, и кажется, это кто-то невидимый проложил по воде длинную бесконечную дорогу.

Я закрываю окно. Пора спать. Вдруг раздается стук в дверь. Кто это может быть?

В дверях стоит Чхартишвили.

– Владимир Гаврилович, на берегу обнаружены следы человека… Нужно усилить наблюдение… Я с лейтенантами пойдем по следам, вы с ребятами – вдоль берега.

– Понятно, товарищ майор!

– Ребята уже готовы.

– Понятно.

– Спокойно, без паники, без шума! Приступайте к выполнению!

– Есть приступить к выполнению!

…Джакели, Щербина и Пархоменко встретили меня во дворе. Другая группа уже выступила. Мы направились к берегу. Три пограничника спускали на воду моторную лодку. Мы помогли им. Ребята вскочили в лодку, один из них рванул за привод, мотор заклокотал, и лодка, вздернув нос, растаяла в темноте.

Прожектора обшаривали море. Луч главного прожектора, вытянувшись по берегу, упирался в скалу. Мы пошли по освещенной полосе. Впереди шагал Пархоменко с собакой.

– Ищи, Акбар, ищи, дорогой! – шептал Пархоменко.

Акбар метался, обнюхивал камни, рвался вперед. Джакели с автоматом наготове шел по самой кромке берега. Щербина – по краю пляжа, я – посередине и чуть сзади. Так, в ромбообразном порядке, мы достигли скалы, которая уступом врезалась в море. Здесь обрывался луч прожектора, дальше была тьма. Мы свернули на узкую тропинку, огибающую скалу справа, и, вытянувшись в цепочку, стали подниматься вверх. С трудом продирались сквозь густые, колючие кусты, падали, ползли, не видя друг друга, не разбирая дороги. Пришлось зажечь фонари.

Саргис, это походило на игру в прятки, но с одной разницей: игра шла не на жизнь, а на смерть… Где-то в лесу скрывался человек, найти которого мы должны были хотя бы ценою собственной жизни, человек, который также ценою собственной жизни должен был ускользнуть от нас…

…Пархоменко уже не видно – он ушел далеко вперед.

– Джакели, где ты? – спрашиваю вполголоса.

– Здесь я, товарищ лейтенант! – доносится его голос снизу.

– Где Пархоменко?

– Он впереди. Если Акбар возьмет след, он даст сигнал.

– А Щербина?

– Он где-то наверху.

– Щербина! – зову я.

– Эй, Щербина! – зовет Джакели.

– Э-е-ей! – слышим голос Щербины издалека.

– Куда он залез, чудак! Что ему там нужно, на скале?! – ворчит Джакели. – Эй, Щербина, спускайся сюда! – кричит он.

Ответа нет. Мы двигаемся вперед, карабкаясь по огромным валунам, путаясь в зарослях колючек.

– Джакели! Где ты?

– Зде-е-есь! – еле доносится снизу. Видно, он отстал.

– Щербина-а-а!

Ни звука… Пархоменко не стоит и звать – не дозовешься. Надо было держаться всем вместе в этих джунглях!.. Как же быть теперь? Я почувствовал в сердце предательский холодок. Вынув из кобуры пистолет, я еще раз крикнул:

– Щербина, Джакели, Пархоменко, где вы?

– Э-е-е-й! – ответил кто-то.

Ладно, бог с ними. Еще немного, и выберусь из зарослей, а там и мандариновый сад колхоза. Передохну, съем пару мандаринов…

Я включил фонарь, огляделся. Правильно! Вот деревянный мостик через горный ручей. Значит, скоро сад. Я вздохнул свободно. Вдруг наверху что-то загрохотало, задвигалось и со страшным шумом обрушилось вниз. „Сорвался камень!“ – промелькнуло в голове, и я быстро укрылся за выступом скалы. Огромная глыба пронеслась, чуть не задев меня, и покатилась вниз, к морю.

– Эй, вы что, с ума сошли? – заорал Джакели.

– В чем дело? – откликнулся спереди Пархоменко.

Залаял Акбар.

– Где вы, ребята? – крикнул я.

– Я здесь, внизу, иду к вам! – ответил Джакели.

– Я здесь, товарищ лейтенант! – отозвался Пархоменко.

– Щербина, где ты? – снова крикнул я.

Никто не ответил.

– Щербина-а-а!

– Ина-а… Ина-а… Ина-а… – ответило эхо.

– Щербина! – заревел я. – Где ты, Щербина?!

Ни звука.

– Джакели, ко мне! Быстро!

– Бегу, товарищ лейтенант!

Через несколько минут он вынырнул из кустов.

– Нет Щербины! – сказал я.

– А где он? – спросил он.

– Нет его!

– Щербина! – крикнул Джакели. Не получив ответа, он удивленно взглянул на меня.

– Щербина! – опять крикнул Джакели. – Щербина! Где ты, Щербина! Брось валять дурака, отвечай, где ты, Щербина?!

Он вдруг умолк, бросил автомат и стал карабкаться вверх по скале.

– Джакели, назад! – приказал я. Он не обратил на меня внимания.

– Щербина, Щербина!

Из зарослей показалась голова Акбара, за ним появился Пархоменко.

– Что случилось, товарищ лейтенант? – спросил он, еле переводя дыхание.

– Пропал Щербина.

– Как это – пропал? Что он, маленький? – улыбнулся Пархоменко.

Вернулся Джакели.

– Нету! – проговорил он упавшим голосом.

– Да что вы, – забеспокоился Пархоменко, – серьезно?

– Пусти собаку! Пусть ищет! – Джакели сорвался с места и помчался вниз.

– Акбар, ищи Щербину! Щербина, Акбар! Щербина! – крикнул Пархоменко. – Пошел, Акбар!

Собака исчезла в темноте. Пархоменко побежал за ней.

– Щербина-а-а! Петро-о-о! – услышал я голос Джакели. – Эй-э-ей!.. Щербина, где ты-и-и?!

Вдруг голос его оборвался. Наступило гробовое молчание. Я не помню, сколько времени длилось оно – минуту, час, вечность? Потом там, внизу, у моря залаял Акбар. Это не был лай обученной пограничной овчарки – строгий, четкий, сдержанный. Акбар лаял и жалобно скулил, как побитый дворовой пес…

Щербина лежал на спине между двумя большими валунами. Лицо его, белое, как полотно, было спокойно. Изо рта медленно, по капельке сочилась кровь… Перед ним на коленях стоял Джакели, гладил его по груди и тихо шептал:

– Что, Петро, больно? Отвечай мне! Петро, что с тобой? Петро, дорогой мой, ну скажи мне хоть слово! Ну открой глаза, Петро! Как тебе не стыдно, Петро, ты у нас молодец, герой!.. Ну, Петро, взгляни на меня, это я, Джакели, твой брат… Вот и Пархоменко здесь, слышишь, Петро? Ну очнись, милый мой, Петро, очнись!..

Джакели плакал, как ребенок, тихо всхлипывая, глотал слезы. Он плакал и просил Щербину открыть глаза, сказать хоть одно слово… А Щербина лежал без движения.

Вдруг где-то взвилась ракета. На миг она звездой повисла в небе, потом медленно, плавно поплыла вниз, озарив белым, мертвенным светом и без того бледные лица ребят.

– Петро, очнись, поймали его! Видишь, белая ракета! Ну, очнись, Петро, дорогой!.. Прошу тебя, Петро!

Джакели плакал громко, навзрыд. Плакал Пархоменко. У меня дрожали руки, подкашивались колени. С трудом сдерживая себя, я опустился на песок.

– Дай красную ракету! – приказал я Пархоменко. Он достал ракетницу, поднял ее вверх и выстрелил. Взвились красные огни – один, другой, третий. Небо осветилось кровавым светом. Это был сигнал тревоги.

…Вокруг нас по одному, по два стали собираться пограничники. Никто ни о чем не спрашивал, никто ничего не говорил. Все ясно как божий день.

Окруженный плотным кольцом товарищей по оружию, на берегу моря, между двумя большими валунами, лежал двадцатилетний парень Петр Щербина. Все ярче в темноте вырисовывалось его тело, и наконец мы увидели его – красивый, черноволосый, спокойный, он словно спал мирным сном после тяжелой вахты…

…Погасла последняя звезда. Вдруг побледнела ночь. Заколыхалось море.

На границе наступило утро…

Я лежал на койке одетый, без единой мысли в голове. Передо мной была пустота – огромная, бескрайняя пустота, и я плавал в этой пустоте, не зная, за что ухватиться.

Вошел Чхартишвили. Он опустился в кресло, достал сигареты, протянул мне, закурил сам. Минут пять молча курил, нервно затягиваясь. Не найдя пепельницы, он потушил окурок прямо о стол и встал.

– Этот ублюдок в клубе… Допросите его, Владимир Гавриилович. Я не могу…

Я взял бумагу и направился в клуб.

…Бледный, с покрасневшими глазами блондин лет девятнадцати быстро встал при моем появлении, поправил брюки. Я уселся за стол, достал из кармана ручку, пачку сигарет, бумагу и, не поднимая головы, спросил:

– Фамилия?

……………………………………………………

– Имя?

……………………………………………………

– Отчество?

……………………………………………………

– Сядь!

Я закурил.

– Можно мне?

– Можно.

Он жадно схватил сигарету, затянулся.

Мне не раз приходилось задавать людям вопросы. Самые различные. Часами я выслушивал людей. Допрашивал же человека впервые. Я не знал, с чего и как начинать… Он сидел, сложив руки на коленях, и дрожал.

– Холодно, – сказал он, словно оправдываясь, и неловко улыбнулся.

– От страха дрожишь! – сказал я. Он опустил голову и промолчал. – Что с твоим глазом? Ушибся?

– Это ваш солдат меня ударил. Я буду на него жаловаться!

– Кому?

– Генеральному прокурору!

– Генеральный прокурор тебе не поможет. Разве что в ООН… Там разберутся, – посоветовал я.

Он понял иронию и вскочил.

– Вы что, думаете, на свете нет закона?!

– Сиди, сопляк! Если б не закон, думаешь, стали бы мы с тобой еще разговаривать?

Он сел.

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать… Можно воды?

Я налил ему стакан. Он одним духом осушил его и вернулся на свое место.

– Родители есть?

– Есть.

– Где они?

– Дома.

– Знают, где ты?

– Нет.

– Почему?

– Я ушел из дому. Живу самостоятельно…

– Откуда сюда приехал?

– Из Одессы.

– Как ты проник в пограничную зону?

– Не знаю… На карте так: река, потом сразу – Турция. Я ночью переплыл реку, спрятался в кустах… Мимо прошли солдаты, они разговаривали по-русски. Я понял, что ошибся… Турция дальше…

– Потом?

– Потом я пошел прямо… Спустя час увидел красную ракету и понял: на мой след напали. Я побежал. Бежал, пока хватило сил. Потом лег. Потом меня поймали ваши солдаты.

– Куда ты пробирался?

– В Америку.

– Через Турцию?

– Через Турцию.

– Как же с родиной?

– С какой родиной?

– С твоей родиной!

– А, опять родина! – вскочил он. – Устал я от этой родины! Дома – родина, в школе – родина, по радио – родина, по телевизору – родина! Надоело! Моя родина там, где я буду счастлив!

– Значит, здесь ты несчастлив?

– Да, да, несчастлив! Здесь меня не понимают! Родители контролируют каждый мой шаг! Копаются в моей душе! У меня нет личной жизни! Я хочу жить свободно! Понимаете – свободно! Делать то, что хочется мне! Понимаете?!

– Понимаю. И ты уверен, что в Америке будешь делать все, что тебе заблагорассудится?

– Да, да! Именно! Там все живут в свое удовольствие!

– Ну конечно! Девочки в коротких юбках, коньяк, джин, кальвадос, ночные бары, лимузины, доллары…

– Да, доллары! – выкрикнул он.

– Стоит на Бродвее дерево, а на нем вместо листьев растут доллары. Пришел, сорвал, сколько тебе угодно… Так?

– Да, да, так!

Я с трудом преодолел желание закатить ему хорошую оплеуху.

– Какое у тебя образование?

– Среднее.

– Профессия?

– Никакой.

– Работаешь?

– Нет.

– Деньги имеешь?

– Нет.

– Иностранными языками владеешь?

– Нет.

– Так куда же ты лезешь, кретин?! Кому ты там нужен, в Америке?! Ведь тебе и куска хлеба, стакана воды никто не подаст! Идиот! Думаешь, будут там тебя на руках носить? Да ты сдохнешь от голода ровно за столько дней, сколько человек может прожить без пищи, понимаешь ли ты это?

Он молчал. Я смотрел на этого сбившегося с пути дурака и не знал, чего он больше достоин – ненависти или сожаления… Он напомнил мне одного молодого морфиниста, часто встречавшегося в подъезде нашего дома. Как-то я завел его к себе и стал учить уму-разуму. Обрюзгший, одурелый, еле ворочая языком, он что-то лепетал о непонятой родителями его душе, о бессмысленности жизни, о том, что единственное спасение – это самозабвение…

И теперь при виде этого безвольного, пожелтевшего лица у меня мелькнуло подозрение…

– Ну-ка, засучи рукава! – приказал я.

– Чего? – вздрогнул он.

– Покажи руки! – повторил я.

– Зачем это? – взъерошился он.

– Засучи, говорю, рукава! – крикнул я, вставая.

Он неохотно стал закатывать рукава сорочки, и я увидел на его венах красные точки – следы уколов.

– Что это?

– Это глюкоза… У меня малокровие…

– Ты морфинист!

– Я больной! – проговорил он, отводя взгляд.

– Ты – морфинист, негодяй, испорченный, жалкий подонок! Вот кто ты такой!

Он молчал и дрожащими пальцами застегивал пуговицы на манжетах.

– Из-за тебя погиб человек, замечательный наш товарищ! Ты знаешь об этом? – сказал я и почувствовал, что во мне закипает злоба.

– Ничего я не знаю, – захныкал он, – я никого не убивал… Что вы от меня хотите?

– Я спрашиваю, понимаешь ли ты, что из-за тебя мы потеряли прекрасного парня!

– Меня расстреляют? Ведь я никого не убил… Что со мной сделают? Скажите!

– Не знаю, я не прокурор и не судья…

– Я же не шпион! Я просто хотел уйти! Что вам нужно? Отпустите меня, я уеду домой. Что вы хотите?!

– Была бы моя воля, я бы тебе показал…

– Никуда я не убегу… Отпустите меня… – Он заплакал и уткнулся головой в руки. Дав ему выплакаться, я протянул сигарету. Он тотчас же схватил ее и закурил.

– Кого или что ты любишь? – спросил я.

Он не ответил.

– Скажи, любишь ты кого-нибудь? – повторил я.

Он кивнул головой.

– Кого?

Он долго думал, но так и не смог сообразить… Быть может, сообразил, но постыдился сказать.

– Никого и ничего, кроме себя, ты на свете не любишь! – сказал я.

Он снова заплакал.

Со двора донеслись шум, громкие слова. В комнату вбежали два солдата.

– Товарищ лейтенант, можно вас на минутку?!

Солдаты были чем-то взволнованы.

– В чем дело? – вскочил я.

– Выйдите, пожалуйста, на двор!

– Макаров! Останьтесь здесь с задержанным! Иремадзе – со мной! – приказал я и быстро вышел из комнаты.

Перед зданием клуба шумели, волновались человек двадцать пограничников. Впереди стоял Джакели. При моем появлении они умолкли.

– Что случилось, товарищи? – спросил я.

Ребята молчали.

– В чем дело, Джакели?

Джакели поднял голову. В глазах его блестели слезы.

– Товарищ лейтенант, разрешите нам поговорить с задержанным! – произнес он глухо.

– Это еще зачем?

– Товарищ лейтенант, разрешите нам поговорить с задержанным! – повторил он, словно и не слышал меня.

– К майору! Быстро! – шепнул я стоявшему рядом Иремадзе. Тот убежал.

– Разойдитесь, товарищи! – крикнул я.

Никто не сдвинулся с места.

– Кому говорят? Разойдитесь!

– Товарищ лейтенант, покажите нам задержанного! – вновь повторил Джакели. Я понял, что приказом сейчас ничего не добьюсь.

– Ребята, возвращайтесь в казарму! Вы же знаете, что говорить с нарушителем сейчас вам нельзя! Разойдитесь!

Ребята угрюмо молчали. Никто не думал расходиться. Я растерялся. Еще минута, и они могут ворваться в клуб, схватить задержанного, и тогда…

И вдруг я с облегчением вздохнул: я увидел бегущего к нам майора.

– Что тут происходит?! – спросил он и окинул всех грозным взглядом. – Немедленно разойтись по местам!

Солдаты зашумели, задвигались, но продолжали стоять.

– Кру-у-у-гом! – крикнул Чхартишвили, подняв вверх руку.

Все, как один, повернулись спиной.

– К казарме строевым ша-а-агом… а-а-арш!

Через минуту двор опустел. Лишь один Джакели, понурив голову, стоял словно вкопанный.

– Джакели, была команда шагом марш! – сказал майор.

Джакели не сдвинулся с места. Чхартишвили взглянул на меня – у него дрожал подбородок. Медленно подошел он к Джакели, привлек его к груди и ласково потрепал по щеке.

– Иди, Джакели, к себе, отдохни, успокойся… Поверь мне – чего нельзя, того нельзя делать! Иди, мой мальчик, отдохни!..

Джакели осторожно высвободился из объятий майора, молча повернулся и поплелся в казарму…

…Теперь полночь. И опять я сижу во главе длинного, испещренного следами горячего утюга стола, один, словно покинутый тамада, и пишу тебе.

Пока как будто все. Остальное расскажу при встрече. До свидания, дорогой Саргис. Через неделю я кончаю службу, так что писать мне сюда уже не стоит. Передай привет всем, кто помнит меня.

Обнимаю тебя, твой Владимир Мдинарадзе».

Нас двое в комнате – я и Пархоменко. Группа Дзнеладзе в наряде. Мы лежим и молчим. После гибели Щербины мы все время молчим – в наряде, в казарме, в столовой… А если заговорим, стараемся подбирать тему и фразы так, чтобы они не коснулись Щербины. И все же каждая фраза кончается Щербиной. Потому мы предпочитаем молчать. Мы лежим, молчим и знаем, что каждый из нас думает о Щербине…

Я подхожу к окну. Листья на тополях давно пожелтели. Раскрываю окно, и комната наполняется приятной прохладой и запахом моря. Я одеваюсь, выхожу во двор. Пусто кругом… Лишь Рябов, скинув гимнастерку, крутится на турнике… Я иду к кухне. Мельком заглядываю в раскрытое окно канцелярии. За столом сидят майор и наш писатель. Они не замечают меня. Я обхожу кухню, иду на задний двор. Под сосной, на соломенной подстилке, лежит Мерабчик и лижет цепь.

За последние два месяца медвежонок вырос, возмужал. В свободные минуты ребята с удовольствием играют с ним. Но стоит обидеть Мерабчика, как он начинает грозно рычать и бросается на обидчика. Тогда – берегись! У медвежонка острые, как бритва, когти и зубы. Верный способ задобрить обиженного Мерабчика – протянуть ему бутылку с лимонадом. Он становится на задние лапы, пьет лимонад и стонет от наслаждения. Меня медвежонок любит: я чаще других бываю с ним и, кроме того, кормлю его сахаром. Вот и теперь, увидев меня, Мерабчик вскочил, закружился, потянулся ко мне. Я присел перед ним на корточки и протянул кусок сахара. Медвежонок слопал его с аппетитным хрустом.

– Дурачок ты, Мерабчик! Ни грамма мозгов в твоей глупой башке! Ну-ка скажи, помнишь свою маму?

– Сахару! – ворчит он.

– На, лопай и больше не проси! Значит, не помнишь, как мы убили твою маму? Тогда Щербина плакал… Забыл?

– Дай еще!

– Отстань, дурак!.. Хорошо, допустим, Щербину ты не помнишь, но разве можно забыть родную мать? Впрочем, может, это и к лучшему. Для нас обоих. Ты не знаешь, что у тебя убили маму, и тем более не подозреваешь, что ее убил я… Но я не убивал твою маму, Мерабчик, клянусь тебе, не убивал! Просто я был там и смотрел… Конечно, для тебя лучше так – ничего не знать, ни о чем не помнить… А как быть мне? Ведь я все помню – и свою маму, и своего папу, и Щербину… Скажи мне, Мерабчик, что мне делать?

– Нет больше сахару?

– Нету, дурачок… Эх ты, милый мой глупыш!

Мерабчик смешно кивает головой. Я сажусь на землю и начинаю чесать теплый живот медвежонка. Он тихо мурлычет и жмурится от удовольствия.

– Глупый, глупый мой Мерабчик…

– Что ты тут делаешь, Джакели?

Я вскакиваю. Передо мною стоит писатель.

– Ничего, товарищ лейтенант, Мерабчика кормлю сахаром.

– Вырос твой Мерабчик!

– Очень, товарищ лейтенант!

– Почему ты назвал его Мерабчиком?

– Так… Вдруг пришло в голову… Знакомого одного звали Мерабом…

– А что, твой знакомый был похож на медведя?

– Что вы! Впрочем, по характеру, может, и был похож…

– Любил сахар?

– Может, и любил…

– Ты скоро уедешь, как же он будет здесь без тебя?

– Да никак, забудет скоро…

– Не думаю, он все сильнее привязывается к тебе.

– Ну, я не знаю… Поскучает, потом привыкнет…

– Джакели, почему не отдыхаешь? – спросил писатель.

– Не хочется, товарищ лейтенант.

– Ты ведь вчера дежурил?

– Так точно!

– И тебе не хочется спать?

– Нет, товарищ лейтенант.

Писатель пошарил в карманах.

– Курить не найдется?

Я протянул ему пачку сигарет, спички. Он закурил, потом уселся на солому и стал почесывать живот Мерабчику. Медвежонок замер, блаженствуя.

– Джакели, тебе не хочется домой?

– Кому же домой не хочется, товарищ лейтенант! – улыбнулся я.

– Я говорил с майором… В общем, получишь недельный отпуск… Завтра с утра поедешь домой. Отдохни как следует!

– Спасибо, товарищ лейтенант!

– Спасибо скажешь майору…

– Обязательно, уважаемый Владимир!

Он встал, обнял меня за плечи и повел к казарме. У дверей мы остановились. Он бросил недокуренную сигарету и попросил новую. Потом повернулся и пошел к морю.

Занималось утро. По вокзальной площади гудя ползли две подметально-уборочные машины, за ними следовали две поливочные. С фонтанами воды, вырывавшимися, словно клыки, из-под кабины, они напоминали огромных моржей… Свежеполитый асфальт сверкал, как зеркало. После спертого, прокисшего воздуха железнодорожного вагона утренняя свежесть осеннего Тбилиси одурманила меня. И когда одна из машин поравнялась со мной, я с удовольствием подставил себя под хрустальную струю. Водитель остановил машину и высунул голову в окно.

– Э, приятель, ты давно из психиатрической? – спросил он, помахивая рукой.

– Здорово, друг! – ответил я, схватил и крепко пожал его протянутую руку.

– Да… бывает… – произнес он с сожалением, покрутил указательным пальцем у виска, свистнул и тронул машину.

– Все бывает, друг! Пока, – помахал я ему на прощание и зашагал вниз – к улице Ниношвили.

– Доброе утро, люди! Здравствуйте, тбилисцы! Куда вы спешите? Ведь пока даже не рассвело как следует! Почему вы смотрите в небо? Нет, дождя не было! И не собирается дождь! Глядите, какое чистое небо! Почему же я мокрый? Отвечу, дорогие: я только что вышел из моря! Да, да! Вот так – в зеленой фуражке, с зелеными погонами и с черным чемоданчиком в руках! Волной выбросило! А как вы думали? Разве из воды вылезешь сухим?..

Здравствуйте, дворники с улицы Ниношвили! Это вы зажгли костры из пожелтевших осенних листьев? Осторожно, друзья! Не спалите мой город – мой любимый Тбилиси!..

Здравствуй, домишко, здравствуй, старик! Ты еще держишься? Не свалился? Молодец! О, и вы здесь, железные ворота? Вы по-прежнему на земле?

Здравствуй, кран, ворчун мой добрый! Привет вам, ведра, чайники, кувшины! Кто из вас крайний? Я буду за вами!..

Здравствуйте, воробушки! Что вы там хлопочете? Умываетесь? Да вы не бойтесь, это же я, Автандил Джакели!..

Здравствуй, будка! Как поживает дядя Рубен? Как же это он забыл выключить на ночь свет! А вы как, часы – наручные, карманные, стенные? Трудитесь? Ну-ну! Работайте! Как давно я не видел вас – целых полтора года! Долгий же путь вы прошли без меня!..

О, кого я вижу! Здравствуйте, сорочки! Какие вы чистые, свежие, белые. А ты чья, малютка? Я тебя не узнаю! Какая ты маленькая и смешная!.. Здравствуй, Дадуна! Спишь? Спи, спи спокойно!..

Здравствуй, моя лестница! Бедняжка, опять ты без двух зубов? Боже, неужели не нашлось для тебя метровой доски?..

Здравствуй, моя дверь! Ну, как дела, старушка? Скрипишь? Привет тебе, звонок! Смотри, не подведи меня! Ну-ка, звякни по-старому!.. Раз, два, три!.. Сим-сим, откройся!!!

– Здравствуй, дядя Ванечка!

– Авто… Здравствуй, дорогой…

Вечером перед Институтом иностранных языков собирается толпа молодых парней. В одиннадцать заканчиваются лекции. Парни ждут – кто с машиной, кто без машины. Они стоят порознь. У одних серьезный, озабоченный вид, другие разгуливают, словно им нет дела до института. Подойдет, попросит прикурить, а сам косится на твои часы – своим не доверяет…

Без четверти одиннадцать из дверей института появляется первая девушка. Она бежит, на ходу надевая пальто, оглядываясь по сторонам, не обращая внимания на мчащиеся машины. Перебежав улицу, она останавливается. Вдруг от толпы отделяется парень и медленно, как бы нехотя, будто и ничему не радуясь, направляется к девушке… Потом на улицу выплескивается нескончаемый девичий поток. Красивые, стройные, с волосами черными, светлыми, желтыми, серебристыми, каштановыми, красными и даже синими – они идут, постукивая каблучками туфель, мокасин, сапожек, в коротких платьях, с сумками через плечо. Пестрый, благоухающий девичий поток сливается с другим потоком. Это ожидавшие их парни – в темных пиджачных парах, белоснежных сорочках. Соединившись, два потока текут по широкой и красивой улице, потом на площади возникает водоворот, который затем растекается небольшими струйками по бесчисленным улочкам, переулкам и тупикам.

– Здравствуй, Дадуна!

Она удивленно взглянула на меня и не узнала. Я снял фуражку, неловко улыбнулся.

– Ой, Джако! – вскрикнула она, обняла меня, поцеловала в щеку. – Откуда? Боже мой, какой ты смешной! Ну-ка, надень фуражку!

Я повиновался.

– Генерал!.. Настоящий генерал!.. Хороший наблюдательный пункт! Ха-ха-ха, – звонко расхохоталась она. Вокруг нас, замедляя шаг, улыбались прохожие.

– Даду, уйдем отсюда, неудобно, – попросил я, взяв ее под руку.

– Пойдем… Скажи, когда ты приехал?

– Утром.

– Надолго?

– На неделю.

Дадуна опять окинула меня оценивающим взглядом с ног до головы и прыснула:

– Зеленый генерал!

– Даду, как ты живешь? – спросил я.

– По-старому, – ответила она.

– Как по-старому?

– Так. Занимаюсь, крашу волосы и брови, подвожу глаза, хожу в кино…

– Еще?

– Еще? Читаю книги… Летом ездила в Польшу, по туристской путевке. Что еще? Танцую, пою, иногда пью – в гостях, конечно…

– Что ты делала эти полтора года?

– Я же рассказала тебе, – удивилась она, – что еще должна была делать?

– Меня не вспоминала?

Дадуна задумалась.

– Скажи, не вспоминала меня? – повторил я.

– Тебя?

Дадуна высвободила руку, отошла в сторону и молча уставилась на меня. Сумка на длинном ремешке раскачивалась ритмично, словно маятник часов, и, задевая лакированный сапожок, отсчитывала секунды: раз, два, три… Раз, два, три… Вот черт, опять солдатская привычка – раз, два, три…

– А ты вспоминал меня? – вдруг спросила она, придержав раскачивающуюся сумку и опустив голову.

– Что же я делал? Конечно, вспоминал. – Я покраснел. Слава богу, Дадуна не заметила этого.

– Почему не написал хоть одно письмо? – тихо спросила она.

– Не люблю писать, Даду, – сказал я искренне. Она улыбнулась.

– Врешь! Девяносто девять процентов всех писем на свете пишут солдаты! Как-то мой портрет напечатали на обложке нашей «Женщины»[84], знаешь, сколько я получила солдатских писем! А ты говоришь…

– Дадуна, клянусь тебе, я даже деду не писал!

– Ладно, ладно, пошли… О чем с тобой говорить, если ты не видишь разницы между дедом и мной! – Она взяла меня за руку и увлекла вперед.

– Даду, мне казалось, что после Джвари…[85]

– Что после Джвари?

– То, что после Джвари письма не имели особого значения…

– Это почему же? Что случилось на Джвари? Мы обвенчались там, что ли?

– Я думал, что…

– А я думаю, что после Джвари крест был поставлен на все!

– Хорошо! – воскликнул я. – Допустим, я виноват, я – осел! Но ты? Почему ты не писала? – Я схватил Дадуну за плечи. От неожиданности она выронила сумку.

– Почему, почему… – Она подняла сумку и медленно пошла вперед. Я последовал за ней.

Часы у университета показывали без десяти двенадцать. Дадуна пересекла улицу и пошла вниз по Варазис-Хеви.

– Дадуна!

Она остановилась.

– Дадуна!

Я повернул ее лицом к себе. Красивые ее глаза были полны слез.

– Прости меня, Дадуна, прости, если любишь меня! – взмолился я.

Она отрицательно покачала головой.

– Даду, моя Даду! – Я обнял Дадуну, привлек к себе и стал осыпать поцелуями ее глаза, щеки, губы, шею. Она стояла с опущенными руками, расслабленная, холодная, и молчала.

– Р-р-р-разойдись! – услышал вдруг я строгий окрик. Я быстро разжал объятия и огляделся. В университетском саду, у самой лестницы, на скамейке сидели и хохотали четыре парня. Я собрался было отчитать их, но потом вспомнил, что как-никак я человек военный и на мне солдатская форма, поэтому я весело помахал парням рукой и побежал догонять Дадуну. До самой площади Героев никто из нас не проронил ни слова. Первым нарушил молчание я.

– Возьмем такси. – Я положил руку на плечо Дадуны. Она покорно остановилась.

– Даду, скажи мне что-нибудь…

– Что тебе сказать, Джако? – взглянула она на меня. Я уловил в глазах Дадуны грусть, а голос ее прозвучал так странно, отрешенно, что я понял: в эту минуту ей было безразлично – о чем я спрошу ее или что она ответит мне. Я испугался.

– Даду, – прошептал я, – ты любишь меня?

– Не знаю, Авто, не знаю…

– А все же, любишь или нет?

– Ты как думаешь?

– Я ничего не думаю, ничего не знаю! Скажи, любишь?

– Нет!

– Не верю! – вырвалось у меня, и я сам удивился: почему, собственно, мне ей не верить?

– Ну, тогда люблю! – улыбнулась она.

– Неправда.

Дадуна пожала плечами:

– Ты должен поверить в одно или в другое. Третьего быть не может.

И я понял, что было именно третье – безразличие.

Дадуна готова была поддакивать чему угодно, лишь бы покончить с этой затянувшейся глупой беседой.

Я несколько раз пытался остановить машину, но безуспешно.

– Отойди в сторону, военных они избегают, – сказала Дадуна.

Ей не пришлось даже поднимать руку: новенькая черная «Волга» с визгом затормозила перед ней. Выскочив из машины, водитель бросился к Дадуне с раскрытыми объятиями.

– Ва-а, кого вижу! Дадуна! Вот молодец! А я как раз от тебя! Скорей, садись! – Он схватил девушку и поволок к машине.

– Погоди, Гиви, я не одна! Да постой же, сумасшедший!

– Кто с тобой? – удивился он.

– Товарищ… Вот он…

– Этот солдат?!

– Это Джако.

– Какой еще Джако?

– Ну, Автандил!

– Кто такой Автандил?

– О-о, говорю же тебе: товарищ.

– Так забирай и его!

– Знаешь… мы…

– Ничего я не знаю! Приятель, пожалуйте сюда!

Я подошел. Он распахнул заднюю дверцу и почти втолкнул нас в машину. Потом быстро сел за руль, включил мотор и рывком сорвал машину с места.

Тут только я заметил рядом с ним, на переднем сиденье, молодую блондинку.

– Вита, ты?! – обрадовалась Дадуна.

– Я! – Вита и Дадуна поцеловались.

– Куда он нас везет?

– А я знаю? Ворвался ко мне, согнал с постели! Потом заехал к тебе…

– Гиви, ну говори же, куда мы едем? – спросила Дадуна.

– «Мы едем, едем, едем в далекие края-а-а», – пропел он вместо ответа.

– Вот сумасшедший! Полночь уже! Куда черти тебя несут? Говори, бичо!

– Сейчас! – Гиви обернулся, и я наконец-то разглядел его красивое лицо, нос с горбинкой, сочные губы, раскрытые в улыбке белоснежные зубы. – Сегодня день рождения Нелли. И она устроила… Ну, не ужин… Как это у вас называется? Чашку кофе! Понятно? Туда мы и едем!

– Поздно, Гиви! Мама с ума сойдет!

– Брось! Во-первых, она знает, во-вторых, с тобой армия! Чего ты боишься? – Гиви весело подмигнул мне.

– Да, правда, знакомьтесь! – спохватилась Дадуна.

– Гиви! – Он через спину протянул мне руку.

– Автандил! – ответил я, пожимая его руку.

– Вита, знакомься и ты! – сказала Дадуна.

– Мы знакомы, – сказал я.

– Откуда? – удивилась Вита.

– Ну как же? Ведь вы Вита, на щеке, вот здесь, у вас была родинка, – напомнил я.

– Правильно, тогда родинки были в моде. Но где мы встречались?

– Это Джако… Помнишь тогда, у меня… – подсказала Дадуна.

– Ах да, конечно!.. Но что с вами? – обратилась Вита ко мне.

– А что? Что со мной? – встревожился я.

– Что за одежда на вас?

– А-а-а, вот вы о чем! – вздохнул я с облегчением. – Я в армии!

Машина вдруг резко затормозила. Я и Дадуна больно стукнулись о переднее сиденье.

– Ненормальный! – проворчала Дадуна, поправляя прическу.

– Правильно! – воскликнул Гиви. – Я ненормальный! А теперь вытряхивайтесь! Марш!

Мы поднялись на третий этаж. Вечеринка была в разгаре. Гиви ногой толкнул дверь, стал посередине комнаты и, широко раскинув руки, запел:

Не нужны мне деньги, ни богатство,

Мне веселье всех богатств дороже…

– Ва-а, Гиви пришел, ребята, ура! – закричал кто-то.

– Заходите, заходите! – позвал Гиви нас. – Смотрите, черти, кого я привез!

Дадуну и Виту встретили с не меньшим восторгом. Лишь на меня поглядывали с недоумением и сдержанной улыбкой.

Я чувствовал себя неловко. Стараясь как-то скрыть смущение, я стал рассматривать собравшееся общество. Все здесь было так же, как тогда, полтора года назад, у Дадуны. Полумрак. Удобные кресла. Стол с фруктами и бутылками коньяка. В углу – рояль, и на нем – выстроившиеся в ряд фарфоровые слоники. Передо мной, как и в тот вечер, сидел Гела, а рядом с ним – тот же верзила Анзор. Сперва они не узнали меня, потом Анзор вдруг схватил за колено Гелу и что-то шепнул ему на ухо. Гела покраснел. У рояля, как и тогда, опершись локтями на клавиши, сидел Кукури. В другом углу, вытянув ноги и откинувшись на спинку кресла, курила поэтесса Мзия. Рядом с ней, взобравшись на тахту с ногами, тянула кофе Изида. Остальных я не знал. Неприятное, гнетущее чувство овладело мной. Я налил себе коньяку и выпил. Дадуна, не сводившая с меня глаз, быстро встала и подошла ко мне.

– Джако, не пей, не надо! – попросила она.

– Не бойся, Даду, не напьюсь, клянусь тобой! – улыбнулся я. – Не по себе мне как-то… Напрасно я сюда пришел… Видишь, как они на меня смотрят?

– Подумаешь, смотрят! Наплевать! Но и ты, честно говоря, странный человек! Ну что тебе стоило переодеться?

– А чем плоха военная форма? – удивился я.

– Ладно, ладно… Только прошу, сдерживай себя.

– Клянусь тебе, и слова не вымолвлю! Тем более, что однажды мне уже досталось от этого кабана Анзора…

Под мелодию медленного и очень приятного блюза в комнате бесшумно, словно призраки, кружились несколько пар. Под потолком, напоминая рассеянные ветром облака, плыл синеватый туман сигаретного дыма. Временами раздавался громкий или веселый смех Гиви.

– Нелли! – подозвала Дадуна. – Иди к нам!..

Подошла высокая красивая девушка. Я невольно залюбовался ее глазами – огромными и печальными, как на древних грузинских фресках.

– Знакомьтесь, это – Нелли, а это Джако, то есть Автандил Джакели, мой друг, – представила нас друг другу Дадуна.

– Знаю, – улыбнулась Нелли.

Дадуна наполнила три рюмки.

– Джако, сегодня день рождения Нелли. Ну-ка, выпьем за ее здоровье!

– Будьте здоровы и счастливы, живите еще сто лет!

– О, это много! – сказала Нелли.

– А сколько вам сейчас?

– Двадцать! – рассмеялась она. Хмыкнула и Дадуна.

– Двадцать один! – поправилась Нелли. Дадуна опять улыбнулась.

– Смейся не смейся, мне двадцать один и ни на день больше! – заявила Нелли.

– Ну, тогда живите еще семьдесят девять лет! – пожелал я и выпил.

– Спасибо! – ответила Нелли и уселась рядом со мной.

– Вы служите в армии? – спросила она.

– Да.

– Хорошо в армии?

– Конечно!

– Чем же там хорошо?

– Как вам сказать… Бесплатная квартира, бесплатное питание, бесплатное обмундирование… Стрижка, бритье, баня – все бесплатное. Даже мыло!

Нелли расхохоталась.

– Эй, вы, чего там хихикаете? Скажите и нам, посмеемся вместе! – крикнул Гиви и направился к нам.

– Джако рассказывает про армейское житье-бытье, – ответила Дадуна.

– А! Так что же происходит в армии? – обратился Гиви ко мне.

– Идейно-политический уровень нашей армии высок, дисциплина отличная, вооружение блестящее, мы готовы нанести сокрушительный удар любому агрессору! – отрапортовал я.

– Ну, спасибо, утешил меня, – обрадовался Гиви, – а то, знаешь, с тех пор, как американцы высадились на Луну, я боюсь: еще жахнут, чего доброго, сверху, а? Значит, порядок?

– Порядок! – ответил я.

– А как дела во Вьетнаме, генерал? – спросил меня Гела. Все это время я чувствовал на себе его иронический взгляд, видел, как он шептался с какой-то курносой девчонкой – видно, издевался надо мной, вспоминал, как я был позорно избит его дружком Анзором. Я оставил без ответа его глупый вопрос.

– Так вы не можете рассказать о событиях во Вьетнаме? – повторил Гела.

Кто-то рассмеялся. Перехватив умоляющий взгляд Дадуны, я заставил себя успокоиться.

– Попросим уважаемого Гелу почитать стихи! – обратился я к Нелли.

– Правильно! Гела, давай! – крикнула она.

– Просим, просим! «Сон», Гела!

– «Белую сирень»!

– «Слезы мака»!

Дадуна больно ущипнула меня.

– Опять? Ну что ты за человек!

– Я больше не пишу стихи, – сказал Гела.

– Почему? – спросил я.

– Перешел на прозу.

– Я так и знал.

– Откуда вы знали?

– Чувствовалось по вашим стихам!

Гела встал. Поднялся и я.

– Э, Хемингуэй, садись! – прикрикнул на Гелу Гиви. – Садись, Суворов! – он положил руку мне на плечо, и я понял, что самое разумное сейчас – это сесть. Очевидно, то же самое подумал Гела. Мы сели.

– Нелли, дашь ты мне в конце концов нормальный стакан? – обратился Гиви к имениннице. – Убери эти наперстки или я их вышвырну в окно!

– Азиат! Мужлан! – поморщилась Нелли.

– Во! Правильно! А стакан все же давай! Быстро!

Нелли принесла граненые стаканы. Гиви тотчас же наполнил их коньяком.

– Да что ты в самом деле! Пусть каждый пьет, как ему нравится! – заговорил Кукури, до сих пор не проронивший ни одного слова.

– А я никого не вынуждаю, мой дорогой! Не хочешь – не пей… Вы пьете? – обратился Гиви ко мне.

– Конечно!

– Хвалю! Ну так выпьем! За ваш приезд, за наше знакомство!

Он одним духом опорожнил свой стакан. Я медленно тянул коньяк.

– …с его стороны! – донесся до меня обрывок фразы.

Я допил коньяк, поставил стакан и прислушался.

– Почему нечестно? – спросила Вита.

– Потому! Да еще в центральной прессе! – ответил Гела.

– О чем они? – спросил я Гиви.

– А, так… Один наш друг, Гурам, опубликовал в центральной газете критическую статью…

– О чем?

– Так. Обо всем.

– Не понимаю.

– Ну, как тебе сказать… Обо всем. О том, что девочки стали пить и курить, о том, что находятся среди нас, грузин, паршивые овцы, спекулирующие в Москве цветами… О взяточничестве… И о том, что человека, который, получая сто рублей оклада, покупает машину и строит дачу, не спрашивают – откуда, мол, у тебя такое добро… В общем, пишет обо всем этом… Да ну их, давай выпьем! А ты читал?

– Читал!

– Да? И вы читали? – спросила меня Вита.

– Да, читал.

– Понравилась статья?

– Очень!

– Вот видишь! Он того же мнения! – обернулась она к Геле.

– Нашла у кого спрашивать! Авторитет! – проговорил Анзор.

– Выносить сор из избы, позорить собственный дом – это, по-вашему, честно? – спросил меня Гела.

– Конечно! – ответил я.

– И ты так думаешь? – обратился он к Вите.

– А ты хочешь, чтобы все думали по-твоему? – отпарировала она.

– Недостатки есть и у других, однако об этом никто не кричит! – глубокомысленно заявил Анзор.

– Тем хуже для них! – вмешалась Мзия.

– Не обязательно сообщать всему миру, что у меня в доме есть урод, – сказал Гиви. – Вот я, например, имею машину, дачу, деньги. Кому это мешает? Я еще и другим помогаю. Что, плохо?

– А откуда у тебя все это? – спросила Мзия.

– От родного отца!

– А у него откуда? Ты не интересовался?

– Поди поинтересуйся! А мне – наплевать!

– Не об этом речь… Что да откуда – об этом все сами расскажут в свое время. На допросе… Тут дело в другом: в любви к родине! – сказал Кукури.

– По-твоему, Гурам не любит родину? – спросила Вита.

– Ничего себе любовь – позорить родину на весь свет! Ведь хорошего у нас больше, чем плохого. Так зачем писать именно о плохом?!

– Будет вам, привязались к одной статье! – вмешалась Дадуна. – Вот наш Джако любит родину, потому и пошел защищать ее! Ясно и просто!

– Значит, он любит родину сильнее, чем я? – спросил Гела, горделиво озираясь. Все заулыбались.

– Выходит, так! – изрек Анзор.

– Вот что я вам скажу, – начал я, стараясь не смотреть в сторону Анзора: один вид этого откормленного бугая вызывал во мне отвращение. – Болтать о родине и любви к ней может каждый… Родину нужно любить на деле… И то, что я раньше называл любовью к родине, это вовсе не любовь… Любовь к родине – это, оказывается, нечто другое.

– А что же, по-вашему? – поинтересовался Гела.

Я вместо ответа спросил:

– Вы какую родину любите?

Гела смешался, заерзал в кресле, потом задумался и спокойно сказал:

– Я люблю родину красивую, чистую, по крайней мере, хочу, чтобы она была такой… Я приветствую все прекрасное и ненавижу все плохое!

– Ненавидите?

– От всей души!

– А что вы собираетесь делать с этим плохим?

– По крайней мере, я не выставляю его напоказ всему миру, как сделал это Гурам. И не бью себя в грудь – дескать, мы во всем виноваты. Вот еще! Кто-то кого-то убил, кто-то кого-то ограбил – я-то тут при чем? Пусть каждый заботится о себе!

– Конечно, вывешивать грязное белье – некрасиво. Но если сперва выстирать его, а потом уже вывесить – что тут плохого?

– Я не прачка! Я поэт!

– Я бы предпочел, чтобы вы были прачкой!

Анзор привстал.

– Сиди! – сказал ему Гиви. – Если спорить, так спорить.

– Да ты не знаешь… Осточертели нравоучения этого идиота… Тогда он отравил нам прекрасный вечер и вот теперь…

– Вас в армии научили такой любви к родине, генерал? – съязвил Гела. О, с каким удовольствием я запустил бы в него вот этой хрустальной вазой!

– Да, в армии! – ответил я спокойно.

– Так объясните, какую же родину любите вы?

– Такую, какая она есть!

– Точнее?

– Всякую: хорошую и плохую. Такую, какая она есть. Понятно?

– Джако, как же так? – удивленно спросила Дадуна.

– А вот так! Родина, как сказал один писатель, это не кекс с изюмом – изюм мне, а остальное кому-то другому! Нет, любишь родину – люби ее всю, целиком: с коркой, с начинкой, с изюмом, со всеми потрохами, понимаете? Родина одна, и любить ее надо такую, какая она есть! И еще: больной, скрывающий от врача свой недуг, умирает!

От волнения у меня пересохло во рту. Я быстро налил себе коньяк.

– Не надо, не пей! – Дадуна рукой прикрыла стакан.

Я встал.

– Тост за родину? – спросил Анзор.

Я молча достал из кармана сложенный вдвое листок бумаги.

– Стихи? – ужаснулась Дадуна.

Все, кто помнил мои первые стихи, дико заржали. Я выждал минуту и, когда в комнате наступила тишина, начал:

– «Дорогая мама!

Получил посылку и письмо. На письме пятна. Ты плакала, да? Зачем, мамочка? Чего ты беспокоишься? Ведь не на войне же я! Вот пройдет этот год, и я вернусь. А живу я очень даже хорошо. Сыт, одет, обут. Кино, танцы. Каждое воскресенье хожу в город. Под боком и море, и горы. Да, тут все вместе – горы, долины, море, зима, весна, лето, осень. Друзья и командиры у меня замечательные. И все меня любят и уважают. Я – отличник боевой и политической подготовки. Правда, шпиона еще не поймал. Майор Чхартишвили обещал: если, мол, поймаешь двух нарушителей, одного отдам тебе. Отвези, говорит, матери своей Марии Павловне. Привезти? Барбос наш одряхлел совсем, вот привяжем нарушителя вместо Барбоса, пусть себе лает на здоровье!

Друзья мои крепко меня хвалят, счастливые, говорят, у тебя родители, такого сына воспитали. Я уже писал тебе, один из них – грузин, Джакели, другой – наш земляк, Пархоменко, здоров, как тот бугай, что из Чернигова наш председатель привез. Посылаю тебе фотокарточку. Это мы втроем. Который смуглый, с усами, это Джакели. А Грузия, мама, это вовсе не то, что Федорина Ксеня брехала. Ты ей не верь, мама, врет она все. Вспоминать даже стыдно. Чай да мандарины, если хочешь знать, трудов требуют больше, чем пшеница. А виноград – уж не говори! А грузины, мама, народ мягкий, ласковый, умный. Песни здорово любят. А за матерщину очень даже обижаются и никому ее не прощают. Для друга не жалеют ничего, хоть дом собственный продадут, но и любви взаимной требуют. И этот Джакели парень что надо. Чудной какой: каждый день восходом солнца любуется и меня заставляет. А Ксеню и вовсе гони из дому, врала она все, подлюга. У Джакели матери нет, я ему твою фотографию показывал; говорит, на маму похожа. Как же, говорю, моя мать может походить на твою, она же русская. А он говорит – глазами похожа. Стало быть, правда это, не станет же он врать, да и польза-то какая? Джакели, когда нужно, клянется матерью. „Клянусь мамой!“ – значит, все, что он сказал, святая правда. Это у грузин всегда так. И еще любят они свою страну, ох как любят! За Грузию они пьют, как за родную мать, и даже иногда плачут при этом. А страна и вправду хороша. Но я не дождусь, когда вернусь домой! Соскучился я, мама, по нашим степям, по нашим нивам! Вот лежит передо мной твоя посылочка. Хлеб пахнет нашим амбаром, варенье – нашим садом, и вообще кажется, что вот стоит мне зажмуриться, сосчитать до трех, потом открыть глаза – и я уже дома, с вами, мои дорогие.

Так-то, милая моя мамочка. Потерпи немного, и я вернусь. Сдам в институт, заживем вовсю.

До свидания, родная. Привет всем нашим соседям.

Целую тебя, твой сын Петро Щербина».

Я осторожно сложил письмо, спрятал его в карман, сел и выпил до дна свой коньяк.

В комнате наступила мертвая тишина. Ее первым нарушил Гела:

– Глупое письмо. Бездарная писанина!

– Щербина приехал с Украины, – тихо сказал я и сам удивился своему терпению, – в дождь и в жару, в грязь и в слякоть он не смыкал глаз, ползал по земле, сторожил ее, нашу землю, границу сторожил…

– Ну и что? – пробубнил Анзор. – На границе так поступает каждый. И вовсе не обязательно ползать в грязи, родине можно служить и другим путем.

– Вы лично, например, – спросил я, – чем вы служите родине?

– А я не был кретином, как некоторые. Я сдал экзамены и теперь учусь.

«Кретин» – это было сказано в мой адрес. Я проглотил и эту пилюлю.

– Это письмо Щербина написал двадцать восьмого сентября. Двадцать девятого ночью он погиб. Щербина любил мать, любил друзей, родину, солнце. Он плакал над убитым медвежонком!.. Он любил жизнь! Я хочу выпить за Щербину!

Я встал. К моему удивлению, поднялись и другие.

– Что с ним случилось? – тихо спросил Гиви.

– Двадцать девятого ночью некий подонок, один из тех, кого здесь назвали грязным бельем, собирался перейти границу, бежать туда… Щербина погиб, преследуя нарушителя.

– Ну и пусть бежал бы, раз ему не хотелось здесь жить, чего вы старались? – крикнул кто-то.

– Бежал бы, да? Вы считаете, что одним мерзавцем стало бы меньше, да? Вы стали бы чище, да? Так вы рассуждаете, да? – Меня понесло, и не было силы, способной сдержать переполнившую меня злобу. – Конечно, вам все равно! Вам ни до чего нет дела! Вас не интересует, кто чем занимается, кто чем дышит, кто о чем думает! Вам наплевать на то, что погиб Щербина! А вы сами ради чего живете? Вот ты, что развалился в кресле! Ты, что сидишь у рояля! Ты, Байрон, гений поэзии! Или ты, верзила, что ты сделал полезного за эти два года? Бездельники! Какая от вас польза! И вы еще осмеливаетесь болтать о любви к родине? Плевал я на вас и на вашу любовь!

Я швырнул в кого-то стакан с коньяком и успел увидеть, как встал с места Анзор. Потом вдруг зазвонил огромный колокол, качнулась люстра, и на потолке, точно так, как тогда, полтора года тому назад у Дадуны, закружились, запрыгали белые, желтые, красные, зеленые звезды… Медленно, потом все быстрее завертелась комната, и опять, как тогда, закружились фарфоровые слоники в карусели, и опять передо мной мелькали восседавшие на слонах девушки и парни. Лишь один, самый маленький слон был без седока. «Это – мой слон! – подумал я. – Вот сейчас он поравняется со мной, и я вскочу на него!.. Вот сейчас… Сейчас…» Слон промчался мимо меня. Я погнался за ним… Настиг… Ухватился за спину, подпрыгнул и… опрокинулся на покрытый ковром пол…

– Так ему и надо! – услышал я чей-то голос, и вдруг тьма поглотила меня.

…Когда я пришел в себя, в комнате было тихо. Я лежал на полу, и Дадуна платком вытирала кровь с моего разбитого лица. Рядом стоял Гиви, потирая левой ладонью правый кулак. В углу в кресле лежал весь окровавленный Анзор – над ним хлопотали девушки. «Работа Гиви!» – догадался я и постарался встать. Гиви поддержал меня. Я огляделся. Удивленные, испуганные глаза смотрели на меня, и мне вдруг захотелось плакать.

– Ты что же это… Зачем ты так… Оплевал всех нас… – сказал Гиви.

– Извини… – проговорил я. – Я пойду…

Никто мне не ответил. А мне очень, очень хотелось услышать от них хоть одно слово, все равно, какое. Но они молчали. Я прикрыл за собой дверь и спустился по лестнице. Ночной воздух приятно освежил меня. Я почувствовал головокружение и присел на тротуар под деревом.

Долго сидел я, не думая ни о чем и не зная, как поступить дальше. В голове шумело.

Вдруг я почувствовал прикосновение чьей-то руки. «Дадуна», – мелькнуло в голове, и мне почему-то стало не по себе.

– Нельзя так! Уж очень ты того… резок, что ли! – Я поднял голову: надо мной стоял улыбающийся Гиви. – Ну ладно, вставай! Ждем тебя.

– Нет, я пойду.

– Пошли, пошли! Не такие уж мы все уроды.

– Нет, я должен идти!

– Я провожу тебя.

– Не нужно.

– Чудак, отвезу на машине! А хочешь, махнем во Мцхета? Музыка, шампанское и все такое, а? Посидим до утра! Пойдем, прошу тебя!

– Спасибо, не могу. До свидания.

– До свидания! – Гиви протянул руку. Рука была горячая, и он долго не выпускал моей ладони.

– Знаешь… Просьба у меня к тебе… Отдай мне то письмо…

Я взглянул на него. Глаза Гиви смотрели на меня умоляюще.

– Как брата прошу… Не откажи…

Я достал и молча протянул ему письмо Щербины.

– Спасибо! Большое тебе спасибо!

Я шел не оглядываясь и чувствовал на себе пристальный взгляд Гиви…

Дядя Ванечка не спал. Он сидел за столом и играл сам с собой в шахматы.

– Что с тобой, парень? – спросил он удивленно.

Я прикрыл лицо рукой.

– Кто тебя так разукрасил?

– Побили, дядя Ванечка, – вздохнул я.

– Побили? – переспросил он.

– Да.

– Покажи хоть одного человека, побитого тобой! Почему всегда бьют тебя? – обиделся дядя Ванечка.

– Что поделаешь!

– Кто же тебя побил?

– Тот же.

– Кто?

– Ну, он… который в позапрошлом году, у Дадуны…

– Вот это да!.. Что же, опять плеснул в него коньяком?

– Нет. Просто выругал всех – и гостей, и хозяев… Сказал, что мне плевать хочется на них… И швырнул им в лицо стакан…

– Почему так?

– Не знаю…

– Ты был прав?

– По-моему, да!

– А потом?

– Потом я извинился и ушел…

– Зачем же ты извинялся?

– Потому что я был не совсем прав…

Дядя Ванечка умолк и вернулся к своим шахматам.

Я взглянул на доску – дядя Ванечка выигрывал.

Несколько минут длилось молчание.

– Этот Гела и его приятель верзила, по-моему, нехорошие люди, – сказал наконец я.

– Ты почем знаешь, кто хороший, а кто плохой? – спросил дядя Ванечка.

– Гела пишет глупые стихи.

– Ну, это еще не грех.

– И корчит из себя гения!

– И это не преступление…

– А тот, второй, – тот вообще кретин!

– Быть кретином тем более не грешно.

– Они издевались надо мной!

Дядя Ванечка окинул меня взглядом и улыбнулся.

– Сыграй со мной.

– Что тут играть, проиграю.

– Играй конем.

Я сыграл конем.

– А ты не думал о том, что иногда сам можешь выглядеть смешным? – спросил он и пошел пешкой.

– Думал…

– Так почему ты считаешь, что они – плохие, а ты – хороший? Знаешь ли ты, что такое хороший человек?.. Играй!

Я, не думая, продвинул пешку.

– Это плохой ход! – предупредил он.

– Лучшего не вижу, – ответил я.

Дядя Ванечка смешал фигуры и вздохнул:

– В том-то и несчастье, что не видишь… Ответь: ты знаешь, что такое хороший человек?

– Вы, например! – сказал я искренне.

Он задумался.

– Да, знаю, я нравлюсь тебе… Но это ничего еще не значит.

– Почему?

Дядя Ванечка улыбнулся:

– Хотя бы потому, что у тебя еще сомнительный вкус… Хорошее и дурное каждый понимает по-своему… Вот слушай: недавно я нашел на улице сто пятьдесят рублей. Сдал, конечно, в милицию… На другой день, вижу, в газете заметка под рубрикой «Достойно подражания». Дескать, гражданин И. С. Котиков нашел деньги и тотчас же сдал органам милиции. Так поступают… и так далее. Понимаешь? Меня похвалили за то, что я не вор, что я не присвоил чужие деньги… А вот другой случай: месяц тому назад один мой знакомый, копая землю в собственном саду, нашел горшок с николаевскими золотыми червонцами. Отнес в милицию. Там золото взвесили – оказалось девятьсот граммов. Ни тебе заметки в газету, ни благодарности. Пристали к моему знакомому, неси, мол, недостающие сто граммов! А? Пойми после этого, кто хороший человек и кто плохой!..

Дядя Ванечка встал, прошелся по комнате. Встал и я, принялся укладывать свой чемоданчик.

– Успеешь собраться. Приложи-ка лучше примочку к губе и ложись! – посоветовал дядя Ванечка.

– Я должен ехать, дядя Ванечка.

– Куда, бичо?

– К себе, на границу.

– Как – на границу? Ведь ты приехал на неделю?

– Да, но сейчас потянуло обратно… Здесь мне нечего делать…

– С ума сошел! Что я скажу Шуре, твоему деду?! Приехал, подрался, набили ему морду, и уехал обратно? Так, что ли?

– А вы деду вообще ничего про мой приезд не говорите. Какой смысл? Через полгода вернусь насовсем…

– Может, передумаешь, а?

– Нет, дядя Ванечка, не просите, пожалуйста. Я должен ехать!

– Слушай, мальчик, может, я тебя чем-то обидел?

– Что вы, дядя Ванечка, дорогой! Наоборот, я очень вам благодарен! За все! – Я подошел к нему и поцеловал его в щеку.

– На чем же ты сейчас поедешь? – спросил дядя Ванечка, протирая глаза…

– Доберусь как-нибудь…

– Ну ладно, езжай, сынок! – сказал он после недолгого молчания.

Я взял свой чемодан и направился к двери. Прежде чем выйти, я обернулся и спросил:

– Дядя Ванечка, как вы думаете, какой я человек?

Я ждал ответа с волнением. Дядя Ванечка задумался, потом на его лице мелькнула добрая улыбка и голубые глаза весело замигали.

– Ты еще не человек, мой дорогой, а всего-навсего мальчик. Хороший мальчик. Вернее – ты доброе тесто, которое еще нужно как следует перемесить. Понял?

– Ну что вы, дядя Ванечка, – усмехнулся я. – По-моему, меня достаточно уже месили!

– Погоди, не то еще будет! – громко рассмеялся он.

– Ладно. До свидания, дядя Ванечка!

– Будь здоров, сынок!

В предрассветном сумраке тихо шелестели листьями акации и чинары. Приятно ласкал лицо мягкий ветерок. То здесь, то там в окнах зажигались огни. Тбилиси пробуждался.

Было уже темно, когда я добрался до села. На селе, как правило, засыпают рано, поэтому все вокруг было объято тишиной. Кое-где в окнах мерцал свет. В части меня не ждали, да и я не особенно спешил. Медленно шел я по шоссе, с наслаждением вдыхая влажный ночной воздух, напоенный ароматом моря и созревших цитрусов. По обеим сторонам шоссе тянулись мандариновые деревья, усыпанные золотистыми плодами. Забравшись в сад, я наполнил карманы мандаринами и продолжал путь. Вот и сельсовет. Здесь поворот направо, шагов через сто покажется наша застава. Но я почему-то свернул с шоссе и пошел по тропинке, круто взбиравшейся по холму. Плохо соображая, куда и зачем иду, я вскоре очутился у ворот дома Феридэ. С бешено бьющимся сердцем, словно вор, я огляделся кругом и, убедившись, что никто меня не видит, тихо приоткрыл калитку. На цыпочках подошел к дому. В одной из комнат на верхнем этаже горел свет. Я поставил чемодан под лестницей и стал подниматься по ступенькам. У дверей я остановился, перевел дыхание. Колени дрожали, и сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди.

– Феридэ! – позвал я, берясь за дверную ручку. Прикосновение холодного металла отрезвило меня.

– Феридэ! – повторил я.

Комната безмолвствовала.

– Феридэ! – повысил я голос и чуть нажал на ручку. Дверь со скрипом отворилась. Я вошел в комнату, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. В комнате не было никого. На низкой тахте белела женская шаль, лежала раскрытая книга. В комнате потрескивали дрова.

– Феридэ, где ты, выходи! – произнес я с мольбой. – Это я, Автандил Джакели… Выйди, я лишь взгляну на тебя и уйду. Клянусь матерью!

– Что тебе нужно, парень? Зачем ты пришел? – донесся из другой комнаты глухой голос Феридэ. Я почувствовал, как радостно затрепыхалось сердце в моей груди, как свободно вдохнули легкие и как потеплели ладони.

– Ничего мне не нужно, Феридэ, хочу только взглянуть на тебя. Покажись, прошу тебя!

И словно сказочная русалка, словно ангел, спустившийся с небес, в комнату вошла Феридэ. Не сводя с меня настороженного взгляда, она подошла к камину, уселась на стул и сложила на коленях свои длинные красивые руки.

– Ну, что тебе нужно? – спросила она.

Я хотел подойти к ней, но не смог сдвинуться с места.

– Я же просила тебя не ходить ко мне! – сказала она с упреком.

– Просила. Но я не мог пересилить себя… Вот пришел, увидел тебя, теперь уйду…

– Увидел? Теперь уходи.

– Не гони меня, Феридэ! Побуду еще минуту…

– Ты ведь уехал в Тбилиси?

– Не вытерпел там. Без тебя не вытерпел!

– Врешь!

– Зачем же тогда я вернулся?

– Этого я не знаю…

– Так знай: из-за тебя, Феридэ!

Она улыбнулась.

– Чему ты улыбаешься?

– Врешь ты все…

– Не вру! Раньше я думал, что ты нравишься мне. Теперь понял: я люблю тебя!

– Когда же ты успел влюбиться в меня?

– Два года… Два года я, оказывается, люблю тебя.

– Не говори так, парень… А вдруг я поверю тебе, что тогда? Нельзя так шутить с женщиной! – сказала она серьезно.

– Феридэ, клянусь матерью, я не шучу! Я очень тебя люблю, очень!

– А меня ты не спрашиваешь?

– Потому я и пришел к тебе!

– Так знай, парень: я еще от той любви не пришла в себя… Не губи и не срами меня… Не ходи ко мне… Зачем людям давать повод для разговоров о том, чего нет и быть не может?

– Никто меня не видел, Феридэ! И потом, что в том дурного и зазорного, если я люблю тебя? Хочешь, я сейчас закричу об этом на все село?

– Авто, ты думаешь, о чем говоришь?.. Ты еще молод, не осилить тебе мою любовь!.. Не губи меня, не своди с ума!.. Хватит мне своего горя!.. – Голос Феридэ задрожал, глаза ее наполнились слезами. Я подошел и опустился перед ней, как перед иконой, на колени.

– Феридэ, дорогая моя, я люблю тебя больше всего на свете, сильнее самого себя! Я не вру, Феридэ, я не так уж молод, чтобы не понимать… Поверь мне, Феридэ, поверь и полюби меня, полюби!.. – Я обнял и осыпал поцелуями ее колени.

– Успокойся, Авто, успокойся… Верю я, верю тебе… Но не надо этого, поверь и ты мне, не надо!.. Подумай обо мне, Авто, пожалей меня, пожалей!.. – Она высвободила руку и стала нежно гладить меня по голове. Я плакал от счастья, от переполнявшего меня неизмеримого счастья.

Успокоившись, я взглянул на Феридэ. Она улыбалась, и по бледному ее лицу текли слезы.

– Встань, Авто, отойди!

Я встал, поплелся к столу, сел. Мы долго смотрели друг на друга. Феридэ заговорила первая.

– Не смотри на меня так, не смотри! Сколько раз просить тебя! – Она закрыла лицо руками. – Я все знаю! И почему тебя отпустили в Тбилиси, и как погиб Щербина, и как вы ловили нарушителя… Все знаю… Знаю и то, что ты – хороший парень, что тебе сейчас очень, очень не хватает чего-то, может, любви… Ты ищешь ее и думаешь, что нашел мою любовь… Но вот этого я не знаю… Не знаю, ради меня ли ты вернулся из города? И потому я боюсь… Боюсь… Ты и сам-то не уверен, что это так… – У нее сорвался голос.

Я встал.

– Не подходи! – крикнула Феридэ.

– Феридэ…

– Уходи, Авто, оставь меня!.. Уходи…

– Хорошо, я уйду, Феридэ… Позволь мне прийти к тебе еще раз… Вот так, просто – прийти и смотреть на тебя…

– Уходи. И не спрашивай сейчас ни о чем… Потом…

– До свидания, Феридэ…

– Уходи, ради бога, уходи, Авто…

После гибели Щербины к нам из комендатуры прислали солдата – невысокого плотного крепыша. Он тихо вошел в комнату и нерешительно остановился у койки Щербины. Мы с Пархоменко играли в шахматы.

– Здравствуйте! – сказал он и поставил на пол чемодан. Мы кивнули ему головой и продолжали играть.

– Меня направили к вам… Старшина Зудов направил, по приказу майора Чхартишвили… – сказал он тихо.

Пархоменко встал.

– Как фамилия? – спросил он, окинув новичка критическим взглядом.

– Луговой, Владимир Петрович!

– Откуда сам?

– Из Серпухова.

– Подготовку прошел?

– Конечно!

– Ну-ка, поди сюда!

Луговой подошел.

– Присаживайся! – Пархоменко уселся за стол.

– Садись, садись!

Луговой сел. Пархоменко расстегнул правый рукав и уперся локтем в стол.

– Дай руку!

Луговой помялся, потом тоже расстегнул рукав и протянул руку.

– Держись, парень! Посмотрим, каковы орлы на Серпуховщине!

Рука Лугового утонула в огромной ладони Пархоменко.

– Джакели, считай! – бросил он мне.

– Раз, два, три!

И в тот же миг две руки, сцепившись в мертвой хватке, задрожали на столе. Прошла минута, другая, третья… Лицо Пархоменко покраснело, на его широком лбу вздулись жилы… Он с шумом выдохнул и жадно, словно выброшенная из воды рыба, открыв рот, набрал в легкие свежий воздух. Это движение оказалось для него роковым. Кулак Лугового чуть заметно качнулся влево, потом медленно, медленно стал приближаться к столу, увлекая руку Пархоменко. Луговой побледнел, голубые его глаза налились кровью. Еще мгновение – и рука Пархоменко с глухим стуком упала на стол.

Луговой вытер пот с лица. Пархоменко сидел не двигаясь и, тяжело дыша, изумленно смотрел на свою ладонь.

– Ты кто? – спросил наконец он упавшим голосом.

– Чемпион Серпухова по поднятию тяжестей, – ответил Луговой, виновато улыбаясь.

– Чего же ты сразу не сказал?! Чуть все кишки у меня не оборвались! – Пархоменко встал и пересел на койку.

– А это так… Ты сильнее меня, только у меня рука лучше натренирована, – успокоил его Луговой.

– Натренирована… Ничего себе тренировка… – пробормотал Пархоменко. – А ты собак не боишься?

– Чего их бояться-то…

– Ну, коли так, быть тебе отныне хозяином Акбара!

– Воля ваша… – согласился Луговой.

– А теперь давай знакомиться… Я – Пархоменко, это – Джакели, наш старшой!.. Ну, мы с тобой уже пожали друг другу руки, поздоровайся теперь с ним!

Луговой вытянулся, откозырял мне и протянул руку. Я крепко пожал его сильную и вместе с тем удивительно мягкую ладонь.

– Теперь отдохни, ночью нам в наряд, – сказал я ему и вернулся к шахматам.

Луговой сел на койку Щербины и стал скидывать сапоги. Услышав скрип койки, Пархоменко взглянул на меня. Я отвел глаза. Он встал, прошелся по комнате, выпил воду и вдруг обернулся к Луговому.

– Володя!

– Слушаю! – поднял тот голову.

– Володя, пожалуйста, не ложись на эту койку… – Луговой непонимающе взглянул на Пархоменко, потом на меня.

– Прошу тебя… На ней никто не спит и не садится… Это… понимаешь… это койка Щербины…

Луговой быстро вскочил с койки и стал поправлять смятое одеяло.

– Ты не обижайся, Володя, – продолжал Пархоменко, – Щербина… Ты слышал про него? Ложись вот на мою койку, отдохни… Я сейчас же принесу новую… Только не обижайся, прошу тебя, ладно?

– Ребята… Да что вы… Извините меня… Но я ведь не знал… Извините… – Луговой покраснел от волнения. Я почувствовал, как к моему горлу подступает горький комок, и отвернулся. Пархоменко выпил стакан воды и вышел из комнаты. А Володя стоял с одним сапогом в руке, побледневший и растерянный.

Знойная лунная июльская ночь… Я, Пархоменко и Луговой сидим, расстегнув гимнастерки, в секрете и всматриваемся вдаль. В ночном бинокле нет нужды, освещенное серебристым светом луны село – как на ладони… Ничто не нарушает тишины – лишь изнемогающий от жары Акбар, высунув язык, громко дышит.

…Жизнь на границе улеглась в обычное свое русло. Опять потянулись спокойные, мирные, похожие друг на друга дни. Неделю тому назад прошел сильный ливень. Пришлось перепахивать контрольную полосу, восстанавливать поврежденную связь… И снова жара – не знаешь, куда от нее укрыться…

Наш писатель, отслужив свое, возвратился в Тбилиси. Как-никак, мы привыкли к нему. Не знаю, сочинял он или говорил правду, но рассказывал интересные вещи. Провожали его всей заставой, торжественно – с оркестром, танцами, песнями. В тот вечер произошло странное событие: на наш концерт пришла Феридэ. Она не пела, не танцевала – сидела молча и смотрела. Я хотел было подойти к ней, но она глазами приказала: «Не смей!» И я повиновался. Потом она ушла. Концерт длился до полуночи. В заключение Мдинарадзе поднялся на сцену и произнес прощальную речь. Поблагодарил всех нас, наговорил с три короба: дескать, так и так, напишу, говорит, про вас, про границу. А что он напишет, когда писать-то не о чем? Да и кто его проверит? А, бог с ним, пусть пишет, что хочет, лишь бы получилось складно, пусть присочинит малость. Про Щербину, говорит, напишу. Посмотрим…

…На той стороне запустили белую ракету. Она взвилась высоко в небо, на минуту повисла над селом, потом зигзагами пошла вниз, на полпути погасла и упала где-то в кустарнике. Акбар вскочил.

– Лежать! – приказал Луговой. Собака покорно легла.

…Да, о писателе… Проводили мы его, и опять стало по-прежнему скучно и однообразно. Правда, за последнее время участились экскурсии туристов. Бывают дни, приходится по три, по четыре раза встречать их, отвечать на одни и те же вопросы… Щербина умел с ними ладить. У нас с Пархоменко не получается. А Лугового вконец измотал этот страшилище Акбар…

…Взвилась еще ракета.

– Что они, взбесились там, что ли? – проворчал Пархоменко.

– Ищут, наверно, чего-то, – сказал я.

– По-моему, от скуки, – добавил Луговой.

– Вставайте, пройдемся по участку! – предложил я.

Луговой с собакой пошел вперед, мы – за ним. Только мы подошли к мостику, турки запустили третью ракету.

– Тут что-то не так! Может, позвоним на заставу? – спросил я.

– Чего звонить, не видят сами, что ли! – ответил Пархоменко. Он снял с плеча автомат и ускорил шаг. Я подошел к столбу и включил телефон.

– Дежурный слушает!

– Говорит Джакели. Турки запускают ракеты!

– Знаю.

– Что нам делать?

– Вести наблюдение. – Я выключил телефон.

Мы дошли до границы нашего участка и повернули обратно. Только засели в секрете, как с той стороны вновь взвилась ракета. На сей раз она вспыхнула довольно низко и, шипя, опустилась почти у самой нашей вышки.

– Вот сволочи! – выругался Пархоменко. – Затеяли тоже игру!.. – Мы поудобнее расположились на своих местах.

– Закурим, что ли? – предложил Пархоменко.

Я достал измятую пачку «Примы» и извлек из нее последнюю сигарету. Эх, к нам бы сейчас писателя Мдинарадзе! Целых два месяца мы добросовестно уничтожали его неиссякаемые запасы «Кента»! Вот было здорово!.. Что ж, придется удовлетвориться матушкой «Примой»!

Я чиркнул спичкой, и тотчас же резкий порыв ветра погасил пламя. Я взглянул на небо: белые рассеянные облака плыли в сторону моря. Неужели опять к дождю? Опять перепахивать контрольную полосу, восстанавливать связь, поправлять ступени… Невеселая перспектива!.. Кое-как я раскурил сигарету. Ветер усилился.

– Хорошо-о-о!.. Наконец-то вздохнул свободно! – произнес удовлетворенно Пархоменко, подставляя ветру распахнутую грудь. Потом вдруг обернулся ко мне:

– Э-э, довольно тебе!

Я протянул ему недокуренную сигарету. Он сильно затянулся и поперхнулся.

– Черт! Не табак, а каверна!.. На! – Он передал остаток сигареты Луговому.

– Что я, пепельница? Курить-то здесь нечего! – заворчал Луговой, но окурок тем не менее взял.

– Сигарета – не собака, сама за тобой не погонится! Ее нужно купить! – произнес назидательно Пархоменко.

Порывы ветра становились все сильнее.

– Не нравится, братцы, мне эта музыка! Пахнет дождем! – поморщился Луговой.

– Этого еще не хватало! – откликнулся Пархоменко.

Новый порыв ветра швырнул нам в лицо свежевспаханную землю с контрольной полосы.

– Пропади ты пропадом! – воскликнул я, протирая глаза. И в тот же миг раздался тревожный крик Лугового:

– Ребята, огонь!

Мы вскочили. Напротив нашей вышки, там, где недавно упала турецкая ракета, колыхалось пламя.

– Пархоменко, ракету! – крикнул я.

– Какую? – спросил он, выхватывая ракетницу.

– Красную!

Ракета взвилась в небо, озарив границу багряным светом. Я подбежал к телефону.

– Дежурный слушает!

– Я Джакели!

– Что там у вас происходит? Чья ракета?

– Наша! Пожар здесь! Дай майора!

– Товарищ майор! Докладывает рядовой Джакели! Вспыхнул пожар!

– Где?

– Под самой вышкой!

– Территория?!

– По-моему, не наша!

– Сообщите всем участкам! Иду к вам!

Спустя пять минут он был у вышки. Я смотрю на него и спрашиваю:

– Стой, кто идет?!

– Чхартишвили!

– Пароль!

Он плюнул в сердцах, но ответил:

– Чайка! Отзыв?

– Мак!

– Где горит? – подбежал Чхартишвили ко мне.

Показывать не пришлось. Языки пламени, с неимоверной быстротой перекидываясь с кустов на кусты и с треском пожирая все на своем пути, уже подбирались к столбам, выстроившимся вдоль самой границы.

– Если огонь охватит столбы, мы пропали! Доберется и до построек! Дай трубку! – Он мигом подключился к линии.

– Дежурный! Объявить тревогу! Передайте Зудову – пусть бегом доставит сюда динамит и ручные гранаты! Где офицеры? Всех сюда! Ведра, ведра скорее!

Через несколько минут вся застава была на ногах. А огонь усиливался. Он стремительно шел по кустам, облизывал землю, проволочное заграждение. Вспыхнул, словно свеча, первый столб. На той стороне вдруг запылал крытый дранкой дом. Завыли собаки. Раздались душераздирающие вопли женщин. Замелькали тени аскеров.

– Всем – к реке! – приказал Чхартишвили.

Мы бросились к воде. Построились в цепочки и стали быстро передавать друг другу ведра с водой. А огонь гудел, бушевал, охваченные пламенем деревья стонали, словно живые, с треском валились на землю, вздымая снопы искр. Едкий, густой дым застилал глаза. Дышать становилось все труднее. Забыв об опасности, мы – кто с ведром, кто с лопатой, а кто и вовсе голыми руками – боролись с озверевшей стихией, стараясь сбить коварные языки пламени, которые, скрывшись в одном месте, вдруг с новой силой вспыхивали в другом. Теперь уже огнем были охвачены несколько домов на той стороне.

Все смешалось.

– Спасайте дома!

– Стены, стены обливайте водой!

– Берегись!

– Ко мне, ребята!

Я носился, словно очумелый. Хватал ведра, копал землю, что-то кричал, на кого-то натыкался. Дождя, дождя бы теперь! Но дождя не было. Кругом бушевал огонь… Мычали коровы, выли собаки… Отовсюду неслись обрывки русской, турецкой, грузинской, лазской речи… Вдруг я почувствовал, что мои плечи освободились от какого-то привычного груза… «Автомат!» – промелькнуло в голове, и я бросился в пылающий куст, закрыв автомат собственным телом. Запахло паленым, нестерпимая боль пронизала меня с ног до головы. Я вдохнул воздух, захлебнулся и, уже теряя сознание, почувствовал, как чья-то сильная рука схватила меня за пояс, вытащила из огня и бросила на землю.

– Накройте его чем-нибудь! Быстро! Сбейте огонь! – донесся до меня чей-то знакомый голос. «Дождя, дождя, дождя…» – билась в сознании назойливая мысль. Потом она заколыхалась огромным кровавым заревом, потом стала куда-то уплывать, уменьшаться, превратилась в чуть мигающую точку и наконец погасла…

Первое, что я увидел, открыв глаза, было заплаканное лицо Пархоменко. Он неуклюже водил по моим щекам своей огромной лапой и бормотал:

– Слышь, Джакели, как дела?.. Что с тобой, бичо?.. Людей бы постыдился!.. Ну-ка, глянь сюда! Смотри, кто тут!

Я скосил глаза и увидел… улыбающуюся Феридэ. Рядом с ней стоял Луговой.

– Ребята… Где я?.. Что со мной? – Я приподнялся, огляделся и тут только почувствовал, что шел проливной дождь.

– Очнулся? Ну, слава богу! – обрадовался Пархоменко. – Ты на турецком дворе, вот ты где! Здесь же ты и того… пострадал малость… А дом все равно сгорел, брат… Дотла!.. Жаль!.. Мужику-то каково без дома, а?..

Я окончательно пришел в себя. И понял все… Мы – Пархоменко, Луговой, Феридэ, я, другие наши ребята – стояли на чужой земле, перед обуглившимся скелетом дома. Тут же на земле лежала и тихо плакала убитая горем женщина в черном – хозяйка сгоревшего дома…

Сотни глаз с благодарностью взирали на нас. В этот тяжелый час словно исчезло расстояние, отделявшее друг от друга людей с той и с этой стороны… Большое человеческое горе сблизило нас.

В толпе я разглядел красивую молодую женщину с родинкой – жену учителя.

– Здравствуй, девушка!

– Здравствуй, брат!

– Ты узнала меня?

– Конечно.

– А как звать тебя?

– Мевнунэ.

– Ты не обижаешься на нас?

– Что ты, брат! Если бы не вы, выгорело бы все село!

– Испугались, Мевнунэ?

– Конечно. Но теперь ничего… Обошлось… А ты как, брат? Очень больно?

– Нет, Мевнунэ, уже не больно…

– Что ж это получается, брат… Нужно было случиться пожару, чтобы встретились мы?

– Пойдем, Авто! – шепнул мне Пархоменко.

Я повернулся лицом к нашему селу. Оно было тут же, рядом, такое близкое и родное. У ручья стоял Чхартишвили – уставший, грязный, в истрепанной одежде. Мы медленно двинулись. Меня поддерживали Пархоменко и Луговой. Переправившись через ручей, мы подошли к майору. Он не сказал ничего, лишь одобрительно похлопал нас по плечам и внимательно взглянул на мои обгоревшие руки. Пройдя еще несколько метров, я обернулся. Наши солдаты спокойным, деловым шагом возвращались домой – уставшие, обтрепанные и все же довольные и веселые. Вооруженные ведрами, лопатками, топорами, они перебирались через ручей, поднимались по холмику и молча выстраивались за своим командиром. Это была удивительная картина!..

В конце сентября и начале октября побережье – по эту и ту сторону – полно рыбаков. С утра до вечера стоят они, словно изваяния, в двух-трех шагах друг от друга. Время от времени они крутят над головой длинную шелковую леску с грузиком и ловким движением забрасывают ее в море. На самом конце лески – блестящая металлическая приманка в виде рыбешки и тройной крючок. Как только крючок опустится в воду, рыбаки начинают быстро и плавно выбирать леску.

Осенью к побережью идет саргана. Она преследует ставриду и хамсу, гонит к берегу. Окружив скопище рыбы с трех сторон, косяк сарганы врезается в него, словно голодный волк в овечье стадо. Что тогда творится! Море бурлит и кипит, как вода в котле. Тогда и выходят рыбаки на промысел. С веселыми громкими возгласами тащат они на берег жирную, сверкающую под солнцем саргану.

С нашей вышки все побережье видно как на ладони. На пляже заставы, у небольшого пирса стоят две лодки: одна большая, рыбацкая, другая – поменьше, сторожевая. Лодка поменьше принадлежит нам, на ней по утрам и вечерам старшина Зудов и лейтенант Королев инспектируют побережье. Большая лодка – колхозная. В колхозе есть рыболовецкая бригада, которой руководит Али Хорава. Все лето лодка бригады праздно простояла у пирса. Краска на ней осыпалась, несколько досок сгнило.

Сегодня с утра к берегу привалил целый караван ставриды и хамсы. Перепуганная рыба прямо-таки лезла на пляж. Ватага ребятишек с визгом носилась по воде, пригоршнями выбрасывая на берег рыбу. Потом появился первый – небольшой – косяк сарганы. Словно опытный разведчик, присмотрелся этот «передовой отряд» к скопищу мелкой рыбы и повернул обратно. Теперь начинается! Теперь жди полчищ сарганы!

Я вижу, как бригада Али Хорава хлопочет вокруг своей лодки. Двое заменяют прогнившие доски, другие красят лодку в белый цвет. Сам Али и еще один рыбак возятся с разостланными на песке огромными сетями. Похоже, на днях бригада соберется в море, на ночной промысел. Али придет к майору, попросит разрешения – с наступлением темноты без разрешения Чхартишвили никто не смеет выйти в море. Но Али… Разве может майор отказать в просьбе Али Хорава? Али пробудет в море до утра, а утром он принесет нашему повару лучшую часть улова. Это уж как пить дать! На заставе знают: если уж Али Хорава вышел в море – жди наутро уху и жареную рыбу! И потому сейчас Пархоменко и Луговой, наблюдая за приготовлениями бригады Хорава, молят Бога о том, чтобы скорее собрался в поход старый рыбак Али Хорава…

– Добрый вечер, Автандил Джакели!

– Вечер добрый, уважаемый Али!

– Узнал я, ты свободен сегодня.

– Свободен, уважаемый Али.

– А послезавтра кончаешь срок службы, едешь домой.

– Еду, уважаемый Али.

– Рад?

– Еще бы.

Али уселся на край пирса, свесил вниз ноги, не спеша достал кисет, набил трубку, закурил.

– Пошла саргана.

– Видел, уважаемый Али. Утром видел, играла рыба.

– Сегодня ночью выхожу в море.

– С бригадой?

– Нет, с бригадой пока рано, рыба еще далеко.

– Один?

– Почему один? Ты пойдешь со мной.

– Я? Как я?

– Так сказал Чхартишвили.

– Он сам назвал меня?

– Нет, тебя назвал я, он разрешил.

– А… Почему именно я, уважаемый Али?

– Ты нравишься мне… Хочу поучить тебя своему ремеслу… К двенадцати часам будь готов… До свидания!

– Спасибо, уважаемый Али!

Али Хорава выбил трубку, медленно спустился по бетонным ступенькам и зашагал вдоль берега.

Мы плывем по светлой полосе, проложенной лучом прожектора на море. Я сижу на корме, у мотора, Али Хорава – на носу, спиной ко мне. Море чуть колышется, и брызги воды приятно освежают мне лицо. Рыба играет в свете прожектора. Иногда подпрыгивает высоко, серебром мелькает в воздухе и тотчас же со шлепком падает в воду.

По знаку Али Хорава я выключил мотор. Лодка по инерции проплыла несколько метров, потом остановилась и мерно заколыхалась. Луч прожектора переместился куда-то вглубь. Али Хорава развернул сверток, разложил на дне лодки жареную ставриду, мчади, бутылку водки.

– Подкрепимся, – предложил он.

– Может, после, уважаемый Али? Половим пока… – сказал я.

– Ловить еще рано, – ответил он, – рыба пойдет к рассвету…

Он наполнил водкой крохотный рог, молча выпил и налил мне, потом закусил хвостом ставриды.

Я выпил так же молча и тоже закусил ставридой.

– Значит, уходишь из армии? – спросил он.

– Ухожу, уважаемый Али!

– Рад, говоришь?

– Рад, конечно… Но, с другой стороны, жаль расставаться…

– С кем это тебе расставаться жаль?

– Да так… Вообще… Привык я здесь ко всему. Трудно будет забыть…

– Что забыть?

Как вам ответить, Али Хорава?.. Разве сможет Автандил Джакели забыть бессонные ночи и веселые дни, проведенные здесь за эти два года? Сможет ли забыть Щербину, Пархоменко, Чхартишвили? Или ту красивую девушку – учительскую жену Мевнунэ? Или дом на чужой стороне, сгоревший в ту страшную ночь? Или его самого – доброго, мудрого старика Али Хорава? Или… Феридэ?.. Как вам объяснить все это, уважаемый Али? Да и зачем вам знать об этом?..

– Вообще – все… Два года не так просто забыть, – повторил я.

– А сколько тебе лет, сынок? – спросил он.

– Скоро двадцать.

– Двадцать лет – это немало! – сказал он и стал набивать трубку. – Но ты мне не ответил: с чем тебе жаль расстаться?

Али Хорава поднял голову и пристально взглянул на меня. Освещенное луной его худое, изрезанное глубокими бороздами лицо напоминало каменное изваяние. В глазах старика угадывалась какая-то невысказанная мысль. Меня пронзило подозрение.

– Уважаемый Али, – начал я осторожно, – вы что-то не договариваете… Скажите мне прямо…

Он, видно, не ожидал такого вопроса и поэтому смутился. Чтобы скрыть смущение, он начал раскуривать трубку. Потом тихо произнес:

– Я жду, что ты сам мне скажешь все… Давно жду!

– Чего вы ждете, уважаемый Али? – вырвалось у меня.

– Эта девушка – несчастная девушка… – сказал Али, и голос его задрожал. Я похолодел.

– Уважаемый Али, вы могли сказать мне об этом дома… Зачем вы взяли меня в море?

– Море – мой дом, Автандил Джакели… Море чисто, как ничто другое на свете. Море не терпит пыли, грязи, мусора… Оно очищает душу и тело людей и выбрасывает грязь на берег. Гляди! – Али Хорава зачерпнул рукой воду и рассеял ее в воздухе. Фосфоресцирующие брызги светлячками засияли в темноте. – То, что я тебе скажу, – это правда, как само море. И от тебя я должен услышать только правду!

– Хорошо, уважаемый Али, я скажу вам все… Я пришел в дом Феридэ и ушел оттуда чистым, как море!

– Селу об этом неизвестно. Село не видело, что ты делал в том доме…

– Клянусь вам, уважаемый Али! Матерью клянусь!

– Феридэ – честь нашего села, дочь нашего села. Тот, кто снимет с нее траурное платье, должен стать совестью и сыном нашего села.

– Я люблю Феридэ больше жизни!

– Когда ты успел, сынок, столько прожить и так полюбить?

– Дядя Али… Уважаемый Али… – У меня пропал голос, одеревенел язык. Я зачерпнул горсть воды и выпил. Соленая вода обожгла горло.

– У тебя, сынок, вся жизнь впереди, а Феридэ уже прожила полжизни… Ты еще ребенок, а Феридэ уже вдова… Феридэ нужен сильный и верный покровитель, ты же сам пока нуждаешься в покровительстве… Феридэ может спасти настоящая любовь, тебе же любовь представляется в виде красивой женщины… Феридэ – женщина простая, деревенская, и с тобой в городе она никогда не будет счастливой… Я знаю, ты – чистый, честный парень, но ты слишком молод. Ты еще не испытал бури в море, и море еще не просило у тебя души. Ты еще не попадал в пасть к киту и не возвращался невредимым из его чрева… Я прошу тебя, перебори свои двадцать лет, одолей свою страсть и возвращайся домой с миром! Так будет лучше, сынок, поверь мне! Все на свете имеет пару, и человек должен искать себе пару!.. Посмотри на небо: день и ночь Луна гоняется за Землей, а она, матушка наша Земля, каждое утро ждет не дождется восхода Солнца… Так-то, сынок!

Али Хорава умолк.

– Дядя Али, дорогой, уважаемый Али, – начал я, стараясь не расплакаться, – Феридэ для меня все! Я люблю ее так сильно, как только можно любить человека! Большей и лучшей любви я не представляю… Если я потеряю Феридэ… Не делайте этого, уважаемый Али, не губите меня, не мешайте моему счастью!..

Я зарылся головой в колени и разрыдался. Долго плакал я. Потом почувствовал прикосновение сильной руки Али Хорава. Старик ласкал меня, как ласкают потерявшегося на улице, плачущего ребенка.

– Нет, сынок, нет. Ни в чем я твоему счастью не мешаю и губить тебя, видит Бог, не собираюсь… Просто опытный я человек и погоду угадываю неплохо, и я хочу предостеречь тебя, Автандил Джакели: быть завтра на море буре, выйдет вода из берегов, и как бы не утонул ты, сынок!.. Вот и все. А теперь вытри слезы, солдат!.. Ну-ка, заводи свой мотор! Впервые в жизни возвращаюсь с моря без рыбы!.. Давай, сынок, не мешкай, через час начнется шторм!..

Али Хорава, ты мудрый и опытный человек! Ты угадал: завтра на море поднимется буря, закипит море, вырвется вода из берегов. Но Автандил Джакели не утонет! Пусть море просит душу у Автандила Джакели – он не отдаст ее! И в пасть к киту не попадет Автандил Джакели! Лодка Автандила Джакели плывет к берегу.

Автандил Джакели благодарен тебе, Али Хорава!

Пархоменко и Луговой спали мертвецким сном. Я прилег, не раздеваясь, на койку. В висках стучала кровь, в ушах звенело. Я закрыл глаза, и тотчас же передо мной возникла вереница знакомых образов. Они приближались, удалялись, смешивались. Потом на миг видение исчезло, и вдруг завертелась, закружилась знакомая карусель, только вместо фарфоровых слонов сейчас все, и я в том числе, сидели в лодках. Бушующее море подбрасывало нас на страшную высоту, лодки исчезали в пенящихся волнах, вновь появлялись, вновь взлетали на гребне огромных волн, и так без конца…

Мать… Отец… Або… Дед… Дядя Ванечка… Дадуна… Феридэ… Щербина… Мевнунэ… Они поднимались высоко, до звезд, потом, сорвавшись, метеоритами падали вниз и исчезали в морской пучине. И вот на огромной волне осталась лишь моя лодка… Волна подбросила ее высоко, так высоко, что меня обдало теплом мерцающих звезд. Я протянул руки, желая схватить хоть одну из них, и тут лодка провалилась подо мной, и я остался один в небе с протянутыми к звездам руками… Объятый ужасом, я зажмурился, и долго потом ветер носил меня на своих крыльях в одной бездонной пустоте от одной звезды к другой, и везде нас встречали безмолвие и холод погасших жизней, а ветер все носился в поисках звезды, которой он мог бы доверить мою жизнь и мою судьбу…

Феридэ стояла в саду и осторожно перекладывала мандарины из подола в большую плетеную корзину. Я подошел к ней и, не здороваясь, присел рядом с корзиной на землю. Покончив с делом, она отряхнула платье и села. Теперь между нами была полная мандаринов корзина. Феридэ начала очищать мандарины.

– Я ухожу сегодня в полдень, – сказал я.

Она не ответила.

– Вчера ночью Али Хорава взял меня в море.

– Пошла саргана, – проговорила она.

– Да, пошла саргана, только он вышел в море не за рыбой.

Феридэ насторожилась. Я молчал.

– Что же ему понадобилось? – не выдержала она.

– Али Хорава – умный человек. Он знает все. – Я умолк. Пальцы Феридэ нервно мяли и разрывали мандариновую кожуру.

– Али Хорава сказал, – продолжал я, – что Феридэ – совесть села и дочь села, что я еще слишком молод для того, чтобы любить Феридэ, что я должен перебороть себя и уехать отсюда без Феридэ…

Покончив с мандарином, Феридэ подняла с земли и начала ощипывать обломок ветки. Молчание длилось несколько минут.

– Али Хорава был и у меня, – заговорила наконец Феридэ.

– Чего он хотел? – спросил я, чувствуя, как сердце подступает к горлу и начинает шуметь в висках.

– Али Хорава хочет, чтобы Феридэ была счастлива. Он знает, что ты хороший парень, что ты сирота, что ты очень еще молод, и он боится, что тебе не осилить мою любовь…

– А ты? Ты тоже боишься? – спросил я, замерев в ожидании ответа.

– Да. Боюсь. – произнесла Феридэ после долгого молчания.

Я облизнул пересохшие губы, машинально потянулся к неочищенному мандарину. Кисловатый сок возвратил мне дар речи.

– Почему, Феридэ?

– Не знаю, Авто…

– Что еще сказал Али Хорава?

– «Если ты любишь этого парня, если ты уверена, что он не может жить без тебя, – заклинаю тебя Богом, иди с ним, будь ему добрым другом и хранителем». Вот что сказал Али Хорава…

– Что же ты? Что ты ответила? – Голос мой задрожал.

– Я? Я ответила… – Феридэ заломила руки, взглянула на меня полными слез глазами. – Уходи, Автандил Джакели, иди своей дорогой. Не мучай меня…

– Феридэ! Я не знаю, что ты и Али Хорава называете настоящей любовью… Я знаю одно: никого, никогда я не любил и не полюблю сильнее тебя… И жить без тебя я не могу!

– Слушай, парень, что тебе от меня нужно? Пожалей меня! Вот уже год нет мне покоя и сна!.. Или ты хочешь, чтоб я спалила все и бросилась в море? Сжалься надо мной!.. Уходи!..

– Если ты меня не любишь – скажи об этом сама! Другим я не поверю! Скажи мне сама – «Авто, я не люблю тебя!» – и я уйду… Сейчас же уйду!..

– Уходи, Авто… Если ты любишь меня – уходи…

Я встал и без слов направился к воротам. Выйдя на дорогу, я оглянулся в последний раз: Феридэ сидела на том же месте, зарывшись головой в колени. Плечи ее вздрагивали…

У нас на заставе – неписаный закон: в честь каждого увольняющегося устраивать торжественный обед. Разумеется, так было и в день моего ухода. На кухне приготовили отменный обед, сварили винный кисель. Меня, наряженного в парадную форму, усадили за офицерский стол. Было произнесено три тоста: за наши Вооруженные силы, за нашу заставу и за меня. В ответном слове я торжественно поклялся быть до конца верным присяге и по первому же зову Родины стать бок о бок со своими боевыми друзьями на защиту границы. Потом я попрощался с ребятами и получил по пинку от каждого.

Настал черед офицеров. Королев и Павлов, улыбаясь, крепко пожали мне руку. Наконец я подошел к Чхартишвили.

– Уходишь, бичо? – спросил он и потрепал меня по щеке.

– Ухожу, товарищ майор!

– Что ж, иди. Удерживать не стану, да и не удержишь тебя… Ну, давай попрощаемся! – Он обнял меня за плечи, расцеловал. – Будь счастлив, мой мальчик!

– Спасибо, товарищ майор!

– Зубов! – крикнул Чхартишвили, направляясь к канцелярии. – Выводите «виллис»!

– Товарищ майор! – догнал я Чхартишвили.

– Что тебе, Джакели?

– Разрешите обратиться!

– Ну, ну, в чем дело?

– Просьба у меня к вам…

– Выкладывай!

– Отдайте мне Мерабчика!

– Кого?

– Мерабчика, медвежонка нашего!

– Как это – отдать?

– Разрешите взять его с собой!

– Куда, Джакели, домой?

– Товарищ майор, скоро зима, я знаю, Зудов велит зарезать его к Новому году… А я возьму медвежонка, сдам в Батумский зоопарк… Прошу вас, товарищ майор!..

Чхартишвили задумался.

– В зоопарк, говоришь?

– Так точно!

Майор помолчал. Потом крикнул:

– Горохов! Позовите сюда Горохова!..

Через минуту прибежал наш повар.

– Горохов, сдайте медведя Джакели! Он отвезет его в зоопарк.

– Товарищ майор! – взмолился Горохов. – Да я же его… специально откармливал… Как же так?

– Выполняйте приказ!

Горохов поплелся к кухне.

Мерабчика с трудом впихнули в машину. По обеим сторонам, на заднем сиденье, заняли места Пархоменко и Луговой. Я, как герой дня, важно уселся рядом с водителем.

«Виллис» медленно тронулся, миновал ворота и, выйдя на шоссе, ускорил ход. Мерабчик тихо урчал и иногда лизал мне голову.

– Слышь, Джакели, ты перемени-ка фамилию! Назовись Запашным, или Дуровым, или еще – ну как его, который с медведями?.. – ухмылялся Луговой.

– Авто, не будь дураком, не вздумай сдавать его в зоопарк! – предупредил Пархоменко.

– Куда же я его дену?

– Как куда? Ведь я знаю: не видать тебе института, как собственных ушей! Купи красивый бубен и води медведя по тбилисским улицам! Разбогатеешь!

Подъехали к шлагбауму.

– Стоп, хлопцы! Теперь поворачивайте кругом!

Ребята сошли с машины. Еле-еле стащили заупрямившегося Мерабчика.

– Ну, прощай, Джако!

– Прощайте, ребята!

– Не забывай нас!

– Чего вы ревете, я же еще не умер?

– Пиши письма!

– Напишу!

– А ну, поворачивайся теперь!

– Только ты не бей, Пархоменко! Убьешь!

– Убить тебя мало!.. Уходишь, негодяй, от нас!

– Ладно, ребята… Прощайте!

– Будь здоров, Джако!

– Э, да хватит тебе! На, возьми платок!.. Да уходите же, черти!

– Прощай!

– Прощайте!

Пархоменко и Луговой сели в машину. «Виллис» заурчал, зафыркал, окутал меня дымом, вдруг рванулся с места.

Мерабчик отряхнулся, облизнулся, потянул носом воздух и, повернувшись лицом к селу, не спеша побрел по дороге, волоча за собой цепь.

– Куда, дурачок? – Я догнал медвежонка и схватил цепь.

Мерабчик недовольно заворчал, уселся на задние лапы и стал грызть цепь.

– Вставай, вставай, глупыш!

Медвежонок и ухом не повел.

Тогда я достал из кармана кусок сахара и показал медвежонку. Мерабчик покрутил мордой, вытянул шею и требовательно забил лапами. Я стал медленно пятиться назад. Мерабчик встал и пошел за мной.

– Что, жулик, без взятки не желаешь идти? На, жри!

Медвежонок поймал на лету кусок сахара и с наслаждением проглотил его.

– Теперь пошли!

Мерабчик послушно зашагал рядом со мной.

Долго шли мы по шоссе. Мерабчик время от времени искательно поглядывал на меня, выпрашивая сахар. Подошли к роднику. Я с удовольствием освежился холодной водой, медвежонок жадно припал к роднику. Потом он улегся рядом со мной и стал тыкаться в руки своей мокрой мордой, требуя угощения. Я положил ему в рот кусок сахара. Мерабчик схватил руку и осторожно сжал ее зубами – по-своему поблагодарил меня. Немного погодя он опять взглянул на меня:

– Есть еще сахар?

– Есть, дурачок, есть, смотри, вот полный карман! Все для тебя, успокойся!.. А ты знаешь, куда я тебя веду?

Мерабчика это не интересовало.

– В зоопарк, вот куда! Знаешь, что такое зоопарк?

Мерабчик не знал.

– Не знаешь – скоро узнаешь… Посадят тебя в клетку, будут кормить, поить, ухаживать… По воскресеньям придут к тебе гости – дети с родителями… Будут прыгать, веселиться вокруг твоей клетки, конфетами угощать. Смотри, не ошибись – иногда они вместо конфет подсовывают камень в красивой обертке! Не обижайся. В детстве я тоже обманывал зверей… Соскучишься, конечно, да ничего не поделаешь, брат… Может, приведут к тебе второго Мерабчика – тогда будет веселее… Хочешь в зоопарк?

– Сахару хочу!

Я угостил его сахаром. Мерабчик кивком головы поблагодарил меня.

– А от зоопарка ты напрасно отказываешься… Заживешь, брат, как министр! Никого к тебе не будут пропускать без пропуска – без билета то есть… А на клетке повесят твой портрет и надпись:

«Кавказский бурый медведь Мерабчик. Возраст 1 год. Живет в горах Аджарии. На воле достигает возраста 15–16 лет, в неволе – 10–12 лет. Кормится травой, овощами, медом, дикими ягодами. Часы посещения – с 1 до 5. Близко не подходить, в клетку руки не просовывать, не дразнить!

Администрация зоопарка».

Чем плохая жизнь, а? Подумай! Шататься в лесу, искать пищу, связываться черт знает с кем… А тут – на всем готовом! Стоит ли из-за лишних двух-трех лет жизни портить себе кровь? И потом, в лесу все равно ты не проживешь – отвык, брат, не то воспитание… А тут никто тебя не побеспокоит – ни одна собака, ни один сукин сын… Ты слушаешь меня?

Мерабчик слушал. Я угостил его сахаром. Медвежонок завалился на спину, подставил пузо.

– Что, почесать? Эх ты, бездельник! Обжора ты и лентяй, дорогой мой!

Я поскреб грудь Мерабчику. Он зажмурился и застонал от удовольствия.

– Теперь мы пойдем. Сдам тебя в зоопарк, попрощаюсь с тобой… Через год, может, вернусь сюда. Узнаешь меня?

– Узнаю, узнаю, только почеши как следует!

– Представляешь, что будет?! Человек в клетке медведя! Медведь ласкает человека! А? С ума сойдут люди!

– Сойдут, сойдут!

Я взглянул на часы.

– Э, брат, мы тут бездельничаем уже битый час! Вставай, пошли!

Мерабчик встал, приник к ручейку. Потом медленно пошел вверх по воде. Я последовал за ним.

Медвежонок вышел на другой берег, отряхнулся, принюхался к каштановым листьям, мягким ковром устилавшим землю, и вдруг с громким рычанием стал кататься по земле, копал ее лапами и мордой. Долго метался и бесновался он, затем устало прилег, положил голову на передние лапы и взглянул на меня такими глазами, что я невольно вздрогнул.

– Что с тобой, Мерабчик? Что случилось?

Медвежонок тяжело дышал, беспокойно ерзал и жалобно скулил. Что произошло с ним? Какое незнакомое доселе чувство ворвалось в его медвежью душу? Я осторожно приблизился к нему, снял ошейник и отбросил в сторону цепь.

– Иди, Мерабчик, в лес!

Медвежонок не сдвинулся с места. Я достал из кармана оставшийся сахар и насыпал на землю перед ним. Мерабчик даже не взглянул на сахар. Тогда я взял чемодан и направился к шоссе. Медвежонок последовал за мной. Весь вид его выражал смущение.

– Иди, иди, Мерабчик, в лес! Ты свободен! Иди, мой хороший!

Пройдя десяток шагов, я оглянулся. Мерабчик покорно шел за мной. Я присел перед ним на корточки, схватил его за голову и потерся носом о его холодный нос.

– Ну вот мы и попрощались. А теперь иди! Иди в лес! – Я легонько подтолкнул его и встал. Медвежонок тотчас же стал на задние лапы и пошел ко мне.

– Мерабчик, с ума ты сведешь меня!.. Ну ладно, давай обнимемся, только смотри, осторожно!

Медвежонок раскрыл лапы, и мы обнялись… Я гладил его по спине, он тыкался мордой в мое лицо, облизывал щеки, рот и что-то жалобно бормотал.

– Хватит, Мерабчик, не заставляй меня плакать… Иди, иди своей дорогой!..

Медвежонок опустился на четыре лапы, повернулся, медленно двинулся к лесу, потом ускорил шаг и, наконец, помчался, не оглядываясь. Вскоре он скрылся в лесной чаще, лишь треск сухих веток доносился оттуда. Наконец все стихло…

Не успел я пройти метров триста, как до меня донеслась длинная автоматная очередь. Я замер.

– Тра-та-та… – повторилась очередь.

Я бросил чемодан и сломя голову помчался на звук автомата. Задыхаясь, преодолел покрытый каштановым лесом склон горы и выбежал на небольшую поляну. У края поляны по траве на четвереньках ползал человек. Я подбежал к нему.

– Яшин?! Ты что тут делаешь?!

– Ищу стреляные гильзы.

– Зачем ты стрелял?!

– Понимаешь, иду себе, проверяю систему… Вижу, вышел из леса и прямо на меня!.. На двух ногах, словно человек! Огромный какой, гляди! Хорошо еще, вовремя заметил…

Недалеко от нас навзничь лежал Мерабчик… Из его раскрытой пасти еще сочилась кровь.

– Почему ты его убил? – спросил я Яшина и сам не узнал своего голоса.

– Вот еще!.. Вижу, идет прямо на меня медведь…

– Да какой же это медведь, идиот! Ведь это Мерабчик!

У Яшина от удивления отвисла нижняя челюсть. Он опустился на землю. Сверху донесся шум – к нам спешили пограничники.

– Джакели… Я не знал… ей-богу… Ты уж извини… – пробормотал побледневший Яшин.

– Ладно… Что было – было… Прощай!..

За полчаса автобус довез меня до Батуми. Поезд отходил в двенадцать ночи… Оставшиеся пять часов я бесцельно бродил по городу, наконец, не выдержав, пошел на вокзал, упросил проводницу впустить меня в вагон за час до отправления поезда, вошел в купе и, не раздеваясь, бросился на койку.

Поезд тронулся неожиданно. Сперва громыхнуло, по вагонам пробежала судорога, потом состав сильно дернуло, и, наконец, колеса завертелись плавно, ускоряя бег и постукивая на стыках.

В купе, кроме меня, не было никого.

– Молодой человек, постель не желаете? – заглянула проводница.

– Нет.

– Извините.

– Очень вас прошу, если можно, не впускайте сюда пассажиров!

– Пожалуйста! Состав почти пустой… Вы заприте дверь.

– Спасибо!

– Где вас разбудить?

– Нигде.

– Спокойной ночи!

– Спасибо.

Ритмичный, монотонный перестук колес притуплял мысль, убаюкивал. Усталость, напряжение, переживания дня опутывали тело, словно паутина… Охваченному сладостной дремотой, мне казалось, будто я лечу куда-то ввысь. Синяя лампочка на потолке купе испускала нежное, ласковое сияние. Оно постепенно расширилось, раздалось, охватило все вокруг, залило лазурным светом небо и землю…

Потом меня подхватили легкие волны синего моря. Я зажмурился, с наслаждением окунулся в теплую воду, и безбрежная синева поглотила меня…

…Она вошла, как десять лет назад, – стройная, красивая, синеглазая, с ниспадающими на плечи локонами иссиня-черных волос, легкая, воздушная, в длинном светлом платье. Вошла и погладила меня по лбу своей теплой белой рукой.

– Здравствуй, сын!

– Здравствуй, мама!

– Как ты живешь, сын мой?

– Не знаю, мама…

– Хорошо?

– То хорошо, то плохо…

– Так оно и должно быть. На свете не бывает только хорошо и только плохо.

– Наверно, так, мама…

– Есть у тебя трудности? Сомнения?

– Есть, мама! Но какие именно – не разберусь… Многого я не понимаю… Думаю – вот наконец-то я понял это… И вдруг догадываюсь, что ни черта я, оказывается, не понял… Думаю – вот это и есть настоящая любовь… И вдруг вижу, что никакая это не любовь… И наоборот: казалось, и не думал об этой любви, а потом чувствую, что не могу жить без нее… Или еще: боюсь, страшусь чего-то, и вдруг выясняется, что бояться-то, оказывается, нечего… Еще хуже, когда уверен в себе, в своих силах, а на деле получается – боюсь я их, еще как боюсь… Трудно мне, мама, понять все это…

– Ты еще молод, сынок…

– Какая уж молодость, мама, скоро мне двадцать!

– Двадцать – это не много, сынок.

– Но и не мало, мама!

– В твоем возрасте и мне бывало трудно…

– Не знаю… Я не знаю, мама… Ты нужна мне, мама!

– Потому я и пришла, сынок!

– Ты не уйдешь?

– Не уйду, пока не узнаю – о чем думает плоть и кровь моя, куда она идет, ради чего живет.

– Не понял, мама…

– Ты должен знать – для чего ты существуешь, кем ты станешь.

– Я не знаю, кем я стану. Я только хочу стать…

– Кем? Каким?

– Я хочу, мама… Хочу быть сильным, как дед мой Исидор…

– Мало, сынок!

– Чистым и прямым, как мой отец…

– Мало, сынок!

– Честным, как дядя Ванечка… Благодарным и любящим, как Мерабчик… Умным, как Али Хорава… Преданным долгу, самоотверженным, как Щербина… Смелым и благородным, как Чхартишвили… Добрым и милосердным, как ты, мама… Это много?

– Это хорошо, сынок! Осилишь ли ты все это?

– Хочу осилить!

– Хорошо. Но все это в будущем. А теперь? Чем ты живешь теперь? Что ты любишь? К чему стремишься?

– Я люблю жизнь, мама. Я хочу жить, долго жить для того, чтобы достичь цели… И еще я люблю мечтать, мама… Но что это? Поезд проваливается в темноту… Это тоннель, мама… Я уже не вижу тебя! Погоди, выйдем из тоннеля, выйдем на свет… И тогда я скажу тебе, мама, что еще я люблю…

– Успокойся, сынок, я уже поняла тебя… Теперь я уйду.

– Не уходи, не покидай меня, мама!

– Мне нельзя оставаться, я должна идти!

– Ты придешь ко мне, мама?

– Обязательно, сынок! Ты позови меня, когда тебе станет трудно, и я приду к тебе, сынок!

– До свидания, мама!

– Береги себя, сынок… Не погуби меня, родной мой!

– Не бойся, мама!

Она опять прикоснулась к моему лбу белой теплой рукой и… исчезла, оставив мне тепло своей огромной любви, тепло, которое она подарила десять лет тому назад засыпавшему маленькому мальчику, тепло, которое согревало меня все эти годы…

Я проснулся. Вокруг все еще колыхалась бездонная, всеобъемлющая синева. Потом она постепенно поблекла, сузилась, сконцентрировалась в одной точке. И я увидел на потолке лампочку, мерцавшую нежным синим светом.

На противоположной койке сидела незнакомая женщина. Опершись локтями на столик, она глядела в окно.

– Простите, где мы? – спросил я.

– Вышли из тоннеля, – ответила она.

…Вышли из тоннеля… Вышли из тоннеля… Зазвенели сотни колоколов… Загудели сотни поездов… Вышли из тоннеля… Вышли из тоннеля… Звон, шум, гудение слились в один общий протяжный гул…

Бом… Бом… Бом… Вышли из тоннеля… Господи, неужели все это сон? Почему сон?!

Я вскочил с койки. В купе никого не было… Синий свет вокруг меня бледнел, бледнела и ночь в окне. Поезд мчался на восток. Наступало утро…

Бом… Бом… Бом… Вышли из тоннеля… Автандил Джакели, вышли из тоннеля!..

Сердце мое громко стучало и гудело, словно исполинский колокол на высокой колокольне…

Белые флаги

Перевод З. Ахвледиани

Ресторан «Мечта»

– Здорово, Заза!

– Ростому привет!

Ростом крепко стиснул мою протянутую руку и легонько потрепал меня по щеке.

– Ну, как ты, что ты?

– Да так себе. А ты? – спросил я и взглянул на часы.

– Спешишь?

– Понимаешь, в Кировском парке – «Под небом Сицилии». Сходим, а? Хорошая картина!

– Да брось ты! Целый год не виделись. Пошли, выпьем по стаканчику!

– Нет, давай лучше в кино!

– Ладно уж, в сотый раз небось смотришь эту «Сицилию»! Пошли!

Ростом – здоровяк, сильный, как бык. От его железного рукопожатия я сразу же забыл про всякое кино, чуть не кубарем скатился вниз по лестнице подвального ресторанчика и присел к пустовавшему столику у небольшого бассейна с живой рыбой. Ростом подошел к буфету.

Вряд ли на свете сыщется ресторан более грязный, темный, неуютный и дорогой, чем «Мечта». И если его все-таки посещают, то только лишь потому, что он всегда открыт, в любой день, с семи утра. Круглый год. Халаты на официантах «Мечты» до того замызганные, что участковый санитарный врач даже не доходит до зала, – буфетчик прямо на лестнице вручает ему дань за антисанитарию… Буфетчика Архипо знает весь Тбилиси, ну и, разумеется, я.

– И не стыдно вам, Архипо? Не ресторан, а черт его знает что! Грязь одна! – упрекнул я как-то буфетчика.

– А это вовсе не ресторан, уважаемый! – отпарировал Архипо. – Это рабочая столовая!

С тех пор я, как потребитель, уже не предъявлял к «Мечте» никаких особых требований.

Сегодня посетителей здесь маловато. В дальнем углу темного зала за столом сидят человек восемь. Они уже пьяны – галдят, перебивая и не слушая друг друга. Судя по частым выкрикам: «Э-э… Ваше имя, уважаемый?» – компания собралась разношерстная. Видно, они выпивали порознь, за отдельными столиками, а потом объединились.

Ростом вернулся, поставил на стол тарелку с десятком хинкали, поллитровку и два стакана.

– Запах что-то не того… – недовольно поморщился он и густо посыпал хинкали черным перцем. – Кстати, в случае чего, сколько у тебя найдется? Я весь вышел…

– Три рубля! – смущенно улыбнулся я, извлек из кармана помятую трешку и подложил ее под тарелку с хинкали.

Ростом разлил водку.

– Хочешь, скажу, как можно бесплатно выпить сто граммов? – спросил он. – Меня вчера научили.

Я знал, в чем заключается этот «секрет», но все же подначил:

– Давай!

– Значит, так: подходишь к прилавку, требуешь сто граммов водки, а потом хинкали… То есть не требуешь, а спрашиваешь, – сколько стоит сто граммов. Потом достаешь деньги… Нет, забыл! В общем что-то очень потешное. Дай вспомнить – расскажу… А пока выпьем за нашу встречу!

Мы чокнулись. Ростом залпом осушил стакан и, не переводя дыхания, закусил хинкали.

– Ну, разве это не лучше какой-то там «Сицилии»?!

Я тоже выпил и, почувствовав вдруг, как по всему телу разлилось приятное тепло, подумал: «Пожалуй, лучше».

– А хочешь, я сам научу тебя? – спросил я.

– Чему? – не понял он.

– Как бесплатно выпить сто граммов.

– Ясно, хочу!

– Значит, так: подходишь к прилавку и спрашиваешь буфетчика: «Что стоит пяток хинкали?»

– Пятьдесят копеек, – отвечает он.

– Давай! – говоришь ты. И снова спрашиваешь: – А сто граммов водки?

– Пятьдесят копеек!

– Так-с. Я передумал. Забирай обратно хинкали и взамен налей мне сто граммов.

Буфетчик убирает тарелку с хинкали и наливает водку. «Хлюп!» – опрокидываешь ты водку и направляешься к выходу.

– Э-э, куда? – орет вслед буфетчик.

– Домой! – отвечаешь ты.

– А деньги?

– За что?

– За водку!

– Так я же вернул тебе пять хинкали?

– А деньги за хинкали?!

– А разве я ел хинкали?

– Н… нет…

– Так чего ж тебе от меня нужно?

– Н…ничего, уважаемый… – мямлит смущенный буфетчик и оставляет тебя в покое.

– Ва, гениально! – воскликнул Ростом. – Кто тебя научил?

– Цицка.

– Вот тип! И меня тоже он научил, но тебя – лучше!

– Да, такое за ним водится, – успокоил я Ростома.

Я и Ростом до третьего класса учились вместе, в одной школе. Потом семья Ростома перебралась в другой район, и мы расстались. Лет девять я не встречался с Ростомом. Увиделись мы на приемных экзаменах в университете – он сдавал на физический. Я бы не узнал его, так он возмужал и похорошел. Ростом сам окликнул меня.

– Как ты узнал меня? – спросил я.

– А что тут такого! – рассмеялся он. – Ты ничуть не изменился.

На втором курсе Ростом снова куда-то исчез.

Спустя год я встретил его на стадионе. Играли наше «Динамо» и московское «Торпедо». Я немного опоздал, и место мое оказалось занятым… Ростомом. Кое-как устроились. После матча (наши проиграли) мы возвращались вместе. Я не знал, о чем говорить, – все темы разговора ограничились тремя классами средней школы.

– Где ты запропал? – спросил я из вежливости.

– Трудновато нам пришлось… Начал работать и перешел на заочное, – ответил он.

Вот и теперь я не знаю, о чем с ним говорить. И я повторяю свой прошлогодний вопрос.

– Послушай, но куда ты все-таки исчез?

– Говорил же я тебе: работаю.

– Где?

– Какая разница? На хлеб хватает…

– Что-то не похоже, – улыбнулся я и покосился на свою лежащую под тарелкой трешку.

– Все несу домой… Мама совсем состарилась, почти ослепла, шить ей трудно…

– А стоило все-таки переходить на заочное? – спросил я и понял, что сморозил глупость.

– Стоило… – ответил Ростом после минутного молчания. – Стоило… Прихожу как-то домой… Вижу, мать сидит на кровати, опустив голову, а какая-то толстозадая баба вертит в руках перед ее носом пеструю тряпку и визжит: «Если ты совсем ослепла и не можешь шить, то так и скажи! Я б лучше просто подарила тебе деньги!.. Что мне теперь делать?! Где я достану такой отрез, а? Лопни, тресни, а найди, где хочешь! Понятно тебе?!» Это она говорила моей матери…

Ростом выпил. Мне стало не по себе.

– Ну и потом? – спросил я.

– Помнишь нашу школу?! Мы ходили туда через Варазисхеви[86], – ушел Ростом от ответа.

– Помню! – вздохнул я с облегчением.

– Мне мама по утрам давала пятнадцать копеек. А тебе?

– Тридцать.

– А напротив школы был завод кувшинов и горшков…

– Кирпичный завод, – поправил я.

– Да, кирпичный. Но там делали и горшки тоже… И ребят с той улицы называли «кирпичной шайкой», помнишь?

– Они подкарауливали нас и отбирали деньги, помнишь?

– Как не помнить! За пятнадцать копеек тогда давали французскую булку с двумя сосисками. И сверху горчица.

– Вот сволочи! – Мне вдруг стало жаль тех детских тридцати копеек.

– А знаешь, почему они грабили нас с утра?

– Почему?

– А потому, что, успей мы войти в школу, и деньги были бы истрачены в буфете!

– Смотри-ка, я и не смекнул! – Меня рассмешила наивная хитрость «кирпичной шайки».

– Да и я сам смекнул только теперь. Наш председатель профкома поступает точно так же: в день получки караулит нас у кассы…

– А все же, где ты работаешь?

– В гараже, мойщиком машин, – неловко улыбнулся Ростом. – А еще одна трешка была бы сейчас кстати… – Он выразительно взглянул на почти опустевшую бутылку, потом на мою трешку.

Вдруг возле нашего стола откуда ни возьмись вырос какой-то вдрызг пьяный усатый верзила. В правой руке он держал стул, в левой – бутылку «Саперави»[87].

– За процветание и счастье… наш… ш… шего края! Да здравствует!.. Ура! – провозгласил он заплетающимся языком.

– Ура! – подхватили мы его призыв.

– В… ваше имя, уважаемый? – обратился усатый ко мне.

– Заза.

– Ого! А в… ваше? – повернулся он к Ростому.

– Ростом.

– О-хо-хо! Б… богатыри! «Амиран[88] сразился с дэвом, задро… ж… жала вся земля!» Так, кажется?! П… пью за красоту нашей земли и ц… целую ваш стол! – Усач покачнулся.

– Садитесь, пожалуйста! – подхватил я его.

– Я со своим с… стулом и вином… Ик!.. Принимаете? – спросил он и, не дожидаясь ответа, проглотил наш последний хинкали.

– Пожалуйста!

– Мы там… кутим… Я и м… мои друзья… один, два, т… три. Я четвертый! – Усач с силой стукнул себя кулаком в грудь.

– Чего же вы хотите, уважаемый? – спросил Ростом.

– Я х… хочу… ик! Я ж… желаю «Быть с тоб-о-о-ою всегда, быть с тоб-о-о-ою в моги-и-и-ле…» – неожиданно затянул усач.

– Нам пора, уважаемый, – привстал я.

– Ч… что такое?! – Усач грохнул бутылкой об стол, и вино плеснуло в лицо Ростому.

Побледнев, Ростом медленно привстал, уставился на некоторое время в глаза усачу; потом, не сказав ни слова, утер рукою лицо и выразительно покосился на свою окрашенную в красный цвет ладонь.

– Ваше имя, уважаемый? – очень тихо спросил Ростом усача.

– Акакий, Како, Каки![89] – отрапортовал тот и сел. – С… садитесь… – предложил он и нам.

Мы тоже сели.

– Скажите, глубокоуважаемый А-ка-кий, Ка-ко, Ка-ки, – произнес Ростом по слогам, – чего вам от нас нужно?

Я прыснул. Рассмеялся и Ростом.

– Г… грабят, обирают меня, – прошептал вдруг усач и огляделся с видом заговорщика.

– Кто? – спросил я тоже шепотом.

– Они! – Он кивнул головой куда-то в сторону. – Г… грабят, понимаете, г… грабят, сосут мою к… кровь…

– Да скажите же, в чем дело? – спросил Ростом и налил себе вина из бутылки усача.

– Кровь мою пьют! – выкрикнул тот во всю глотку, словно вдруг протрезвев. – Обирают меня!

Ростом поставил свой стакан.

– Кто же, кто? – спросил я.

– Они! Не дают слова вымолвить! Хлеб-соль мои, вино мое, расходы мои, и мне же затыкают рот! «Соединимся!», «Объединим столы!». Сволочи! Трепачи!.. Там я был тамадой, а здесь – этот скопец, это ничтожество! И еще лишает меня слова! Меня! За моим же столом! У-у, морда! Взгляните, взгляните на этого выродка! Потомок Георгия Саакадзе, Тамары Георгиевны и Давида!..[90] Ух, мать твою!..

Компания за обеденным столом была уже в той стадии опьянения, когда нестройное пение и нечленораздельные выкрики, слившись в дикий рев, лишают людей последних проблесков разума.

– Это вы про своих друзей? – спросил я нашего гостя.

– Кто им друг?! Да я их…

– Ладно, ладно, успокойтесь!

– Молчать, болван!.. Батальон, сми-ир-но-о! Равнение на середину! Прямой наводкой – ого-о-онь!..

Мы не успели опомниться, как рука усача быстро описала в воздухе дугу, и бутылка, пролетев через весь зал, бомбой взорвалась, стукнувшись об угол дальнего стола. Звякнули осколки. Вслед за первой усач швырнул и вторую – нашу – бутылку.

– Ау-у-у-о-о! – грянуло оглушающим воплем, и озверелая, потерявшая человеческий облик толпа, вооруженная стульями, двинулась на нас.

Я помню:

Ростом богатырским ударом в челюсть свалил усача. Через секунду и сам Ростом оказался на полу, с ним рядом. Тут на мою голову обрушился стул, и все вокруг пошло ходить ходуном. Закружились, запрыгали стулья и столы, под потолком вместо одной засияли сотни электрических лампочек. Потом откуда-то издалека долетела нежная трель милицейского свистка, и… мир поглотила кромешная тьма.

В этой тьме кто-то, подойдя, положил мне на плечо руку:

– Подымайся!

– Что вы сказали? – переспросил я.

– Подымайся и следуй за мной!

– Не могу… Не могу подняться, уважаемый!

Он обнял меня за плечи, приподнял и поставил на ноги.

– Следуй за мной!

Мы шагали долго: он впереди, я – за ним. У меня подкашивались ноги. Кругом была тьма-тьмущая, и лишь осиянная светом голова моего ведущего освещала мне путь. Наконец он остановился у черного дома с решетчатым окном и повелел:

– Войди в сей ковчег!

– Страшно мне! – сказал я, отступая назад.

– Войди в ковчег, человече! Се грядет день божьего гнева. И хлынут на землю грешную воды великие, и за сорок дней и сорок ночей сметут те воды с лица земли все живое, созданное волею Господа нашего. Войди!

– В чем дело, уважаемый, в чем таком мы провинились? Объясните!

– Рек Господь наш: исполнился мир сей скверны и непотребства, и ниспошлю я кары небесные на мир сей и на людей.

– Так и сказал?

– Так сказал Господь, Бог мой.

– Допустим. Но вы-то кто?

– Я? Я – Ной.

– Какой Ной?

– Тот самый!

– А-а-а! – Тут только я понял, с кем веду беседу: это был Ной, прародитель послепотопного человечества. Однако для своих лет он выглядел весьма бодро и весело.

– Где же ваши сыновья, почтеннейший Ной? Где Сим, Хам и Яфет?

– Ты есть сын мой, Заза!

– А звери где?

– Мы сами звери!

– А птицы?

– Мы же и птицы, и пресмыкающиеся… Не медли же, сын мой, входи в ковчег!

Разверзлась окованная железом дверь черного дома и…

…Я вошел в ковчег…

«Десятая пятого»

Спустя три дня после описанных событий в вечерней городской газете «Тбилиси» появилось траурное объявление:

«Сестра Гуранда, зять Амаяк Алавердян, двоюродные сестры и братья Цуца, Маро, Лили, Мака, Гванца, Цабу, Ира, Цотне, Ия Заридзе, Губаз и Валерьян Иорамашвили извещают о смерти

Владимира (Джано) Феофановича Соселия

Гр. панихида 11, 12, 13 мая, в 8 ч. вечера. Вынос тела 14 мая из квартиры, ул. Кутузова, 251».

А спустя еще десять дней в той же газете, под рубрикой «На страже законности», было опубликовано следующее сообщение:

«А КАК ОНИ ДУМАЛИ?

Давно не встречались старые „друзья“ Ростом Амилахвари и Заза Накашидзе. И вот 8 мая с. г. встреча состоялась в окрестностях ресторана „Мечта“. Профессиональные бездельники облобызались и тут же решили побаловаться водочкой (на какие, каким путем добытые деньги – это другой вопрос).

В ресторане, рядом с „друзьями“, мирно ужинала компания честных граждан. Оказавшись вскоре во власти Бахуса, Накашидзе и Амилахвари предались обычному для них занятию – стали упражняться в отборнейшем сквернословии на русском языке и вызывающе поглядывать на ужинавшую компанию. Возмутительное нарушение общественного порядка со стороны двух распоясавшихся мерзавцев продолжалось долго, несмотря на неоднократные предупреждения и просьбы буфетчика. Тогда один из вышеуказанных сотрапезников – г. А. X. подошел к дебоширам и стал по-отечески увещевать их:

– Молодые люди, ведь вам известно, что алкоголь пагубно влияет на здоровье, умственные способности и моральный облик человека. Я прошу вас – удовлетворитесь принятым вами количеством спиртного, идите домой и займитесь лучше книгами. Вы ведь, должно быть, студенты высшего учебного заведения. А я здесь за вас расплачусь.

Но не так-то просто оказалось образумить зарвавшихся хулиганов. Они сперва жестоко избили гр-на А. Х., доведя его до коматозного состояния, а затем стали бомбардировать бутылками стол вышеуказанной компании. Жертвой их варварской разнузданности стал гр. Соселия, который, будучи доставлен в больницу „скорой помощью“, скончался.

Амилахвари и Накашидзе, разумеется, попытались скрыться, но были схвачены на месте преступления подоспевшей группой работников милиции в составе зам. начальника следственного отдела лейтенанта Н. Легашвили, рядовых Б. Татарашвили, В. Русидзе, С. Бердзенишвили, Б. Сысоева, В. Квернадзе и Д. Арабули.

Р. Амилахвари и З. Накашидзе в ближайшее время предстанут перед судом и понесут заслуженное наказание. А как они думали?!

Вызывает, однако, удивление тот факт, что отъявленные хулиганы З. Накашидзе и Р. Амилахвари, как теперь выяснилось, до этого ни разу не привлекались к уголовной ответственности. Это должно послужить для органов милиции серьезным напоминанием о необходимости улучшить работу по предупреждению и профилактике преступности».

Над обрывистой Метехской скалой, там, где ныне восседающий на каменном коне Горгасали[91] поднятой десницей предупреждает водителей быть поосторожнее на повороте и откуда в былые времена отчаявшиеся тбилисцы совершали свой последний путь в жизни – с камнем на шее в мутные воды Мтквари, раньше стоял Метехский замок (слово «замок» здесь следует понимать в смысле «тюрьма»).

Позднее, в годы революционного подъема и наступившего затем разгула реакции, людей, пожелавших обрести свободу, оказалось так много, что Метехский замок перестал их вмещать. Видя такое положение, известный в то время промышленник Манташев порешил отдать под тюрьму два четырехэтажных здания в Ортачала[92], предназначавшихся ранее под его текстильную фабрику, и преподнес их в день рождения Его Величеству Николаю Второму Романову, Императору и Самодержцу Всероссийскому, Царю Польскому, Великому Князю Финляндскому и прочая, и прочая, и прочая. Ортачальская тюрьма получила название «губернской».

А в феврале 1921-го «губернская» была конфискована большевиками и без изменения функций и названия передана трудящимся на вечное пользование.

…Главная достопримечательность тюрьмы – огромная алфавитная книга. Каждый, желающий узнать местонахождение своего заключенного, должен войти в административное здание тюрьмы, постучаться в окошко с надписью «Канцелярия» и, если оно откроется, назвать фамилию искомого. Спустя одну-две минуты окошко выдает ответ.

В этой книге я, как вы сами понимаете, записан под буквой «Н». И про меня здесь сказано следующее:

«Взят под арест 8 мая. В тюрьму доставлен 11 мая. Корпус V, камера X. По предварительному следствию определена ст. 110 УК ГССР».

А что сказано в этой статье сто десятой, об этом станет известно чуть позже.

Первое, что можно увидеть из окна моей камеры, – это сторожевую вышку и беззаботно сидящего на перилах ее площадки часового. Затем вы увидите административное здание и окно кабинета начальника тюрьмы. На подоконнике, с наружной стороны, выстроились в ряд цветочные горшки (так в некоторых домах любят выстраивать на крышке рояля фарфоровых слоников). Но в горшках цветов нет. Видимо, эти горшки с цветами когда-то украшали кабинет одного из бывших начальников тюрьмы – любителя комнатной флоры. Занявший его место новый начальник цветов не любил, но выбросить горшки, видно, счел неудобным и, под благовидным предлогом создания нежным растениям лучших условий, велел выставить горшки на воздух. Следующий начальник о цветах вообще и не думал. И стоят теперь на подоконнике никому не нужные горшки с засохшей землей и грустно внимают бодрому крику крестьянина, что с мешком на спине шагает по сбегающей от села Крцаниси тропинке:

– Земла, земла-а!.. Цветочни земла-а-а!.. Чернозем земла-а-а!..

Рядом с кабинетом начальника – кабинет тюремного надзирателя. Между этими тремя достопримечательностями – сторожевой вышкой, кабинетом начальника и кабинетом надзирателя – существует своеобразная магическая связь. Допустим, беззаботный часовой на вышке заметил, что вы смотрите в окно. Не спеша, но глядя на вас, он снимает телефонную трубку. И если вы переведете взгляд на кабинет начальника, то увидите, что тотчас же трубку поднимет начальник. Он с довольным видом кивает головой и, не опуская первой трубки, снимает вторую. А теперь посмотрите в окно кабинета надзирателя: надзиратель берет трубку, потом другую, и тут… в коридоре за дверью вашей камеры раздается протяжный телефонный звонок. Потом дверь камеры открывается, и, если вы сами не успели соскочить с окна, вам энергично помогут это сделать другие. Следующие за этой несложной операцией три дня вы проводите в карцере.

Существует другой – более быстрый – путь попадания в карцер. Это когда беззаботный часовой звонит непосредственно надзирателю вашего коридора. Но так поступают лишь неопытные, наивные часовые-новички. Они еще не усвоили элементарной истины: трудно сделать карьеру столь прямым путем.

Предположим, однако, что часовой не заметил вас. Что же вы еще увидите из вашего окна?

Вы увидите большой квадратный двор тюрьмы. В этом дворе есть другой – разбитый на четыре сектора, окруженный стеной со сторожевыми вышками – двор для прогулок. Для чего он разбит на четыре сектора? Для того чтобы можно было вывести на прогулку заключенных сразу из четырех разных камер. Прогулки устраиваются в каждый погожий день, а продолжительность их зависит от количества обитателей тюрьмы. Обычно они длятся от тридцати минут до одного часа.

Затем вы увидите кухню. Рядом с кухней – больница. Чуть правее – морг.

И наконец – огромные металлические ворота. Через ворота людей вводят группами, а выпускают по одному. Есть три способа выйти из этих ворот: первый – когда вы невиновны, второй – когда вы уже осуждены, и третий – когда вы, словно Цикара[93], захотите вышибить ворота, но… это именно те девятые ворота, об которые Цикара обломал рога…

Все описанное – это, так сказать, внутреннее хозяйство тюрьмы. Оно, должно быть, куда сложнее, но из нашего окна больше ничего не видно.

Что касается внешнего мира – он для нас ограничен стометровой полосой противоположной улицы: пивной киоск, аптека, парикмахерская и шапочная мастерская. Вот и все, что можно обозреть с нашего наблюдательного пункта – из окна. И пункт этот безраздельно принадлежит Шошиа.

Шошиа[94] – так зовут одного из обитателей нашей камеры. Сперва я думал, что это прозвище, потому что, во-первых, смуглый Шошиа со своим клювообразным носом действительно очень похож на скворца, во-вторых, он, словно скворец, целыми днями сидит под окном (и поэтому почти все остальные дни проводит в карцере). Вы думаете, Шошиа боится карцера? Ничуть! Однажды он сказал мне:

– Ты, дорогой мой Заза, не поймешь, какая это радость – по выходе из карцера выглянуть в окно! Это может понять только Шошиа, который сидит в клетке и которого в гнезде ждут два желторотых слабеньких птенца…

Фотоснимки этих птенцов Шошиа раз десять на день достает из кармана и каждый раз при этом плачет горькими слезами:

– Чтоб ему сдохнуть, вашему идиоту отцу, детки мои! Черт меня дернул заниматься этим ежевичным соком?! Сидел бы на своем месте завхоза техникума! Разве мало было там денег?! Это все ваша мать, обезьяна паршивая!.. Ненасытная тварь!.. Поделом мне, болвану несчастному!

– И не стыдно тебе, Шошиа, так поносить собственную жену? – возмущаюсь я.

– Ух! Ты не знаешь ее, дорогой мой Заза! Это – чудовище, это алчный, ненасытный зверь!.. Пусть теперь продает свои бриллиантовые кольца, посмотрю, на сколько их хватит!.. Мне ведь влепят лет десять, это – точно!.. Все равно! Выйду, прогоню ее и женюсь на моей соседке Сиран! Вот помяни мое слово!.. – Шошиа вдруг умолкает и потом произносит доверительно: – Знаешь, какую она готовит толму?[95]

В камере, кроме меня и Шошиа, еще восемь человек. Вечер. Я слышу звяканье ключей за дверью. Это, наверное, надзиратель: время вечерней поверки.

Так и есть. Дверь камеры медленно открывается, и входит молодой незнакомый надзиратель – мы его видим впервые. Все встают.

Надзиратель начинает пересчитывать нас. «Раз, два, три», – чеканит он, тыча в каждого указательным пальцем.

Чтоб не сбивать надзирателя со счета, тот, кого он уже отсчитал, должен сесть, – таков порядок.

– Кто староста? – спрашивает надзиратель.

– Я! – отвечает с явным мегрельским[96] акцентом один из нас и встает.

– Фамилия!

– Гоголь!

Надзиратель бросает на старосту косой взгляд.

– Имя!

– Чичико!

– Фамилия! – снова спрашивает надзиратель.

– Я ведь сказал, начальник: Гоголь!

Глаза надзирателя наливаются кровью.

– Сгною в карцере! – ревет он.

– Новичок… – замечает кто-то.

– А вот и выкуси, уважаемый начальник! Фамилия моя на самом деле Гоголь![97] – спокойно отвечает Чичико и садится.

Надзиратель раскрывает папку с бумагами, уставляется в список, потом с недоумением взглядывает на Чичико и, помолчав некоторое время, приступает к перекличке…

– Девдариани!

– Здесь!

– Накашидзе!

– Я!

– Гулоян!

– И я здесь!

– Гоголь!

Чичико не отвечает.

– Гоголь! – повышает голос надзиратель.

– Я не Гоголь! – вскакивает Чичико. – Я – Толстой, Илья Чавчавадзе, Дуту Мегрели[98], Грибоедов! Понятно? Не Гоголь я! Вычеркните меня из этого проклятого списка и отпустите домой! Ясно?!

Поднимается хохот. Надзиратель-новичок, смешавшись, растерянно улыбается.

– Ты откуда? – спрашивает он Чичико.

– Из Нахаребао[99], провалиться ему в тартарары! Двести лет назад дед моего деда поселился там, да и омегрелился. Ему что? Лежит себе в могиле. А мне из-за его фамилии покоя нет! Хотя бы словечко знал я по-русски или по-украински!.. Вот наказание!..

Мы кое-как успокоили Чичико.

Надзиратель продолжал:

– Чейшвили!

– Я, уважаемый!

– Мошиашвили!

– Здесь я, здесь, дорогой!

– Мебуришвили!

– Здесь!

– Гамцемлидзе!

– К вашим услугам!

– Саларидзе!

– Есть!

– Моголадзе!

– Его еще не арестовали! – замечает кто-то.

– Соголадзе, – поправился надзиратель.

– Ищут!

– Чоголадзе! – выкрикивает надзиратель.

– Он – в соседней камере, – показывает большим пальцем себе за спину Гулоян.

– Почему же его фамилия в этом списке? – спрашивает надзиратель.

– А я почем знаю? – удивляется Тигран.

– Уважаемый, быть может, вы ищете Гоголадзе? – спрашивает с изысканной вежливостью Шошиа.

Надзиратель молча смотрит на него, потом заглядывает в список и утвердительно кивает головой:

– Да, Гоголадзе!

– В таком случае это – я! – встает Шошиа.

Надзиратель захлопывает папку и обращается к старосте:

– Гоголь! Есть претензии у десятой пятого? – («Десятая пятого» означает: десятая камера пятого этажа.)

– Изложить письменно или доложить на словах? – спрашивает Чичико.

– Говорите! – хмурится надзиратель, вновь раскрывая папку.

Гоголь подмигивает нам.

– Я думаю, начнет Гамцемлидзе! – говорит он с улыбкой.

Гамцемлидзе поправил очки и начал:

– Вам, должно быть, известно, что мы – не обыкновенные арестанты…

– А какие же? – удивился надзиратель.

– Не перебивайте, уважаемый! – Гамцемлидзе предупреждающе поднял руку. – Мы ведь не мешали вам при чтении списка!

Сбитый с толку надзиратель раскрыл было рот, но промолчал. А Гамцемлидзе продолжал:

– Наши дела на данном этапе находятся, так сказать, в стадии следствия, и этим положением должна определяться амплитуда обращения с нами, как с гражданами, находящимися в неофициальном, так сказать, в предварительном, временном заключении. Это обращение должно в разумных пределах колебаться между, так сказать, строгостью и милосердием таким образом, чтобы условия нашего пребывания в тюрьме на время, предусмотренное структурой и технологией следствия, были для нас, так сказать, приемлемы, ибо физические возможности человеческого организма и его моральные…

– Гоголь, – обратился надзиратель к старосте, и нижняя челюсть его задрожала, – чего он хочет?

– Похоже, что путевку на двадцать четыре дня в Лебарде![100]

– Бесплатную? – спросил надзиратель.

– Бесплатную! – улыбнулся Чичико.

– Скажи ему, пусть сядет, пока я не сошел с ума!

– Я сяду, уважаемый, когда мне объяснят, почему, несмотря на мои настоятельные просьбы, я до сих пор не получил седьмой том Чернышевского! – заявил Гамцемлидзе.

– И этот человек должен сидеть в тюрьме?! – воскликнул Тигран Гулоян.

– Садитесь, Чернышевский! – распорядился Гоголь. – Теперь твоя очередь, Чейшвили!

Чейшвили встал.

– Начать с моих личных претензий, а потом доложить о претензиях всей камеры, или прикажете говорить вперемежку обо всем? – спросил он надзирателя.

Тот пожал плечами.

– Валяй все сразу! – подзадорил я Чейшвили.

– Значит, так: первое. Нас едят клопы!

Второе. Вместо чая нас поят водой!

Третье. Вместо пищи нас кормят силосом!

Четвертое. Одним лезвием бреют десять человек.

Пятое. Нам не дают периодической печати!

Шестое. Мы лишены политической литературы!

Седьмое. Лично мне не хватает хлеба!

– Его не водят на экскурсии!

– Зарплата у него низкая!

– Обувь жмет!

– И жена его – проститутка!

– Поведение моей жены никого не касается! – ограничился Чейшвили общим заявлением, не смея вступать в спор с Девдариани.

– Тигран, спроси-ка его, почему он не платит алиментов? – обратился Девдариани к Гулояну.

– Слышишь, почему ты не платишь жене алименты? – спросил Тигран…

– Потому что, во-первых, рождение моих детей не совпадает с… э-э… с моими подсчетами, а во-вторых, они не похожи на меня.

– Тигран, – продолжал Девдариани, – скажи этому болвану, что, если ему суждено выйти отсюда, пусть трижды на коленях обойдет Светицховели и поблагодарит Бога за то, что дети его не похожи на своего отца!

– Слышишь? Трижды на коленях обойдешь Сиони![101]

– Не Сиони, а Светицховели!

– Не все ли равно, Лимон-джан?

– Как все равно, когда Светицховели – во Мцхета, а Сиони – в Тбилиси?!

– Ну и что?

– Как ну и что? Билет до Мцхета денег стоит, а он даже собственным детям не платит алиментов!

В камере поднялся хохот.

Надзиратель, поняв, что его разыгрывают, закрыл папку и выскочил из камеры, сильно хлопнув дверью. Мы продолжали смеяться. Вдруг приоткрылась форточка и показалось раскрасневшееся лицо надзирателя.

– Завтра останетесь без прогулки!

– Подумаешь, тоже мне прогулка по Головинскому![102] Проваливай отсюда, мать твою!.. – крикнул Гулоян.

Форточка захлопнулась.

Семеро непорочных и три падших ангела

Был в детстве со мной случай, так сильно потрясший меня, что до сих пор при одном воспоминании о нем я обливаюсь холодным потом.

Не помню точно, сколько мне было тогда лет. Мать повела меня в зоопарк. Сперва я катался в коляске, запряженной пони, потом мы направились к обезьянам.

– Смотри, как она похожа на тебя! – сказала с улыбкой мать, показывая на маленькую смешную макаку. Я был очень этим доволен и на радостях отдал мартышке все свои конфеты.

Потом мы пошли к медведям. Здесь было очень много детей, и мне ничего не было видно. Тогда мать взяла меня на руки.

Я глянул на медведей, и мне думалось, что они больше похожи на людей, чем обезьяны, – они стояли на двух ногах, не имели хвостов и пили лимонад из бутылки точно так, как беспалый нищий перед нашим домом.

Потом я долго соревновался с цаплей, стоявшей на одной ноге, и, конечно, победила цапля.

А потом я увидел тура. Он застыл, словно каменное изваяние, на краю искусственной скалы, и трудно было поверить, что это живое существо.

– Э-ге-ге-е!.. – крикнул я и запустил в тура камень.

Камень упал в двух шагах от него и покатился по скале. Тур не шелохнулся, как говорится, не моргнул глазом… Задумчивый его взор был устремлен к синевшим вдали Кавказским горам.

– Мама, почему он не двигается?

– Думает, сынок… Пойдем поскорей, через десять минут закроют!

Не поняв, о чем говорила мать, я вприпрыжку последовал за ней. Мы подошли к одноэтажному зданию. Мать приоткрыла дверь с тугой пружиной и пропустила меня вперед. Мы оказались в огромном помещении, уставленном металлическими клетками. В нос ударило тлетворным запахом падали. Это был страшный, неведомый для меня мир: огромные гривастые львы лениво поводили глазами; медленно, тяжело вышагивали вдоль клеток полосатые тигры; беспокойно бегали и кидались к решеткам леопарды и пантеры…

Кроме нас, в зале не было никого. В дальнем углу помещения женщина в грязном синем халате подметала клетку льва и громко выговаривала ему за грязь и плохое поведение.

Меня стал пробирать страх. Этот огромный зал напоминал темницу, куда бросили побежденных в кровопролитном бою и захваченных в плен полководцев и придворных какого-то неведомого грозного повелителя. И вот теперь пленники сидели в железных клетках. Некоторые из них, еще не привыкнув к неволе, с остервенением пытались разбить ненавистные решетки; другие, затаившись, строили планы побега; иные же, свыкнувшись со своей печальной участью, покорно ожидали приговора судьбы.

Внезапно наступила тишина. Навострив уши, звери, словно по команде, уставились в одну точку. Распахнулись тяжелые двери, и в зал вкатились две тачки, груженные мясом.

– Уа-а-а! – завыли звери.

– Зр-р-р! – задрожали железные клетки.

– Мама-а-а! – заревел я и уткнулся лицом в материнское платье, спасаясь от надвигавшегося со всех сторон воя и грохота.

До меня донесся успокоительный голос матери:

– Не бойся, сынок! Не бойся, маленький!

И следом грозный крик женщины в синем халате:

– Ты что, читать не умеешь, дура несчастная? Висит ведь табличка на дверях: с часу до двух – обеденный перерыв! А ну, быстро уводи мальчика, пока он не умер со страха!

И снова – извиняющийся голос матери:

– Уходим, родная, уходим! Простите, ради бога!..

Чувство, подобное испытанному тогда в зоопарке, овладело мной, когда надзиратель открыл дверь и впустил меня в камеру.

С минуту я стоял молча, прислонившись спиной к двери, потом бросил на цементный пол свою котомку и присел на нее.

Люди, сидевшие на нарах, взирали на меня с нескрываемым любопытством. «Наверно, надо встать и поздороваться с ними», – подумал я, но не сдвинулся с места.

– Остался еще кто-нибудь на воле? – услышал я чей-то голос, и тут же камера взорвалась хохотом. Я не понял, к кому был обращен этот вопрос, но все же вежливо улыбнулся.

Наступила тишина.

– Как твоя фамилия? – спросил меня кто-то.

– Накашидзе.

– Надо полагать, у тебя есть и имя?

– Заза.

– Вор?

Я удивленно поглядел в сторону спрашивающего и понял, что вопросы мне задавал один и тот же человек. Это походило на допрос.

– Нет, я не вор! – ответил я довольно грубо.

– Ты не обижайся! Я – староста камеры и должен знать все. Таков порядок. Значит, ты не вор… Зачем же тебя посадили?

– Я… Как вам сказать… В ресторане убили человека… Я и мой товарищ были там… Одним словом…

– Знаю, знаю, вы не убивали его!.. – прервал он меня.

– Откуда вы знаете? – обрадовался я.

– Как – откуда? Тут, брат, все невинные, непорочные, кроме вот этих трех падших ангелов! – И он с улыбкой указал на трех мужчин. Те тоже улыбнулись. – Падение их заключается в том, что они сами признались в совершенных преступлениях… Гм! Не застукай их милиция на месте, стали бы они признаваться!.. А ты не бойся, парень!

– Да нет, я на самом деле невиновен! – снова пояснил я старосте.

– Ну и отлично! Вот это и интересно – арестовать невиновного. А схватить виновного – это, брат, проще всего!

В камере вновь захохотали.

– Ляжешь здесь, рядом со мной. Располагайся!

Я молча положил котомку на нижние нары.

– А теперь здравствуй! – сказал староста и протянул мне руку.

– Здравствуй! – ответил я, крепко пожимая его руку.

– Зовут меня Чичико, а фамилия – Гоголь. И не вздумай, пожалуйста, расспрашивать – почему да откуда такая фамилия! Гоголь – и все! Понятно?

Я недоверчиво взглянул на старосту и рассмеялся:

– Знаю, все мы здесь – Гоголи, Пушкины, Толстые и Наполеоны!

Смеялась вся камера. Смеялся Гоголь, смеялись непорочные, и, представьте, те три падших ангела смеялись тоже…

Я постепенно привык к тюремной жизни, к своей камере, к заключенным, надзирателю, комендантам, фельдшерицам и особенно к одной из них – Нуну, которая ежедневно навещала нас.

Она просовывала в форточку свой вздернутый, напудренный носик и напомаженные губы, хлопала огромными ресницами, раскрывала в улыбке рот, показывая все тридцать два жемчужных зуба, и нараспев спрашивала:

– Ну, как дела, преступнички? У кого что болит? Говорите!

От всех болезней, против всякого недомогания у нее было одно лекарство – люминал. Она щедро раздавала всем люминал и уходила. И каждый ее приход был похож на наступление весны. Стоило показаться в форточке ее головке, как все десять обитателей камеры бросались к двери. Нуну делала испуганное лицо и захлопывала форточку. Переждав несколько минут, она вновь показывалась, как солнышко из-за туч.

И не догадывалась Нуну, что для нас – жаждавших тепла, радости и женской ласки мужчин – она была многолика, как индийский бог Шива. Одни видели в ней сестру, другие – дочь, третьи – друга, иные – просто женщину, красивую, будоражащую кровь женщину. Это трудно представить себе, но это было так… И поэтому каждый из нас избегал открытого проявления своих чувств к Нуну. Поэтому каждый раз после ухода Нуну в камере воцарялась могильная тишина.

Весна в разгаре. Давно прилетели ласточки. Но у нас весной и не пахнет. И ласточек здесь не видно. Почему ласточки не лепят своих гнездышек на тюремных стенах? Этого не знает никто. Быть может, потому, что ласточке – «христовой птице» – больно глядеть на горькую долю людей – братьев во Христе? Или потому, что тюрьма пропитана недобрым, затхлым запахом? А может, потому, что тюрьма день-деньской шумит, словно потревоженное осиное гнездо? Или же потому, что в тюрьме нет постоянных жильцов, люди здесь меняются без конца, а ласточку тянет к мирному жилью, к домашнему уюту, она привыкает к обитателям «своего» дома и даже запоминает их лица? А быть может, еще и потому, что в тюрьму не заглядывает солнце? Никто, никто не знает, почему ласточки не лепят своих гнездышек на тюремных стенах…

– Доброе утро, воры! Доброе утро, грабители! Доброе утро, убийцы, аферисты, взяточники, спекулянты, растратчики! Доброе утро! Вставайте, чтоб вам провалиться!

Это – Шошиа со своей галерки.

Шошиа просыпается раньше всех. Собственно, он и спит не более двух часов. Но сны видит за целый год – пестрые, добрые, райские, сказочные сны. Он просыпается, будучи во власти радостного сна, но потом постепенно его одолевает грусть. И тогда начинаются его бесконечные стенания и слезы:

– Горе мне, детки мои дорогие! Чтоб ему сдохнуть, вашему глупому отцу! Что вы едите, что вы пьете, милые мои? Какой черт толкнул меня на этот проклятый ежевичный сок?! Это все ваша мамаша, подлая, ненасытная тварь!..

– Ладно, Шошиа, спрячь свои снимки и перестань причитать с раннего утра! Мы тоже люди, у нас тоже есть дети. Пожалей нас! Дай поспать! – жалобно просит Мебуришвили.

– Осел! Если ты жалеешь своих детей, то какого же черта ты дрыхнешь? Поднимайся сюда, поплачем вместе!

Мебуришвили безнадежно машет рукой и закрывает голову подушкой.

– Доброе утро, Заза! – приветствует меня Шошиа.

– Утро доброе, Шошиа! – отвечаю я и встаю. Все равно поспать больше не удастся.

– Разбудил тебя?

– Нет, что ты!

– Люди, скажите, может, я вас обидел? – беспокоится Шошиа.

– Нет, нет, Шошиа! Валяй, дорогой!

Обидеть? Разве Шошиа способен обидеть кого-нибудь? Шошиа – несчастный человек! У него девяносто четвертая статья – от шести до пятнадцати лет. Он ни на кого не в обиде, во всем винит только себя. Он готов продать душу дьяволу, лишь бы выйти из тюрьмы, обнять своих птенчиков, а потом – потом будь что будет…

– Новую жизнь начну, Заза! Прогоню жену, женюсь на Сиран! Какую она готовит толму – обалдеешь! Потом соберу свои манатки, и поедем в деревню… Дом построю, виноградник насажу!

– Где ты насадишь виноградник? – спросил Тигран.

– Как где? На земле, где же еще? – удивляется Шошиа.

– На какой земле? На цветочной?

– Почему на цветочной? На обыкновенной! На моей земле!

– А кто тебе ее даст, землю-то?

– Как кто? Государство!

– Какое государство?

– Как какое? – подскакивает Шошиа. – Наше государство!

– Которое тебя посадило и через неделю припаяет тебе пятнадцать лет?

– Вах, что это за человек! – вскидывается Шошиа. – Чтоб язык у тебя отсох, эгоист проклятый! Чтоб ты сгнил в этой тюрьме! Значит, по-твоему, я должен здесь умереть? Значит, не будет никакой амнистии? Значит, я так и сдохну, глядя на Тиграна Гулояна? На бессовестного Тиграна, который для меня жалеет пяди земли? У, чтоб ты пропал, эгоист паршивый!..

– В чем я провинился, язва ты эдакая! – огрызается Тигран. – Что я, министр земледелия, что ли? Отказал тебе в земле, что ли? Об этом ты должен был подумать тогда, когда деньги загребал, понятно?

– Слышите? Слышите, люди?! Этот убийца меня называет язвой! – кричит Шошиа.

– Это я – убийца? – спрашивает Тигран, вставая.

– А ну, сидеть! – прикрикивает Девдариани, не оборачиваясь к Тиграну.

– Лимон, дорогой, я сяду, но как этот сопляк со мной разговаривает? – робко спрашивает Тигран. Лимон – прозвище Девдариани.

– Вот и сиди!

– Но пусть он не называет меня убийцей…

– А кто в Тонети[103] убил лесничего? Я, что ли? – спрашивает Шошиа.

– Лесничего я убил потому, что он дрова крестьянам не давал.

Камера хохочет, смеется и сам Тигран.

– Нашелся Арсен из Марабды! Защитник крестьян! Скажи это своему следователю! – советует Шошиа.

– И говорю!

– И что он, верит тебе?

– Если б верили, не сидел бы я рядом с тобой, дурак ты безмозглый!

– Люди добрые! Слыханное ли дело, чтоб человек гордился своим воровством?! Неужели нет в тебе хоть грамма крови, чтобы покраснеть?

– Уймись, Шошиа! Не надоело тебе скандалить? – подает голос Лимон.

Шошиа, испытывающий перед Девдариани робость, умолкает.

С минуту в камере царит молчание.

– Пришел! – раздается вдруг голос Шошиа.

– Кто пришел, Шошиа? – спрашиваю я.

– Тот самый пьяница! К пивному киоску подошел!.. Деньги кладет!.. Лей же, лей, бессовестный! Доливай! Видишь, у человека руки трясутся!.. Долил… Вах, вах, что он делает! Я сойду с ума!

– В чем дело, Шошиа?

– Дует этот болван! Пену сбивает! Боже, где твоя справедливость! Пей же, дурак!.. Вот так!

– Ну как, Шошиа, выпил?

– Выпил! И даже губы вытер!.. Вах, мне бы сейчас кружку холодного пива! Одну только кружку!..

– А еще чего, Шошиа? Мечтать так мечтать! – улыбается Лимон.

– Только кружку пива! – стонет Шошиа.

– И это все? – спрашиваю я.

– Эх, мой Заза! Что пиво! Крылья бы мне! Пару легких, сильных крыльев! Вылететь отсюда и – айда!..

– Так лети! Ведь ты – скворец!

– Крылья! Где их взять?

– Будут у тебя крылья!

– Когда же, мой друг, когда?

– Вырастут, Шошиа, вырастут! Ты еще птенец! – говорит Тигран.

– Уже не вырастут! Радуйся, Тигран! Вчера сон такой видел – не будет у меня крыльев!..

– Какой такой сон?

– Саят-Нову[104] видел я во сне.

– Хватит горевать! – сказал он мне. —

Не ищи пропавшее добро,

У других оно уже давно! —

запел Шошиа.

– Врешь, Шошиа! Не так!

– Ты напрасно, друг мой, слезы льешь!

Что пропало – того не вернешь! —

поправил его Тигран.

– Это для меня не имеет значения. У Саят-Новы свое горе, у меня свое! – отмахнулся Шошиа и продолжал:

– Гость я мира этого, друзья!

Гость уходит – уйду скоро я…

Прокурора можно провести,

От судьи же никак не уйти!..

– Вах! Ты сам слова сочиняешь, что ли? – удивился Тигран.

– Что тут сочинять? Пою то, что есть! – вздохнул Шошиа:

– Прокурора можно провести,

От судьи же никак не уйти!..

Шошиа – скворец, но поет он словно соловей! Когда поет Шошиа, замирает вся тюрьма. Кому-кому, но Шошиа за пение не грозит карцер. Когда поет Шошиа, Тигран скулит, как побитый щенок.

Шошиа создан для свободы и песен… А по своей глупости сидит в тюрьме! Жаль!..

Честное слово

Дверь камеры с шумом отворилась. Показался надзиратель. Все встали.

– Выходи, Накашидзе! – сказал он.

– С вещами? – спросил я.

– Нет, с мебелью!.. Выходи на допрос!

Я не спеша вышел из камеры.

– Шагай быстрей, руки за спину! – приказал надзиратель.

Я выполнил приказ.

Миновали коридор, по лестнице спустились во двор.

Я иду впереди, надзиратель – за мной.

Из противоположного корпуса выводят заключенного – наверное, с допроса.

– Повернись лицом к стене и стой! – велит надзиратель.

Я выполняю и этот приказ.

Проходят те двое.

– Здравствуй, Арсен! – обращается чужой надзиратель к моему.

– Здравствуй! – отвечает мой.

– Есть закурить?

– Хочешь «Приму»?

– Хоть стрихнин! Настроение у меня собачье! – отвечает тот. – Чего уставился? Пройди и стой у дверей! – говорит он своему заключенному. Тот идет к двери.

– Вор? – спрашивает мой надзиратель.

– Вор. А твой?

– Убийца.

– Гм, а похож на человека… Встретишь такого на улице – поди разберись, кто он такой! – говорит чужой.

– Что с тобой, почему ты не в духе? – спрашивает мой.

– Ребенок у меня тяжело болен… Врач прописал такое лекарство – негде достать…

– А у евреев?

– Эх, куда там теперь…

– Что за лекарство?

Тот расстегнул нагрудный карман гимнастерки, достал листок бумаги и по слогам прочитал:

– Кор-да-рон. Слыхал?

– Нет.

– Ну, будь здоров!

– Дай тебе Бог!

Мы вошли в противоположный корпус, поднялись на второй этаж и остановились у комнаты номер тридцать шесть. Надзиратель приоткрыл дверь.

– Нет его… Заходи, подождем, он скоро вернется.

Надзиратель уселся в кресло следователя, я – напротив, на стуле. На столе лежало наше – Ростома Амилахвари и мое – дело. Надзиратель раскрыл его, пробежал глазами заглавный лист, потом захлопнул папку и взглянул на меня.

– Подумать только, что делает вино! Губит, губит оно человека!.. Вот я, например, однажды в Сололаки… – Он вдруг вспомнил, что разговаривает с заключенным, и умолк.

– Ты убил? – спросил он в упор.

– Нет! Не убивали ни я, ни мой товарищ!

– Значит, он сам покончил с собой? – усмехнулся надзиратель.

– Что вы за народ! Почему вы не хотите мне верить?! Говорю же я: подошел к нам какой-то пьяный, нес какую-то чепуху, а потом разозлился, взял да и запустил бутылкой в своих дружков!

– Подошел к вашему столу?

– Да!

– Разозлился?

– Да!

– Запустил бутылкой?

– Да, бутылкой! – Я покосился на графин с водой. Надзиратель переставил графин ближе к себе.

– А на своем столе он не нашел бутылки?

– Да, не нашел!

– Ну-ка, подай мне твой стул! – попросил надзиратель.

– Как же подать, когда он привинчен к полу?

– А ты знаешь, почему он привинчен?

– Чтобы заключенный не обрушил его на голову такого следователя, как ты! – разозлился я.

Надзиратель рассмеялся.

– А я думаю – наоборот!

На этот раз рассмеялся я.

– Почему ты не веришь, что я не убийца?

– Я, может быть, и верю, но чем ты докажешь?

– Докажу!

– Бог тебе в помощь…

– И все же ты не веришь!

– Понимаешь, с одной стороны, я готов поверить тебе – лицо у тебя доброе, хорошее. Но, с другой стороны, как вспомню убитого… Ну, если б ты сказал, что убил его случайно…

– Какого черта – случайно! Не убивал я!

В комнату вошел следователь. Мы встали.

– Вот, начальник, привел! – отрапортовал мой надзиратель.

– Хорошо. Подожди в коридоре, – ответил следователь, усаживаясь за стол.

Надзиратель вышел, но тотчас же вернулся:

– Извините, начальник, сигареты его случайно захватил! – Он положил на стол передо мной пачку «Примы» и спички и быстро покинул комнату. Что-то теплое разлилось по моему телу, к горлу подкатил соленый комок.

Следователь Гагуа расследует дело с первого же дня нашего ареста. Собственно, он уже закончил следствие, составил обвинительное заключение и ждет лишь наших подписей, чтобы передать дело в прокуратуру. Но мы отказываемся от подписания обвинительного заключения. Гагуа, конечно, давно плюнул бы на это – он может обойтись и без наших подписей, – но ему мешает одно формальное, по его мнению, обстоятельство: до сих пор не допрошен человек, который в тот злополучный вечер подходил к нашему столу и из-за которого, по существу, и разгорелся весь сыр-бор. Вот уже второй месяц Акакий-Како-Каки лежит в больнице с сотрясением мозга.

Каждый день, за исключением субботы и воскресенья, Гагуа вызывает меня к себе и задает одни и те же вопросы. Вот и сейчас он сидит передо мной. И я знаю наизусть, что он скажет, что он сделает, куда он посмотрит… Это становится невыносимо!..

Сейчас он вынет расческу из кармана кителя… Вынул.

Проведет расческой по жидким волосам… Провел.

Дунет на расческу и положит ее в карман… Положил.

Подойдет к окну, откроет его… Открыл.

И снова сядет… Сел.

Потом согнет толстые пальцы, забарабанит по столу и скажет: «М-да-а-а…»

– М-да-а-а… До каких же пор ты думаешь отнекиваться, а?

Боже мой, какая у него большая голова и какой низкий лоб!

– Тебя спрашиваю! Долго мы еще будем играть в молчанку?

– Товарищ Гагуа… – начал я.

– Я тебе не товарищ! Я – капитан милиции Виктор Адольфович Гагуа, следователь, – поправил он меня.

– Капитан милиции Виктор Адольфович Гагуа, следователь, я понимаю ваше затруднительное положение, но ведь и вы должны войти в мое безвыходное положение…

– Накашидзе, я не обвиняю тебя в умышленном убийстве. В состоянии опьянения ты запустил в человека бутылкой, что и явилось причиной его смерти. Это несколько облегчает твое положение.

– Я не нуждаюсь в снисхождении, уважаемый следователь, я требую установления истины!

– Истина установлена. Она установлена показаниями восьми свидетелей. Ты читал эти показания.

– Уважаемый следователь, в сотый раз я повторяю вам: эти люди не могли дать иных показаний! На их месте я поступил бы так же.

– Чего же тебе еще надо?

– Единственная моя надежда – Акакий Харабадзе.

– Пострадавший Харабадзе благодаря тебе и твоему дружку сейчас в тяжелом состоянии. У него сотрясение мозга.

– Подождем!

– Долго же тебе придется ждать, Накашидзе! Кроме того, показания Харабадзе для меня не имеют решающего значения. Меня интересует другое: кто из вас двоих убийца – ты или Амилахвари? Впрочем, и это не столь важно. На суде вы сами договоритесь между собой. Но вы – трусы, ничтожества! Убили человека, а теперь все сваливаете на кого-то другого!

– Я ни на кого ничего не сваливаю! Бутылку бросил Харабадзе!

– Как тебе не стыдно, Накашидзе! Подумай, что ты говоришь: Харабадзе подошел к вашему столу, взял бутылку и швырнул ее в своего товарища?

– Да.

– Разве не проще было ему схватить бутылку со своего же стола?

– Проще.

– Зачем же ты упрямишься?

– Но ведь мог он поступить так, как говорю я?

– Нет, не мог!

– Почему? Почему не мог? Допросите его!

– Накашидзе, твое запирательство – тоже преступление!

– Преступление – держать невиновного под арестом!

– Невиновного?

– Допросите Харабадзе!

– Хорошо. Допросим. И он скажет – убили Накашидзе и Амилахвари. Что тогда?

– Если он порядочный человек, не скажет!

– Допустим, сказал. Что тогда?

– Тогда… тогда… – Я запнулся.

Действительно, что же будет тогда? Ведь тогда мы погибли – я и Ростом!

– А если он вообще ничего не вспомнит?

Господи, ведь возможно и такое!

– А если он умрет?

Что? Что он сказал? Умрет Харабадзе?! Нет, этого не может быть! Он не имеет права умирать! Еще чего! Погубил нас, а теперь умереть? Это проще простого – умереть! Нет, он должен жить! Смерть Харабадзе – это смерть моя, Ростома, наших матерей!

– Нет, уважаемый следователь! Харабадзе не имеет права умирать! – крикнул я, вскакивая со стула.

– М-да-а-а… Подобного тебе нахала я еще не встречал, Накашидзе!.. Ладно, подпиши заключение, и кончим базар!.. Тем более что Амилахвари сознался во всем.

– Ложь! Я не верю ни одному вашему слову! Дайте мне очную ставку с Амилахвари!

– А как насчет «боржома» с похмелья?

– Издеваетесь?

– Накашидзе, пойми же: все улики против тебя! Назови хоть одного человека, свидетельствовавшего в твою пользу, и я сегодня же освобожу тебя!

– Я, я сам этот человек!

– Ты?!

– Да, я!

– Как я могу поверить тебе, тебе, который не верит ни одному моему слову?

– Поверьте моему честному слову! Других свидетельств у меня нет!

– Честное слово… – повторил следователь, – правосудие не может основываться на честном слове… Нет, брат, на честное слово я не поверю даже родному отцу…

– Значит, нет на свете ни чести, ни совести, ни доверия?!

– Подобные понятия Уголовным кодексом не предусмотрены.

– Но есть же и другой – моральный кодекс?!

– Накашидзе, Уголовный кодекс составляли люди высокой морали и нравственности!

– Дайте мне встретиться с Амилахвари!

– Нет!

– С матерью!

– Не имею права. Следствие еще не закончено.

– В таком случае больше не вызывайте меня! Я не стану вам отвечать!

– Воля твоя… – Следователь нажал кнопку звонка.

– Отведи его! – приказал он вошедшему надзирателю. – А ты, Накашидзе, сопляк! Будь у меня право, я набил бы тебе морду!

– Что поделаешь, уважаемый следователь, мы оба терпим бесправие, иначе я тоже с удовольствием набил бы морду вам! – ответил я и вышел.

«Картлис цховреба»[105]

Гигла Мошиашвили (нижние нары, второй ряд) – скромный, тихий парень лет двадцати пяти. До ареста он работал в Гагре продавцом обувного магазина. Попался Гигла на продаже по спекулятивным ценам бесфактурных лаковых туфель.

Гигла – добряк. Полученные из дому посылки он делит между всеми поровну, сам же не дотрагивается ни до чего чужого, особенно – до мяса.

Дни напролет сидит он себе тихо-смирно и мурлычет одну и ту же глупую песенку:

Люблю я лавки Сабуртало —

Братьев-евреев там ведь полно.

Что вы желаете – драп? Коверкот?

Цена ему двести – берем пятьсот!..

Товар продается – деньги плывут.

Бедного еврея в тюрьму ведут…

Люблю я лавки Сабуртало —

Братьев-евреев там ведь полно…

– Люди, вы видели второго такого беззаботного человека? – вопрошает со своей галерки Шошиа. – Сидит и поет, сидит и поет!

– А о чем мне заботиться, дорогой мой Шошиа? – спокойно отвечает Гигла. – Не сегодня, так завтра я выйду отсюда.

– Жди! Кабы выпускали таких, как ты, я давно был бы дома!

– Мне нельзя быть в тюрьме. Вот увидишь, не сегодня, так завтра меня позовут. «Мошиашвили, с вещами!»

– Это почему же тебе нельзя быть в тюрьме? Депутат ты, что ли?

– Да, депутат! – смеется Гигла.

– Чего же ты скрывал, болван! Собирай вещи и уходи!..

– Уйду, Шошиа, уйду! Дай только людям время повернуться!

– Каким людям, Гигла?

– Тем, кто остался на свободе. Они раздобудут хоть пуд золота, но меня отсюда вызволят. Вот увидишь! – И Гигла снова запел:

Люблю я лавки Сабуртало —

Братьев-евреев там ведь полно…

– Слушай, – оборвал его Шошиа, – побойся Бога! У тебя ведь ни слуха, ни голоса! Пожалей нас.

– Отстань, Шошиа, пусть человек поет в свое удовольствие. Мы ведь не мешаем тебе петь! – заступился за Гиглу Девдариани.

– Лимон, дорогой! Я пою печальные песни, а он? Что он поет? Одни слова чего стоят!

Я и Тигран играем в шахматы. Шум в камере мешает Тиграну, и он демонстративно затыкает пальцами уши.

– Шах! – говорю я.

– Не шах, а киши![106] – поправляет Тигран.

– Извиняюсь. Киши!

Тигран долго вглядывается в доску.

– Чем? – спрашивает он наконец.

– Конем!

– Это не конь, а всадник!

– Дурак, это – конь, а всадником называют человека, сидящего на коне!

– Ва-а! – удивляется Тигран.

Я взял коня и поднес его к носу Тиграна.

– Ну, смотри, сидит на этом коне человек?

– Нет.

– Следовательно, что это такое?

Тигран взял моего коня и поставил его на место.

– Накашидзе, во всех газетах написано, что Петросян Фишеру объявил киши всадником. Почему так написано?

– Не знаю.

– А коли не знаешь, заткнись и называй вещи своими именами!

– Убийца Гулоян!.. – начал я.

– Я не убийца!

– Находящийся под следствием по подозрению в убийстве гражданин Гулоян! Находящийся также под следствием по обвинению в убийстве гражданин Накашидзе, играющий белыми, своим всадником объявляет вашему черному королю киши!

– Вот это понимаю! – сказал довольный Тигран. – Но это… Это не киши, а мат…

– Не мат, а шамати![107] – поправил его я.

– Ладно, сам знаю! – Тигран встал, в сердцах смешал шахматные фигуры и прилег на нары.

Выждав несколько минут, пока расстроенный Тигран успокоился, я тихо позвал:

– Тигран…

– Аджан![108]

– Прошу тебя как брата: укройся как следует одеялом и вообще береги свое здоровье!

– А в чем дело? – спросил удивленно Тигран, приподнявшись на нарах.

– Не дай бог, случится с тобой беда, ведь погиб тогда наш родной грузинский язык!

В камере поднялся хохот.

– У, черт, чтоб тебя!.. – беззлобно выругался Тигран…

А для Мошиашвили, назови ты шахматную фигуру конем, лошадью, мулом, ослом или еще как-нибудь, – все один черт… Он устроился, поджав под себя ноги в своем углу, и тихо напевает:

Что вы желаете – драп? Коверкот?

Цена ему двести – берем пятьсот…

Товар продается – деньги плывут.

Бедного еврея в тюрьму ведут…

– Слышь, Гигла, эту песню ты знаешь до конца? – спрашивает вдруг Лимон.

– До конца, дорогой, до конца, – покорно отвечает Гигла.

– До самого-самого конца?

– Да, дорогой. Хочешь, продиктую слова?

– Слова – потом, а вот если ты не умолкнешь сейчас же, я окуну тебя головой в парашу! – пригрозил вышедший из терпения Лимон.

– Вот видите, видите? А я что говорил? Надоел ты всем, Гигла! – обрадовался Шошиа.

– Почему так, Лимон-джан? Ведь ты недавно сам говорил – «пусть поет в свое удовольствие»! Вот я и пою, – запротестовал Мошиашвили.

– Очень длинное у тебя получается удовольствие. Говорю тебе – хватит, закройся!

– Замолчи, Гигла, знаешь ведь, в тюрьме хозяин – вор! – вмешался Мебуришвили, бывший директор кладбища, которого Лимон прозвал Лабрадором.

– Уважаемый Чичико, – обратился Гигла к Гоголю, – вы староста. Объясните, пожалуйста, мне: что, в тюрьме действительно хозяевами являются воры?

– Да, Гигла, воры! И дай им бог владеть тюрьмой безраздельно!

– Вах, что за несчастье! Там мне не дает покоя Обэхээс, здесь – Девдариани… Что же делать, куда мне деваться?! – заныл Мошиашвили.

– В Израиль, дорогой Гигла, в Израиль! – посоветовал Чичико.

До сих пор разговор шел в шутливом, безобидном тоне. Но тут, неожиданно для всех, Мошиашвили вдруг побледнел, потом покраснел и, подскочив к развалившемуся на нарах Гоголю, ледяным голосом спросил:

– Что ты сказал? А ну повтори!

Чичико от удивления раскрыл рот.

– Тебе говорю: повтори свои слова! – повысил голос Гигла.

– Мошиашвили, это на самом деле ты? Или мне кажется?

– Это я, Гигла Мошиашвили, и я спрашиваю тебя, Чичико Гоголя: повтори, что ты сказал?

– Я повторю свои слова, Мошиашвили, но ты их уже не услышишь!

Гоголь вскочил, обеими руками схватил Гиглу за горло и приподнял над землей. Лицо у Гиглы побагровело, но он не издал ни звука, не пошевельнул пальцем.

– Чичико, оставь его в покое! – попросил Девдариани.

Чичико отпустил Гиглу. Тот молча вернулся на свое место.

– Что он такого тебе сказал? – со смехом обратился к нему Девдариани. – Поезжай, говорит, в Израиль? Ну и что? Мало разве евреев едет в Израиль?

– Мне он этого не должен говорить! – очень серьезно ответил Гигла.

– А ты кто? Багратион-Мухранский?![109] – спросил с галерки Шошиа.

– Я двух братьев потерял на фронте Отечественной войны. Мои родители похоронены здесь, на еврейском кладбище в Навтлуги[110].

– Тем более! Сирота, человек без роду, без племени… Что тебя здесь держит?

– А ты кто такой? – взорвался Мошиашвили. – Ты, приблудная овца?! Как ты смеешь прогонять отсюда меня?! Запомни, я, жена моя, дети мои, внуки и правнуки мои – все мы должны умереть здесь, на этой земле! Понятно тебе, Гоголь?!

– Та-а-ак… Это я, значит, приблудная овца, да? Да знаешь ли ты, дурья твоя башка, что мои предки поселились в Мегрелии двести пятьдесят лет тому назад?! Что в моих жилах восемьдесят процентов голубой лазской крови и что прапрапрабабушка моей матери – Медея – была колхидянкой?![111] Кто из вас осмелится сказать, что это не так?! И я, и моя жена, и мои дети, и их дети, и дети их детей – все мы умрем и будем похоронены здесь, на этой земле! Понятно тебе, Мошиашвили?!

– Что же это получается? – развел руками недовольный Тигран Гулоян. – Получается, что нашу Грузию вы превратили в свое кладбище?

– Только тебя как раз нам и не хватало, Тигран! – воскликнул Девдариани.

– Не говори так, Лимон-джан! Предков этих пришельцев не было здесь и в помине, когда мой дед на Ходжеванке[112] в кости играл! Кроме того, до ареста я скрывался под фамилией Дадешкелиани, – обосновал Тигран свое грузинское происхождение.

– Почему же ты избрал именно фамилию Дадешкелиани? Скрывался бы под фамилией Петросяна! – рассмеялся Девдариани.

– Что ты, Лимон-джан! Разве фамилия Петросян сравнится с Дадешкелиани?!

– Вот потеха, – воскликнул Мебуришвили, – еврей, украинец и армянин спорят, чтоб доказать свое грузинское происхождение! Иди разберись, кто из них прав!

– Все они правы, – проговорил себе под нос Исидор Саларидзе.

Камера замерла. Молчал и Исидор. Наконец Шошиа не выдержал:

– Дядя Исидор, или убей меня, или объясни, – как могут быть грузинами еврей, украинец и армянин?!

– Ну, что касается Гулояна… – начал с улыбкой Исидор, – сами, небось, слышали, как он, армянин, поправлял грузинскую речь грузина Накашидзе… А что Хаос и Картлос[113] – братья, это всем известно…

– Молодец, дядя Исидор! Молодец! – крикнул Гулоян.

– Хорошо, дядя Исидор, не спорю, Тигран – наш, свой. Но как быть с ними? – Шошиа указал рукой на Гоголя и Мошиашвили.

Исидор на минуту задумался.

– У евреев, – сказал он, – есть один весьма интересный закон: евреем считается тот, у кого мать – еврейка.

– А отец? – спросил Тигран.

– Отец не имеет значения.

– Как это не имеет? А если, скажем, отец – еврей, а мать – француженка? – спросил Чейшвили.

– Ребенок – француз! – коротко ответил Исидор.

– Это меня вполне устраивает! – обрадовался Чейшвили. – Моя жена по происхождению француженка, следовательно, наши дети – французы. Чего ради я должен выплачивать алименты каким-то французам? Тем более что они – вовсе не мои дети!

– Прекрасно! В таком случае поменяйся документами с Мошиашвили и дуй в Израиль! – посоветовал Тигран.

– С удовольствием, если бы он не был арестован за мошенничество и присвоение святой государственной собственности!

– Пой, пташка, пой! А меня через пару дней вызовут: «Мошиашвили, с вещами!»

– Почему, почему вызовут тебя, а не меня?! – захныкал на своей галерке Шошиа. – Чем ты лучше меня? Я украл меньше, чем ты? Растратил меньше, чем ты? Или семья у меня хуже твоей? Или мне меньше тебя хочется дышать свежим воздухом? Скажи, чем ты лучше меня?!

– Тем, дорогой мой Шошиа, что организм у меня слабый, нежный, и тюрьма мне противопоказана. Еще два-три допроса, и я могу погубить много, много народу… Потому что секретов знаю много…

– Не секретов, а саидумло![114] – поправил Тигран.

– Да, знаю много… этого самого…

– А я что, я знаю меньше? – спросил Шошиа.

– Наоборот, дорогой Шошиа, ты знал больше того, что тебе полагалось знать…

– Это почему же? – разобиделся Шошиа.

– Потому, что ты все уже выложил. А я до сих пор не сказал ни одного слова… И пока я не заговорил, друзья-евреи раздобудут пуд золота, и очень скоро откроется дверь и надзиратель позовет меня: «Мошиашвили, с вещами!»

– О, горе мне, детки мои дорогие! – запричитал Шошиа. – Какого черта я впутался в это проклятое дело с ежевичным соком! Все это ваша мать, ненасытная, подлая тварь!.. Она одна виновата во всем!..

– Хватит тебе! Надоел со своими детками и соками! – прикрикнул на Шошиа Девдариани. Тот прикусил язык. – Дальше, дядя Исидор?

– Так вот. Если судить по еврейскому закону, Гоголь – грузин, да еще какой! Настоящий колхидец!

– Но здесь не Израиль, а Грузия! – возразил Чейшвили.

– Правильно. Однако были отдельные случаи, когда и в Грузии при необходимости судили точно так же. Например, Лаша и Русудан назывались сыном и дочерью царицы Тамар, а не отца их – Давида.

– Ва-а-а! – вырвалось у Тиграна.

– Ладно, – сказал Шошиа, – допустим, Гоголь – грузин. А этот, Мошиашвили?

– Ну, дорогой Шошиа, у Мошиашвили дела обстоят лучше всех! – улыбнулся Исидор.

– Не говори только, что он – Багратиони! – предупредил Исидора Шошиа.

– Могу сказать кое-что похлеще! Дай только вспомнить…

Исидор закрыл глаза и задумался. Потом начал медленно:

– …И тогда царь Навуходоносор разгромил Иерусалим, и пришли бежавшие оттуда евреи в Картли, и попросили приюта у мцхетского старосты, и поселил он их у реки Арагви, на месте, имя которому Занави… Так, если память мне не изменяет, сказано в «Картлис цховреба»…

– Ну и что?

– То, что было это в пятьсот восемьдесят шестом году до нашей эры… Так сказано в «Картлис цховреба»… И еще известно, что чувство родины, любовь к родине – это инстинкт, который развивается на протяжении веков и передается из поколения в поколение. И, учитывая все это, можно сказать, что Мошиашвили, как и каждый из нас, а может быть и больше, имеет право считать себя грузином, ибо Грузия с незапамятных времен была его родиной. Понятно?

– Ты – золото, дядя Исидор! Я ничего не понял, но верю тебе! А ты, Накашидзе, вместо того чтобы разыгрывать меня, побереги-ка лучше этого человека: как бы и вправду вам не потерять свой родной язык! – сказал Тигран так серьезно, что я невольно проникся уважением к Исидору.

И вдруг свершилось чудо, подобного которому не удавалось совершить ни Моисею, ни Христу, ни его апостолам, ни всем чудотворцам, вместе взятым…

Дверь камеры отворилась, и появившийся на ее пороге надзиратель громко объявил:

– Мошиашвили, с вещами!..

Возьми меня, солнце!

О ты, светлое, теплое, животворящее, неиссякаемое Светило! Я спрашиваю тебя: неужели для того только лучи твои дошли до нас из недосягаемых далей, для того только пронеслись они с фантастической скоростью через Вселенную и проникли сквозь ржавую решетку тюремной камеры, чтобы лишь на пять минут прикорнуть на моей подушке, чуть согреть мое холодное тело, слегка коснуться моего лица, а потом уйти и унести с собой мою душу, а тело, опустошенное и немощное, оставить на нарах? Или, быть может, это разум мой сам ухватился за них, как летящий в ледяную пропасть охотник хватается за золотую прядь Дали?[115]

Да что тебе стоит приютить одну жалкую душу, когда весь мир, вся наша Вселенная кружится в извечном движении, ухватившись за твою золотую прядь?!

Останься, побудь со мной, Светило! Или уже не показывайся совсем! Ибо нет для меня мук страшнее, чем видеть, как сквозь пальцы мои ускользают, улетучиваются, рассыпаются твои лучи, не одарив меня теплом, надеждой и радостью!..

Сжалься, Светило! Прости мне мой ропот! Ты – единственное мое утешение, и каждое утро я жду твоего прихода, чтоб последовать за тобой. Ибо одно ты способно вывести меня отсюда незаметно для часового, надзирателя, начальника и даже для моих соседей по камере!..

Возьми меня, Солнце!..

Видение первое

– Проснись, Заза!

Я открываю глаза. У моего изголовья стоит Солнце. Теплая его рука нежно поглаживает мою щеку.

– Здравствуй! – говорю я, щурясь от удовольствия.

– Здравствуй! Проснись, я ухожу!

– Еще пять минут, – умоляю я.

– Я не могу ждать пять минут. Я не могу оставаться пять минут на одном месте – это от меня не зависит… Вставай!

– Иду! Потерпи немного! – вскакиваю я.

– Ну, пошли!

– Пошли!

Мы легко пробрались сквозь решетку, скользнули по красной жестяной кровле административного корпуса, свернули налево, поднялись по склону горы и очутились у стен Нарикала.

– Подожди меня здесь. Вечером я зайду за тобой! – предупредило меня Солнце и… ушло.

Солнце ушло.

Я сижу за огромным письменным столом и разбираю утреннюю почту. Большинство писем – анонимные. Люди доносят друг на друга: у кого под каким деревом зарыты деньги, где и в какой стене замурованы кубышки, полные золота и драгоценностей, кто за сколько продает свою должность или свой пай в «деле», кто в каком ресторане устраивает кутежи с музыкантами и проститутками, кто сколько выпивает шампанского, у кого подложный диплом, кто и сколько – в том числе и мои сотрудники – берет за прописку, за оформление автомашины, за устройство на работу, за предоставление квартиры и за многое, многое другое…

Читая такие письма, перестаешь верить, что существуют на свете чистый воздух, поющая птичка, безоблачное небо… Все кажется втоптанным в грязь, смешанным с прахом, покрытым плесенью, и сама наша многострадальная Земля представляется смердящим скопищем зла… Стены собственного кабинета надвигаются на меня, потолок давит, и, чтобы не задохнуться в этой каменной коробке, я выбегаю на улицу. Я жажду встретить знакомого, друга, заглянуть в его добрые, умные глаза, увидеть его светлую улыбку, пожать его честную, теплую руку. Вот и он!

– Здравствуй, Заза!

Милый мой, дорогой, хороший человек! Воротник твоей белоснежной сорочки чуть протерт, и обувь твоя изрядно потрепана. Но загорелое твое лицо светится искренней радостью, и улыбка твоя чиста и открыта…

– Устал? – спрашивает он.

– Устал. Очень устал. Вот здесь болит! – Я кладу руку на свое темя.

– Тяжелая у тебя работа… Как ты поседел, дорогой! – говорит он тихо.

– Ты на перерыве? – спрашиваю я.

– Какой там перерыв! Бегу на совещание… – Он бросает взгляд на часы – видно, опаздывает.

– Загляни ко мне, не стесняйся, если что понадобится… – говорю я.

– Не дай бог! – смеется он. – А просто так зайду непременно!

– Да, да, зайди просто так! – прошу я.

Мы расстаемся, и мне становится легче на душе. Я вспоминаю, что есть на свете чистый воздух и прозрачная речка, молодая трава и зеленое дерево, живой цветок и поющая птичка, и что небо не всегда облачно, и что на нашей многострадальной Земле не так уж много грязи и зловония, как это кажется авторам тех анонимок… Эти письма следовало бы сжечь, но – увы! – некоторые из них содержат правду. Их нужно проверить. Вот еще письмо. Оно касается лично меня.

«Уважаемый „министр“!

(Слово „министр“ почему-то в кавычках.)

Не думайте, что мир крыт соломой. Настанет и ваш черед, увижу я и вашу жену с передачей в руках у дверей „губернской“! Чингисхан и Тамерлан – и те не причинили Грузии столько зла, сколько творите вы! Тюрьмы полны грузин! О чем вы думаете! И вы называете себя грузином?! Подобного вам „грузина“ следует убить как собаку!»

«Судьба». Так подписан этот грязный пасквиль.

Слепец! Неужто он не понимает, что я – министр внутренних дел республики, за мной – войска, оружие, закон. У меня мощный институт современных средств розыска, уникальные экспертные лаборатории. Я могу за один день установить личность этого глупого анонимщика и…

Я сжигаю письмо в пепельнице. Бумага горит, тлеет, и легкие хлопья пепла, словно мотыльки, начинают кружить в воздухе.

Я нажимаю кнопку электрического звонка. Входит секретарша.

– Тиночка, возьми почту и захвати заодно пепельницу, вытряхни ее как следует…

– Вас ожидает какая-то пожилая женщина…

– Кто такая?

– Чья-то мать.

– Мать? Пусть подождет немного.

– Она давно ждет.

– Что ей надо?

– Она хочет видеть вас! – улыбается девушка.

– Чему ты улыбаешься?

– Все они хотят видеть вас. Я спрашиваю – «по какому делу?». Они отвечают одинаково: «Об этом я доложу самому министру!»

– Пусть войдет.

В кабинет вошла седая, но довольно еще моложавая и очень симпатичная женщина в старом коверкотовом плаще, с синей в белую крапинку косынкой на шее. Я привстал, поклонился и сел. Женщина ответила исполненным достоинства кивком головы. Лицо, весь облик женщины показались мне знакомыми. Боже мой, где я мог ее видеть?

– Садитесь, пожалуйста!

Женщина приблизилась к длинному приставному столу и присела на стул в самом его конце. На лице ее – грустном и гордом – ясно отражались следы страданий и душевной борьбы; видно было, что она долго колебалась, прежде чем решилась прийти ко мне, – такие люди редко, разве только в исключительных случаях, идут к кому-нибудь с просьбой. Женщина волновалась. Левой рукой она комкала платок, а ее лежащая на столе правая рука с двумя пожелтевшими пальцами заядлой курильщицы заметно дрожала.

– Что вам угодно, уважаемая? – спросил я.

– Я пришла по поводу моего сына, – ответила женщина. И голос ее дрогнул, рот покривился.

Я быстро поднялся, поставил перед ней стакан с водой и положил пачку сигарет.

– Вот, пожалуйста, выпейте воды, закурите, успокойтесь и потом расскажите все. Только не надо плакать, иначе ничего у нас не получится.

Женщина отпила воду, но к сигаретам не притронулась.

– Кто вы? – спросил я.

– Я мать Зазы Накашидзе.

– Заза Накашидзе… Заза Накашидзе… Мой тезка… Не могу припомнить такого… Что же с ним приключилось?

– Мой сын арестован в связи с убийством в ресторане…

– А-а-а, убийство в «Мечте». Нашумевшее дело… Как вас величать, уважаемая?

– Анна, Анна Накашидзе.

– Мне кажется, уважаемая Анна, слово «в связи» в данном случае неуместно… по отношению к вашему сыну…

– Вы правы, сын мой!.. Простите, что я так обращаюсь к вам.

– Ради бога!.. Продолжайте.

– Мой мальчик действительно не связан с этим делом… Он просто присутствовал при этом… убийстве.

– Так говорит каждая мать и каждый обвиняемый, если он не схвачен с ножом или с револьвером в руках.

– Я знала, что именно это услышу от вас… Знаю, что каждая моя фраза и каждый ваш ответ будут безнадежно шаблонны…

– Что же нам делать?

– Вы должны поверить моему честному слову… Моему и моего мальчика.

– А как быть с показаниями восьми свидетелей и заключением следователя, которые, кроме честного слова, подкреплены еще и фактами?

– Я понимаю вас, уважаемый товарищ министр, но поймите и вы: мой сын – не фреска, которую можно закрасить, а затем нарисовать заново.

– Как вы сказали?

– Человек – не фреска, которая смотрится лишь в одной плоскости. Человек – это скульптура, которую следует обозревать с той точки, с которой она воспринимается всего лучше, всего красивее.

– Вы правы, уважаемая Анна, но убийство, совершенное в ресторане, – это не искусство, и тюрьма – не выставочный зал.

– Ответ остроумный, но неверный. Если воспитание человека – искусство, то человека следует рассматривать как произведение искусства.

– Но почему вы думаете, что ваш сын – произведение искусства, а я, мои сотрудники и свидетели – толпа профанов, тупо глазеющая на экспонаты выставочного зала?

– Я имела в виду не вас. Но ваш следователь Гагуа действительно может оказаться в роли профана, ничего не понимающего в искусстве…

– Почему?!

– Потому что ему не хватает именно того, в чем так нуждается мой сын.

– То есть?

– Человеколюбия, вдумчивости и терпения.

– Чем же тогда располагает, по-вашему, Гагуа?

– Одним Уголовным кодексом.

– А разве этого мало?

– Мало! Без гуманности и доброты – очень мало!

– И вы уверены, что, если я передам другому следователю дело вашего сына, это спасет его?

– Безусловно.

– Впервые вижу мать, настолько уверенную в правоте своего сына!

– Я верю не сыну, а самой себе.

– Хорошо, если так.

– Да, так, потому что я вырастила его не убийцей!

– Ни одна мать не растит сына убийцей, морфинистом и вором.

– Уважаемый товарищ министр, дайте мне свидание с сыном!

– До окончания следствия свидание исключено.

– Разрешите свидание, и он мне скажет всю правду!

– Невозможно!

– В порядке исключения!

– Такие исключения у нас не приняты.

– Он мне признается во всем!

– Вы так думаете?

– Уверена!

Мне стало не по себе. Неужели она так уверена в своих силах и в честности своего сына, что обещает мне сделать то, что обязан сделать я, – установить причину?! Как мне быть? Отказать ей? Разрешить?

– Как бы вы поступили на моем месте? – спросил я.

Женщина улыбнулась.

– Чему вы улыбаетесь?

– На вашем месте я освободила бы всех заключенных и вывесила бы в тюремных окнах белые флаги. Поэтому-то, наверно, я и не сижу на вашем месте…

– Вот видите, значит, я прав!

– Разумеется, вы правы. Но теперь поставьте на мое место вашу мать!

– Этого я не могу представить, потому что никогда моя мать не станет матерью уб… – Я запнулся.

Женщина опустила голову.

– Хорошо. Я постараюсь устроить свидание! – сказал я.

– Наверно, у вас очень много просителей? – спросила она, вставая.

– Раньше было больше. Теперь почти нет.

– Почему?

– Убедились, что я никому не помогаю.

– Неправда. Ваши глаза говорят обратное.

– Не льстите мне. Если ваш сын виновен, я палец о палец не ударю ради него!

– Спасибо. Больше мне от вас ничего не нужно!

Женщина повернулась и вышла из кабинета, даже не попрощавшись со мной…

Я снял телефонную трубку, набрал номер.

– Полковник Асатиани слушает!

– Принесите мне дело обвиняемого Зазы Накашидзе.

– Слушаюсь, товарищ генерал!

Дело обвиняемого Зазы Накашидзе… Дело обвиняемого Зазы Накашидзе… Оно переходит из рук в руки, из комнаты в комнату, из коридора в коридор… И я вдруг вспомнил – кто эта женщина!

До того, как меня арестовали, она была моей родной матерью, а я до того, как стать министром, был ее родным сыном…

– Доброе утро, убийцы! Доброе утро, воры! Доброе утро, грабители, мошенники, растратчики, аферисты, распутники! Доброе утро, чтоб вам провалиться! Просыпайтесь, вставайте! – вопит Шошиа.

Камера потягивается, кряхтит, вздыхает и… просыпается. Просыпаюсь и я. На моей подушке весело играет пробравшийся сквозь оконную решетку луч солнца.

– Что за наказание! Человеку не дадут поспать! – ворчит Девдариани.

– Доброе утро, Заза! – приветствует меня Шошиа.

– Доброе утро, Шошиа! – отвечаю я.

А луч солнца уже соскользнул с подушки и полез по стене. Еще минут пять, и он уйдет из камеры…

– Как спалось, дорогой Заза? – интересуется Шошиа.

– Так себе, Шошиа, – нехотя отвечаю я.

– Что, сон дурной приснился?

– Странный, странный сон, Шошиа!

– Какой?

– Приснилось мне, что я – министр внутренних дел! – признался я.

– Ну а дальше?

– Что – дальше?

– Что же ты сделал?

– А что я мог сделать за каких-то полчаса?

– Господи, он еще спрашивает! За полчаса Обэхээс тридцать человек наших арестовал, а ты, министр, не сумел освободить всего каких-то девять?

– Каких девять? – не понял я.

– Да нас же, нас, кого же еще, эгоист ты паршивый! Чтоб ты сгнил в этой тюрьме! Был министром и не вспомнил друзей, да еще каких друзей?! Боже, где твоя справедливость? Такого дурака во сне министром назначаешь, а мне всю ночь снится один ежевичный сок!.. Люди, убейте этого мерзавца!

Я чувствовал себя виновным и поэтому молчал, понурив голову.

– Шошиа! Если ты еще раз вздумаешь будить нас спозаранку, пеняй на себя! – предупредил Девдариани.

– А что, Лимон, разве я не прав?

– Прав, но я все же предупреждаю тебя! – повторил Девдариани и начал одеваться.

Шошиа нагнулся ко мне:

– Заза, ты на самом деле был министром?

– Был, Шошиа, был. И впрямь я поступил как эгоист! Каюсь!

Шошиа задумался.

– Будь осторожен, Заза… Большой человек во сне – не к добру! Вот мне, помню, в сорок первом приснился директор нашей школы, а на другой день началась война!.. Эх… – Шошиа вздохнул и стал карабкаться на окно.

– Пришел!

– Кто, Шошиа?

– Этот, наш пьяница!.. Ну, налей же!.. Налей, скотина!.. Не отказывай человеку!.. Налей в долг, бессовестный. Двадцати копеек жалеешь? Выйду, отдам тебе червонец!.. Уф, слава богу, налил!.. Но что он делает?.. Вот идиот!

– В чем дело, Шошиа!

– Пену сдувает! Дурак! Там ведь и без того полкружки!.. Не могу смотреть на такую глупость!.. – Шошиа почти плакал.

– Что же ему делать, Шошиа! Вся прелесть – в сдувании пены! Забыл разве? Вот так… – Я показал, как берут в руки кружку с пивом, как сдувают пену, как не спеша, смакуя, начинают тянуть холодный напиток… И вдруг мне до потери сознания захотелось выпить хоть глоточек пива.

– Прав ты, прав, дорогой Заза! – вздохнул Шошиа.

– Шошиа, Саят-Нову не видел во сне? – спросил Гулоян.

– Знаю я, зачем ты вспомнил Саят-Нову! – догадался Шошиа. – Песни моей захотелось послушать? Нет, не видел!

– Э-э-э, что же ты тогда видел?

– Не говори!.. Вчера всю ночь я провел на улицах Тбилиси… Кутил на Мтквари с зурначами… Потом пошел в Сиони. Зажег свечи. Потом помолился Богу, поблагодарил Его за освобождение и обещал навсегда забыть про государственные деньги. А потом вернулся в церковь, поставил новые свечи и попросил Бога: «Разреши мне, Боже, брать самую малость!» А Бог отвечает: «Знаю я тебя! Небось, отхватил миллион с хвостиком!» Хорошо еще, не знал старик, что этот «хвостик» – девятьсот тысяч!

– Новыми или старыми? – спросил удивленный Чейшвили.

– Болван! Миллион девятьсот тысяч новыми – весь бюджет Грузии. Старыми, конечно! А твоя зарплата?

– Сто двадцать.

– Значит, ты из-за каких-то тридцати рублей сидишь в тюрьме! Кто же ты после этого, если не идиот?!

– Конечно, тебе – хищнику и расхитителю социалистической собственности – легко говорить! Для тебя тридцать рублей – пустяк!

– Чейшвили, кем ты работал на воле? – спросил вдруг молчавший до этого Гулоян.

– Инженером.

– А еще?

– Ну… Имел общественную нагрузку… – Чейшвили почему-то воздержался от точного ответа.

– Какую? – пристал Гулоян.

– Был агитатором.

– Значит, был флагом, а потом к тебе приделали дерево, да?

В камере захохотали.

– Ну, что я говорил? – крикнул Шошиа. – Идиот и есть!.. Эх, Чейшвили, ты только выпусти меня отсюда, и я обещаю, всю жизнь буду содержать тебя, твоего следователя, твоего прокурора, твоего судью и даже щенкам твоим я буду выплачивать алименты!

– Отдай мне деньги, которые ты украл у государства, и я сам буду содержать тебя и твою Сиран!

– И не стыдно тебе вымогать взятку у меня, у заключенного?

Звякнул засов. Шошиа вмиг соскочил с окна. Отворилась форточка, и в камеру заглянула весна.

– Здравствуйте, преступнички! – пропела Нуну и улыбнулась обворожительной улыбкой.

– Здравствуйте! – стоном выдохнула камера. Все встали.

– Ну, на что жалуетесь?

Гм, на что мы жалуемся? Взгляни на нас, милая наша Нуну! Как ты думаешь, на что мы можем жаловаться? На многое. Не хватает нам женской ласки, любви, человеческого тепла, улыбки, слез, доброго слова… Ты пришла к нам, как дыхание весны, цветущая, пышущая жизнью, и ты спрашиваешь – на что мы жалуемся? Побойся Бога, Нуну!

– Говорите же, у кого что болит? – повторила Нуну.

Мы бросились к двери.

– Голова!

– Люминал!

– Зубы, уважаемая Нуну!

– Люминал!

– Желудок, доктор!

– Люминал!

– Сердце болит!

– Люминал!

– Горло, Нуну! – сказал я.

– Вощеную веревку! – сказала она и протянула таблетку люминала.

Все засмеялись.

– А это кто? Почему он лежит?

– Это Девдариани, уважаемая! – ответил Чичико.

– Почему он лежит? – удивленно вскинула брови Нуну.

– Да при появлении женщины, да еще такой красавицы, вежливый человек, если он жив, должен, конечно, встать… Видно, ему плохо. Встань, Девдариани!

Тот отрицательно помотал головой.

– Да, плохо ему! – заключил Гоголь.

– Андрей! – позвала Нуну надзирателя.

– Я! – откликнулся тот.

– Открой, пожалуйста, дверь, здесь больной!

– Иду!

Спустя минуту в камеру вошли надзиратель и… Нуну, Нуну! Божество, ангел, неземное существо, подобное которому до сих пор нам приходилось видеть лишь на картинах! Стройная, вся налитая, с высокой грудью, крутыми бедрами, загорелыми, точеными ногами, в белоснежном коротком халате и с санитарной сумкой через плечо, она стояла перед нами – самая красивая из всех живущих на земле женщин, постичь все совершенство и прелесть которой дано было разве только нам – заключенным…

– А ну, сесть по местам! – приказал надзиратель. Никто не сдвинулся – все мы застыли, словно завороженные.

Почувствовав произведенный ею эффект, Нуну нерешительно, но не без гордости направилась к Девдариани.

– Сесть! – повторил надзиратель. Мы встрепенулись. Чичико быстро подал Нуну стул. Она села и ладонью коснулась лба Девдариани.

Тот разомлел.

– Температуры нет. Что болит?

Девдариани молчал.

– Почему ты молчишь? Скажи, что тебя беспокоит? – удивленно повторила Нуну. А меня еще больше удивило бы, если б Девдариани произнес хоть одно слово!

– Ну, что тебя беспокоит? Что ты чувствуешь? Говори же!

– Чувствую приближение смерти, доктор! – простонал наконец Девдариани.

– Ради бога, не зови меня доктором! Фельдшерица я!

– Для нас ты все: и доктор, и профессор, и королева!

– Ладно, зови хоть академиком, только скажи, как это ты чувствуешь приближение смерти?

– Вот так: идет, идет, подходит ко мне, я слышу ее дыхание… – начал Лимон.

Вдруг из коридора донесся страшный вопль.

– Не выйду!.. Не хочу!.. Пустите меня!.. Пока не приведете прокурора, я не стану есть!..

Наш надзиратель стремглав выбежал из камеры. И тут произошло небывалое в истории «губернской» событие: то ли ее толкнул Гулоян, то ли задел выбегавший надзиратель, только дверь камеры с лязгом захлопнулась! Нуну вскочила как ужаленная, метнулась к двери, рванула ее, но было уже поздно: щеколда замкнулась снаружи. Нуну повернулась, прижалась спиной к двери и уставилась на нас расширенными от ужаса глазами. А мы, застыв на местах и затаив дыхание, потрясенные, смотрели на нее. Бледный как полотно Девдариани встал и медленно направился к ней. Я похолодел.

– Не подходи! – взвизгнула Нуну. – Не подходи! Не подходи!

Девдариани обеими руками схватил онемевшую от страха Нуну, приподнял ее, поднес к стоявшему посередине камеры стулу, поставил на этот стул и несколько минут молча смотрел на нее. Потом отступил на три шага, воздел, словно в молитве, руки и шепотом начал:

О дивный стан, о стройный стан, о рук твоих переплетенье!

Очей, ресниц, бровей агат, граната губ твоих цветенье!

Ухватившись рукой за металлическую стойку нар, я стоял как окаменевший. Во рту пересохло.

В груди лелея образ твой, луной ущербною я таю!

Отрады нет, и в тягость жизнь, и смерть я, грешный, призываю!

Девдариани повернулся к нам. По щекам его стекали слезы.

О вы, кто любит и любил! Молю, страдалец, вас, несчастный:

Миджнура[116] мертвого – меня – земле предайте в день ненастный![117]

Девдариани сглотнул слезы, бросился на нары и уткнулся лицом в подушку.

Оглушенная, оторопевшая Нуну стояла на стуле и лишь моргала полными слез глазами. Чтобы не разрыдаться перед заключенными, она вдруг соскочила со стула, подбежала к двери и забарабанила кулачками.

В камеру ворвался перепуганный надзиратель.

– Кто захлопнул дверь? – взревел он.

Мы молчали. Нуну вышла.

– Гоголь, кто запер дверь? – налетел надзиратель на Чичико.

Все поняли – за криком он хотел скрыть собственную оплошность.

– Идите, начальник, ничего плохого не произошло! – спокойно ответил Гоголь.

– Если ее кто обидел, сгною всех в карцере! – пригрозил надзиратель.

Гулоян встал, пересек камеру и остановился перед надзирателем:

– Сказали же тебе: уходи, пока красивый!

С минуту надзиратель и Тигран смотрели в глаза друг другу. Потом надзиратель круто повернулся и вышел из камеры.

Камера облегченно вздохнула.

Ночью камера спит многоликим, тревожным сном. Люди стонут, бредят, плачут, смеются во сне. Мятежный, беспокойный дух витает ночью по камере…

Сегодня, утомленные впечатлениями дня, мы улеглись раньше обычного. И каждый из нас затаил в груди невысказанную грусть или радость от того странного, необыкновенного и незабываемого, что произошло сегодня у нас…

Вот уже два часа я лежу с открытыми глазами. Сон не идет. Я не свожу глаз с висящей под потолком мигающей лампочки. Лампочка напоминает мне вспугнутого на рассвете светлячка: ночь – не ночь, день – не день, и бедный светлячок беспомощно носится в воздухе, не зная, как быть – светить или погаснуть…

Я не сплю. Мне не спится.

Не спит лампочка под потолком. Ей бы очень хотелось уснуть, но нельзя. Она обязана бодрствовать.

И еще не спит глазок в дверях камеры, единственный циклопический глаз, смотрящий не изнутри наружу, а наоборот – снаружи вовнутрь. Я чувствую, как он раскрывается периодически и смотрит, настойчиво всматривается в каждого из нас.

Спят все, кроме меня. Все? Нет, не все. Девдариани не должен спать. И хотя лежит он без движения, я готов поклясться – он не спит.

– Лимон? – позвал я тихо.

Он не ответил.

– Лимон! – повторил я. – Ты ведь не спишь?

– Что тебе? – откликнулся он.

– Не спится мне!

– Может, спеть тебе колыбельную?

– Лимон, а как звать тебя?

– Что, Лимон тебе не нравится?

– Нравится. Но ведь это не настоящее имя.

– Како мое имя. Акакий.

– Акакий – Како – Каки, – сказал я про себя.

– Что?

– Ничего. А почему – Лимон?

– В детстве меня звали Макакой. А Лимоном прозвали позже, на втором сроке… Желчь у меня разлилась, понимаешь? Пожелтел, как лимон.

– Ну, знаешь… Дыня – тоже желтая!

– Да и характер у меня немного того… Кислый…

– А-а…

– Успокоился теперь?

– Нет.

– Не вздумай только говорить, что желтым и кислым бывает огурец! – предупредил Лимон.

Наступила долгая пауза.

– Лимон! – снова начал я.

– Ну что еще?

– Ты влюбился? – спросил я, и сердце мое затрепыхалось в ожидании ответа.

– Что-о-о?!

– Влюбился, говорю, в нее?

– В кого?

– Будто не знаешь!

– В кого же?

– В Нуну!

Лимон долго не отвечал.

– Ты, дорогой мой, – наконец заговорил он, – мало того, что зеленый, простофиля, да к тому же, оказывается, еще и балбес!

– Ладно, ладно, поглядел бы ты на себя, когда ты ее подхватил… А как стихи читал…

– Глупости!

– А плакал почему?!

– Ну, знаешь, у заключенного глаза на мокром месте…

– А я? Почему я заплакал?

– А ты разве не заключенный?

– Хорошо. Но ведь Нуну тоже плакала?

– Она всех нас жалеет одинаково…

– Лимон, ты любил когда-нибудь?

– Любил. С первого до третьего класса любил одну девочку. Нелли ее звали… Когда учительница выстраивала нас парами, чтобы перейти улицу, мы всегда оказывались рядом…

– Потом?

– Потом – ничего… Больше никого не любил. Не успеваю влюбляться – часто меня сажают! – вздохнул Лимон.

– Значит, не любишь Нуну? – пристал я.

– Люблю! Еще как! Только не Нуну. У моей возлюбленной нет имени! Нуну, Манану, Кетино, Жозефину, Тамар – всех я люблю, понимаешь? Я женщину люблю, понимаешь? Женщину и красоту!

У меня отлегло от сердца.

– А Нуну очень красивая, правда, Лимон?

– Нет.

– Как это нет?!

– А вот так. Я и ты – заключенные, узники. И мы изголодались по женщине. Поэтому эта фельдшерица и кажется нам красавицей. А на воле она выглядела бы как самая обыкновенная девушка, только и всего!

– Что ты, Лимон! Такой красивой девушки я еще не встречал!

– Слушай, ты что, правда влюбился в нее?

– Еще как! – выпалил я и почувствовал, что краска залила мое лицо.

– Ва-а-а, значит, любит! – проговорил про себя Лимон.

– Люблю, Лимон, люблю! – подтвердил я.

– Снится?

– Как же она приснится, если я не сплю ночи напролет!

– Значит, не снится?

– Я видения вижу… Когда вы спите, я вижу, как она входит в камеру… То появится, то исчезнет…

Девдариани громко рассмеялся.

– Ты что? – удивился я.

– Вот теперь я верю, что ты не убийца.

– Почему?

– Потому, что убийцы ночью видят мертвецов, а не женщин!

– А ты почем знаешь?

– Знаю…

– Откуда?

– Утром спроси у Тиграна. Он объяснит… А теперь – спать! – Лимон отвернулся к стене.

Прошло немало времени, а я так и не смог уснуть.

– Лимон! – позвал я.

– Ты что, еще не спишь, парень? Все носишься со своей Нуну?

– Да, Лимон, все с ней!

– Счастливый ты человек!

– Лимон, знаешь, по-моему, самое великое из всего, что создано на свете, – женщина!

– Может быть! – ответил Лимон после длительного раздумья.

– Самое великое из всего, что создано, – это азбука, знамя и гимн, ибо в них истоки свободы! – услышали мы вдруг голос Исидора.

Я вздрогнул.

– Вы тоже не спите, дядя Исидор? – спросил Девдариани.

– Нет.

– Почему?

– Убитый мерещится…

– Шутите, дядя Исидор!

– Нет, не шучу… Еще несколько ночей, и я, наверное, не выдержу, умру!

– Что вы, дядя Исидор, до смерти еще долгий путь! – успокоил его Лимон.

– Самый долгий путь тот, по которому идут и не возвращаются. Понял?

– Не понял…

– Жаль…

Исидор умолк. Молчали и мы. Тишина воцарилась в камере…

…Потом вновь явилось Солнце. Сегодня Светило было столь велико, что не смогло протиснуться сквозь решетку нашего окна. Оно, словно руку, протянуло свой луч, обняло меня, приподняло с нар и увело с собой…

Видение второе

Нуну лежала на кровати навзничь, подложив под голову руки. Она смотрела на меня полуприкрытыми глазами, видя и не видя, как бы блуждая в смутных, далеких сновидениях. Я сидел на краю кровати и терпеливо ждал, когда она проснется окончательно, удивленная, присядет на постели, обнимет меня и скажет своим мягким грудным голосом: «Заза, мой Заза!..»

Долго сидел я, затаив дыхание, а потом понял, что Нуну давно уже не спит, уже смотрит на меня своими большими черными глазами и вовсе не удивляется, что кто-то сидит на ее кровати и пожирает глазами ее красивую, обнажившуюся во сне грудь и что этот кто-то я, Заза Накашидзе.

– Ты пришел с солнечным лучом, да? – спросила она.

– Да.

– Но почему ты сперва не пошел к матери?

– Мать подождет… Куда мать денется?

– Бедные матери!.. Когда я стану матерью, а мой сын – убийцей, мне тоже придется ждать… Куда я денусь? Верно? – Нуну рассмеялась странным, грустным смехом.

– Ты сомневаешься в моей невиновности? – спросил я с болью в сердце.

– Прошло два месяца – долгих, страшных два месяца ожидания. Два месяца могут превратиться в два года, в шесть, десять, пятнадцать лет…

– Я прошу тебя лишь об одном годе! Жди меня всего один год!

– Почему?

– За год все прояснится…

– А если не прояснится?

– Тогда ты свободна.

– А почему я не свободна сейчас?

– Сейчас ты обязана ждать!

– Я к этому делу непричастна! Я не несу никакой ответственности! И никто не вынудит меня ждать!

– Я также непричастен к этому делу, но меня заставляют ждать.

– Ты – заключенный, ты – в тюрьме.

– Ты тоже в тюрьме!

– Каким образом?

– Я – твои камера, замок и тюрьма.

– Ты обвиняемый, а я невиновна.

– С сегодняшнего дня ты также обвиняемая!

– В чем я обвиняюсь? Быть может, в том, что я каждый день прихожу сюда и даю тебе люминал? Но ведь таких, как ты, у меня сотни! Или в том, что я не отказала твоей матери, которая пришла ко мне ночью и коленопреклоненно умоляла меня передать тебе письмо? Но я сделала это не ради тебя, а ради твоей матери, которая в тот миг мне напомнила мою покойную мать… Я и не знаю, о чем говорилось в том письме…

– В том письме мать просила меня говорить правду и только правду.

– Почему?

– Потому что правда – источник свободы!

– А если ты – убийца? Я ничего не знаю о тебе. Кто ты? Откуда и зачем ты пришел в мою жизнь?

– Я – Заза Накашидзе, сын Ноя. Я и мой отец дали начало роду человеческому, и с тех пор ты – жена моя. Я люблю тебя миллионы лет, и теперь я обвиняю тебя.

– В чем обвиняешь меня?

– В убийстве, воровстве, взяточничестве, измене Родине, прелюбодеянии.

– В чем еще?

– Во всех смертных грехах… Тебя вместе со мной поставят у стенки. Тебя расстреляют.

– А что будет потом?

– Потом? Ты умрешь, и никто не поинтересуется – кто ты, была ли ты виновна.

– Потом?

– Никто тебя не оплачет, никто не придет на твою могилу.

– Дальше?

– Ты превратишься в землю, и все, посеянное в тебе, прорастет лебедой и сорняком.

– Потом?

– Потом тебя, как непригодную землю, начнут обжигать. Ты станешь кирпичом.

– Дальше?

– Из тебя сложат дом. И дом рухнет, и люди, много безвинных людей погибнут под твоими развалинами.

– Дальше?

– Твои развалины обнесут колючей проволокой.

– Почему?

– Потому что они долго еще будут угрожать людям гибелью.

– Хватит! Кто мне предъявит столь жалкое обвинение?

– Я!

– Кто ты?

– Я – обвиняемый без вины человек.

– И ты, безвинный, можешь обвинить меня, безвинную? Тебе не жаль меня?

– Нет!

– Почему?

– Потому что никто…

– И тебе не стыдно?

– Нет!

– Почему?

– Потому что многие вокруг меня не стыдятся ничего.

– И вы так живете?

– Мы не живем. Мы влачим жалкое существование.

– Вы от сотворения мира были такими эгоистами или стали потом?

– Одни были, другие стали.

– А ты? Что же стало с тобой?

– Не знаю! Ничего я не знаю, Нуну! Спаси меня, иначе я погибну!

Я опустился перед Нуну на колени, приник головой к ее груди и заплакал. Я почувствовал нежное прикосновение ее ласковых, теплых рук, и шелковые ее волосы закрыли мое лицо. Потом я услышал горячий шепот Нуну:

– Заза, бедный мой Заза! Что с тобой, дорогой мальчик? Не бойся! Я буду ждать тебя тысячу лет! Если возможно ожидание после жизни, я буду ждать тебя и после жизни. Я люблю тебя, Заза! О, как я тебя люблю! Люблю таким, какой ты есть, – виновным и безвинным, убийцей и убитым… Люблю, люблю, люблю тебя, мой Заза!..

Долго шептала Нуну, и горячие ее слезы капали мне на лицо.

– А теперь встань и уходи! – сказала потом она. – Опусти только занавеску – солнце режет глаза…

Я опустил занавеску.

Нуну закрыла глаза.

Нуну заснула.

Падший ангел

Утром нас разбудил надзиратель.

– Подъе-о-ом! Подъе-о-ом! – гремел в коридоре его зычный голос.

Отворилась дверь камеры.

– Староста! – крикнул надзиратель.

– Я! – лениво отозвался Гоголь, протирая глаза.

– Выходи в библиотеку!

– Знаю я вашу библиотеку… – пробурчал про себя Гоголь. – Чернышевский, ступай ты, выбери там чего-нибудь!

Гамцемлидзе взял несколько книг, лежавших на полке в углу камеры, и вышел.

Тюремную библиотеку богатой не назовешь. Каждая прочитанная книга, словно бумеранг, возвращается к тебе спустя неделю. И тем не менее всякий раз, когда надзиратель объявляет об очередной смене книг, нас охватывает радостное волнение. Мы ждем чего-то нового, интересного, что способно заставить хоть на один день забыть про свое горе. Книга в тюрьме приобретает одно несомненное преимущество: ее герой входит в твою жизнь быстро и непосредственно, ты не взвешиваешь на аптекарских весах каждый его шаг, не смотришь ему в зубы с позиций критика – принимаешь его таким, каков он есть. Потому что в тюрьме тебе не хватает друга, человека, близкого, и каждое новое лицо – будь то даже книжный герой – для тебя дорого и желанно.

Гамцемлидзе вернулся. Он с недовольным ворчанием бросил на стол стопку книг и улегся на нары. Все кинулись к книгам.

Не имея желания бороться, я подошел к столу последним. Остались две книги: «Времена Короленко» Горького и брошюра «Русскому трамваю – 60 лет».

Я взял Горького, хотя уже читал его два раза.

– Заза-джан, мне досталась какая-то минеральная книга – «В соляной колыбели»[118]. Ты не знаешь, что это такое? – спросил меня Тигран.

– Хороший рассказ, прочти! – ответил я. – Чернышевского не было? – спросил я Гамцемлидзе. Он подозрительно взглянул на меня, но, убедившись, что я не разыгрываю его, вздохнул:

– Не было…

– Может, прочтешь Горького?

– Читал уже…

– Гамцемлидзе, что ты прицепился к этому Чернышевскому? Видишь ведь, нет его! – сказал Тигран.

– Мой разум, уважаемый, нуждается в политической пище, в политической литературе! У меня в голове мозги, а не девственная целина, как у вас!

– Ладно, ладно!.. Целина!.. Ты такой же паразит, как и я, потому и валяешься здесь, рядом со мной… Чернышевского захотел! Об этом тебе следовало подумать там, на воле, а не в тюрьме!.. Читай то, что дают, и пой «Таво чемо», а не хочешь – иди к… – загнул Тигран.

– И уйду! Конечно уйду! Не все же здесь сидят убийцы вроде тебя! – обиделся Гамцемлидзе.

– Не сидят, а восседают! – поправил его Тигран.

– Боже мой, с ума меня сведет этот «интеллектуал»! – воскликнул Гамцемлидзе.

– Извиняюсь, что значит «интеллектуал?» – искренне поинтересовался Тигран.

– Болван! – проговорил Гамцемлидзе и отвернулся к стене.

– Болван – твой отец! – уточнил Тигран.

– Оставь его, Тигран, с дурака и спрос мал! – вмешался Лимон.

– Товарищ Девдариани! Я настоятельно требую, чтоб вы перестали выражаться в мой адрес! – вспылил Гамцемлидзе.

– А пошел ты к… политикан несчастный!

– Не запугивайте, пожалуйста, меня! Здесь вам не пройдет воровская диктатура! – продолжал кипятиться Гамцемлидзе.

– Но и крестьянская диктатура тоже! – приподнялся на нарах Девдариани.

– Замолчи, Гамцемлидзе, знаешь ведь – тюрьма принадлежит ворам! – прикрикнул Чейшвили. – Не так ли, Чичико?

– Так, так, дорогой! И пусть себе принадлежит на здоровье!

В камере наступила тишина. Все сидели, уткнувшись лицом в книгу. Но бог ведает, читали они или каждый думал о своем? По-моему, никто, кроме Исидора, не читал, – за целый час, кроме как с его места, я ни разу не услышал шелеста перелистываемых страниц. Исидор лежал на спине и рукой отгонял дым от папироски Чейшвили.

Странно… Вот уже несколько месяцев мы живем в одной камере. Казалось бы, мы знаем все о каждом из нас. Казалось бы, мы откровенны между собой. И все же как мы далеки друг от друга! И эта отдаленность мне напоминает линию горизонта: ты будто приближаешься к ней, а она отодвигается от тебя.

Заключенные ведут себя по-разному. Один похож на тюленя – гладок, увертлив. Другой – как рыба: думаешь, он уже у тебя в руках, ан нет! Глядишь, выскочил, ушел… Этот – как волк: затаил в сердце злобу и молчит. Тот, словно змея, боится, как бы кто не раздавил, и поэтому держит наготове ядовитое жало. А иной, напуганный и затравленный, как молодая косуля, боится всех и всего. Им некуда деться, негде укрыться, вот они и вынуждены прикидываться: кто тюленем, кто волком, кто рыбой, кто змеей… А есть и открытые, бесшабашные натуры: такой весь перед тобой, душа нараспашку. Он уже свыкся со своим положением и теперь ждет чего-то, что вот-вот должно произойти. Что именно и когда именно, – этого в тюрьме никто не знает. Но в один прекрасный день это «что-то» все же наступает. Оно нарекает все своим именем. Оно воздает каждому по заслугам. Оно отмеряет и отвешивает причитающееся всем с точностью до золотника. Это «что-то» одни из заключенных называют Богом, другие – Судьбой, третьи – Справедливостью…

Я – тоже заключенный, и я также жду свершения этой Справедливости. Жду, когда раскроется дверь, появится Она, возложит на мое плечо свою праведную руку и скажет:

– Заза Накашидзе, встань и следуй со мной!

– Гамцемлидзе, получи обвинительное заключение! – объявил надзиратель и протянул внезапно побледневшему Гамцемлидзе несколько сложенных вдвое листов бумаги.

Гамцемлидзе взял дрожащей рукой бумаги, обвел камеру испуганными глазами, торопливо сунул заключение в карман и сел. Надзиратель ушел.

В камере послышался глухой ропот, потом наступила мертвая тишина. Происходило нечто из ряда вон выходящее. Согласно неписаному закону тюрьмы, каждый заключенный обязан вручить старосте камеры обвинительное заключение для всеобщего оглашения, – люди хотят знать, с кем их свела судьба, за какие преступления арестован каждый их сосед по камере. Гамцемлидзе нарушил этот оберегаемый свято порядок!..

Напряжение в камере нарастало. Казалось, в ней даже стало жарче… Наши натянутые до предела нервы словно сплелись невидимыми нитями в один общий нерв, и стоило одному из нас неосторожно потянуть за свою нить, как… Первым коснулся этого общего нерва Гоголь. Коснулся осторожно, чуть дотронувшись пальцем, ибо Гоголь был старостой и хорошо знал, к чему ведет в камере малейшая неосмотрительность.

– Гамцемлидзе, ты, конечно… того… не обижайся… Но не кажется ли тебе, что ты повел себя не совсем правильно? – спросил он, обратившись к Гамцемлидзе.

– Чем неправильно, товарищ староста? – удивленным тоном спросил тот.

– А вот чем: мы все здесь пользуемся одинаковыми правами… – Гоголь сделал паузу и покосился на Девдариани. – Все, кроме воров… И ты, например, знаешь, за что сидит каждый из нас… – Гоголь сделал еще одну паузу и перевел взгляд на Тиграна. Гулоян и Девдариани лежали на нарах, не вмешиваясь в дело. – Вот я и говорю, ты знаешь про нас все, поэтому разреши и нам поинтересоваться – кто ты, в конце концов, и в чем ты обвиняешься!

– Не понимаю, что вам от меня нужно? – нервозно переспросил Гамцемлидзе.

– Передай обвинительное заключение старосте. Так принято, – сказал Шошиа.

– Какое еще обвинительное заключение! Это еще вопрос – кто здесь обвинитель и кто обвиняемый, кто виновный и кто безвинный! – закричал Гамцемлидзе.

– Прочти нам обвинительное заключение! – спокойно, но твердо потребовал Шошиа.

– Что значит заключение?! – не сдавался Гамцемлидзе. – Здесь могли написать тысячу глупостей. Вот ты! – обратился он к Гулояну. – Ты обвиняешься в убийстве. Разве ты убил человека?

Гулоян смущенно отвернулся.

– Убил! – ответил за него Девдариани.

– Это правда? – спросил Гамцемлидзе Тиграна.

Тот опустил голову.

– Ты брал взятки? – повернулся Гамцемлидзе к Мебуришвили.

– Смотря как понимать взятку… – ушел от ответа Мебуришвили.

– А ты, Чейшвили? – не сдавался Гамцемлидзе.

– Послушай, Гамцемлидзе! – сказал Девдариани. – Из всех нас только два человека не убивали, не воровали, взяток не брали и вообще ни в чем не виновны – это уважаемый Исидор и Заза Накашидзе. Ну-ка, кто осмелится сказать, что это не так?

– Я, я невиновен! – взвизгнул Гамцемлидзе.

– А нам об этом неизвестно… – сказал Лимон. – Отдай заключение старосте!

– Никому я ничего не отдам! Нет у меня никакого старосты! Я сам себе староста! Я не папуас, в вождях и предводителях не нуждаюсь! Это тирания какая-то! Вот еще!.. А ты, – он повернулся к Лимону, – ты, пожалуйста, не пугай меня! «Я поклялся всегда быть злейшим врагом всякого проявления тирании над человеческим разумом!» – так сказал Джефферсон[119], отец американской Декларации свободы! И я повторяю его слова!

Лимон не ответил.

– Отнять у него заключение, и все тут! – предложил Чичико.

Гамцемлидзе выхватил из кармана бумаги, смял их и бросился к параше. Но было уже поздно. Чейшвили и Гулоян схватили его. Гамцемлидзе был пригвожден к стене, словно распятый Христос.

Гоголь подобрал рассыпавшиеся по полу листки, взобрался на верхние нары и приготовился к чтению обвинительного заключения.

– Отпустите его! – крикнул Чичико сверху.

Чейшвили и Гулоян отошли в сторону. Гамцемлидзе медленно осел на пол, прислонился спиной к стене и притих.

– Когда Джефферсон говорил те слова, он был президентом, во-первых, имел двухмиллионное войско, во-вторых, и пользовался к тому же поддержкой двухсот миллионов человек, – это в-третьих. Не забывай об этом, Гамцемлидзе! А теперь слушайте!.. – И Чичико Гоголь приступил к оглашению обвинительного заключения – уникального шедевра красноречия…

«ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

по обвинению Вячеслава Ражденовича Гамцемлидзе в преступлении, предусмотренном 118-й статьей Уголовного кодекса Грузинской ССР. Дело возбуждено в прокуратуре Орджоникидзевского района г. Тбилиси 20 ноября… года.

Проведенным по делу следствием установлено следующее:

24 октября, около 23 часов 30 минут, находившийся в состоянии опьянения Вячеслав Ражденович Гамцемлидзе явился на квартиру своего друга, ныне находящегося в заключении Вахтанга Кирилловича Гамкрелидзе (пр. Чавчавадзе, № 761), и передал находившейся в квартире жене Гамкрелидзе – Елене Абибовне Гажония 100 (сто) рублей. Пострадавшая Гажония в своих показаниях показывает, что Гамцемлидзе, как близкий друг Гамкрелидзе, и раньше оказывал ей материальную помощь. Однако на сей раз взамен 100 (ста) рублей Гамцемлидзе предложил Гажония вступить с ним в половую связь. Пострадавшая Гажония, уже несколько лет находящаяся в незамужнем состоянии в связи с нахождением ее мужа в заключении, все же категорически отказалась от вступления в интимную связь с Гамцемлидзе. Пострадавшая Гажония показывает в своих показаниях, что она и раньше замечала у Гамцемлидзе неравнодушные взгляды в ее адрес. Получив отказ, обвиняемый Вячеслав Ражденович Гамцемлидзе (семейный) набросился на пострадавшую Гажония с целью удовлетворения своей половой страсти. Долго терпела и молчала пострадавшая Гажония, не желая криком привлечь внимание соседей, но обвиняемый Гамцемлидзе не отставал от нее. Тогда пострадавшая Гажония была вынуждена изо всех сил укусить обвиняемого Гамцемлидзе, в результате чего у него вырвался звериный рев, а также оказался вырванным на левом плече кусок мяса. Ворвавшиеся на крик соседи стали свидетелями того, как зарвавшийся Гамцемлидзе рвал платье на пострадавшей Гажония и как он рвался к установлению с ней интимной связи, и как она вырывалась из его объятий…»

Гоголь смолк и окинул камеру внимательным взглядом. Онемевшие заключенные смотрели на него расширенными от удивления глазами. Все услышанное было для них столь же неожиданным и непонятным, как раскат грома в ясном небе.

Гоголь спустился с нар и остановился перед Гамцемлидзе.

– Ну, что ты скажешь?

– Неправда! Неправда это! – крикнул Гамцемлидзе.

Тогда Гоголь с силой рванул левый рукав Гамцемлидзе, и на обнажившейся руке, у самого плеча, все ясно увидели бледно-розовый рубец.

Натянутый до предела нерв лопнул…

…Что произошло дальше, страшно вспомнить. Там, где сидел Гамцемлидзе, образовалась свалка. Слышались только громкое пыхтение, глухие звуки ударов и протяжное мычание Гамцемлидзе.

Кровь бросилась мне в голову. Не помня себя, я подбежал к сгрудившимся людям и без разбора стал молотить их кулаками.

– Что вы делаете, убийцы! Оставьте его! Оставьте! Умрет он. Что вы делаете! – кричал я.

Потом я кинулся к двери и забарабанил в нее ногами и руками:

– Помогите! Убивают!

Чья-то сильная рука оторвала меня от дверей. Передо мной стоял Гоголь с помутившимся взглядом и перекошенным от злобы лицом. Я было снова рванулся, но сокрушительной силы удар в челюсть свалил меня с ног.

…Когда я открыл глаза, в камере стояла небывалая тишина. Все, кроме Гоголя и Гамцемлидзе, сидели на своих местах.

Заметив, что я очнулся, Тигран с минуту молча поглядел на меня, безнадежно махнул рукой и проворчал:

– И этого человека обвиняют в убийстве?!

– Что тут произошло? – спросил я сидевшего у моего изголовья Исидора.

– То, что у половины сидящих здесь людей жены оставлены на попечение друзей…

– Убили его?

– Нет.

– А вы верите, дядя Исидор, обвинительному заключению?

– Не знаю… Толстой говорил: «Дьявол – это падший ангел…» Следовательно, до своего падения дьявол тоже был ангелом… Я верю Толстому…

Исидор встал и пересел на свои нары.

Свидание

Длинная, узкая комната. Длинный, узкий стол. Длинные, узкие скамейки. По одну сторону стола садятся заключенные, по другую – их родные, близкие, родственники. У обоих концов стола, словно тамада и его заместитель, стоят надзиратели. Время от времени они торопят сидящих у стола людей – будет, будет, мол, кончайте! Разговор, начинавшийся с шепота, постепенно становится все громче. Заключенные волнуются, что-то объясняют, о чем-то упрашивают, родные согласно кивают головой, обещают выполнить все поручения, руками утирают выступившие на глазах слезы.

Наконец настает время прощания. Свидание окончено. Посетителей выпроваживают в другую комнату. Заключенных по одному разводят по камерам.

Как и все в тюрьме, свидание имеет свое время и свои порядки. Поэтому я был очень удивлен, когда надзиратель вызвал меня на свидание. Но еще более удивительно было то, что, введя меня в пустую комнату свиданий, надзиратель куда-то ушел.

Я присел к столу и уставился на противоположную дверь. Никто не входил. Ожидание становилось невыносимым. Я невольно пощупал свой пульс и сам же рассмеялся: к чему было проверять пульс, когда сердце в груди колотилось так сильно, что его, наверно, слышал надзиратель по ту сторону стены.

Но вот дверь открылась, и в комнату вошла мама.

На ней был старый, но хорошо сохранившийся коверкотовый плащ, на шее – синяя косынка в белую крапинку. В руках она держала небольшой черный саквояж и термос.

Мать не вскрикнула, не заплакала, не бросилась обнимать меня. Она спокойно подошла, поставила на стол термос, положила саквояж и тихо сказала:

– Здравствуй, сынок!

– Здравствуй, мама!

Потом мать раскрыла саквояж, достала пачку сигарет. И только когда она, чиркнув спичкой, поднесла огонь к сигарете, я увидел, как у нее задрожали рука и подбородок.

– Только не плачь, мама! – попросил я.

– Не буду, сынок. Нет у меня больше слез… Высохли…

Мать закурила. Потом взяла свой саквояж и термос и пересела ближе ко мне.

…Боже мой, о скольком мне надо поговорить с этой женщиной! Как много мне нужно рассказать, объяснить, попросить у нее! Как мне хочется припасть к ее груди, вымолить прощение за боль, которую я ей причинил, и плакать, долго плакать, плакать до тех пор, пока и у меня, как у нее, не высохнут слезы!.. Как я мечтал о встрече с ней! А теперь, когда она, моя мать, сидит передо мной, я, словно парализованный, не в состоянии сдвинуться с места, подойти к ней, обнять ее красивую седую голову…

Видимо, поняв мое состояние, мать подсела ко мне совсем вплотную, быстро оглядевшись, сняла металлическую крышку с термоса, поставила ее на стол и дрожащей рукой налила мне горячего пенящегося кофе.

Крепкий аромат кофе ударил мне в нос, и у меня закружилась голова. С жаждой бедуина, проблуждавшего месяц в пустыне, набросился я на кофе. Горячий стаканчик обжигал пальцы, губы, язык, но я словно бы ничего не чувствовал. Это было блаженство, описать которое нельзя. Пока я, захлебываясь, глотал ароматный напиток, мать молча гладила меня по голове своей теплой рукой. Для нас в эти мгновения не существовало ничего на свете.

Потом мы обрели дар речи.

– Налить еще? – спросила мать.

Я кивнул головой.

Теперь я пил не спеша, наслаждаясь давно забытым вкусом кофе.

– Хороший кофе?

– Отличный!.. Мама, как тебе удалось добиться свидания? Разве следствие закончено?

Я весь напрягся в ожидании ответа. Если, не дай бог, следствие закончилось на этом этапе, я пропал! Ведь мне пока не удалось доказать свою невиновность!

– Нет, следствие продолжается, но к тебе, наверно, придет новый следователь… А тебя остригли, да? – улыбнулась она.

– Мама, откуда тебе известно про нового следователя?!

– Была у министра.

Я оторопел.

– У какого министра, мама?!

– У министра внутренних дел, у какого же еще!

Господи, что я слышу! Она была у министра!.. А ведь я видел это во сне!..

– Когда, мама?!

– Четырнадцатого июня.

Я чуть не вскрикнул. Какое совпадение! Рассказать ей мой сон? Не успею, свидание скоро кончается. Да и поверит ли она?

– Мама, это был я!

– Что?

– Министр, с которым ты разговаривала, – это был я!

– Молодец, сынок! У тебя хорошее настроение! – улыбнулась мать.

– Да нет же, мама, я не шучу!

– А знаешь, он, между прочим, чем-то похож на тебя. Но не могла же я сказать министру, что он напоминает моего сына-арестанта… Я дала ему слово, что узнаю у тебя всю правду. Слышишь? Всю правду! Не подведи меня, сынок!

В голосе матери было столько мольбы, что у меня сжалось сердце и к горлу подступал горький комок.

– Мама, я и Ростом невиновны! Говорю тебе сущую правду! И Харабадзе подтвердит это!

– Гм, Харабадзе… Этот медведь Ростом Амилахвари так его обработал, что вряд ли теперь от него дождешься вразумительного ответа…

– Ты видела его?

– Смеется, бормочет что-то… А иногда начинает кричать, что ему кто-то затыкает рот…

– И в тот вечер он говорил то же самое…

– Адвокат просит твою характеристику из университета.

– Сходи к декану.

– Была уже…

– И что же?

– Направил меня к председателю месткома.

– Почему?

– Характеристики, говорит, – дело профсоюзной организации.

– А тот что?

– Отказал.

– Почему?

– Потребовал справку о том, что ты не убийца.

– Где же ты могла взять такую справку!

– В том-то и дело!

– Ну и как?

– Взяла я твою характеристику у соседей. Не принял: говорит, нужна круглая печать.

– Вот идиот! А я еще избирал его председателем!

– Вот именно…

– Как же нам быть, мама? – спросил я с отчаянием. – Характеристики нет, Харабадзе невменяем…

– Говорят, есть какое-то лекарство «Ангинин», японское…

– Ну?! – обрадовался я.

– Что ну… Два флакона всего на всю Грузию… Один уже отдали кому-то, другой хранят для кого-то…

– А у спекулянтов?

– Не знаю… Если даже найдется, цена такая, что…

– Мама! Дорогая мама! Харабадзе нужно вылечить во что бы то ни стало!

– Может, не стоит?

– Мама, ты не веришь мне?!

– Я не потому, сынок… А что, если этот Харабадзе свалит все на вас?

– Не может быть этого! Мама! Продай все, но лекарство достань! Иначе мы погибли!

– Ты думаешь, родня Харабадзе не ищет этого лекарства? Нет его!

– Продай все, мама!

– Что мне продать, сынок?

Да, действительно, что ей продать? С тех пор, как я помню свою мать, мы только и делали, что продавали…

– Займи, мама! Выйду отсюда, расплачусь… С процентами!

– Хорошо, сынок!

– Пойди к кому-нибудь, попроси!

– Пойду, сынок!

– Сходи и к этим… К родне Харабадзе. Растолкуй им, что это он, болван, он один во всем виноват! Он швырнул бутылку!

– Растолкую, сынок!

– Скажи им, пусть как хотят вылечат его! Иначе убью, зарежу, как собаку, этого мерзавца! Для меня теперь все равно!..

– Скажу, сынок!

– Я не хочу считаться убийцей!

– Знаю, сынок!

– Скажи всем – следователю, министру, судье, родне Харабадзе, врачу, свидетелям – тем восьми мужчинам, пусть вспомнят, как все было! Пусть верят мне! Или я убью всех и себя тоже!

– Скажу, скажу, сынок!

– Что ему нужно было?! Сидели мы, никого не трогали! Кто его звал?! Чего он к нам привязался?!

– Не знаю, сынок! Успокойся, дорогой, все я сделаю, все! Успокойся, родной!

– Нет, нет, нет!

Я был на грани истерики. Мать вскочила, обняла меня за плечи.

– Успокойся, мой мальчик! Я сделаю все, что в человеческих силах! Если это будет нужно, я пойду с протянутой рукой! Я буду молить за тебя Бога, и если Он потребует от меня жертвы, я принесу на Его алтарь свою жизнь. Все я сделаю, сын мой! Я не покину тебя! Я на коленях вымолю у судьи разрешения последовать за тобой, куда бы тебя ни выслали! Или же я совершу преступление, и тогда мы будем вместе! Не бойся, мой мальчик!..

Я опустился на колени, припал головой к материнским коленям, стал осыпать ее руки поцелуями.

– Прости меня, мама! Прости!..

– Молчи, сынок! Это я должна просить у тебя прощения, – пришла, разбередила тебе душу… Но ничего, все будет хорошо!

Вошел надзиратель.

– Время свидания истекло, – проговорил он, не глядя на нас.

– Еще минуту, сынок, одну только минуту! – взмолилась мать.

Надзиратель молча вышел.

– Встань, мой мальчик! Успокойся! Ну-ка, посмотри на меня! Помни: я сделаю все, что обещала. Не бойся!

– Спасибо, мама!

– На днях тебя вызовет новый следователь.

– Спасибо, мама!

– Не груби ему!

– Да, мама!

– Будь с ним вежлив, объясни все спокойно, убеди его!

– Постараюсь, мама!

– А теперь до свидания! Побереги себя! – Мать встала.

– Хорошо, мама!

– Подойди ко мне…

Я подошел к маме. Она обняла меня и разрыдалась. Слезы, сбегая по ее щекам, стекали капля за каплей с подбородка. И мне было отрадно глядеть на плачущую мать, у которой нашлись еще слезы для своего непутевого сына.

Я усадил маму. Она положила руки на стол, уткнулась в них лицом и продолжала плакать, вздрагивая всем телом.

Прошла минута, другая… Надзиратель не появлялся. Теперь я подошел к двери и забарабанил в нее кулаками. Тотчас же вошел надзиратель.

– Уведи меня, ради бога! – попросил я.

Надзиратель взглянул на мать. Она вытерла слезы платком, кивнула ему головой и благодарно улыбнулась.

Мы вышли из комнаты, молча миновали коридор. У крана во дворе надзиратель остановился, напился воды, утерся рукавом, потом обернулся ко мне:

– Пей!

Пить мне не хотелось, но я понял, что не хотелось пить и надзирателю и остановился он из-за меня.

– Умойся, парень, – продолжал надзиратель, – а то неудобно, глаза у тебя красные…

Я плеснул себе в лицо холодной водой и, почувствовав облегчение, улыбнулся надзирателю.

– Мать? – спросил он.

– Мать! – ответил я.

– Я так и понял: улыбка у вас схожая.

– Да.

– И тебе не стыдно?

Я удивленно взглянул на надзирателя.

– Чего уставился? Не стыдно, говорю, тебе? – повторил он.

Я промолчал и, сложив руки за спиной, как это полагается заключенному, зашагал дальше.

Сентиментальный гуманизм

Вор в тюрьме неприкосновенен, он пользуется абсолютной автономией. Вор не вмешивается в чужие дела, а вмешаться в свои дела не позволит и подавно. Поэтому, как ни парадоксально, но сидеть в тюрьме с ворами приятнее, чем с какими угодно другими людьми любого образования, профессий, судеб, характеров, национальностей. Камера, в которой нет воров, напоминает необитаемый остров, где жертвы кораблекрушения влачат жалкое существование и в ожидании спасательного судна поедом едят друг друга. Равноправие в среде воров иной раз вызывает изумление! Вор от вора отличается лишь уровнем образования, что следует объяснить отсутствием в их воровской конституции параграфа о всеобщем обязательном образовании. Впрочем, образование не дает вору ровным счетом никакого преимущества: все воры одинаково несчастны. Для них не существует понятия о социальном, имущественном или национальном цензе. Вор есть вор, будь он из Месопотамии, Танзании или Чохатаури[120]. Не существует для воров и черного, белого, красного, желтого цветов – все воры одинаково черны. Вор не работает, у него нет профессии, поэтому ворам чуждо чувство профессионального соперничества или профессиональной гордости. Единственная профессия всех воров – воровство. Вор может уважать вора за какие-то его выдающиеся качества, но это дело сугубо личное. Воры в тюрьме едят вместе, делятся последним куском, во всем поддерживают друг друга. Насколько вор на воле труслив и ненадежен, настолько он смел и верен товарищу в тюрьме. Тюрьма – стихия воров, здесь они чувствуют себя привольно. Вот почему воры не участвуют в уборке камеры, и вот почему в составленном Гоголем графике дежурств значатся все наши фамилии, кроме Девдариани и Гулояна.

Сегодня дежурят Шошиа и Мебуришвили. Они уже вынесли парашу, наполнили водой бак, и теперь Шошиа, недовольно бурча, подметает камеру. Я и Тигран играем в шахматы, остальные сидят на нарах, подобрав ноги.

– Что, я вор хуже других? Я украл меньше других? – повысил голос Шошиа.

Я знаю, куда он клонит, но молчу…

– Да, да, чем я хуже других? – повторил громко Шошиа, ткнув метлой в наши ноги.

Тигран так и застыл с ферзем в руке. Он внимательно поглядел на меня, потом на Шошиа.

– Это ты о ком, уважаемый Шошиа?

Не обратив на него внимания, Шошиа продолжал:

– Вор ты, Мао Цзэдун или Александр Македонский, чистота нужна всем! Да! И я вовсе не обязан подбирать мусор за другими! Где справедливость?!

– Заза-джан, ты не знаешь, о ком распространяется этот гражданин? – спросил Гулоян меня.

– Играй, ради бога, а то выпустят меня и партия останется неоконченной.

– Хаши восемь! – сделал ход Тигран.

– Кебаби[121] четыре! – ответил я.

– Конечно, тебе смешно! – накинулся на меня Шошиа.

– Я-то при чем, Шошиа, ведь я отдежурил вчера? – удивился я.

– Я не о тебе… Есть тут некоторые…

– Я, что ли? – спросил Тигран.

– Вот именно! Ты и Девдариани! – не вытерпел Шошиа.

– Так в чем же дело, дорогой Шошиа, говори!

– Да отстань от них, Шошиа! – крикнул Мебуришвили. – Знаешь ведь – тюрьма принадлежит ворам. Не так ли, уважаемый староста?

– Тебя еще не хватало! – огрызнулся Гоголь. – Сказано вам: вор – хозяин в тюрьме! А спросишь еще раз, вырву у тебя язык, и конец делу!

– А что я такого сказал? – стал оправдываться Мебуришвили. – Сказал, что тюрьма принадлежит им…

– Кому это – им? Почему – им?! – взвизгнул Шошиа. – Работать, убирать, парашу таскать, воду носить – не им, а жрать им?!

– Шошиа, не говори только, что кто не работает, тот не ест! Оскандалишься! – предупредил я.

В камере захохотали.

– Вот еще! – не унимался Шошиа. – В тюрьме хозяева – они, в… в этом… – Шошиа запнулся.

– Так-так… Где еще? – спросил Тигран.

– А что, мало разве тюрьмы? В таком случае, пожалуйста, пусть отделятся от нас и создают свою «Автономную республику воров Советского Союза»! – нашелся Шошиа.

– А ты забыл, что я и Лимон – воры? – спросил Тигран и смахнул с доски шахматные фигуры.

– Люди! – повернулся Шошиа к нарам. – Спросите его, чем они нас попрекают? Чем они, в конце концов, отличились? В чем он и Лимон нас обошли? Один убил человека из-за червонца, другой на крытом рынке украл у крестьянина сыр! Да знаешь ли ты, Гулоян, что украденных мною денег вся твоя родня не пересчитает за десять лет! Миллион девятьсот тысяч! Это то, на чем я попался! А на чем не попался – считай, еще десять лет! Теперь скажи мне – кто из нас украл больше: я или ты с Лимоном? А? И чем вы лучше меня? – Шошиа швырнул метлу на пол и, подбоченившись, уставился на Гулояна.

– Шошиа, – сказал побледневший Тигран. – Я знал, что ты – вонючий чирей, но только не знал, когда ты лопнешь! – Он подошел к своему тюфяку, быстро вспорол его и достал парикмахерскую бритву.

В камере нависла зловещая тишина. О существовании бритвы не подозревал никто из нас. Онемевший Шошиа попятился назад, прижался спиной к стене и застыл.

Быстро поднявшись с нар, Девдариани преградил дорогу Тиграну.

– Ведешь себя как сопляк! Отдай бритву!

– Пусти, Лимон, хочу увидеть цвет его гнилой крови! – попросил Гулоян.

– Отдай, говорю, бритву!

Гулоян протянул Лимону бритву и уселся напротив меня. А Шошиа, воспользовавшись моментом, забрался на свою галерку и затих.

Девдариани сложил бритву и бросил ее на нары Исидора:

– Спрячь, дядя Исидор!

Потом он обернулся к Шошиа:

– Гоголадзе!

Перетрусивший Шошиа молчал. Сейчас он напоминал загнанную на дерево кошку, которая с ужасом глядит на рычащего под деревом пса, готового в любой миг растерзать ее в клочья.

– Гоголадзе! – повторил Девдариани. – Я скажу тебе, чем я лучше тебя… Во-первых, тем, что я – Девдариани… Во-вторых, тем, что я – человек, а ты обезьяна… В-третьих, вот чем: если бы вор сумел раздобыть миллион рублей, он никогда больше не стал бы воровать! А вы? Что делаете вы? У твоего компаньона Гварамадзе в земле, под деревом, нашли миллион рублей. Разве это человек? Нет, это – плод гнилого семени! И ты, наверно, такой же! И ты, наверно, зарыл деньги в землю, и когда ты умрешь, твои дети не найдут их. И твои дети наплюют на твою могилу. Понял?

– Почему, почему? – захныкал Шошиа.

– Потому, что ты – плод такого же гнилого семени!.. Зарывать деньги в землю!.. Неужели не было у тебя нуждающегося родственника? Или ты никогда не встречал на улице нищего? Сходил бы в церковь, поставил бы свечку в благодарность за то, что тебя еще не поглотила земля!.. Деньги в земле!.. У, паразиты паршивые!.. И вы еще осмеливаетесь сравнивать себя с нами?! Не видать тебе воли, ты недостоин ее! Ты должен сдохнуть здесь, у окна, как застрявший в заборе боров!

– Вот и сдыхаю! – пустил слезу Шошиа.

– Ну и сдыхай! Туда тебе и дорога!.. Разве вы люди? Алчные, ненасытные животные! Всего вам мало! Сегодня – миллион, завтра – два, послезавтра – три!..

– Я ворую у государства, а вы грабите бедных людей! – постарался оправдаться Шошиа.

– Не бедных, а гнилых, вроде тебя, подонков!

– Я тружусь!

– Трудишься? А минуту тому назад говорил – «украл»!

– Допустим, я украл. Но ты-то почему воруешь у меня?

– Не тот вор, кто крадет, а тот, кто концы прячет!

– Говорю тебе: я ворую у государства. Это – дело другое!

– А что, государство, по-твоему, не нуждается в деньгах? Или государство – дойная корова? Как еще оно держится, когда такие вот, как ты, паразиты, день и ночь сосут из него кровь! Сукин сын я буду, если вру: мне жаль государство!

Не знаю, что думал в эту минуту Девдариани, но мне, честное слово, и впрямь стало жаль государство, когда я представил себе, как из него сосут кровь Шошиа и его дружки.

– Ладно, ладно, Девдариани, не хватало еще мне надеть траур и оплакивать бедное государство! Нашел тоже беззащитного сиротку! – отбрехнулся Шошиа.

– И куда, для кого вам столько денег! Стены, что ли, оклеиваете деньгами?

– Для детей, Лимон, для детей! – запричитал Шошиа.

– Для детей! Знаю я вас! Растите «настоящих грузин», да? Интеллигентов растите, да? Английский, музыка, танцы… Дача в горах, дача на море, дача в лесу, машина, диплом, теплое местечко в Тбилиси, особняк… А что же остается делать в жизни им самим, а? Кому нужны такие импотенты? Чтоб вам всем подавиться вместе с вашими бездельниками!.. Гм, он еще упрекает Тиграна! Тигран убил одного человека и ответит за это! А ты? Ты с лаской, с улыбкой, без крови душишь тысячи людей и не желаешь отвечать?! Камеру прибрать не желаешь! Парашу вынести не желаешь! У, гадина! Сойди только вниз, и я суну тебя головой в эту самую парашу, обезьяна ты паршивая!

Девдариани перевел дух.

– И ты недалеко ушел от меня! – проворчал Шошиа. – Тоже мне, ангел нашелся!.. Золотое семя!..

– Я и не выдаю себя за ангела или за плод золотого семени! Я умру, и на этом прервется весь мой род. А тебе мало двух ублюдков, ты еще собираешься жениться на какой-то Сирануш, чтобы жрать толму и плодить новых ублюдков!

– И женюсь! – выкрикнул Шошиа так поспешно и энергично, словно Девдариани вот-вот собирается отнять у него эту самую Сирануш.

Терпеть дальше было нельзя. Натянутый до предела общий нерв должен был лопнуть или ослабнуть… Последние слова Шошиа спасли положение: нерв ослаб, и в камере раздался смех…

– Ва, я думал – они перегрызут друг другу горло… Какое там! Сидят и смеются! Чему вы смеетесь? – пробормотал недовольный финалом Тигран, заваливаясь спать. Девдариани вернулся на свое место. Я подсел к Исидору.

– Слыхали, дядя Исидор? Это не Лимон, а сам Марат!

Исидор утвердительно кивнул головой, на миг призадумался, затем поднял руки и патетически произнес:

– Несмотря на кучу недостатков, горячие сердцем, светлые духом и благородные по натуре наши соотечественники были бы способны чудеса творить, если б их не охлаждали и не успокаивали вечные снега Кавкасиони…

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ (фр.) – чрезмерно чувствительный, слезливый.

ГУМАНИЗМ (лат.) – мировоззрение, проникнутое любовью к людям, уважением к человеческому достоинству.

Не знаю, какое по счету место занимает слово «гуманизм» в ряду первых библейских слов или в каком тысячелетии после появления на Земле человека было произнесено оно впервые, но одно для меня бесспорно: первое гуманное деяние было совершено в райском саду Господом Богом, когда он изгнал оттуда набедокуривших Адама и Еву и тем самым избавил их от кошмара вечного беззаботного и обеспеченного житья.

Тогда этот поступок Всевышнего многими, в том числе и самими Адамом и Евой, был расценен как проявление неслыханной жестокости. Теперь же, расценивая указанное событие с позиций второй половины нашего, двадцатого века, я вижу в нем акт беспримерного человеколюбия и сострадания к ближнему. Как же иначе назвать действие творца, даровавшего Адаму и Еве радость земной жизни, наполнившего каждую их клетку кипучей кровью, вдохнувшего в их усыпленную райскими напевами и гимнами душу сладость житейских треволнений и страстей?!

За этот подлинный гуманизм, за это великое человеколюбие не раз и не два воздавал я хвалу Господу Богу нашему от лица многочисленных и благодарных потомков Адама и его супруги…

Что же касается сентиментального гуманизма, понятие это возникло позже, его, как и Бога, выдумали люди, и, что действительно потрясающе, сие детище человеческих взаимосвязей родилось в… тюрьме…

В тюрьме жалеют всех и вся. Гулоян, например, весь день проплакал над горькой судьбой маленького героя рассказа Коркия «В соляной колыбели».

– Разве это дело? Как наши не постыдились взять в армию ребенка? Как эти сволочи-белогвардейцы посмели стрелять в него? Куда смотрели люди, когда парнишка упал с коня? Не могли помочь ему? Вот таковы вы, грузины!

– Тигран, рассказ ведь не про грузин, и потом… Тогда было такое время… Война…

– Э, брось, ради бога! Всех, кто там был, следовало бы поставить к стенке! А ну полежи пятнадцать лет в соленой воде, посмотрю, как ты запоешь!..

Тигран плачет – Тигран, который, по собственному признанию, убил тонетского лесничего, даже не моргнув глазом.

В тюрьме жалеют и покойников: Лаврентий Павлович Мебуришвили, отставной (или разжалованный) майор, бывший директор кладбища, уверяет нас, что он трижды за день обходил могилы; поливал молодые саженцы на одних, проливал слезы над другими, а с надгробий знакомых покойников стирал пыль – вот этим шелковым платком, который он прихватил с собой в тюрьму.

– Эй, ты, кладбищенский директор, – обращается к Мебуришвили Шошиа, – почему ты не говоришь о том, как у тебя обнаружили тридцать фальсифицированных могил, да еще с надписями, или как ты хоронил покойника на покойнике и безбожно обирал их близких?

– Фальсифицированные могилы, дорогой мой, я держал не для себя. Зачем мне тридцать могил? Старался опять-таки для друзей, для вас старался!.. Все мы смертны… Всякое будущее становится настоящим, затем прошедшим, и это прошедшее – наше будущее… – объясняет Мебуришвили.

– Мудришь что-то, директор! Ничего я не понял! – говорит Шошиа.

– Поймешь, когда понесут тебя, окоченевшего, на кладбище и опустят в ту самую фальсифицированную могилу! – успокаивает его Мебуришвили.

– Люди! – вопит Шошиа. – На каком основании этот человек торгует фальсифицированными могилами?

– Слушай, – прерывает его Тигран, – а что это значит – фальсифицированный?

– Фальсифицированный – это означает липовый. Могила есть, есть надпись: «Здесь покоится вор Тигран Гулоян, № 23041». А на самом деле могила пуста. Понимаешь?

– Получается, он живых хоронит? – беспокоится Тигран.

– Приблизительно так… Таких липовых могил у него тридцать, их он и продавал, взятки брал… – объясняет Шошиа.

– Не верьте ему! Что он понимает – жалкий неуч! При чем тут взятка? Что вы называете взяткой? Если я в тяжелую минуту окажу человеку услугу и тот отблагодарит меня, – это, по-вашему, взятка? А сколько я уступил могил бесплатно? Вот, скажем, придет ко мне кто-нибудь из вас и попросит хорошее место для могилы, что же, отказать ему, да? – удивляется Мебуришвили.

– М-да… Страшно, дико, но гуманно! – произносит глубокомысленно Чейшвили, глядя куда-то вдаль сощуренными глазами.

– Брось, Мебуришвили! Расскажи свои сказки другим, дураков здесь нет! Повесил на шею крест и хочет прослыть святым! Гнусный, неисправимый и бессовестный взяточник – вот кто ты такой! – вмешался Чичико Гоголь. Ему нет дела до формулы Чейшвили: «Страшно, дико, но гуманно». После инцидента с Гамцемлидзе Гоголя шесть суток продержали в карцере, и с тех пор он старается быть со всеми вежливым, но скрыть свое отвращение к Мебуришвили он не в силах.

– Гоголь, не кажется ли тебе несколько неудобным, что ты, преступник, поносишь меня в присутствии людей, ни один из которых не лучше меня? – Мебуришвили, хорошо помнивший, как Гоголь избил Гамцемлидзе, произнес эту тираду вежливо и сдержанно.

– Мебуришвили, может, мне встать? – угрожающе спросил Девдариани.

– Воров я не имел в виду! – быстро поправился Мебуришвили.

– Врешь! Здесь нет человека подлее тебя, Мебуришвили! – выпалил Гоголь.

– Почему так, Гоголь? Может, ты путаешь меня с кем-нибудь? – повысил голос Мебуришвили.

– Нет, не путаю! Это ты, товарищ Мебуришвили, бывший член Коммунистической партии, наживался на горе несчастных людей, торговал могилами, а теперь повесил на шею крест, сидишь с нами и втихомолку жрешь по ночам! Что, я ошибаюсь?

– Не прикидывайся простачком, Гоголь! Для меня, как и для тебя, партийный билет на определенном этапе был средством получения хлебной карточки! А что у меня висит на шее – крест или кирпич, это мое личное дело!

– Нет, не только твое! – возразил Гоголь.

– Чье же еще? – спросил иронически Мебуришвили.

– Хотя бы мое! – ответил Гоголь.

– Слушай, кто тебя назначил посредником между мною и партией? – взорвался Мебуришвили. – Нашелся борец за идеи марксизма-ленинизма! А я, между прочим, в свое время, пока меня не погубили, был настоящим партийцем!

– Это как понять, Мебуришвили, как тебя погубили? Запретили брать взятки, да?

– Я не был рожден взяточником!

– Конечно, ты всегда был безгрешным ангелом!

– Да, да!

– Знаю! Был до того честным, что даже партийные взносы платил со всего заработка, включая взятки!

– Так же, как и ты!

– А вот и врешь, Мебуришвили! Для меня партбилет никогда не был хлебной карточкой, потому что я беспартийный! И идеи марксизма-ленинизма меня никогда не занимали! Меня беспокоит другое: ты, продавший свою партию и свой партбилет за тридцать липовых могил, что же ты способен сделать со мной, со всеми нами? Ведь продашь нас, как козлят на базаре!

Мебуришвили молчал.

– Ты погубил собственную душу, а теперь хочешь осквернить и святой крест?

– Свобода вероисповедания мне дана конституцией!

– И свобода торговать Богом и совестью тоже?

Гоголь двинулся на Мебуришвили. Тот стал испуганно водить вокруг глазами, ища что-нибудь тяжелое, и, не найдя ничего более подходящего, схватил стул и занес его высоко над головой:

– Не подходи! Изувечу!

– Гоголь, отстань от него! – вмешался Девдариани.

– Не суйся, Лимон! Я ведь не лезу в ваши воровские дела! – отрезал Гоголь и, повернувшись к нам, предупредил: – Если кто сунется – убью!

– Не приближайся ко мне! – взвизгнул Мебуришвили, швырнул на пол стул и бросился к двери. Гоголь настиг его, схватил своей огромной лапой за шиворот и рывком повернул к себе:

– Достань крест!

Мебуришвили повиновался.

Гоголь положил крест себе на ладонь, с минуту глядел на него, потом спросил Мебуришвили:

– Ты слыхал про десять заповедей? Заповедей Христа!

– Здесь не духовная семинария, Гоголь! – прохрипел Мебуришвили.

– Говори! – приказал Гоголь, вскинув над головой кулак.

– Не убивай! – сказал Мебуришвили дрожащим голосом.

– Не бойся, не убью, но это – пятая заповедь. Начинай сначала!

– Не прелюбодействуй!

– Это – шестая! Говори по порядку!

– Не помню.

– А Евангелий сколько, помнишь?

– Чет… Четыре. Четвероглав, – неуверенно произнес Мебуришвили.

– Правильно. Четвероглав, – сказал Гоголь и, развернувшись, закатил Мебуришвили увесистую оплеуху. – Это раз, от имени преданной тобою партии! Это – два, от имени преданного тобой Бога! – Гоголь во второй раз ударил Мебуришвили и сорвал с его шеи крест. – Ты недостоин носить его! Это – три, от имени покойников твоего кладбища! – (От третьего удара Мебуришвили пошатнулся.) – А это от меня. Получай! – Огромный кулак Гоголя опустился на голову Мебуришвили. Тот жалобно замычал и упал на колени. Гоголь положил крест рядом с ним и, подойдя к двери, постучался.

– Простите, уважаемые, – обратился он к нам, – за причиненное беспокойство, но иначе я не мог! С детства ненавижу подобных подонков! Почему я избил своего директора? Почему я, пожилой человек, заработал срок за хулиганство? Потому, что мой директор – такой же подонок, как этот мерзавец!

В камеру вошел надзиратель.

– В чем дело? Кто стучал? – спросил он.

– Унеси, начальник, этого типа, а потом забирай меня, я его избил! – ответил Гоголь и сам же стал помогать надзирателю.

– Произвол! – констатировал Чейшвили, когда Гоголя увели.

Гуманизм гуманизму рознь.

Помню, до моего ареста, как-то в воскресный день я и мой приятель Нодар пешком отправились в Бетания.

По дороге повстречался нам нагулявший на отдыхе весу бесхозный осел. Он шел, беззаботно помахивая ушами.

– Нарвался бы он вместо нас на волка, помахал бы тогда ушами! – сказал я, провожая осла взглядом. Нодар рассмеялся.

– Ты чего?

– Вспомнил смешную историю.

– Какую?

– А вот послушай: в прошлом году мои знакомые ребята-археологи отправились в экспедицию. По дороге купили осла. Прибыли на место, сняли с осла поклажу, раскинули палатку, устроились, и тогда выяснилось, что осел им больше не нужен.

– Что с ним делать? – спросил один.

– Отпустим! – говорит другой.

– Что вы, жалко осла! Его же волки загрызут! – вмешался третий.

– Ну, тогда оставим здесь! – посоветовал четвертый.

– А кто за ним будет ухаживать? – возразил пятый.

– В таком случае убьем его! – решил шестой.

– Чем? У нас ведь нет ружья! – спросил первый.

И вот что они придумали: привязали к ослу заряд динамита и подожгли фитиль. Осел погиб от взрыва, но зато его не терзали волчьи зубы. Страшно, дико, но гуманно…

…В тюрьме жалеют даже насекомых. А Шошиа, например, убежден, что от изобретения дуста пострадало и само человечество. Дуст истребил клопов и блох, которые высасывали у людей излишнюю и негодную кровь и тем самым способствовали регулированию кровообращения в человеческом организме. К чему привело истребление этих насекомых? Участились такие заболевания, как гипертония, атеросклероз, лейкемия, инфаркт миокарда, инсульт, стенокардия и многие другие, о которых мы пока даже не подозреваем.

– Разве прежде умирали от таких болезней? – спрашивает нас Шошиа.

Мы не знаем, что ему ответить, и поэтому молчим.

– Ну вот, значит, я прав! – радуется Шошиа. – То же самое произошло в Китае. Истребили воробьев, и что же? Пропал урожай риса! Что, не так?

Мы молчим. Но вдруг берет слово Тигран:

– Хорошо, блохи там, воробьи, – понятно. Но вши? Какая польза от вшей?

Тут уж Шошиа умолк: он не уверен, есть ли человеку польза от вшей…

Да, в тюрьме жалеют все и вся, кроме собственных нервов.

…На этот раз вызвали Гоголя с вещами. Мы все любили Гоголя, поэтому после его ухода в камере надолго воцарилось тягостное молчание. Лишь перед сном его нарушил Исидор:

– Если мы не побережем свои нервы, государству не останется что делать: мы сами загоним друг друга в гроб! – сказал он и отвернулся к стене.

Опять – а если?!

Мать оказалась права. Спустя неделю меня вызвал новый следователь.

Он был чуть моложе Гагуа. При моем появлении в кабинете он не поздоровался со мной, не предложил сесть и не угостил папиросой. Все это проделал я сам – приветствовал следователя, сел на стул, взял сигарету из лежавшей на столе пачки «Иверия» и, закинув ногу на ногу, закурил.

Почему я вел себя так нахально, затрудняюсь сказать. Быть может, хотелось дать почувствовать новому следователю, что я ни в чем не виноват и никого не боюсь. А может, хотелось подчеркнуть, что я очень, очень устал, на все махнул рукой и что мне совершенно безразлично, что они со мной сделают. Я помнил просьбу матери – держаться вежливо – и тем не менее вел себя вызывающе. Следователь смотрел на меня с насмешливой улыбкой. Было ясно, что примитивный мой ход, каких он видел тысячи на своем веку, на него не произвел ровным счетом никакого впечатления. И когда я понял это, мне стало неловко и я выпрямился на стуле.

– Моя фамилия Хеладзе, – сказал следователь, – ваше дело для дополнительного следствия передано мне.

– Очень приятно! – улыбнулся я.

– Почему приятно? – спросил он.

– Не знаю.

– Зачем же говорить, что приятно?

– Так, из вежливости.

– Это хорошо.

Наступило молчание. Хеладзе не заговаривал со мной, а мне тем более сказать было нечего. Сигарету я выкурил до конца, взять вторую постеснялся. Хеладзе понял это, протянул мне одну и взял другую сам.

– Спасибо! – поблагодарил я.

– Пожалуйста. Прикури!

– Прикурите сначала вы!

– Я не курю. Уже лет пять… Хотя и тянет очень…

– Как только выйду отсюда, я тоже брошу курить!

Хеладзе улыбнулся. Я понял, что сболтнул глупость, но что мне оставалось делать? Когда догорела дотла вторая сигарета, я не выдержал:

– Начнем?!

– Что начнем?

– Дело!

– Дело давно уже начато.

– Ну, допросите меня!

– Хочешь сказать что-либо новое?

– Нового ничего.

– А старое здесь записано слово в слово.

– Зачем же тогда вы пришли сюда?

– Так, просто. Хотел поглядеть на тебя и на Амилахвари.

– Для этого не стоило приходить, у вас же есть наши снимки! – выпалил я и почувствовал, как гаснет слабый луч надежды, вспыхнувший было во мне в начале встречи со следователем.

Хеладзе раскрыл папку, долго всматривался в бумаги, потом поднял на меня глаза и тихо сказал:

– На снимке ты выглядишь убийцей, Накашидзе! Мне верить снимку?

Наши взоры встретились. Я долго крепился, стараясь выдержать его пронизывающий взгляд, но не сумел и отвел глаза.

Когда я снова взглянул на следователя, лицо его выражало не торжество победителя, а лишь грустное недоумение.

– Ну, так как мне быть, Накашидзе?

– Как вам подскажет совесть.

– А что мне делать вот с этим? – И он положил ладонь на папку.

– Что найдете нужным…

– В твою пользу, Накашидзе, говорят лишь три факта.

Впервые за все эти месяцы я услышал, что, оказывается, что-то говорит и в мою пользу!

– Что же? – почти крикнул я.

– Во-первых, показания твои и Амилахвари абсолютно идентичны, возможности же для предварительного сговора, судя по материалам следствия, у вас не было. Во-вторых, отпадает предъявленное вам обвинение в попытке присвоения тысячи пятисот рублей, принадлежащих пострадавшему Харабадзе. Буфетчик показал, что у Харабадзе денег при себе не было, но он доверял ему как старому клиенту. В-третьих, Амилахвари взял вину на себя. Вот его собственное признание. Читай.

Дрожащей рукой я взял показания Ростома и стал их читать. Это была неслыханная клевета на самого себя, изложенная с убийственной убедительностью.

– Неправда! Амилахвари терзают угрызения совести, он чувствует себя виновным передо мной, потому что это он потащил меня в ресторан и от его удара лишился речи Харабадзе – единственный свидетель, который может доказать нашу непричастность к убийству Соселия. Вот почему теперь Амилахвари берет вину на себя! Он хочет спасти меня, понимаете? А убийца – это Харабадзе, Харабадзе, Харабадзе! – Я изорвал показания Ростома и швырнул обрывки бумаги на стол. – Пишите, пишите то, что говорю вам я! Это – сущая правда! А нет, так отстаньте от меня! Делайте со мной, что хотите! Плевать я хотел на ваше следствие, на вашу справедливость, на ваш кодекс и на ваш гуманизм. Пишите: я убил того человека, хотя следовало прежде убить эту свинью Харабадзе! Не успел! Но ничего! Выйду когда-нибудь отсюда – прикончу его, если он сам до того не сдохнет! А вы! Вы должны награждать, премировать нас, должны давать нам медали, ордена, ставить нам памятники за то, что мы избиваем таких подлецов! Но о чем с вами говорить?! Где ваша справедливость?! Пишите, чего же вы ждете? Купили вас? Заткнули глотку золотом? Спешите же выручать Харабадзе! Ухаживайте за ним! Чтоб не простудился, бедняга! Чтоб не осложнилось воспаление мозга у безмозглого кретина! Измеряйте давление три раза в день! Достаньте для него американское лекарство! Напишите в посольство – погибает, мол, честь и совесть Грузии, наша надежда, наш благодетель! Пишите!.. Пишите, что Накашидзе признался в преступлении, следствие закончено, дело закрыто! Пишите!!!

…Я опустился на стул, дрожа, как в лихорадке. Кровь стучала у меня в висках, глаза горели, во рту пересохло. Все, все вокруг – тюрьма и следователь, толстая папка и показания Ростома, воздух и табачный дым в комнате, возникший в памяти образ Харабадзе и моя собственная несдержанность – все теперь вызывало во мне одно лишь желание умереть, умереть сейчас же, покончить со всем этим мучением, уйти, пропасть, сгинуть к черту, забыть обо всем.

Хеладзе выслушал меня, не поднимая головы, не проронив ни слова. Потом он стал медленно собирать клочки изорванных мною показаний Ростома. Скомкал их, бросил в корзину и лишь после этого проговорил сочувственным тоном:

– Что с твоими нервами, парень? Тебе не жаль себя?

– Простите… – проговорил я.

– Я не мог себе представить, что ты так… Что нервы у тебя в таком состоянии… – Он встал и несколько раз прошелся по комнате.

– Извините меня, уважаемый, но я не виноват. Вы судите по себе… А здесь, в тюрьме, иные мерки… И с нервами справиться здесь не так-то легко… Я сам считал себя более сильным, – видно, ошибся…

– Это ничего… Главное, ты не оказался подлецом… другой на твоем месте мог погубить Амилахвари.

– Но ведь он действительно не убивал! Как же я мог оговорить его?!

– Почему – оговорить? В следственной практике есть несколько фраз, при помощи которых можно, не оговаривая другого прямо, тем не менее выручить себя: «может быть», «не помню точно», «не могу сказать наверняка», «кажется, нет, а впрочем…». Понял?

– Я напишу все, что сказал!

– Нет. Я пришел не для допроса… Твоих показаний мне не нужно, – лучше того, как сказал, ты не напишешь…

– Зачем же тогда вы пришли? Скажите мне!

– За помощью и советом, – ответил он, и опять наши взгляды скрестились. Меня пробрала неприятная дрожь. Что это такое! Неужели и он меня обманывает? Где это слыхано, чтоб следователь спрашивал совета у заключенного? И какой заключенный поверит этому? Не бывало еще следователя, который не обещал бы своему подследственному: «Признайся, об этом никто не узнает!», «Признайся, это облегчит твою участь!», «Признайся нам, и мы поможем тебе!»… Об этом известно каждому… Но чтобы следователь спрашивал у заключенного совета, – такое я слышал впервые!

– Я прошу у тебя совета, Накашидзе, – повторил следователь, – как мне поступить?!

И опять мы встретились глазами… Что ж, теперь я буду смотреть на него в упор, до конца! Я выдержу его пронизывающий взгляд во что бы то ни стало! Я выпытаю у него всю правду! Если он врет мне, если он неискренен со мной, пусть он первый отведет взор!

Я долго, до боли в глазах, смотрел на него, и он выдержал мой взгляд. Хеладзе не обманывал меня!

– Что же я вам могу посоветовать? – спросил я в недоумении.

– Вспомни какую-нибудь деталь… Найди какую-нибудь соломинку, за которую я смог бы ухватиться… Иначе, если судить только по этому, – он ударил рукой по папке, – нас унесет течением. И тебя и меня…

– Не знаю… Единственное, что может спасти меня, это – честное признание Харабадзе… Если он заговорит и скажет правду…

– Скажет ли?

Я не ответил. Я уже не верил в Харабадзе. Я ни во что уже не верил.

– Вчера я был в больнице, – продолжал как бы про себя следователь. – Харабадзе приходит в себя, но допрашивать его пока невозможно… Через неделю память у него восстановится полностью. Так говорят врачи. Но захочет ли он вспомнить? Признается ли он в убийстве человека? Вот в чем вопрос…

– Да он ведь не знает, что Соселия скончался! Как только он швырнул вторую бутылку, Амилахвари его ударил! Он не мог видеть, что стало с Соселия!..

– Ударил, ударил! Чем же этот Амилахвари его так ударил? В экспертизе сказано – удар тупым предметом!

– Клянусь вам, кулаком! Только кулаком!

– Ничего себе кулак. Значит, говоришь, Харабадзе не знает о смерти Соселия?

– Не знает.

– Но ведь узнает.

– Не должен узнать!

– Как?

– Не говорите ему об этом!

– Обмануть?

– Это не будет ложью!.. Он ведь не хотел убивать! Просто швырнул бутылку!.. Если он узнает, что эта бутылка стала причиной гибели Соселия, конечно же, он не признается! Умоляю вас, не говорите Харабадзе о смерти Соселия! Умоляю вас!

– Хорошо, успокойся! Не скажу… Если уже не сказали…

Хеладзе призадумался. Потом он взял со стола пачку и собрался уходить, но вдруг склонился к столу и схватил телефонную трубку:

– Алло, Миминошвили? Хеладзе говорит. Пошли сейчас же милиционера в «скорую», на Камо[122]. Пусть станет у восьмой палаты и никого к больному Харабадзе не пропускает, ни врачей, ни родных! Понял? Никого! Восьмая палата, Харабадзе… До моего прихода!.. Да!..

Хеладзе положил трубку, потом снова набрал номер.

– Главврача!.. Шалва Михайлович? Здравствуйте, Шалва Михайлович, Хеладзе говорит… Здравствуйте… Шалва Михайлович, я сейчас направил к вам сотрудника… В восьмую, к Харабадзе… Да, да… Прошу вас, не пропускайте к нему никого… До моего прихода… Скоро буду… Прошу вас!.. Спасибо!.. Будьте здоровы… Спасибо!

Он облегченно вздохнул, вытер рукавом вспотевший лоб и нажал кнопку электрического звонка.

Вошел конвоир.

– Уведите!

Хеладзе ушел, не попрощавшись со мной.

Быть или не быть?

Тигран Гулоян вернулся с допроса жалкий, как побитая собака. Не глядя ни на кого, он бросился на нары и закрыл голову подушкой. С минуту мы молчали, потом Чейшвили нарушил молчание:

– М-да… Тяжелая картина…

– В чем дело, Тигран? – спросил я.

– Отстаньте от него, видите ведь, не в себе человек, – вмешался Шошиа. – Начнут теперь: «Ну что, Тигран?», «Ну как, Тигран?», «Что он сказал?», «Что ты ответил?», «Вышка?», «Пятнадцать?», «А о чем ты раньше думал, когда убивал?», «Уж лучше бы украл!». Не дадут человеку вздохнуть!.. Ну что, Тигран? Что сказал следователь?

– Велел послать тебя к чертовой матери!

– Неужели? Меня?!

– Вот именно. Так и сказал: «Передайте, – говорит, – Гоголадзе, который украл миллион с чем-то, чтобы катился он к чертовой матери!» Понял?

– Пошел к чертовой матери он сам, и чтоб разбежались все его подследственные, и провалились все его дела, и чтоб плакать мне скоро над его гробом! – взорвался Шошиа.

– Не знаю… Велел послать тебя, и все! – повторил Гулоян.

– Ладно, Тигран, ты про дело скажи! – вступил в разговор Девдариани.

– Э, какое там дело, Лимон-джан! Опознала меня старушка! Среди восемнадцати человек опознала, стерва!

– Мамочки мои! – простонал Чейшвили.

– Велика трудность – опознать тебя! Голова – что помятый бидон! – съязвил Шошиа.

– Шошиа, мне не до твоих шуток! – предупредил Гулоян. Шошиа прикусил язык.

– А дальше? – спросил Девдариани.

– Что – дальше?! Я говорю: разве так можно, посадили семнадцать русских, светловолосых, один я – армянин, черный, как таракан, и спрашиваете – который здесь Гулоян? Конечно, говорю, каждый укажет на меня!..

– И что?

– Что! Подошла старушка ко мне: «Этот!» – говорит. Я говорю: мамаша, ты подумай как следует, знаешь ведь, губишь меня!

– А она что?

– Знаю, говорит, сынок, но что поделаешь, если я так хорошо запомнила твое лицо!

– Видишь? Что я говорил? – обрадовался Шошиа.

Тигран косо взглянул на него и продолжал:

– Я говорю: мамаша, ты бы подумала еще раз!

– Хорошо, сынок, – отвечает она, – я подумаю еще раз и укажу вот на этого рыжего. Тебе не станет стыдно?

– Ты укажи на него, говорю, – а станет мне стыдно или нет, – это, говорю, не твоя забота!.. Какое там… Ничего не помогло…

– Дальше?

– Что – дальше? Браво, говорю, мамаша! Молодец! – похлопал ей, и все.

– Что ты теперь собираешься делать? – спросил Чейшвили.

– Собираюсь собрать теплые вещи, что же еще! Через неделю суд. Припаяют лет пятнадцать…

– Пятнадцать?! – вырвалось у меня.

– Так я думаю… Ведь я убил не нарочно… Случайно убил… По правилу – не должны расстреливать… – сказал Тигран так спокойно, что меня мороз пробрал по коже. Потом он нагнулся, скинул один башмак и извлек оттуда сложенную газету. – Украл у следователя! Возьми-ка, Заза, прочитай!

– Свежая? – спросил я.

– Какая разница? Для нас все газеты этого года – свежие! – Тигран устроился поудобнее, подложил руку под голову и приготовился слушать.

Я развернул газету, это был майский номер. Первую, вторую и третью страницы занимали таблицы статистического управления «О ходе выполнения плана весенних полевых работ в колхозах и совхозах».

– Вот не повезло, одни таблицы! – сказал я.

– Читай последнюю страницу! – посоветовал Девдариани.

– «Новости сельской техники», – прочитал я.

– Давай, давай! – подбодрил меня Шошиа.

– «Агроном-механизатор колхоза села Телиани Гурджаанского района Гиви Батиашвили сконструировал яблокоочистительную и ореходробильную машину одновременного действия. Установка, состоящая из двух механических молотков и нескольких ножей, питается переменным током в сто двадцать вольт, легка в управлении, высокоэффективна. Так, если для ручной очистки одной тонны яблок требуется свыше сорока человеко-дней и одной тонны орехов – шестнадцать человеко-дней, машина эту работу выполняет за один рабочий день. Таким образом, новая машина высвобождает большое количество работников и экономит хозяйствам плодоводческих районов миллионы рублей.

Следует отметить, что подача яблок и орехов, а также процесс очистки раздробленных орехов пока еще не механизированы, но тов. Батиашвили надеется, что в ближайшем будущем машина будет усовершенствована. Испытания машины прошли успешно. Она будет широко внедрена в производство в районах плодоводства и ореховодства».

– Наверно, автор представлен к Государственной премии, – сказал Чейшвили.

– Не знаю, здесь об этом ничего не написано, – сказал я.

– А что еще писать! Человек сделал, что мог. Можно сказать, облагодетельствовал родной район! – заявил Шошиа.

– Бог не создавал существа ленивее человека! – вмешался в разговор Исидор. – Со дня сотворения мира человек без устали трудится, проливает пот, пыхтит, мучается, строит машины, двигатели, станки, агрегаты, создает роботов, сочиняющих музыку, стихи, романы, изобретает читающие, переводящие, слышащие и видящие автоматы, опускается на морское дно, проникает вглубь Земли, летит на Луну… И во имя чего все это? Вы подумали об этом? Во имя безделия! Да, да! Чтобы прилечь потом в тени и ничего уже самому не делать! Чтобы не трудиться! Видите, этот Батиашвили уже не желает дробить орехи и чистить яблоки! Машину изобрел!.. Будь моя воля, я бы его повесил на первой же яблоне! А вы говорите – премию!

– Пожалуй, если трезво подойти к вопросу, то логические рассуждения приведут к неизбежному выводу о том, что в конечном счете мы или переродимся и исчезнем с лица земли в результате естественной деградации, или истребим друг друга, или же сам Бог истребит нас и превратит в ту самую глину, из которой Он создал первого человека! – вынес Чейшвили приговор всему человечеству.

– Чейшвили, может, ты и создан из глины и слюней, но меня создал собственный отец! – обиделся Шошиа.

– Ну о чем толковать с этим невеждой, с этим черным антрацитом! – обратился Чейшвили к Исидору.

– Это я – антрацит? – остолбенел Шошиа.

– Ты, ты, неуч и болван, не прочитавший за всю жизнь и двух книг!

– Почему же ты, знающий наизусть Чернышевского, почему ты сидишь здесь, рядом со мной? Ты, злостный неплательщик алиментов! – пристыдил Шошиа оппонента.

– Я доказываю, – продолжал Чейшвили, – что люди в конце концов истребят друг друга, тем более что этому процессу уже положено начало Тиграном Гулояном и Зазой Накашидзе! – и он театральным жестом указал на нас.

– Заткнись, Чейшвили! Знаешь ведь: убийца одного человека и убийца батальона – для суда все одно: убийца! – оборвал Тигран разглагольствования Чейшвили.

– Я ничего такого не сказал. Я считаю, что или люди сами истребят друг друга, или же Бог истребит нас всех. Разве это не так, уважаемый Исидор?

– Нет, не так. Бог не может истребить человечество! – возразил Исидор.

– Почему?

– Потому что Бога открыл человек, и с тех пор Бог стал Богом, с тех пор Он существует в сознании человечества. Не станет человечества – не станет и Бога. Бог не пойдет на самоуничтожение!

– Да, но ведь однажды Бог уже истребил человечество?

– Когда?

– Во время Всемирного потопа!

– Всемирный потоп был блефом!

– Как же так?

– Очень просто. Если б Бог действительно желал истребления человечества, он уничтожил бы и Ноя. Однако Ной остался жив, в лице Ноя Бог сохранил свое собственное существование!

– Я не могу согласиться с вами, уважаемый Исидор! Ведь существовал же Бог до возникновения человека?!

– А кто знал об этом? Об этом знал лишь сам Бог, и никто больше. А поскольку единица, умноженная или деленная на единицу, есть та же единица, то Бога эта арифметика не устраивала. Потребовалось еще и сложение. Понимаете? Для того чтобы стать Богом, стать вечным, Богу понадобились люди. Нет людей – нет Бога!

– Уважаемый Исидор прав! – воскликнул Тигран. – Когда я умру, для меня не будет ни Бога, ни прокурора, ни судьи. Хоть складывай, хоть вычитай, – после меня останется нуль. Так ведь, Шошиа?

– Ничего подобного! Ты умрешь, но подобных тебе дураков у Бога останется еще три миллиарда. А к двухтысячному году их станет восемь миллиардов!

– Таких, как я? – удивился Тигран.

– И похуже тебя.

– Восемь миллиардов?

– Ну, не восемь, так половина!

– Полмиллиарда?

– Нет, половина тех восьми, четыре миллиарда.

– Ва-а, четыре миллиарда! С ума можно сойти!

– Вот я и говорю: когда весь мир превратится в Тигранов, Богу станет стыдно за содеянное им, и Он уничтожит человечество! – резюмировал Чейшвили.

– Чейшвили, тебе в карантине делали укол? – вдруг спросил Девдариани.

– Какой укол?

– Обыкновенный укол. В карантине.

– При чем тут укол?

– При том… Скажи, делали? – повторил Девдариани таинственным шепотом.

– Делали. А что?!

– Большой или маленький?

– Большой!

– Да-а-а…

– В чем дело? – забеспокоился Чейшвили.

– А тебе не сказали, какой это укол?

– Сказали, против тифа, чумы и холеры.

– Ха-ха-ха! – иронически рассмеялся Девдариани.

– В чем дело, Девдариани? Что вы в этом видите плохого? – разнервничался Чейшвили.

– Значит, три укола?

– Нет, два укола и одну прививку! – уточнил Чейшвили.

– Ай-ай-ай! – всплеснул руками Девдариани.

– Да скажите, в конце концов, в чем дело?

Девдариани молчал и с сожалением качал головой. Потом он взглянул на Чейшвили такими глазами, что мне действительно стало страшно и в сердце вкралось предчувствие чего-то трагического, ибо укол, о котором говорил Девдариани, делали и мне, впрочем, и всем остальным.

– Девдариани, говори, в чем дело, или убей меня! – взмолился Чейшвили.

– Скажи, Чейшвили, как давно тебе не снилась женщина?

Чейшвили сперва улыбнулся, потом громко рассмеялся, но вдруг внезапно побледнел, как полотно:

– Девдариани, неужели?!

Девдариани утвердительно кивнул, всем своим видом выражая искреннее сочувствие.

– Неправда! Ложь! Не поверю! – взвыл Чейшвили, оглядывая нас испуганными глазами. – Как же это? А?!

– Ладно уж, не убивайся! – утешил его Лимон. – Пройдет лет десять и…

– Как десять?!

– Так. Каждый укол рассчитан на пять лет… Собственно, упрекать администрацию тюрьмы в данном случае нельзя. Мы, брат, мужчины… И знаем, как трудно мужчина переносит отсутствие женщины… Правилами тюремного распорядка… это самое… обслуживание мужчины женщинами не предусмотрено… Вот и получается, что в интересах нашей нервной системы эти уколы просто необходимы…

– К черту нервы! – завопил Чейшвили. – Кому нужны нервы! Десять лет прожить жалким скопцом, евнухом, кастратом?! Да на черта мне потом жизнь?! Какое они имели право?! Что я, Распутин какой-нибудь?! Или Чезаре Борджиа?! Вот еще! Усмиряющие уколы! Произвол! Десять лет! Да через десять лет я сам себе сделаю этот укол! Мне жизнь нужна сейчас! Я сейчас собираюсь создать семью! Что это такое?! На что это похоже?! Почему судьба моего потомства должна зависеть от воли какого-то болвана, начальника тюрьмы?! Кому мой темперамент причинил беспокойство?! Я вас спрашиваю, люди! Чего вы молчите?! Вам разве не делали этих уколов?! Ты! – набросился Чейшвили на Шошиа. – Чего ты улыбаешься, дурак! Тебе ведь тоже сделали укол?

– А мне наплевать! У меня двое детей… А женщины… При моей-то статье не то что бабы, сам ангел мне не мил, а ну их!

– А вы, уважаемый Исидор? – кинулся Чейшвили к Исидору. Тот лишь улыбнулся снисходительно и выразительно провел рукой по седой голове. Чейшвили смутился, но тут же повернулся ко мне:

– А ты?!

– Мне делали один маленький укол!

– Маленький?

– Да.

– А что значит маленький, Девдариани?!

– Маленький укол – на один год! – невозмутимо объяснил Лимон.

– Так это был мой укол! Они спутали. Это мой срок – год! Как бы они там ни тянули, больше года мне суд не даст! Что мне теперь делать?!

Чтобы не расхохотаться, я бросился на нары и уткнулся лицом в подушку.

– Заявление! – крикнул кто-то.

– Какое заявление? О чем? – спросил удивленный Чейшвили.

– О восстановлении мужских способностей! – ответил Девдариани.

– А где вы были до сих пор?! Чем мне теперь поможет заявление? – спросил Чейшвили упавшим голосом.

– Пиши, пока не поздно!

– Бумагу! – крикнул Чейшвили. Ему подали лист бумаги. – Карандаш! – Подали карандаш. Он присел к столу, с минуту грыз карандаш, потом спросил:

– Кому адресовать заявление?

– Начальнику тюрьмы!

– Прокурору!

– Президенту!

– Врачу!

– ООН!

– Распутину! – посыпалось со всех сторон.

– Пиши на Мао Цзэдуна, у него есть женьшень, говорят, помогает! – посоветовал Шошиа.

– Провокатор! – поморщился Чейшвили. – Девдариани, кому писать заявление?

– Начальнику тюрьмы, и как можешь категоричнее! – ответил тот серьезно.

– Спасибо, друг! – прослезился Чейшвили. – А вы, – обратился он к нам, – вы – скоты и сволочи!

– Заза-джан, пока он сочиняет заявление, ты продолжай читать газету! – попросил Тигран.

– Ладно. Читаю. «Чтобы человеку быть здоровым!»

– Вот это как раз для нас! – одобрил Шошиа.

– «Трудно найти человека, который не испытывал бы головных болей…»

– Неправда! У меня никогда голова не болела! – прервал меня Гулоян.

– Тигран, здесь сказано про людей! – сказал я и продолжал: – «В большинстве случаев головные боли носят непродолжительный характер. Если же боль резкая и продолжается длительное время, что не может не отразиться на трудоспособности человека, – это, как правило, указывает на заболевание, и в таком случае следует обратиться к врачу. Вмешательство специалиста желательно также и в случаях заболевания желудка, печени, аппендикса, при переломах, зубной боли, обильном потовыделении и совершенно необходимо при острых инфекционных заболеваниях, таких как брюшной тиф, оспа, холера и т. д. Самолечение – враг здоровья. Кандидат медицинских наук, врач К. Долгорукова…»

– Эта газета за последнее время совсем из ума выжила! – проворчал Исидор.

– Отчего же? Полезные вещи пишет! Не будь этих советов, что бы с нами стало? – сказал Тигран.

– «В мире интересного», – продолжал я.

– Давай, жми! – подбодрил меня Шошиа.

– «Интересные наблюдения были проведены орнитологами в Германской Демократической Республике».

– Заза-джан, а что такое орнитология? – спросил Тигран.

– Не знаю, Тигран-джан.

– Орнитология – раздел зоологии, изучающий птиц, – отозвался механически Чейшвили, не прерывая сочинения заявления.

– Ва, это кроссворд, что ли? – удивился Гулоян.

– «Они доказали, что птицы, населяющие не только города, но и леса, для сооружения гнезд, помимо традиционных материалов, успешно применяют ультрасовременные материалы – алюминий, пенозолосиликат, куски полиэтилена, стекловату, нейлоновые волокна, изолированные провода и т. д. В одном воробьином гнезде обнаружили аккуратно вплетенные серебряные нити от радиодеталей…»

– Сочиняешь, Накашидзе, не может быть этого в газете! – усомнился Девдариани.

– Клянусь мамой, так написано!

– Ну, в таком случае у этого воробья наверняка будет и телефон. Выйду отсюда, обязательно позвоню!

В камере грянул дружный хохот.

– Ух, давно я так не смеялся, не к добру это! – проговорил Шошиа.

– Читаю дальше! «Как вести себя в гостях».

– Ну, это не для нас! – махнул рукой Шошиа.

– Почему же? Может, случится чудо, выпустят нас отсюда! – произнес мечтательно Тигран.

– «Будучи в гостях, никогда первым не усаживайтесь за стол. Никогда не берите с тарелки последний кусок, – это невежливо. Пусть это сделают другие».

– Как это – другие? – спросил Шошиа.

– Откуда мне знать?

– А что, для того, «другого», этот кусок не последний? – спросил Девдариани.

– Наверно, имеются в виду те, кто не читает эту газету, – разъяснил Исидор.

– Стоп! Прекратите чтение! – вскочил вдруг Чейшвили.

– В чем дело? – испугался я.

– Я закончил!

В камере наступила тишина.

– Я закончил! – повторил Чейшвили, Он был сильно взволнован. Лицо его покраснело, лоб покрылся крупными каплями пота, рука, в которой он держал заявление, заметно дрожала.

– Начинай! – скомандовал Девдариани, и Чейшвили начал:

– «Начальнику Ортачальского Дома заключения (тюрьмы) Министерства внутренних дел Грузинской ССР гр-ну А. И. Габедава

от находящегося под следствием, арестованного без всякого основания заключенного камеры № 10, корпуса № 5 вверенной Вам тюрьмы Галактиона Варламовича Чейшвили

Категорическое заявление-требование.

Докладываю, что в 1950 году, в возрасте 24 лет, я, нарушив наши грузинские архаические, патриархальные, отжившие себя, покрытые вековой плесенью, узурпаторские семейные традиции, связал свою жизнь с представительницей другой (негрузинской) национальности – с миловидной, спокойного нрава особой моего же возраста (сознательно воздерживаюсь от таких святых выражений, как, например, „девушка“), являвшейся выпускницей филологического факультета Тбилисского государственного университета, в результате чего мне пришлось навсегда порвать с моими родными и родственниками.

Естественно, у нас появились дети. Слово „у нас“ я употребляю условно, так как, по глубочайшему моему убеждению, указанный процесс деторождения нельзя считать обоюдным, ибо, по моим тщательным подсчетам, проведенные мною акты самозабвенной любви по срокам ни в коей мере не соответствуют датам появления на свет двух ни в чем не повинных, безгрешных существ. Таким образом, подчеркиваю, у моей супруги в разное время родились два мальчика, в каковом процессе я совершенно исключаю мое личное начало. Поэтому я отказался признать их своими детьми, несмотря на их некоторое сходство со мной, ибо внешнее сходство еще ничего не доказывает, поскольку мудрая грузинская пословица гласит: „С кем поживешь, у того и переймешь“. Таким образом, в результате отказа от семьи и от уплаты алиментов, я и нахожусь в настоящее время во вверенном Вам заведении. Однако сейчас речь идет не об этом, а о другом, а именно:

Из вполне авторитетных и компетентных источников, – Чейшвили окинул Девдариани гордым взглядом, тот в знак согласия и поддержки выразительно кивнул головой, – из вполне авторитетных и компетентных источников мне стало известно о совершенном здесь акте, гуманном по виду, но жесточайшем по сути, акте, который является не чем иным, как проявлением варварских, человеконенавистнических идей и воплощением гнусной теории Мальтуса. Жертвой этого акта стали мы, в данном случае лично я. Дело в том, что во время нахождения в карантине мне, в соответствии с Вашим распоряжением, было впрыснуто вещество против сексуальной возбудимости в дозе крупной иглы, т. е. со сроком действия на десять-пятнадцать лет. И это в то время, когда срок моего наказания при наихудшем исходе не может превысить одного года принудительных работ, из коих половину я, благодаря „энергичной“ работе ваших следственных органов, уже провел в совершенно не подходящих для меня условиях. Получается, что четырнадцать лет после отбытия наказания я буду лишен высших человеческих чувств, которые, не говоря уже о другом, служат обязательным условием сохранения непрерывности цикла природного развития и регулирования взаимоотношений мужчины и женщины.

Вы можете отрицать этот возмутительный факт, но неопровержимые улики налицо: вот уже пять месяцев, как мой организм, к великому моему сожалению, не проявляет никаких эмоционально-половых физических импульсов, что может быть чревато трагическими последствиями.

Я, как вполне еще полноценный и здоровый мужчина, намеревающийся создать подлинно гармоническую семью, не выполнивший пока еще своего мужского долга перед потомством и своим родом, заявляю энергичный протест и категорически требую принять срочные меры для восстановления моего полового потенциала, а виновных лиц строго наказать. В противном случае объявляю голодовку.

Заявитель Г. Чейшвили».

Камера притихла.

Все поняли, что произошло страшное недоразумение, что невинная, казалось бы, шутка переросла в какой-то наивно-трагический, душераздирающий фарс, в какой-то странный цирковой номер. И было невозможно понять, кто здесь в роли циркового клоуна – мы, разыгрывавшие эту дикую шутку, или этот не остывший еще от нервного возбуждения ничтожный человек, который выжидающе глядит на нас своими воспаленными, испуганными глазами…

Не помню, как долго длилось молчание. Я сидел, понурив голову, и чувствовал, как в мое сердце впивается раскаленный гвоздь.

– Спросить врачей, они скажут, что он здоров! – донесся до меня надтреснутый голос Гулояна.

– Тигран Гулоян! – раздался следом низкий, глухой голос Исидора. – Ты подонок, и я презираю тебя! – (Тигран не промолвил ни слова.) – Девдариани, ты такой же подонок, и я презираю также и тебя! – (Девдариани молча отвернулся к стене.) – И вы, Накашидзе и Шошиа, и вы оба – жалкие подонки, я ненавижу вас! – (Побледневший Шошиа прилип к окну, а я, еле сдерживая рыдания, уткнулся в подушку.) – И ты, несчастный, ты такой же подонок, заслуживающий жалости! – обернулся Исидор к Чейшвили. – Но самый последний подонок – это я сам, и больше всех я презираю себя.

– В чем дело, уважаемый Исидор? Что случилось? – спросил испуганно Чейшвили и, вдруг поняв, очевидно, все, улыбнулся жалкой, вымученной улыбкой, опустил руки, съежился, понурил голову и присел на нары. Потом он медленно, словно нехотя разорвал на куски свое заявление и спросил отрешенным голосом:

– Что это такое, а? Как это называется?

– Никак. Этому нет названия! – ответил за всех Исидор.

Звякнул засов, открылась дверь, и вошел надзиратель с котлом в руках. Он поставил котел посередине камеры и, увидев, что никто не сдвинулся с места, удивленно оглядел всех и молча вышел. Когда же вечером, придя за котлом, надзиратель нашел суп нетронутым, он разволновался:

– Но-но, без фокусов! Вы что, голодовку объявили?!

– Не бойся! Забирай свой суп и передай повару, что он забыл положить в котел мяса! – успокоил его Девдариани. Надзиратель облегченно вздохнул.

– А, мяса? Какое прикажете подать? Телятину или баранину?

– Человечину! – тихо ответил Девдариани.

Надзиратель поспешно покинул камеру.

Неделю тому назад увели Чейшвили с вещами. После того случая он перестал с нами разговаривать, и когда его вызвал надзиратель, он подозрительно покосился на нас, очевидно ожидая очередного подвоха. Убедившись, что это не так, Чейшвили растерялся. Он забегал по камере, хватая и роняя вещи, потом кое-как собрал их и двинулся к двери. Но вдруг бросил свою котомку и кинулся к нам, стал обнимать и целовать каждого в отдельности, прослезился сам и заставил прослезиться нас.

Нас в камере осталось пятеро – я, Тигран, Лимон, Шошиа и Исидор.

Уходу каждого заключенного в тюрьме радуются искренне, но вместе с тем освобождение одного вызывает печаль у других. Забыв о степени собственной виновности, каждый про себя сожалел, что надзиратель назвал не его, а чью-то чужую фамилию. Так думают все, даже смертники, ибо нигде так не верят в чудеса, как в тюрьме.

Нас осталось пятеро. И как будто остановился бег времени. Никого больше не приводят, никого не уводят… Странное, парадоксальное явление: чем больше в камере заключенных, тем острее человек чувствует себя одиноким, оторванным от всего мира, растворившимся среди людей и вещей. Бывает – заглянешь в собственный чулан, забитый старой рухлядью, ищешь припрятанный на всякий случай большой ржавый гвоздь, перероешь все вокруг и не замечаешь, что гвоздь лежит тут же, перед твоим носом… Так и в камере: рядом с тобой живут десятки людей, и никто не замечает тебя, никому до тебя нет дела… Теперь, когда нас осталось так мало, камера будто опустела, словно вынесли из нее и стол, и стулья, и парашу, и даже бачок для воды… Словно нас самих раздели, оголили… Мы, как никогда прежде, ясно читаем мысли друг друга; как никогда прежде, переживаем собственную боль, собственное одиночество, и все это раздражает нас. Мы действуем на нервы друг другу, и лишь ценой огромного напряжения воли нам удается сохранить равновесие. В камере, рассчитанной на тридцать человек, нам, пятерым, стало тесно. Мы задыхаемся. И единственное, что нас сдерживает, это – первооснова, идол, святыня, гимн, надежда человечества – хлеб наш насущный.

Нет, наверно, в мире трапезы более почетной, желанной и благословенной, чем трапеза в тюремной камере. Понятие общего стола здесь возведено в религиозную степень. Люди, разделившие в камере общий стол, уподобляются побратимам, поклявшимся друг другу в верности до гроба. Говорить за тюремным столом об этике «последнего куска» дико и смешно, ибо здесь нет последнего куска. Каждый кусок здесь делится на части по количеству сотрапезников и съедается одновременно всеми.

Посылки из дому поступали раз в десять дней. Потом по неизвестной нам причине этот интервал увеличился до двадцати дней. Затем, в одно прекрасное утро, надзиратель ознакомил нас с новым приказом администрации. После глубокого анализа и всестороннего изучения этого документа нам стало ясно, что, во-первых, поступающие от родных посылки вызывают у заключенных нежелательные эмоции, горькие воспоминания, слезы, апатию и даже, в отдельных случаях, истерики, а, во-вторых, экономический эффект подобной семейной помощи, с точки зрения государства, совершенно ничтожен, поэтому следует признать оправданным и целесообразным новый порядок, согласно которому впредь посылки будут поступать раз в шесть месяцев, причем с единственной гуманной целью – не дать некоторым индивидуумам, обладающим утонченным кулинарным вкусом, окончательно забыть специфические особенности блюд, приготовляемых их дорогими мамашами, женами, тетками и т. п. Что же касается калорийности установленной для каждого едока тюремной порции, то государство считает ее вполне достаточной для того, чтобы упомянутый едок, находясь в упомянутом заведении, до конца прочувствовал ситуацию, разобрался в обстановке и хорошо помнил, почему он здесь находится.

Руководствуясь всем вышеизложенным, я, Шошиа и Исидор имели все основания считать полученную мною сегодня посылку последней в этом году, так как фактически посылки поступали только в наш адрес. Гулояна и Девдариани нововведения в области снабжения заключенных волновали мало. Девдариани признался мне, что с тех пор, как он избрал жизненный путь, несколько отличающийся от общепринятых человеческих норм и принципов, оскорбленная в лучших своих чувствах его родня вообще забыла имя своего непутевого отпрыска, так что ни о каких домашних посылках для него не могло быть и речи. С Тиграном дело обстояло иначе: во-первых, единственная живая из всех его сородичей тетка жила в Ленинакане и посылать в Тбилиси такие скоропортящиеся продукты, как, например, толма, было бы с ее стороны непростительной глупостью; а, во-вторых, количественные и вкусовые показатели ежедневного рациона Тиграна на воле значительно уступали соответствующим показателям тюремной пищи, поэтому он не испытывал никакой потребности в налаживании гастрономических связей с внешним миром. Более того, Тигран доверительно сообщил мне, что, будучи на воле, он скучает по «казенной пище», и не дождется дня, когда сможет вновь насладиться ароматами тюремной кухни, ставшими ему родными и милыми.

…Пока я читал и перечитывал записку матери, Шошиа, потирая руки, накрывал на стол. Посылка каждый раз сопровождалась небольшой запиской, содержавшей перечень присылаемых продуктов.

«Сынок, посылаю тебе:

1) хлеб – 1 шт.

2) котлеты – 8 шт.

3) зелень – лук, чеснок, тархун, цицмати, редиска – по 1 пучку.

4) яблоки – 4 шт.

5) колбаса – 1 шт.

6) сахар – 1 пачка.

7) табак – 2 пачки.

Извини меня, родной. Целую, мама».

Письмо было написано на тетрадном листке красивым крупным почерком. Перечитывая его, мне хотелось не есть, а плакать…

– Прошу уважаемое общество к столу! – пригласил нас Шошиа.

Я спрятал записку в карман и подошел к столу. Подсели и остальные. Некоторое время мы молча взирали на разложенную снедь, словно ожидая благословения священника.

– Начинай! – обратился ко мне Шошиа.

– Почему я?

– Потому что это гостинец от твоей матери. Начинай, а то я подавлюсь слюной!

– Уважаемый Исидор, начните вы! – попросил я.

Исидор взял крупный сочный стебель цицмати, сложил его вчетверо, обмакнул в соль и стал есть с аппетитным хрустом. Не в силах больше сдерживаться, мы набросились на еду. Насыщались жадно, торопливо. Когда голод был несколько утолен, мы стали есть медленнее, смакуя каждый кусок, наслаждаясь пищей. Скоро на столе остались три котлеты и малюсенький кусок колбасы.

– Быстро кончилось! – сказал я, словно оправдываясь.

– Ты съешь целую котлетку, мы возьмем по половинке, – решил Девдариани.

– Твоя мать думает, наверно, что ее посылку ты съедаешь один! – сказал, смеясь, Тигран.

– Наверно…

– Хотя бы и так. Восьми котлеток не хватит и одному! – заявил Шошиа. У меня больно сжалось сердце. Я представил себе, как уставшая, осунувшаяся мать после работы идет на базар, подходит к прилавку в мясном ряду и долго упрашивает мясника – огромного, пузатого, с вытаращенными глупыми глазами детину – уступить ей подешевле валяющиеся на прилавке обглоданные кости.

– Много мяса стоит много денег, Шошиа! – сказал я, с трудом сдерживая себя, и, чтобы не сорваться на крик, отправил в рот свою долю котлет.

– Деньги? Денег, дорогой мой, сколько угодно! Во-о-о-т их сколько в одном месте! – Шошиа провел рукой поверх бровей.

– Где же это? – поинтересовался Тигран.

– У льва в заднице! Засунь руку и вытаскивай! – объяснил Шошиа.

– Так просто и вытаскивать? – усомнился Тигран.

– Вот именно! – Шошиа закатал правый рукав. – Засунь и вытащишь!

– Грязный ты человек, Шошиа, тьфу! – плюнул Тигран. – Поделом тебе! Сиди в этой вонючей клетке!

Шошиа взял со стола уцелевшую чудом головку редиски, положил ее на ладонь, словно Гамлет – извлеченный из могилы череп, ткнул в нее указательным пальцем правой руки и начал:

– Вот, друзья мои, точка, которая сегодня подытожила всю мою жизнь! Горе тебе, бедный Шошиа! Горе вам, золотые мечты и видения моей юности! Горе тебе, колесо моей судьбы! С каким трудом поднял я тебя на гору, и как бесповоротно, как безжалостно ты скатилось вниз! Увы!.. Из сорока лет моей жизни тридцать я жрал черный хлеб, лук, редиску и горчицу. Тридцать лет мне грезились белый хлеб и сливочное масло, икра и шашлык из молодого барашка, филей и бастурма, перепела и фазаны, двухэтажный особняк с облицованными мрамором ванной, кухней, туалетом, черный лимузин и белая дача на берегу моря, красивая жена и краснощекие дети! Тридцатилетние грезы я за десять лет превратил в явь! И в какую явь! Кто из вас ел икру трех сортов – черную, красную, желтую? Кто из вас ел жареное сливочное масло? Вам приходилось платить парикмахеру за бритье десять рублей? А зурну[123] вы затыкали сторублевой бумажкой? То-то! Знаю, этот простачок Тигран спросит у меня: «Откуда столько денег, Шошиа?!» Оттуда, дорогой мой! Из львиного зада! Что ты хочешь сказать, Девдариани? Что и вы таскаете деньги из львиного зада? Не спорю. Но вы таскаете руками, а я – головой! Самое большее, лев у вас откусит руку, а мне он отгрызет голову! Чувствуете разницу? Что? Вы спрашиваете, уважаемый Исидор, чем все это кончится? Увы! Ничем хорошим! Я теперь мечтаю о тех же, опостылевших мне за тридцать лет, черном хлебе, луке, редиске и горчице! Вместо двухэтажного особняка теперь у меня стокомнатная квартира, вместо мраморной ванной – параша, вместо красивой жены и краснощеких детей – вы, сволочи и мерзавцы, чтоб вам всем провалиться!.. Есть еще вопросы, уважаемый Исидор? – Шошиа низко всем поклонился и умолк.

– Паяц ты, Шошиа! – сказал Девдариани.

– Нет, дорогой мой Лимон, Шошиа не паяц, а обреченный на смерть человек! – вздохнул Шошиа.

– Напрасно прибедняешься, меня не растрогаешь! Думаешь, буду реветь на твоих панихидах? Черта с два!

– Почему так, Девдариани?

– Потому, что и ты, и я, и он, – Девдариани рукой показал на Тиграна, – все мы должны умереть.

– Лимон-джан, ты о себе подумай, а о моей смерти позаботимся я и мой судья! – возразил Гулоян.

– Погоди, Тигран! А ты, Шошиа, ты должен умереть раньше меня!

– Это еще почему?

– Потому, что все твои грезы и сны уже сбылись, а я пока не досмотрел и половины положенных мне снов!

– Это не объяснение. Мне не хочется умирать! – запротестовал Шошиа.

– А что тебе делать в этой жизни?

– Как это что? У меня уйма недоделанных дел!

– Каких?

– Много дел, Лимон! – Шошиа призадумался на минутку, потом продолжил: – Дом в Самадло[124] закончить – это раз. Второй дом, в Марткопи[125], на тещином участке, почти подведен под крышу, надо перекрыть – это два. Двоих мальчиков устроить в вуз – это три. Потом надо их ввести в жилкооператив – это четыре… Теперь дальше: двухкомнатную квартиру моего отца надо обменять на однокомнатную в моем доме, на третьем этаже. Потом мне нужно перейти в трехкомнатную рядом с той однокомнатной. Там живут одна семья и одинокий старик. Семье я даю свою двухкомнатную, старику – изолированную однокомнатную моей тещи. Но этот, двухкомнатный, не соглашается идти в мою двухкомнатную. Старик, говорит, скоро умрет, его комната, говорит, останется мне, зачем, говорит, утруждать себя беготней вверх-вниз. Я ему обещаю телефон поставить – не хочет! Десять тысяч, говорю, добавлю, – не хочет! Ремонт, говорю, сделаю, – не хочет! Вот такой вредный тип!.. Дело это или не дело? Надо его уладить? Надо. Теперь слушай дальше: наш цех собираются прикрыть… Должен ведь я взять оттуда свой пай, подыскать другое дело?.. Тоже хлопоты!.. Теперь: приближается моя очередь на новую «Волгу». Значит, ту, старую, которую я тогда оформил на шурина, придется переоформить на другого, – две «Волги» в одной семье получается как-то неудобно…

– У тебя, Шошиа, оказывается, нет никаких дел, – прервал его Исидор, – можешь умирать спокойно!

– Как это – никаких дел! А все, что я перечислил, – это разве не дела? – воскликнул Шошиа.

– То, что другие могут сделать без тебя, нельзя называть делом. Дело – это то, что создано только для тебя одного, то, что должен сделать ты один и никто другой.

– Какие, например, дела?

– Таких не так уж много. Первое – создание семьи, детей. Второе… второе – отбытие наказания в тюрьме… Третье – смерть.

– А работа, служба, беготня, хлопоты, добывание денег, воспитание детей?! Все это, по-вашему, не дело?!

– Повторяю тебе: все, что могут сделать другие без твоего участия, – не дело!

– Что же это такое, по-вашему?

– Ничего. Так, просто взаимоотношения, сотрудничество людей… Непонятно?

– Нет!

– Так я и знал… – вздохнул Исидор, вставая со стула. Шошиа полез на свою галерку.

– Значит, кроме смерти, ничего больше делать мне уже не осталось? – обиженно проговорил он.

Спустя несколько минут я посмотрел на Шошиа. Бледный, как-то вдруг весь съежившийся и сникший, он сидел на нарах, словно голодная птичка в клетке, уставившись печальными глазами куда-то вдаль, в знойное августовское марево.

Мне стало жаль его.

– Шошиа, ты чего приуныл? Дядя Исидор пошутил с тобой! Правда ведь, дядя Исидор?

Исидор понял меня и горько улыбнулся.

– Пошутил, конечно пошутил! – отозвался он.

– Слышишь, Шошиа?

– Спета песня вашего Шошиа! – ответил он, не оборачиваясь ко мне.

– Что мне делать с этим? – спросил меня Тигран, показывая на оставшуюся котлету.

– Съешь!

Тигран подбросил котлету в руке и положил на место…

…Вечером неожиданно распахнулась дверь и вошел надзиратель. Мы быстро присели на нарах.

– Лежите?

Мы промолчали.

– Может, по карцеру соскучились?

Голос надзирателя звучал так устало и вяло, что я понял: ему вовсе не хотелось вспоминать о карцере, он сделал это лишь потому, что мы были заключенными и не имели права до отбоя ложиться на нары, а он был надзирателем и не имел права не замечать нарушения тюремной дисциплины.

Надзиратель раскрыл журнал, с минуту что-то читал, потом поднял голову и спросил:

– Кто тут староста?

– Нет у нас старосты! – ответил Девдариани.

– Почему?

– Был Гоголь. Его увели. Нового мы не выбирали, да и не нуждаемся в нем.

– Как это не нуждаетесь? Порядок есть порядок! – это также было сказано вяло и беззлобно – ради приличия.

– Зачем пятерым нужен староста? – буркнул я себе под нос.

– Как твоя фамилия? – спросил надзиратель, заглянув в журнал.

– Накашидзе! – ответил я.

– Вот ты и будешь старостой! – решил надзиратель. – Вы не возражаете? – обратился он к остальным.

– Если это обязательно, если он согласен и если тебе так хочется, мы не возражаем! – ответил Девдариани.

– В таком случае собери простыни и наволочки и шагай за мной. Поменяешь в прачечной!..

Постельное белье нам меняют раз в десять дней. Тогда же мы и моемся. Наши простыни и наволочки – это не белоснежные куски полотна, веселыми парусами развевающиеся на ветру. Тюремные простыни и наволочки шьются из серой, скучной материи, чтобы пачкались не так быстро. Впрочем, десять дней – срок вполне нормальный.

Каждый лишний шаг вне камеры, каждый лишний выход во двор – это для заключенного то же самое, что для вольного тбилисца – заграничная поездка или, по крайней мере, прогулка по проспекту Руставели. Поэтому приказ надзирателя был мною воспринят с большим энтузиазмом.

Надзиратель был тот самый, который раньше водил меня на допрос. Мы молча прошли коридор, спустились по лестнице, вышли во двор и направились к бане. Прачечная находилась рядом с баней, в подвале; оттуда всегда валили клубы пара и доносился женский гомон. Сейчас прачечная почему-то молчала.

Мы были уже почти у прачечной, когда из главного корпуса надзиратель вывел заключенного.

– К стене! – приказал мне надзиратель.

Я стал лицом к стене. Подошли те двое. Надзирателя я узнал по голосу – он в прошлый раз разговаривал с моим.

– Привет Арсену! – поздоровался он.

– Привет! – ответил мой.

– Ты что не в духе? – спросил он.

– Отец помирает… – ответил мой.

– Что с ним? – забеспокоился тот.

– Умирает…

– А что говорит врач?

– Вышел весь, – говорит, – износился…

– Сколько ему?

– Восемьдесят шесть.

– Ну, дорогой мой!..

– Отец как-никак…

– Да, конечно…

– А как твой пацан? Выздоровел? – спросил мой.

– Не говори!.. Выздоровел! Такой шалун, сукин сын!..

– Дай Бог ему здоровья!

– Спасибо! Вот вчера, вижу…

– Погоди! – прервал его Арсен. – Ступай в прачечную, – обернулся он ко мне, – скажи, что ты из десятой пятого, сдай по счету белье, забирай сменное, распишись. Понял?

– Вор? – спросил чужой надзиратель моего.

– Нет. Обвиняется в убийстве. А твой?

– Морфинист.

– Так что ты рассказывал?

– Да! Вчера вечером вижу, бежит он со двора. Левое ухо вспухло, покраснело, так и горит… Спрашиваю…

– Иди, чего ты ждешь? – повернулся ко мне Арсен.

Спустившись по лестнице в подвал, я чуть не задохнулся от ударившего в лицо густого кислого пара, утюжного чада и запаха паленой ткани. Немного освоившись, я пнул ногой снабженную мощной пружиной дверь, которая тотчас же с громким стуком захлопнулась за моей спиной. Я очутился в тамбуре, дверь из которого вела в большую, полную влажного тумана комнату – прачечную. В противоположной стене прачечной виднелась еще одна – открытая – дверь в котельную, где с шипением стыли огромные котлы, – видно, стирка уже закончилась…

В правом углу прачечной я увидел большой длинный стол, на котором лежали стопки глаженых простынь и наволочек. У стола стояла обнаженная по пояс краснощекая, пышнотелая красавица лет сорока. Ее черные как смоль волосы прядями падали на вспотевшее лицо и белые полные плечи. Из туго натянутого лифа выпирали огромные, упругие груди. Женщина гладила.

Я покачнулся, словно одурманенный, и опустился на длинную скамью. И тут женщина заметила меня. Без тени страха или смущения она уставилась на меня удивленными глазами. Постепенно удивление в ее взгляде уступило место любопытству, затем радости.

Все это произошло за считаные секунды, – так, по крайней мере, показалось мне.

– Я из десятой пятого, – выдавил я, едва ворочая языком, – вот, принес белье…

Она не ответила. Лишь сочные ее губы раскрылись в широкой улыбке.

– Здесь пять простыней и пять наволочек. Куда их положить?

– Положи там! – Женщина оглянулась на дверь. – Ты один?

– Он ждет на дворе, – ответил я и положил белье на скамейку.

– Как тебя звать?

– Заза.

– Иди ко мне.

Я вздрогнул, попятился.

– Иди, не бойся!

– Где взять белье?

– Подойди ко мне!

– Скажи, где белье?

– Здесь. Иди возьми!

Я подошел.

– Где же? Я должен расписаться.

– Иди ко мне! – Женщина поставила утюг и протянула ко мне руки. – Иди, дурачок, пока не поздно! – Голос ее задрожал, грудь покрылась красными пятнами. – Иди, иди ко мне, скорей, скорей!..

Я подошел.

…Словно в сладком, сказочном сне я почувствовал на плечах и шее прикосновение ее трепещущих рук. Потом меня обожгли каленым железом ее горячие влажные губы и пылающая грудь. У меня подкосились колени, я помню лишь, как мы опустились на мокрый пол, как меня обдало жаром и все вокруг вдруг поглотила тьма. Потом мы плыли, слившись воедино, в каком-то розовом тумане, смеясь и плача, истекая слезами, и мне слышался наш горячий страстный шепот:

– Жизнь моя!..

– Солнышко!..

– Боже мой!..

– Не уходи…

– Нет…

– Ведь ты не уйдешь?..

– Нет!..

– О, боже мой!..

Где-то в извилинах моего мозга что-то замкнулось… Сильный удар тока пронзил и сотряс всю мою плоть… По телу разлилась сладкая истома, наполнив собою каждую клеточку… Потом на меня повеяло приятной прохладой, словно откуда-то подул свежий ветерок. И я очнулся.

Она улыбалась и дрожащей рукой вытирала с моего лба холодный пот.

– Как тебя звать? – спросил я.

– Встань, пока он не пришел.

– Как звать тебя?

– Маро.

– За что сидишь?

– Вставай!

– Я принес белье.

– Знаю.

– И где-то должен расписаться.

– Не надо нигде расписываться. Бери со стола пять комплектов и уходи. А теперь встань!

Я встал.

– За что тебя арестовали, Маро?

– Мыло украла! – улыбнулась она.

– Неправда!

– А потом показала милиционеру язык.

– Нет, серьезно!

– Ты кто – заключенный или прокурор?

– Интересно…

– Я ведь не спрашиваю тебя!.. Бери белье и ступай!

– Я тебя больше не увижу?

– Сколько тебе лет?

– Двадцать.

– Оно и видно!

– А… в городе?

– Ступай! Если захочется, сама тебя найду.

Она легко поднялась, потянулась. Я подошел к ней и поцеловал ее в щеку. Щека была влажная и прохладная.

…Надзиратели мирно беседовали.

– Все? – спросил мой.

– Да! – ответил я.

– Так быстро?

– Да.

– Что с тобой, на тебе лица нет!

– Воздух там спертый!

– Это правда, – согласился он. – Вечно там воняет. Ненавижу ходить туда!.. Ну, пошли! Пока, Гоги! – попрощался он с тем, другим надзирателем.

– Будь здоров, Арсен!

…Гулоян и Девдариани играли в шахматы. Исидор читал книгу. Шошиа сидел, застыв как мумия, и глядел в потолок.

– Ну что? – спросил меня Девдариани.

– Принес! – Я бросил белье на нары и в изнеможении прилег.

– Видел женщин?

– Каких женщин?

– Прачек.

– Нет, они уже ушли.

– Да-а. Однажды мне пришлось пойти за бельем… Хуже нет, как глазеть на полуголых баб! – Девдариани встал.

– Куда ты? Играй! – удивился Тигран.

– Что играть, кретин, через один ход тебе мат! – ответил Девдариани и бухнулся на нары.

Я и Девдариани лежим рядом. Спит он или нет, трудно понять. Руки заложены под голову, глаза прикрыты… А мне после сегодняшнего случая не спится. Хочется поговорить с кем-то. Не для того, чтобы рассказать о своих похождениях! Не дай бог! Ребят хватит удар! Да и не поверят они. Кроме того, я вообще не охотник до подобных рассказов.

Девдариани спит… Шошиа? Нет, не спит… Каждый раз после разговора с Шошиа мне хочется плакать, умереть, проклясть все человечество!.. Тигран? Тигран – форменный бандит! Каждый его рассказ, о чем бы он ни был, обязательно кончается убийством. И что удивительнее всего: убийство выглядит у него просто и обыденно, словно бы речь шла о загородной прогулке… Исидор? О, беседа с Исидором – одно удовольствие! Но он спит, храпит вовсю…

Я вздохнул и отвернулся к стене. (Проклятая лампочка! Как она действует на нервы! Никак не привыкну к ее вечному тусклому мерцанию!)

– Что с тобой, парень?

Девдариани! Значит, он все же не спит! Слава богу!

– Не спится, Лимон!

– Влюблен?

– Странная у меня натура, Лимон. Стоит мне увидеть женщину, перекинуться с ней двумя словами, и я уже влюблен!

– Несчастный ты человек!

– Хуже того: скажем, стою я на улице. Кругом кишат люди. Пройдет мимо незнакомая женщина, случайно заденет меня взглядом, и мне уже кажется, что она выбрала именно меня и чуть не готова сейчас же выйти за меня замуж или, в крайнем случае, переночевать со мной, если я этого захочу… Ну скажи, разве не дурак я?

– Ты счастливый человек!

– Почему?

– Потому что чувствуешь свою глупость.

– Вот сегодня… Только увидел прачку, и готово, влюбился… Так и маячит перед глазами…

– А Нуну разлюбил?

– Нет, но к Маро тянет сильнее… как тебе сказать… физически!

– Ее зовут Маро?

– Да.

– Красивая?

– Черт их разберет! Здесь, в тюрьме, все женщины красивые!

– Да, это так…

Наступило молчание… Потом Лимон заговорил – не со мной, а скорее сам с собой:

– А она была правда красавица…

Я затаил дыхание, поняв, что мне предстоит выслушать исповедь Девдариани, что сейчас, прорвав наконец плотину, неудержимо хлынет все то, что наболело и накипело у него на душе с годами.

– …На Майдане жил один рыжий еврей – Ефрем Бабаликашвили, вор. Когда-то мы вместе работали на десятом номере трамвая… Потом он стал промышлять золотом. Сейчас он в Израиле – уехал недавно. Так вот, однажды этот Бабаликашвили дал мне хорошее дело: Сололаки, Коджорская улица, бельэтаж, квартира зубного врача… Было это лет десять тому назад, но я помню все так, как будто это случилось вчера… Стоял июль, жара в тени до сорока градусов. Тбилиси как вымело – все спасались на дачах. А этот врач сидел дома, работал… В субботу, у него это был приемный день, я пошел на дело. Один. С перевязанной щекой… В коридоре – пациенты. «Кто тут крайний?» – спрашиваю. Никто не отвечает. Такой вежливой очереди, как у зубного врача, не сыщешь нигде, каждый готов пропустить тебя вперед… Ладно… Присел я себе, молчу. Дождался, пока ушел последний пациент. А дело уже к вечеру, темнеет. Вдруг выходит из кабинета щупленький такой человек в белом халате с закатанными рукавами. Зажег в коридоре свет, увидел меня, кивком головы пригласил войти и вернулся в кабинет. Я вошел за ним. Врач молча показал на кресло. Я сел. От одного вида бормашины, щипцов и прочих живодерских инструментов меня прошиб холодный пот – с детства не переношу таких вещей… Врач поправил прикрепленный ко лбу никелированный диск, снял с меня повязку, большим пальцем правой руки больно нажал мне на подбородок и заставил раскрыть рот.

– Ну-с, какой зуб у вас болит? – спросил он несколько удивленно.

– Никакой! – промычал я и отвел его руку.

– Зачем же вы ко мне пожаловали?

– Как сказать…

– Товарищ, некогда мне с вами шутки шутить! Говорите, что вам нужно! – сказал врач строго и стал снимать халат.

Я встал с кресла и почувствовал, как у меня задрожали колени и отяжелели руки. На такое дело я впервые вышел один и теперь понял, что не так-то все это просто.

– Мне нужны деньги! – выпалил я. – И золото!

– Какие деньги? Какое золото? – ошалел врач.

– Бумажные деньги и червонное золото! – улыбнулся я.

– Да вы с ума сошли! – воскликнул он с искренним удивлением.

Отступать было поздно. Я распахнул пиджак и достал из-за пояса наган… Врач побледнел, пошатнулся и, чтобы не упасть, опустился в кресло.

– Подайте, пожалуйста, вон тот пузырек, – с трудом проговорил он, показывая пальцем на стеклянный шкафчик.

Я открыл шкафчик, взял пузырек, понюхал его и невольно улыбнулся: это был нашатырный спирт.

– Пожалуйста!

Заметив на моем лице улыбку, врач приободрился. Он понюхал из пузырька и стал торговаться:

– Сколько вы хотите?

– Я пришел не взаймы просить! – ответил я. – Гоните все и, если можно, побыстрей!

– Я буду кричать! – пригрозил врач.

– Кричите сколько угодно! Здесь живет зубной врач, который дерет у людей зубы. Так что крик никого не удивит!

– Нет у меня ни денег, ни золота… – простонал он.

Время шло быстро, пора было кончать спектакль. Я взвел курок и направил револьвер на врача. Наган, помимо безотказности, обладает еще и тем преимуществом, что из его открытого барабана на вас с убийственной убедительностью глядят семь пуль. Изумительный эффект! Поэтому я всегда предпочитаю идти на дело с наганом в кармане. Мой расчет оправдался и на этот раз – врач сполз с кресла и повалился мне в ноги:

– Нет, нет! Вы не убьете меня!.. На черта нужны мне деньги, золото, серебро, платина!.. Берите!.. Вот деньги!

Он вскочил на ноги, подбежал к шкафу, извлек оттуда пачку сторублевок и бросил ее передо мной. Потом выдвинул ящик и достал несколько слитков золота:

– Вот вам золото! Берите!

После всего этого он схватил меня за руку и поволок в другую комнату.

– Вот золотые часы мои, моей дочери, это – ее браслет, серьги, брильянтовое кольцо, здесь два карата, тридцать тысяч рублей! Возьмите, берите все! Все берите!

Я следовал по пятам за обезумевшим врачом, запихивая в карманы драгоценности. А он, покончив со шкатулками и ящиками, подбежал к буфету, распахнул обе створки и стал расхваливать товар не хуже директора комиссионного магазина:

– Вот хрустальная посуда, берите!.. Чешский хрусталь, ценится на вес золота!.. Фарфор баварский, саксонский, из антикварного магазина! Берите, все берите!..

Мною вдруг овладело отвращение и к этому жалкому человеку, и к самому себе. Дом, в котором я сейчас находился, показался мне грязной, смердящей свалкой, отвратительным зловонным болотом, которое вот-вот меня засосет. Я засунул револьвер за пояс, застегнул пиджак и направился к двери. Врач еще нес какую-то околесицу, но я его уже не слушал… И тут случилось то, чему не верит никто из моих дружков, а если и верят, то считают это непростительной глупостью с моей стороны…

В висевшем около двери огромном зеркале я увидел себя и сразу вдруг успокоился. Тебе это может показаться странным, но вид в зеркале собственного двойника действует на человека успокоительно. Мне довелось испытать это на себе: я не раз разговаривал с моим двойником, спорил с ним, даже дрался! И сейчас из зеркала на меня глядел мужчина, гораздо красивее, сильнее и смелее меня самого. Он как бы коснулся моего лба своей холодной зеркальной рукой, и прикосновение это оказалось умиротворяющим. Я подошел к зеркалу поближе и тут только заметил подсунутую одним краем под его раму в верхнем углу фотографию двух девушек. У меня помутилось в глазах. В одной из девушек я узнал собственную сестру – Лейлу!

– Кто эта девушка? – спросил я врача и сам не узнал своего голоса.

– Направо – моя дочь, Динара, а эта – ее университетская подруга Лейла Девдариани.

Схватив снимок, я бросил его на крышку рояля и стал извлекать из кармана награбленное.

– В чем дело? – оторопел врач.

– У вас никого не было! Никто ничего не брал!

Я разложил на рояле деньги, часы, серьги.

– К вам никто не приходил!

На рояль легли браслет, кольцо.

– Что вы, что вы… – бормотал изумленный врач.

А я продолжал выворачивать карманы пиджака, брюк.

– Это не наше! Это ваш портсигар! – залепетал врач. – Я не курю!.. И это кольцо не наше, вы его сняли с собственного пальца… И вот платок тоже ваш. И спички ваши…

Я механически рассовал по карманам возвращенные мне вещи и двинулся к двери.

– До свидания! – бросился за мной врач. – Вам нездоровится? Может, дать вам капли?

Не успел я взяться за ручку, как раздался звонок.

Я вздрогнул, быстро огляделся. Выпрыгнуть в окно? Невозможно! Окна в квартире врача, как и на всех тбилисских бельэтажах, были с толстыми металлическими решетками.

– Не бойтесь, не бойтесь! – засуетился перепуганный врач. – Это ничего! Вы только не волнуйтесь, ради бога! Я ничего не скажу, клянусь вам!.. Это, должно быть, сосед или пациент… Вот увидите, я ничего не скажу!..

Он открыл дверь…

– Вот видите, это моя дочь Динара! – воскликнул врач с неописуемой радостью.

В белом платье с черным воротником и черным поясом, с черными браслетами на руках, в дверях стоял… улыбающийся ангел!

– Здравствуйте! – сказал ангел.

…Девдариани умолк. Прошла минута, вторая, третья. В камере слышалось только мерное дыхание заключенных. Я с нетерпением ждал продолжения рассказа Девдариани, но он молчал. Может, он думал, что я заснул? Я несколько раз перевернулся с боку на бок. Девдариани молчал по-прежнему. Может, заснул он сам? Глупость!.. Так в чем же дело?

– Что же было дальше, Лимон? – не выдержал я.

– …Тогда я уже не жил дома… – продолжал спустя некоторое время Девдариани. – Не жил целых два года… За эти два года мать трижды предавала меня анафеме в Дидубийской церкви… А Лейла, сестра моя, встречалась со мной тайком, чаще всего – в Ваке, в круглом садике… Придет, бывало, обнимет, расцелует, а потом примется отчитывать, поносить на чем свет стоит. Кем и чем только меня не обзывала – вором, бродягой, убийцей собственной матери, змеей, эгоистом, животным, людоедом… А потом прижмется головой к моей груди и долго, долго, горько плачет… Глупая, говорит, я девчонка, что прихожу сюда и вижусь с тобой! Где моя честь, где мое самолюбие… Мать убьет меня собственной рукой, если только узнает. Видишь ли, мне кажется, Лейла смотрела на меня несколько романтически, она даже по-своему гордилась мною. Но мать… О, моя мать! Она урожденная Инал-Ипа! Гордячка!.. И все же я догадывался, что наши свидания происходили с ведома матери, что, пока я с Лейлой находился в саду, она из какого-нибудь подъезда тайком за мной наблюдала. Я догадывался об этом потому, что Лейла никогда не уходила из сада первой. И еще потому, что Лейла каждый раз приносила мне белый хлеб и холодные котлеты, – я их обожал с детства, и мама отлично об этом знала…

Однажды в саду я спросил сестру, почему она не выходит замуж. «Потому, – ответила она, – что никто из наших парней не смеет даже заговорить со мной. Тебя боятся!..» А сестра у меня была красивой… Сейчас она замужем… Трое детей… Но как она ни была красива, а Динара была еще лучше…

Девдариани опять надолго умолк.

– Да не мучь ты меня! – взмолился я. – Говори, чем же все это кончилось?

– Кончилось… Кончилось тем, что, поддавшись чарам Динары, я пошел домой в день рождения Лейлы, в надежде встретить там ее… Было это двадцать девятого августа…

– Потом?

– Я пришел утром. Дверь отворила мне Лейла. Увидя меня, она с воплем бросилась в комнату. Потом я целый час валялся в ногах у матери, выпрашивая у нее прощение, обещал исправиться, начать новую жизнь… В общем, нес разные глупости… Потом я глядел на счастливое лицо матери и… Так было до вечера… Вечером пришли гости. Какие, собственно, гости – несколько девчат и парней, товарищи Лейлы. Некоторые из них знали меня и потому здоровались со мной кто боязливо, кто с удивлением… И вдруг появилась она! В том же наряде, что и в тот день… Вошла, как богиня, озарив комнату своим сиянием!.. С ней был симпатичный парень в черном костюме и белоснежной сорочке. Динара держала в руках какой-то керамический предмет. Наши взгляды встретились. В ее черных как ночь глазах вспыхнуло сначала изумление, а потом неописуемый ужас. Она побледнела и с немым вопросом уставилась на Лейлу. А я… стоял оцепеневший, онемевший, опустошенный…

– Знакомьтесь, это – мой брат Како, а это – моя подруга Динара с супругом, – донесся до меня голос Лейлы.

Я увидел, как керамический предмет выпал из рук Динары и разлетелся вдребезги у ее ног… Потом она закрыла глаза руками, повернулась и выбежала из комнаты…

– Дальше?!! – прошептал я.

– Все! Это был конец… Дом опустел. Гости разошлись, почувствовав, что произошло что-то странное, но не поняв – что именно. Об этом знал я один и смутно догадывалась Лейла. Потом мать валялась у меня в ногах, умоляя не уходить из дому или же уйти, предварительно пристрелив ее с Лейлой и спалив дом.

– И ты все же ушел?

– Ушел.

– Скотина ты, Девдариани!

– Знаю. Слабовольнее вора нет человека на земле. Напрасно люди думают, что воры – народ сильный, с характером… У нас есть воля, но…

– Что но?

– Есть там, где она вовсе не нужна! – сказал Девдариани, отворачиваясь к стене.

Прошу встать, суд идет!

В зале был один-единственный человек – обвиняемый. Председательствующий печально оглядел пустующий зал, кашлянул в кулак и кивком головы пригласил обвиняемого сесть…

Тот сел.

– Суд заранее приносит глубокие извинения уважаемому обществу и обвиняемому за то, что он по весьма серьезным и уважительным, к тому же не зависящим от него причинам лишен возможности соблюсти все пункты процессуального кодекса, а следовательно, и полный ритуал судебного заседания. – Председательствующий отер рукавом выступивший на лбу пот. Зал безмолвствовал.

– Сегодня, – продолжал председательствующий, – двенадцатого августа сего года, рассматривается дело по обвинению Исидора Иосифовича Саларидзе в преступлении, предусмотренном сто четвертой статьей Уголовного кодекса Грузинской ССР.

Председательствующий сел.

– Обвиняемый, встаньте!

Саларидзе встал.

– Фамилия?

– Саларидзе.

– Имя, отчество?

– Исидор Иосифович.

– Возраст?

– Рожден в шесть часов утра одиннадцатого мая тысяча девятьсот десятого года, в городе Хашури. Имею высшее образование. Владею грузинским, русским, французским и немецким языками. По профессии экономист. Работал в Статистическом управлении, женат. Жена скончалась в тысяча девятьсот шестидесятом году. Имею дочь и внучку. Жил на Вашлованской улице, номер сто пятьдесят один. Член партии с тысяча девятьсот тридцатого года.

– Были членом партии, – поправил председательствующий.

– Был и есть! – повторил Саларидзе.

Председательствующий не возражал.

– Обвиняемый Саларидзе, получили ли вы обвинительное заключение и когда?

– Получил в прошлую субботу.

– Ознакомились ли вы с обвинительным заключением?

– Да, ознакомился.

– Признаете ли себя виновным в предъявляемом обвинении?

– Нет!

Ответ был для председательствующего явно неожиданным. Он обвел растерянным взглядом сидевших рядом с ним за длинным деревянным столом людей. Те утвердительно кивнули головой. Тогда председательствующий обратился к пустому залу:

– Приступаем к судебному разбирательству. Дело рассматривает Верховный суд в следующем составе:

председатель – Накашидзе,

государственный обвинитель – Девдариани,

народные заседатели – Гулоян и Гоголадзе.

Объявив состав суда, председатель умолк и долго пристально смотрел на сидевшего на табуретке подсудимого – съежившегося, словно продрогший воробей, старика с припухшими веками и мешками под глазами.

– Подсудимый Саларидзе, у вас нет отвода в отношении состава суда?

– Нет! – привстал Саларидзе.

– Имеете какие-либо претензии?

– Нет!

– При предварительном следствии вы отказались от защиты?

– Так точно!

– Может, желаете, чтобы суд назначил вам защитника?

– Никак нет!

– В таком случае прошу вас дать суду показания по предъявленному вам обвинению и известным вам обстоятельствам дела!

Председатель оперся локтями о стол, положил голову на скрещенные ладони, закрыл глаза и приготовился слушать.

– Около часу ночи меня разбудил протяжный звонок, – начал Саларидзе. – Я понял – вернулся зять. Дочь, видимо, спала: звонок звонил не переставая. Наконец послышался звук открываемой двери и голос зятя – он вошел, что-то напевая.

– Завалилась? Не ждешь меня? – рявкнул он задиристо и грохнул чем-то об пол.

– Не шуми, ради бога, люди спят. Поздно уже, иди ложись! – спокойно ответила дочь.

– Люди? Какие люди? Ах, твой папаша-экономист, да?

– И ребенок спит.

– Ребенок мой! Хочу разбужу, хочу – нет!

Зять все расхаживал по прихожей. Я понял – он опять пьян. Потом они ушли к себе в комнату, в комнату моей дочери и зятя. Я слышал громкие голоса, однако слов не разбирал. Дочь о чем-то просила, уговаривала его, а он все более расходился, орал, ломал какие-то вещи. Несколько раз жалобно вскрикивала дочь, потом заплакал ребенок. Не было сомнения – он избивал мою дочь!.. Я не мог больше терпеть. Встал, зажег свет и пошел в комнату дочери и зятя. Дочь сидела на кровати, утирая одной рукой сочившуюся из разбитой губы кровь, а другой поглаживая по головке ребенка.

– Убью вас, неблагодарные, мать вашу!.. – орал зять. – Убирайся отсюда! Убирайся, старый хрыч, мать твою!.. – завопил он еще громче, увидя в дверях меня.

Я подскочил к нему и дал затрещину. Сперва он оторопел от неожиданности, а потом ударил меня. Удар был очень сильный. Я упал на пол. Дочь с криком бросилась ко мне.

– Животное! Зверь! – рыдала она, суетясь надо мной.

– Дедушка-а! – ревела внучка.

Я кое-как поднялся, пошатываясь, прошел в свою комнату, снял со стены охотничье ружье двенадцатого калибра и вернулся. При виде ружья зять вздрогнул.

– Уходи из моего дома! – сказал я.

– Брось ружье! – крикнул он.

– Убирайся из моего дома! – повторил я.

– Брось ружье, старый идиот! – заорал он и двинулся на меня.

У народного заседателя Гулояна от волнения взбухли жилы на шее и на лбу, он порывисто поднялся. Государственный обвинитель Девдариани насилу усадил его. Председатель грыз ногти.

– Я направил на него ружье, уставив дуло в живот, и взвел оба курка, – продолжал подсудимый. – Он схватился за ствол и стал вырывать ружье из моих рук. Я спустил курки… Выстрелов я не слышал. Я увидел лишь, как упала без чувств моя дочь и как хлынула кровь изо рта зятя. И увидел еще обезумевшие глаза внучки… Все происходящее казалось мне сном; и не было в тот миг человека на свете, кто бы сумел убедить меня в обратном.

– Почему? – спросил председатель.

– Дело в том, что ружье не было заряжено! – Подсудимый вздохнул глубоко и с облегчением, словно кто-то снял с его плеч непосильную ношу.

Изумленный суд молчал.

– Как же это? – прошептал наконец председатель.

– Ружье не было заряжено! За два дня до этого я собственными руками чистил его! Ружье не было заряжено! – твердо произнес подсудимый.

– Кто же его зарядил?

– Мой зять.

– Кто вам это сказал?

– Он сам. Перед смертью, лежа на моих руках, он сказал мне об этом глазами… Я понял. Никто другой не понял бы, но я понял!

– Кто может подтвердить ваши слова?

– Никто!

– Дальше?

– Дальше все происходило без моего участия… Я ничего больше не знаю.

– У вас есть что добавить к сказанному?

– Ничего.

– Подумайте!

– Мне нечего добавить к сказанному.

Председатель пожал плечами и взглянул на государственного обвинителя. Тот недоуменно развел руками.

– Может, вспомните какую-либо деталь? – настаивал председатель.

– Какую деталь? – не понял подсудимый.

– Деталь, обстоятельство, оправдывающее вас!

– Нет таких обстоятельств.

– В таком случае, – обратился председатель к пустому залу, – позвольте предоставить слово государственному обвинителю, прокурору Девдариани. Прошу!

Прокурор приступил к допросу подсудимого:

– Подсудимый Саларидзе! Вы полагали, что ружье не заряжено? Так?

– Так точно.

– Объясните, зачем же в таком случае оно вам понадобилось?

– Чтоб напугать зятя.

– Вы были уверены, что можете незаряженным ружьем напугать зятя?

– Нет, пустым ружьем его нельзя было напугать!

– И все же вынесли ружье?

– Он должен был подумать, что ружье заряжено.

– Какое это для вас имело значение? Вы-то знали, что это не так?

– Я был уверен, что он испугается и попросит прощения.

– Но этого не случилось?

– Нет.

– А если б он извинился, вы простили бы ему оскорбление дочери и вас самих?

– Простил бы в том случае, если б увидел его на коленях! – ответил Саларидзе после продолжительного молчания.

– Саларидзе! Ваш зять не испугался ружья. Он пошел на вас. Следует ли из этого, что он был уверен в безопасности оружия, то есть знал, что ружье не заряжено?

– Так точно!

– Зачем же вы взвели курки? С какой целью? Ведь вы оба знали, были уверены, что ружье не выстрелит?

– Я… Я предпринял последнюю попытку…

– Саларидзе! Зять знал, что ружье для него не представляет никакой опасности… Оно не заряжено… Почему же он потребовал бросить его?

– Не знаю.

– Спуская курки, вы были уверены, что ружье не выстрелит?

– Безусловно!

– Зачем же вы спустили курки?

– Механически…

– Итак, вы знали, что выстрела не последует. Что вы намеревались предпринять дальше?

– Не знаю…

– Зять мог отнять у вас ружье? Как вы думаете?

– Да.

– Саларидзе! Допустим, вы бы знали, что ружье заряжено. Спустили бы вы тогда курки? Повторяю вопрос: если б вы знали, что в стволах ружья лежат патроны… произвели бы вы в таком случае выстрел?

Саларидзе попросил воды. Отпив глоток и облизав пересохшие губы, он отрицательно покачал головой, но произнес:

– Не знаю…

– Саларидзе! Думали ли вы раньше, до этого случая, что вы способны убить?

– По-моему, нет человека, кто бы не задумывался над этим!

– И к какому вы приходили выводу?

– Вывод не имеет значения, а факт налицо: мой зять мертв!

– Нас интересует – это было умышленное или неумышленное убийство, – проговорил про себя прокурор, а затем продолжал громко: – Саларидзе! Еще один вопрос: пользовался ваш зять ружьем?

– Да, пользовался.

– Не предупредил ли он вас в последнюю минуту, в самую последнюю секунду, что ружье заряжено?

– Нет! Нет! – воскликнул Саларидзе. – Это он сказал потом, сказал глазами, понимаете?! Он умирал у меня на руках и сказал об этом мне, только мне! Мне сказали правду его глаза!

Саларидзе закрыл лицо руками и застыл…

– Уважаемый председатель! У меня больше вопросов нет.

– Нет ли вопросов у уважаемых заседателей? – спросил председатель.

Гулоян отрицательно покачал головой. Гоголадзе утвердительно кивнул.

– Пожалуйста, прошу вас!

– Подсудимый Саларидзе! Возвращался ли домой до того дня ваш зять в пьяном виде и в позднее время?

– Да, такие случаи бывали.

– В ваших показаниях есть такие слова: «Не было сомнения – он избивал мою дочь!» Не хотели ли вы сказать этим, что ваш зять бил жену и до этого случая?

– Не знаю… Насчет избиения – не знаю… Но за последнее время он часто пил, скандалил, дебоширил, вообще в пьяном виде вел себя отвратительно!

– Уточните: часто пил, часто скандалил или часто бил?

– Я уточняю: пил, скандалил, вел себя по-хамски! Что здесь непонятного!

– Подсудимый Саларидзе! Вы напрасно нервничаете! Мы хотим установить облегчающие вашу вину обстоятельства, поэтому не обижайтесь, если мы задаем вопросы, даже незначительные! Все, что здесь делается, – в вашу же пользу! – объяснил заседатель Гоголадзе.

– Благодарю вас! – нервозно ответил Саларидзе.

– Вот именно, вы должны быть благодарны нам! А теперь скажите, что значит: «за последнее время»?

– Не понял вас!

– Вы заявили: «За последнее время он часто пил, скандалил…» Что вы подразумеваете под выражением «последнее время»: год, два года, позавчера, вчера?

– Год, примерно год, как это началось…

– А что же с вашим зятем произошло год тому назад? Почему он вдруг стал пить и скандалить?

– Не знаю!

– В своих показаниях вы дважды произнесли «комната моей дочери и зятя». И вообще, вы называете сперва дочь, а потом зятя.

– Да, это так.

– Почему?

– Потому что дочь – моя дочь, а комната это ее, дочери, а он перебрался к нам после того, как стал ее мужем.

– Так. Понятно.

– Что значит – понятно! – взорвался Саларидзе. – А как, по-вашему, я должен называть комнату в моем доме – «комната зятя»?! Это, по-вашему, было бы правильнее?!

– Было бы правильнее назвать так: «их комната».

Саларидзе вздохнул.

– Еще вопрос. Вы сказали государственному обвинителю, что крикнули зятю: «Убирайся из моего дома!» Так?

– Да, так!

– Тем самым вы намекнули своему зятю на то, что он живет не в собственном, а в чужом, то есть в вашем, доме?

– Это он знал без моих намеков!

– Значит, в чужом доме, да?

– Пока я жив, мой дом будет называться моим домом! А после моей смерти… – Саларидзе вдруг осекся, поняв, что сказал нечто глупое и ненужное… А заседатель, не дав ему опомниться, продолжал с видом победителя:

– А не кажется ли вам, Саларидзе, что такая ваша позиция послужила причиной пьянства и хамского, как вы говорите, поведения вашего зятя?

– Нет, не кажется! – упрямо ответил Саларидзе.

– Что же в таком случае? Может, друзья?

– Нет!

– Женщины?

– Нет!

– Может, он завел любовницу?

– Нет!

– Перестал заботиться о семье?

– Нет!

– Что же тогда, что?

– Деньги!

– Что? – Лицо Гоголадзе перекосилось от удивления.

– Деньги!

– Ничего не понимаю…

– Год тому назад мой зять был отличным парнем, уважительным, спокойным, что называется, тише воды ниже травы… Но вот однажды он вернулся домой навеселе, стал посреди комнаты с несколько смущенным, но вместе с тем победоносным видом и небрежно бросил на стол пачку двадцатирублевых.

– Что это? – спросила дочь.

– Моя доля! – ответил зять. Дочь унесла деньги в свою комнату.

– Откуда это? – спросил я.

– Из тигриного зада! Так он и ответил мне, уважаемый народный заседатель! – обернулся Саларидзе к Гоголадзе. Тот промолчал. – Вот с того дня и началось крушение нашей семьи… Спустя неделю зять выразил во время обеда недовольство, что за столом нет хашламы[126]. Потом он как-то заявил, что плевал на такую семью, где в подвале не сыщется хотя бы тонна вина, дюжина ящиков «Боржоми», две дюжины пльзенского пива да сотня сушеной воблы. В следующий раз, когда он снова принес деньги и я опять спросил – откуда они, он по-прежнему сослался на тигриный зад и добавил, что я только напрасно занимаю свое место на работе и что вообще мое поколение не умеет жить…

– Минуточку! – прервал подсудимого председатель. – А спрашивала ли ваша дочь у мужа, где и как он добывает деньги?

– К несчастью, об этом жены мужей не спрашивают!

– Дальше? – спросил председатель.

– Я предостерег его, что в один прекрасный день он попадет за решетку и с него спросят за все. Он ответил на это, что все мы давно уже арестованы и отбываем наказание, только не чувствуем этого… Когда же я возразил, что отнюдь не отбываю никакого наказания и спокойно сплю, потому что не совершаю бесчестных поступков, он рассмеялся мне прямо в лицо.

– Почему так?

– «Давление сто восемьдесят на сто, острая стенокардия, отложение солей, бронхиальная астма, эмфизема! Я и твоя дочь с минуты на минуту ждем твоего конца! И это ты называешь спокойным сном?» – вот как он ответил мне… Затем вдруг обнаружил, что у моей дочери, оказывается, низкая талия, редкие зубы и некрасивый нос, что она, наподобие своих подружек, сплетница и провинциалка и что читает она ночи напролет лишь для того, чтобы производить на людях впечатление умной, начитанной женщины… Ни я, ни моя дочь ни разу не напомнили ему, что в наш дом он явился в залатанных брюках, рваных туфлях и перелицованном пиджаке и что на работу, откуда он сейчас таскал эти проклятые деньги, он пошел в моих брюках.

– У людей плохая память! – вставил председатель.

– Наоборот, память у людей настолько хороша, что они не забывают забыть все, абсолютно все!

– Оглядываться никто не любит. Люди боятся, как бы, оглянувшись, не провалиться в яму, – произнес прокурор.

– Поэтому, прежде чем оглянуться, следует остановиться. Нельзя оглядываться и бежать вперед одновременно! Тем более если впереди – яма, колодец, пропасть… Понятно? – спросил подсудимый.

– Подсудимый Саларидзе! Вопросы здесь задаем мы! – напомнил председатель и сам же смутился.

– О да, извиняюсь! – спохватился Саларидзе.

– Продолжайте!

Подсудимый задумался, припоминая, на чем он остановился, потом продолжал:

– Однажды он с сожалением констатировал, что моя дочь похожа на меня… Он деградировал с катастрофической быстротой… Приносил домой уйму продуктов, одежды, обуви. Только за полгода купил жене три шубы, десяток сапог, сапожек и туфель, целую дюжину платьев, дорогие кольца, браслеты… Все это он приносил обычно пьяный и швырял прямо на пол. Я забеспокоился не на шутку. Но первой ему выразила свои опасения моя дочь. И вот тогда-то она и была впервые избита… Как-то ночью он изрезал все шубы и платья жены, изрубил все ее сапоги и туфли и ушел из дому… Спустя месяц заявился в сопровождении товарищей, плакал, клялся и принес крупную сумму денег… Дочь моя таяла на глазах. Она стала избегать меня, а когда мы встречались, старалась притворяться счастливой и беззаботной. В такие минуты мне хотелось плакать, хотелось умереть, потому что она была похожа на сумасшедшую, свыкшуюся со своим недугом и довольную своей судьбой… Это повторилось дважды – дважды он избивал ее… А я сидел в своей комнате уничтоженный, униженный, оскорбленный, поруганный, с оплеванной душой… Я не отпускал от себя внучку, старался оградить ее от страшной драмы, происходившей в нашем доме, но это было бесполезно… Ребенок понимал все, понимал больше, чем я, ибо он хотел знать все, что творилось там, в комнате матери и отца… Так длилось до того дня… В тот день он избил ее в третий и последний раз… Все кончилось… Больше я ничего не знаю… – Подсудимый сел и не вставал до тех пор, пока ему не было предоставлено последнее слово.

– Не желают ли уважаемый государственный обвинитель или уважаемые народные заседатели дополнить судебное разбирательство, а если желают, чем именно? – спросил председатель, не поднимая головы.

– Нет!

– Нет!

– Нет!

– В таком случае позвольте считать судебное следствие законченным и предоставить слово государственному обвинителю. Прошу! – обратился председатель к Девдариани.

Девдариани встал.

– Уважаемые товарищи! Уважаемый председатель суда! Уважаемые народные заседатели!

В незапамятные времена, когда человечество находилось в стадии каннибализма, убийство человеком человека имело в глазах людей оправдание. Но теперь мы больше не едим человечину, и подобное деяние мне представляется совершенно непростительным и не подлежащим оправданию. На нынешней высокой ступени цивилизации, когда созданы комитеты и общества защиты прав не только человека, но и собак, кошек, мышей, рыб, птиц и даже, представьте себе, пресмыкающихся, убийцу человека с полным правом можно назвать каннибалом-людоедом! В доисторическую эпоху было известно не более трех орудий убийства – кулак, дубина, камень. Затем, с развитием цивилизации, произошла фантастическая эволюция и модернизация этих способов. Все, начиная с патефонной иголки и кончая водородной бомбой, стало служить этому, можно подумать, неотложному и необходимому делу – убийству человека! На сегодняшний день существует столько способов убийства, сколько и людей на этой грешной земле, и среди них поистине парадоксальный способ, ставший предметом настоящего заседания, а именно – убийство с помощью незаряженного ружья! – Прокурор обвел взглядом пустой зал, словно желая уловить реакцию присутствующих, но, встретив лишь удивленные глаза подсудимого, опустил голову и продолжал: – Было бы наивно надеяться, что электрический стул, виселица и пуля способны положить конец убийствам. Убийство – это такая категория насилия, против которой бессильна сама смерть! Что же касается случайного, неумышленного убийства, то оно так же неизбежно и вечно, как и естественная смерть. Поэтому мне кажется, что в отношении неумышленного, случайного убийцы общество должно ограничиваться порицанием, осуждением и другими аналогичными мерами нравственного воздействия. Но… увы! Не исключено, что человек научится выдавать умышленное убийство за убийство неумышленное! И этим не преминут воспользоваться, злоупотребить профессиональные убийцы! Это страшно!..

Я не берусь утверждать, что рассмотренный сегодня факт убийства – беспрецедентен, но он довольно оригинален, ибо создает достаточно убедительную иллюзию неумышленного, случайного убийства. А между тем этот случай более опасен, чем признанное преступником умышленное убийство. Почему? – спросите вы. Потому, что при рассмотрении дела об умышленном убийстве коэффициент возможности вынесения несправедливого приговора почти сведен к нулю. Тогда как из ста приговоров по делам о неумышленных убийствах пятьдесят являются спорными, а такой приговор может оказаться для осужденного несправедливым, пагубным, роковым… Причем допущенная ошибка может оказаться роковой в одном случае для осужденного, а в другом – для общества…

Как следует поступать в таком случае?

На чем надо остановить выбор?

Кому должно быть отдано предпочтение – обществу или личности?

Взгляд на прошлое человечества не даст нам определенного ответа, ибо в истории это примерно сбалансировано. История знает немало примеров того, как в жертву интересам общества приносились великие личности, гениальные умы, выдающиеся таланты. И, наоборот, известно много случаев, когда по прихоти или глупости одной личности, в угоду ее капризам и страстям гибли города и целые страны, народы и цивилизации… Трудно сделать выбор… Я лично ненавижу убийцу хотя бы потому, что он использует свое преимущество, – он может убивать, а я не могу! Я ненавижу всякое кровавое насилие, я считаю величайшим преступлением насильственное лишение человека дарованной ему Богом жизни, да и не только жизни вообще, – но хотя бы одного ее дня! И эта ненависть во мне настолько сильна, что я все же делаю один-единственный выбор: я, Како Девдариани, как гражданин и как государственный обвинитель, требую: признать подсудимого Саларидзе виновным в предъявленном обвинении и приговорить его к высшей мере наказания, предусмотренной сто четвертой статьей Уголовного кодекса Грузинской ССР, – к расстрелу.

Прокурор закончил свою речь. Он сел, заметно побледневший, и долго не мог зажечь папиросу – у него дрожали руки. Не менее взволнованный председатель растерянно взирал на заседателей. Гулоян нервно грыз ногти. Гоголадзе, раскрыв от удивления рот, испуганно смотрел на Девдариани. И лишь сам подсудимый не проявлял никакого волнения. Закрыв глаза и опустив голову, он медленно раскачивался на стуле и, предавшись своим думам, казалось, совершенно не интересовался происходящим.

– Саларидзе! – обратился к нему председатель.

Тот не откликнулся.

– Саларидзе! – повторил председатель громче.

Саларидзе поднял голову.

– Подсудимый Саларидзе, вам предоставляется последнее слово!

Саларидзе с минуту смотрел на председателя отсутствующим взглядом, затем кивнул головой и встал.

– У меня нет последнего слова! – Голос его звучал тихо. – У меня есть лишь одна просьба. Пять месяцев тому назад, в доме номер сто пятьдесят один по Вашлованской улице, я оставил двух рыдавших над гробом людей – свою дочь Нателу и внучку Мэги. Я заклинаю вас, ребята, именем ваших матерей, заклинаю всем святым для вас на свете: если вам когда-нибудь суждено выйти отсюда, присмотрите за ними!.. Больше мне нечего сказать… – Он сел и закрыл глаза…

Председатель протер глаза, проглотил подступивший к горлу соленый комок, встал и объявил:

– Суд удаляется для вынесения приговора!

– Подожди, Накашидзе! – вскочил Гулоян. – Подожди! Не будет никакого приговора! – Он вдруг обернулся к Девдариани: – Ты что это натворил, Лимон?! Значит, нет на свете ни справедливости, ни сострадания?! Где твое сердце, Лимон? Где твоя человечность?! Где твое хваленое правдивое слово? Что ты наделал, Лимон?!

– Тигран, ведь это все спектакль, игра, представление! – возразил смущенный Девдариани.

– Какой спектакль?! Какая игра?! Что же ты тогда называешь настоящим судом?! Ведь ты на наших глазах убил человека! Посмотри, посмотри на него! – в крайнем волнении выкрикивал Гулоян.

– Кончай базар, Тигран! Хватит тебе! – прикрикнул на него Девдариани.

– Нет! Не будет приговора! – твердо заявил Тигран. Он подошел к Саларидзе, присел перед ним на корточки и взволнованно заговорил:

– Ты не бойся, дядя Исидор! Ничего с тобой не случится! Ты не обращай внимания на Лимона! Лимон – сумасшедший! Не сойдет же с ума и суд?! Не бойся! А нет, так я возьму на себя убийство твоего мерзавца-зятя! Я буду отвечать! Мне-то все равно – что за одного, что за двух! Слышишь, дядя Исидор? Ты так и скажи на суде, что его убил я, Тигран Гулоян! – Растроганный, заплаканный Тигран, словно ребенка, уговаривал и успокаивал Исидора, а тот нежно гладил его по голове и тоже плакал. И вместе с ними плакали председатель суда Накашидзе, государственный обвинитель Девдариани и народный заседатель Гоголадзе…

– …Встаньте! Проснитесь! Встаньте! – услышал я сквозь сон чей-то голос. – Накашидзе, вставай! Девдариани, Гулоян, Гоголадзе, вставайте! – настойчиво повторил голос. Я понял, что это не сон, и быстро присел на нарах. Проснулись и остальные.

Посередине камеры, в одном белье, словно видение, стоял Исидор.

– Проснулись? – спросил он.

– В чем дело, дядя Исидор? – спросил я в недоумении.

Исидор опустил голову и молчал минут пять, показавшихся мне пятью часами. Такого жуткого, потрясающего молчания я еще никогда в жизни не слышал. Меня объял ужас. Оцепеневшие, бледные стояли и остальные. Никто не осмеливался произнести слова. Наконец Исидор выпрямился и изменившимся до неузнаваемости, чистым, спокойным, проникновенным голосом начал:

– Испокон веку флаг был белым… Белый цвет – благороднейший из всех цветов на земле, и белый флаг – флаг благороднейшего цвета… Своей белизной, своей чистотой флаг олицетворял мир, любовь, братство и милосердие… На протяжении многих веков белые флаги ждут, требуют своего… Как белые снежные вершины, должны возвышаться над миром белые флаги… Огромный белый флаг – этот символ всеобщего мира, любви и добра – должен развеваться на вершине Джомолунгмы… Один огромный белый флаг!.. А теперь, – добавил Исидор после небольшой паузы, – ложитесь и спите, друзья мои!

Разинув рты, мы молча смотрели на Исидора. А он, кивнув то ли одобрительно, то ли недовольно головой, повернулся, пошел к нарам и лег…

…Я долго не мог сомкнуть глаз. Потом забылся мертвым, без сновидений сном.

Утром нас разбудили громкие вопли Шошиа:

– Бандиты, убийцы, сволочи, развратники! Вставайте! Смотрите!

Мы повскакивали, словно сумасшедшие.

Исидор лежал на нарах с удивительно спокойным, белым как полотно лицом, с широко раскинутыми руками. Вены на обоих его запястьях были вскрыты. Бритва Тиграна лежала под правой его рукой, а на полу чернела лужа сгустившейся крови.

Меня прошиб холодный пот…

– Это мы виноваты! – сказал Шошиа.

– Нет, это виноват я! – сказал Тигран.

– На его месте я поступил бы так же! – сказал Девдариани. Потом он подошел к двери и с остервенением забарабанил в нее кулаками.

Не улетай, Шошиа!

Три дня Тиграна Гулояна водили на суд. На четвертое утро он попросил Шошиа:

– Шошиа, чует мое сердце, что вижу я вас последний раз… Будь другом, спой…

Шошиа закрыл глаза и запел. Как он пел, бродяга! Казалось, вот-вот заплачут каменные стены тюрьмы!..

Вечером Тигран в камеру не вернулся. Пришел надзиратель, забрал его вещи. Мы поняли, что суд закончился. Что стало с Тиграном, сколько ему присудили, куда послали, узнать нам не удалось. Ночью Девдариани перестукивался с камерой осужденных – безрезультатно.

Утром увели на суд Девдариани, и больше мы его не видели.

В камере остались я и Шошиа.

Терпение у Шошиа почти иссякло, нервы у Шошиа надорвались, потому-то, видно, он и распахнул сегодня передо мной тайники своего сердца и дал мне в них заглянуть…

…Отец Шошиа, Климентий Глахунович Гоголадзе, погиб ранним утром 13 января 1925 года в городе Самтредиа, в результате рождения своего единственного сына – Шошиа. Да, да, не удивляйтесь, именно в результате рождения сына! Когда повивальная бабка сообщила старшему Гоголадзе о появлении на свет его первенца, ошалевший от радости отец бросился в комнату и снял со стены бездействовавшую годами кремневку… Ружье разорвалось в руках Климентия Гоголадзе, а его самого разнесло в куски…

Спустя ровно год мать Шошиа, Мариам, усадив за стол собравшихся на поминки родственников и соседей, тихо вышла на балкон, заперла дверь снаружи и, облив оду керосином, подожгла ее. Перепуганным насмерть поминальникам с трудом удалось спастись через окна. В тот же день родственники отца забрали Шошиа в Тбилиси, а лишившуюся рассудка Мариам отправили в психиатрическую больницу.

В высшем учебном заведении Шошиа не учился. Не потому, что он был лентяем или глупым. Нет, Шошиа был сиротой. И, кроме того, там, где он работал, никто с него не требовал высшего образования. Главное, надо было уметь считать, и Шошиа научился отлично считать – до десяти, до ста, до тысячи, до миллиона и выше…

Шошиа некрасив. Разве можно назвать красивым мужчину, похожего на скворца? Вот если б он был скворцом, то, безусловно, слыл бы за красивого скворца… Однако с тех пор, как Шошиа научился считать до миллиона и выше, он и похорошел, и поумнел. Он окончил больше, чем два высших учебных заведения. Он женился на красавице, и дети у него родились писаные красавцы. Он обзавелся автомобилем, дачей, а потом и любовницей – Сиран.

Что же произошло?

Шошиа нашел волшебный камень?

Нет. Шошиа поймал золотую рыбку! «Отпусти меня, – взмолилась золотая рыбка, – и я выполню все твои желания!» – «Нет, – отвечал недоверчивый Шошиа, – сперва выполни мои желания, а потом я отпущу тебя!» – «Хорошо, – ответила золотая рыбка, – выкладывай твои желания!» И пошло, и пошло!.. Желаниям Шошиа не было предела. Раз начав, он не смог остановиться… Желания следовали одно за другим. Шошиа уже и забыл про золотую рыбку, а она возьми да и сдохни в один прекрасный день!

Теперь у Шошиа только одно желание. Одно главное желание. Все остальные его желания вытекают из этого, главного. Родилось оно давно – когда Шошиа лежал навзничь на нарах и наблюдал, как паук по собственной паутинке спускался с потолка… Вот тогда и захотелось Шошиа превратиться в паука. Хотя бы на час! Но потом он передумал. Во-первых, час – это мало. Ведь надо по паутинке спуститься с пятого этажа, пересечь двор, войти в административный корпус. Там вечно толкается народ, чего доброго, кто-то наступит на паука ногой и раздавит… Поэтому придется сползти по стенам, добираться прямо до ворот… Нет, одного часа не хватит, понадобится не менее двух часов!.. Во-вторых, не вечно же ему оставаться пауком? Что это за жизнь – паучья? Вот если б превратиться в скворца! Расправил бы тогда Шошиа крылья и полетел бы куда душе угодно!.. И если даже придется на всю жизнь остаться скворцом – ничего страшного! Пусть он будет скворцом! Он станет по нескольку раз в день прилетать домой, любоваться детьми… А вдруг его убьют?! Очень просто! Пальнет кто-нибудь из ружья, или, чего доброго, свои же дети укокошат из рогатки! Да нет, глупости! Где это видано, чтобы убивали скворцов! Наоборот, им строят скворечники, их кормят… А впрочем, к черту пауков и скворцов! Шошиа хочет быть человеком! Человеком! Дайте, дайте Шошиа волю, выпустите его отсюда, и он начнет новую жизнь! Шошиа переменит имя, фамилию, Шошиа родится заново!..

Увы! Для того чтобы родиться заново, человек прежде должен умереть… Увы! Шошиа не знает этого…

– С добрым утром, мой Тбилиси дорогой!

Хочешь знать – откуда плач и ропот мой?

Подружился, горемыка я, с тюрьмой…

Бедной пташке дайте, люди, крылья!..

Бьет, гудит сионский колокол святой,

Простираю к нему руки я с мольбой…

Предан был я другом верным – не судьбой!..

Бедной пташке дайте, люди, крылья!..

Мтквари-матушка, великая река!

Глупо угодил я в сети рыбака!

Пожалей же ты беднягу-бедняка!

Бедной пташке дайте, люди, крылья!..

Путь окончен мой, могилу вижу я,

Тяжкий грех я уношу с собой, друзья!

День и ночь я проклинаю сам себя…

Бедной пташке дайте, люди, крылья!..

Сидит Шошиа на своей галерке и поет. Шошиа мечтает о крыльях. Но где их взять, крылья? В наши дни крыльев нет у самих ангелов, кто же их даст Шошиа? Знает, знает об этом Шошиа, и все же он поет… Если бы сейчас здесь был Тигран, он наверняка придрался бы к Шошиа, что эти стихи принадлежат Этиму Гурджи[127], но написаны-де они вовсе не так. Шошиа и об этом хорошо известно. Но он все же поет, потому что Этим Гурджи плакал о своем, а Шошиа плачет о своем…

– Шошиа, будь человеком, перестань нюнить и хныкать, спой или расскажи что-нибудь веселое! – прошу я.

– До ареста у меня было одно место на Майдане… Из грузин лишь я да еще несколько человек о нем знали… Раньше я не стал бы рассказывать тебе, а теперь чего уж скрывать… Так вот, выйдешь отсюда, сходи обязательно! Назови мое имя – откроют в любое время дня и ночи…

– Да кто меня отсюда выпустит, Шошиа?

– Тебя выпустят!

– Почему ты так думаешь!

– Потому что нет на свете тяжелее греха, чем держать в тюрьме невинного человека!

– Я не первый, не последний, Шошиа!

– Это верно. Половина всех узников в мире сидит без вины… По крайней мере, попались они случайно… А тебя, вот увидишь, отпустят не сегодня, так завтра! – заверил меня Шошиа таким тоном, словно решение о моем освобождении лежало у него в кармане и он скрывал его лишь из боязни остаться в камере один.

– Твоими бы устами да мед пить! – обрадовался я.

– Так вот, про Майдан… Было у меня там одно местечко… Около пестрых бань, если идти отсюда – по левой стороне. Одноэтажный дом, деревянные ворота выкрашены в голубой цвет. Внутри – крохотный, с николаевский пятак, дворик… Хозяина зовут Азиз. Запомни: Азиз, татарин… Он там содержит собственную чайную… С девочками!.. Поверь, я ходил туда исключительно ради чая… И днем и ночью… О, настоящий чай! Ты не знаешь, что такое настоящий чай! Но сейчас не об этом речь. Есть у Азиза одна комната, где он принимает клиентов…

– Как же так! – удивился я. – Человек имеет частную чайную, не чайную, а бордель, и никто его не трогает?!

– Эх, дорогой мой, сколько я там видел людей, кому именно и положено ловить таких частников… Нам бы с тобой столько червонцев… – произнес Шошиа мечтательно.

– Не верю!

– Поспорил бы я с тобой, да где тебя потом искать!.. Говорю, выйдешь отсюда, сходи к нему, сам увидишь… Учти только, чай у Азиза чуть дороже того, что продают в чайной напротив университета. Понял?

– Понял…

– В той комнате – пять маленьких столиков. Каждый столик – на двоих, на парочку… Над каждым столиком висит клетка с канарейкой. Пять клеток… И каждая канарейка берет не меньше пяти октав, а то и больше. Цена такой канарейке от ста пятидесяти до двухсот рублей… Ты, наверно, слышал – соловей в году поет три месяца, начиная с мая. А канарейка поет круглый год! Теперь представь себе эту комнату. Полумрак… Воздух пропитан ароматом чая, восточных пряностей и сигаретного дыма… В комнате тепло… Поют канарейки… Чай, канарейка и… любовь. А? Представляешь себе? Ничего слаще я не видел. Это был рай… Уходя, я оставлял Азизу, лично Азизу, сто рублей… Не вздумай только спрашивать – откуда да каким образом я доставал деньги… Доставал! Ведь терпят верующие? Мучаются и терпят. А зачем? Чтобы после смерти попасть в рай! И я терпел, мучался, из кожи лез вон, чтобы попасть в этот рай. Ну ладно… Канарейки, знаешь, они до того привыкают к клетке, если выпустить – умрут! Потому что не в состоянии прокормить себя. Если даже найдется канарейка, способная найти себе корм, все равно она погибнет, – сожрет кошка. А почему, знаешь? Потому что поющая канарейка забывает обо всем на свете. Она поет, закрыв глаза, ничего не замечая вокруг себя. И кошка легко подбирается к ней… Одним словом, канарейка и клетка – неотделимы. Но и в клетке канарейки умирают. Азиз жаловался мне, что его канарейки умирали через два-три месяца, – не выдерживали табачного дыма и спертого воздуха. Канарейки умирают в раю! А ты хочешь, чтобы я жил здесь, да еще рассказывал тебе веселые истории? Нет, не получится, дорогой Заза!

– Что с тобой говорить, Шошиа, у тебя мозги набекрень!

– Кто же их должен выправить?

– Кто – не скажу, но тот, кто возьмется за эту операцию, должен иметь очень чистые руки. Знаешь ведь, мозги – вещь нежная…

– Да не такой уж я безнадежный больной, Заза! Вот если случится чудо и меня простят…

– Простят?

– Ну, не простят, конечно, но… Если дадут мне мало…

– Сколько, например, Шошиа?

– Скажем, пятнадцать… Нет, пятнадцать – это много!.. Десять, девять, семь… Пять! – Шошиа взглянул на меня глазами побитой собаки. Я отвел взгляд.

– Ладно, дали тебе пять лет… Что ты сделаешь?

– Как только вернусь, повидаю детей!

– Потом?

– Потом… Прогоню жену!

– Потом?

– Потом приду к Сиран и скажу: «Сиран, дорогая моя, пойдем ко мне…» – Шошиа, точно поющая канарейка, закрыл глаза… Я громко рассмеялся.

– Ты чего?! – вздрогнул Шошиа.

– Знаешь, Шошиа, ты со своей Сиран напоминаешь анекдот про того сумасшедшего, который бил окна…

– Какого сумасшедшего?

– О, это старый анекдот…

– Расскажи, для меня все анекдоты – новые! – попросил Шошиа.

– Ходил по Тбилиси один сумасшедший и бил в окнах стекла… Одевался он чисто, был вежлив и добр, не попрошайничал. Вот только ходил и бил стекла.

– Как это – бил стекла? А куда смотрела милиция? – удивился Шошиа.

– Дай же рассказать!

– Ну-ну!

– Милиция его ловила, отводила в дом умалишенных. Держали его там неделю, потом, видя, что он человек вполне нормальный, брали с него расписку и освобождали…

– Дальше?

– Дальше повторялось все сначала. Каждый день он разбивал не меньше пятнадцати стекол. Только бил с умом, – менял кварталы. В старых-то его уже знали…

– Ты смотри!

– Так он обошел весь город… Теперь считай: в году триста шестьдесят пять дней. В день в среднем по пятнадцать окон, это —

пять тысяч четыреста семьдесят пять оконных стекол!

– Как же он их бил?

– Стрелял из рогатки!

– Ва-а!

– Теперь, если учесть, что вставить каждое стекло стоит три-пять рублей, в среднем – четыре рубля, то получится, что он причинял городу убыток:

в двадцать одну тысячу девятьсот рублей новыми деньгами. Это, брат, годовой бюджет некоторых районов!.. Наконец поймали его и опять поместили в сумасшедший дом. На сей раз продержали его долго. Ждал он месяц, другой, третий, год – видит, плохо дело, не выпускают. Пошел тогда он к врачам и спросил:

– Что вы собираетесь делать со мной дальше?

– А что ты сам собираешься делать? – спросили врачи. – Как ты себя чувствуешь?

– Я всегда чувствовал себя хорошо, а теперь – просто отлично! – обрадовал он врачей.

– Вот и прекрасно! Сходим-ка к главному врачу!

– Здравствуйте! – поздоровался главврач.

– Здравствуйте! – ответил сумасшедший.

– Как вы себя чувствуете, дорогой? – участливо поинтересовался главврач.

– Благодарю вас, хорошо. А вы как себя чувствуете? – вежливо спросил главврача сумасшедший.

– Спасибо… Как вы поступите, если мы вас сейчас отпустим домой? – спросил главврач.

– Так же, как и вы! – ответил сумасшедший.

– То есть? – заинтересовался главврач.

– Пойду домой! – объяснил сумасшедший.

– Слышите? – обернулся главврач к врачам.

– А дальше?

– Поступлю на работу, подыщу себе место этак рублей на четыреста-пятьсот в месяц, – больше мне не нужно, человек я одинокий, – и заживу спокойно.

– Да кто же тебе, дураку, даст такое место! – удивился главврач.

– Почему же, уважаемый? – обиделся сумасшедший. – Чем я хуже других дураков?

– Да нет, ничуть не хуже! – поправился главврач.

– Потом я женюсь! – продолжал сумасшедший.

– Молодец! – одобрил главврач. – Дальше?

– Справлю свадьбу.

– Потом?

– Потом… – Сумасшедший смутился. – Потом, когда разойдутся гости, отведу жену в спальню, погашу свет…

– Понятно, понятно! – прервал его главврач.

– Что вам понятно, уважаемый? – спросил удивленно сумасшедший.

– Достаточно… Дальше уже неинтересно! – улыбнулся главврач.

– Что вы, уважаемый! Интересное только начинается!

– Нет, нет! Не нужно! – всполошился главврач, беспокойно поглядывая на врачей-женщин. Но остановить сумасшедшего было уже нельзя.

– Когда разойдутся гости, – продолжал он, – отведу жену в спальню, погашу свет, уложу ее в постель…

– Потом, потом?! – подскочил Шошиа.

– Сниму с нее платье, сорочку, трусы, вытяну из них резинку, сделаю себе рогатку и пойду бить стекла!

– Тьфу! Мерзавец! Дурак! Испортил все дело! – Шошиа был вне себя от досады.

– Ничего, Шошиа, он получил свое, – отправили обратно в палату! – успокоил я Шошиа.

– Потом?

– Потом, спустя год, выяснилось, что наш сумасшедший был в сговоре со стекольщиком. Вот и все!..

– А при чем тут я? – спросил Шошиа.

– При том, что каждый раз, о чем бы ты ни говорил, в конце концов ты сворачиваешь на то, как прогонишь жену и женишься на Сиран! – объяснил я.

– Все равно прогоню! – вздохнул Шошиа…

Видение третье

Сон заключенного должен походить на рай. И пусть в этом раю поют канарейки… Сон заключенного должен походить на мечту – пеструю и красивую, как радуга, – не так ли, Шошиа?

Во сне ему должна сниться возлюбленная – краса несказанная, прильнувшая к его груди, – не так ли, Шошиа?

Во сне он должен быть вольным, как орел, и гордо парить над миром, широко расправив крылья, – не так ли, Шошиа?

Ложем ему должны служить цветы, подушкой – луна, а покрывалом – звездное небо, – не так ли, Шошиа?

Он должен увидеть во сне такое, чтобы ему не захотелось просыпаться, – не так ли, Шошиа?

Во сне человек должен стать солнцем, чтоб, плывя по небу, согревать землю и людей, – не так ли, Шошиа? И это солнце должно полыхать, как факел! Не так ли, Шошиа?

Но если и во сне я сижу в тюрьме, слышу твое хныканье, и во сне меня кусают клопы, и во сне я вижу через отверстие в двери настороженный глаз надзирателя, ем тюремную пищу и жду, когда возвестит о моей судьбе зажатый в руке следователя колокольчик, – то что же это за сон? Ведь такой сон ничем не отличается от яви. Не так ли, Шошиа?

Вот и сейчас во сне я вижу тебя. Ты сидишь на своей галерке, смотришь в окошко, поешь свои песни и мечтаешь превратиться в скворца и улететь. А как же я? Неужели ты оставишь меня одного? Не улетай, Шошиа!

Шошиа отрицательно покачал головой:

– Не могу больше, Заза! Душа истомилась! Иссякли мои силы!

– Не губи меня, Шошиа! Не покидай меня!

– Я должен улететь, Заза!

– Не улетай, Шошиа!

– Не могу больше! Завтра начинается суд… Я не вынесу этой муки!

– Как же ты улетишь, ведь ты не птица?

– Улечу! Захочу – и превращусь в птицу!

– Дуралей ты, Шошиа!

– Захочу – и превращусь в птицу! Хочешь, я и тебя превращу в птицу?

– Зачем мне быть птицей, я ведь человек!

– Ну так гляди!

Шошиа спустился с окна, стал спиной к стене, развел руки в стороны и сделался похож на распятого на кресте Христа. Долго он стоял так, а потом стал постепенно уменьшаться.

– Что ты делаешь, Шошиа? – воскликнул я в ужасе.

Он лишь хитро улыбался в ответ, становясь между тем все меньше и меньше.

– Шошиа, не надо, Шошиа!

Я с плачем и криком бросился к двери и заколотил в нее кулаками. Напрасно! Кругом стояла такая могильная тишина, словно и эта тюрьма, и этот город, и весь мир затонули в воде. А Шошиа все уменьшается. Вот он уже стал не больше моего кулака.

– Шошиа!

И вдруг Шошиа превратился в скворца. Скворец легко перепорхнул с нар на нижний оконный откос и оттуда взглянул на меня, по-птичьи склонив голову набок.

– Что ты наделал, Шошиа!

Скворец свободно пролез сквозь оконную решетку и теперь уже снаружи глядел на меня, словно приглашая последовать за собой.

– Не улетай, Шошиа!

Скворец раскрыл крылья, сорвался с окна и… полетел. Он описал круг над тюремным двором, над административным корпусом, пронесся мимо часового на вышке и взял направление к Арсенальной горе.

– Шошиа-а-а!..

Скворец быстро удалялся. Вот он уже стал похож на маленькую черную точку и исчез, растаял в синеве неба где-то над Кукийским кладбищем…

– Гоголадзе, с вещами! – крикнул надзиратель.

Шошиа чуть было не хватил удар. «С вещами?» Это… Что же это такое?! Каждому известно: на суд заключенных ведут безо всяких вещей! Кроме того, каждого заключенного заранее извещают о дне предстоящего суда… А тут… Без предупреждения, ясно и коротко: «С вещами!»… Шошиа не шелохнулся, не откликнулся, словно приказ касался не его, а кого-то другого, сидящего в другой камере другой тюрьмы.

– Гоголадзе, ты что, оглох? С вещами приказано! – повторил надзиратель и, чуть прикрыв дверь, отошел.

– Что… Что он сказал? – спросил, заикаясь, Шошиа.

– Зовут тебя! С вещами! – улыбнулся я.

– С вещами? Что за чудо?! – спросил он.

– Чудо! – подтвердил я.

– Кто сказал, что чудес не бывает?

– Я этого не говорил!

– Не ты, так кто-то сказал. Есть чудеса на свете! – У Шошиа задрожали губы.

– Есть, Шошиа!

– Есть на небе Бог! – прошептал Шошиа, опускаясь на колени.

– Есть, Шошиа!

– Боже великий! – сказал Шошиа и умолк. Я не знаю, пропал ли у него голос, или он произносил благодарность Богу молча, про себя… Он долго молчал, потом быстро встал и торопливо заговорил:

– Говори, где ты живешь? Впрочем, я знаю – Анагская, сорок два! К кому я там попаду? Да, знаю, к твоей матери! Что ей сказать? Ну да, конечно, скажу, что ты чувствуешь себя отлично и чтоб она ждала тебя!

– Чтобы что, Шошиа?

– Чтобы ждала тебя!

– Сумасшедший ты, Шошиа!

– Ничего не сумасшедший! А как ее звать? Ах да, знаю, Анико, тетя Анико, уважаемая Анико!.. Что еще надо сделать? Кого повидать? Хочешь, пойду к матери убитого, скажу, что не ты его убил?

– Нет, не ходи, Шошиа!!

– Обязательно пойду!

– Гоголадзе, скоро ты там?

– Ну, до свидания, Заза, дорогой мой! – Шошиа порывисто обнял меня, прижал к груди и сломя голову выскочил за дверь, оставив меня наедине с моим горем, надеждой и сомнениями. Улетел скворец. Улетел Шошиа…

…Теперь я забираюсь на галерку Шошиа, у окошка, и часами, не сводя глаз, гляжу на открытый им кусочек моего города…

…Вот крохотная пивная будка, и в ней огромный, толстый продавец. Он похож на вставленный в рамку чей-то недорисованный портрет. Недорисованный потому, что я вижу лишь его контуры, разобрать детали отсюда невозможно… Рядом с пивной – аптека. Бывают дни – аптека пуста, ни души, а другой раз она битком набита людьми. Вот и сейчас – хвост очереди тянется вдоль улицы. Видно, в городе эпидемия гриппа… Чуть дальше – парикмахерская. В каждой парикмахерской есть два-три мастера «пинача»[128], которых клиенты избегают. Есть они, видать, и в этой парикмахерской – вот те двое, которые день-деньской сидят на скамейке у дверей и о чем-то мирно беседуют, хотя в посетителях недостатка нет. Иногда к ним присоединяется женщина в белом халате. Это или уборщица, или такая же как и они, «пиначка»… В шапочном ателье народу обычно мало. Потому, наверно, что люди предпочитают покупать готовые фуражки, шляпы и кепки. И вообще-то головные уборы выходят из моды, полгода люди ходят с непокрытой головой. Раньше шапка считалась у нас символом мужской чести. Может, это правильно, а может – нет. Разве мало в Тбилиси честных, порядочных людей, разгуливающих без головных уборов? Сколько угодно! Вот хотя бы этот гражданин! Что плохого в том, что он без шапки? Ничего! Вот он вошел в аптеку… Вышел… Что-то держит в руке… Лекарство? Да! Положил на ладонь таблетку и быстро отправил в рот. Что? Не лезет в горло? Да вон же пиво, чудак! В двух шагах! Вот так! Подошел к будке, рукой показывает продавцу… Начал пить… Тянет пиво медленно, с наслаждением… Так. Выпил. Заплатил. Задумался. Что же он будет делать дальше?.. Так. Подошел к парикмахерской, заглянул в дверь, потом повернулся, подозвал одного из «пиначей» и вместе с ним вошел в парикмахерскую… Спустя десять минут он вышел, отряхнулся, провел ладонью по лицу… Он сейчас, конечно, пахнет пудрой и дешевым одеколоном… Так… Как же он теперь поступит? Что сделает? А что, собственно, ему делать? Принял лекарство… Выпил пиво… Побрился… Самое время идти домой. Почему же он не уходит? А вот почему – он вошел в шапочную мастерскую! Правильно! Молодец, человек! Купи шапку! Ведь недаром раньше шапка считалась символом мужской чести… В ателье он задержался долго, слишком долго, – я даже подумал, что он, должно быть, там работает. Но нет, он все же вышел из мастерской. Но что это? Он без шапки! Вот, а что я говорил? Сейчас полгорода ходит без головных уборов! Ну и что же? Разве за одно это человека можно упрекнуть в бесчестии! Почему, на каком основании? Иди себе, друг, со спокойной душой, топай на здоровье…

…Здесь, в этой маленькой частице Тбилиси, за которой я могу наблюдать из моего окошка, все происходит точно так же, как и во всем городе, как и во всем мире… Ходят-бродят в свободное время люди, принимают лекарства, пьют себе пиво, бреются, заказывают фуражки… Чем они заняты внутри закрытых помещений, этого мне отсюда не видно. Но этого не видно и с улицы… Так что этот крохотный кусочек города воспроизводит в миниатюре жизнь всего мира… Ох, как же ты мала, наша планета!..

И вдруг во мне словно разлилось что-то теплое и горькое, обошло каждую жилку, каждую клетку моего тела и собралось в сердце глухой, ноющей болью.

С добрым утром, мой Тбилиси дорогой!

Хочешь знать – откуда плач и ропот мой?

Пел Шошиа!

Это не было ни чудом, ни видением. Пел Шошиа, Шошиа Гоголадзе пел в корпусе осужденных…

Бьет, гудит сионский колокол святой,

Простираю к нему руки я с мольбой…

Предан был я другом верным – не судьбой!..

Бедной пташке дайте, люди, крылья!..

Пел Шошиа, и вся тюрьма, затаив дыхание, внимала его печальной песне.

Кто сказал, Шошиа, что бывают на свете чудеса? Кто сказал, Шошиа, что есть на небесах Бог? Это сказал ты, Шошиа?

Не бывает на свете чудес, Шошиа!

И Бога нет на небесах, Шошиа!

Я покинул ковчег

Утром я поранил руку о гвоздь и попросил надзирателя вызвать врача. Через пятнадцать минут в камеру вошла улыбающаяся, как ясное солнышко, Нуну.

– Здравствуй, преступник! – весело поздоровалась она со мной.

– Здравствуй, наш целитель! – ответил я и почувствовал, как что-то в груди у меня начало оттаивать.

– Что с тобой? – Нуну сняла сумку.

– Вот, руку поранил, – ответил я.

– Ты смотри! – покачала она головой, расстегивая сумку.

Надзиратель распахнул до конца дверь и вышел в коридор.

– Остался один?

– Один… Что это?

– Перекись водорода… Совсем один?

– Совсем.

Нуну обмыла рану перекисью, достала йод.

– И тебе не страшно одному?

– Что ты, доктор! Огромное государство со своим войском, судом, прокуратурой и милицией оберегает меня! Чего же мне бояться?!

– Да, квартира у тебя просторная! – Нуну залила рану йодом. Я чуть не взвыл от боли.

– А что, для одной души вполне приличная! Ни тебе хлопот о мебели, ни взяток управдому за прописку!

– Вода – бесплатно, свет – бесплатно, пища – бесплатно и медицинское обслуживание – бесплатно! – поддакнула Нуну.

– Вот именно! Просто жаль покидать такую квартиру!

Нуну громко рассмеялась.

– А что, доктор, почему сюда никого не ведут? Может, трудно с пополнением? Заключенных не хватает? – спросил я озабоченно.

– Ты – последний преступник на свете! – Нуну наложила на рану огромный кусок ваты.

– Нет, серьезно?

– Карантин в тюрьме. Снимут карантин – приведут к тебе сразу тридцать человек. Радуйся! – Нуну достала из сумки бинт.

– Ну смотри, доктор, постарайся! Чтоб поскорее! – попросил я.

Нуну опять рассмеялась.

– Когда суд, Накашидзе? – спросила она и начала перевязывать мне руку.

– Не знаю. Следствие еще не закончено.

– Говорят, тебя скоро выпустят!

– Кто это говорит?

– Люди говорят.

– А откуда людям известно об этом?

– Людям известно все, Накашидзе!

– Ты рада?

– Чему?

– Моему освобождению.

– Конечно, а почему бы нет? А ты сам разве не рад?

– Я – нет!

– Почему, парень? – удивилась Нуну.

– Потому, что не смогу видеть тебя каждый день…

– А зачем тебе это нужно? – смутилась Нуну.

Она крепко завязала бинт и задала свой всегдашний вопрос:

– Болит еще что-нибудь?

– Все болит! – ответил я, не поднимая головы. Нуну достала из сумки ножницы, срезала бинт, потом взяла две таблетки и протянула их мне:

– Раз у тебя все болит, на, выпей два люминала!

– Не уходи, доктор!

– Сколько же мне тут сидеть?

– Вот если бы меня ждала такая девушка, как ты… – Я взглянул на Нуну. Она отвела глаза.

– Тебя ждет мать!

– Мать подождет…

– Что с тобой, Накашидзе?

– Влюблен я!

– Здесь, в тюрьме, все влюблены… в меня.

– Может быть. Но не все же одинаково!

– Твои ровесники – все одинаково!

– Почему так?

– Потому что я здесь одна, одна-единственная… красавица! – усмехнулась Нуну. – Понятно теперь?

– Ничего я не понял! – ответил я, хотя и понял все отлично.

– Выйдешь отсюда – поймешь!

Нуну направилась было к двери, но вдруг повернула обратно, пристально взглянула на меня, а потом, потупив взор, спросила:

– Накашидзе, как фамилия того заключенного?

– Которого? – Неприятная догадка пронзила меня.

– Который стихи мне читал.

– Не знаю!

– Как его звать?

– Не знаю!

– Где он живет?

– Не знаю!

– Он женат?

– Не знаю, не знаю, не знаю! – крикнул я и почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо. Нуну помолчала, дала мне успокоиться, потом подошла ко мне поближе.

– Посмотри мне в глаза, Накашидзе!

Я поднял голову и наткнулся на два агатовых глаза, огнем горевших на побледневшем лице Нуну.

– Говори, Накашидзе, ты все знаешь!

Я сник, словно лопнувшая тетива.

– Заклинаю тебя матерью и твоей любовью!

– Девдариани Како, Лимон, холостой, бездетный, имеет замужнюю сестру, вдову-мать, которая живет в Тбилиси, на улице Арсена, пятнадцать…

– Спасибо, Накашидзе!

– Он вор!

– Спасибо, Накашидзе!

– Имеет возлюбленную!

– Спасибо, Накашидзе!

– Но она замужем!

– Спасибо, Накашидзе!

Нуну еще раз взглянула на меня погасшими вдруг глазами и вышла.

– Погоди, доктор! – крикнул я вдогонку.

– Что тебе, Накашидзе? – вернулась Нуну.

– Ту ночь, перед судом, я и Лимон… Мы не спали… Я спросил Лимона, почему он не спит…

– А он что?

– Сказал, что любит тебя. Так он сказал…

– Спасибо, Накашидзе, ты хороший парень!..

В полдень в мою камеру ввели нового заключенного. Худой, сутуловатый, коротко остриженный, с зеленым туристским рюкзаком в руке, он стал посредине камеры и уставился на меня темными испуганными глазами, как бы ожидая указаний, что ему делать дальше. Я улыбнулся. Он ответил недоверчивой улыбкой. Я продолжал ждать на своей галерке. Он по-прежнему стоял и молчал. Я вспомнил свой первый день в тюрьме. Тогда и я, наверно, выглядел таким же растерянным.

– Ну что, остался там кто-нибудь? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Остался там кто-нибудь, спрашиваю! – повторил я.

– Где там? – не понял он.

– В Тбилиси!

– Кто?

– Люди!

– Конечно!

– Много?

– Очень!

– И долго еще они будут, ты не в курсе?

– Как это – долго? А что же с ними станется! – вконец растерялся он.

– Ладно… Карантин лопнул? – спросил я тоном старожила.

– Лопнул!

– А что нового на воле?

– Что именно вас интересует?

– Почем на базаре мясо?

– Дорого!

– А соленые помидоры?

Новичок понял, что я издеваюсь над ним.

– Не знаю! – ответил он обиженно.

– Что слышно про амнистию?

– В карантине говорили – будет амнистия!

– Когда?

– К пятидесятилетию образования СССР.

– В политике разбираешься?

– А что вас интересует?

– Все!

– Знаете, я газеты редко читаю…

– Как дела во Вьетнаме?

– Там война!

– Не может быть! Когда она началась?!

Парень смутился.

– Я больше «Соплис цховреба»[129] читаю… – проговорил он, словно провалившийся на экзамене студент.

Мне стало жаль его.

– Много вас было в карантине?

– Много.

– Куда девались остальные?

– Воров спустили в «спец».

Гм, видно, он прослышал, что особо опасных воров помещают в специальные подвалы, и теперь хочет щегольнуть своими «познаниями».

Парень продолжал:

– Сегодня утром у нас прошлись «шмоном». У меня в хлеве были лезвия. Забрали…

«Шмон» – значит обыск. Эге, да он всерьез собирается «купить» меня.

– Как тебя звать? – спросил я.

– Сандро.

– Фамилия?

– Замбахидзе[130].

– Хорошая фамилия.

– Ничего, – согласился он с улыбкой.

– Ляжешь вон там, внизу! – показал я рукой.

– Почему так близко от параши?

– От страха будешь часто мочиться. Тебе же удобнее!

– Столько свободных нар… – сказал он несмело.

– У этих нар свои хозяева…

– Где же они? – удивился он.

– Кто расстрелян, кто сослан, кто умер своей смертью, кто на суде, кто на допросе. Скоро вернутся!

Замбахидзе недоверчиво взглянул на меня, однако ослушаться не посмел и покорно лег на указанное мною место.

– Устал? – спросил я.

– С чего же мне уставать?!

– В таком случае вставай! За лежание в дневное время – карцер!

– А в карантине разрешали…

– Карантин – одно, камера – другое. Слушайся, когда говорят, иначе пожалеешь! – предупредил я.

Замбахидзе сел.

– Это что же, весь день так сидеть? – спросил он огорченно.

– До суда. Получишь срок – потом хоть вверх ногами ходи, воля твоя!

– Какой срок? Что за срок? Вы что думаете, на земле правды нет, что ли! – взорвался вдруг Замбахидзе.

– Ты где работал? – спросил я, когда он немного остыл.

– На кожзаводе! Работал и буду работать! – ответил он запальчиво, словно в его аресте был повинен я.

– В чем же тебя обвиняют?

– У, сволочи, аферисты! – Замбахидзе стукнул себя в грудь кулаком.

– Ты это про кого?

– Про директора и начальника АХО, чтоб им провалиться! У них, знаешь ведь, как делается! Каждый завцехом ворует кожу, продает и делится с директором и начальником АХО…

– А ты?

– Что – я? Черта с два бы я им дал! Я же не вор!

– Что же у тебя произошло?

– А то, что продали меня с моим местом!

– За сколько?

– Я почем знаю? Вызвал как-то меня директор, предложил уйти с работы по собственному желанию, написать заявление. Что я, дурак? Не стал я писать заявления!

– Молодец!

– Какого черта – молодец! Знаешь, что потом они со мной сделали?

– Знаю.

– Что?

– А вот что: в один прекрасный день тебя задержали в проходной, отвели в кабинет начальника АХО, обыскали в присутствии двух рабочих и нашли у тебя кожу.

– Не нашли, а подбросили!

– Это не имеет значения. Были свидетели.

– Лжесвидетели!

– Не важно. Были свидетели. Потом тебя сфотографировали вместе с украденной кожей и повели к директору. Так ведь?

– Так!

– Директор сидел, уткнувшись в газету. Увидев тебя, он встал и удивленно спросил: «В чем дело?» Спросил?

– Спросил, собака!

– Ну вот. Потом начальник АХО ему доложил – так, мол, и так. «Не поверю!» – воскликнул директор. Тогда начальник АХО молча выложил перед ним украденную тобой кожу. Так?

– Так!

– Директор схватился за голову, опустился в свое кресло и долго сокрушенно молчал. Потом он встал и сказал тебе: «Товарищ Замбахидзе, что же это такое? Так-то ты оправдываешь доверие коллектива, доверие партии и правительства? Мы приняли тебя как родного сына, вырастили, вывели на широкую дорогу, дали тебе цех! А ты? Вместо того, чтобы честно служить родине, самоотверженно бороться за выполнение заданий пятилетки, экономить каждую копейку и тем самым способствовать развитию этой отрасли легкой промышленности, – что ты делаешь? Воруешь? И у кого? У государства? Нет, Замбахидзе, этого мы тебе не позволим!» Ты хотел что-то возразить, но взволнованный директор не стал слушать и рукой приказал начальнику АХО увести тебя. Так было?

– Точно!

– Что же оставалось делать следствию? Украденный товар – налицо, показания свидетелей – налицо. Будь ты на месте следователя, и ты поступил бы точно так же. Вот и посадили тебя. Продержали в карантине, а теперь ты здесь, в камере, рядом со мной!

– Но откуда все это известно тебе? – спросил изумленный Замбахидзе.

– Э, брат, это очень просто: видно по тебе, что посажен ты без вины.

– А ты?

– И я, конечно!

– Почему же тебя не освобождают?

– Кто тебе сказал, что не освобождают?! Вот увидишь, не пройдет и часа, как меня выпустят отсюда!

…И свершилось чудо!

Открылась дверь камеры, и мой старый знакомый надзиратель, улыбаясь, гаркнул во все горло:

– Накашидзе, с вещами!!!

…Накашидзе, с вещами!.. Накашидзе, с вещами!.. – отозвалось эхо… С минуту я еще видел Замбахидзе, потом он исчез, исчезла и камера… Все вокруг наполнилось розовым туманом, и я услышал низкий, ласковый грудной голос знакомого старца:

– Ушли воды великие с земли нашей… Выйдите из ковчега и воздайте хвалу Господу своему… Плодитесь, размножайтесь и владейте сим миром!..

Кто сказал, Шошиа, что не бывает на свете чудес?

Кто сказал, Шошиа, что нет на небесах Бога?

Бывают на свете чудеса, Шошиа!

Есть Бог на небесах, Шошиа!..

Часовой открыл передо мной ворота и сильно хлопнул меня по плечу.

– Жена есть? – спросил он.

– Нет! – ответил я.

– Жаль! – покачал он головой.

– До свидания! – сказал я.

– Прощай! – ответил он.

И за мной со скрипом закрылись огромные металлические ворота…

Она ждала меня на тротуаре напротив тюрьмы. В том же выцветшем коверкотовом плаще, с той же синей в белую крапинку косынкой на шее, с тем же термосом в руках.

Она стояла и ждала.

Чтоб не разрыдаться, я закусил нижнюю губу.

Она стояла и ждала.

И я пошел к ней. Я пересек улицу и остановился перед ней.

Она взяла из моих рук котомку, положила ее на тротуар и присела рядом. Присел и я. Она открыла термос и налила в крышку горячего кофе, точно так, как тогда, во время свидания. Не спеша, спокойно я отпил глоток, и приятное тепло разлилось по всему моему телу… И вдруг зашумела улица, задвигались автомобили, кто-то засмеялся, кто-то крикнул. И я услышал срывающийся голос матери:

– Как ты себя чувствуешь, сынок?

– Хорошо, мама!

Она прижала мою голову к своей груди и долго, долго гладила меня по волосам и по лицу. Потом я почувствовал у себя на голове ее горячую слезу, вторую, третью… Мы плакали, сидя в обнимку на тротуаре. Люди останавливались, удивленно глядели на нас, и никто не спросил нас – почему мы плачем в этот полный шума, тепла, солнца и радости день?

Мы сидели, обнявшись, на тротуаре, и плакали, не стесняясь никого.

И вновь ночью ко мне явилось Солнце. Оно опоясало меня своим золотым лучом и притянуло к себе. И чем больше я приближался к светилу, тем прохладнее оно становилось. Подойдя вплотную, я коснулся Солнца рукой, и Солнце не обожгло меня. Мы стали вместе взбираться по длинному крутому подъему – впереди Солнце, за ним я. Мы поднялись высоко-высоко, на снежную вершину, в царство вечных, никогда не тающих снегов.

– Это – Джомолунгма! – сказало Солнце и протянуло мне белый флаг.

Я раскрыл флаг и высоко поднял его.

И над миром зареяло белоснежное полотнище – символ добра, милосердия и любви.

Огромный, белый, незапятнанный флаг развевался над миром.

Кукарача

Перевод З. Ахвледиани

Маленький двухэтажный, окруженный тутовыми, персиковыми, вишневыми деревьями домик тети Марты стоял на краю Варазисхеви.

С наступлением лета детвора нашего квартала, словно стая воробьев, осаждала деревья, и дворик оглашался нескончаемыми проклятиями и угрозами тети Марты:

– Сойди с дерева, чтоб тебе повылазило!

– Жри, чтоб ты подавился, зачем же ветки ломаешь?!

– Ослепни, негодяй! Зеленые ведь совсем вишни!

– Жора, неси ружье с солью!

– Воришки проклятые, бродяги, жулье, мерзавцы!

– Слезайте сейчас же, пока я не позвала Кукарачу!

– Куда только смотрят ваши родители? Что, ни отцов у вас, ни матерей?! Господи, напусти на этих грабителей рези в животе и понос!

Тетя Марта, с кизиловым прутиком в руке, бегала от одного дерева к другому, потом, выбившись из сил, усаживалась посередине дворика и приступала к увещеваниям:

– Натела, девочка, ты ведь дочь учительницы! Что же это получается: твоя мама все Ваке обучает грамматике и «Витязю в тигровой шкуре», а родную дочь не сумела научить различать свое и чужое?!

– Ай-ай-ай-ай! Дуду-головастик! Твой папаша – инженер, полгорода отстроил, а тебя вырастил-таки разорителем чужих домов?!

– А ты чего ржешь, недоносок Гуриели! Тебе бы родиться сыном не секретаря райкома, а хащника да мыть требуху в Вэре. Иди сюда, негодяй, накормлю тебя мацони![131] Сойди, говорю, с дерева, бездельник, упадешь, чего доброго, мне же придется отвечать за тебя!

– А-а-а-а, и ты здесь, Бродзели? Конечно, где же тебе быть, бандиту и мошеннику!.. Сегодня – вишни украл, завтра – квартиру чужую взломал, послезавтра – поезд ограбил, а там, глядишь, и пароход в море захватишь…

– А это кого я вижу?! Кучико?! Тебя-то как сюда занесло?! У, чтоб пропала башка твоя непутевая!

– Эй ты, Костя-грек! Вы для чего сюда пожаловали, чтобы семью мою разорять, да? Мало в Греции было вишни и туты, да?

– А ты, куда ты смотришь, Кукарача?! Языком чесать ты мастер! Я то, да я се! Участковый инспектор! Гроза воров и мошенников! Воспитатель молодежи! Трепач ты, вот кто! Тоже мне нашелся воспитатель! Сам небось в приюте вырос! Герой!

Участковый инспектор милиции нашего района – Кукарача был человек правдивый, чуткий, отзывчивый и потому всеми любимый. Укуси кого-нибудь блоха – он тотчас шел с жалобой к Кукараче. Дела поважнее – так те и подавно не решались без участия Кукарачи.

Вернувшись с Финской войны с орденом Красного Знамени на груди, Кукарача в тот же день пришел, оказывается, в райком партии и потребовал работу. «А что ты умеешь делать?» – спросил его секретарь райкома. «Умею стрелять и убивать наших врагов», – ответил Кукарача. Улыбнувшись, секретарь направил его в райотдел милиции. Вот и вся известная нам биография нашего инспектора. Ходили слухи, что на фронте он дрался геройски. Более того, говорили, что орден Красного Знамени снял со своей груди сам Ворошилов и собственноручно прикрепил его к гимнастерке Кукарачи. И при этом похлопал, мол, его по плечу и сказал:

– Молодец, Кукарача, дзалиан карги бичи хар![132]

– Откуда вы знаете грузинский язык, товарищ Климент Ефремович?! – удивился Кукарача.

А Ворошилов, мол, улыбнулся наивности Кукарачи и ответил:

– Иосиф Виссарионович научил.

Когда Кукарачу спрашивали – действительно ли все так было, – он дипломатично уходил от ответа, не подтверждая и не отрицая ничего.

– Да что там… А вот расскажу я вам, за что я орден получил… – и рассказывал в сотый раз.

…Случилось так, что Кукарача со своим танком провалился в противотанковый ров. Как ни старался, не сумел ни выкарабкаться из ямы, ни сообщить своим. Измученный, уставший, Кукарача заснул. Вдруг слышит – возня вокруг танка, голоса. Припал к щели – вот тебе и на! Пригнали финны два легких танка, подцепили Кукарачин танк буксирными тросами и – давай тянуть! Прикусил Кукарача язык и молчит. Вытащили финны танк из рва и повезли к своим позициям. «Э, нет, – подумал Кукарача, – так дело не пойдет!.. Эдак, гляди, и в плену очутиться недолго!..» Завел он свою машину, развернулся круто, газанул сильно… и пока финны очухались, поволок их легкие танки за собой… Так и добрался благополучно до своих. Правда, финны повыскакивали из своих танков и убежали, да бог с ними! Два неприятельских танка в целости-сохранности достались Кукараче.

Здесь Кукарача обрывал свой рассказ. Содержание разговора с Климентом Ворошиловым так и осталось в тайне.

Продавцы мацони, с рассветом спускавшиеся в Тбилиси из Цхнети, оставляли своих ослов во дворе тети Марты, а сами, взвалив на плечи хурджины с банками мацони, растекались по городу, оглашая улицы и дворы зычным «Мацо-о-о-ни, мала-а-ко!».

После полудня, распродав свой товар, они вновь собирались во дворе, усаживались вокруг длинного деревянного стола и не спеша распивали по бутылке кахетинского, а между заздравными тостами делились друг с другом услышанными за день новостями и сплетнями.

Мы называли двор тети Марты «ослиным гаражом».

Бывало, цхнетские мацонщики здесь устраивали скачки своих длинноухих скакунов. Старт – у ворот двора, финиш – у задней ограды, расстояние 25–30 метров. Жокеями нанимали нас, детей. Победитель получал банку мацони, побежденные осыпались насмешками и подзатыльниками.

Каждый осел, естественно, имел собственное имя, но мы называли их по именам хозяев.

…В тот день подвыпившие мацонщики тоже решили позабавиться скачками. Была установлена ставка – пять рублей.

Я восседал на Китесе, Натела – на Аршаке, Дуду – на Шакро, Ирача – на Имедо, Костя-грек – на Халвате. Были и другие ослы, но они в первом туре не участвовали – количество состязавшихся ограничивалось шириной беговой дорожки. В роли судей выступали тетя Марта и хозяева ослов, не принимавших участия в скачках.

Тетя Марта сосчитала до трех, и скачки начались. Смешно шевеля ушами и цокая копытами, ослы двинулись к финишу. Хозяева, войдя в азарт, громкими возгласами подбадривали нас и ослов:

– Давай, жми, даром, что ли, я кормлю тебя ячменем?!

– Слышь, бичо, садись ему на круп, быстрее побежит!

– Гляди-ка! Вот и впрямь осел! Стал и не двигается! Пришпорь, пришпорь его!

– Вот молодчина! Ай да девка! Вот дает жару! Молодец!

– Эх вы, бедолаги! Обскакала вас девчонка!

Нателе досталась банка мацони, Аршаку – пять рублей, мне подзатыльник… Только приготовились ко второму туру, как во двор ворвался бледный как полотно наш приятель Зевера, замахал руками и испустил душераздирающий вопль:

– Кукарачу убили!

От наступившей вдруг во дворе необычной тишины вздрогнули даже воробьи на деревьях.

Зевера повторил уже спокойнее:

– Люди, Кукарачу убили… – и облизал пересохшие губы.

– Кто? – спросила после долгого молчания тетя Марта.

– Не знаю, – пожал плечами Зевера.

– Где? – спросила опять тетя Марта.

– На Кобулетском подъеме, – показал рукой Зевера.

– В доме Инги?!

Зевера кивнул головой. Тетя Марта сняла с головы шаль и вышла со двора.

Спустя десять минут весь наш квартал собрался у дома Инги.

Санитары и двое милиционеров вынесли на носилках Кукарачу. Он был без сознания. Из простреленной в двух местах груди Кукарачи еще сочилась кровь. Рядом с носилками шла Инга – с перекошенным лицом, исцарапанными щеками. Она то и дело нагибалась к носилкам, с расширенными от ужаса глазами всматривалась в пропитанную кровью марлевую повязку и шептала:

– Не умирай, Кукарача, не губи меня… Заклинаю тебя матерью, Кукарача, не умирай… Кто поверит, что я не виновата… Кукарача, дорогой мой, не умирай, прошу тебя…

Когда носилки укладывали в машину скорой помощи, Кукарача очнулся.

– Кукарача, дорогой, не умирай… – Инга опустилась на колени перед носилками.

Кукарача обвел собравшихся вокруг него людей туманным взглядом.

– Не умирай, не умирай, Кукарача, прошу тебя… – повторяла Инга. – Погибну я, Кукарача, не поверят мне…

– Молчи… – прошептал Кукарача, – уходи отсюда… Тебя здесь не было… Слышишь? Уходи…

– Кукарача! – Инга припала губами к руке Кукарачи. – Дорогой мой…

Кукарача уже не слушал ее, он глазами искал кого-то и наконец нашел его:

– Давид!

Из толпы вышел начальник районного отдела милиции.

– Давид, ты знаешь, эта женщина – моя жена… И она чиста, как слеза на ее щеке… Знаешь ведь?

Давид кивнул головой. Запекшиеся губы Кукарачи тронула спокойная улыбка.

– Инга, – проговорил он, – кругом туман… розовый туман… Я не вижу тебя… Ух, Муртало, подло ты пришил меня, сволочь грязная… – Кукарача с сожалением покачал головой, потом поднял глаза на Ингу и протянул руку к ее лицу. Рука на миг застыла в воздухе и упала, словно отрубленная.

Без единого стона, без единого слова – с улыбкой на лице, красиво умер Кукарача – лейтенант милиции Георгий Тушурашвили…

Первым нашим гостем на новой квартире (мы переехали с Анастасьевской на улицу имени Академика Марра) был высокий, смуглый, красивый лейтенант милиции. Как только мама открыла дверь, он без приглашения вошел, направился прямо на кухню и уселся на табуретку.

– Кто вы и что вам нужно? – спросила оторопевшая от наглости незнакомца мать.

– Я, уважаемая… – Лейтенант запнулся.

– Анико! – резко подсказала мама.

– Я, уважаемая Анико, есть участковый инспектор Орджоникидзевского райотдела милиции города Тбилиси Народного Комиссариата внутренних дел Грузинской ССР Георгий Тушурашвили по прозвищу Кукарача! – выпалил лейтенант без передышки.

– Удачное прозвище, – рассмеялась мама.

– Да… Смуглостью Бог меня не обидел.

– Точно.

– Можете так и называть меня – Кукарача!

– И вы пожаловали к нам за тем, чтобы сообщить об этом?

– Нет, конечно! Я беру на учет всех подростков, поселившихся в нашем районе, так как мне поручено следить за их жизнью и поведением вне школы и семьи. – Кукарача извлек из планшета общую тетрадь и карандаш.

– Уважаемый… э-э-э… Кукарача, вы случайно не ошиблись адресом? – спросила мама.

Не поняв иронии, лейтенант ответил серьезно:

– Нет, что вы! Улица Марра, дом номер два, первый подъезд, четвертый этаж, квартира номер восемь, Владимир Иванович Гуриели. Я ошибаюсь?

– И даже очень! Мой супруг – первый секретарь райкома партии, ничего общего с милицией у нашей семьи нет и быть не может, я сама пока еще жива и в ничьей помощи в воспитании своего сына не нуждаюсь!.. – Лицо у мамы покрылось красными пятнами. – И вам бы посоветовала – чем ходить по порядочным семьям, занялись бы лучше хулиганами и ворами. Да!

– Не скажите, уважаемая Анико! – ответил спокойно Кукарача и закрыл тетрадь.

– Я знаю, что говорю! Моему мальчику еще нет двенадцати! О каком милицейском учете идет речь?

– Не скажите, уважаемая Анико! – повторил лейтенант.

– Да что вы зарядили – «не скажите», «не скажите»! Попрошу вас больше подобными делами не утруждать себя! – Мама встала. Встал и лейтенант.

– Дай Бог, чтобы вам никогда не пришлось обращаться ко мне… А так, скажу вам откровенно, в возрасте вашего сына я покуривал втихомолку, и в картишки был не прочь перекинуться с ребятами нашего квартала, и даже татуировкой руку мне разукрасили. Вот! – Кукарача засучил рукав.

– Не беспокойтесь! Оно и видно по всему! – отбрила его мама.

– Зачем же вы так, уважаемая Анико? Я пришел к вам не ссориться…

– Вот и отлично. Прощайте! – сказала мама.

– До свидания! – Кукарача направился к двери. Я стоял в коридоре и слышал весь их разговор. Такой сердитой и грубой я маму не видел никогда. Проходя мимо, Кукарача остановился и погладил меня по щеке.

– Как тебя звать?

– Тамаз! – огрызнулся я и резко отодвинулся.

– Спасибо, что не отгрыз мне руку! – сказал с улыбкой Кукарача и вышел, прикрыв за собой дверь.

– Хам! – послала ему вдогонку мама.

Описанный ниже случай произошел спустя месяц после появления Кукарачи в нашем доме.

По Варазисхеви мы спустились к речке Вэре, перелезли через ограду зоопарка и очутились под огромным ореховым деревом.

– Давайте! – приказал шепотом Кучико, подставляя спину – По одной пазухе!

Я взобрался к нему на спину, ухватился за нижнюю ветку, повис в воздухе, потом подтянулся на руках, вскарабкался на ветку и осторожно полез вверх. За мной последовали Дуду, Костя-грек, Ирача и, наконец, сам Кучико.

Работали быстро, молча. Спустя пятнадцать минут наши пазухи были полны молодыми орехами.

– Хватит! Вниз! – распорядился Кучико.

Мы спустились с дерева, с трудом преодолели ограду и гуськом потянулись вверх по течению Вэре.

– Стой! Здесь! – раздалась команда Кучико.

Мы остановились у небольшой запруды.

– Высыпайте!

Все опорожнили пазухи. На земле выросла горка зеленых орехов.

– Начали!

Мы вооружились каждый двумя голышами и стали изо всех сил давить и расплющивать орехи. Летели брызги орехового сока. Вскоре наши руки и лица покрылись черными пятнами.

– Хватит! Давайте орехи в воду! – приказал Кучико.

Мы собрали кашеобразную ореховую массу, сбросили ее в запруду и застыли в томительном ожидании.

Прошла минута… Другая… Пятая… И вот на поверхность воды всплыла брюшком вверх первая отравленная рыба. Затем еще и еще. Спустя несколько минут вся запруда белела рыбьими брюшками. Эффект был неожиданным. Забыв про осторожность, мы бросились в воду и, визжа и хохоча, стали вылавливать полуживую рыбу.

– Держи, держи!

– Эта моя!

– За пазуху ее!

– Вот молодец, Кучико!

– Кто тебя научил?

– Сам придумал!

– Зверь!

С полчаса продолжались наши дикие крики. Наконец вся рыба была выловлена, и мы, уставшие и промокшие с ног до головы, повалились на берегу. Потом Кучико разделил рыбу поровну и предупредил: если кто спросит – откуда, мол, рыба? – отвечать: поймали на удочку!

Гордые и довольные, мы разошлись по домам.

Увидев меня – с черными пятнами на лице и руках, мокрого и грязного, с рыбой за пазухой, – мать оторопела.

– Что… что это такое?.. На кого ты похож?.. Откуда рыба?..

– Удили в реке… Это все мой улов!

Мать хотела выбросить рыбу, но потом вняла моим мольбам, почистила ее, вываляла в муке, поджарила на подсолнечном масле, попробовала сама и, проговорив удивленно: «Смотри ты! Вкусно!» – поставила тарелку передо мной.

– Ешь!

Я доедал последнюю рыбешку, когда раздался звонок. Мама открыла дверь. Широко улыбаясь, в комнату вошел Кукарача с бамбуковой удочкой в руке.

– Здравствуйте, уважаемая Анико! Можно к вам? – спросил он почтительно.

– Пожалуйста! – ответила мама – на сей раз довольно мирно – и села у круглого столика.

Кукарача прислонил удочку к стенке, достал из планшета небольшую книжку в красном переплете и уселся напротив мамы.

– Чем могу служить, уважаемый Кукарача? И что это за бамбук? – спросила мама.

– Сейчас все объясню… Бамбук этот – обыкновенная удочка, а вот эта книжка – Уголовный кодекс.

– Да, но что… какая связь между моим домом и этими предметами?

– С помощью удочки, как известно, ловят рыбу, а с помощью Уголовного кодекса – человека…

– Слушайте, лейтенант, перестаньте, пожалуйста, говорить загадками!.. Скажите прямо – что вам нужно? – В голосе мамы чувствовалось раздражение. Но Кукарача невозмутимо продолжал листать книжку. Найдя нужное место, он взглянул на маму.

– Вот, извольте, послушаем, что написано в этой благословенной книге… Садитесь, пожалуйста, молодой человек! – обратился он вдруг ко мне. Неприятное предчувствие вкралось в мое сердце, но я все же сел. А Кукарача продолжал: – Об умышленном уничтожении государственного имущества, выразившемся в варварском истреблении несозревших зеленых орехов, я пока умолчу. Начнем с менее тяжких преступлений… Так… Статья 175… «Незаконное занятие рыбным и другими добывающими промыслами». Так… Так… Вот! «С применением взрывчатых или отравляющих веществ… Наказывается лишением свободы сроком до четырех лет»…

Кукарача закрыл книгу и посмотрел на меня.

Я понял все и покрылся холодной испариной. Вот, оказывается, почему Кучико предупреждал нас – держать язык за зубами. Я-то, дурак, думал, из-за рыбки! Пропади она пропадом, рыбка, – кому она нужна, мелюзга паршивая! Главное, оказывается, в том – как ее поймаешь, рыбку-то! «Отравляющие вещества»…

Я взглянул на маму. Она сидела бледная как мел и не сводила с меня глаз. Я не выдержал и опустил голову.

– Ну, так что мне прикажете делать? – заговорил Кукарача. – Конфисковать рыбу не удастся – это видно по губам преступника…

Мама быстро встала, схватила тарелку, на которой лежала одна-единственная уцелевшая рыбешка, и поставила ее перед Кукарачей.

– Вот, пожалуйста! Надеюсь, до конфискации мебели и пианино дело не дойдет… Что касается орехов – возмещу вам очищенными… Вообще-то не думала я, что в Советском Союзе лов этаких головастиков карается по закону!

– Ни в коем случае, уважаемая Анико! Карается лов рыбы с применением взрывчатых или отравляющих веществ! А ежели удочкой – пожалуйста, ловите себе на здоровье!

– Чем же вы ловили? – спросила меня мама. Я промолчал.

– Они истребили рыбу с помощью раздавленных зеленых орехов.

Мама подошла ко мне, взяла за подбородок.

– Это правда?

Я кивнул. Она схватила меня за ухо и вывернула его так, что мне захотелось выть, но я постеснялся Кукарачи и молча перенес наказание.

– Конечно правда! – подтвердил Кукарача. – Я же все видел собственными глазами!

– Что же это вы! – обиделась мама. – Видели да молчали? И теперь пожаловали сюда читать нам мораль?

– Клянусь вам, Анна Ивановна, мне впервые довелось увидеть такое – глушить рыбу зелеными орехами! Засмотрелся я! А потом было уже поздно… Но что совсем уж плохо – ниже по течению погибла уйма мальков! Так что во всей этой истории я виновен не меньше вашего сына. Тяните меня за ухо! – И он подставил маме голову.

– Чудак! – улыбнулась мама и вышла на кухню.

– Ну, ты понял все? – обратился Кукарача ко мне. – Я принес тебе удочку. В следующий раз, когда соберетесь на рыбалку, возьмите меня с собой. А хочешь, сходим мы с тобой, вдвоем. Червяков найдем там же, под оградой зоопарка, – там их полно, в навозе зебр. Вообще-то эта рыба клюет больше на муху. Вот так!.. – Он встал, спрятал книжку и позвал маму: – Анна Ивановна, конфисковывать оставшуюся рыбу не стоит, лучше уж я съем ее! А если к тому же угостите меня стаканчиком вина, будет еще лучше. Все равно я уже сам прохожу по этому делу в качестве соучастника!

Мама тотчас же вынесла бутылку с вином, стакан и пригласила Кукарачу к столу. Сама уселась перед ним и оперлась подбородком на сложенные руки.

– А хлеба?

– Спасибо, не нужно… – Кукарача взял рыбку за хвост и отправил ее целиком в рот. – Замечательная рыба! – Потом он налил себе в стакан вина, отпил, зажмурился от удовольствия, встал и произнес тост, который я запомнил на всю жизнь: – Дорогая Анна Ивановна, когда вы вошли с вином и улыбнулись, вы так были похожи на мою маму… Спасибо вам за то, что вы напомнили мою мать!..

– Сколько тебе лет, Кукарача? – спросила мама.

– Двадцать два!

– Значит, я старше тебя всего на восемь лет, чудак ты этакий! – сказала мама и провела рукой по своим седым волосам.

– Извините меня… – смутился Кукарача и поцеловал маме руку. Мать вспыхнула и, неловко улыбнувшись, вышла из комнаты.

Растерянный Кукарача с минуту постоял, потом повернулся и быстро ушел.

Кукарачу вызвал начальник милиции. Спустя пять минут лейтенант сидел за приставным столом в кабинете Давида Сабашвили.

– Ну, пришел я. В чем дело?

– Слушай, когда ты научишься порядку? Что за «ну, пришел»?! Как положено рапортовать начальству? «Товарищ майор! Лейтенант Тушурашвили по вашему приказанию явился!» Понял? – сказал Давид недовольно и отложил папку в сторону.

Кукарача вскочил, вытянулся, приложил руку к виску и начал:

– Товарищ майор…

– Да ладно уж, сиди!

Лейтенант сел.

– Странный ты человек, – проговорил он обиженно, – при посторонних я тебя чуть ли не генералом величаю… Хоть наедине-то могу поговорить с тобой по-человечески, как друг с другом?

– Дружба – дружбой… Дома, на улице, в ресторане… Пожалуйста… А здесь, брат, служба!.. И так что ни день, то анонимка на меня в наркомате – Сабашвили-де окружает себя дружками да товарищами…

Давид закурил, протянул папиросу Кукараче.

– Не курю!

– С каких это пор?

– Со вчерашнего дня…

– Хочешь умереть здоровым? – улыбнулся Давид и погасил в пепельнице зажженную только что папироску.

– Кто же на тебя жалуется?

– Да сволочь всякая, кому не лень и кто писать умеет!

– А ты бы сказал им: «Что же вы, сволочи, хотите, чтобы я привел в милицию да еще вооружил незнакомых, чужих людей?!»

– Легко тебе говорить, – махнул рукой Сабашвили, – ни забот, ни ума… На вот, прочти… Коллективное заявление… Проверь… Вызови девчонку… Поговори с ней…

Кукарача взял заявление.

«Начальнику Орджоникидзевской раймилиции г. Тбилиси т. Д. Сабашвили.

Жильцов дома № 137 по Кобулетскому подъему.

Коллективное заявление.

Сообщаем, что наша соседка Инга Лалиашвили ведет распутный образ жизни. Курит. Из ее комнаты в два-три-четыре часа ночи доносятся звон стаканов, похабные слова и песни. Она состоит в интимной связи с неоднократно судившимся неким Муртало (подлинные фамилия и имя неизвестны). Нам, конечно, неудобно, но интересы дела вынуждают повторить похабные слова и песни, которые мы слышим из этого гнезда разврата.

Слова: проститутка, падла, атанда, барыга, сука, шмон, хаза, мусор, дура (в смысле огнестрельного оружия) и т. д.

Песни: Гоп, стоп, Зоя…

Судья – сволочь, аферист,

Чтоб ты подавился!

За что срок мне припаял?

В чем я провинился?

и т. д.

Просим вас, пощадите если уж не нас, хотя бы наше будущее (в смысле детей), спасите от разврата и разложения».

Под заявлением стояло восемь подписей – одна из них красным карандашом. «Он и писал!» – подумал Кукарача и рассмеялся.

– Чего ржешь?

– Да так…

– Не вижу ничего смешного! Эта самая Инга мне известна. Путается она с одним подонком. Ты знаешь его – Муртало[133]. Да вот никак не удается взять его с поличным, хитер, мерзавец…

– Разрешите идти, товарищ майор! – встал Кукарача.

– Иди… Ты тоже фрукт порядочный… – буркнул Сабашвили и уткнулся в бумаги.

Инга дежурила. Около двенадцати часов ночи в аптеку вошел среднего роста, ладно скроенный молодой мужчина с желтовато-землистым цветом и наглым, насмешливым выражением лица.

При первом же взгляде Инга прониклась антипатией к незнакомцу, однако, ничем не выдавая своего чувства, продолжала раскладывать пузырьки с лекарствами.

– Здравствуйте, девушка! – сказал незнакомец и оперся локтем на полочку перед окошком выдачи готовых лекарств.

– Здравствуйте! – ответила Инга, не поднимая головы.

– Можно вас на минутку? – улыбнулся посетитель.

– Слушаю! – Инга подошла к окошку.

– Ты одна?

– Нет. Заведующий здесь. И главный провизор, – солгала Инга.

– Позови обоих! – Это было сказано тоном приказа.

– Если вы желаете готовое лекарство, я его отпущу сама, а если у вас рецепт – оставьте, пожалуйста.

– Делай, что тебе говорят!

У Инги екнуло сердце. «И откуда его принесло на мою голову! – подумала она. – Хоть бы зашел кто-нибудь! То отбоя нет от посетителей, а то никого».

Она посмотрела на дверь. Незнакомец проследил ее взгляд, подошел к двери и перевернул висевшую на ней белую картонную табличку.

– Вот так. «Аптека закрыта»! Шабаш! А теперь ступай за заведующим и провизором!

Инга направилась к кабинету. Незнакомец последовал за ней.

– Куда вы идете?

– Провожу тебя!

Они вошли в кабинет. Комната была пуста.

– Ну? Где же они? – спросил незнакомец, прищурив глаза.

– Ушли… Я и не заметила… – проговорила Инга дрогнувшим голосом и опустилась в кресло.

– Вот и отлично! Теперь ты полная хозяйка.

– Что вам нужно? Скажите, наконец! – Лоб Инги покрылся холодной испариной.

– Морфий! – отрубил незнакомец.

– Что вы? Откуда у меня морфий? Он в сейфе… Без заведующего… Зайдите завтра… – Инга с трудом ворочала пересохшим языком.

– Для морфия нет «завтра…»! Или сейчас же, или…

Инга перехватила мутный взгляд незнакомца и поняла, что перед ней – убийца.

– Я позвоню… Спрошу… – Она дрожащей рукой подняла телефонную трубку.

Незнакомец сделал шаг и извлек из кармана нож. Раздался щелчок, и из рукоятки ножа, словно змея, выскользнуло обоюдоострое лезвие. Вне себя от страха Инга хотела крикнуть, но не успела и пикнуть – незнакомец крепко зажал ей рот ладонью.

– Молчать! И не бойся! – Он одним взмахом ножа обрезал телефонный шнур.

– Ну? Где морфий?! Поторопись, девушка!

Словно во сне Инга подошла к стоявшему в глубине кабинета столу, открыла ящик, достала две ампулы с морфием и протянула их незнакомцу. Тот опустился в кресло, извлек из кармана коробку с двухграммовым шприцем, ловким движением отбил головки у ампул, наполнил шприц морфием, потом закатал рукав на левой руке и мастерски ввел иглу в вздувшуюся вену… Затем аккуратно уложил шприц в коробку, спрятал в карман, откинул голову назад и затих…

Расширенными от ужаса глазами взирала девушка на эту страшную процедуру. Несколько минут длилось в комнате молчание. Незнакомец не двигался. Вдруг он заерзал в кресле, открыл глаза и прошептал:

– Пришло…

Инга невольно взглянула на дверь, но там не было никого.

– Наконец-то… Пришло… – повторил незнакомец, и тут только Инга увидела в его глазах странную отрешенность, покой и наслаждение.

– Не желаете ли попробовать? – обратился незнакомец к Инге.

Она не ответила. Оглушенная, ошарашенная всем происшедшим, наблюдала девушка изумительную перемену, происшедшую с человеком. А умиротворенный незнакомец продолжал:

– Вы не знаете, не представляете себе, что это такое… Хотите, прочитаю вам Гумилева? Или Есенина? Может, предпочитаете Галактиона? А вы испугались… Стоило ли нервничать из-за такого пустяка?..

Он медленно встал с кресла, достал из внутреннего кармана пачку тридцатирублевок, положил перед Ингой и направился к двери.

– Операция «Морфий» окончена. Можете спать спокойно. А меня вы не принимайте за морфиниста. Был морфинистом когда-то, признаюсь. Но потом покончил с этим. Теперь – так, изредка… Находит иногда такая дурь… Между прочим, я знаю вас. Зовут вас Инга, живете по Кобулетскому подъему, номер сто тридцать семь… Так вот, знайте, Инга: с сегодняшнего дня каждый ваш обидчик станет моим обидчиком, а мои обидчики… Они лежат на кладбище… – Он обернулся и пристально всмотрелся в Ингу. – Не двигайтесь. Вам бы в руки младенца, и были бы вы настоящей Богоматерью… – И он покинул аптеку.

В любви Инге Муртало не объяснялся. Круглый год – зимой и летом – каждое утро курдский парень Маратик приносил Инге от имени Муртало корзину свежих красных роз. В конце каждого месяца неизвестный безбородый, безусый мужчина приносил ей тысячу рублей.

– Калбатоно, Муртало шлет вам свой долг и извиняется за опоздание!

И, не дав Инге опомниться, таинственный посланец исчезал, как привидение.

Потом Инга стала замечать, что ребята квартала – постоянные ее поклонники – при встрече с ней улыбаются какой-то неестественной, неловкой улыбкой и проявляют к ней преувеличенное уважение.

Инга стала неприкосновенной королевой квартала. А Муртало не показывался.

Вместе с необъяснимым страхом Ингой овладело чувство подсознательной силы, гордости и тягостного ожидания. Оно росло с каждым днем, и, чтобы избавиться от этого мучительного состояния, покончить с этой гнетущей неопределенностью, девушка сама стала искать встречи с Муртало.

Она начала с того, что отправилась к известной в квартале барыге Анжелике и рассказала ей все.

Пятидесятилетняя женщина с морщинистой шеей и высохшей, дряблой грудью выслушала девушку, выкурив подряд несколько папирос, долго кашляла, отдышавшись, подняла на нее полные слез глаза и спросила:

– А куда ты те деньги дела?

– Так они и лежат. Копейка в копейку.

– Двенадцать тысяч – большие деньги…

– Как же мне быть?

– Надо истратить их!

– Я не об этом!

– О чем же?

– Что мне делать дальше? Как поступить?

– А-а-а… Скажу тебе прямо: в нехорошее ты впуталась дело…

– Ты посоветуй – как быть?

– Почем я знаю?! Ты – девка красивая, ядреная… Но высушит он тебя… И пока он жив, не даст никому насладиться твоим ароматом…

– Как же так? Есть ведь на свете закон, милиция, люди… Тюрьма, наконец?!

– Что – тюрьма… Тюрьма для него – что дом родной, а всего остального для таких, как он, не существует!

– И это твой ответ?

– Да.

– Значит, нет мне спасения?

– Нет, пока он сам не отстанет от тебя.

– Когда же это будет?

– Когда станешь пугалом вроде меня.

– Неужели нет иного выхода?

– Есть!

– Какой же?

– Должен умереть!

– Кто?!

– Один из вас двоих. Вот лучший выход!

– А если… Если устроить так… чтобы его… арестовали? – спросила осторожно Инга.

– На каком основании? Он в чем-нибудь провинился перед тобой?

– Н… н… нет.

– Так за что же его арестуют? За то, что он любит тебя? Если б людей сажали за любовь, сейчас половина человечества сидела бы в тюрьмах…

– Тогда устрой мне встречу с ним!

– Он сам придет к тебе.

– Я не могу ждать!

– В таком случае ступай в Нахаловку, найди там Колу. – Анжелика встала, дав почувствовать Инге, что ей пора уходить…

…Разговор с нахаловским Колой оказался весьма коротким и лаконичным.

– Муртало? Да что вы, калбатоно, Муртало очень передовой и благородный молодой человек!

– Вы не поняли меня. Где мне найти его?

– Чего не знаю, того не знаю… – развел руками Кола. – Адрес его весь Советский Союз!

– Прощайте! – Инга встала.

– Дай вам Бог здоровья!

Новый год Инга встречала в компании сослуживцев. Выпила несколько бокалов шампанского, много пела, много танцевала, много смеялась. К часам трем ночи в отличном настроении вернулась домой, вприпрыжку поднялась по пяти ступеням своей лестницы, открыла дверь в комнату, скинула пальто, зажгла свет и… обомлела. За столом, уставленным разной снедью и бутылками шампанского, сидел Муртало. При появлении Инги он не встал, не поздоровался с ней – молча курил и улыбался.

Инга постепенно успокоилась. Первый страх уступил место чувству облегчения, граничащего с радостью. Человек, которого она разыскивала в течение всего года, сейчас сидел перед ней и взирал на нее покорными глазами.

– Появился наконец? – спросила Инга, присела на край тахты и сложила руки на коленях. Руки у девушки дрожали, и она прикрыла их подушкой.

Муртало молчал.

– Пришел? – повторила Инга вопрос. В голосе ее не было ни страха, ни неприязни – одно лишь любопытство.

Муртало кивнул. Потом ловко, без хлопка откупорил бутылку, разлил шампанское в бокалы, подождал, пока осядет пена, поднял бокал и обратился к Инге:

– С Новым годом, королева Грузии! Пусть хранит тебя Святая Дева Мария!

– Скажи-ка, как ты вошел в запертую комнату?!

Муртало взял второй бокал и, обойдя стол, подал его Инге. Девушка не взяла его – она не хотела, чтобы Муртало увидел ее дрожащие руки. Тогда он поставил бокал перед ней и вернулся к столу.

– Как ты сюда вошел? – переспросила Инга.

– Ты забыла запереть дверь, – улыбнулся Муртало.

– Ничего подобного! Дверь была заперта! Я сама сейчас отперла ее!

– Ну, я не знаю… Я пришел, сказал – «Сим-сим, откройся!». И дверь открылась. Ей-богу! – Ответ Муртало прозвучал искренне, словно так оно и было в действительности.

– Теперь повтори те же слова и уходи!

Муртало промолчал.

– Что тебе нужно от меня? – спросила Инга.

– Ничего! – ответил Муртало спокойно.

– Ничего! Это мне нравится! Человеку, даже имени и фамилии которого я не знаю, который каждый день присылает мне корзину роз и каждый месяц тысячу рублей, человеку, который отвадил от меня всех моих знакомых мужчин, поставил под сомнение мою честь, – этому человеку ничего от меня не нужно!.. Говори, кто ты, какая у тебя цель?!

– Я ничего у тебя не просил, – сказал Муртало тихо.

– Я – тем более!

Инга встала, подошла к шкафу, выдвинула ящик, достала кипу денег и бросила их на стол перед Муртало. Тот даже не взглянул на деньги.

– Верни мне розы, если можешь, – сказал он после долгого молчания.

– Как? – удивилась Инга.

– Как хочешь!

– Изволь! Завтра же!

– Триста шестьдесят пять корзин! Только красных роз, ни одной белой! – сказал Муртало и опорожнил бокал.

– Я их не просила… Розы увяли. Нет их. А деньги – вот они! Все двенадцать тысяч! Я их не трогала. На, бери!

– Деньги – мертвая бумага… Розы были живые…

– Я твоих намеков не понимаю! Забирай свои деньги и уходи!

– Выпей за мое здоровье, и я уйду!

– Говорят, что ты – вор, убийца, морфинист и вообще подлец!

– Говорят, – согласился Муртало.

– Кто же ты?

– Вольный человек, делаю, что хочу, как хочу и когда хочу.

– Сколько тебе лет?

– Тридцать.

– Почему все боятся тебя?

– Потому что я не боюсь никого.

– Как бы ты поступил, если бы я отказала тебе тогда… В аптеке? – спросила Инга.

– Убил бы тебя! – ответил Муртало, не поднимая головы.

– А теперь?

– Теперь, если ты прогонишь меня, я убью себя…

– А меня?

– Тебя – нет.

– Врешь!

Муртало достал из кармана наган, положил на стол. Ингу пробрал мороз по коже.

– Угрожаешь?

– Нет, клянусь тобой!

– Врешь! – повторила Инга, подходя вплотную к Муртало.

– Хочешь – ты убей меня!

– Знаешь, что я не в состоянии сделать это, поэтому и петушишься!

– Попробуй! За мое убийство ничего тебе не будет. Могут даже наградить!

– Много ты воображаешь о себе!

– Наоборот!

– Ладно! Уходи! Хватит тебе паясничать!

– Скорее умру, чем покину тебя!

Муртало снова наполнил свой бокал.

– Закричу! – пригрозила Инга, хотя отлично сознавала, что не вымолвит ни слова. – Закричу, прибегут соседи!

– Сколько их у тебя?

– Двадцать! – солгала девушка.

– Значит, вынесут отсюда двадцать трупов! – Муртало отпил глоток шампанского.

– Сколько же на твоем счету убитых? – Голос у Инги дрогнул.

– Не считал. Столько, сколько их заслужило смерти…

– Не по нутру мне твоя бандитская философия. Говорю тебе, уходи отсюда!

– Не старайся, Инга… Я ведь не в карты тебя выиграл… Ты для меня – божий дар!

– Завтра же заявлю в милицию!

– Вот напугала! – рассмеялся Муртало.

– Неужели ты действительно ничего не боишься?

– Боялся одного: уйти из жизни без любви… Теперь я этого не боюсь… Теперь я счастливейший человек, и мне уже безразлично, когда умереть – что сегодня, что завтра…

Не успел Муртало договорить, как Инга размахнулась и закатила ему звонкую пощечину.

– Нахал ты! Мерзавец! Убирайся вон сейчас же! Не позорь меня! Кругом люди живут!

Муртало не сдвинулся с места, только побледнел.

– Люди? Люди – толпа. Завтра они будут валяться у тебя в ногах, объявят тебя, как Марию-Магдалину, святой…

Доведенная до бешенства Инга ударила Муртало кулаком в лицо. Ударила сильно. Хлынувшая из носа Муртало кровь залила скатерть. При виде крови девушка вздрогнула. Она инстинктивно бросилась на кухню, смочила полотенце водой, вернулась в комнату. Муртало по-прежнему сидел за столом, и кровь по-прежнему капала на скатерть. Инга приложила полотенце к его лицу. Губы Муртало прижались к руке девушки, и, к своему удивлению, она не отняла руку.

До рассвета горел свет в комнате Инги. Утром, когда прикорнувшая на тахте в праздничном платье девушка проснулась, комната была пуста. И ничего, кроме пятна на скатерти, не напоминало о страшном и странном ночном госте…

Две подвальные комнаты в доме тети Марты занимал Моисей Шаптошвили. Здесь жила его семья – жена Ревекка и четырнадцатилетний сын – рыжий, веснушчатый Исхаак. Здесь же была оборудована красильня.

Расчеты с заказчиками вел Моисей, производственная же деятельность красильни целиком и полностью направлялась Ревеккой и Исхааком.

Работа в красильне кипела вовсю. Дела шли отлично. И все были довольны. Когда по утрам Ревекка развешивала на солнце ночную продукцию и когда разноцветные сорочки, платки, косынки, фартуки, чулки, носки, детские платьица, полотенца и другие предметы домашнего обихода начинали развеваться и хлопать на ветру, дворик тети Марты напоминал празднично убранный небольшой парусник, бегущий по морским волнам. Владельцем, капитаном и рулевым этого парусника был Моисей Шаптошвили. Служили на паруснике и матросы. И капитан аккуратно платил им… конфетами. А платил за то, чтобы они не выводили на пестрых парусах разные непристойные слова и рисунки. Вы, конечно, догадались, что этими матросами были мы – дети квартала…

Да, казалось, жизнь Моисея Шаптошвили течет как по маслу и производство его работает как часы. Но в то лето, когда Исхаак, трижды подряд просидевший в четвертом классе, наконец-то перешагнул в пятый, в ходе этих часов произошел перебой и в их мелодичный бой вкрались тревожные звуки.

Какой-то грешник (или грешница) сообщил по секрету Ревекке, что муж ее, Моисей, давно крутит шашни с некой Ангелиной из Сванетского квартала, что половину своих доходов он несет к ней и что в то время, как она, Ревекка, ходит в перелицованном драповом пальто, Ангелина щеголяет в каракулевой шубе.

Ревекка молча проглотила пилюлю. Но, проснувшись однажды утром, наш квартал ахнул: вывешенные во дворе тети Марты сорочки, платки, косынки, фартуки, чулки, носки, детские платьица и другие предметы домашнего обихода оказались окрашенными в цвет траура! На кораблике Моисея Шаптошвили развевались черные паруса!

Вернувшийся из города Моисей сперва не поверил глазам. Он внимательно осмотрел диковинную галантерею, пощупал ее, взглянул на почерневшие ладони, потом подозвал нас.

– Тамаз, дорогой, какого цвета эта рубашка?

– Черного, дядя Моисей!

– Гизик, хочешь мороженое? Скажи мне правду!

– Черного! Ей-богу, черного!

– Дуду, они разыгрывают меня, да? – ухватился Моисей за соломинку.

– А ты не выпил, случайно, дядя Моисей?

– Бродзели, скажи хоть ты правду – какого цвета моя мануфактура?

– Да ты что, дядя Моисей, ослеп?

– Ревекка-а-а! – взвыл тогда Моисей, заколотив кулаками по голове. – Душегубка!

Подвал безмолвствовал.

Моисей скатился вниз по ступенькам и забарабанил в запертую изнутри дверь.

– Вылазьте, ироды! Покажитесь, кровопийцы! Оболью вас керосином, спалю все к черту!

Прибегнув к помощи ног, Моисей наконец преодолел сопротивление дубовой двери, и тут-то в подвале разыгрался ад почище дантовского: крики, вопли, стенания, проклятия… Двор заполнился народом, но охотников впутаться в это нечистое дело не находилось.

– Позовите Кукарачу! – сообразил кто-то.

Спустя пять минут лейтенант ворвался в подвал. А еще через минуту раздался душераздирающий вопль Моисея:

– Сдаюсь, сдаюсь, сдаюсь!

И все стихло.

Потом из подвала вылез Кукарача с Моисеем под мышкой. В одной руке капитана парусника был зажат клок огненно-красных волос Исхаака, в другой – половина иссиня-черной шевелюры Ревекки.

Не выпуская из подмышки Моисея, Кукарача вернулся в милицию. Потом во двор выкарабкались помятые домочадцы капитана. Они молча убрали черные паруса и так же молча убрались восвояси.

Вечером в сопровождении Кукарачи вернулся Моисей – ниже травы, тише воды. Они спустились в подвал. Что там произошло, какие состоялись переговоры – неизвестно. Но только вскоре из подвала донеслась песня в четыре голоса. И до самого утра кахетинский «Мравалжамиер» сменялся тбилисским «баяти», мегрельская «Арира» – гурийским «криманчули»…

– Талисман, что ли, у этого Кукарачи? Уму непостижимо! – сказала удивленная мама и захлопнула балконное окно.

Увы, эпопея с черными парусами на этом не закончилась. С того памятного вечера Моисей превратил двор тети Марты в арену цирка и почти каждый день устраивал представления.

Он возвращался домой вдрызг пьяный, спускался, волоча ноги, в свой подвал, и спустя пять минут начиналось столпотворение:

– Значит, таскала Ангелину за волосы, да?.. Значит, облила ее каракулевую шубу серной кислотой, да?..

Или:

– Значит, говоришь, Ангелина – не фельдшерица, а шлюха, да? К больным, говоришь, в постель лезет, да?.. А сама ты кто? А? Отвечай, стерва!..

И – в ответ – мольбы и причитания ползавшей на коленях Ревекки:

– Не надо, не надо, Мосе-джан! На, вот нож! Зарежь меня! Убей!

– Папик, не трожь маму, папик! Не трожь, говорю, а то… – грозился скрывавшийся за спиной матери Исхаак.

Потом появлялся Кукарача, и вмиг Моисей превращался в ягненка.

Однажды в воскресенье буйство Моисея превзошло все ожидания. Он выволок Ревекку на середину двора, содрал с нее платье и стал избивать поясным ремнем.

– Значит, кофту на Ангелине оборвала, да?.. Лиф с нее содрала на улице на радость мужчинам всего квартала, да?.. Вот тебе! Вот тебе! Еще раз!..

Исхаак с камнем в руке бегал вокруг отца и пищал:

– Папик, не трожь маму, а то!.. Не трожь, а то!..

Моисей на мгновение повернулся и дал своему отпрыску такого пинка, что тот отлетел метра на два и ткнулся головой в землю.

– Люди добрые, анафемы, звери, нет у вас Бога?! Помогите! Позовите Кукарачу! – взвыла Ревекка. И, словно вняв ее призыву, во дворе появился Кукарача.

Но тут свершилось чудо: Моисей не подчинился лейтенанту!

– Не подходи! Убью! – крикнул он и переложил в руке пояс с тяжелой металлической пряжкой.

– Брось пояс! – приказал Кукарача.

– Говорю тебе, не подходи! – повторил Моисей угрожающе и замахнулся поясом. Пряжка просвистела у самого виска лейтенанта.

Кукарача отступил.

– Не бери греха на душу! Подойдешь – убью! – предупредил Моисей, продолжая размахивать поясом.

Кукарача осторожно сделал шаг вперед, но увернуться от пояса не сумел. Тяжелая пряжка рассекла ему скулу. Брызнула кровь. Женщины завопили. Кукарача скрипнул зубами. А Моисей, увидев кровь на лице лейтенанта, словно обезумел. Он замахнулся еще раз, и снова пряжка угодила Кукараче в лицо. Что было потом – затрудняюсь описать. Все произошло во мгновение ока. Лейтенант схватил Моисея, подбросил в воздух и нанес ему один-единственный удар в челюсть. Моисей грохнулся у ног Ревекки, да так и остался лежать, не подавая признаков жизни.

Кукарача опустился на колени перед поверженным Моисеем, пощупал его челюсть, приложил ухо к груди, потом расстегнул ему воротник и потребовал воды. И тут же Ревекка, схватив валявшуюся во дворе толстую подпорку для белья, изо всех сил опустила ее на голову лейтенанта. Кукарача покачнулся.

– Убил его?! Убил кормильца семьи?! Ты будешь кормить несчастного сироту?! Умри, убийца! – И Ревекка замахнулась подпоркой во второй раз. Но Кукарача отнял у нее палку и забросил ее в конец двора.

– Поделом мне! – проговорил он, вытирая платком окровавленное лицо.

– Убил моего Моисея?! Убил кормильца?! – Ревекка вновь бросилась к Кукараче с камнем в руке.

– Да уймите же ее! – крикнул Кукарача, вырывая у Ревекки камень.

Потом он взял принесенное кем-то ведро и окатил водой Моисея. Тот застонал, затем зашевелил веками, наконец открыл глаза и приподнял голову.

– На, забирай своего благоверного и будь счастлива с ним! – сказал Кукарача Ревекке, швырнул на землю пустое ведро и вышел со двора.

Ревекка и Исхаак бросились к Моисею и завопили в один голос:

– Очнулся! Очнулся наш дорогой, наш кормилец, наша надежда, наша радость!.. Пусть отсохнет ударившая тебя рука! Пусть онемеет проклявший тебя язык!.. Заведи себе тысячу любовниц, солнышко наше, только не лишай нас своего ангельского голоса!.. Скажи нам хоть слово, радость наша!.. Одно только слово!..

Моисей и сам был бы рад ответить своим домочадцам, да не мог. Кукарача если бил, то бил наверняка…

Кукарача с изувеченным лицом сидел в кабинете Сабашвили и прикладывал к ранам мокрый носовой платок.

– Слушай, Тушурашвили, сколько раз я говорил тебе – кончай с собственными инициативами?! – покачал головой начальник милиции.

– О какой инициативе ты говоришь? – поморщился Кукарача. – Сами же они умоляли меня спасти их! Этот болван Моисей бил их смертным боем!

– Не знаю, кто кого бил… – улыбнулся Сабашвили, взглянув на опухшее лицо лейтенанта.

– Кто мог подумать, что я же окажусь в роли пострадавшего? – Кукарача хотел встать, но, почувствовав боль в пояснице, остался сидеть.

Сабашвили нажал кнопку электрического звонка. Вошла молоденькая секретарша.

– Слушаю.

– Принеси-ка, пожалуйста, этому красавчику твое маленькое зеркальце!

Девушка прыснула, быстро прикрыла рот рукой и вышла.

– Издеваешься? – хмыкнул Кукарача.

– Нет. Хочу посоветоваться с тобой по одному вопросу. Нужно твое согласие.

Сабашвили начал что-то писать.

Секретарша принесла зеркальце. Кукарача посмотрел в него.

– Ну как? Хорош? – спросил Сабашвили.

– Ничего. Но ему досталось не меньше! – ответил в сердцах Кукарача.

– Как, по-твоему, когда заживет?

Кукарача пожал плечами.

– А все же?

– Ну, недели через две, наверное… Пряжка-то металлическая…

– А дней десять не хватит? – переспросил Сабашвили.

– Нет. Минимум – пятнадцать! – ответил категорически Кукарача.

– Подумай как следует! – Сабашвили продолжал писать.

– Чего ты пристал? Мне-то лучше знать! – обиделся Кукарача.

– Ладно, пятнадцать так пятнадцать, пусть будет по-твоему. Отсидишь эти пятнадцать суток на гауптвахте!

– Это еще почему? – вскочил Кукарача, забыв о боли в пояснице.

– Десять – на приведение в порядок твоей побитой морды, пять – за хулиганство.

– Нет, значит, в мире справедливости?!

– Вот именно, во имя справедливости отсидишь пятнадцать суток! На вот, возьми, – Сабашвили протянул лейтенанту листочек бумаги. – Отдай сам секретарше, пусть отпечатает сейчас же, это приказ о твоем аресте.

Кукарача направился к двери.

– Погоди! Дай-ка оружие. Пусть полежит у меня в сейфе.

– Ух, Моисей, была бы моя воля!.. – Кукарача достал из внутреннего кармана пистолет и положил его перед Сабашвили.

– Не огрызайся! Пятнадцать суток пройдут быстро… О лекарствах и пище позабочусь лично, – обнадежил Давид Кукарачу.

Лейтенант ушел. И на пятнадцать дней квартал лишился своего инспектора…

А Моисей? Моисей с металлическими фиксаторами на челюсти месяц пролежал в Михайловской больнице, и в течение этого месяца дражайшая его супруга трижды в день кормила его с серебряной ложки рисовой кашей.

Выписавшись из больницы, Моисей на старую квартиру уже не вернулся. Красильня, а с ней и цирковые представления с участием Моисея и его домочадцев были упразднены. И нам пришлось по-прежнему довольствоваться лишь ослиными скачками.

Мы скатились вниз по тропинке вдоль правого устоя моста имени Челюскинцев и спустя пять минут были на берегу Мтквари.

В Тбилиси стояла адская жара. Над берегом колыхалось знойное марево.

Мы быстро разделись и бросились в воду. Кучико – старший среди нас – плавал отлично. Я, Дуду и Ирача не отставали от него. Лишь Костя-грек, недавно научившийся плавать, смешно барахтался в воде, размахивая руками и поднимая вокруг себя фонтаны брызг.

– Ну, как я плаваю? – обратился он к нам.

– Утром при умывании надевай на себя спасательный круг, иначе утонешь! – посоветовал ему Дуду.

– Ну, айда на тот берег! Кто может – за мной! – крикнул Кучико и поплыл.

После продолжительной засухи уровень воды в Мтквари был значительно ниже обычного, поэтому мы смело последовали за Кучико. Достигнув середины реки, я оглянулся и вскрикнул: за мной плыл Костя-грек! Зарывшись головой в воду, он бил руками и ногами с таким остервенением, словно дрался сразу с девятью противниками. Я сообразил, что упреками и выговорами мог лишь напугать его, поэтому крикнул бодро:

– Давай, Костя, жми! Я здесь!

Костя приподнял голову и тут же скрылся в воде. Я успел перехватить его умоляющий взгляд, увидеть его перекошенное от испуга лицо и понял, что он тонет.

– Э-е-ей, ребята, помогите-е-е! – заорал я. – Костя то-о-о-нет!

– Где-е-е? – отозвался сразу же Кучико и повернул обратно, но Кости уже не было видно.

– Ныряйте! – крикнул Кучико и нырнул сам.

Костя исчез. Мы неслись вниз по течению и уже доплыли до места, где вода была мельче и мы могли стоять на ногах. И вдруг шагах в десяти от себя мы увидели Костю. Его голова на мгновение показалась из воды, раскрытом ртом судорожно глотнула воздух и вновь скрылась.

– Вот он! Помогите-е-е! – заорали мы вместе.

– Держитесь! – услышали мы чей-то громкий голос и увидели человека, пробивавшегося по горло в воде. Он настиг Костю, схватил его, прижал к груди, упал, на миг скрылся под водой вместе со своей ношей, но тут же поднялся, подхватил Костю и стал медленно, шаг за шагом приближаться к берегу.

– Кукарача! – вырвался у нас изумленный крик. – Помоги, Кукарача!

– Помогите мне сами, бродяги! Я же не умею плавать!

Но опасность ему не угрожала. Через несколько минут мы благополучно добрались до берега. Не переводя дыхания, Кукарача ухватил Костю за ноги, поднял его и выкачал из него ведро воды. Потом он уложил незадачливого пловца на гальку и сам уселся рядом с ним. Мы расположились вокруг.

Прошла минута, другая, третья… Костя застонал, зашевелился и открыл глаза.

– Очнулся, герой? Ну как ты? – спросил Кукарача.

Узнав лейтенанта, Костя в испуге зажмурился и громче застонал.

– Это я! Взгляни-ка еще раз! – Кукарача пальцем оттянул веко Кости. – Узнаешь?

Костя молчал. Кукарача встал, снял пояс, расстегнул воротник. Мы, как по команде, стали одеваться.

– Отставить! – приказал Кукарача. Мы беспрекословно подчинились. Он собрал в кучу нашу одежду. – Становись по росту!

– Кукарача, отдай хоть трусы! – заскулил Кучико.

– Я кому сказал!

Прикрываясь руками, мы выстроились в шеренгу – Кучико, затем Ирача, Дуду, я. Костя-грек все еще лежал навзничь. Оберегая его мозги от солнечного удара, Кукарача накинул ему на голову чью-то рубашку. Потом уселся на большой валун и окинул нас критическим взглядом.

– Кто из вас самый авторитетный осел – выходи! – распорядился он.

К кому относилась эта лестная характеристика, отлично понимал каждый из нас, и лучше всех сам Кучико. На всякий случай он покосился на нас – авось найдется желающий первенства, но, не найдя такового, нехотя приблизился к Кукараче.

– Опусти руки!

Кучико смутился, покраснел, но ослушаться не посмел. У Кукарачи дрогнул в улыбке уголок рта, словно он отгонял муху. Он протянул Кучико ногу.

– Ну-ка, помоги скинуть сапог!

Кучико, ожидавший разноса, а может быть, и чего-либо похуже, стремглав бросился выполнять приказание лейтенанта и стал стягивать сапог с его ноги с таким рвением, что вместе с сапогом опрокинулся назад. Вскочив, он тут же ухватился за второй сапог.

– Полегче, медведь, ногу оторвешь! – рассмеялся Кукарача.

Мы вздохнули с облегчением – «пронесло!».

Кукарача скинул гимнастерку, извлек из ее кармана три слипшиеся трехрублевые бумажки, осторожно отделил их друг от друга, разложил на камнях и прикрыл сверху камушками. Затем вынул из другого кармана размокшее удостоверение, развернул, с сожалением покачал головой, положил его рядом с трехрублевками и пробормотал про себя:

– Разберись теперь, кто ты такой – Тушурашвили или Чибурданидзе! – Потом прикрикнул на нас: – Чего рты разинули? Выжмите гимнастерку! И вот это! – И он бросил нам брюки, а сам стал выжимать майку.

Мы были готовы выжать одежду всего населения Тбилиси, лишь бы задобрить лейтенанта.

– Осторожно! Порвете, чего доброго! Или, думаете, мне выдадут новую форму?

Потом Кукарача извлек из кобуры наган, высыпал патроны и разложил их по одному на камнях. У нас сперло дыхание. Патроны! Настоящие! Я запомнил навсегда – их было семь штук – продолговатых, с тупыми головками, и из каждого из них угрожающе смотрела смерть.

Кукарача продул наган, положил его рядом с патронами и обернулся к Косте.

– Ну как теперь? Полегчало?

– Хорошо! – ответил Костя и приподнялся.

– Лежи пока! А вы, – Кукарача обратился к нам, – становитесь в шеренгу!

Считая инцидент исчерпанным, мы охотно выстроились в ряд.

Кукарача поджал под себя по-восточному ноги, оперся руками о колени и, сощурив глаза, уставился на нас.

– Ну-ка, герои, кто из вас первый надумал купаться в Мтквари?

Разумеется, никто из нас не был способен на предательство, но невольно мы взглянули на Кучико.

– Значит, ты?

Разоблаченный Кучико понурил голову.

– Так… Значит, Вэре вам уже не хватает? Сегодня вам захотелось Мтквари, завтра захочется Черное море, послезавтра – Дарданеллы, затем Босфор, потом Средиземное море, потом… как этот пролив называется?

– Гибралтарский… – пробормотал я.

– Гибралтарский. А потом – Атлантический океан. Так?

– Можно и в Индийский океан, через Суэцкий канал, – подсказал Ирача новый вариант.

– Заткнись, второгодник несчастный! – рявкнул на него Кукарача. – Тоже мне нашелся Магеллан!.. Подойди ко мне! – приказал он Кучико и встал.

Кучико приблизился к Кукараче. Остальное произошло так быстро и неожиданно, что Кучико не успел опомниться: Кукарача влепил ему правой рукой звонкую пощечину.

– Чего дерешься?! Отец ты мне или кто? – взвыл Кучико.

– Поговори у меня!

– Да что, в самом деле, уже и купаться нельзя? Вэре разве река? Всю кожу ободрал на коленях!

Кукарача пропустил протест Кучико мимо ушей.

– Следующий!

Ирача воспользовался наглядным примером и, как только приблизился к Кукараче, тотчас же закрыл рукой левую щеку. И тут же Кукарача закатил ему оплеуху левой рукой. Ирача дважды повернулся вокруг собственной оси, однако у него хватило ума молча вернуться на свое место.

– Всех будешь бить? – спросил тихо Дуду.

– А как же? Не могу ведь я поступить не по справедливости?

Дуду вышел, не ожидая приказа.

– Раз ты такой дисциплинированный и покорный, я ограничусь меньшей мерой наказания! – Кукарача схватил ухо покорного преступника и вывернул его так, что лично я предпочел бы две пощечины.

Настала моя очередь. Кукарача сам подошел ко мне.

– Мать знает, где ты?

– Нет.

– Так получай!

Я покачнулся, но удержался на ногах.

– Больно? – спросил Кукарача.

– Больно, – признался я, – ударь еще раз, только не говори маме…

Кукарача взглянул на меня, хмыкнул. Потом подошел к Косте. Тот закрыл глаза и затаил дыхание.

– Ты, болван! Куда ты лез, если не умел плавать? А? Скажем, утонул бы я… Из-за тебя, учти! Ладно, черт со мной!.. Ну а если утонул бы ты? Ты подумал об этом? Что бы мы сказали твоим родителям? Чем бы мы утешили их? А? – Кукарача побледнел, голос у него прервался. Он сел, швырнул нам одежду. Мы схватили свои манатки и собрались бежать.

– А его? Кому вы оставляете эту подводную лодку? – Кукарача ткнул Костю кулаком в бок. – Забирайте его и сдайте на руки родителям. Да поживее, пока я сам его не утопил!

Костя оделся быстрее всех нас.

– Вы не пойдете? – спросил Кукарачу вежливо Кучико.

Тот выразительно взглянул на свои мокрые доспехи, и Кучико, поняв, что сморозил глупость, быстро повернулся и пошел. Мы последовали за ним, как цыплята за наседкой.

Вдруг мы услышали голос Кукарачи:

– Ребята, вы уж не обижайтесь на меня… Служба есть служба… И еще… Просьба у меня к вам… Небольшая просьба… – Мы в недоумении переглянулись – просьба к нам? У Кукарачи? А он продолжал: – Не рассказывайте никому, что я… Что я не умею плавать… Ладно?

Мы вскарабкались по откосу правого устоя моста и стали подниматься по Варазисхевскому подъему.

Тому, что я, сын строгой – казалось бы, больше некуда – матери, – курил, удивляться не приходилось. В нашем квартале тайком от родителей курили почти все мои сверстники. Удивительным был тот факт, что курить нас научила Цаца Барамия – соседка, деревенская девочка, моя ровесница, проживавшая у родственников на правах домработницы. А девочку, в свою очередь, обучил этому весьма полезному занятию обожавший ее дед – Иван Пирцхалава в Носири[134]. Каждый раз, когда у нежившегося на циновке под ореховым деревом Ивана потухала трубка, он, оказывается, окликал любимую внучку:

– Цаца, о Цаца!

– Патени![135]

– Кумомиги, дзгаби, дачхири![136]

Цаца несла огонь. Трубка снова потухала. На сей раз дед вручал внучке трубку – иди, мол, раскури сама. И девочка раскуривала трубку. Так бедная Цаца приучилась курить. И так получилось, что нас – мальчиков-озорников, сорвиголов, жуликов, мошенников и прохвостов – пристрастила к курению честнейшая и добрейшая девочка – Цаца Барамия.

В те годы отношение общества к подросткам-курильщикам было таким же, как, скажем, к наркоманам. Поэтому можете представить себе положение мое, Дуду, Ирача, Кости-грека и Кучико, когда мы, накурившись до одури у забора тети Марты, были застигнуты врасплох Кукарачей.

Не знаю, что в этот миг почувствовали другие ребята, лично для меня померкло солнце, разверзлась земля, иссяк воздух. Кулак с зажатой в нем папироской я врыл в землю, проглотил дым вместе со слюной и, задыхаясь, уставился на онемевшего от изумления лейтенанта. Прошла минута, показавшаяся мне вечностью. Наконец Кукарача обрел голос:

– Что… Что вы делаете?.. Губите себя? Хотите, чтобы сгнили ваши легкие и высохли мозги? Роете себе могилу? Решили умереть? Сдохнуть? Так скажите мне! Вот! – Он достал наган. – Зачем обрекать себя на медленную смерть? Раз-два, и готово!.. Как мне теперь быть? Перестрелять вас или застрелиться самому?

Словно пораженные громом, взирали мы на Кукарачу, боясь шевельнуться, вымолвить слово. Мы ждали бури, урагана, потопа. Но ничего этого не произошло. Кукарача спрятал наган, повернулся и ушел…

Раз десять звонил в тот вечер звонок в нашей прихожей, и столько же раз у меня обрывалось сердце. Наконец, когда я решил, что сегодня уже землетрясения не будет, раздался одиннадцатый звонок, и я понял, что это был Кукарача.

Я не смог даже встать со стула. Дверь открыла мама.

– Добрый вечер, Анна Ивановна!

– А, Кукарача! Милости просим! Заходи, присаживайся!

Я почувствовал, что началось действие вулкана, и встал, чтобы до его извержения успеть исчезнуть из комнаты, из дома, из города и вообще из жизни.

– Сиди! – сказала мама. – Ты, конечно, по делу? – обратилась она к Кукараче, который держал в руке толстенную книгу.

Лейтенант взглянул на меня.

– Что, опять он травил реку? – спросила мама.

Кукарача опустил глаза.

– Ограбил банк?

Кукарача молчал.

– Убил человека? – В голос мамы вкралось раздражение.

Кукарача понял, что настал критический момент, и положил книгу на стол.

– Что это?

– Это, Анна Ивановна, Большая Советская Энциклопедия. С вашего позволения, хочу ознакомить вас с одной статьей.

– Зачем же ты утруждал себя? У нас энциклопедий – хоть пруд пруди! – Мама показала на забитый книгами шкаф.

– М-да-а… Не сообразил, – улыбнулся Кукарача.

– Это касается меня или обоих?

– Скорее – его, но ваше присутствие также желательно.

Мама села и приготовилась слушать. Кукарача кашлянул в кулак.

– Ну, ждем, просвети нас! – подбодрила его мама.

– Никотин! – начал Кукарача и сделал паузу. Мои и мамины взгляды на миг встретились, и мне показалось, что глаза мои пронзило раскаленными иглами. Я опустил голову и зажмурился. Словно сквозь сон доносился до меня голос Кукарачи:

– Никотин… Французское слово – Nicotine, от имени французского дипломата Ж. Нико, который первым ввез в 1560 году табак во Францию… При курении табака никотин проникает с дымом в дыхательные пути и, всасываясь, действует на узлы нервной системы… Действие никотина двухфазное: в малых дозах – возбуждающее, в больших – угнетающее и ведущее к параличу нервной системы, остановке дыхания, прекращению сердечной деятельности. Никотин – один из самых ядовитых алкалоидов: несколько капель его при введении человеку могут вызвать смерть…

Кукарача умолк.

– И что же? – спросила мама после долгого молчания.

– Чего вам больше? Про похоронные расходы здесь не говорится, – попытался Кукарача сострить.

– Я не про это. Что сделал ты, застав его за курением?

– Я?.. А что я мог сделать? – растерялся Кукарача. – Вот, пришел к вам…

– Он был один?

– У тех я уже побывал. И даже взял расписки.

– Какие расписки?

– Вот, пожалуйста…

Кукарача извлек из кармана сложенные вчетверо листки ученической тетради и развернул один из них.

«Я, Дуду Доборджгинидзе, даю пионерское слово, что никогда в жизни не буду не только курить, но даже смотреть на папиросы. Клянусь мамой, папой и всеми».

Кукарача сложил и спрятал листок.

– Осталось теперь взять расписку от нас, и борьба с никотином закончена, да? – спросила мама, не скрывая иронии. Потом она встала и направилась ко мне. Я даже не сдвинулся с места – хуже того, что уже произошло, случиться не могло. Мама закатила мне пощечину, против которой пощечины Кукарачи на берегу Мтквари показались мне детской лаской.

– Что вы делаете! – Кукарача схватил маму за руку.

– Отстань! Я знаю, что делаю! – Мама попыталась отстранить Кукарачу.

– Что вы, Анна Ивановна, как можно! Если б помогали пощечины, то я сам…

– Кто же это?.. Кто меня погубил? – спросила глухо мама.

Я-то знал, как ответить на этот вопрос, но одно мое слово сейчас было бы равносильно моей смерти.

– Кто? Вы сами, Анна Ивановна, – сказал Кукарача спокойно.

– Что?!

– Установлено, что, как правило, курить начинают дети родителей-курильщиков, – так же спокойно произнес Кукарача.

– Значит, перевоспитать следует меня? Так, что ли? Может, написать расписку – «Я, Анна Ивановна Бахтадзе, даю пионерское слово…».

– Зачем же вы так, Анна Ивановна? – прервал маму обиженный Кукарача. – Энциклопедию составлял не я, и табак в Грузию завезен не мною… Извините…

Мама опешила, покраснела, быстро повернулась и вышла из комнаты. Не знаю, рассердилась она или ей стало стыдно. Скорее последнее. Кукарача понял, что оставаться ему у нас не стоит. Он взял энциклопедию под мышку и направился к двери. Здесь он остановился, взглянул на меня, и на лице у него появилось выражение, похожее на раскаяние. Я опередил его:

– Шпион ты, Кукарача, шпион! Мильтон несчастный! Ненавижу тебя!

Словно гора свалилась с моих плеч – я высказал Кукараче то, что думал о нем в ту минуту.

Я увидел, как покрылось смертельной бледностью смуглое лицо Кукарачи…

Овощной ларек борчалинского колхоза имени Махарадзе находился на краю Варазисхеви, рядом с нашим домом. Весь персонал ларька состоял из двух азербайджанцев – Али и Ибрагима. Нам нравилось, как они смешно коверкают грузинский язык.

– Ты, малшик, очен хатиш, штобы тебе пабит, да? – беззлобно угрожали они нам, уличив в попытке стащить с прилавка семечки подсолнуха или сушеные сливы.

Ларек торговал всем, что имелось в колхозе, – начиная с винограда и вина и кончая арбузами, иногда даже мясом, так что маме почти не приходилось ходить на базар.

Старший, Али, был примерно в возрасте моего отца, Ибрагим – моложе, лет семнадцати-восемнадцати. Он немного косил, и Али, бывая в дурном настроении, называл его «косой сукинсин».

Сейчас мне трудно сориентироваться в ценах того времени, но помню отлично: на рубль Али давал мне столько зелени, что она не умещалась на нашем кухонном столе. И еще говорил:

– Малшик, ты скажи свой мама – Али сдачи не имел, следующи раз отдал все сразу…

Мама называла Али и Ибрагима жуликами, но поддерживала с ними доброе знакомство. К нам, ребятам, они относились хорошо, нередко угощали нас и семечками, и абрикосами, и сливой.

В середине июля Али и Ибрагим привозили полный фургон арбузов и дынь и сваливали их кучей перед ларьком. А потом Ибрагим весь день без передышки расхваливал свой товар:

– Кому борчалинский харфуз и динь на разрез! Сладкий харфуз! Вах-вах-вах, какой динь!

От покупателей не было отбоя. Но меня прельщали не арбузы и не дыни. С утра до вечера торчал я у ларька и как завороженный смотрел на красовавшийся за поясом Ибрагима кривой турецкий нож с черной рукояткой, которым он делал пробные разрезы на арбузах. Не было для меня на свете вещи более красивой и более желанной, чем этот нож, он преследовал меня во сне и наяву.

Был понедельник, 13 июля, – день каверзный и подлый. Мама послала меня за зеленью. Я подошел к ларьку и увидел его – предмет моих вожделений и мечты! Ибрагим и Али хлопотали в ларьке, на улице не было ни души, а на самой макушке арбузной пирамиды сверкал, блестел на солнце воткнутый в огромный арбуз кривой турецкий нож…

Не помню, что произошло со мной, кто вскрыл мой череп, кто вывернул мои мозги и шепнул на ухо:

– Иди, не бойся…

Помню лишь, как нож оказался в моих руках, как рухнула арбузная пирамида, как я ворвался во двор тети Марты, закопал нож под забором и как обомлел, увидев вдруг появившегося словно из-под земли Кукарачу…

– Здорово, Тамаз! – приветствовал он меня.

Вместо того чтобы встать, я сел на землю.

– Как дела? Что нового?

Ссориться с лейтенантом меня сейчас не устраивало никак. Поэтому я глупо улыбнулся и пожал плечами, продолжая сидеть. Тогда Кукарача сам опустился рядом со мной на корточки, чтобы вести беседу, как говорится, на одном уровне.

– Где твои дружки?

– Не знаю… Кто на даче, кто в Тбилиси…

– А ты что здесь делаешь?

– Жду отца. Он должен приехать на днях. Наверно, поедем в Кобулети.

– Да нет, чем ты сейчас занят, каковы твои планы на сегодня?

– На сегодня?.. Пока не знаю… Зайдут, наверно, ребята… Сходим на Вэре или в зоопарк…

– А до этого? – не отставал Кукарача.

– Пойду домой, – ответил я.

– Не дождешься ребят?

– Придут – сами позовут.

Где-то в уголочке сердца у меня вспыхнула искорка надежды – а может, он ничего не видел? Может, он пришел случайно? Может, он хочет помириться со мной после той истории с папиросами? Я встал и сказал с наигранным равнодушием:

– Ну, я пошел…

– Сядь! Пока придут ребята, поиграем.

– Поиграем? Во что?

– Ну, хотя бы в орел-решку.

Кукарача достал из нагрудного кармана серебряный рубль, положил его на указательный палец, щелкнул снизу большим пальцем, поймал на лету монету, зажал в кулаке и вопросительно взглянул на меня.

– Решка! – сказал я.

Кукарача разжал кулак.

– Проиграл ты! – Кукарача снова подбросил монету.

– Не хочу больше… – Я встал.

– Погоди! Может, сыграем в ножик? – предложил Кукарача.

– Что?! – Я схватился за сердце.

– В ножик, говорю, сыграем! – повторил Кукарача.

– Что ты пристал ко мне? Что тебе нужно?! – Я был готов расплакаться.

– Ничего, кроме твоей дружбы, чего же еще? – Кукарача встал, нашел в куче мусора кусочек угля и начертил на воротах два круга – один большой, другой поменьше – внутри первого. Потом бросил уголек, вытер руки друг об друга, отсчитал от ворот десять шагов, носком сапога провел по земле черту и обратился ко мне:

– Одолжи-ка нож!

Цепенея от ужаса и собственной подлости, я спросил:

– Какой нож?

– А тот, который ты закопал под забором! – ответил Кукарача уверенно, словно нож закапывал он сам.

Что мне оставалось делать? Я откопал нож и отдал его Кукараче.

Лейтенант с минуту внимательно рассматривал нож, удовлетворенно кивая головой. Вдруг нож молнией вырвался из его руки, со свистом описал в воздухе дугу и вонзился в большой круг.

– Принеси! – сказал мрачно Кукарача.

Я с трудом вытащил из ворот нож и принес его лейтенанту. Он снова бросил нож и снова попал в большой круг. Следующие три броска оказались снайперскими – в середине внутреннего круга. Кукарача довольно улыбнулся.

– Твоя очередь. Пять бросков. Запомни, у меня сорок восемь очков: две девятки, три десятки.

Я бросил и угодил ножом в тутовое дерево, метрах в трех от ворот.

– Ну, ты даешь! – рассмеялся Кукарача.

– А я целился в дерево! – солгал бессовестно я.

– Валяй!

Остальные четыре броска оказались и того хуже. Нож попадал в ворота или рукояткой, или боком, но никак не лезвием. На шум вышла тетя Марта. Она изумленно воззрилась на нас, потом схватилась за голову:

– Господи, что я вижу, ослепни мои глаза! Что это такое? Чему ты учишь ребенка, чтоб ты провалился вместе с твоей милицией! Бездельник! Кукарача черномазый!

– Побойся Бога, тетя Марта, какие ты отпускаешь словечки?! Неужели ты никогда не ела сахар? – Кукарача миролюбиво улыбнулся старушке, обнял меня за плечи и вывел со двора. – А теперь мы пойдем и вернем нож хозяину. Ладно?

В азарте состязания я успел уже забыть про этого проклятого Али, и теперь меня словно кипятком обдало.

– Отнеси ты…

– А почему не ты?

– Стыдно мне!

– Ничего. Пойдем вместе. С Али поговорю я.

Мы подошли к ларьку, когда гнев и возмущение Али, вызванные пропажей ножа, достигли апогея. Причем были они обращены в основном против бедного Ибрагима.

– Косой сукинсин, какой нож потерял! Тепер я как продал харфуз на разрез?! Гавариш – кто-то украл, украл! Лучше я адин хароши сабак держал, он хотя бы лайт!

При виде Кукарачи Али повысил голос:

– Милисия, где ты?! Куда смотришь, милисия?! Утром, в сентр города, мине ограбил какой-та сукинсин!

– Я здесь, Али! И вот твой нож!

– Вах, дарагой мой! Ты не милисия, ты настояши золото! – Али выскочил из-за прилавка и стал обнимать Кукарачу.

– Ты не меня, ты его благодари! Это он нашел твой нож! – Кукарача подтолкнул меня.

– Дарагой мой малшик! Скажи, кто мой нож украл? Я ему уши отрезал!

– Я не знаю, это Кукарача отнял нож у вора! – выкрутился я.

– Ай, я его душа матал, сволош, сукинсин!

Али не подозревал, что эти эпитеты он адресовал не кому другому, как мне, только что объявленному им же «дарагим его малшиком».

– На, дарагой, – продолжал он, – бери падарок, денги не нада! – И он протянул мне два небольших арбуза.

Я отказался, попятился назад.

– Возьми, чудак! – подбодрил меня Кукарача.

Я взял арбузы.

– А что надо сказать? – наставительно напомнил мне Кукарача.

– Спасибо, дядя Али, только зачем мне два арбуза? Дай одну дыню.

Кукарача расхохотался.

Али исподлобья посмотрел на меня.

– О-о, малшик, ты тоже балшой хитри сукинсин! – И обменял один арбуз на дыню.

– Кукарача, а что я маме скажу? Откуда все это? Бери-ка ты!

Кукарача взял у меня арбуз и дыню, и мы пошли домой.

Мама ужаснулась:

– Кукарача, не говори, что это украл мой сын, а то я покончу с собой!

– Что вы, Анна Ивановна, это Али преподнес мне, а я – вам, – успокоил ее Кукарача.

– Чем я заслужила такое внимание?

Кукарача неловко улыбнулся и развел руками.

– Ты не обижайся, Кукарача… Скажи мне откровенно: ты бегаешь только за Тамазом и ходишь только к нам или ко всем?

Кукарача задумался. Видно, он не ожидал такого вопроса.

– Нет, Анна Ивановна… Я, как вы изволили выразиться, бегаю не только за вашим сыном и хожу не только в ваш дом… Я – участковый инспектор, и мне приходится бывать всюду… Но, признаюсь, у вас я чувствую себя как-то необычно… Волнуюсь, как на экзамене… В других домах меня иначе как «уважаемый» не величают. «Пожалуйте, уважаемый Георгий!», «Присядьте, уважаемый Георгий», «Пропали бы мы без вас, уважаемый Георгий!..». А вы… Вы спорите, даже ссоритесь со мной, Кукарачей меня зовете…

– Но ведь ты сам просил называть тебя так, – смутилась мама.

– В том-то и дело… Я и других просил… Хотя нет, вру! Не просил я никого называть меня Кукарачей… В общем, я не знаю, как это объяснить… Мне кажется, что когда-то я уже жил в вашем доме… Как ваш Тамаз… Потом я в чем-то провинился, и меня изгнали отсюда… И вот теперь я вновь вернулся, искупив свои грехи… – Кукарача умолк.

Мама достала папиросы и закурила – она была взволнована, иначе в присутствии Кукарачи не стала бы курить.

– Какие же у тебя обязанности в милиции, Кукарача? – спросила мама. О функциях инспектора милиции она была осведомлена не хуже самого лейтенанта. Вопрос был задан, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

– Обязанности? Ну, во-первых, преследование бандитов и воров…

– Что-то я не слышала про пойманного тобой бандита, – рассмеялась мама.

– Пока я здесь, ни один уголовник Ваке не посмеет даже шелохнуться! – отшутился Кукарача.

– Допустим. Что еще? – допытывалась мама.

– Еще – идейное воспитание детей, – ответил Кукарача не без гордости, – правильное направление духовной жизни подростков.

– Да? А что тебе известно о духовном воспитании, духовной жизни и вообще о душе?

Кукарача замялся, но тут же нашелся:

– Как же, Анна Ивановна, душа есть душа, а духовная жизнь – это кино, театр, живопись, музыка… И еще – любовь всего этого и вообще любовь!

– И ты думаешь, что бандиты не ходят в кино, жулики, растратчики, спекулянты не имеют жен и детей, не любят никого? – Мама затушила папиросу и вопросительно взглянула на Кукарачу.

Лейтенант задумался.

– Да, странно получается… А вы, Анна Ивановна? Что вы знаете о душе?

Теперь задумалась мама.

– В этом, дорогой мой, не так-то просто разобраться… По-моему, душа – это мысли, мечты человека, заключенные в бутылку, вроде сказочного джинна, которые со дня своего возникновения ждут, стремятся к свободе. Мы иногда освобождаем их – вольно или невольно, чаще же всего они сами вырываются на свободу. А освобожденная человеческая мысль способна творить чудеса в науке, искусстве, литературе. Для меня каждый гений – это вырвавшийся из бутылки джинн. Правда, есть и среди гениев относительно крупные и малые, сильные и слабые, но это не так уж важно. Счастье обретенной свободы они воспринимают в равной мере. – Мама говорила тихо, спокойно, как бы про себя, и лишь в конце взглянула на Кукарачу: – Хорошо, Кукарача, если всеми этими делами в милиции поручено заниматься тебе…

– Анна Ивановна, а где написано обо всем этом? – спросил удивленный Кукарача.

– Не знаю… Не помню… Наверное, нигде… Просто это я так думаю.

– А любовь? Любовь тоже относится к душе? – поинтересовался Кукарача.

– Наверное… Во всяком случае, из всех сокровищ, дарованных Богом человеку, самое драгоценное – это талант любви. Мне жаль человека, ушедшего из жизни без любви…

– Я очень люблю детей.

– Значит, ты счастливый человек.

– А вы?

– Я – мать, и любить – моя первейшая обязанность.

– Да, трудное это дело – дети… Вот вы сказали – бегаешь, мол, за Тамазом… А он ведь не один. И мне часто приходится следить, как шпиону, за ними – как бы не подрались, не попали в беду, не стянули чего-нибудь. – Кукарача бросил на меня мимолетный взгляд. – Быть может, они и ненавидят меня, но что делать? Стараюсь из-за любви к ним, и только! А ведь мог я стать отличным хлеборобом или кузнецом! – Кукарача показал свои здоровенные кулаки.

– Конечно, – согласилась мама, – трудно воспитывать детей – не то что чужих, даже собственных…

– Да… Вот, скажем, за воровство Уголовный кодекс предусматривает от трех до пятнадцати лет…

– Очень строгий закон!

– Строгий, но необходимый!

– Скажи-ка, а как вы ловите воров?

– Обыкновенно. Украл – поймаем, не украл – пусть гуляет… Случается и так: знаем, что человек вор, а трогать его не имеем права. Улики нужны, свидетели! Есть даже такая поговорка: «Не пойман – не вор!»

– Я-то думала – сложная у вас работа.

На Кукарачу словно вылили ушат холодной воды.

– Ну, знаете… – произнес он обиженно.

– Хорошо… а до того, как вор украдет? Вы предпринимаете какие-либо меры?

– Конечно. У нашей работы ведь есть своя специфика. Существует такой термин – профилактика преступности…

– Я не об этом, – прервала Кукарачу мама. – Меня интересует, проводите ли вы с ворами беседы?

– Какие беседы?! – искренне удивился Кукарача.

Мама встала, подошла к книжному шкафу, сняла с полки книгу в черном переплете, раскрыла ее и обратилась к лейтенанту:

– Ну-ка, послушай! Я постараюсь несколько облегчить текст: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтоб погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввергнуто в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввергнуто в геенну». Понял?

– Прочтите, пожалуйста, еще раз! – попросил Кукарача.

Мама повторила.

– Вот это да! – воскликнул Кукарача. – Вот это – строгость! Вырвать собственный глаз! Отсечь собственную руку! Против такого закона наш закон – рай!

– Это не закон, Кукарача, это заповедь. Будь это законом, сейчас половина населения Грузии была бы одноглазой и однорукой, – сказала мама.

– А что такое заповедь?

– Заповедь – это нравственное правило, положение, из которого вытекают все законы. И вот я спрашиваю: приобщаете ли вы к этим заповедям людей, прежде чем их арестовать?

– Людям, с которыми мы имеем дело, не помогут никакие заповеди… А что это за книга, Анна Ивановна?

– Евангелие от Матфея.

– А вы читаете его Тамазу?

– Тамазу? – опешила мама. – Знаешь, я не думала об этом… По-моему, рано еще…

– Анна Ивановна, одолжите мне эту книгу, верну через два дня, – попросил Кукарача.

Мама молча положила перед ним Евангелие.

– Трудно, конечно, будет мне понять все, но я обращусь за помощью к вам. Вы, наверно, хорошо владеете древнегрузинским языком?

– И французским, и английским, и немецким, – прихвастнула мама.

– Когда же вы успели изучить столько языков? – удивился Кукарача.

– Эх, дорогой мой, все мы, люди всего мира, фактически говорим на одном языке, но не понимаем друг друга только потому, что не умеем прислушиваться друг к другу! – вздохнула мама.

– Нет ли у вас чего-нибудь от головной боли? – спросил вдруг Кукарача.

Мама вынесла две таблетки и полстакана воды.

– На, если боль несильная, прими одну, если очень болит – две.

Кукарача проглотил обе таблетки, поблагодарил, встал и направился к двери.

– Анна Ивановна, а можно мне рассказать об этом нашим, в милиции?

– О чем, Кукарача?

– Вот об этом самом – о душе, о заточенном в бутылке джинне, о заповедях…

– Ну, дорогой мой, Евангелие писала не я, и то, что говорила о душе, не является моей тайной, так что…

– Спасибо, Анна Ивановна!

Спустя два дня Кукарача возвратил Евангелие. Никакой помощи он у мамы не просил. Пришел, поблагодарил и ушел.

С тех пор Кукарача у нас не появлялся. При встрече на улице он ласково трепал меня по щеке и просил передать привет маме.

У Кукарачи появилось иное дело – гораздо серьезнее и сложнее, чем возня с нами.

Все, о чем будет рассказано ниже, – это события, свидетелем которых был я сам, о которых нам стало известно по просочившимся из милиции слухам и которые в свое время взбудоражили все население нашего квартала.

Трижды Кукарача вызывал Ингу в милицию, и ни разу она не явилась. Наконец лейтенант сам отправился к ней, но не застал ее дома.

– Так запросто ты ее в милицию не заманишь. Она отчаянная, – сказал Кукараче дворник Шакро.

Кукарача просунул повестку в замочную скважину и ушел.

На улице он встретил среднего роста красивую девушку с длинными каштановыми локонами. Вид у девушки был такой беспечный и довольный, и сумкой размахивала она так весело, словно весь мир принадлежал ей одной.

Кукарача невольно остановился. Девушка прошла мимо, даже не взглянув на него. Кукарача повернулся и не без удовольствия стал смотреть на ладную фигуру и стройные ноги удалявшейся девушки. Она почувствовала пристальный взгляд мужчины, быстро обернулась, подбоченилась, приняв вызывающую позу.

Кукарача расхохотался.

– Чего смеетесь? – нахмурилась девушка.

– Вы – Инга?

– Допустим. Ну и что?

– Не «допустим», а точно. Вы – Инга? – спросил Кукарача.

– Да, Инга. А вы кто?

– Я тот самый Кукарача, который трижды приглашал вас в милицию.

– А-а-а… Ну и что вам угодно?

– Об этом узнаете в милиции, милая моя Инга! – Кукарача подошел к девушке.

– Думаете, вам легко удастся привести меня в милицию? – подняла брови Инга.

– Думал бы так, не стал бы тащиться по этому подъему! – признался Кукарача. – Но в милицию я вас все же приведу.

– Ну разве силой, волоком! – рассмеялась Инга.

– Подумаешь, задача! Я два финских танка приволок в свой штаб! – с улыбкой, но очень серьезно сказал Кукарача.

– Да?

– Да.

– Как?

– Завтра в девять пожалуйте ко мне в милицию. Там узнаете все. А зовут меня Георгий Тушурашвили.

– Да?

– Да.

– Кукарача звучит лучше!

– Так зовите меня Кукарачей.

– А может, пойдем ко мне? Там и поговорим… – В тоне девушки почувствовались любопытство, уважение и даже некоторый страх.

– Нет, сегодня вы устали с работы… К вам зайду в другой раз, а завтра жду вас.

– Хорошо.

– В дверях вы найдете повестку. Не обижайтесь. Я не думал встретить вас на улице. Порвите повестку, не читая.

– Хорошо.

– До свидания.

– До свидания.

Кукарача и Инга медленно разошлись.

Она не пришла ни в девять, ни в полдесятого. Чтобы скоротать время, Кукарача в который раз перечитывал извлеченную из архива паспортного стола автобиографию Инги.

«Я, Инга Амирановна Лалиашвили, родилась 19 апреля 1920 года в г. Тбилиси. Отец – Амиран Давидович Лалиашвили – скончался от порока сердца в 1926 году. Мать – Анастасия Александровна Хмаладзе-Лалиашвили – скончалась в 1927 году от туберкулеза. После этого я воспитывалась в Земо-Авчальском детском доме. Здесь же окончила семилетку. В 1934 году поступила в двухгодичное провизорское училище, которое окончила с отличием в 1936 году. Работаю в аптеке № 128 на выдаче лекарств. Беспартийная. Не замужем. Проживаю в г. Тбилиси, Кобулетский подъем, № 137.

И. Лалиашвили 27.IX.1936 г.».

Она не пришла. Кукараче стало больно и обидно – не думал он, что девушка обманет его.

Он закрыл папку, положил ее в ящик стола, встал, надел фуражку и… в комнату вошла Инга. Кукарача с облегчением вздохнул.

– Здравствуйте, Инга! – опередил он девушку.

– Здравствуй, Кукарача! – ответила она и села, не ожидая приглашения.

– Признаться, я уже не надеялся, что ты придешь.

Инга рассмеялась.

– Я пришла ровно в девять!

– Почему же ты не вошла?

– Потому, что я женщина, а у женщин принято так: она приходит на свидание до назначенного времени, прячется где-нибудь в укромном месте и наблюдает за ним. И появляется лишь тогда, когда почувствует, что у него лопнула нить терпения… Я стояла за ивой и наблюдала за тобой через окно. И вот появилась тогда, когда ты уже собрался уходить. Вот и все! – закончила Инга со смехом.

– Быть может, все это очень остроумно и весело, когда дело касается любви, – сказал Кукарача.

Инга смутилась.

– Зачем ты вызвал меня? – спросила она холодно и положила свою сумку перед Кукарачей.

– С чего начать? С двух танков или… – Кукарача отложил сумку в сторону.

– О твоих танках знает весь город. Начни с дела! – ответила Инга, убрала сумку со стола и положила ее себе на колени.

Кукарача достал заявление соседей Инги, отогнул конец листа с подписями, оторвал его, спрятал в ящик и протянул заявление Инге.

– Вот. Прочти, пожалуйста!

Кукарача не сводил глаз с девушки. Она сперва заерзала на стуле, затем лицо ее пошло красными пятнами, руки задрожали, глаза наполнились слезами. Вдруг она разорвала заявление пополам и бросила клочки на стол.

– Документы рвать нельзя, Инга!

– Извиняюсь, – Инга проглотила слезы, – я знаю, это сочинение Каламанишвили!

Кукарача вздрогнул от удивления: Инга назвала фамилию, подписанную красным карандашом!

– Под заявлением много подписей. Почему ты думаешь, что писал именно Каламанишвили?

– Не он, а она! Каламанишвили – старая проститутка, развратница! Она отжила свой век, никому уже не нужна, вот и лопается от зависти ко мне…

– В чем же тебе завидовать? Ты любовница вора, подонка, морфиниста! – прервал Ингу Кукарача.

Инга на минуту лишилась речи.

– Этот человек… – заговорила она наконец и встала, уронив при этом сумку, – этот человек, каким бы он ни был, – мой муж… А у Каламанишвили ни мужа, ни любовника, ни друзей, ни врагов… Она, эта красивая когда-то женщина, сейчас одна на всем свете, одинока… Вот почему она завидует мне… Тебе не понять этого, ты – мужчина, к тому же милиционер… А что касается похабщины, о которой говорится в заявлении, ее я только и слышала, что в притоне этой старой ведьмы. Это у нее собирались воры и картежники со всего города… Муртало ни разу не приходил ко мне пьяным и ни разу никого с собой не приводил. Он любит меня и не позволит себе ничего оскорбительного!.. – Ингу подвели нервы, губы у нее побледнели и задергались. Она как подкошенная упала на стул.

– Когда же он бывает дома? – спросил Кукарача.

Инга подозрительно сощурилась.

– Он не говорит об этом заранее.

– Конечно, бандитская повадка…

– Назови человека в городе, у кого он украл или отнял хоть копейку!

– Знаю… В нашей картотеке сказано все о твоем святом супруге: опасный рецидивист, в Грузии не промышляет, имеет четыре судимости, в том числе две – за убийство, и не расстреляли его лишь потому, что ухлопал подонков вроде себя. Вот кто он есть, твой ангел!

– Плевала я на вашу картотеку! А мог бы ты преподносить своей возлюбленной каждый день по корзине красных роз?!

– Почему бы и нет? Даром, что ли, наш квартал называется Вардисубани?[137] – пошутил Кукарача.

– И зимой?

– Зимой вряд ли, – признался Кукарача.

– То-то! А Муртало мог… – заметила Инга не без злорадства. – Мог бы ты посылать женщине тысячу рублей ежемесячно?

– Откуда? У меня вся зарплата – восемьсот рублей! – воскликнул Кукарача.

– А Муртало мог!.. Можешь ли ты явиться хоть с того света, чтобы поздравить любимую женщину с Новым годом и днем рождения? Не можешь! А Муртало может! – Инга говорила, все более волнуясь, не отдавая себе отчета, и Кукарача подумал: «Вот и проговорилась, дурочка!» – Можешь ли ты отвадить от меня всех мужчин квартала, сделать меня недосягаемой, чуть ли не королевой? Не можешь! А Муртало может, потому что он никого на свете не боится – ни тебя, ни твоей милиции, а ты боишься его! – Инга была на грани истерики.

– Ладно, успокойся! – произнес тихо Кукарача и добавил: – Запомни: не родился еще человек, которого бы я испугался!

– Серьезно?

– Вполне!

– Допустим. И хватит об этом!.. Что тебе нужно от меня?

– Ничего. Напиши расписку, что указанные в заявлении факты впредь не повторятся…

– Как они могут повториться, если их и не было?!

– Тогда напиши, что заявление не соответствует действительности, что все это выдумка, клевета, – предложил Кукарача.

Инга написала.

– Все? Могу идти? – спросила она.

– Пожалуйста! – ответил Кукарача и, не выдержав, тут же спросил: – Скажи мне, только искренне: ты действительно любишь эту мразь или боишься его?

Инга задумалась, потом спросила:

– А ты знаешь, Кукарача, что такое любовь?

Кукарача кивнул головой.

– Скажи!

– Талант любви – самое драгоценное из всех сокровищ, дарованных Богом человеку… И несчастен человек, ушедший из жизни без любви…

– Кто тебя научил этому, Кукарача? – прошептала Инга.

– Анна Ивановна…

– Кто это?

– Есть такая женщина…

– И ты испытал этот талант?

– Пока нет… А ты?

Инга не ответила. Она встала, повернулась и ушла, не попрощавшись.

Кукарача с минуту прислушивался к ее удалявшимся шагам в коридоре, потом взял разорванное заявление, достал из ящика стола оторванный его край, склеил куски гуммиарабиком, снова спрятал лист, встал, подошел к окну и распахнул его, чтобы проветрить комнату. Распахнул, да так и застыл у окна: за ивой стояла Инга и смотрела на него…

«Народному комиссару внутренних дел Грузинской ССР

Прошу довести до сведения всех органов милиции республики: в ночь с 8 на 9 марта в г. Таганроге ограблен ювелирный магазин. Похищены драгоценности стоимостью 456.325 руб. 40 коп. Установлено: один из скрывшихся участников грабежа – грузин по кличке Муртало (фамилия неизвестна). Объявлен всесоюзный розыск. Приметы: среднего роста, коренастый, верхняя губа рассечена, два передних зуба – золотые.

Начальник Уголовного розыска

Наркомвнудела СССР.

11 марта 1940 г.».

Кукарача, как и все сотрудники милиции, получил копию этой радиограммы, хотя к участию в операции его не привлекали. Подобные дела в районе обычно возглавлял и «проворачивал» лично Сабашвили. Но эта радиограмма и начальству и подчиненным показалась несколько наивной. «Муртало не та птичка, чтобы после содеянного в чужом городе прилететь в Тбилиси, снести яйца в собственном гнезде и ждать спокойно, пока за ним пожалует милиция!» – так думали все.

Кроме Кукарачи.

В час ночи девятнадцатого апреля Кукарача вошел в комнату Инги и стал в дверях с наганом в руке.

За столом сидели двое – Муртало и Инга. Нераскупоренная бутылка шампанского застыла в руке Муртало. Он взглянул сперва на Ингу, потом на Кукарачу и опустил руку с шампанским.

– Не двигаться! – приказал Кукарача. Он, конечно, понял, что оружие у Муртало в правом кармане и потому ему нужно освободить правую руку.

– Подними бутылку выше!

Муртало повиновался.

Грянул наган Кукарачи, и из отбитого горлышка бутылки брызнуло шампанское. Кукарача переложил наган в левую руку, подошел сзади к стулу, на котором сидел Муртало, указательным пальцем поднял висевший на спинке стула пиджак и, не почувствовав в нем тяжести, повесил на место.

– Встать!

Муртало встал.

Кукарача молниеносным движением извлек из правого кармана его брюк пистолет и положил себе в карман. Потом сел к столу и поставил себе бокал.

– Можешь налить.

Муртало разлил шампанское и спросил с горькой усмешкой:

– Сесть можно?

– Конечно. Но тебе придется так долго сидеть, что на твоем месте я предпочел бы постоять…

– Шутишь? Это хорошо, когда шутит милиционер! – Муртало сел.

– Я – Кукарача.

– Знаю. Почему ты не вошел через окно?

– Чтобы ты не ушел через дверь.

– Как ты догадался, что дверь не заперта?

– Устарели твои методы, Муртало, на эту приманку мы сейчас не клюем!

– Хорошо стреляешь!

– Из нагана – пять в десятку, ножом – три в десятку, два в девятку. Интересуешься расстоянием?

Муртало поморщился.

– Что тебе нужно, зачем пришел? Знаешь ведь, в Грузии я не работаю, местные власти не беспокою… А из-за дуры подводить меня под срок не стоит. Не к лицу Муртало сидеть за ношение оружия. И потом… Не угрожаю, но ты знаешь: тюрьма имеет не только вход… – Муртало потянулся к пиджаку.

– Не надо, Муртало! – предупредил Кукарача и взвел курок нагана.

– Папиросы! – огрызнулся Муртало.

– Папиросы можно…

Муртало закурил.

– Ну, за что же выпьем? – полувсерьез, полушутя спросил Кукарача.

– За милицию! – осклабился Муртало.

– За милицию! – Кукарача осушил бокал. Никто его не поддержал.

– Говоришь, не стоит брать тебя из-за дуры? – обратился он к Муртало.

– Ей-богу, не стоит, Кукарача! – ответил тот многозначительно.

Кукарача помолчал, потом взглянул на Ингу, которая до сих пор не промолвила ни слова.

– Будьте любезны, мадам, – сказал он, – снимите серьги и кольцо… Бриллиантовые серьги и бриллиантовое кольцо… Снимите и положите на стол…

Инга зарделась.

– Загибаешь, Кукарача! – Муртало осуждающе покачал головой. – Не стоит того мое дело! Отстань от женщины, возьми бабки!

Кукарача пропустил слова Муртало мимо ушей и в свою очередь словно между прочим спросил:

– Кстати, куда ты дел остальное добро, взятое в ювелирном магазине в Таганроге?

Муртало собрался было ответить, даже рот раскрыл, но передумал. Минут пять длилось молчание. Муртало снова закурил, несколько раз затянулся, и вдруг – Кукарача не успел даже опомниться, – перегнувшись к Инге, ткнул ее в лицо папироской. Инга вскрикнула, откинув голову назад, и Кукарача ужаснулся, увидев под ее левым глазом безобразный кровоточащий ожог.

– Продала, сука?! – прошипел Муртало, и тут же сильнейший удар Кукарачи опрокинул его навзничь. Кукарача связал ему руки, потом подошел к Инге.

– Как я прозевал! – проговорил он с сожалением.

Инга достала из шкафа какой-то пластырь, приложила к ране, а Кукарача схватил за шиворот пришедшего в себя Муртало, встряхнул его, поставил на ноги и с презрением, словно плюнул, сказал:

– Гниль ты, а не человек! Твой крестный не ошибся!

Муртало затравленным волком взглянул на лейтенанта и процедил сквозь зубы:

– Припомнится тебе все, Кукарача… Кровью отольется… Не будь я Муртало!..

– Ладно, пока что моя очередь! Шагай! – И он подтолкнул Муртало к двери.

И тут случилось то, чего Кукарача не мог не то что ожидать, но даже представить себе: Инга сорвалась с места и упала перед ним на колени.

– Не губи меня, Кукарача!.. Кто мне поверит, что не я выдала его милиции?! Умоляю тебя!.. – Она припала горячими губами к руке лейтенанта. – Отпусти его!.. Будь мужчиной! Сжалься надо мной! Отпусти его, если не хочешь увидеть меня с перерезанным горлом!

– Да ты что?! Из-за кого ты унижаешься? Из-за этого подонка? Встань сейчас же!

– Нет, Кукарача! Ты не знаешь их законов! Убьют, зарежут меня! Заклинаю тебя матерью, отпусти его! Пусть уйдет из моего дома невредимым!

– Инга, о чем ты говоришь?! Я ведь не личное, я государственное дело выполняю! Как же я могу отпустить его?!

– Покончу с собой, Кукарача! Клянусь!

Кукарача понял, что Инга сейчас способна на все. Он не был железным, он был обыкновенным человеком – лейтенант милиции Георгий Тушурашвили. И человек не устоял перед горем человека. Он достал нож и разрезал узел на руках Муртало.

– Иди! – сказал Кукарача.

Муртало не сдвинулся с места.

– Иди! – повторила Инга.

Муртало пошел к двери.

– В окно! – сказал Кукарача.

Муртало вернулся и перелез через окно. Спустя несколько минут Кукарача выстрелил в окно. Распластанная на полу Инга подползла к Кукараче и, рыдая, обняла его за ноги.

– Встань!

– Что же теперь с тобой будет?!

– Ничего, авось обойдется…

Кукарача поднял Ингу, положил наган в карман и ушел, прикрыв за собой дверь.

Огни вокруг в окнах были погашены. Но Кукарача чувствовал, как в него, словно раскаленные стрелы, впивались любопытные, испуганные взоры соседей…

Кабинет Сабашвили был заперт изнутри. Кукарача, понурив голову, сидел на стуле. Давид, как зверь в клетке, бегал по комнате, ломая руки, натыкаясь на стены. Временами он останавливался перед лейтенантом и рычал:

– Ты что думал? Муртало – фраер вроде твоих квартальных сопляков?! На бандюгу объявлен всесоюзный розыск, а этот кретин Шерлок Холмс прет один на операцию!.. Как ты назвал операцию? «Инга и Кукарача»?! «Кукарача из Ваке»?! – Давид схватил графин с водой и почти опорожнил его. – Ты понимаешь, что это пахнет трибуналом?! Как ты смел скрыть от меня?!

– Да что я скрыл? Откуда я знал? Пришел к женщине на день рождения, а застал там незнакомца… – пробормотал Кукарача.

– Какого еще незнакомца?! Кого ты обманываешь?! И чего тебя понесло к ней в час ночи?!

– Когда освободился, тогда и пошел…

– Зачем? Кто она тебе – друг?! Племянница?! Или ты совсем из ума выжил? Крутишь любовь с проституткой?!

– Это моя обязанность… – ответил спокойно Кукарача.

– Что – твоя обязанность?! – обезумел Сабашвили.

– Моя обязанность морально воздействовать…

– Замолчи, иначе прихлопну тебя и себя тоже!.. Впрочем, кому я предъявляю векселя! Сам во всем виноват! Разве тебе место в милиции? Мозги у тебя набекрень! Тебе бы заведовать детским садом!..

– Объяснил же тебе: случайно я нарвался на него, ну и сумел он уйти…

– А два выстрела?!

– Ну… Стрелял я, промахнулся…

– Когда стрелял?! Спустя час?!

– Ну, убей меня! Ушел, сбежал, сволочь! Что же мне теперь делать? Ну, застрелюсь я перед тобой, хочешь?..

Давид сел к столу, схватился за голову, долго молчал. Потом положил перед Кукарачей лист бумаги и ручку.

– Пиши… Озаглавь, как хочешь, – заявлением, просьбой, рапортом… Напиши, что не хочешь работать в милиции и просишь освободить…

Время шло, а Кукарача даже не дотронулся до ручки. Сабашвили понял, что в душе лейтенанта происходит борьба, страшная, сложная борьба. Он взял себя в руки, постарался унять нервное возбуждение и тихо спросил:

– Что с тобой, Георгий?

– Давид, ты знаешь – я могу и заявление написать, и уйти из милиции… Меня страшит другое… Я боюсь потерять тебя, потерять уважение к самому себе… Поэтому прошу – не гони меня сейчас… Дай возможность исправить свою ошибку… Я сумею искупить вину, хотя бы ценой собственной жизни…

Сабашвили взял трубку внутреннего телефона.

– Габо, зайди, пожалуйста, на минутку…

– Что ты собираешься делать? – спросил Кукарача.

– Собираюсь охладить тебя.

– Надолго?

– Пока не поумнеешь.

– Значит, вечное заключение? – горько улыбнулся Кукарача. – А я вот что тебе скажу: лично я считаю, что возвращение Инги к праведной жизни во сто крат важнее, чем поимка этого подонка Муртало…

– Что?! – побледнел Давид. – Значит, ты отпустил его?!

– О господи! Сказал ведь тебе – ушел он, сбежал!

Давид собирался сказать что-то, но в это время в кабинет вошел его заместитель Габо.

– Привет!

Никто ему не ответил. Габо быстро смекнул, что происходит что-то необычное, и прикусил язык.

– Отбери у него оружие и посади в карцер! – распорядился Давид.

– Карцер занят.

– Кто там?

– Мтацминдский Апо, вор.

– Никаких Апо! Немедленно освободить карцер!

– А куда я дену Апо?

– Куда хочешь! Отпусти!

– Как?!

– В чем он провинился?

– Избил буфетчика.

– За что?

– Обсчитал его сверх меры…

– Ну и поделом ему… Отпусти!

– Куда?

– Вы что, оглохли, капитан? Говорят, вам: гоните к черту этого Апо и посадите в карцер Георгия Тушурашвили, Кукарачу. Понятно?

– Есть, товарищ майор! – вытянулся Габо.

– Вот так. Действуйте!

Сабашвили вышел из кабинета.

С того дня в жизни Кукарачи что-то изменилось, он как-то преобразился. Одни говорили, что лейтенанту сильно повезло, другие, наоборот, считали, что судьба изменила Кукараче; одни доказывали, что их участковый приобрел ангельский характер, другие, наоборот, обвиняли его в связях с самим сатаной. Одним словом, от Земмеля[138] до сельхозинститута и от Вэре до Мтацминды имя Кукарачи склонялось на все лады.

– Вчера Кукарачу видели в аптеке…

– Что-то зачастил он на Кобулетский подъем…

– А Инга-то… Ломит из себя святую, словно не она, а я ходила в любовницах Муртало…

– Чует мое сердце, выпустит Муртало из них кишки…

– Одеваться-то стала хуже… Но лицо… Лицо у нее так и сияет от счастья…

– Ну, вряд ли она откажется от старого…

– А Кукарача каждый день в шесть утра уходит от нее…

– Может, они расписались?

– Ну, ты скажешь!..

Так или иначе, имена Инги и Кукарачи слились воедино…

Мы возвращались от тети Анисо, подруги детства мамы. Раньше, до переезда на новое место, мы жили в одном доме, на Анастасьевской улице. Теперь не проходило недели, чтобы мама и тетя Анисо не навестили друг друга. Приятельницы болтали весь день не переставая, а я и сын тети Анисо – мой ровесник Зураб – гоняли мяч во дворе.

Итак, мы возвращались домой… Я рассказывал маме, как мы с Дуду с закрытыми глазами прошли по перекинутой через овраг Варазисхеви водопроводной трубе. Мама слушала, слушала и вдруг громко расхохоталась:

– А знаешь, почему ты такой лгунишка?

– Почему? – искренне заинтересовался я, так как знал за собой такой грех – иногда я любил сочинять несусветную чушь.

– Когда появился ты, я была студенткой, присматривать за тобой дома было некому, и я оставляла тебя на попечение Анисо. А она, негодяйка, чтобы ты не орал, давала тебе пустую грудь. Ну а все, кто в детстве сосали пустую грудь, вырастают лгунишками. Понял?

Мы хохотали оба.

У Верийского базара мы встретили Кукарачу. С ним была красивая молодая женщина в простеньком платье. Я сразу узнал Ингу.

– Здравствуйте, Анна Ивановна, – поздоровался Кукарача с изысканной вежливостью.

– Кукарача, дорогой, здравствуй! – обрадовалась мама. – Куда ты исчез? Как ты поживаешь?

– Ничего, спасибо. Как вы? Тамаз не обижает вас? Если что – дайте мне знать, я шкуру с него спущу… – Кукарача погладил меня по голове.

– Нет, что ты, твои лекции пошли ему впрок. Вот только обманывает меня иногда.

– Что ж, Анна Ивановна, иногда мы все обманываем друг друга, – оправдал меня Кукарача и взглянул на стоявшую в стороне и неловко улыбавшуюся Ингу.

– Знакомьтесь, Анна Ивановна, это – мой друг, Инга Лалиашвили.

– Ах, вот она какая, Инга? Чудная девочка! – Мама протянула руку. Смущенная Инга ответила слабым пожатием.

– А откуда вы ее знаете? – спросил удивленный Кукарача.

– Ну, милый мой, сейчас весь мир только и говорит, что о тебе и Инге! – ответила мама со смехом.

Инга густо покраснела.

– А вы тогда были правы, Анна Ивановна, ох как правы… – сказал Кукарача.

– Когда, Кукарача?

– Когда сказали мне, помните: «Из всех сокровищ, дарованных Богом человеку, самое драгоценное – талант любви».

– А-а, – вспомнила мама.

– Спасибо вам, Анна Ивановна!

– Я-то при чем?

– И все же вам спасибо!

– Не за что, Кукарача…

– Ну, так до свидания!

– Дай Бог вам здоровья!

Кукарача и Инга ушли. Мама проводила их взглядом.

– Красивая девушка! – сказала мама.

– Очень! – подтвердил я.

– Тоже мне знаток! – Мама легонько шлепнула меня по затылку. Потом потерла правую ладонь и проговорила про себя:

– Какая у нее теплая и приятная рука…

Прошло с того дня несколько месяцев. И вот однажды во двор тети Марты ворвался бледный как полотно Зевера, замахал руками и испустил душераздирающий вопль:

– Кукарачу убили!

…Спустя десять минут весь наш квартал собрался у дома Инги.

Санитары и двое милиционеров вынесли на носилках Кукарачу. Он был без сознания. Из простреленной в двух местах груди Кукарачи еще сочилась кровь…

– Инга, – проговорил он, – кругом туман… розовый туман… Я не вижу тебя… Ух, Муртало, подло ты пришил меня, сволочь грязная… – Кукарача с сожалением покачал головой, потом поднял глаза на Ингу и протянул руку к ее лицу. Рука на миг застыла в воздухе и упала, словно отрубленная.

Без единого стона, без единого слова, – с улыбкой на лице красиво умер Кукарача – лейтенант милиции Георгий Тушурашвили.

Давид чуть прикоснулся к Инге рукой. Девушка взглянула на него мутными глазами.

– Куда он ушел? В какую сторону?

Инга показала на Удзо[139].

Давид молча протиснулся сквозь толпу и пошел по ведущей к Удзо дороге, как овчарка по волчьему следу.

Утром из Бетаниа[140] Давид привез на коне изувеченного, со связанными руками Муртало и бросил его во дворе милиции. Муртало был жив.

Спустя ровно месяц в народном суде, что около круглого садика, начался процесс. Желающих попасть на него не мог вместить не только крохотный зал, но и садик. Каждое слово, произнесенное на суде, передавалось из уст в уста.

Мама на процесс не ходила, я же не пропустил ни одного заседания. Мама подробно расспрашивала меня.

В судебной практике такое, наверное, случается редко – суду с большим трудом удалось найти защитника для обвиняемого. Ни один тбилисский адвокат не хотел браться за защиту Муртало: людское негодование оказалось сильнее всех посулов и даже угроз дружков убийцы.

Судебное разбирательство длилось три дня – с утра до позднего вечера с небольшими перерывами. Было опрошено много свидетелей и еще больше предъявлено обвинений Муртало.

На утреннее заседание третьего дня по просьбе Давида впервые пришла Инга. Пришла красивая и строгая, как амазонка, в глубоком трауре, с белым как полотно лицом. Она вошла в зал вместе с Давидом и стала перед судьей и заседателями, даже не взглянув на остриженного Муртало, сидевшего за барьером между двумя милиционерами.

После обычной предварительной процедуры начался допрос.

Судья. Расскажите суду, что вам известно по делу.

Инга. Кукарача пришел домой в полдень…

Судья. Вы имеете в виду Георгия Тушурашвили?

Инга. Я буду называть его Кукарачей.

Судья. Пожалуйста… Скажите, почему Кукарача пришел именно к вам?

Инга. Он был моим мужем.

Судья. А кем был для вас обвиняемый?

Инга (после продолжительного молчания). Муртало?

Судья. Шалва Фридонович Хизанишвили.

Инга. Я не знаю такого человека.

Судья. Он сидит слева от вас, на скамье подсудимых.

Инга. Этого подонка зовут Муртало.

Судья. Кем же он доводится вам?

Инга. Он был моим любовником, пока… (Шум в зале.) Пока я не познакомилась с Кукарачей.

Судья. Насколько суду известно, вы не состояли в официальном браке с Тушурашвили.

Инга (упрямо). Он был моим мужем!

Судья. Каковы, по-вашему, мотивы преступления, совершенного в отношении пострадавшего?

Инга. Кукарача – не пострадавший, он убит. (Шум в зале.)

Судья (смущенно). Продолжайте…

Инга. Кукарача спал. Вдруг в комнату вошел Муртало с наганом в руке. Я закричала от испуга и неожиданности, хотя и знала, что рано или поздно развязка должна наступить. Кукарача вскочил и бросился к оружию, но было поздно. Его револьвер был уже у Муртало… (Инга умолкла.)

Судья. Продолжайте, пожалуйста.

Инга. Кукарача спал раздетым и, проснувшись, тотчас потянулся к одежде. «Не беспокойся, можешь беседовать со мной в майке!» – разрешил Муртало.

– Зачем ты пришел? – спросил Кукарача.

– Ты спрашиваешь меня? – удивился Муртало.

– Я и Инга любим друг друга!

– Не может быть! И сильно?

– Муртало, положи оружие и уходи!

– Оба? Или только твое?

– Оба!

– А нет ли у тебя наручников? Заодно надену и пойду с тобой в милицию.

– Ты так и поступил бы, если б котелок у тебя варил… – Кукарача взял брюки.

– Предупреждаю, встанешь – получишь пулю!

– Не посмеешь! Убьешь меня – не миновать тебе расстрела!

– Дудки! Уголовный кодекс я знаю как аллилуйю. Я убью тебя на почве ревности и заработаю пять, от силы – восемь лет. Красная цена за твою шлюху.

– Убей и меня! – попросила Инга.

– Нет, милая! Смерть для тебя блаженство, для него – мучение. Ты должна жить долго, долго, пока не сгниешь!

– Поделом мне! – сказал Кукарача.

– Вот именно! Сорвалось у тебя! И знаешь почему? Потому, что фраер ты, не профессионал, и купила тебя эта шлюха!

Судья. Почему Кукарача сказал «поделом мне»? И что имел в виду обвиняемый, сказав «сорвалось у тебя»?

Инга. Дело в том, что год тому назад Кукарача схватил этого подлеца в моем доме и отпустил его по моей просьбе…

Судья (привстал). Что? Схватил и отпустил?

Инга. Да. Вы не знали Кукарачу… Он был добр, чист и безгрешен…

Судья. Продолжайте.

Инга. Продолжать нечего.

– Помнишь, говорил я, что припомнится тебе все? – Муртало взвел оба курка.

– Не стреляй, Муртало! – сказал Кукарача спокойно, как бы с сожалением.

Судья. Потом?

Инга. Потом Муртало приблизился к кровати…

Инга сделала несколько шагов к барьеру, за которым сидел Муртало, расстегнула жакет, выхватила наган и, пока милиционеры опомнились, навела его на Муртало и спустила курок.

Муртало вскочил, закрыл лицо руками и повалился на пол. При каждом выстреле он дико выл. В зале поднялся невообразимый шум.

Семь раз грохнул Ингин наган. Потом в зале воцарилась тишина.

Инга бросила револьвер, опустилась на пол, уткнулась головой в колени и зарыдала.

Я вернулся домой к обеду. Мама налила мне суп, сама села к столу и приготовилась слушать. Я молчал и к супу не притронулся. Тогда она убрала тарелку и поставила передо мной мои любимые холодные котлеты с белым хлебом. Когда я отказался и от котлет, мама забеспокоилась.

– Что с тобой, мальчик, ты заболел? – Она потрогала мой лоб.

– Сегодня допрашивали Ингу.

– Что же она сказала, несчастная?

– Пустила в Муртало семь пуль!

– Как?!

– Так. Из нагана.

– Да ты что?! В зале суда? Семь выстрелов?! – Мама не верила своим ушам.

– В зале суда.

– И ты видел это?

– Видел.

Мама встала, снова села.

– Потом?

– И промахнулась.

– Семь раз?

– Семь раз.

– Невероятно! – прошептала мама и вышла на кухню. Вскоре я последовал за ней. Мама сидела у окна, смотрела на белый купол университета и курила. Я опустился на пол перед ней и положил голову на ее колени. Долго молчали мы… Потом я почувствовал ласковое прикосновение теплой маминой руки. Она нежно гладила меня по голове. Я взглянул на маму. По ее щекам катились слезы, и подбородок дрожал.

– Промахнулась, говоришь? – спросила она.

Я кивнул головой. Я понял, что маме хочется заплакать навзрыд, но усилием воли она сдерживала себя, – она умела владеть собой, моя гордая мама.

Я почувствовал горький комок в горле, зарылся головой в мамины колени и заплакал – сперва тихо, про себя, потом громко. Мама не успокаивала меня, лишь рука ее по-прежнему гладила мою голову. Я плакал и за нее…

Это произошло 21 июня 1941 года. А на другой день об этом уже забылось. 22 июня народ был ошеломлен страшной вестью – на нашу страну напала фашистская Германия.

Лишь однажды, в 1943 году, тетя Марта вспомнила Кукарачу и Ингу и всплакнула – когда в военкомат пришло сообщение с фронта о гибели медсестры Инги Амирановны Лалиашвили.

И я вспомнил Кукарачу, вернее, он приснился мне – 12 октября 1979 года, в 12 часов ночи, за полчаса до моего второго инфаркта. И вот что странно: во сне Кукараче по-прежнему было двадцать один или двадцать два года, мне – за пятьдесят, а он по-прежнему поучал и наставлял меня…

Рассказы

Собака

Перевод З. Ахвледиани

История эта началась в августе сорок первого и закончилась ровно два года спустя.

…Суровое дыхание войны наше село почувствовало уже через месяц. Привыкший к зажиточной жизни колхозник не смог сразу осмыслить всего ужаса происшедшего, не рассчитал своих возможностей, и случилось так, что амбары, кувшины и лари во многих домах опустели уже в августе, а в нашем доме – и того раньше…

Измученный водянкой дед Спиридон дни и ночи просиживал у камина, и все заботы по хозяйству легли на мои плечи. Да что хозяйство! У меня и сейчас начинает ломить спина, как вспомню, сколько я тогда натаскал из лесу дров и хвороста: пропал бы бедный старик без тепла.

25 августа был съеден последний кусок мчади. Дед извлек из стенного шкафа закупоренную кочерыжкой десятилитровую бутыль с водкой и сказал:

– Положи в корзину, ступай в Чохатаури и обменяй на пуд кукурузы. Того, кто предложит меньше, облей этой самой водкой, разбей бутыль и возвращайся домой… Водка тутовая, и в ней восемьдесят градусов, надо ж понимать!.. Вот так.

Дед грустными глазами взглянул на бутыль, тяжело вздохнул и добавил:

– Ступай!

…Разбивать бутыль мне не пришлось. На базаре нашелся специалист по водочным делам, который вмиг оценил достоинства моего товара. Он без лишних слов отсыпал мне в мешок пуд отборной желтой кукурузы, всунул в карман красную тридцатку, погладил по щеке и велел явиться на следующей неделе.

Спустя минуту я стоял в столовой напротив базара.

– Котлеты есть? – спросил я буфетчика.

– А деньги у тебя есть? – в ответ спросил буфетчик.

– Есть!

– Сколько?

– Тридцать рублей!

– Покажи!

– Вот!

– Садись. Сейчас принесу.

– Три порции! – сказал я, снял со спины корзину и присел к столу.

– Ты что, парень, тронулся? – искренне удивился буфетчик.

– Нет, проголодался! – объяснил я.

– С картошкой или с макаронами?

– Две порции с макаронами и одну – с картошкой. Каждую отдельно.

– Лимонаду сколько?

– Три! – ответил я и заранее отпустил пояс.

Буфетчик подозрительно взглянул на меня, но промолчал. Поставив на стол три тарелки с котлетами и три бутылки лимонада, он ласково спросил:

– Куда ты девал ту тридцатку, а, парень?

– Вот она! – с достоинством ответил я, показывая деньги.

Буфетчик взял тридцатку, пощупал, посмотрел ее на свет, потом распахнул грязный халат, расстегнул карман еще более грязной блузы и опустил ее туда.

– Ты свободен! – сказал он с улыбкой и ушел.

В столовую забрела длинная, приземистая, тощая черная собака с ввалившимися боками. Она несколько раз прошлась по комнате, искоса поглядывая на меня, потом, осмелев, подошла ближе. Пожалев котлетку, я бросил собаке макаронину. Она на лету схватила ее и проглотила. Я бросил еще. Через минуту, решив привлечь мое внимание, собака несмело тявкнула.

– Вон отсюда, паршивая! – прикрикнул на собаку буфетчик.

– Как ее звать? – спросил я.

– А черт ее знает!

– Чья она?

– А я почем знаю, пропади она вместе с хозяином! Пошла вон! – замахнулся на собаку буфетчик.

Поджав хвост, собака бросилась на улицу.

…Покончив с едой, я взял свою корзину и направился к двери.

– Сдачи не полагается? – спросил я буфетчика на всякий случай.

– Еще чего! – скривился он.

– Совсем ничего? – не сдавался я.

– Иди, парень, иди с богом!

При выходе из столовой я увидел давешнюю собаку – опасливо оглядываясь, она приближалась к двери.

Не успел я сделать и десяти шагов, как услышал душераздирающий визг и вой собаки. Затем она промчалась мимо меня, бросилась в воду под мостом, тут же выскочила на берег и с жалобным тявканьем стала кататься в песке.

Я обернулся к столовой. В дверях стоял буфетчик с котелком в руке. Из котелка поднимался пар.

– Ошпарил собаку? – спросил я.

– Нет, чуть подогрел ей лапы! – глупо улыбнулся он.

– Осел ты! И отец твой – осел! – крикнул я.

Буфетчик остолбенел. С минуту он молча глядел на меня, наливаясь злобой, потом поставил котелок на землю, засучил правый рукав и медленно направился ко мне.

– Подожди-ка меня там! – прохрипел он.

Я спокойно снял со спины корзину, нагнулся и поднял у края дороги здоровенный камень.

Буфетчик остановился словно вкопанный. Он постоял, потом покачал головой и убрался восвояси.

Собака лежала под мостом, уткнувшись ошпаренной мордой в передние лапы, и жалобно скулила. Увидев меня, она умолкла, потом негромко заворчала. Я подошел ближе, пригляделся. Правая лапа бедняги также была ошпарена.

– Ну-ка дай поглядеть на тебя! – сказал я и присел перед ней на корточки.

«Эх, что это вы со мной сделали!» – всхлипнула она. Из левого, неповрежденного глаза собаки текли слезы. Я снял рубашку, разорвал ее пополам, смочил в воде и перевязал собаке глаз, потом лапу. Почувствовав облегчение, она благодарно взглянула на меня и опять заплакала. И тут я не выдержал, сел на песок и тоже заплакал. А собака – даром что животное: она прекрасно понимает, почему плачет человек. Искалеченный пес подполз ко мне и ласково ткнулся мордой в мои колени…

…Помню, однажды – было мне тогда лет четырнадцать, – когда дочь Гервасия Джабуа – Тину выдали замуж за Арсена Сиамашвили из села Набеглави, я впервые взмолился Богу: «Боже, прибавь мне шесть лет, и не видеть Арсену красавицы Тины…» И теперь я опять мысленно попросил: «Боже, дай мне силы справиться с буфетчиком, а потом хоть убей меня!..» И никогда, никогда я так сильно не жаждал исполнения своей мечты, как теперь, сидя под мостом в обнимку с бездомной собакой…

– Что это такое?! – удивленно воскликнул дед, когда я извлек из корзины ошпаренного пса.

– Собака! – ответил я.

– Дрянь какая-то, а не собака! – плюнул дед.

– Ничего не дрянь! Это буфетчик ее ошпарил кипятком!

– Заслужила, значит. Ворюга!

– Голодная она! – вступился я за собаку.

– Ну-ка сними тряпки!

Я снял повязку, и дед осмотрел собаку.

– М-да, не вовремя ее ошпарил душегуб! В жару раны заживают долго… Принеси-ка масло, смажем ей больные места… Ну, лапу-то она сама себе вылечит, а вот с глазом…

…На другое утро в нашем дворе уже раздавался собачий лай. Несмело и негромко, но собака лаяла…

Как только мы ее не называли – Джек, Джульбарс, Беляк, Мурка, – собака не отзывалась ни на какую кличку. Тогда мы решили звать ее просто Собака. Спустя месяц у нее зажила лапа, затянулась рана на морде. Ошпаренные места покрылись новой густой шерстью. И стала она веселой и красивой собакой, каких и вовсе не было на селе.

Особыми талантами, сказать по правде, она не отличалась, но вообще-то соображала неплохо: детей и женщин не трогала, среди всех деревенских кур хорошо отличала нашу единственную несушку и даже оказывала ей благосклонное покровительство. Что же касается мужчин – кроме меня и деда, она не признавала на селе ни одного мужчину. Я был уверен – ненависть к мужскому полу вспыхнула в Собаке в день, когда буфетчик так безжалостно ошпарил ее.

Соседи часто жаловались деду:

– Что же это получается, Спиридон! Уже и в гости к тебе нельзя зайти! И где ты его откопал, паршивого пса! Птичку к дереву не подпустит, проклятый! Прогнал бы его к чертям или хоть посадил на цепь, что ли!

Дед только улыбался. Он так подружился с Собакой, что прогнал бы из дому скорее меня, чем ее. Собака чувствовала это. Изредка, когда я ходил в лес за дровами или ночью – на мельницу, она шла за мной, все же остальное время лежала в ногах у деда и с благоговением ждала его приказов, глядя на него грустными влюбленными глазами. Стоило упасть с дерева яблоку или груше, Собака срывалась с места и, опережая свинью, мчалась к дереву, хватала плод зубами и приносила деду. Дед ласково гладил ее по шее, потом очищал плод, съедал его, а кожурой угощал Собаку. И она ела кожуру с необыкновенным удовольствием – а ведь под деревьями было полно тех же яблок и груш. А как Собака умела слушать! Пожалуй, она была единственным существом, способным часами внимать деду, в сотый раз рассказывавшему одну и ту же историю. И чем длиннее бывал рассказ, тем внимательнее слушала Собака, и глаза ее словно просили деда: «Ради бога, не пропусти ни одного слова!»

Однажды я стал свидетелем такого диалога.

– Эх, дружок, кабы не эта проклятая война, разве пришлось бы тебе жрать гнилые груши?! – говорил Собаке дед, печально качая головой.

– Вот именно! – согласно кивала она.

– Небось ты и вкус мяса забыла, бедняжка? – спрашивал дед.

– Увы, забыла! – вздыхала Собака.

– Ничего, все уладится, – успокаивал ее дед, – вот появится скоро отец Гогиты – Арсен, присмотрит за нами. А? Как ты думаешь, ведь присмотрит? – Собака не знала моего отца, но все же утвердительно кивала головой. Дед продолжал: – Кончится же когда-нибудь война, будь она проклята!.. И хворь моя пройдет. А? Пройдет ведь?..

Так сидели они часто на балконе, грелись на солнышке и думали: дед – об окончании войны, о возвращении сына, Собака… Собака, наверно, думала о мясе…

Ну а во всем остальном наша Собака вела себя, как все собаки на свете. Ночь спала на дворе. Считала обязательным своим долгом лаем откликаться на крик петуха, мяуканье кошки, вой шакала. Ворчала на полную луну, колесом выкатывавшуюся из-за Медвежьей горы. Улаживала свои любовные дела. Подняв лапу, мочилась в огороде на свежезеленевшие грядки сельдерея. И еще: услышав, как в каком-то дворе начинала вопить и причитать несчастная женщина, получившая похоронку на мужа, сына или брата, поднимала вверх морду и разражалась жалобным воем.

Шли дни. И жили мы, как полагается жить людям и собакам во время войны…

22 августа 1943 года, ночью, село взбудоражили собачий лай, грызня и вой. Была случная пора, и поэтому особого внимания на шум никто не обратил.

Утром Аслан Тавберидзе нашел у родника растерзанного пса. Для случной поры это тоже не было явлением необычным. Труп зарыли.

В полдень в селе появился незнакомец, разыскивавший свою собаку. Его направили к Аслану. Пришел туда и я.

– Кириле Мамаладзе из Хеви, – представился он.

– Очень приятно. Чем могу служить? – вежливо спросил Аслан.

– Собака у меня пропала… Сказали, будто вы сегодня зарыли какую-то…

– Точно. Мы и зарыли – я и вот этот парень. А что, разве не следовало этого делать?

– Что вы, наоборот, спасибо вам за внимание. А место показать можете?

– Пожалуйста.

Мамаладзе отрыл труп собаки, пригляделся.

– Моя! – заявил он уверенно.

– Желаете перенести останки? – улыбнулся Аслан.

– Не до шуток мне! – отмахнулся Мамаладзе. – Вчера она покусала моего ребенка, а потом сбежала. На пастеровской станции велели принести голову собаки, чтобы сделать анализ мозга. Если, не дай бог, окажется, что она была бешеной, придется делать ребенку сорок уколов. Представляете себе? Сорок уколов! Дитя и так еле на ногах держится!

Мамаладзе вздохнул и достал из мешка топор.

Я быстро отвернулся и пошел домой.

Выслушав мой рассказ, дед невольно поморщился.

– Нехорошее это дело! – сказал он и взглянул на беззаботно развалившуюся у его ног Собаку.

Вечером зашел к нам сосед Бадриа и попросил у деда ружье.

– Зачем тебе ружье, Бадриа? – спросил дед.

– Застрелить свою собаку.

– В чем она провинилась?

– А ты разве не знаешь? Вчера чья-то собака напала на наших собак. Да ты же слышал, парень, что сказал хозяин того пса! Ребенка, говорит, покусала.

– Но он не говорил, что собака бешеная! – ответил я.

– Дурак! Разве нормальная собака тронет хозяйского ребенка? – спросил Бадриа.

Я промолчал.

– Для такого дела я тебе ружье не дам! – отрубил дед.

– Чем же ее убить?

– Колом.

– Что я, зверь какой-нибудь? – обиделся Бадриа.

– Тогда как хочешь…

Бадриа ушел.

– Ночью запри пса в сарае! – приказал дед и ласково погладил Собаку.

Первый выстрел и душераздирающий визг собаки раздался во дворе Аслана Тавберидзе.

– Какое сегодня число? – спросил меня дед.

– Двадцать третье августа.

– Наступила Варфоломеевская ночь! – проговорил дед.

За первым выстрелом последовали второй, третий, четвертый… Со всех сторон доносились звуки выстрелов, лай и вой собак, крики мужчин, вопли женщин, плач детей, мычание скота. Громыхнуло во дворе Бадриа, затем – у Алистарха, и наконец грянуло под боком, у соседа Макариа. Визг собаки оглушил меня.

– Несчастная собака!.. Пока Макариа перезарядит свою допотопную кремневку, измучается животное! – простонал дед и закрыл уши дрожащими руками.

Целый час продолжалось это неслыханное, безжалостное истребление собак. Целый час гудело и шумело село. И все это время наша Собака, запертая в сарае, со злобным лаем и рычанием бросалась на дверь, скребла ее когтями.

Постепенно все стихло. Грохнул вдали последний выстрел, и наступила мертвая тишина.

– Э-ге-ге-ге-ей! – раздался вдруг чей-то победоносный крик.

– Все. Кончилось… Боже великий, прости нам грехи наши тяжкие… – вздохнул дед…

…Наступило утро.

Пропел петух.

Замычала корова.

Заблеяла коза.

Закудахтали куры.

Из-за Концхоулы поднялось солнце.

Все было, как обычно, и все же то утро было необычным.

Селу чего-то не хватало – незаметного, обыденного, но привычного, близкого, родного чего-то. И когда на проселочной дороге между изгородями показался Аслан Тавберидзе с топором на плече и за ним вприпрыжку не бежал его вислоухий Тузик, я понял: этой неотъемлемой частью, этой плотью от плоти и кровью от крови села была собака – обыкновенная сельская дворняжка.

Утро 24 августа 1943 года в моем селе наступило без собаки…

…Весь день наша Собака не выходила за калитку, не ела, не лаяла. Она лежала у ног деда с закрытыми глазами и вытянутыми лапами. Если б не равномерно вздымавшийся и опускавшийся живот, Собаку можно было принять за мертвую.

– Ну как она? – спросил я деда.

– Переживает вчерашнюю ночь, – ответил он. – Ничего, скоро все забудет. – Он погладил Собаку. Она не шелохнулась.

Под вечер опять появился подвыпивший Бадриа.

– Добрый вечер, Спиридон! – поздоровался он.

– Здравствуй, Бадриа! – ответил дед, но во двор гостя не пригласил.

– Спиридон! – начал Бадриа смущенно. – Народ… того… недоволен… Во дворе Спиридона, говорят, вчера не было стрельбы…

– А что, разве кончилась война? Или вернулся мой Арсен? Или вчера была новогодняя ночь? В честь чего бы мне стрелять? – спросил дед.

– Спиридон, не обижай село ради собаки… Убей пса. У нас ведь собаки были не хуже твоей. Или ты один нашелся такой добрый?

– Нет, Бадриа, не бывать тому, чтобы у моего гроба не выла собака!

– Смотри, Спиридон! Не дай бог, но если пес взбесится и покусает моих детей, спалю твой дом и тебя заодно! – пригрозил Бадриа и ушел, пошатываясь.

Было уже темно, но я заметил, как побледнел дед.

– Бадриа! – крикнул он.

Бадриа обернулся.

– Слушай меня, сопляк! Придержи-ка язык и будь осторожен, иначе погрею я свои старые кости на пепелище твоего дома! Понял?

Не знаю, что подумал остолбеневший Бадриа, но будь на его месте я, в ту ночь не сомкнул бы глаз: всем было известно, что слово деда никогда не расходилось с делом.

…Было около полуночи, когда в дальнем конце нашего двора раздались подряд два выстрела. За ними последовал жалобно-злобный лай Собаки. Вскочив с постели, я схватил ружье и помчался к месту выстрелов. Кто-то быстро продирался сквозь кусты. Потом я услышал шаги убегавшего человека.

Собака лежала у плетня и тихо скулила. Я взял ее на руки и бегом вернулся домой. Дед успел зажечь коптилку и теперь сидел на козьей шкуре у камина. Он осмотрел рану Собаки, промыл ее спиртом, посыпал табаком и крепко перевязал.

– Ничего страшного, – сказал дед, – кость не задета.

Он вопросительно взглянул на Собаку. Собака выразительно взглянула на деда.

– Кто стрелял? – спросил меня дед.

– Не знаю…

– А она знает! Знает, да не может сказать! – Дед покачал головой и смахнул слезы с глаз Собаки.

Утром дед попросил вывести его на балкон. Собака, хромая, поплелась за дедом и улеглась у его ног.

Наш дом стоял на пригорке. И теперь дед осматривал село так внимательно, словно видел его впервые. Он долго молчал, потом обернулся ко мне и тихо сказал:

– Правы они, сынок… Нельзя ради собаки обижать село… Возьми ружье, прихвати Собаку и… Только выйди за село, чтобы я ничего не слышал…

– А что мне нужно сделать за селом? – спросил я и почувствовал, как задрожал у меня подбородок и скривилась нижняя губа.

– То, что сделали все наши соседи, – ответил дед, не глядя на меня. – Ступай, сынок…

Я вынес из комнаты ружье, обвязал веревкой шею Собаки и потянул. Собака не сдвинулась с места.

– Идем, Собака! – Я еще раз потянул веревку.

Собака умоляюще взглянула на деда.

– Иди, иди с ним, Собака! – сказал дед и закрыл лицо руками…

Мы пересекли село, свернули с шоссе и пошли по тропинке, спускавшейся к реке по сланцевому склону горы.

Собака, прихрамывая, покорно следовала за мной и за все время ни разу не взглянула на меня.

Мы подошли к реке. Я снял веревку с шеи Собаки и присел на большой валун. Холодный пот градом катился по моему лицу, сердце гулко стучало. Успокоившись немного, я снял с плеча ружье. Тогда Собака подняла голову и уставилась на меня добрыми печальными глазами. Не выдержав ее взгляда, я отвернулся, потом быстро вынул из ружья обе гильзы и швырнул их в реку.

Тяжелый камень свалился с моих плеч. Я встал, глубоко вздохнул и потянулся. Собака несмело подошла ко мне, лизнула руку, потом вдруг сорвалась с места, бросилась к реке и несколько минут прыгала, кувыркалась, вертелась в воде, поднимая фонтаны брызг. Выйдя на берег, она отряхнулась и, утомленная, легла на песок. Из раны на лапе у нее сочилась кровь, и глаза были полны слез. Но я и сейчас готов поклясться, чем хотите, – Собака смеялась!

– А теперь ступай, Собака! Иди спокойно, мирно, не лай и не огрызайся на людей и вообще старайся избегать их. Чего доброго, примут тебя за бешеную и убьют. На селе не показывайся! Слышала, что сказал дед: нельзя ради собаки перечить народу! Нельзя! Но я все же обману деда! А ты иди и не возвращайся, ради бога, в село! Быть может, ты и вправду бешеная! Не бери греха на душу! Ну, ступай, хорошая моя!..

Не знаю, поняла ли меня Собака, но когда я пошел обратно, она осталась сидеть на месте…

– Ну что? – спросил дед.

Я молча снял с плеча ружье и протянул его деду. Он открыл затвор, посмотрел на свет через каналы стволов.

– Вот что я тебе скажу, сынок: если ты всегда будешь поступать так, трудно тебе придется в жизни…

…Спустя неделю, ночью, шакал задрал в хлеву козу Эквтимэ Сирадзе.

Еще через три дня из чьего-то курятника лиса утащила двух кур.

Потом кто-то начисто опустошил десятипудовый квеври[141] Аслана Тавберидзе.

В один прекрасный день корова Бердзенишвили обглодала в нашем дворе четыре привитых деревца – дед аж позеленел от обиды.

Вслед за этим из села бесследно исчезли дойная корова Нины Дзнеладзе и племенной бычок Сипито Матиташвили.

Однажды ночью из амбара Кириле Титмерия унесли восемь пудов отборной кукурузы.

Народ взвыл. Начались крики да ругань, подозрения да намеки, стали судить да рядить, дело дошло до матерщины и дрючков.

Смешалось, перепуталось все. Встревожилось село.

15 октября хлынул ливень, какого давно не помнили в наших краях. Мельниц, стоявших на Губазоули, как не бывало, – унесло их взбушевавшейся рекой.

16 октября дед велел мне сходить на чудом уцелевшую мельницу в Горабережоули.

К полуночи моя кукуруза была смолота. Я взвалил на спину мешок с мукой и собрался было уходить, как вдруг дверь мельницы отворилась и на пороге появился Кириле Мамаладзе.

– Здорово, Теофан! – приветствовал он мельника. Меня Кириле не узнал.

– Как поживает ваш ребенок? – спросил я Мамаладзе.

– Какой ребенок?

– А тот, которого покусала бешеная собака.

– А-а-а, вот ты о чем! Собака-то оказалась здоровой!

– Что вы сказали?!

– Ничего особенного! Собака не была бешеной…

– Не была бешеной!.. А вы… А они… Стыд и срам вам, Кириле Мамаладзе! Стыд и срам! – выпалил я и, словно подкошенный, опустился на мешок.

– Теофан, чей этот невежа? – спросил удивленный Мамаладзе мельника.

– Чей ты, парень? – спросил мельник меня.

– Ничей! – отрубил я и, не попрощавшись, вышел из мельницы.

Весь день 17 октября я раздумывал – рассказать деду о встрече на мельнице или нет. Наконец решил, что говорить об этом деду не стоит.

18 октября дед не захотел вставать с постели.

20 октября он попросил меня остаться дома.

25 октября у деда опухли правые рука и нога.

27 октября он подозвал меня и вручил ключи от ларя.

28 октября дед усадил меня напротив себя на низеньком стульчике и сказал:

– У всего на свете есть начало и конец, сынок… Не сегодня, так завтра наступит и мой конец… Это очень страшно – идти, не зная, куда. И потому не совру – боюсь я смерти… Но ты не бойся, сынок!.. Если там, на том свете, нет ничего, то и бояться тогда нечего! А если смерть – это лишь преображение человека, тогда тем более нет основания для страха. Я вернусь в этот мир, вернусь в другом обличье – деревом, травой, птицей, собакой… И всегда я буду с тобой!.. Я никогда не оставлю тебя одного! Знай, сынок, что бы тебе ни доставило тепло и радость, – будь то даже простой камень, – это буду я, твой старый дед. Поэтому ты никогда не считай себя одиноким и не бойся одиночества… Об одном тебя прошу – не покидай наш дом, не дай погаснуть нашему очагу!.. Вернется твой отец – он должен найти здесь огонь, кусок мчади и стакан вина. Об остальном он позаботится сам… Вот уже неделю мне снятся покойники, а твой отец ни разу не приснился. Значит, жив он! Сохрани ему, сынок, родной дом и доброе имя!.. Будет конец и войне! Войну начинают люди, и люди же положат ей конец. Быть того не может, чтобы война одолела человека… А теперь иди, принеси дров побольше…

В ту ночь я не спал. Дед молчал, не отрываясь глядел на пылавший в камине огонь и чему-то улыбался.

29 октября ему стало плохо. Я приподнял его в постели и обложил подушками.

– Идет, идет она, благословенная, но очень уж медленно идет… – проговорил он.

30 октября дед снова подозвал меня:

– Приготовься, сынок… Завтра она дойдет до сердца… Ты не волнуйся… Все, что нужно, сделают соседи… Жаль только, нет у нас в доме женщины, некому оплакать меня.

1 ноября, в полночь, дед слез с постели и стал посередине комнаты.

– Гогита, я увидел его! – произнес он со страшной скорбью в голосе.

– Кого, дедушка? – спросил я, вскакивая с постели.

Дед навалился на стол, потом стал медленно сползать вниз и вдруг опрокинулся навзничь.

– Дедушка! – крикнул я. – Дедушка!

Дедушки больше не существовало.

Все произошло так, как хотелось моему доброму, мудрому деду…

Я оделся, открыл все двери и окна и вышел на балкон.

Наступило утро 2 ноября.

На холодном и блестящем, как зеркало, небе одна за другой гасли звезды.

Я спустился во двор, босиком прошелся по росистой траве. Холодная дрожь пробежала по телу… Шумели неубранные стебли кукурузы… Проходя мимо грушевого дерева, я машинально нагнулся, подобрал и откусил грушу и только тогда почувствовал, что во рту у меня пересохло.

Спокойно, не спеша я распахнул ворота, пересек дорогу, подошел к соседскому плетню и позвал:

– Маргалита!

Никто не отозвался, было еще очень рано. Я позвал громче.

Скрипнула дверь, и на балкон вышла заспанная женщина.

– Кто там?

– Это я, Гогита!

– Чего тебе?

– Спустись во двор, дело у меня.

– Ты что, пьян, парень?

– Умер дедушка, Маргалита… И некому его оплакать… Я прошу тебя…

– Да что ты говоришь!

– Да, умер дед. Прошу тебя, Маргалита, не откажи!..

Не сказав ни слова, Маргалита – непричесанная, босая – сбежала вниз по лестнице. Когда мы подошли к нашему дому, я пропустил ее вперед. Женщина ступила на лестницу, но вдруг остановилась и в замешательстве обернулась ко мне.

– Не бойся! – сказал я тихо и присел прямо на влажную траву.

Маргалита поднялась на балкон, повернулась лицом к деревне и распустила волосы…

Дедушку хоронили в воскресенье, 4 ноября 1943 года.

Народ стал подходить после полудня. Шли группами – по признаку родства или местожительства. Перед каждой группой следовали плакальщицы и двое детей со стружковым венком в руках.

Мои ближайшие соседки, взявшие на себя все хлопоты по устройству похорон, оплакивали скорее меня, чем деда:

– Несчастный ма-а-льчик, как же ты проживе-е-шь один-одине-е-е-шенек, сирота бе-е-едненький!..

Я стоял у дверей с черной повязкой на руке и степенно, без слез и стонов, отвечал на рукопожатия соболезнующих.

– Ты поплачь, поплачь, Гогита, легче станет! – шепнула мне на ухо Маргалита. Я согласно кивнул головой.

Балкон, двор и даже дорога были полны людей. Стояли, судачили, делились новостями, спорили, кое-где даже смеялись…

Вдруг в толпе что-то произошло. Сперва она зашумела, потом наступила мертвая тишина. Люди расступились, и в образовавшемся коридоре показалась лохматая, грязная, с приставшими к шерсти шариками чертополоха Собака. Не глядя на людей, не обращая ни на кого внимания, Собака проследовала через весь двор, поднялась на балкон и заглянула в дедушкину комнату. Не найдя там никого, она вошла в зал, приблизилась к гробу, встала на задние лапы, передними уперлась в тахту, вытянула шею и… замерла. Долго смотрела Собака на спокойное, доброе и красивое лицо деда, потом повернулась, подошла ко мне и молча улеглась у моих ног.

– Слава Тебе, Господи! – вырвалось у кого-то.

И тут я не выдержал, закрыл лицо руками и громко зарыдал.

Около пяти часов дня произошло другое чудо.

В комнату вошел Бадриа. Увидев лежащую у моих ног Собаку, он вздрогнул, но быстро овладел собой и с приличествующим обстоятельствам выражением лица направился ко мне. Собака вскочила, ощетинилась, оскалила зубы и сердито зарычала.

Бадриа отступил, Собака сделала шаг вперед.

– Но-но, пошла! – проговорил побледневший Бадриа. Собака глядела на него налитыми злобой глазами.

– Дай же поплакать над человеком! – попытался улыбнуться Бадриа.

Собака зарычала громче и приблизилась к нему.

– Скажи ей что-нибудь! – обернулся ко мне растерявшийся Бадриа.

«А она знает! Знает, да не может сказать!» – вспомнил я слова деда и сказал:

– Бадриа, уйди из моего дома!

«Если ты всегда будешь поступать так, трудно тебе придется в жизни», – вспомнил я слова деда и все же повторил:

– Уйди, Бадриа, из моего дома!

Бадриа ушел.

Утром меня разбудил какой-то шум. В одном белье я выскочил на балкон.

– Гогита, уйми проклятую собаку, чуть не загрызла нас! – кричали пришедшие за стульями соседи.

…Я окинул взглядом свое село.

Над домами вились легкие белые струйки дыма.

Пели петухи.

Мычали коровы.

Блеяли козы.

Кудахтали куры.

Из-за Концхоулы поднималось солнце.

Тело мое наполнилось теплом, и в ушах зазвонили веселые колокола.

В моем дворе лаяла собака.

Дидро

Перевод З. Ахвледиани

Не в пример соседям, возвратившимся с Русско-японской войны с чинами и медалями, Эдемика Вешапидзе умудрился привезти из Порт-Артура[142] дурную болезнь… Потом нарек своего безмозглого отпрыска звучным именем – Дидро[143] и со спокойной совестью отправился на тот свет, заставив четырех дюжих мужиков тащить себя на кладбище Концхоула…

Осиротевший Дидро, со своей стороны, с завидным усердием и убедительностью опроверг учение своего великого тезки французского просветителя Дени Дидро о врожденном таланте человека, навсегда застряв на рубеже между дважды два и трижды три.

– Э-эй, Дидройя – порт-артурский шпион!

– Ау! Дидройя – ойямовский выкормыш![144] – надрываются, задыхаясь от смеха, гутурские ребятишки на берегу Супсы.

– Вот я вас, мерзавцы! Стойте-ка там, сукины дети, погляжу, какие вы молодцы! – кричит Дидро, гоняясь с камнем в руке за рассыпавшимися в прибрежной рощице озорниками.

Не поймав никого, он с бранью и ворчанием убирается восвояси.

– Дидройя-ежик!

– Дидройя-ломовой!

– Дидройя-мылоед! – несется вслед за убегающим трусцою Дидро. Потом уставшие от преследования мальчишки с разбегу бултыхаются в прохладную воду водоворота Самгелиа.

Не было случая, чтобы Дидро бросил в детей камень. Замахнувшись на своих мучителей, он тут же опускает руку, внимательно разглядывает зажатый в кулаке камень, потом осторожно, словно жемчужину, прячет его в карман изодранных брюк.

Диковинными именами, вроде Дидро, в Гурии никого не удивить. Только в одном Гутури до войны жили четыре Отелло, восемь Гамлетов, семь Шекспиров, пять Дездемон и три Офелии. И никто никогда не гонялся за ними с криками и улюлюканьем.

Дидро был исключением. Дидро, кроме собственного имени, имел еще три прозвища: Ежик, Ломовой, Мылоед.

Ежиком прозвали его благодаря топорщившимся, словно колючки ежа, волосам и еще потому, что, заключив пари, он ухитрялся голой ногой сдирать с каштанов колючую кожуру.

Ломовым Дидро прозвали потому, что не было на селе человека сильнее его. Не раз видел я, как он с перекинутыми через оба плеча хурджинами и огромными, полными до краев корзинами в обеих руках шагал из села в районный центр. Лишь неопытный новичок или человек без сердца и совести позволил бы себе в такой момент поздороваться с Дидро. Не снимая поклажи, он останавливался и, словно навьюченный верблюд, с вытянутой шеей, взбухшими от напряжения жилами, вступал в беседу:

– Что-то не признал я тебя… Ты чей?

– Это я – Нодар, внук Кишварди!

– Кишварди? Повара гутурской столовой? Ай, какими котлетами он меня кормил бесплатно… Ты откуда?

– Из города.

– Ну как там? Все спокойно?

– Спокойно.

– И на сколько дней ты приехал?

– На неделю.

– Ау, и за неделю ты думаешь стать человеком? Погляди на себя – кожа да кости!

– Дидройя, хватит болтать, опоздаем на автобус! – торопит его путник.

– Дай поговорить с человеком! А нет – так брошу эти вонючие мешки на дорогу, и плевал я на твои три рубля – понял? – предупреждает его Дидро, а потом говорит мне:

– Познакомься. Это – сын Ладико Каландадзе!

– Знаю его, Дидро!

– Ау, как обрадуется твоя тетка!.. А ты слышал, что твоего племянника Тамаза укусила змея?

– Как же, Дидро, ведь я был здесь!

– Да? А что его призвали в армию, знаешь об этом?

– Знаю.

– Смотри ты, все он знает! Что же ты сюда ехал?! Сидел бы в своем городе! – обижается Дидро.

– Ну, коли так, вернусь обратно.

– Ни шагу отсюда! Вот донесу ему эти паршивые мешки до автобуса и мигом вернусь!

Дидро почти бегом срывается с места. Потом вдруг останавливается, оборачивается ко мне и жалобно просит:

– Не зови меня Ломовым, ладно? А я бесплатно донесу твой чемодан до села, ладно?

Улыбаясь, я киваю головой, хоть мне хочется не улыбаться, а плакать. Потом я отношу свой чемодан к краю дороги, сажусь на него и жду возвращения Дидро.

Что касается прозвища Мылоед, то им Дидро был наречен в моем присутствии года три тому назад. Я только приехал в село на каникулы. Был воскресный день. Гутурские бездельники, собравшись в парикмахерской, с наслаждением внимали словопрениям Дидро и парикмахера Эквтиме-брюхана. Когда я вошел в парикмахерскую, спор был в самом разгаре. На меня никто не обратил внимания.

– Хорошо, уважаемый Дидро, задай мне еще одну загадку. Не сумею отгадать – целый месяц буду брить тебя бесплатно! – упрашивал парикмахер напыжившегося Дидро. (Во всем селе Эквтиме-брюхан был единственным человеком, обращавшимся к Дидро с почтительным «уважаемый». Дидро, разумеется, не понимал издевательства.)

– Так и быть, уважаемый Эквтиме! Вот тебе моя задача: на границе Японии и Америки сидит на заборе петух – головой к Японии, хвостом – к Америке. И вдруг снес петух яйцо на самой на линии границы. Кому принадлежало яйцо – Японии или Америке?!

В ожидании ответа Дидро сощурил глаза.

– Америке! – воскликнул Эквтиме.

– Почему? – спросил Дидро с иронией.

– Потому что хвост петуха обращен к Америке!

– Это ничего не значит! – окатил парикмахера холодной водой Дидро.

– Японии! – поспешил понравиться Эквтиме.

(Развязка этой опостылевшей загадки Дидро не нравится: петух не несется – это известно каждому. У Дидро подготовлен свой собственный новый, интересный финал.)

– Эй, ты, чудак! – обратился он к парикмахеру. – Да разве Америка и Япония граничат друг с другом?!

Парикмахерскую сотряс дружный хохот.

– Твоя взяла, уважаемый Дидро, ничего не поделаешь! – развел руками Эквтиме. – Но где ты выучил эту загадку?

– Где? В Порт-Артуре! – ответил Дидро так, словно вчера вернулся оттуда.

– Но когда же ты успел побывать в Порт-Артуре, уважаемый Дидро?

– А где, по-твоему, были я и мой отец в девятьсот четвертом?

– А мать? Где была твоя мать?

– Ну, что мне говорить с этим чудаком? – обратился Дидро к нам. – Скажите, люди, ведь мой отец женился на моей матери после возвращения из Порт-Артура?

Все согласно закивали головой.

– Но ты-то? Где же ты сам был в то время? – не отставал парикмахер.

– Я? Я находился в своем отце!

– Вот так память! – воскликнул Эквтиме, потом встревоженно посмотрел на Дидро и сказал: – Уважаемый Дидро, никак температура у тебя! Покажи-ка язык!

Дидро вздрогнул. Сперва он окинул нас подозрительным взглядом, потом скромно высунул кончик языка и стал скошенными глазами разглядывать его.

– Ну, уважаемый Дидро, по кончику языка я ничего не узнаю. Высунь язык как следует, жалко тебе, что ли? – настаивал Эквтиме.

Дидро напрягся, выкатил глаза и почти на целую пядь выбросил свой огромный язык. И в тот же миг парикмахер мазнул его по языку мыльной щеткой.

– Эоу-у-у! – замычал Дидро, схватил грязную парикмахерскую салфетку, засунул ее в рот и выскочил в дверь.

С тех пор к прозвищам Дидро добавилось третье – Мылоед.

– Ау-у-у! Дидройя-мылоед, порт-артурский шпион!

– Эге-ге-гей! Дидройя-мылоед, ойямовский выкормыш!

– Дидройя-мылоед! – надрываются, задыхаясь от смеха, гутурские ребятишки на берегу Супсы…

Это произошло весной прошлого года, в мае. Я приехал в село, чтобы помочь тете в ремонте дома, – надо было менять черепичную кровлю.

Стояли горячие дни сбора чайного листа. Опасаясь за выполнение плана, районное руководство вывело на плантации всех поголовно – директоров и учителей, учеников и сторожей, парикмахеров и портных, сапожников и продавцов, доярок и птичниц… По просьбе бригадира Сергия в то утро вышел на работу и я.

Склон холма зеленел молодыми, свежими, сочными побегами чая. И в этом зеленом море, словно цветы на ковре, пестрели желтые, белые, красные, синие кофты, сорочки, блузки и майки гутурских девушек и парней.

Чай в основном, разумеется, собирали женщины и школьники. Некоторые из мужчин помогали весовщикам, другие разносили корзины с чаем, а больше толпились в тени, дымили сигаретами и самокрутками и обсуждали проблемы мировой политики.

Я вел учет собранного чая. Вдруг кто-то крикнул:

– Дидройя идет!

Дидро, с раскрытым в улыбке до ушей ртом, спускался сверху. Он щедро раздавал во все стороны приветствия и в то же время, размахивая зажатым в руке камнем, предупреждал детей:

– Смотрите, пацаны! Не смейте называть меня Мылоедом, иначе вниз головой спущу вас по склону!

– Здорово, Дидройя-ежик! – крикнул кто-то.

– Ну, что я вам сказал! – остановился Дидро.

– Сказал – не называть Мылоедом! – ответил другой.

– Ежик, Мылоед, какая разница?! – спросил строго Дидро.

– Ну так здравствуй, Ломовой! – поправился третий.

– Опять! – Дидро недовольно поморщился.

– Что же им делать, уважаемый Дидро! – вступился за детей Эквтиме-брюхан. – Как же тебя называть?

– Лучше уж порт-артурским шпионом!.. По крайней мере, всем известно, что я не шпион!..

Дидро подошел ко мне, хлопнул по плечу и сказал:

– Запиши меня в список, внук Кишварди!

– В который, Дидро? Сборщиков, весовщиков или грузчиков?

– А что, по-твоему, лучше?

– По-моему, лучше прилечь в тени под деревом, Дидро!

– Болван! Лежать в тени я мог и у себя дома! Запиши в грузчики!

Я записал.

– Как ты там написал? – усомнился Дидро.

– Дидро Эдемикович Вешапидзе, – прочитал я.

– Покажи.

– Пожалуйста!

Дидро долго всматривался в тетрадь, потом подозвал парикмахера и спросил:

– Правду он говорит?

– Точно, уважаемый Дидро!

– Там не написано ни Ежик, ни Ломовой, ни Мылоед?

– Ничего подобного, уважаемый Дидро!

– А ну, подсоби-ка мне! – крикнул обрадованный Дидро и бросился к огромной корзине.

– Эта корзина слишком тяжела, лист пока влажный, уважаемый Дидро! – предупредил парикмахер.

Дидро снисходительно улыбнулся, подхватил стоявшего тут же мальчугана, поставил его на корзину и приказал:

– Ну-ка, нажми как следует!

Мальчик принялся ногами утаптывать лист. Чай в корзине опустился почти до половины.

– Теперь добавьте! – сказал Дидро.

Добавили.

– Еще!

Добавили еще. Корзина наполнилась до краев. Мальчуган продолжал трудиться добросовестно.

– Хватит тебе, сукин сын! – прикрикнул на него парикмахер. – Не видишь, сок уже капает!

Мальчика согнали.

Дидро обхватил корзину, приподнял.

– Мало! И это – плод труда всего села? Положите сверху еще мешок.

– И второй!

– Ну, теперь все! Не потянет! – заявил Эквтиме.

– Держу пари! – предложил Дидро.

– Идет! Сто раз брею тебя бесплатно! – выпалил парикмахер.

– Нет, уважаемый, ты и так задолжал мне на два года вперед! Ты, внучок Кишварди! Давай поспорим на брюки! – Дидро выразительно посмотрел на мои техасские джинсы.

– Зачем спорить, Дидро, я просто отдам их тебе.

– Я не нищий! – обиделся Дидро.

– Ну что ты! Разве я… Вот пойду домой, сменю брюки и сам их тебе принесу.

Дидро еще раз потряс корзину и чуть поколебался, но отступать не стал.

– Поднимите! – сказал он решительно и опустился на колени, спиной к корзине.

Кто-то принес веревку. Те два мешка привязали сверху к корзине, и четыре человека с трудом взвалили ее Дидро на спину.

– Держись, Дидройя-ломовой!

– Не подведи, Ежик!

– Давай жми, Мылоед!

Дидро выпрямился и тут же покачнулся, но быстро ухватился за тунговое дерево, растопырил ноги.

– Ау, Дидройя, убери руку, иначе проиграешь пари! – крикнул кто-то.

Дидро поспешно убрал руку и еще раз пошатнулся.

– Дидро, брось, ради бога, корзину и бери хоть сейчас мои брюки! – попросил я.

Но удержать Дидро было уже невозможно.

Первый десяток метров он, словно пьяный, прошел зигзагами, вихляя из стороны в сторону. Затем постепенно выпрямил шаг и наконец пошел медленно, но твердо и уверенно.

Ремни корзины глубоко врезались в плечи Дидро, жилы на лбу и шее взбухли, глаза налились кровью.

– Останови его! – попросил я Эквтиме-брюхана.

– Скорее Супсу остановишь, чем его! – ответил он.

До приемного пункта было метров триста. Затаив дыхание, люди молча взирали на еле видневшуюся под огромной ношей человеческую фигуру. Потом толпа ожила, ахнула и хлынула следом. Впереди бежали дети.

– Давай, Дидройя!

– Еще немного, и брюки Нодара – твои!

– Жми, жми, Дидройя!

– Обойди сейчас его спереди и поздоровайся с ним! Вот будет потеха! – пошутил кто-то.

– Давай, Дидро, осталось десять шагов!

– Восемь! Шесть!..

– Крепись, Дидройя! Один шаг!

Не снимая корзины, Дидро опустился на землю. С минуту он сидел, не двигаясь, с онемевшими руками и ногами. Потом, когда с лица сошла синева и побледневшие, как мел, губы вновь обрели свой естественный цвет, Дидро широко улыбнулся и навзничь опрокинулся на траву.

Четыре человека кое-как подняли корзину на весы. На чашку поставили гирю, другую, подвесили третью, четвертую. Язычок весов не трогался с места. Тогда принесли трехкилограммовый камень, привязали к чашке. У весовщика Бенедикта от удивления глаза полезли на лоб.

– Вы что, сукины дети, решили угробить человека? – рявкнул он.

– Сколько? – спросил кто-то.

– Сто сорок одно кило!

– Ау-у-у! – вырвалось у толпы.

Все обернулись к лежавшему в траве Дидро, но его там уже не было.

– Дидройя, где ты?

И вдруг увидели: с поникшей головой, болтающимися, словно плети, руками Дидро спускался по тропинке вниз, к берегу Супсы. И впервые за всю жизнь вдогонку не раздалось ни Дидройя-ежик, порт-артурский шпион, ни – Дидройя-ломовой, ойямовский выкормыш, ни – Дидройя-мылоед!..

«141 кг», – записал я красным карандашом против фамилии Дидро Эдемиковича Вешапидзе и закрыл тетрадь.

Вечером я завернул в газету свои техасские джинсы и направился к Дидро.

Двухкомнатный, крытый дранкой домик Дидро стоит у самого берега Супсы. Все свое детство я провел здесь, в этих местах, и ни разу мне не приходило в голову заглянуть в этот дом. Не знаю, было ли это проявлением естественного чувства страха или стеснения, которое люди во всем мире питают к жилищу одинокого человека…

Помню, в весеннюю пору я часто часами стоял на берегу, с трепетом ожидая, что взбушевавшаяся Супса вот-вот унесет убогое жилище Дидро. Но шли годы, а домишко стоял как ни в чем не бывало. Я как-то поделился своими опасениями с дедушкой, и тот ответил:

– Что ты! Ты – дите! Вот я, старик, с самого моего детства во время каждого паводка прощаюсь с этим домом, а он хоть бы что! Знал Эдемика-бестия, где ставить дом! Фундамент под ним – сплошная скала, да такая, что ей нипочем даже две Супсы, вместе взятые! Так-то, сынок!..

Нынешней весной Супса разбушевалась, как никогда… И теперь, вступив во двор Дидро, я сперва испытал тот знакомый с детства страх, а потом радость от того, что крепко и уверенно стоял домик на своем месте и единственным в этой ночи горящим окном взирал на сумасбродную Супсу.

Известно; слабоумные люди питают сильную любовь к животным, особенно – к собакам. Поэтому я ничуть не удивился, когда целая свора собак бросилась ко мне, виляя хвостами и повизгивая. Лишь одна из них угрожающе ощерилась и залаяла, и я сразу понял, что это – собака Дидро, потому что в чужом дворе собака никогда не лает на посторонних. Я остановился и, не зная клички собаки, на всякий случай позвал ее:

– Дидро, Дидро!

Собака тотчас же успокоилась, подбежала ко мне и стала ласково тереться о мои ноги, словно приглашая в дом, потом побежала вперед, оглянулась на меня и поднялась на балкон. Я последовал за собакой.

Дверь в комнату была отворена. На старинном круглом столе посреди комнаты чадила коптилка. В углу комнаты на низеньком столике виднелась икона Богоматери, а перед ней – высохшая ветка вербы. На левой стене висели два выцветших портрета – молодой женщины и усатого мужчины в черной чохе. («Родители», – мелькнуло у меня в голове.) Под портретами стояла тахта, а на тахте лежал Дидро. На маленьком треножном стулике у изголовья стоял влажный кувшин, и еще один плетеный стул с круглой спинкой стоял рядом. Вот и все, что я увидел в комнате. Впрочем, нет, под потолком висела электрическая лампочка, но она не горела.

– Можно к тебе, Дидро? – спросил я тихо.

Дидро улыбнулся и, приглашая сесть, глазами показал на плетеный стул.

– Отдыхаешь, Дидро? – спросил я.

Он отрицательно покачал головой.

– Нездоровится?

Дидро кивнул.

Мне стало не по себе. Подойдя к тахте, я взял кувшин, приподнял голову Дидро и дал ему напиться.

– Что у тебя болит, Дидро?

– Оборвалось, – прошептал он и облизнул губы.

– Что оборвалось, Дидро? – спросил я тоже шепотом.

– Не знаю… Вот здесь… И здесь… – Дидро приложил руку к сердцу, потом к правому виску.

Только сейчас я заметил, что лицо у Дидро было серым, а глаза – испуганными.

– Так я сбегаю за врачом!

– Нет! Не оставляй меня! – Дидро схватил мою руку и сильно сжал ее. Он не сводил с меня глаз.

– Сколько получилось? – спросил он.

– Что, Дидро? – не понял я, но потом сообразил – он спрашивал про чай. – Сто сорок один килограмм, Дидро!

– Это много?

– Очень много!

– А все же?

– Восемь пудов и тринадцать килограммов.

– А это много?

– Семнадцать батманов и пять килограммов.

– Да, немало…

– Ну, я побежал к врачу!

– Нет, нет! Не уходи! – Дидро опять схватил меня за руку.

– Да, Дидро, я ведь брюки принес, – сказал я смущенно.

– Какие брюки?

– Какие? Ведь ты выиграл пари!

– Ты что, парень, шуток не понимаешь?!

– У меня их две пары, Дидро…

Дидро посмотрел на завернутые в газету брюки, которые я положил на стол, задумался, потом повернулся ко мне и тихо сказал:

– Поклянись отцом, поклянись матерью, поклянись всеми, что не оставишь меня!

– Клянусь отцом, матерью, всеми, что не оставлю тебя! – Голос у меня задрожал.

– Подойди теперь к шкафу и выдвинь нижний ящик.

Я подошел к шкафу, нагнулся и выдвинул маленький нижний ящик. Он был полон бумажными деньгами – рублевыми и трехрублевыми.

– Есть там что-нибудь? – спросил Дидро.

– Есть. Деньги.

– Сколько?

– Много.

– А все же?

– Рублей сто – сто двадцать.

– Хватит на брюки?

– Ты с ума сошел, Дидро?

– Иди сюда, садись рядом со мной!

Я подошел. Дидро взял мою руку и заговорил:

– Эти деньги твои, Нодар! Сейчас я умру… Хоронить меня в моих брюках – грешно… Сними их с меня и надень твои брюки… Только не сейчас. Сейчас мне станет больно… Потом, после моей смерти…

Дидро закрыл глаза и надолго умолк. Если б не его горячая рука, сжимавшая мою кисть, я принял бы его за спящего. Вдруг Дидро встрепенулся и привстал.

– Нодар, парень, рассвело! Стало светло, Нодар! Слышишь, парень, светло кругом! Все стало на свои места, все улеглось – дом, роща, Супса, собака, корова, кувшин, икона, мать и отец мои! – Он глянул на окно. – А вот и Бог! Показался Бог, Нодар! Слава Тебе, Господи! Как Ты сумел осветить все? Покажись Нодару, великий Боже! Дважды два – четыре, а трижды три – девять! – Дидро правой рукой дотронулся до своего виска. – Вот где стало светло!.. Я вижу теперь все! Я умираю внутри, во тьме, и выхожу на свет! Все мои боли остались там, внутри! Выйди на свет, моя душа, выйди!.. А что Ты делаешь, Боже?! – крикнул вдруг Дидро. – Убиваешь меня, Боже?! Теперь, когда стало светло, когда Ты всему отвел свои места, теперь Ты хочешь отнять у меня душу?! Стой, Боже! Не делай этого, Господи!.. Нодар! Не разрешай Ему! Попроси Его, пусть не убивает меня! Пусть Он покажется, поговорит с тобой! Умереть теперь, когда я перестал быть Ежиком, Ломовым и Мылоедом?! Скажи Ему, попроси Его, Нодар, пусть подарит мне хоть один день жизни! Попроси!.. – Дидро постепенно понижал голос и последние слова произнес шепотом. Он опрокинулся навзничь, и теперь лишь по движению его побледневших губ можно было догадаться, что он продолжает уговаривать меня попросить Бога о продлении его жизни.

Я хотел вскочить, бежать, звать на помощь, но Дидро по-прежнему крепко держал меня за руку. И тогда я закричал:

– Помогите, люди! Дидро умирает! Эй, люди, зовите врача! Э-е-е-ей! Выходите, люди, помогите Дидро!..

Ревела Супса, в припадке дикой злости угрожавшая разрушением всему вокруг. И никто не услышал моего крика. Тогда я упал на колени и обратился к иконе Богоматери:

– Не убивай, Боже, нашего Дидро! Разве можно убивать его теперь, когда все у него пошло на лад, когда все для него стало светло и ясно?!

Я почувствовал, как постепенно слабеет рука Дидро. Потом пальцы его разжались, и кисть руки медленно сползла к стоявшему на треногом стулике кувшину.

Дидро больше не дышал.

– Эх, Боже, где твоя справедливость?

Я встал и вышел во двор. Давешние собаки исчезли. Лишь верный пес Дидро лежал у ворот, уткнувшись мордой в передние лапы, умными глазами глядел на меня.

Серые облака покрывали небо. И сквозь них, словно скрывающийся от преследователей преступник, украдкой пробиралась луна.

С воем и ревом бросалась на берег сумасшедшая Супса. И я, как в детстве, испугался, что вот-вот она снесет домик Дидро. Ну и черт с ним!

– Боже, пусть волна разрушит и смоет этот несчастный дом, пусть! – крикнул я. Но слишком громко шумела Супса, и Всевышний не услышал моего голоса. Дом по-прежнему стоял себе, не ставя ни во что буйство бесновавшейся реки.

Я покинул двор. Собака поплелась за мной.

– Чего тебе, пес?

Словно устыдившись, собака опустила голову и поджала хвост.

– Ты откуда, парень? – услышал я вдруг окрик.

Это был Теймураз Чанишвили, наш аптекарь.

– Был у Дидро…

– Ну и как он, Дидройя-ломовой?

– Умер Дидро, уважаемый Теймураз!..

– Да ты что? Не может быть! – вскрикнул Теймураз и потом добавил: – А впрочем, так оно и лучше… Ну что за жизнь была у несчастного? Одно мученье… Слава Тебе, Господи!.. – Аптекарь перекрестился и быстрыми шагами направился к дому Дидро. Собака поплелась за ним.

…Я взглянул на небо. Луны не было. Луна успела скрыться…

Кровь

Перевод З. Ахвледиани

Стриженый мальчуган с нанизанными на прутик бычками в руке стоял, понурив голову, под липой, печальными глазами разглядывал свои облепленные грязью голые ноги и думал: «До чего же этот старик похож на моего отца! Седые волосы… Черные брови… Широкий нос… Красивые глаза… И голос – низкий, приятный… Если закрыть глаза, можно представить, что он – мой отец!..»

И мальчуган зажмурился.

– Вот поэтому-то я и пригласила вас, уважаемый мой Кишварди!.. Нет больше моих сил! Совсем отбился от рук, негодник!.. Все дети как дети – с книгой не расстаются, а он знай себе день и ночь ловит этих бычков!.. А что он выкинул третьего дня?! Бросил в наш общий – с Гоподзе – колодец огромный арбуз! Арбуз лопнул, и вот уже неделя, две семьи вместо воды пьют компот!..

– Убей меня бог! Это правда, мальчик?! Уж не беспокойтесь, уважаемая Юлия! Вот как заберу его в Гурию, да как повешу за ногу на чинаре, – напляшется он у меня!

– Не знаю, за что вы его там повесите, но я так скажу: счастливая его мать, не пришлось ей глядеть на этого негодника. И отец его тоже, между прочим, счастливый…

– Как вы полагаете, уважаемая Юлия, не будет, значит, с ним сладу?

– Не знаю, ничего я не знаю… Судите сами: послала я его недавно на мельницу… Пуд отборной кукурузы унес, изверг, а вернулся с пятью фунтами муки в мешке. Остальное отдал, оказывается, непутевым детям Валико Кухалашвили! «Много их в доме, – говорит, – живут впроголодь…» Каково, а?!

– Убей меня бог! Это правда, мальчик?!

– Это еще что! Позавчера он да дружок его – босяк Кукури Угулава – прокрались в сад – подумать только! – своего же учителя географии Датико Цверава, нарвали персиков и выменяли их на табак! Каково?!

– Убей меня бог! Это правда, мальчик?

– Да что вы заладили – «правда?», «правда?»! Что же, по-вашему, я вру?

– Что вы, что вы, уважаемая Юлия! Это я к тому – неужто нет для него спасения? Неужто он пропал совсем?!

– Нет, почему же… Спасти его, конечно, можно, но это свыше моих сил… Здесь нужна крепкая, мужская рука! К тому же, кроме него, на моей шее еще два зверя – Зураб и Вахтанг, дети моего Коли. Те почище этого. Вот вернутся с выгона – убедитесь сами!

– М-да-а-а… Что же вам сказать, уважаемая Юлия!.. Пока были живы его родители – меня и близко к ребенку не подпускали… А теперь как мне быть? Как приручить его, как согреть его сердце? Чужой я для него, понимаете? Чужой!..

– Не говорите, уважаемый Кишварди! Ведь он как-никак мужчина и с мужчиной легче найдет общий язык… К тому же он продолжатель вашего рода…

– Оно-то, конечно, так… А как у него с учебой, уважаемая Юлия?

– Гм!.. Мальчишка, укравший персики у своего учителя и ради развратной книжки «Декамерон» продавший серебряные ложки собственной бабушки, – о какой учебе может думать такой мальчишка, скажите сами, ради бога, уважаемый Кишварди!

– Это правда, мальчик?! Решено! Заберу его в Гурию и повешу за ногу на чинаре!

– Да вот, пожалуйста, полюбуйтесь на него: мы тут убиваемся, а ему хоть бы хны! И в ус не дует!

А мальчик стоял под липой с закрытыми глазами и думал: «Устала бедная моя бабушка Юлия… Какой у нее раньше был приятный голос, а теперь – во какой злой!.. А может, это мне так кажется? Этот – дед, что ли? – говорит так спокойно и приятно… Да, видать, устала она… Эх, хоть бы сейчас она не послала меня с этим – дедом, что ли? – а впредь я никогда не обижу ее, никогда!.. Лишь бы не послала… Лишь бы не послала…»

– Сирота он, уважаемая Юлия… Кроме розг, ему и ласка нужна…

– Сирота сироте рознь! Много он понимает в ласке! Ласка…

– Это правда, мальчик?! А вот как заберу его в Гурию, да как повешу за ногу… Когда его забрать, уважаемая Юлия?

– Да хоть сейчас! Долго ли его снаряжать?

– Как же так… Мальчишка гол как сокол…

– Таким я и привезла его в прошлом году из Авчала, уважаемый Кишварди… Может, прикажете справить ему чоху с позументом?

– Бедный мой мальчик!

– Откушали бы перед дорогой, уважаемый Кишварди…

– Да нет, не беспокойтесь, уважаемая Юлия… Закусим в Самтредиа, а там и до дому рукой подать…

– Воля ваша… Счастливого вам пути… Да хранит вас святой Георгий!..

– Дай Бог вам счастья, уважаемая Юлия!..

– Вот, захватите с собой, уважаемый Кишварди!

– Что это?

– Да документы его разные… В сентябре, надо полагать, пошлете его в школу, – понадобятся… В четвертый класс он перешел… Правда, в справке ошибка – вместо Ломджария Нодари записали Ломджария Надири[145]. Впрочем, по-моему, не ошибка это, а так оно и есть.

– Это правда, мальчик? Что ж, заберу его в Гурию и повешу за ногу на чинаре…

– Вешайте, за что хотите, но только чтоб глаза мои его больше здесь не видели!

– За ногу, за ногу повешу!

– Бог вам в помощь!

– А не поможет, так возьму его в такой оборот, что аж камни от жалости заплачут!

– Ну так до свидания, уважаемый Кишварди!

– Всего вам хорошего, уважаемая Юлия!

Сия приемо-сдаточная процедура произошла в августовский полдень 1938 года, в местечке Хони, между имеретинской бабушкой – то есть матерью матери Нодара Ломджария, уважаемой Юлией Микеладзе, и его гурийским дедом – то есть отцом отца, уважаемым Кишварди Ломджария.

А спустя час мальчик, то есть Нодар Ломджария, рожденный 14 июля 1928 года в городе Тбилиси, в семье служащего, плелся, словно теленок на веревке, за дедом, понуро шагавшим по раскаленной, пыльной дороге…

Из Хони до Кулаши дед и внук добрались на пролетке, из Кулаши в Самтредиа ехали на линейке. Здесь, не перекусив, пересели на грузовик чайной фабрики, следовавший в Чохатаури. Оттуда пешком направились в село Интабуети.

Дед шел впереди, внук – за ним. Измученный старческим недугом дед тяжело кряхтел и стонал. Завидев идущего навстречу путника, он умолкал, низко с ним раскланивался, а затем, выждав несколько минут, вновь начинал стонать и кряхтеть. Иногда он молча оглядывался на мальчика – так оглядывается старая кляча на отставшего жеребенка, боясь потерять последнего своего отпрыска.

Мальчик шел и думал: «Вот впереди шагает старик – хилый, больной, стонущий, с выцветшей шляпой на голове… Он обещает повесить меня за ногу на дереве… Этот старик – мой дед. Отец моего отца… Дед!.. Что же заставляет меня следовать за ним? Почему я покорно, словно раб, тащусь по этой пыльной дороге? Два шага в сторону – и, пожалуйста, валяй себе на все четыре стороны!.. А вот и нет! Не могу! Сила какая-то толкает меня в спину – шагай за стариком, и никаких чертей! Что это за сила? Почему я, уставший, голодный, изнемогающий от жары и жажды, не смею свернуть с дороги? Почему? Как эта сила называется?»

– О чем ты думаешь, внучек? – обернулся вдруг старик.

– Ни о чем! – ответил, не задумываясь, опешивший мальчик. Он ожидал всего, но только не такого вопроса.

Старик сошел на обочину дороги, присел. Отдышавшись и накряхтевшись, он поглядел на мальчика, потом стал считать, загибая пальцы: 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38.

– Родился ты, внучек, в двадцать восьмом. Теперь у нас – тридцать восьмой. Значит, тебе пошел одиннадцатый… Взрослый уже… Как же это ты можешь ни о чем не думать, а? Или скрываешь от деда?

– Да нет, дедушка, не думал я ни о чем! – солгал мальчик.

– А пора бы и привыкнуть думать, внучек, пора!..

Старик, кряхтя и охая, встал и продолжил свой путь. Мальчик, словно теленок на веревке, послушно поплелся за ним…

Мальчик – загоревший, с взъерошенными волосами – стоял, опершись на заступ, под чинарой, грустными глазами разглядывал свои облепленные грязью голые ноги и думал: «Как она состарилась, согнулась за один год! Лицо – одни морщины… Голос какой-то сиплый. И все же она похожа на мою мать – молодую, красивую, нежную, кареглазую, добрую мою маму. Похожа и волосами и походкой… Если закрыть глаза, можно представить, что она – моя мать!»

Но мальчик не зажмурился. Мальчик испугался.

– Потеряла я покой, уважаемый Кишварди! Призрак несчастной его матери мерещится мне во сне и наяву… Голос собственной совести преследует меня… С тех пор, как вы взяли его с собой, хожу я опустошенная, словно сердце вырвали из груди… Верните мне моего ребенка, уважаемый Кишварди!..

– Гм, ребенком он был тогда, когда я взял его от вас. Теперь он – мужчина, и пусть решает сам. Захочет вернуться к вам – я не стану его удерживать.

– Обижен он на меня… Если кто и сумеет помирить его со мной, то только вы, уважаемый Кишварди. Человек вы мудрый…

– У вас ведь еще двое таких, уважаемая Юлия… Оставьте мне хоть одного!

– Да разве в счете дело? Два, десять, сто – все одно! Внук – он и есть внук для бабушки, уважаемый Кишварди!

– Так-то оно так… Но как же мне быть? Ведь после моей смерти счет рода Ломджария должен начаться с него?..

– Так я же не изменю его фамилию! Пусть и те двое будут Ломджария, но этого-то отдайте мне!

– Отнимать, значит, мальчика приехали, уважаемая Юлия?!

– Не отпускайте меня на тот свет с грехом на душе! Как же я там взгляну на его мать?!

– Э, уважаемая Юлия, это еще вопрос – кто из нас отправится туда раньше. А каково мне будет глядеть на его мать и отца, если я опережу вас?

– Не дай вам Бог смерти, уважаемый Кишварди!

– Мальчик – он и поле мое, и виноградник, и мельница, и могила, и надгробный камень… Нет, не отдам его, хоть убейте меня!

– Ну так я убью себя! Вот здесь, перед вами!

– Господь с вами, уважаемая Юлия, что вы такое говорите!.. Пойдешь с ней, мальчик?

– Да разве он признается? Он же стесняется вас!

– Это правда, мальчик?

– Ему материнская ласка нужна, уважаемый Кишварди! Постирать, погладить, выкупать, спинку потереть, причесать… Разве вы можете заменить ему мать?

– Ну, это как сказать… Ухаживал я за ним до сих пор, слава богу, неплохо… Вас, по крайней мере, на помощь не звал…

– Не спорю, не спорю, уважаемый Кишварди! Но все же… Ноги мальчику перед сном помыть, в школу за ним бегать… Не мужское это дело!..

– А он и на нашу школу не в обиде… Это в вашей школе его зверем нарекли, да и вы, помнится, согласились с этим… А он не зверь вовсе…

– Почему у меня язык не отсох тогда?

– Однако не думайте, что он у меня превратился в ангела или перестал красть персики!

– Ну и на здоровье!

– Или, думаете, он перестал раздавать муку?

– Да бог с ней, с мукой-то! Все мое принадлежит ему! Пусть хоть сжигает, разве я против?

– И курит, стервец!

– Это правда, мальчик?

– Вы меня, меня спросите! Опустошил и карманы мои, и кисет!

– Ну и пусть курит себе на здоровье! Ведь сами сказали – мужчина он!

– Потерпите еще месяц. Вот получу премию за шелковичные коконы, приодену его… Не пойдет же он к вам этаким оборванцем!

– Вы только отпустите, а одеть, обуть его – это уж моя забота! Сниму собственное платье!

– Гм, очень оно подойдет ему!

– Конечно, вам – шутки шутить, а у меня сердце кровью обливается!

– Я ведь сказал, уважаемая Юлия: он уже взрослый. Пусть решает сам!

– Вы для него – все равно что икона для верующего, и каждое ваше слово – все равно что проповедь Божья… Скажите ему, уважаемый Кишварди!..

– Побойтесь Бога, уважаемая Юлия! Как же это я скажу своей плоти и крови – уйди, мол, из моего дома?!

– А я разве чужая ему? Разве он не моя плоть и кровь?.. Всего год, не больше, осталось мне жить! Умоляю вас, не убивайте меня раньше срока, подарите старушке этого мальчика!

– Уважаемая Юлия…

– На колени, на колени стану перед вами!..

– Да вы что! Встаньте, ради бога!.. Будь по-вашему!..

– Великий Боже! Ниспошли ему счастья и радости!

– Не видать мне больше радости и счастья…

– Матерь Божья…

– Иди с бабушкой, внучек!..

Такой диалог состоялся ровно год спустя после описанных выше событий между гурийским дедом и имеретинской бабушкой мальчика. Но это уже была не приемо-сдаточная процедура. Это было бурление двух кипящих кровей, рыданье двух трепещущих сердец. И эта борьба двух равных по силе любви страстей отдавалась в мальчике учащенным биением сердца и соленым комом в горле, холодной испариной и жгучим ознобом, дрожью в теле и болью в груди. Неведомая сила то властно тянула его к бабушке, то мощным толчком бросала к деду. Несколько раз мальчик ощущал острую боль – словно его тело пронзало насквозь раскаленное копье. И все время, пока между стариком и старушкой длился этот странный, горький диалог, мальчика не покидало необъяснимое чувство страха, тревоги и ожидания.

Бабушка встала, подошла к мальчику, обняла его.

– Радость ты моя, свет моих очей, пойдем со мной, подари мне два лишних дня жизни!..

Бабушка плакала, и горячие ее слезы капали на голову мальчика. Выплакавшись, она осторожно привлекла его к себе, но мальчик стоял не двигаясь, стоял, как железный кол, как дерево, глубоко вросшее в землю корнями.

– Иди с ней, внучек, иди со своей старой бабушкой… Налюбуется она тобой, вернешься ко мне… К тому времени и я соскучусь без тебя… А как ты думал? Быть внуком – нелегкое дело! Трудно, трудно быть внуком, особенно внуком таких вот старых развалин, как я да твоя бабушка… Иди с ней, дорогой… А твои топор, заступ, мотыга, давильня, корзина, корова, теленок, коза и свинья никуда не денутся, будут ждать твоего возвращения…

Мальчик слушал, смотрел и удивлялся: топор, мотыга, заступ, корзина валялись в разных концах двора, корова, теленок, коза и свинья были в разных концах двора, – как же дедушка, не видя их, точно указывал рукой именно туда, где находился каждый из названных им предметов и животных?

А дед продолжал:

– Вот твоя сумка, учебники твои – грузинский, история… Что еще у нас с тобой? Пожалуй, ничего. Брюки, рубашка и чувяки на тебе. До Самтредиа топай босиком, иначе чувяки не дотянут до дому. Вот и все… Ну давай!

Кишварди Ломджария понял, что его внук сейчас превратился в железный кол, в дерево, глубоко вросшее в землю корнями, настолько глубоко, что вырвать его обычными увещеваниями невозможно. Здесь нужен был иной подход. Но какой?

Кишварди Ломджария понял и то, что его внук сейчас стоял посреди заколдованного круга и притягательная сила двух кровей властно тянула его в разные стороны. Какая из них возьмет верх? Какая кровь победит? Ждать исхода этой борьбы нельзя… Кому-то из них нужно первым перекрыть, перерезать канал, в котором кипит и бурлит взбунтовавшаяся кровь…

И Кишварди Ломджария опередил бабушку:

– Ну чего ты ждешь? Устал я болтать с тобой!

Мальчик испуганно взглянул на деда.

– Иди и не смей оглядываться! Понял?!

Горькую обиду на деда и нежную жалость к бабушке мальчик почувствовал одновременно. Подступившие слезы затуманили глаза, голова безвольно опустилась на грудь, и он, не вымолвив ни слова, покорно, словно теленок на веревке, побрел по пыльной чохатаурской дороге за своей дряхлой, сгорбленной, облаченной во все черное бабушкой…

Кишварди Ломджария сидел у камина и ждал, пока в медном котелке закипит вода.

Кишварди Ломджария глядел на огонь и думал. Думал и в то же время старался уйти, скрыться от своих невеселых дум. Но куда человеку деться от собственных дум? Ведь человек не Бог… «Не нужно было отпускать мальчика… Но не смог я устоять перед горем старушки… А теперь сам в ее положении. На той неделе схожу к ней, попрошу вернуть мальчика. Не отдаст, заберу силой… „Какое, – скажу, – имеешь ты право отнимать у меня мою плоть и мою кровь? Ведь ты не Бог!“ Но… ведь она может ответить мне теми же словами?! Ведь я сам тоже не Бог, а всего-навсего простой смертный… Ведь мальчик принадлежит ей так же, как и мне… Вот если бы я был Богом! Ох, трудно, трудно быть человеком, гораздо труднее, чем Богом… Слава богу, в этом сам убедился наш Спаситель – Иисус Христос… На той неделе пойду к ней, брошусь в ноги… Хотя нет, неделю мне не стерпеть… Пойду послезавтра… Нет, завтра! Завтра же с рассветом отправлюсь в путь… Господи, скорее бы наступило утро!..»

Так думал Кишварди Ломджария, сидя у камина и ожидая, когда в медном котелке закипит вода, как вдруг открылась дверь и на пороге показался мальчик с поникшей головой и перекинутыми через плечо чувяками.

– Слава Тебе, Господи! – воскликнул дед.

– Я вернулся, – прошептал внук.

– Я знал, что ты вернешься, – сказал дед.

Потом Кишварди Ломджария налил в медный таз горячей воды из медного котелка и долго мыл уставшие ноги внука. Потом приготовил ему постель на тахте, а сам пошел спать в маленькую каморку…

В полночь старика разбудил голос мальчика:

– Дед, можно мне лечь с тобой?

– Иди, внучек! – ответил старик и придвинулся к стене.

Мальчик лег, прижался к деду.

«Какой он холодный, бедный дедушка!» – подумал внук.

«Какой он горячий!» – подумал дед.

Спустя некоторое время дед спросил:

– А знаешь, что привело тебя ко мне?

– Нет!

– Так я скажу тебе: кровь тебя привела ко мне, вот что! Кровь – великая сила, внучек!..

Больше в ту ночь они не обменялись ни словом. Ни о чем не думали, ни о чем не говорили.

Дед и внук спали счастливым сном…

Думала и говорила кровь. Но о чем думала и говорила кровь, об этом известно одному Богу!..

Hellados[146]

Перевод З. Ахвледиани

– Джемал – скрипка!

– Янгули – сопляк!

– Джемал – свинья!

– Янгули – паршивый грек!

– Джемал – гнилой!

– Молодец против овец!

– Осел!

– Мочалка!

– Хулиган!

– Тбилисский слюнтяй!

– Шени деда ватире[147], Янгули!

– Имана су ине простикаса инека[148], Джемал!

Янгули был сыном сухумского грека Христо Александриди. Тонкий, как щепка, широкоплечий, с прямым красивым носом, черными, как уголь, глазами и длинными, до колен, руками, четырнадцатилетний Янгули наводил ужас на всех сверстников в своем квартале. Дрался он как-то по-особому. Ему ничего не стоило отдубасить сразу двух-трех парней, не дав им даже шевельнуть рукой. Был он быстр и ловок, как кошка, и крепок, как кремень. Зимой и летом Янгули носил распахнутую на груди черную сатиновую рубаху.

Янгули с отцом жили на Венецианском шоссе, у реки Чалбаш. Матери своей Янгули не помнил – она скончалась рано. Все богатство Александриди состояло из крошечного огорода, коровы и серого ослика. Зарабатывали на жизнь, торгуя зеленью, молоком и мацони.

Янгули нигде не учился. Помогал отцу в хозяйстве, изредка развозил на ослике мацони по соседям. Все остальное время, предоставленный самому себе, он коротал на улице. У железнодорожного переезда подкарауливал возвращавшихся из школы мальчиков, обыскивал их карманы, извлекал оттуда табак и мелочь, блестящие цепочки и цветные карандаши. На другой день те же предметы по скидке продавал тем же ребятам, играл с ними на вырученные деньги и, обобрав незадачливых партнеров, возвращался домой с набитыми карманами.

Так продолжалось изо дня в день…

Четырнадцатилетний диктатор безраздельно властвовал над населением Венецианского шоссе и в том числе над моим двоюродным братом Кокой.

Одним словом, Янгули был признанным главарем квартала.

Наше знакомство началось осенью тридцать восьмого. Тетя моя Нина, привезя меня, осиротевшего, из Тбилиси, на второй же день отправилась вместе со мной к известной на весь Сухуми учительнице музыки Елене Михайловне Навродской и бросилась ей в ноги:

– Сжальтесь над сиротой! Мать водила его на скрипку… И вдруг – ни матери, ни скрипки… Возьмите его… Назначьте любую плату…

Навродская проверила мой слух, проэкзаменовала по чтению нот, осмотрела мои пальцы, пощупала мозоль под подбородком. Потом, поколебавшись немного, вынесла из другой комнаты скрипку и велела мне настроить ее. Тетя напряглась, забеспокоилась, но вздохнула облегченно, когда я неплохо справился с заданием.

– А теперь сыграй «Сурка» Бетховена! – Елена Михайловна уселась в кресло и приготовилась слушать. При упоминании Бетховена тетя расстроилась.

– Уважаемая Елена Михайловна, может, выбрать другого, поменьше композитора? – попросила она Навродскую, вытирая платком вспотевший лоб.

– Как, он не играет «Сурка»? – Брови Навродской удивленно взметнулись вверх.

Настала долгожданная, блаженная минута в моей жизни. Мне представлялась возможность раз и навсегда избавиться от жестокого музыкального ига, под которое я шестилетним ребенком подпал по воле матери и которое безжалостно давило на меня все эти годы. Стоило мне сейчас произнести одно-единственное магическое слово «нет!», и моим мукам пришел бы конец. Но… то ли умоляющий взгляд тети, то ли удивление Навродской, то ли честолюбие тринадцатилетнего мальчика, – какая-то неведомая сила заставила меня взять смычок и… комната наполнилась простой и гениальной мелодией «Сурка»…

Я закончил играть. Глаза тети были полны слез, а на лице Навродской сияла довольная улыбка.

Елена Михайловна согласилась…

Возвращаясь домой, у железнодорожного переезда мы увидели сидевшего на мостовой мальчика. Куском кирпича он щелкал орехи.

– Здравствуйте, Нина Ивановна! – поздоровался он с тетей.

– Здравствуй! – коротко ответила она.

– А где Кока?

– В школе, где же еще? Это ты, бездельник…

– А это кто?

– Не твое дело! – отрубила тетя, подтолкнув меня.

Янгули протяжно свистнул. Мы продолжили путь.

– Э-эй, скрипка!

Я удивленно оглянулся.

Сощурив один глаз и высунув язык, Янгули правой рукой водил по левой, подражая игре на скрипке. Я разозлился.

– Обезьяна! – крикнул я, пригрозив кулаком.

– Завтра загляни ко мне, дам дрова попилить! – расхохотался он.

– Ты не перестанешь хулиганить? – недовольно покачала головой тетя.

– Кто это? – спросил я.

– Грек он, Янгули. Отец его носит нам молоко… Чтоб ноги твоей не было рядом с ним! Хулиган… Днюет и ночует на улице.

Я еще раз оглянулся. Янгули щелкал орехи и вызывающе улыбался.

Тринадцатая школа, куда определила меня тетя, стояла за железнодорожным полотном, и потому мои встречи с Янгули у переезда стали неминуемы.

Почти месяц он не обращал на меня никакого внимания. Он был занят обычным делом – играл со своими дружками в бабки или деньги. Но я заметил, что каждый раз при моем появлении Янгули обязательно набрасывался на кого-нибудь из своего окружения – то нахлобучивал на глаза шапку, то пинал ногой. И при этом искоса поглядывал на меня.

В свою очередь я делал вид, как будто меня ничуть не интересуют ни Янгули, ни его братия. На самом же деле мне не терпелось смешаться с ребятами, показать им, на что я способен. Но пока в квартале я был новичком, без друзей и товарищей, рядом со мной, кроме Коки, не было никого, и поэтому я не решался подходить к головорезам Янгули. Одно я чувствовал ясно: нейтральная полоса между нами постепенно сокращалась, словно тлеющий бикфордов шнур, огонь приближался к пистону, и в один прекрасный день должен был произойти взрыв.

И спустя ровно месяц этот день наступил…

Елена Михайловна занималась с учеником, я сидел в передней, дожидаясь своей очереди.

На круглом столике стоял аквариум, и в нем меж водорослей, красивых раковин и камней плавали золотые рыбки. Они смешно разевали рты, выпуская воздушные пузырьки, и мне почему-то показалось, что рыбки страшно проголодались. Я быстро извлек из кармана завернутый в газету бутерброд, раскрошил черный хлеб и сыр и засыпал в аквариум. Рыбки сперва шарахнулись в сторону, укрылись за камнями, потом, словно догадавшись о моем добром намерении, вышли из-за укрытия и набросились на пищу.

С наслаждением наблюдал я за поднявшимся в воде золотым вихрем. Аквариум бурлил, как миниатюрный океан. Постепенно волнение улеглось. Насытившиеся рыбки чинно перемещались в воде, по очереди подплывали к стенкам аквариума и, как бы в знак благодарности, плавно раскачивались передо мной, чуть шевеля хвостами. Вдруг одна из рыбешек – самая крупная – перевернулась вверх животом. Ее примеру последовали и другие рыбки. Вскоре все рыбы в аквариуме, судорожно двигая жабрами, плавали на спине. Я запустил руку в воду и стал переворачивать обитательниц аквариума, но они тотчас же вновь ложились на спину. Я понял, что произошло нечто непоправимое. Спустя несколько минут жизнь в аквариуме замерла. Отравленные золотые рыбки всплыли на поверхность воды… Я оцепенел от ужаса. Потом схватил футляр со скрипкой и бросился к выходу, но было уже поздно. Из комнаты вышла Елена Михайловна, провожавшая ученика.

– Войди! – обратилась она ко мне. Я стоял, словно вкопанный.

– Входи же! – повторила она, слегка подтолкнув меня к двери. Я не сдвинулся с места.

– Ты что, не выучил урок? – строго спросила Елена Михайловна. Я не ответил. Тогда она удивленно посмотрела на меня, проследила взглядом мой взгляд и… произошло то, что могут представить себе разве только ихтиологи. У Елены Михайловны подкосились ноги, посинели губы, она плюхнулась в кресло и, еле выговаривая слова, произнесла дрожащим голосом:

– Ты… Что ты… наделал, паршивый мальчишка?

– Я не знал, Елена Михайловна… Я думал… Я только накормил их черным хлебом и сыром…

– Отравил… – простонала она в отчаянии. Потом зарылась головой в ладони и зарыдала так, словно кто-то зарезал ее родное дитя.

Помню, я что-то лепетал, оправдывался, старался утешить убитую горем женщину. Напрасно… Женщина встала, подошла к аквариуму. По одной доставала она из воды бездыханных рыбок, целовала их и снова опускала в аквариум. И причитала:

– Милые мои, золотые, ненаглядные… Отравили, убили вас!

Потом она повернулась ко мне. Лицо ее было перекошено, подбородок дрожал, из глаз ручьями лились слезы. Вдруг она размахнулась и закатила мне такую оплеуху, что я с трудом удержался на ногах.

– Вон из моего дома, варвар! Чтоб ноги твоей здесь не было больше!.. Вон!

Я молча проглотил и оплеуху, и подступившие слезы, взял свою скрипку и вышел.

Ошеломленный, опозоренный, полуживой, шагал я домой. У переезда, как всегда, забавлялась Янгулина бражка. Меня потянуло к ним, тем более что идти домой сейчас не имело смысла. Поравнявшись с ребятами, я замедлил шаги, потом нагнулся и стал возиться со шнурком ботинка.

– Э-эй, скрипка!

Я узнал голос Янгули.

– Чего тебе?

– Поди сюда!

– Есть дело – подойди сам!

Янгули удивленно посмотрел на еще более удивленных ребят и медленно направился ко мне.

– Ты разве не знаешь, кто я? – спросил он вызывающе.

– Знаю! – ответил я, глядя ему в глаза.

– Так почему не идешь ко мне, когда я зову?

– А кто ты такой – звать меня?! – произнес я небрежно, но на всякий случай положил футляр со скрипкой на землю.

Янгули еще раз недоуменно взглянул на ребят, которые, забыв про игру, окружили нас.

– Янгули, покажи-ка ему, кто ты есть! – крикнул один из парней.

– Дай ему, Янгули! – добавил другой.

– Одну пощечину, Янгули! – посоветовал третий.

– Посмотрим сперва, каков он молодец! – сказал Янгули и легонько потрепал меня по щеке.

– Руку! – прикрикнул я на него.

– Ты смотри-ка! – удивился Янгули.

– Ну и смотри!

– Папироску! – протянул вдруг руку Янгули.

– Не курю!

– Деньги!

– Нет денег!

– Выверни карманы!

– Выворачивай сам!

Ребята стали перешептываться. Янгули опешил, но тут же очухался и нагнулся к скрипке.

– Убери лапу! – крикнул я и тоже потянулся к скрипке, но Янгули опередил меня, раскрыл футляр, достал инструмент и протянул его мне:

– Ну-ка, сыграй, развлеки ребят!

– Не играю!

– Зачем же тогда таскаешь этот ящик? Ты что, бесплатный осел?

– Отдай скрипку!

Янгули убрал скрипку за спину и попятился.

– Петя, Фема, Курлик, Панчо, Тена! Вы слышали скрипку? – обратился он к ребятам. Те громко заржали.

– Только по радио! – крикнул Петя.

– Давай, Янгули, покажи!

Раньше всех звук моей скрипки услышал я сам: Янгули размахнулся и плашмя опустил ее на мою голову.

– Зр-р-р… чхк… – раздался треск, и скрипка переломилась надвое. Нижняя ее часть, словно отрубленная рука, повисла на верхней, издавая жалобный стон.

Ребята с хохотом повалились на землю.

Сердце у меня замерло, кровь бросилась в голову, уши заложило. Я ничего не слышал, не чувствовал, видел лишь корчившихся в приступе неуемного смеха ребят, разбитую скрипку и выступающую вперед худую челюсть Янгули. И вдруг я изо всех сил ударил кулаком в эту челюсть.

Когда я вновь обрел слух и сознание, Янгули сидел на мостовой, с недоумением смотрел на меня и правой рукой растирал челюсть. Ребята молчали.

Я повернулся и пошел домой.

В тот же вечер Петя – наш сосед и правая рука Янгули – принес к нам домой искалеченную скрипку вместе с футляром, бросил у входа и убежал.

Взбешенная тетя с воем и проклятиями извергла хулу сперва на Петю, потом на Янгули Александриди и, наконец, на меня:

– Чтоб тебе повылазило, Петя, урод ты этакий!.. Чтоб ты провалился, нечистая твоя душа!.. Но чего мне требовать от тебя и твоего отца – зеленщика! Откуда вам знать цену этой скрипке! Что Паганини и Страдивари, что пильщик дров – вам все одно!..

Янгули Александриди! Вот кого следовало бы четвертовать, изжарить на медленном огне! Да что там! О какой музыке толковать с болваном, выросшим под рев осла!.. Это все он, поселившийся в моем доме новый хулиган! Его бы повесить в первую очередь! Несчастная моя сестра, моя Анико! Мало мне было своего горя, еще и этого бандита ты подбросила!.. Горе мне, несчастной!..

В этот день завершилась моя музыкальная одиссея. Началась новая эра в моей жизни – борьба за существование…

На второй день Янгули и Петя встретили нас у ворот школы. Сердце у меня екнуло, но я прошел мимо, как бы ничего вчера не бывало.

– Скрипка! – Голос был Петин.

Я остановился.

– Поговорим! – подошел ко мне Янгули.

– О чем?

– Здесь неудобно. – Он покосился на расходившихся после занятий школьников и учителей.

– А где же? – спросил я.

– За переездом, под мостом.

– Пожалуйста!

Янгули шел впереди, я и Кока – за ним. Петя следовал сзади («Чтобы не дать нам убежать», – подумал я).

– Пропали! – проговорил обескураженный Кока. Он был моложе меня на два года, к тому же отлично помнил оплеухи Янгули.

– Не бойся! – утешил я его, хотя и самому мне было не по себе. Когда мы стали спускаться по откосу насыпи железнодорожного полотна, Кока чуть было не удрал, – я успел схватить его за руку:

– Не смей! Хочешь опозориться?!

– Да ты же знаешь его! Накостыляет он нам!.. – простонал Кока жалобно.

– Ну и пусть! Не убьет же!

Кока потащился за мной, словно отданный на закланье теленок.

Янгули остановился под железнодорожным мостом, огляделся. Вокруг не было ни души.

– Ну, пришли. Что тебе нужно? – спросил я.

Янгули с минуту молчал, потом сказал:

– Ты вчера опозорил меня перед ребятами… Крепко ударил, неожиданно… Я не смог встать, и потому ты не получил своего… Хотел встать, да не смог…

Спокойная откровенность Янгули сбила меня с толку.

– Я – главарь, вожак в квартале, главарем и останусь… – продолжал он.

– Ну и ладно, а меня оставь в покое! – ответил я так же искренно.

– Будь ты старше меня – пожалуйста! Но ты моложе, и ты ударил меня… Так не пойдет! В квартале должен быть один вожак, ты или я!

– Сказал же тебе – не нужно мне ничего! – повторил я.

– Нет, это не дело… Мы должны драться!

– Пожалуйста! – согласился я.

– Только честно!

– Как это – честно?

– Пете и Коке не вмешиваться! Не ругаться! Камнями не бить! Упавшего не трогать!

– Идет!

– Если сегодня одолею я, то завтра еще раз побью тебя перед вчерашними ребятами. И на этом покончим.

– Ну, это еще посмотрим, кто кого…

Янгули скинул черную сатиновую рубаху. Я вздрогнул, увидев его сильную, широкую грудь. К тому же меня почему-то смутило вытатуированное над левым его соском синими латинскими буквами слово

HELLADOS

Янгули по-гречески сказал Пете несколько слов. Тот промолчал. Янгули повторил. Петя нехотя извлек из карманов два увесистых камня и швырнул их в сторону. Янгули перевел взгляд на Коку. Тот поспешно вывернул пустые карманы.

– Начнем! – сказал Янгули.

– Начнем! – сказал я.

Схватка продолжалась не больше двух-трех минут.

Я дрался сомкнутыми в кулаки руками. Янгули бил всей пятерней. Мои удары отдавались глухо, его удары трещали на всю округу. Петя подбадривал Янгули по-гречески, Кока подсказывал мне по-грузински:

– Головой, Джемал, головой его!

Я сам понимал, что значит в драке удачный удар головой, но подступиться к Янгули было не так-то легко: гибкое, потное его тело каждый раз выскальзывало из моих рук.

Еще одна сильная оплеуха, и у меня из носу хлынула кровь. Пока я утирал кровь, Янгули угостил меня еще разок, и я свалился на землю точно так, как он вчера, с той, однако, разницей, что я еще мог встать, а Янгули вчера так и не поднялся.

Но исход поединка не вызывал сомнения: я проиграл. Янгули выждал немного и, убедившись, что я не собираюсь продолжать бой, стал натягивать рубаху. И я еще раз прочел на его груди голубое слово Hellados.

– До завтра! – сказал Янгули, и тут только я заметил, что верхняя губа у него вспухла и левая бровь рассечена.

Янгули и Петя поднялись на насыпь и зашагали по полотну, я с Кокой остались под мостом.

– Ничего, ему тоже досталось дай бог! – утешил меня Кока.

– Все равно завтра я побью его! – сказал я.

– Посмотрел бы на себя в зеркало! – вздохнул Кока.

– Что, сильно лицо опухло? – спросил я.

– Как сдобная булка! – Кока отвел глаза.

– У, сволочь!

На сей раз тетя не причитала. Она лишь приложила к моему лицу холодные примочки. А на второе утро она так же хладнокровно разбила на голове Христо Александриди горшок с мацони, как Янгули – скрипку на моей. И пригрозила его испорченному сыну-хулигану вечным тюремным заключением за столь варварское избиение советского пионера.

Назавтра я не пошел в школу – заживлял свои синяки и ссадины. На третий день у переезда мы увидели ребят почти со всего квартала, кроме Янгули. Они встретили меня и Коку свистом и улюлюканием.

– Ну как, Скрипка, причастили тебя?

– Теперь-то отстанешь от него? Или хочешь, чтобы тебя убили?

– Здесь тебе не Тбилиси!

Вся «биржа» знала о моем неудачном бое.

Я не обратил внимания на реплики. Не спеша положил сумку наземь, уселся сам и стал дожидаться Янгули.

– Идет! – крикнул вдруг кто-то.

– Ребята, сейчас начнется цирк! – сказал другой.

– Здравствуйте! – поздоровался со всеми Янгули и тут увидел меня. Глаза у него расширились от удивления.

– Янгули, видишь, булка сама пожаловала сюда. Ешь ее! – подначил Петя.

– С чем будешь есть, Янгули, с икрой или с маслом?

Янгули повелительным жестом потребовал тишины, а затем, словно вождь племени, обратился к своей ватаге с исторической речью:

– Ребята! Я, Янгули Александриди, избранный вами атаман, обращаюсь к вам, свободным сыновьям Венецианского шоссе! Перед вами стоят бледнолицый тбилисский простофиля и его двоюродный брат – изменник родины и предатель племени, сопляк Кока. Вместо того чтобы воспользоваться нашим гостеприимством и великодушием, сей бледнолицый чужеземец вздумал присвоить нашу благословенную землю, наше море, наши реки, золото, серебро, пастбища…

– Хватит балагурить! – прервал я Янгули. – Будем драться!

Янгули пристально уставился на меня и продолжал:

– Сейчас я сам покажу, как из бледнолицых делают котлеты!

– Не гримасничай! Начнем!

– Эй, ты, сопляк! – обратился Янгули к Коке. – Беги, звони в «скорую», пусть спустя пять минут приедут и заберут твоего двоюродного брата. К тому времени он будет полным инвалидом.

Ребята залились хохотом.

– Сегодня «скорая» заберет тебя! – сказал я и встал.

Зрители сомкнули круг.

Янгули что-то шепнул Пете. Тот начал снимать пояс. «Неужели будут бить ремнем?» – мелькнуло у меня в голове.

Петя передал пояс Янгули и вернулся в круг. Янгули гордо оглядел собравшихся и заявил:

– Я с бледнолицым двумя руками драться не буду. Он будет побит одной рукой. Петя, выйди, свяжи мне руку!

Раздались восторженные крики ребят, у меня же тревожно екнуло сердце. Это еще что за фокусы? Петя подошел и опоясал Янгули так, что левая его рука оказалась прижатой к туловищу.

– Перестань паясничать! Достань из-за пояса руку! – сказал я.

– Нет, драться с тобой обеими руками – ниже моего достоинства!

У ребят снова вырвался громкий крик восторга.

– Ну, так я не буду драться! – Я нагнулся за сумкой.

– Боишься? – спросил Янгули.

– Нет, не боюсь, а не хочу. Вынь руку! Все равно я тебя побью!

– Начинай, а то пожалеешь! – Янгули начал раздражаться.

– Дай ему, чего ты ждешь! – шепнул мне Кока.

Я упрямо покачал головой. Тогда Янгули подошел и закатил мне оплеуху. Лицо у меня вспыхнуло, словно его окатили кипятком, но я не шевельнул рукой. Янгули ударил еще раз, потом еще. Я понял, что бьет он вполсилы. Это было похоже скорее на наказание шалуна, чем на избиение противника. Я не отвечал на удары Янгули, и он опустил руку. Я повернулся к нему спиной и, не сказав ни слова, покинул место боя. Ребята молча расступились.

– Эй, Скрипка! – донесся сзади голос Пети, и тотчас же раздался звонкий звук пощечины. Это был сильнейший удар Янгули – удар в лицо Пети.

Я не оглянулся – я плакал, и не хотелось, чтобы ребята видели мои слезы.

Я плакал, но я догадывался: в сегодняшнем поединке победу одержал я.

Утром, чуть свет, я стоял у ворот Александриди. Христо седлал ослика, Янгули помогал отцу. Увидев меня, он подошел к воротам.

– Что, пришел жаловаться? – спросил он, косясь на отца. Тот стоял спиной к нам и не видел меня.

– Кто там? – крикнул Христо, не оглядываясь.

– Товарищ.

– Янгули некогда, он идет на базар! – Христо повернулся и, узнав меня, удивился:

– Вы помирились?

– Помирились! – ответил я.

– Ну, разве так не лучше? Вы же оба хорошие мальчики! – обрадовался Христо. – Зайди во двор!

– Спасибо, я тороплюсь… Ты когда вернешься?

– Вечером, – ответил Янгули.

– Буду ждать под мостом!

Я ушел.

Он пришел, молча привязал ослика к забору, снял рубашку, бросил ее на спину ослика, и я вновь прочел на его широкой груди магическое слово Hellados.

Сегодня свидетелем нашего поединка был только ослик. Драка длилась долго. Как я ни старался, Янгули опередил меня, – первый удар остался за ним. Я не упал, – лишь покачнулся. Когда он замахнулся во второй раз, я быстро отпрянул, и рука его прошлась перед моим носом. Но замах был столь сильным, что Янгули не смог удержаться на месте и сделал полшага вперед, чуть повернувшись в сторону. Сейчас он стоял передо мной с выставленной вперед худой челюстью, точно так, как во время первой нашей драки. И я изо всей силы двинул его в челюсть. Он упал и с минуту не двигался. Я был уверен, что он не встанет. Но Янгули вдруг вскочил и кинулся на меня. Его растопыренная пятерня и мой сомкнутый кулак достигли цели одновременно. Оглушенный, я опустился на одно колено, невольно закрыл лицо руками и почувствовал, как из моего носа сочится кровь. Когда я пришел в себя, то увидел опустившегося на колено в такой же позе Янгули, – он вытирал кровь с разбитой губы. Я кое-как встал. Выпрямился и Янгули.

Мы долго смотрели друг на друга. Я слышал его тяжелое, шумное дыхание, а он, конечно же, мое. Я ждал нападения Янгули, но, странно, у меня не было больше ни желания, ни настроения драться. Но я знал, что отныне Янгули никогда не сможет командовать мной.

– Хватит! – сказал вдруг Янгули.

– Хватит! – согласился я. – Но завтра мы будем драться при ребятах! – добавил на всякий случай.

– Не надо. Я скажу ребятам, что ты – парень что надо! Но первенства я тебе не уступлю!

– И не нужно!

– Хочешь, будешь вторым! – предложил Янгули.

– Да не нужно мне ничего! Ты – по своей, я – по своей дороге! – Я собрался уходить.

– Погоди! Так не пойдет. Не станем же мы драться каждый день? Давай так: с завтрашнего дня мы будем ругать друг друга. Кто лучше – тот и победитель!

– Ладно, согласен!

И вот снова мы в окружении ребят. На сей раз между нами разгорается словесный поединок.

– Джемал – ослиная голова!

– Янгули – греческий зеленщик!

– Тбилисский сопляк!

– Погонщик ослов!

– Осел!

– Гнилой огурец!

– Камбала!

– Головастик!

– Медуза!

– Кретин!

– Паганини!

Арсенал ругательств у меня иссяк. А Янгули ждал – была моя очередь.

– Ну давай, иначе проиграешь! – толкнул меня Кока.

– Больше не умею!

– А ты крой по матери!

– Нет, по матери нельзя!

– Скажи – шени деда ватире! Это ж не обидно!

– Да как это сказать по-русски?

– А ты скажи по-грузински. Он не поймет! – не отставал Кока.

– Янгули, шени деда ватире! – сказал я по-грузински и весь напрягся в ожидании ответа.

– Имана су ине простикаса инека, Джемал!

Я понял, что Янгули тоже задел мою мать, но слова его прозвучали так мелодично, так приятно, словно пел он «Аве Марию». И я повторил:

– Шени деда ватире, Янгули!

– Имана су ине простикаса инека, Джемал!

Так продолжалось полгода. Потом страсти понемногу улеглись. Янгули и я свели бранный репертуар к одной-единственной фразе, которой, словно приветствием, обменивались при каждой встрече:

Я: – Шени деда ватире, Янгули!

Он: – Имана су ине простикаса инека, Джемал!

Был солнечный день. Я и Кока возвращались из школы. У переезда, как обычно, забавлялись Янгули и его компания. Увидев меня, Янгули вскочил и направился ко мне.

– Янгули, шени деда ватире! – опередил я его.

Он остановился и долго молча смотрел на меня.

– Шени деда ватире, Янгули! – повторил я.

Янгули опустил голову, повернулся и медленно зашагал… домой. Я так и замер от удивления.

– Видал, как он смылся?! Все, конец его атаманству! – сказал я Коке.

– Не конец, а только начало! – нехотя улыбнулся Кока.

– Как так?

– А так. Одолел он тебя, Джемал!

– Почему же он не выругался?

– Вчера он спросил меня про твою мать. Где, мол, она… Ну, я и ответил, что ее… что она… в общем, ответил, что ее уже нет… Потому-то он и не выругал тебя…

Я остолбенел:

– Сопляк, болван! Почему ты мне не сказал об этом вчера?

– Не знаю… – потупился Кока.

– Янгули! – крикнул я. Но он был уже далеко, чтобы услышать мой голос. А может, и услышал, но не обернулся…

С тех пор Янгули вдесятеро вырос в моих глазах. Вражды между нами как не бывало, но друзьями мы так и не стали. При встрече мы приветствовали друг друга поднятой рукой и дружелюбной улыбкой, и только. Если он, вместо отца, приносил нам молоко или мацони, мы заговаривали. Но дальше как о цене на молоко, мацони и зелень или об ослике разговор не шел.

В тот день Янгули принес молоко. Я встретил его во дворе и… не узнал. Все лицо у него было в синяках.

– Что с тобой? – спросил я удивленно.

Это было немыслимо – чтобы кто-нибудь в квартале осмелился поднять руку на Янгули. Разве что кто-то из старших?..

– Ничего! – ответил он, отводя взор.

– Но тебя же…

– Ничего! – повторил он с улыбкой.

– Янгули, скажи, кто он? Если ты один не справишься с ним, возьми меня!

Янгули отрицательно покачал головой.

– Привяжи осла здесь, и пойдем сейчас же! – Я поставил на лестницу горшок с молоком.

– Да нет, нам не одолеть его! – проговорил Янгули с горькой улыбкой.

– Как?! Нам вдвоем?

– Ни нам, ни всему Венецианскому шоссе…

– Да кто же это такой?!

– Мой отец!

– Отец?

– Отец.

– За что же он тебя?.. – Я приложил руку к его вспухшей щеке.

– Было, значит, за что…

– Что ты натворил?

– Через три дня в Сухуми придет пароход из Греции. Здешние греки возвращаются в Элладу. Мой отец тоже…

– Ну и что?

– А то, что я не хочу ехать с ними… Папа говорит – там, мол, наша родина, родная земля… Что нас, мол, зовет кровь предков и мы обязаны внять этому зову…

– А почему ты не едешь с ними? – искренне удивился я.

Янгули долго молчал, понурив голову. Он утюжил торчавшие уши ослика. Уши послушно ложились под ладонями Янгули, но как только он отпускал руки, они тотчас же с завидным упорством вновь подскакивали вверх, словно боялись пропустить слово из нашей беседы.

– Как тебе объяснить… – начал он наконец. – Матери у меня нет, я даже не помню ее, а отец – все дни в огороде или на заработках… Я вырос на Венецианском шоссе, на улице… Моя родина, моя Эллада – это Сухуми, шоссе, Чалбаш, это – Кока, Петя, Курлика, Фема, Черное море, мост… – он чуть запнулся и продолжал: – это – Мида… и ты тоже…

Имя Миды Янгули при мне произнес впервые. Но я знал, что Мида – это дочь вышедшей за абхазца гречанки, что в Сухуми нет девочки красивее Миды и что Янгули любит ее.

– Понял теперь? – спросил он.

Меня мороз пробрал по коже. Такие слова я слышал первый раз в жизни.

– А это что? – Я распахнул рубаху на груди Янгули и громко прочел: Hellados.

– Это – наколка, Джемал. А родина – она глубже, в самом сердце. – Янгули положил руку себе на грудь. Я с трудом проглотил подступивший к горлу комок, и, пока собрался ответить ему, он взял под уздцы ослика и вышел со двора.

Спустя три дня, ранним утром, пришел Янгули и привел с собой неоседланного осла.

– Отец распродал все: корову, дом, вещи. А ослика никто не покупает. У вас считается неприличным держать дома осла, а напрасно… Это такое милое животное – работяга, безобидный… Куда я его дену? Греки все уезжают… Не брошу же его на улицу. А смотреть за ним просто. Пучок травы… – Янго говорил, глотая слова и слезы, и поглаживал ослика.

– Так ты тоже едешь?

– Еду… Оставишь осла у себя?

– Конечно!

– Не выгоняй его!

– Что ты!

– И Нину Ивановну попроси, чтоб не выгнала!

– Конечно!

– Кока тебе поможет… Много ли ослу нужно? Пучок травы…

– Да, Янгули.

– Его звать Аполлон.

– Знаю, Янгули.

– Будешь ласкать его?

– Буду, Янгули.

– Ну, я пошел… Пароход уходит вечером…

– Иди, Янгули…

– Прощай, Джемал!

– Я приду в порт, Янгули!

Мы обнялись. Янгули долго не отпускал меня. Потом он быстро повернулся и, не оглядываясь, убежал, будто спасался от чего-то страшного и опасного…

Вечером весь Сухуми вышел в порт.

Было много цветов, играл оркестр, люди пели, плясали. Было много «спасибо», «до свидания», «прощай», но больше всего было слез.

Жители Сухуми прощались с греками – со своей кровью и плотью, с частицей своей души. Греки уже поднялись на корабль – на белоснежный «Посейдон», и оттуда что-то кричали, размахивая руками, – по-гречески, по-русски, по-грузински, по-армянски.

Вместе с другими мальчиками я приник к ограде пирса и стал в толпе греков разыскивать глазами Янгули. И увидел его. На нем была любимая черная сатиновая рубаха, распахнутая на груди.

– Янгули, Янгули! – заорал я и стал махать руками. Долго, долго разглядывал Янгули провожавших и наконец нашел меня. Он высоко поднял обе руки и крикнул:

– Джемал, эго агапо имана су!

– Джемал, я люблю твою мать!

Он кричал это по-гречески, и мне казалось, что он поет. И еще мне показалось, что отец удерживает Янгули, чтобы тот не убежал с корабля. Я не мог больше слышать его песню, не мог смотреть на него. Я повернулся спиной к кораблю и, заплакав, пошел домой.

Через день у устья реки Келасури море выкинуло на берег тело молодого парня. Вернее, его вытащили рыбаки-староверы, уложили на песок и позвали детей для опознания трупа.

Лицо у покойника было побито до неузнаваемости. Никто не смог опознать его.

Я узнал покойника. Узнал, когда на широкой его груди, над левым соском увидел голубое магическое слово Hellados.

Не переводя дыхания, я промчался по пляжу, набережной, насыпи, Венецианскому шоссе и, словно сумасшедший, ворвался в дом.

– Что с тобой?! – ужаснулась тетя.

– Тетя Нина… Янгули вернулся…

Потом опустился перед ней на колени, обнял ее и горько зарыдал…

Мать

Перевод З. Ахвледиани

– Благородные граждане Тбилиси! Сотворите добро, подайте пьянице, подонку, бездельнику, человеку, который променял свое достоинство на стакан водки и теперь стоит перед вами с протянутой рукой! Человек этот – я! Я жажду увидеть родную мать, опозоренную мною мать! Жажду, как смерти! И мне нужны деньги, деньги на билет, чтобы поехать к ней, моей любимой матери!.. Благородные граждане Тбилиси! Окажите мне милость… Умоляю вас!..

Дрожащий голос звучал патетически, но фальшиво.

Пропитанный запахом сапог, водки, горчицы, прокисшего вина, вонючего табака, пота и селедки подвал гудел. Жуткий монолог-исповедь раздался как гром среди ясного неба. На несколько секунд – повторяю, лишь на несколько секунд – воцарилось гробовое молчание, подвал будто превратился в окаменевший сказочный город – город, который кара божья настигла именно тогда, когда никто этого не ждал и каждый был занят своим делом.

…И когда вся эта масса вновь задвигалась, пьяница уже стоял у ближайшего стола и дрожащей рукой собирал брошенные на стол три скомканные рублевки и мелочь. Ни один из сидевших за столом мужчин не взглянул на пьяницу – даже тогда, когда он благодарил их. Лишь один – помоложе – проговорил, не поднимая головы:

– Ладно…

Пьяница подошел ко второму столу, протянул руку:

– Благородные жители Тбилиси!..

– Брось трепаться! – прервал его один из пировавших. – На, выпей!

Пьяница взял стакан с водкой, поднес ко рту. Рука его дрожала.

– Ну, скажи что-нибудь! – сказал второй.

– «Что-нибудь…» – повторил пьяница, и рот его перекосился в жалкой улыбке.

– Гм, ты даже шутишь?! – удивился третий.

Пьяница не ответил. Он молча проглотил водку и уткнулся лицом в согнутый локоть. Когда он поднял голову, лицо его было спокойнее, а глаза влажно блестели.

– На здоровье! – сказал первый.

Пьяница поставил стакан, но от стола не отходил.

– Не вздумай еще просить денег! – сказал, нахмурив брови, второй.

– На билет… Мать хочется увидеть…

– Знаю я твою мать и твой билет!

– Три рубля…

– Какими прикажешь – бумажными или мелочью? – передразнил его первый.

– Рубль! – быстро сдался пьяница.

– Дай, мать его!.. Видишь, не отстает! – проговорил третий.

Тогда первый достал из кармана двадцатикопеечную монету, положил на большой палец правой руки, щелчком подбросил в воздух, потом ловко поймал и, зажав ее в левой ладони, вопросительно взглянул на пьяницу.

– Орел! – крикнул тот, не задумываясь, и уверенно протянул руку. Первый разжал ладонь.

– Везет же человеку! – обернулся он к сотрапезникам и отдал монету пьянице.

Тот подошел к следующему столу.

– Ребята, явилась наша судьба, – обрадовался один из пятерых, сидевших за столом.

– Мир пришедшему! Привет! – раздались нестройные голоса.

– На, выпей! – протянул кто-то стакан.

– Я выпил уже… – проговорил пьяница, но стакан все же взял.

– Гм, нашелся трезвенник! – хмыкнул первый, очень похожий на второго, как, впрочем, и на всех остальных.

– Будьте здоровы! – Пьяница опрокинул в рот стакан и понюхал свой грязный рукав.

– Только без монолога! Говори прямо, сколько стоит билет до дома твоей матери! – предупредил третий, потом двумя пальцами извлек из внутреннего кармана пачку пятирублевок.

– Дай одну! – взмолился пьяница и громко проглотил слюну.

– Осел! С чего это тебе вздумалось разбогатеть именно за наш счет? Пойди-ка вон к тем комбинаторам, они, знаешь, махорку в червонцы заворачивают! – Владелец пачки указал на огороженный фанерой кабинет, откуда столбом поднимался табачный дым и доносился громкий пьяный женский хохот.

– Ладно, дай, не мучай человека! Нас всех ждет его судьба! – сказал кто-то.

– На, бери две пятерки – поедешь в международном. В жестком тебе будет неудобно! – Беззубый рот владельца пачки раскрылся в улыбке. Засмеялись и четверо остальных.

– Вот это человек! – воскликнул пьяница, запихивая деньги в карман. – Будет и на моей улице праздник, и тогда я отплачу тебе!

– Не забудь прихватить знамя!

Теперь рассмеялись все шестеро.

Четвертый стол пьяница обошел сторонкой – в одном из двоих сидевших за ним мужчин он узнал верийского карманника Зарзану. Карманники, как известно, одинаково ненавидят пьяниц и попрошаек, он же в своем лице объединял обе эти категории людей. Поэтому он направился к кабинету с занавешенной дверью.

В кабинете пьяница не задержался. Он вышел оттуда растерянный и смущенный и, раскачиваясь, подошел к столу, за которым кутила компания парней из Ваке.

– Благородные граждане Тбилиси… – начал пьяница, прикрыв почему-то глаза рукой.

– …Сотворите добро, подайте пьянице, подонку, бездельнику… – продолжил монолог один из парней.

Пьяница опустил руку и уставился на него помутневшим взглядом.

– Чего смотришь? – спросил тот.

– Жажду увидеть свою мать… – захныкал пьяница, – жажду, как смерти…

– Кто же тебе мешает? Умирай на здоровье!..

– Я мать хочу… – повторил тупо пьяница.

– А молочка грудного тебе не хочется?

– Мать…

– Да врешь ты, сволочь, нет у тебя никакой матери! – вскочил в сердцах худощавый парень. Его насилу усадили. – Вот так каждый раз! Появится и начнет бередить душу именно тогда, когда мне хочется выпить, повеселиться! Хватит же тебе, хватит, гнида ты этакая!

– Ладно, поди сюда, Симон, бери деньги и уходи. На! – Парень с огромным – от виска до подбородка – шрамом бросил на стол несколько червонцев.

– Откуда тебе известно мое имя? – удивился пьяница.

– Известно, Симон, известно… На деньги, что ты выманил у меня, можно было трижды объездить земной шар. Вроде Магеллана…

– Я мать хочу увидеть! – заплакал пьяница.

Парень со шрамом запихал деньги в карман пьянице и слегка подтолкнул его:

– Ну, хватит тебе, мы тоже люди, и у нас тоже есть сердце… – Потом он обернулся к своим: – Ребята, давайте выпьем за наших матерей… Разбередил душу этот негодяй, хоть плачь!..

А пьяница уже стоял у очередного стола, стоял молча, раскачиваясь, с протянутой рукой.

– Чего ему надо? – спросил удивленно один. Это был, наверно, единственный человек в подвале, не видевший раньше пьяницы.

– А я знаю?.. Тебе чего? – обратился к пьянице второй, хотя и знал отлично, какой последует ответ.

– Я… – Пьяница безнадежно махнул рукой.

– Спроси-ка его, почему он не на фронте? – вмешался в разговор сидевший в конце стола аферист, который, окажись сам на фронте, мог бы свободно сойти за танк средней величины.

– А он был на фронте! – откликнулся сосед.

– Почему же он не ранен?

– Он ранен!

– Пусть покажет, – заинтересовался аферист.

– Знаю я его рану! – загоготал похожий на скопца безбородый и безусый толстяк. – Ты спроси его, женщины ему не хочется?

– Слушай, безмозглая твоя башка! – обратился к пьянице первый. – И почему ты выбрал самую что ни на есть на свете сложную профессию – попрошайничество?! Пойди убей кого-нибудь, или взломай сейф, или, на худой конец, стань карманником!

– Что! Ты слышал, Андо, что сказал Барыга? Стань, говорит, на худой конец карманником! У, падла, я тебе обрежу твой гнилой язык! – сказал, вставая, Зарзана.

– Да ладно, сиди, нашел место права качать, – успокоил его Андо.

Любит мать своих детей,

Мать не помнят детки,

Оттого и наша жизнь

Горше горькой редьки, —

затянули песню парни из Ваке.

Пьяница собрал со стола мелочь и, не считая, опустил монеты в карман. Сосчитать он их не мог при всем желании – от выпитой водки его мутило, в голове шумело, он с трудом держался на ногах. Ему не хватало воздуха, он задыхался. Обмякшее его тело словно плавало в зловонном тумане, заполнившем весь подвал, – от потолка до пола. Он стоял и ждал, когда приостановит свой бег вертевшийся каруселью подвал, чтобы отыскать дверь и выбраться из этого смрада на свежий воздух… Вот карусель замедлила ход, вот показалась дверь… Пьяница двинулся к ней… Э-э-эх! Не успел! Дверь проплыла мимо… Он стал ждать… Начался второй круг… Так… Все движется по порядку… Первый стол, за которым сидели молчаливые рабочие… Но стол теперь пустой – рабочие ушли… Второй стол, третий, четвертый, пятый… Где же дверь? Боже мой, куда девалась дверь?! А, вот и она! Но что это? Официант Сеит снял дверь вместе с рамой, взвалил ее на плечи и шагает так, словно он и есть дверь!.. Как же теперь быть? Как выбраться отсюда? А выбраться нужно во что бы то ни стало, иначе он задохнется, сердце его не выдержит… Что делать? Нет, надо любыми средствами проскочить сквозь дверь! Или сквозь Сеита? А, была не была! Пьяница бросился на Сеита-дверь и в отчаянии ухватился за ручку…

В подвале сперва раздался звон разбитой посуды и грохот покатившегося по каменному полу подноса, а затем звук сочной оплеухи. Подвал на несколько секунд будто превратился в окаменевший сказочный город, а когда вся эта масса вновь задвигалась, Сеит схватил пьяницу за волосы, подтащил к двери и сильным пинком вытолкнул на улицу.

Пьяница упал. Он с наслаждением вдохнул свежий воздух, прильнул щекой к холодной мостовой и замер.

И вдруг пьяница почувствовал, как в нем зашевелилось какое-то смутное, давным-давно позабытое чувство. Он никак не мог вспомнить, как это чувство называется. А оно все властнее овладевало им, сжимало сердце, причиняло боль… И лишь тогда, когда какой-то прохожий нагнулся и поднял его на ноги, пьяница вспомнил, что нахлынувшее на него столь неожиданно чувство называется давно вычеркнутым из памяти словом – «самолюбие»… И, вспомнив, он невольно оттолкнул прохожего и выругался. Выругался тихо, беззлобно. Выругался лишь для того, чтобы люди поняли – перед ними стоит не животное, а человек. Добрый прохожий промолчал, с сожалением улыбнулся и пошел дальше.

…Пьяница вытер рукой сочившуюся из носу кровь и побрел, пошатываясь, по узкой улице Меликишвили. Прохожие обходили его или вовсе переходили на другую сторону улицы. А он шел себе, не шумя, не ругаясь, никого не задевая. У винного завода свернул налево и стал взбираться по подъему Петриашвили.

Он лежал на деревянной тахте одетый и спал мертвым, без сновидений сном. Разбудил его звон часов в соседней комнате. Часы пробили лишь один раз. Это не могло быть часом ночи, скорее всего – половина чего-то. Значит, придется ждать еще полчаса, чтобы узнать, какое же сейчас время. И он ждал, ждал с открытыми глазами, ибо стоило ему сомкнуть веки, как перед ним возникало видение – двухэтажный деревянный дом, широкий общий балкон с красивыми резными балясинами, во дворе, у крана, огромная белая кавказская овчарка и восседающий на собаке мальчуган в белой блузе и черных бархатных штанишках, на балконе красивая молодая черноволосая женщина в простеньком голубом платье. Облик женщины то и дело менялся – из цветущей красавицы она превращалась в седую старушку с печальными глазами и сморщенным лицом, затем вновь становилась молодой и красивой. Все это очень напоминало его детство, и женщина на балконе – его мать. Напоминало, и только. И тем не менее он не смел закрыть глаза, ибо видение наводило на него страх.

Так прошло несколько минут. Он осторожно, словно подкрадываясь к темноте, закрыл глаза, и тотчас же перед ним всплыли знакомые картины. Это было похоже на странный, поставленный в обратной последовательности спектакль, где фигуры с опусканием занавеса появлялись, а с поднятием его исчезали со сцены. И все это стало наконец так жутко и невыносимо, что он решил не смыкать глаз до рассвета.

– Бо-о-ом, бо-о-ом, бо-о-ом, бо-о-ом!.. – пробили часы за стеной.

Пьяница вздохнул с облегчением: звон часов рассеял мглу и вместе с ней видения.

В Тбилиси наступало утро. Пьяница встал, подошел к крану, чтобы промочить пересохшее горло. Воды не было. Тогда он вернулся и лег снова. Видения исчезли, но теперь нахлынули думы, и это оказалось еще мучительнее. Видение – оно хоть не имеет веса, тяжести. А думы – мрачные, горькие думы – они свинцовой тяжестью давили на него, не давая шевельнуться, выпрямиться, стать на ноги.

…Надо выпить. Если сейчас не выпить хоть стакан, хоть глоток, хоть каплю водки, он умрет! Очень просто – свернется кровь, и он умрет. Деньги у него найдутся – вчера удалось выпросить кое-что. Но куда пойти? Может, в вокзальный ресторан? Он работает круглые сутки. Да, да, сейчас же, сию же минуту! Выпить… Выпить… Выпить… Иначе – смерть! Вот уже немеют руки и ноги, слабеет пульс, лоб покрылся холодной испариной…

Пьяница вскочил, подбежал к двери, рванул ручку и застыл…

Перед дверью стояла миловидная седая женщина в голубом платье.

Он не слышал, как за стеной, в соседней комнате часы пробили шесть и как забулькала вода в кране. Он зажмурился, но когда спустя минуту вновь раскрыл глаза, женщина стояла там же, – стояла, как каменное изваяние смущенной Богоматери.

– Кто вы? – спросил пьяница шепотом.

– Уже час я стою здесь и не смею постучать, – ответила она.

– Но… Кто же вы?

– Ваша дверь, наверно, сотая… Я обошла сто дверей и не решилась постучаться… Если бы вы сами не открыли, я не осмелилась бы постучать и в вашу дверь…

– Что же вам нужно от меня, уважаемая?

– Не подумайте, ради бога, что я попрошайка… – Голос у женщины задрожал. – Я мать!

– Чья мать? – ужаснулся пьяница.

– Мать солдата… – Женщина перевела дух и продолжала: – Я получила извещение… Сын мой лежит в госпитале, раненый. При смерти. Я должна взять его домой… Во что бы то ни стало… Хоть на собственной спине, хоть ползком, но должна… Если даже это будет мне стоить чести, совести, даже жизни!..

«Что же вы хотите от меня?» – спросили глаза пьяницы.

– Я не попрошайка, сынок! Я – мать… И мне нужны деньги… На дорогу…

«Благородные граждане Тбилиси!» – услышал пьяница собственный голос.

«И почему вы пришли ко мне?» – спросили его глаза.

– Не откажи мне, сынок, не погуби меня!.. Твоя дверь последняя. Больше я никуда не пойду!..

Женщина опустила голову. Пьяница увидел, как на ее черные изношенные чусты капнули слезы. Дрожащей, словно в лихорадке, рукой он быстро извлек из кармана скомканные, грязные бумажные деньги и подал их женщине. Она не протянула руки. Тогда пьяница осторожно положил их ей за пазуху, потом вывернул собственные пустые карманы и застыл. Женщина продолжала плакать, и пьяница понял, что она хотела, но не могла словами выразить свою благодарность. Тогда он медленно опустился на колени, припал к ногам женщины и тихо произнес:

– Спасибо, мама!

Так прошла минута. Когда он поднялся, женщины перед ним не было. Там, где только что стояла она, лежали скомканные, грязные бумажные деньги.

– Боже мой, неужели и это было видение?!.

Из крана с веселым журчанием лилась струйка воды. Но ему уже не хотелось пить. Горло и губы пьяницы были влажны, но влажность эта не походила на воду – она была теплой и соленой.

На улице рассвело.

По темному, душному, переполненному пассажирами вагону с трудом пробирался ревизор. За ним с видом провинившегося следовал проводник, подсвечивая фонарем взятые у пассажиров билеты. Ревизор разглядывал пассажиров и их вещи с такой тщательностью, словно разыскивал среди них опасного государственного преступника.

– Ваш билет?! – повторял он полуприказывающим, полувопросительным тоном, и пассажиры молча, словно сговорившись, протягивали ему свои билеты.

– Ваш билет?! – обратился ревизор к сидевшему у окна худому, небритому мужчине.

– У меня нет билета! – сказал мужчина.

– Что?!

– У меня нет билета! – сказал мужчина.

– Куда же вы, позвольте спросить, едете без билета? – спросил ревизор с иронической улыбкой.

– К матери, – ответил мужчина.

– К кому?! – Удивленный ревизор вырвал из рук еще более удивленного проводника фонарь и поднес его к лицу пассажира.

– К матери! – повторил мужчина.

«К какой матери?!» – хотел переспросить развеселившийся вдруг ревизор, но, увидев бледное как полотно лицо и мокрую от слез седую бороду пассажира, ужаснулся. Потом молча повернулся и, не оглядываясь, пошел прочь.

Поезд ворвался в черное чрево тоннеля.

Неблагодарный

Перевод З. Ахвледиани

Столетие Гудули Бережиани прошло как-то незаметно. И не мудрено: на сельском кладбище покоилось столько его однофамильцев, достигших полуторавекового возраста, что соседи могли и не вспомнить про Гудули. Да что там соседи – свой день рождения прозевал и сам Гудули.

…В то утро Гудули встал вместе с петухом Лонгинозом. Первая его реплика была адресована соседскому псу:

– Ну как, сколько яиц ты собираешься утащить у меня сегодня?.. Пшел, не путайся в ногах, обжора!

Затем последовал выговор сошедшему с жерди петуху:

– Чем будить меня чуть свет, присмотрел бы получше за своим гаремом! Наставит тебе рога петух Ардалиона Брокишвили – будешь тогда кукарекать!

Покончив с петухом, Гудули спустился с балкона и вошел в кухню. Стоя на коленях у очага, он разгреб засыпанные золой уголья, набросал сверху сухого хвороста и стал раздувать пламя. Потом поставил на огонь медный кувшин с водой. Подождав, пока вода согреется, налил в горшок для молока, засучил правый рукав и направился к хлеву. Привязанная к яслям корова взглянула на хозяина огромными задумчивыми глазами и замычала.

– Здравствуй, здравствуй! – приветствовал Гудули корову и шлепнул ее по крупу. Корова перестала жевать жвачку, медленно поднялась и стала покорно ждать, когда Гудули приступит к дойке. Тот подтолкнул к корове трехногий стульчик, присел на него и взялся за увядшее коровье вымя. В горшок полились тоненькие струйки молока. Удой оказался небольшим.

– Совсем ты расклеилась, несчастная! – упрекнул корову Гудули…

– Что делать, батюшка, состарилась я! – попыталась она оправдаться.

Гудули распахнул ворота и пустил корову в убранное кукурузное поле.

– Иди, жри!.. Не корова ты, а коза паршивая, чтоб волки тобой подавились!.. Иди!

…Корова нехотя щипала жухлую траву…

– Здравствуй, Гудули!

Гудули сидел на лестнице оды, держал на коленях горшок с молоком, глядел на медленно всплывавший между гор золотой диск солнца и ни о чем не думал.

– Здравствуй, Гудули!

Гудули оглянулся на голос. Под грушей, скребя затылок, стоял Уча Мелимонадзе.

– Не Гудули, а дед Гудули! Сколько раз я тебе говорил, сопляк?

– Здравствуй, дед Гудули!

– Здравствуй!

– Мама просила тебя угостить меня вареньем!

Гудули улыбнулся:

– Может, молоком?

– Нет, вареньем!

– Ну так знай: не выпьешь молока – не есть тебе варенья!

– Покажи…

Гудули протянул горшок.

– А мама говорит: будешь пить Гудулино сырое молоко – заболеешь бруцеллезом. Вот!

– Много твоя мама понимает! Ты поговорку про женский ум слыхал? То-то!.. Гм, сырое молоко! Если хочешь знать, я всю жизнь только и пил что сырое молоко! Понятно тебе?

– Ну ладно, так и быть…

Уча вздохнул и…

Глядя, как молоко с бульканьем наполняет животик мальчика, Гудули еле сдерживал смех. Наконец Уча оторвался от горшка, фыркнул, рукавом вытер губы, вернул горшок Гудули и взмолился:

– Подсоби хоть немного…

Гудули молча взял у мальчика горшок.

– Слышь, Уча, а в школу ты сегодня не собираешься?

– А сегодня воскресенье! – блаженно улыбнулся тот.

– Суббота сегодня! – нахмурился Гудули.

– Да нет же, воскресенье, – повторил Уча.

– Неуж… Ах ты, боже мой! Как же это я, старый дурак, сплоховал! – Гудули в сердцах стукнул себя рукой по колену.

– Да что тут такого, дед Гудули? Суббота, воскресенье – не все ли равно? В школу ты не ходишь и на работу тоже… – успокоил старика Уча.

– Погоди! А какое сегодня число?

– Число – двадцать восьмое, день – воскресенье, месяц – ноябрь, год – тысяча девятьсот семидесятый! – отрапортовал Уча.

– Ах, горе мне! – воскликнул Гудули и встал.

Не обращая внимания на оторопевшего мальчика, Гудули вошел в комнату и уставился на висевший у изголовья его кровати календарь. Долго, не сводя глаз, смотрел он на календарь, потом оторвал листок и вернулся на прежнее место.

– Что случилось, дед Гудули? – Уча сбоку подсел к Гудули, оперся рукой о его колени и снизу вверх метнул на старика удивленный взгляд. Не отвечая мальчику, Гудули извлек из кармана очки, надел их и, не пропуская ни слова, стал по слогам читать с листка календаря:

Затем он так же внимательно ознакомился с содержанием обратной страницы:

Знаете ли вы?

За один день человек делает около 20 тысяч шагов, за год – около 7 миллионов, а за 70 лет – около 5000 миллионов шагов, что примерно составляет расстояние от Земли до Луны.

Гудули взглянул вверх и увидел солнце. Затем он посмотрел на запад и увидел ущербную луну. Солнце и луна были на небе вместе, одновременно, но Гудули в ту минуту луна почему-то показалась более далекой.

Он продолжал читать:

Расстояние от Земли до Луны – 384 тысячи километров – в 9 раз превышает длину экватора. Следовательно, за 70 лет человек мог бы 9 раз обойти по экватору земной шар.

У Гудули закружилась голова…

– За семьдесят лет – девять раз… А за сто лет? Десять, одиннадцать, двенадцать раз…

Он взглянул на свои исхудалые, костистые, дрожащие колени и вдруг почувствовал такую страшную, смертельную усталость, словно только что завершил свой двенадцатый круг по экватору.

– А, вы слышали? Если бы мы за эти сто лет шли от нашего села через Озургети на Батуми, Москву, потом – в Германию, оттуда – в Америку, потом, с обратной стороны, в Японию, оттуда в Озургети и домой, – мы бы двенадцать раз обошли матушку Землю… А? Понимаете?

Он ласково погладил свои колени и продолжал:

– Этого не случилось… Землю мы не обошли… Но, видит Бог, мы не знали ни минуты отдыха… – Гудули улыбнулся. – Что же это получается? Топтались на месте?.. Много же мы исходили! Ау, какую сеть сплели!.. Не жалуюсь! Я благодарю вас и за то, что вы все эти сто лет без устали носили меня по дворам, по соседям, по селу… Спасибо, большое вам спасибо! – Гудули еще раз погладил колени.

В восемь часов утра 28 ноября 1970 года Гудули Бережиани исполнилось сто лет. Вспомнил об этом старик, и сердце его судорожно затрепыхалось, словно пойманная пташка. Гудули испугался. Такое было с ним в дни молодости – перед соревнованием в стрельбе или во время скачек, когда он садился на коня. Бывало так и перед началом состязаний по борьбе, где неизменными его соперниками были братья-близнецы Керкадзе, а неизменным зрителем – их сестра Талико. Тогда точно так прыгало и трепетало его молодое, сильное сердце. А теперь Гудули испугался. Он схватился рукой за грудь и замер… Вся молодость пробежала перед глазами Гудули за эти несколько минут… А потом все стало на свои места. Сердце улеглось, успокоилось и продолжало свою обыкновенную, размеренную и невидимую работу. Гудули вздохнул полной грудью и почувствовал, как его легкие наполнились прохладным чистым воздухом. Он с облегчением вытер рукавом выступивший на лбу пот, еще раз вздохнул и улыбнулся.

– Благодарю тебя, большое тебе спасибо! – сказал он и ласково погладил свое сердце.

Гудули спустился во двор, по тропинке проковылял к груше и уселся в ее тени. Уча неотступно следовал за ним.

– Разве груше не больно? – спросил Уча, вытаскивая из дерева воткнутый в него острием топор.

«Началось, – подумал Гудули, – теперь только успевай отвечать на его вопросы!..»

– Ну, дорогой, если уж и деревья начнут испытывать боль от топора, тогда пиши пропало: не добиться человеку искупления своих грехов!

Гудули ждал нового вопроса, но Уча молчал. Он осторожно провел пальцем по отточенному лезвию топора и проговорил про себя:

– Конечно, больно. Еще как больно!

Гудули подозвал мальчика, усадил рядом с собой, положил руку на его огненно-рыжую голову и тихо сказал:

– Уча, сегодня твоему деду Гудули исполнилось сто лет.

Уча недоверчиво взглянул на старика и рассмеялся.

– Что ты ржешь, сопляк?

– Да разве и в прошлом, и в позапрошлом году тебе не было сто лет?

– Сукин сын! Как это в позапрошлом году могло быть мне сто лет?!

– А сколько?

– Сколько! В прошлом году было девяносто девять, в позапрошлом – девяносто восемь! А сегодня стало сто!

– Да ну! Ты всегда был таким!

– Болван! Всегда таким пусть будет твой отец!

– Мама говорит, что тебе возраст не прибавляется и не убавляется… «Этот старый хрыч, – говорит, – остановил время».

Гудули посмотрел в улыбающиеся глаза мальчика и увидел в них свое улетевшее безвозвратно детство… Он отвел взор и глухо спросил:

– А не говорит она – смерть, мол, не берет старого черта?

– Говорит.

– Значит, я остановил время, да? Так она сказала?

– Так.

– Эх, дорогой мой, остановить время не в силах даже сто пар буйволов!

– А кто же может остановить его?

– Никто. Настанет, наверно, день, и время само остановится…

Уча лег на спину.

– Гляди, солнце и луна вместе на небе! – воскликнул он.

– Видел, видел, сынок!

– А как же это – солнце и луна, и вдруг вместе?

«С ума меня сведет этот бездельник!» – подумал Гудули.

– Ну, скажи, как это, а? – не отставал Уча.

– А вот так: небо – это Божье око, и оно вмещает все – и день и ночь! – объяснил Гудули.

– Как Божье око?

– О-о-о, отстань, ради бога! – рассердился Гудули.

– Скажи – как?!

Гудули прошиб горячий пот.

– Слушай: есть у тебя глаза?

– А как же!

– А ну закрой их! Быстро!.. Что ты видишь?

– Ничего. Темно!

– Открой!.. А теперь?

– Теперь светло!

– Ну вот. Так и Божье око: оно видит одновременно и ночь и день.

– Так то Бог, а то я! – присел Уча. – Разве мы одно и то же?

– Конечно, сынок, одно и то же! Весь этот мир принадлежит тебе! – Гудули крепко обнял и привлек к себе мальчика. Тот хотел спросить еще что-то, но Гудули, опередив Учу, закрыл ему рот рукой:

– Ни слова больше, иначе убью тебя и себя тоже!

Уча вырвался из объятий старика и, скроив жалкую рожу, попросил:

– Один, только один вопрос! Последний!

– Ну давай!

– Утром мама сказала, что мой папа мерзавец, сволочь, негодяй и сукин сын и что для нас он все равно что умер… Это правда?

У Гудули пересохло во рту.

– Правда, сынок… – проговорил он и вдруг спохватился: – Но ты не должен повторять этих слов! Как-никак он твой отец!

– А почему правда?

– Да потому, что человек, бросивший такого сына, как ты, он и есть сволочь!

Уча молча встал и направился к воротам.

«Не должен был я говорить этого! – пожалел Гудули. – Мальчику отец кажется ангелом… Откуда ему знать, какой он подлец!»

– Уча! – крикнул Гудули.

Уча шел не оглядываясь.

– Уча, вернись, сынок!

Уча остановился.

– Слушай меня, мальчик! Твой отец не сволочь, а Тариэл, Автандил и Фридон, вместе взятые! Ты что, шуток не понимаешь?

Уча подозрительно, исподлобья взглянул на Гудули.

– Иди, иди ко мне, сыночек! – ласково помахал рукой старик.

И вдруг Гудули остолбенел… Сперва он решил, что это ему показалось… Но когда он совершенно отчетливо, с потрясающей ясностью ощутил, как между его ног растекается предательское тепло, – Гудули понял: наступило начало конца.

– Боже, не делай этого! – взмолился Гудули. Но Бог был неумолим. Теплая влажность проникала все ниже и ниже…

– Уча, помоги мне! – невольно вырвался у Гудули слабый хрип. И пока мальчик бежал к нему, он опустился на колени и горько зарыдал.

Прошел час. Гудули пришел в себя.

– Ты теперь ступай домой, сынок…

– Я позову маму!

– Нет, не надо, сынок. Иди домой!

– Я скажу маме!

– Да нет, не нужно!

– А почему ты плакал?

– Просто так, обманул тебя, хотел испытать – любишь ли ты деда Гудули…

– Ты что, весь день сегодня обманываешь меня?

– Что поделаешь, выжил из ума старый хрыч… Ступай, ступай, мой мальчик, оставь меня… Теперь я должен отдохнуть…

Уча медленно пошел. У ворот он оглянулся.

– Ступай, сынок, ступай! – Голос Гудули звучал спокойно.

Уча ушел.

Прислонившись к дереву, не двигаясь, Гудули стоял и отсутствующим взором смотрел в пространство. В голове не было мыслей – одна лишь безграничная пустота… Вокруг царила могильная тишина. Тишина обнимала село, небо, землю… Гудули видел, как перед ним падают и лопаются перезрелые груши, и не слышал звука падения. Он видел, как по желобку бежит родниковая вода, и не слышал ее журчания. Видел, как ветерок гонит по земле сухие листья кукурузы, и не слышал их шелеста. Видел, как подошедшая к воротам корова, вытянув шею, мычит, просится во двор, как петух Лонгиноз, взобравшись на плетень, хлопает сильными крыльями и, выпучив глаза, раскрывает клюв, но не слышал ни мычания коровы, ни петушиного пения… Все вокруг молчало. Было лишь ожидание, нескончаемое, раздирающее душу, страшное в своей неизвестности ожидание. И прислоненный к груше, окаменевший Гудули сам походил на старое, изъеденное червями дерево, которое ждет не дождется человека с топором… Горе тебе, Гудули Бережиани, горе!

…Долго стоял так опустошенный Гудули. Потом постепенно к нему стало возвращаться сознание. Луч надежды проник в его остановившееся было сердце, и сердце вновь застучало, побежала кровь по жилам. Гудули сперва услышал биение собственного сердца, потом шелест сухих кукурузных листьев, потом мычание коровы, потом журчание воды и, наконец, пение петуха Лонгиноза. Гудули ожил.

– Слава богу… – прошептал он и медленно двинулся к оде. – Так. Спокойно, Гудули! Ничего еще не случилось… Ничего страшного… Это, наверно, произошло случайно… А может, ничего и не произошло? Может, ему все показалось?

Гудули взглянул на солнце – оно заметно переместилось к западу. Потом осторожно ступил на лестницу. Первая ступенька… Вторая… Третья… Пятая… И тут опять рухнул мир. Опять замерло все вокруг. Опять Гудули ощутил противную, страшную, теплую влажность. «Этот старый хрыч остановил время!» – промелькнуло в голове, и он, прежде чем вспомнить, чьи это слова, словно скошенный стебель, упал на лестницу.

– Здравствуйте, уважаемый Гудули!

Гудули очнулся.

– А? В чем дело, Ксения? – спросил он, недовольно морщась. Как никогда, старику хотелось побыть одному.

– Да вот, прибежал Уча, говорит – деду Гудули плохо…

– Ничего, дорогая! Сердце маленько… того… Прошло уже…

– Может, что нужно, уважаемый Гудули? Или позвать врача?

– Нет, нет, Ксения! Не надо!

«Начнется теперь – врач, больница, лекарства… О, боже!..»

– Может, выпьете валерьянки?

– Нет, нет!

«Вот он – конец… Кому нужна такая жизнь? Валерьянка!»

– Валидол?

– Не надо валидола!

– Чем же мне помочь вам, уважаемый Гудули? – забеспокоилась женщина.

– Да ничего мне не нужно, дорогая! Иди себе домой…

«Это первая ласточка… За ней появятся другие… Сочувствие соседей… хлопоты… Господи!..»

– Кажется, паршивый мальчишка сболтнул что-то про смерть… Будто бы я говорила… Убью мерзавца!

– Что ты, что ты, Ксения!

«Боже мой, как много она болтает! Раньше я этого не замечал за ней!..»

– И у кого только повернулся язык сказать такое? Чтоб он отсох, этот язык!

«Зачем она себя проклинает? Уча не станет мне лгать!»

– Перестань-ка ты, ради бога! Ступай домой!

– Оказывается, сегодня ваш день рождения, уважаемый Гудули? Дай Бог вам еще сто лет здоровья и бодрости!

– Спасибо, спасибо, Ксения!

– Неужели ваши не приедут из города? Как-никак сто лет – событие не простое…

– Приедут, обязательно приедут!

«Месяц, другой, третий… А потом всем я надоем… Кому охота возиться с больным…»

– Вот уж если кто может похвалиться детьми, так это вы, уважаемый Гудули! Один в Батуми, другой в Поти, третий в Кутаиси, четвертый в Тбилиси. И все ученые, все красивые… Сколько у вас внуков, уважаемый Гудули?

– Всего потомства – двадцать три человека, да что толку-то? Со мной никого.

– Не говорите, уважаемый Гудули! Счастливый вы человек!

– Да, конечно…

«Боже мой, неужели не будет конца ее болтовне?»

– Так я пойду и пришлю мальчика.

– Не беспокойся, Ксения. Вот прилягу немного, и все будет хорошо.

– Если что – не стесняйтесь, ради бога! Зовите, как собственную дочь!

– Спасибо, дорогая!

– Будьте здоровы, уважаемый Гудули!

– Будь здорова, Ксения!

Женщина ушла. Гудули проводил ее печальным взглядом. Вот идет она – молодая, ядреная… А Гудули сидит на лестнице и – Боже, Боже великий, за что такой позор?! – сушится под косыми лучами ноябрьского солнца…

…Как странно устроен человек!.. О своей старости и недугах он особенно сожалеет при виде молодого, здорового человека. И, наоборот, сознание того, что кто-то другой еще более стар и немощен, чем он сам, ему доставляет успокоение, вселяет в него надежду. Сегодня, держа Уча в своих объятиях, Гудули раз сто, наверно, подумал: «Господи, подари мне его молодость и возьми взамен все, что тебе захочется!» И теперь, глядя на удалявшуюся Ксению, он сказал про себя: «Великий Боже, дай мне возраст этой женщины и возьми от меня все, что твоей душе угодно!»

И тут же почувствовал, как краска стыда залила его лицо. Гудули Бережиани стало стыдно за то, что он не оценил по достоинству дарованных ему Богом ста лет…

До захода солнца неумолимая действительность еще трижды напомнила о себе… И тогда Гудули Бережиани, человек, проживший на земле сто лет, стал лицом к солнцу, опустился на колени, склонил голову в низком поклоне и сказал:

– Прощай, солнце, и прими от меня великую благодарность!

– За что ты благодаришь меня, человек? – удивилось светило.

– За доброту твою, солнце, за то, что все эти сто лет после каждой ночи ты дарило мне радость наступившего утра!

– На здоровье, человек! – сказало солнце и скрылось…

– Спасибо тебе, солнце!..

Гудули впустил во двор мычавшую у ворот корову. Корова по привычке зашла в хлев, приготовилась к дойке. Гудули погладил корову, почесал по голове, но доить ее не стал.

– Сегодня отдохни, корова, лежи себе спокойно… И прими от меня великую благодарность!

– За что ты благодаришь меня? – удивилась корова.

– Хотя бы за то, что каждое утро ты давала мне по стакану молока.

– На здоровье! – сказала корова и легла.

– Спасибо тебе, корова!..

Гудули прошел на задний двор, взглянул на устроившихся на ночь кур и, прежде чем прикрыть дверь курятника, ласково потрепал петуха Лонгиноза по красному гребешку.

– Завтра буди меня, когда тебе заблагорассудится. А теперь прощай и прими от меня великую благодарность.

– За что ты благодаришь меня? – удивился петух.

– Хотя бы за то, что ты каждое утро добросовестно будил меня!

– На здоровье! – сказал Лонгиноз и заснул.

– Спасибо тебе, Лонгиноз!..

Коптилку он поставил рядом с квеври, аккуратно срезал глину вокруг его головки, стал на колено и осторожно поднял крышку. Тридцатипудовый квеври вздохнул, обдав Гудули крепким ароматом шипучего «Цоликаури». Гудули глубоко втянул в себя одурманивающий запах, заглянул в черное отверстие, потом медленно, боком опустил туда черпалку из тыквы. «Буль, буль, буль», – забулькало хлынувшее в черпалку вино. Гудули чуть притронулся губами к черпалке и сказал:

– Слава тебе, святой сок винограда, слава тебе, бессмертная виноградная лоза! И прими от меня, дорогой мой квеври, великую благодарность!

– За что? – раздался, словно эхо, удивленный голос.

– За то, что все эти сто лет ты был моим верным другом в дни радости и в дни горя!

– На здоровье! – вздохнул квеври.

– Спасибо тебе!..

Гудули сидит за низеньким столом. В руке у него полная чаша с вином. Тусклый свет повешенной на балконной стойке коптилки мерцает, словно нимб, над головой старика. Стекающие по щекам слезы каплями срываются с подбородка, орошая лежащие на столе кукурузную лепешку и молодой сыр, – Гудули Бережиани плачет…

Час тому назад Гудули обошел весь двор. Потрогал плуг – износился плуг. Взглянул на топор – истерся топор. Взял в руки серп – почти весь вышел серп. Взмахнул заступом – истлел до половины заступ. Нож, что лежит на столе перед Гудули, и тот на ладан дышит… Металл, металл не устоял перед неумолимым временем, долго ли сломиться человеку?!

Вот этим благословенным вином клянется Гудули – не жаль ему жизни. Гудули знает – он не болен. Просто истлел человек, истерся – вот и все! Износился, как те же плуг, топор, серп и нож.

Со всеми успел попрощаться Гудули – с небом и землей, домом и двором, собакой и свиньей. Но дольше всех прощался он со своей ровесницей – грушей.

– Прощай, груша! – обнял Гудули дерево. – Самой совершенной среди нас оказалась ты! Твои корни прочно сидят в земле, плечи твои подпирают небо… Ты дарила тень и прохладу трем поколениям моего потомства и скольким еще сослужишь добрую службу, кто знает! Вот уже век плодоносят твои добрые ветви, а ты все стоишь, груша, здоровая и сильная. Ты отрада и украшение моего двора, обитель пернатых и певчих моего села. Прими от меня великую благодарность, дерево!

– На здоровье, человек! – просто ответило дерево. Оно хорошо знало цену себе…

«Слава тебе, природа, – подумал Гудули, – слава твоей мудрости! Какое это счастье – сознавать, что после тебя останутся жить дерево, земля, небо и солнце!..»

Последнюю благодарность Гудули воздал своему сердцу, своей деснице, глазам, ушам и разуму своему.

– За что? – спросило в недоумении сердце.

– Как это за что? – удивился Гудули. – За сто лет ты ни разу не изменило мне, все эти сто лет мне верой и правдой служили мои глаза, уши, руки и разум. Разве этого мало?!

– На здоровье, Гудули, на здоровье!.. А теперь мне пора на покой… Я очень устало, Гудули!

– Спасибо тебе, сердце!

Что ж, теперь можно попрощаться с мальчиком и его матерью. Но вот беда, запамятовал старик, как звать-то их? Господи, дай вспомнить? Ладно, бог с ней, с матерью, мальчика-то зовут как? Боже великий, не лишай Гудули памяти, напомни ему имя мальчика!..

Но Бог был неумолим. Не вспомнил Гудули имен ни матери, ни сына…

Подошел тогда Гудули к перилам балкона, распахнул рубашку на груди и крикнул:

– Э-э-е-й, соседка!

– Слушаю вас, уважаемый Гудули!

– Кто это?

– Ксения я, кто же еще! Не узнали меня?

«Ксения… Ксения… Вот как звать ее… Ксения…»

– Мальчик дома?

– Уча-то?

«Уча! Слава богу, узнал, как звать этого прохвоста…»

– Ксения, сейчас в моем доме случится… В общем, сделай так, чтобы мальчик не расстроился…

– Вы о чем, уважаемый Гудули?!

– Прошу тебя, не пускай ко мне мальчика, пока не придут соседи…

– Да что вы такое говорите, уважаемый Гудули? Шутите, что ли?

– Прощай, Ксения! Видит Бог, я любил всех вас, и благодарю вас! Спасибо!

– Гудули, уважаемый, что с вами?!

Гудули вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

– Гудули!!

Во дворе Бережиани грянул выстрел. Звук был сильный. В домах вокруг зазвенели оконные стекла…

Хоронить Гудули Бережиани собралась уйма народа. Было немало родных и близких, хотя никто из них особенно не убивался. Более того, старший сын – Димитрий, вместо того чтобы побыть у гроба, стоял во дворе, под грушей, недовольный, словно Наполеон после Ватерлоо, и здесь принимал соболезнования.

Подошел к Димитрию и я:

– Искренне сочувствую в вашем глубоком горе!

– Ах, не говорите, Нодар Владимирович! – воскликнул Димитрий недовольно. – Опозорил он своих детей! Не знаю даже, как людям смотреть в глаза.

– М-да-а, все это случилось действительно так неожиданно…

– Да что там – неожиданно! Это чудовищно! Что мне сказать друзьям, товарищам?! Как объяснить такой поступок? Жить с нами в Тбилиси не соизволил – с могилой жены, видите ли, не мог расстаться!.. И потом – корова, куры там всякие… Подумаешь, тощая корова и облезлый петух!.. И дом – развалина!.. Без Учи, мол, не могу! Представляете себе? И это сказал мне родной отец!

– Кто это Уча?

– А я знаю? Соседский сын, мальчишка какой-то! Родной отец его бросил, а тут – пожалуйста! Нашелся покровитель! Да таких мальчишек, если хотите, у нас целая дюжина!..

– М-да-а, тяжелая картина… – проговорил я и собрался уходить. Но Димитрий продолжал:

– Хоть бы нуждался в чем!.. Летом жена моя из Парижа привезла ему теплые кальсоны!.. Да и вообще!.. А похороны? Припомнят ли в нашем селе такие похороны?! Да что говорить? Всю жизнь он был неблагодарным и так же неблагодарно окончил ее!..

– Не знаю, как утешить вас…

– Ради бога, какое там утешение! Благодарю вас!

– Будьте здоровы!..

– Куда вы?! Пройдите, пожалуйста, вот сюда, под навес, к столу! Окажите последнюю услугу! Эй, Митуша, поухаживай за гостем!

Поскольку похороны были радиофицированы и звук репродуктора был несколько выше, чем это приличествовало бы Реквиему Моцарта, Димитрий был вынужден говорить еще громче.

Мне кое-как удалось улизнуть от пьяного Митуши и незаметно покинуть двор. У самых ворот я увидел сидевшего на земле мальчика лет семи. Уткнувшись огненно-рыжей головой в колени, он плакал.

– Как тебя звать, малыш? – спросил я и погладил мальчонку по голове.

– Уча Мелимонадзе, – чуть приподнял он голову и вновь продолжал плакать.

– Расти большим, малыш! – сказал я, глотая подступившие к горлу слезы, и вышел со двора.

Оглянувшись, я увидел разглагольствовавшего Димитрия. Но поскольку похороны были радиофицированы и звук репродуктора был несколько громче того, чем это приличествовало Реквиему Моцарта, я не расслышал его слов…

Птичка

Перевод З. Ахвледиани

Бедиа Чиквани чуть свет разбудил птичий голос. Птичка не пела, она то ли звала кого-то, то ли делилась с кем-то новостью.

– Золотой клюв, меду и сахарку тебе! – приветствовал Бедиа пташку, распахивая настежь окно. Потом стал по голосу искать птичку и увидел ее. На ветке росшего у ворот граба прыгала и щебетала Черноголовка. Нет, не щебетала, а явно звала кого-то или делилась с кем-то новостью. Кого? С кем? Бедиа окинул внимательным взором все деревья во дворе, все колья в плетне, но вторую птичку так и не нашел. А Черноголовка продолжала прыгать на ветке и без умолку лепетала что-то на своем птичьем языке.

– Что, Черноголовка, с какими вестями пожаловала? – улыбнулся Бедиа, провожая взглядом перелетевшую с граба на гранатовое дерево птичку.

– Квист, квист, чирик, чирик, квист, чирик… – ответила птичка.

– Много я понимаю в твоих «квист-чириках»… Но золотого клюва я тебе все же желаю… – проговорил Бедиа и стал одеваться.

– Чр-р-р… Чирик, чирик, чик! – Черноголовка перелетела на орех.

– Да будет тебе! Понял я все – рассвело, солнце встало, день выдался погожий, и я должен встать и заняться делом… Так я и делаю. Что еще? Говори уж человеческим языком!

– Чирик, чирик, чик!

– А ну тебя с твоим чириканьем! – Бедиа взмахнул рукой. Птичка переменила место – уселась на кол, склонила голову набок, искоса взглянула на Бедиа и еще раз чирикнула.

– Чик-чирик!

Бедиа удивленно огляделся – «с кем это она тараторит?». Кругом не было ни одной птички – «рехнулась пташка!».

Бедиа не спеша спустился во двор, подошел к кукурузному амбару, поднялся по приставленной лестнице, взял три желтых початка и, не сходя с лестницы, стал кормить кур и индюшек, со всех сторон сбежавшихся к амбару.

– Квист, квист, чик-чирик! – напомнила о себе Черноголовка.

– Золотой клюв, золотой клюв, чего еще тебе? Есть хочется? Пожалуйста, угощайся, если не боишься подавиться.

Птичка приняла приглашение. Она без зазрения совести присоединилась к курам и индюшкам и клюнула зерно, но, не сладив с ним, тут же бросила его.

– А что я тебе говорил? – усмехнулся Бедиа. Он спустился с лестницы, вошел в кухню, достал из лари сито, тряхнул несколько раз, собрал отруби и вернулся на двор – покормить Черноголовку, но птички уже не было.

В полдень пришел почтальон Геронтий Цанава.

– Магарыч с тебя, уважаемый Бедиа! Телеграмма из Тбилиси, от сына!

– Что ему понадобилось?

– Прочти сам, тут все написано.

Бедиа взял из рук почтальона телеграмму, надел очки и громко прочел:

«Гульрипши Буденного восемь Бедиа Чиквани тчк

Срочно вышли пятьсот рублей тчк Здоров тчк

целую твой Гванджи».

– Как ты сказал? Магарыч? Да тебя во двор не следовало впускать, да что поделаешь, – профессия у тебя такая! – Бедиа небрежно надел телеграмму на торчавший в стене гвоздь и направился в кухню за вином. Геронтий Цанава присел на стульчик и, в ожидании угощенья, с удовольствием провел рукой по усам.

Бедиа появился с начатым кувшином «Изабеллы» в руке, налил только Геронтию.

– Видать, отличное у тебя вино, уважаемый Бедиа, коли так бережешь его… – произнес с нескрываемой иронией Геронтий и встал, готовясь произнести тост.

– Ну и язык же у тебя, Геронтий Цанава! Ты сперва попробуй вино, а потом изливай свой яд! А может, такого вина нет во всей округе, а? – И, чтобы придать своим словам больше убедительности, Бедиа налил себе.

– Что ж, выпьем, коли так… Дай Бог этому дому всего доброго и хорошего, обилия продуктов и здоровья, а остальным вы лично наделены богато, уважаемый Бедиа, побольше бы таких, как вы, добрых людей на побережье Черного моря, и вечная память вашей дорогой супруге, уважаемой Эсме, которая, так сказать, не дожила до счастья своего сына, но вы для вашего дома и отец и мать, за здоровье надежды этого дома, нашего маленького Гванджи! – выпалил одним духом Геронтий и опрокинул в рот стакан.

– Спасибо! – поблагодарил Бедиа.

Геронтий выждал, пока выпитое вино добралось до желудка, потом воздел к небу руки и глаза:

– Стыд и срам тебе, Бедиа Чиквани!.. Боже мой, пошло насмарку мое месячное лечение в Карловых Варах!..

– Ты что, белены объелся, Геронтий Цанава? – насторожился Бедиа.

– Друг я тебе или враг, Бедиа Чиквани? Насилу удалось сбить сахар до нормы, а ты напоил меня настоенной на сахаре гадостью! Что мне теперь делать?!

– За такую телеграмму тебя следовало стрихнином напоить!

– Если это пойло ты считаешь лучше стрихнина, то заблуждаешься, Бедиа Чиквани! – проговорил Геронтий и сам налил себе второй стакан.

– Чирик-чирик, квист, чирик, чик-чик! – встрепенулась вдруг в плетне Черноголовка.

– Получил, получил добрую весть, радуйся! Пришли, говорит, пятьсот рублей… Копейка в копейку… Об этом ты чирикала все утро, да? Фу, чтоб тебя!..

– С кем ты разговариваешь, Бедиа? – удивился Геронтий.

– Да с птичкой! Как заладила с утра – «чирик» да «чирик». Вот и начирикала пятьсот целковых! – Бедиа в сердцах замахнулся на птичку. Та вспорхнула, перелетела на ель.

– Чирик, чирик, чик!

– Я тебе дам «чик-чик»! Пошла к черту! – рассердился Бедиа.

– Да ты, вижу, понимаешь птичий язык! О чем это она? – рассмеялся Геронтий.

– Спроси сам – узнаешь!

– Чего тебе, птичка? – спросил Геронтий.

– Чирик, чик! – ответила Черноголовка.

– Не может быть! – удивился Геронтий и налил себе третий стакан.

– А ну, катитесь отсюда оба, пока целы! – Бедиа нагнулся за камнем. Птичка улетела.

– Брось камень, Бедиа Чиквани! Я не птичка, летать не горазд, а идти иду, видишь? – Геронтий осушил третий стакан и направился к воротам.

– С такой телеграммой на лучшее вино не рассчитывай, Геронтий дорогой, так что впредь не утруждай себя, позвони прямо с почты и передай содержание. Понятно? – крикнул вдогонку Бедиа.

– Понятно! – сказал Геронтий и, затянув «Кучхи бединери», покинул двор.

Еще час Бедиа бесцельно бродил по двору, а потом пошел к соседям Гогелия – занять денег.

– Просто удивительно, уважаемая Аграфена! С самого утра птичка не дала покоя! А в полдень Геронтий Цанава принес телеграмму – денег просит мой наследник!.. Пишет, что здоров, но я ума не приложу – зачем ему понадобились пятьсот рублей! Месяц тому назад послал ему столько же… – информировал соседку Бедиа в виде вступления.

– Не про вашего будь сказано, уважаемый Бедиа, но… Нынешняя молодежь… Ни на шаг, ни на шаг нельзя ей доверять!.. Стоит на минуту отвести глаза, и – пожалуйста, тут тебе и морфий, и черт его знает какая еще там гадость.

– Господь с вами, уважаемая Аграфена, что вы такое говорите! – испугался Бедиа.

– Так оно и есть, уважаемый Бедиа… Вот, пожалуйста, сыночек Палладия Когоскуа… Привел жену, – прости господи, – ну впрямь девка из борделя… Того и гляди уши свекрови и свекру солью набьет!

– Убей меня бог! Рехнулся парень, что ли?

– Видать, рехнулся…

– Вот несчастье-то какое!

– Поэтому вам и надо быть осторожным, уважаемый Бедиа… И не очень-то вашего там… того… тем самым… Да! – предупредила Аграфена соседа. Под «того… тем самым» явно подразумевались деньги, – произнося эти слова, она недвусмысленно провела большим пальцем по указательному…

От соседки Бедиа вернулся смущенный и испуганный. Только он открыл калитку – Черноголовка, сидевшая на прибитом к столбику балкона крюке, перепорхнула на ветку черешни и чирикнула:

– Чирик, квист, чик-чик!

– Да говори уж, в чем дело, какая еще беда на мою голову! Душу вымотала, черт тебя возьми! – крикнул Бедиа.

– Чик-чик, чирик!

Бедиа глазом поискал камень, и когда птичка отвернулась, он быстро нагнулся, взял камень и положил себе в карман.

– Чирик, чирик, чирик! – пискнула птичка, перелетая на ветку росшей перед домом груши.

– Золотой клюв, золотой клюв! Боже мой, с чего это бесится птичка, не пойму! Никак, несчастье со мной!

– Чирик… – начала было Черноголовка, но вдруг запущенный Бедиа камень пронесся над самой ее головкой, и тут же раздался звон разбитого стекла.

Птичка сорвалась с места и в мгновение ока исчезла в соседском дворе.

«Началось!..» – подумал Бедиа. Он поднялся на балкон, вошел в комнату, подошел к разбитому окну, просунул сперва руку, потом голову, словно хотел удостовериться – действительно ли стекло разбито. Потом опустился на тахту и задумался.

«Боже великий, если меня ждет неприятность, пусть это будет разбитое стекло… Чего ко мне пристала птичка, что ей нужно?!. Бог ты, в конце концов, или кто? Научи ее человеческой речи или дай мне птичий язык – объяснимся, поймем друг друга… Вижу ведь, птичке хочется что-то сказать… А вдруг с мальчиком беда какая?.. Как это Аграфена про молодежь сказала? «Стоит на минуту отвести глаза, и – пожалуйста, тут тебе и морфий, и черт его знает, какая еще там гадость…» Типун ей на язык, чертовой бабе!.. «Привел жену, – ну впрямь девка из борделя…» Может, она что-то скрывает?.. Говорила намеками… Верно, знает, проклятая, что-то, да недоговаривает… «Не очень-то вашего там… того… тем самым…» Нет, определенно она что-то скрывает от меня!.. Может, он женился? Ну и что? Я сам давно его прошу: женись, сыночек, дай мне поиграть с внучком… Почему же он не сообщил об этом мне? Значит, девка непутевая… И Геронтий нес какую-то чушь… Вино, мол, с сахаром… Жена, мол, не дожила до счастья сына…

Бедиа бросился к телефону.

– Алло, почта? Это кто? Пация? А кто? Жужуна? Попроси, милая, Геронтия Цанава, почтальона. Бедиа я, Бедиа Чиквани! Дело у меня небольшое…

– А его нет, уважаемый Бедиа. Поехал в Очамчире, на похороны Шакира Эзугбая. Вернется утром, не раньше…

– Тьфу, черт возьми! – Бедиа в сердцах бросил трубку и снова вошел во двор.

– Квист, чирик, квист, чр-р-р… Чирик… – услышал он чириканье Черноголовки. В голосе птички было столько печали, горя и мольбы, что Бедиа невольно вздрогнул, волосы у него стали дыбом, лоб покрылся испариной.

– Сгинь отсюда, пока я не сошел с ума и не натворил беды! – взмолился Бедиа и стал опять искать камень. Птичка, словно угадав замысел человека, улетела.

Взволнованный Бедиа снова направился к соседке.

– Уважаемая Аграфена, беда какая-то со мной!.. Не дает покоя проклятая птичка!.. Плачет и причитает с самого утра. Чего только я ей не посулил – и золотого клюва, и меду, и сахару… И камнем вспугнул… Не отстает!.. Утром вы что-то такое говорили… Про морфий… Про жену сына Палладия Когоскуа… Дескать, из борделя она… Может, вам известно и про моего мальчика?.. Так скажите мне, заклинаю вас Илорским крестом, не скрывайте!.. Иначе я с ума сойду, – знаете ведь, единственный он у меня!..

– Убей меня, Господи! – запричитала Аграфена. – Как вам не совестно, уважаемый Бедиа! Взрослый мужчина, а испугались чириканья глупой птички! Если б что неладное, стала бы я скрывать?! Я ведь сказала просто так, к слову! При чем тут ваш сын?! А птичка… С чего это она расплакалась в вашем дворе? Что за птичка?

– Черноголовка, будь она неладна!

– Черногол-о-о-вка, – многозначительно протянула Аграфена. – А не видели вы во дворе удода?

– Нет, не замечал…

– Ну, тогда все в порядке! Плач Черноголовки, уважаемый Бедиа, не к добру, если вслед за ней появится удод, да еще распустит свой гребешок… Не про вас будь сказано, но помните, так оно и случилось с сыном Отиа Гвинджилия… Пошел, несчастный, на лосося… с сетью… Не успел выдернуть руку… Проглотила его взбушевавшаяся Кодори… А вашему сыну что? Живет он в городе… Тем более, сами изволили сказать, пишет, что жив, здоров… А если он женился, так вам радоваться нужно! Почему думать плохое?! И потом, девки из борделя, они, знаете, бывают и того… неплохими. Да! Так что грешно вам, уважаемый Бедиа, волноваться из-за птички…

– Дай Бог вам здоровья, утешили меня…

Домой Бедиа вернулся еще более расстроенным.

– Чирик, квист, чик-чик-чик! – Птичка с плачем встретила его на дереве у ворот.

Бедиа взбесился. Не найдя камня, он запустил в птичку скинутым с ноги ботинком. В птичку он не попал, и ботинок застрял на дереве. Тогда он снял второй ботинок, бросил в птичку. Ботинок, не задев ее, упал на землю. Черноголовка удивленно искоса взглянула на Бедиа и переменила место. Подобрав ботинок, Бедиа босиком направился к дому, взбежал по лестнице, ворвался в комнату и бросился к столу.

Письмо! Надо сейчас же написать сыну письмо, узнать – в чем же, в конце концов, дело! Неспроста же птичка с утра до вечера плачет и причитает во дворе Бедиа Чиквани! Так просто, без причины, в природе ничего не происходит! Нет, надо написать! А, впрочем, пока дойдет письмо да вернется ответ… Сердце не выдержит ожидания!

Телеграмму! Телеграмму-молнию!

Бедиа достал из ящика лист бумаги и приступил к составлению телеграммы.

«Тбилиси Палиашвили 714 Амаглобели для Гванджи Чиквани.

Срочно телеграфируй здоровье отец».

Нет, не так. «Телеграфируй семейное положение…» Нет, не то. Какое еще «семейное положение»?!

Может, так: «Срочно приезжай не бойся отец здоров» Нет, этак он перепугается…

Бедиа разорвал бумагу, бросил в бамбуковую корзину. Начал заново.

«Молния Тбилиси Палиашвили 714 Амаглобели для Чиквани.

Сынок срочно приезжай не пугайся я чувствую себя прекрасно целую твой отец Бедиа».

Не так. Если я чувствую себя прекрасно, зачем ему приезжать, да еще срочно? И к чему молния?

Бедиа зачеркнул слово «молния» и собрался вставить в текст слово «соскучился», как у самого разбитого окна раздался жалобный писк Черноголовки:

– Чик-чик-чик, квист, чирик…

Побледневший Бедиа выронил ручку. Он встал, открыл шкаф, достал двуствольный винчестер, вложил в оба ствола жаканные – на медведя – патроны и подошел к окну. Птичка сидела на ветке ореха и продолжала причитать:

– Чирик, квист, чик-чик-чик!

Спускались сумерки. Бедиа плотно пригнал ружье к плечу, долго, долго целился. Поймав маленькую черную головку птички на мушку, Бедиа подумал: «Прости меня, Господи!» – и одновременно спустил оба курка.

Громовой звук выстрела разнесся по всему селу.

Сбежавшиеся соседи ахнули: босой, с изорудованной головой Бедиа лежал навзничь у разбитого окна в луже собственной крови. Рядом валялся сломанный винчестер.

О причине выстрела и смерти Бедиа толком не знал никто.

Сплетни и слухи ползли в народе, переходили из уст в уста, из двора во двор, из дома в дом и наконец вышли за пределы села.

– С утра он был сам не свой…

– На почту, оказывается, звонил Жужуне, спрашивал Геронтия Цанава…

– Утром, оказывается, Геронтий принес ему телеграмму от сына, тот просил выслать деньги…

– Не стал бы он из-за этого стреляться!..

– А может, его…

– Да нет, на убитого он не похож!.. Вот винтовка… Ишь, как ее разворотило!..

– Это еще как сказать…

– Дважды он был у меня. Волновался… Говорил о птичке – мол, дурную весть она пророчит… Про морфий говорил, про какую-то женщину из борделя, не помню уж… Был взволнован – это точно…

– Неужели виноват сын?

– Про сына ничего плохого я не слышала. На медицинском он учится, вместе с моим…

– Вот-вот! Медицинский и есть, оказывается, гнездо разврата и жулья…

– А ты не верь глупой болтовне других!.. Твой-то учился в ГПИ, а угодил в тюрьму на два года за хулиганство!

– По недоразумению! У нас дело в кассации в Верховном, и скоро всем вам придется прикусить язык!

– Дай Бог!

– Не «дай Бог», а так оно и есть!

– Вот она – судьба человека… Говоришь с ним, думаешь – здоров, а он, оказывается, уже не жилец на этом свете…

– А это что за телеграмма на столе? «Я чувствую себя прекрасно»… К чему бы это?..

– Куда уж прекрасней! Никто и ничто больше его не побеспокоит…

– Видно, предчувствовал, несчастный, сына звал…

– Все! Погибла семья! Хоть облей дом керосином и подожги!..

– Эх, какой мужик пропал!

– Милиция идет! – сообщил кто-то шепотом, и во дворе наступила гробовая тишина.

Было уже темно, когда во двор Бедиа Чиквани прилетела Черноголовка. Она уселась на ветку ореха и жалобно прочирикала:

– Чирик, квист, чик-чик!

Откуда-то появилась вторая Черноголовка, подсела к первой и спросила:

– Чикот-чик, чит-чик, чика! – Кого ты разыскиваешь с утра?

– Чирик-чик, чик-чирик, чик! – Птенчика своего, с утра его нет!

– Чик-чук, чир, чр-р!.. – Не бойся, найдется твой птенчик! – успокоила вторая Черноголовка первую и улетела.

– Квист, квист, чирик, чирик, квист, чирик! – Где ты, детка моя, отзовись, где ты? – еще раз жалобно позвала птичка. Никто ей не ответил. Лишь издалека, с чужого двора донесся голос второй Черноголовки:

– Чик, чик, чир-чирик? – Нашла своего птенчика?

– Чир-р, чук! – Нет, не нашла! – ответила с плачем первая и улетела.

Никто не заметил ни прилета, ни разговора, ни улета черноголовок. Все были заняты собственным горем, собственными мыслями.

В распахнутые ворота Бедиа Чиквани вступала печальная ночь…

Не буди!

Перевод З. Ахвледиани

Прошлый сентябрь я провел в деревне.

Однажды воскресным утром ко мне зашел друг детства Митуша Маршания и уговорил сходить на речку – порыбачить. Вспомним, говорит, молодость!.. Через час-другой корзина была полна рыбой – усачи попались один крупнее другого!

Возвращаясь домой, мы свернули к колхозной конторе. На крохотной круглой площадке было многолюдно и оживленно. Я поздоровался с соседями, перебросился с ними парой-другой слов и попросил табака. Табака, конечно, ни у кого не оказалось, – кто сейчас в деревне станет возиться с табаком?

– Я принесу табак, дядя, возьму у дедушки! – крикнул полуголый мальчуган и исчез, словно ящерица в расселине скалы.

В ожидании мальчика я подошел к стенду с фотографиями не вернувшихся с Великой Отечественной войны сельчан и невольно стал считать их.

Сто пятьдесят два молодых лица – наивных и удивленных, хмурых и улыбающихся, задумчивых и веселых, гордых и беспечных – глядели на меня со стенда. Одеты ребята были по-разному – одни в штатском, другие в военных гимнастерках. Некоторые фотоснимки были вырезаны из семейных альбомов и затем увеличены.

Я вглядывался в лица этих людей – ушедших и не вернувшихся, – и в памяти всплывали картины – живые, яркие, словно это было вчера.

…Даниел Басилия… Война застигла его за самым что ни на есть мирным занятием: взобравшись на японскую хурму, он собирал «изабеллу». Опорожнив полную корзину, почтальон Бакур пожелал Даниелу благополучного приземления и ушел. В поднятой наверх пустой корзине Даниел нашел повестку. На землю-то он спустился благополучно и на войну ушел с песней, да с войны так и не вернулся…

…Важико Центерадзе… На третье утро после свадьбы его с трудом выволок из дома, от молодой жены, секретарь партячейки колхоза Людвиг Квитаишвили. Ох и парень был Важико – горячий, веселый, неугомонный!

– Не убирай постель, Тухия! – крикнул он зареванной жене. – Набью морду Гитлеру и через два дня вернусь к тебе!

Не вернулся…

…Тамаз Джабуа… В то лето он перешел в десятый класс. Трижды его гнали из военкомата: «Не так уж плохи наши дела, чтобы забирать на войну неоперившихся птенцов… Катись отсюда!» Он сбежал на фронт. Аттестат зрелости был выдан… покойному Тамазу Джабуа. Теперь тот аттестат вместе с фотографией Тамаза висит в классе, где он учился. А мать его с тех пор не снимает траура…

…Цензор Челидзе, Барнаба Магулария, Миша Гогиберидзе, Ладико Антадзе, Бучута Каландадзе, Лео Поцхишвили…

– А это кто? – спросил я.

– Не узнаешь? – удивился Митуша.

– Нет, хоть убей, не могу вспомнить!

– Да ты что?! Ведь это Кукури, водовоз! – сказал обиженно Митуша и стал рукавом прочищать стекло над фотографией Кукури.

…Боже мой, как я мог забыть Кукури, брата Нателы!

– А где же его лошадь? Почему здесь нет фотографии его лошади?

Все, кто знал и помнил Кукури, заулыбались. Рассмеялся и я. Потом в памяти моей всплыл и сам Кукури. И щемящая тоска овладела мною…

Кукури был писаным красавцем. Работал он водовозом – развозил по чайным плантациям воду в огромной бочке. Для девушек каждое появление Кукури было праздником. Окружив бочку, они с веселыми шутками и прибаутками обливались водой сами и обливали Кукури. А он молча стоял и улыбался. Уж кто-кто, а Кукури знал себе цену.

– Уходи отсюда, видишь, работа стоит! – упрашивала Кукури бригадирша Нина.

– Дай наглядеться на твоих красавиц, – упрашивал бригадиршу Нину Кукури.

– А план? Ты, что ли, будешь работать за них? Катись, катись! – подталкивала Нина упиравшегося парня.

– Нина, прогонишь его – вообще перестанем работать! – кричала девушка.

– Кукури, чтоб ты ослеп, не видишь, что ли, как пылает мое сердце? Полюби меня! – смеялась другая.

– И что стоило твоей матери родить дюжину таких, как ты, парней? Хватило бы на всю нашу бригаду?

– Неужели я не нравлюсь тебе, Кукури? Посмотри на меня как следует!

– Уймитесь, бесстыдницы! Виданное ли дело, чтоб девки так теряли голову из-за парня?! – набрасывалась Нина на девчат.

Промокший с ног до головы Кукури, посмеиваясь, взбирался на свою повозку и трусил к соседнему участку.

Осенью 1941-го Кукури вместе с его лошадью призвали в армию.

Помню, приехал тогда в наше село Филипп Махарадзе и произнес в переполненном клубе такую речь:

– Люди, братья и сестры, видите, что творит кровавый Гитлер? Вставайте, люди, ройте окопы, точите топоры, перекрывайте дороги! Не видать врагу нашей родной Грузии!

Потом он окинул взглядом рассевшихся на полу учеников и сказал:

– А вы, ребята, помогайте старшим! Страна наша принадлежит вам, так не отдавайте ее на растерзание каннибалу Гитлеру!

Потом, усомнившись, видимо, в наших филологических познаниях, добавил:

– Не уступайте ни вершка нашей родной земли людоеду Гитлеру!

Той же ночью я выполнил наказ Филиппа Махарадзе: вырыл во дворе окоп, отточил топор и разработал детальный план взрыва нашего моста. Однако Митуша отверг мой план.

– Взрывать висячий мост – лишние хлопоты. Перережем канат, и баста! Погляжу я на Гитлера, как он переберется через Губазоули!

На второй день после выступления Махарадзе на фронт ушла половина Гурии, в том числе Кукури со своей лошадью.

Думаете, Кукури отправился на сборный пункт верхом? Ничего подобного! С утра он вымыл, почистил лошадь, причесал ей гриву и хвост, потом покрыл красным атласом (атлас этот Кукури получил в виде премии за шелковичные коконы) и, торжественно вышагивая рядом с ней, явился в военный комиссариат.

Во дворе комиссариата состоялся митинг. Выступали с патриотическими речами, размахивали флажками и лозунгами, читали стихи. Местный поэт прочел от своего имени стихотворение великого Акакия Церетели. Поэт отправился на фронт вместе с Кукури и его лошадью. Никто из них домой не вернулся.

А за месяц до этого был еще случай…

Как-то воскресным утром Кукури пригнал на базар свою единственную корову. Пригнал, привязал к чинаре, а сам уселся на валявшийся тут же камень. Рядом присела босоногая сестренка Кукури – Натела.

Корову никто не торговал, но от любопытных не было отбоя.

– За сколько продаешь корову, Кукури?

– Сколько дает молока твоя корова, Кукури?

– Молоко-то жирное у твоей коровы, Кукури?

– Как звать твою корову, Кукури?

Кукури одним отвечал, другим нет.

Наконец появился Анания Нибладзе – человек, который при желании мог закупить весь базар, не то что корову.

– Продаешь, парень?

Кукури встал:

– Продаю, уважаемый Анания!

– Сколько просишь?

– Прошу три тысячи, уважаемый Анания!

– Многовато!

– Знаю, уважаемый Анания…

– Так скинь, коли знаешь!

– Для вас, уважаемый Анания, деньги – бумажки, а для меня корова – все мое состояние…

– Зачем же ты ее продаешь? – улыбнулся Анания и самодовольно оглядел собравшихся.

Кукури промолчал.

– Тебя спрашиваю!

– Видишь эту полуголую девочку, уважаемый Анания? – Кукури кивнул в сторону Нателы.

– Две пятьсот!

– Уже месяц девочка не ходит в школу, уважаемый Анания. Ей нужны платье и обувь…

– Отдай, парень, цена хорошая! – посоветовал кто-то.

– Да? А когда я пойду в армию, кормить мою мать и сестру будешь ты? – спросил Кукури советчика.

– Две восемьсот! – сказал Анания, извлекая из кармана кипу бумажек. Кукури, словно завороженный, глядел на огромные сторублевки.

– Забирай!

Анания быстро отсчитал деньги и передал Кукури. Тот долго и внимательно пересчитывал их, потом аккуратно завернул в газету и опустил в карман. Анания отвязал корову и обратился к стоявшему рядом соседу:

– Как, по-твоему, Акакий, хватит ее человек на шестьдесят? Дом завтра будем перекрывать.

– Вряд ли, уважаемый Анания!

– Так будут еще поросята, индюшки!

– Ну тогда – конечно!

– Как-никак корова! – Анания похлопал животное по спине.

Кукури удивленно глядел то на Анания, то на соседа. Вдруг у него побледнели губы и раздулись ноздри.

– Зачем тебе корова, уважаемый Анания?

Анания рассмеялся.

– Как это зачем? Зарезать! – ответил за него сосед.

– Зарезать?!

– А ты что думал? – удивился Анания.

Кукури тотчас же достал из кармана сверток.

– Вот деньги, уважаемый Анания! Возвращаю их обратно!.. Как это можно – зарезать корову!

– Ты что, с ума сошел?

– Нет, уважаемый Анания, скорее я дам зарезать себя, чем мою корову! – Кукури осторожно взял из руки Анания конец веревки, всунул ему в карман деньги и обернулся к сестре: – Веди корову домой!

– Три тысячи рублей! – сказал Анания.

– Домой, говорю!

– Три двести!

– Не надо об этом, уважаемый Анания.

– Три пятьсот!

Натела остановилась. Кукури взглянул на босые ноги сестры, потом на деньги, потом на Анания и, наконец, на корову. Он не произнес ни слова. Люди с нетерпением ожидали развязки этого необычного события.

Вдруг Кукури взорвался:

– Ты что, не слышишь меня? Марш сейчас же домой! – прикрикнул он на растерявшуюся сестру, потом сильно толкнул корову: – Домой, корова, домой!

И корова пошла домой. За ней последовал Кукури.

– Болван! – проговорил Анания.

– Да он просто дурак! – добавил кто-то.

А случай, о котором я расскажу сейчас, произошел в феврале 1943 года, на уроке грузинского языка и литературы.

Мы – восьмиклассники бондисхидской средней школы – в ожидании учительницы Джоконды Мелимонадзе сидели у тлевшего камина, стараясь хоть немного отогреть окоченевшие руки и ноги.

Село Бондисхиди расположено по обоим берегам знаменитой реки Губазоули (ее в народе называют второй артерией Гурии. Первая артерия, как известно, это река Супса). Через реку перекинут висячий мост, давший селу название. До сооружения моста село называлось Джварцма[149], но не потому, что здесь был распят Христос, а потому, что именно здесь приняла мученическую смерть от набежавших со стороны Бахмаро татар известная каждому гурийцу монашка Центерадзе. Если не считать святой Шушаник и царицы Кетеван[150], Центерадзе первая женщина в мире, погибшая во имя христианской веры. Обо всем этом нам известно из лекций, прочитанных в нашем клубе руководительницей кружка атеистов Агнессой Багатурия. И мы гордимся своим историческим прошлым.

Бондисхиди со всех сторон окружен небольшими деревушками – Мециети, Чачиети, Буксиети, Цкварамети, Укунети, Квирикети, Какабети, Коколети и Ципнагвара. Дети, живущие в этих деревушках, после окончания своих начальных школ продолжают учебу в бондисхидской средней школе. Они ничем не отличаются от бондисхидских детей, разница разве только в том, что от бесконечного хождения по висячему мосту у бондисхидцев немного разболтались мозги, а у ципнагварцев глаза чуть печальней, чем у остальных их сверстников, и лица у них невыспавшиеся. Объясняется это просто: от Ципнагвара до Бондисхиди добрых семь километров, поэтому вставать им приходится на целый час раньше других учеников. Во всем же остальном Бондисхиди с окружающими его деревушками – обычное гурийское село, и его средняя школа – обычная сельская школа, не очень-то напоминающая Икалтойскую академию[151].

Кукури и его сестра Натела жили в Ципнагвара. Я же, спасаясь от городского голода военных лет, жил у своих родственников в Бондисхиди.

Итак, было февральское утро. И мы – озябшие восьмиклассники бондисхидской средней школы – толпились у тлевшего камина в ожидании преподавательницы грузинского языка Джоконды Мелимонадзе.

Она вошла в класс без обычного «Здравствуйте!» и «Садитесь!», бросила журнал на стол, подтащила к камину стул, села и протянула к огню побелевшие от холода руки.

– Что, дети, холодно? – спросила она после минутного молчания.

– Холодно, учительница!

– Сколько вас сегодня?

– Восемь из шестнадцати!

– Маловато!

– Ничего, мы начнем, остальные подойдут! – посоветовал Титико Чантурия.

– Где же они до сих пор?

– В дороге, наверно…

– Например?

– Например, Натела Нижарадзе!

– Она придет? Не подведет нас?

– Не думаю, чтобы Натела была способна на такую подлость! – ответил Гури Гогиберидзе.

– А урок ты знаешь? – спросила вдруг учительница.

– Я? Конечно знаю!

– В таком случае, пожалуйста, начни!

Скрип дверей спас Гогиберидзе.

В комнату вошла Натела.

– О-о-о, зачем ты так спешила! – воскликнула учительница.

– Мать у меня захворала, учительница! – солгала Натела и, устыдившись собственной лжи, потупила голову.

– Ладно, ладно, не накаркай здоровому человеку!

– А что мне делать, учительница? От моего дома до школы семь верст!

– Надо вставать пораньше!

– Когда пораньше – ночью?

– Не болтай глупостей!.. А урок ты выучила? – (Натела еще ниже опустила голову.) – Тебя спрашиваю, Нижарадзе!

– Нет, учительница!

В классе наступило неловкое молчание. Оно длилось довольно долго, и все это время учительница не сводила глаз с Нателы.

– Зачем же ты шла в школу? Нет, подумать только: вставать чуть свет, идти в такую даль, в снег, метель и мороз, и ради чего? Чтоб заявить учительнице: «Я не знаю урока»? Можно ли так рисковать из-за трех слов? Вдруг по дороге споткнешься, или сорвешься в овраг, или, не дай бог, волк из лесу выскочит! Ведь тогда пропала ты, и, что самое главное, пропали все мы! Зачем же поступать так неосторожно?! Не лучше ли сообщить телеграммой – так и так, урока не знаю, сожалею, но в школу сегодня не приду…

Классная комната ходуном заходила от хохота. Смеялась Натела, смеялась сама учительница…

– Ладно, иди сюда, погрейся! – Джоконда уступила Нателе свое место у камина, а сама подошла к столу, взяла книгу и начала:

– «Распоряжение». Рассказ Эгнате Ниношвили…

Долго рассказывала наша учительница про жалкое, голодное, бесправное существование гурийского крестьянства, про такую же голодную, несчастную жизнь его верного заступника – Эгнате Ниношвили. Она рассказывала так тепло и проникновенно, что мы не могли сдержать слез. Наши переживания достигли кульминации, когда уставший, голодный и холодный Кация Мунджадзе, посланный сельскими властями караулить железнодорожный путь, прилег вздремнуть и, боясь прозевать поезд, положил голову на рельс.

Дочитав до этого эпизода, учительница закрыла глаза и продолжала шепотом, наизусть:

«Положив голову на рельс, Кация спал… Сияла полная луна, озаряя небритое лицо Кации. В кустах сладчайшей трелью заливался соловей. Вот вдали показался поезд… Кации снится сон: он почувствовал приближение поезда, вскочил, взял ружье на караул, вытянулся… Подходит поезд – вагоны из чистого золота, и люди в них в золотых мундирах. Они сердито смотрят на Кацию – дескать, как ты посмел спать на посту!.. „Боже мой, – думает Кация, – сошлют, чего доброго, меня в Сибирь! Пропала бедная моя семья!..“ Колеса паровоза скользнули по рельсам, где лежал Кация, и продолжили свой бег…»

Учительница умолкла. Мы плакали навзрыд.

– А дальше? – спросил, глотая слезы, Сосико Гигинейшвили. Учительница, с трудом уняв дрожь в голосе, докончила рассказ:

«На рассвете путевой обходчик нашел на рельсах обезглавленный труп. Это был Кация Мунджадзе…»

Минут пять в классе длилось молчание. Потом учительница подошла к камину, подняла Нателу, села на свой стул и спросила:

– Есть вопросы, дети?

Вопросов не было – умер Кация, и все тут. Какие еще вопросы? И вдруг раздался голос Нателы:

– У меня вопрос, учительница!

– Говори!

Натела не спеша подошла к своей парте и спросила:

– Ежели у Кации оторвало голову, кто же рассказал про его сон?

Разразись в классе гром и молния и провались все мы в преисподнюю, Джоконда была бы удивлена меньше! И мы заржали так, что в окне зазвенели стекла. Натела села и стала удивленно оглядываться – дескать, что я такого сказала?

Когда класс унялся, учительница подняла покрасневшее лицо:

– Нижарадзе, встать!

Натела встала.

– Собери книги!

Натела собрала книги.

– Вон из класса!

Натела двинулась к двери.

– И чтоб глаза мои не видели тебя на моих уроках!

Натела вышла. Мы сидели притихшие и удивленные. Никто не ждал такого финала.

– Учительница! – встал я.

– Чего тебе, Нанадзе?

Я сам не знал, чего мне хотелось в ту минуту. Но я чувствовал, что, если сейчас не выскажу всего, что накипело в душе, – задохнусь. И я начал скороговоркой:

– Что же это вы, учительница… Что же это вы с утра отравляете нам настроение!.. Читаете нам про голод, несчастье, смерть, про отрубленную голову, про горе и слезы!.. Мало нам своих забот? Прочли бы этот рассказ сытым, довольным судьбой детям – пусть пожалеют бедняка Мунджадзе… А нам хватит и своего горя – войны, холода и голода!.. Да!.. И потом, если хотите знать, Нателу Нижарадзе вы выгнали совершенно напрасно! Вот так!

Я сел, еле переводя дыхание. И тотчас же встала учительница.

– Ты кончил, Нанадзе?

– Да, учительница!

– Все сказал?

– Да, учительница!

– Значит, Ниношвили тебе не нравится?

– Нет, не нравится!

– А кто тут ревел минуту тому назад? Не ты ли, Нанадзе? Или мне показалось?

– Потому он и не нравится, что заставил меня реветь!

– Собери свои книги, Нанадзе!

Я ждал этого, и книги мои были уже собраны.

– Закрой за собой дверь и догони Нижарадзе, она не могла уйти далеко!

Я вышел во двор. И вдруг мною овладело такое чувство, словно все это время я сидел в раскаленной пекарне, а потом кто-то вытащил меня оттуда и ткнул головой в снег.

Натела шла, опустив голову, не спеша. Я окликнул ее. Она оглянулась, остановилась.

– Выгнала меня! – сказал я с улыбкой.

– Слушай, Нодар, чего вы взбесились? Что я такого сказала? – спросила Натела грустно.

– Ну, знаешь… Задавать такие вопросы про писателя нельзя…

– Почему?

– Так. Нельзя!

– А если в рассказе получается неправдоподобно?

– Ну, может, про сон и вправду получилось не того… Но в общем-то все правдоподобно.

Натела пожала плечами.

– А тебя-то зачем она выгнала?

– А я сказал, что нечего читать нам рассказы про чужую нужду, когда у нас и своей достаточно! – Я гордо взглянул на Нателу. – Разве я не прав?

– Не прав, конечно! Наоборот, после этого рассказа у меня как-то стало легче на душе. Значит, были люди, которым жилось хуже нашего!

Ответ был настолько неожиданным, что я от удивления раскрыл рот…

Семь верст молча прошагали мы по снегу. Она не спрашивала, куда и зачем я иду, я не говорил – провожаю, мол, тебя. В этом не было ничего необычного ни для нас, ни для встречавших нас соседок. Про нас знало все село. Про то, что наша дружба – чистая и нежная – начало большой жизни, и больше ничего. Настал было однажды час, когда зловещая тень чуть не затмила свет двух пылающих сердец. Но тогда сам Господь встал в нашу защиту.

Была осень – теплая, солнечная, ядреная.

Я и Натела лежали навзничь в скошенной траве у берега Губазоули. Я читал ей стихи. И вдруг к нам пришло странное умиротворение. Сияющий солнечный венец озарял нас своим светом. Мы слышали дыхание друг друга и биение собственных сердец. И мир наш стал подобен чудесной сказке, наши веки сомкнулись, и дивный сон унес нас на своих легких крыльях…

Я раскрыл глаза и увидел над головой хмурое лицо колхозного сторожа Михако Аробелидзе.

– Что, парень, сгубил сироту? – спросил Михако, и голос у него дрогнул.

– Вы о чем, дядя Михако?

– Что здесь происходит?

– Спали мы, дядя Михако!

– И больше ничего?

– А что больше?

– Гм, так я и поверил!

– Клянусь мамой, дядя Михако!

– Поклянись своей совестью!

– Клянусь совестью!

– Значит, не будить ее?

– Не надо, дядя Михако!

Михако с минуту глядел на спящую Нателу, и лицо у него просветлело.

– Ангел, да и только, сукина дочь! – сказал он тихо.

– Точно, ангел, – сказал я.

Михако погладил меня по голове, улыбнулся и ушел.

У старой мельницы Натела вдруг остановилась и к чему-то прислушалась. Потом сорвалась с места и помчалась к деревне. Я еле поспевал за ней.

У развалин церкви царицы Тамар она вновь остановилась.

– Кукури… – прошептала она и, словно подкошенная, упала на землю.

Из деревни доносились душераздирающие вопли и причитания… Натела не плакала, не кричала. Она сидела с окаменевшим лицом и не двигалась. Я побежал в деревню, привел соседей. Не сумев расшевелить девочку, они подхватили ее на руки и понесли домой. Мать Нателы – с окровавленным, ободранным лицом – тупо взглянула на полуживую дочь.

– Пригляди за дочкой, не то умрет, чего доброго! – сказали соседи.

– Пусть умирает… Пусть сгинет солнце и обрушится небо… Нет моего Кукури…

Месяц Натела пролежала в постели. Потом отошла, встала, но в школу так и не вернулась.

С тех пор я один сидел за нашей партой.

– Пойдем, пожалуй, Нодар! Рыба протухнет! – Митуша взял меня за руку, встряхнул.

Я еще раз взглянул на стенд и зашагал за Митушей.

Да, не думал я, что воспоминания детства окажутся столь грустными…

Утром ко мне в комнату вошла двоюродная сестра.

– Там тебя спрашивает женщина.

– Пусть войдет.

– Я просила, не идет.

Пришлось спуститься во двор. У калитки стояла миловидная женщина лет сорока пяти с кошелкой в руках.

– Здравствуйте, уважаемый Нодар! – поздоровалась она.

– Здравствуйте! – ответил я и добавил ради приличия: – Пожалуйте в дом.

«Ну вот, – подумал я, – гостинец принесла, значит, теперь начнется: сына куда-то пристроить, кому-то позвонить, чего-то достать…»

– Нет, я на минуту к вам…

– Чем могу служить?

– Вы меня не узнали, уважаемый Нодар… – грустно улыбнулась женщина.

– Признаться, не узнал…

– Не думала я, что не узнаете…

– По-моему, мы не знакомы…

– Я – Натела, сестра Кукури Нижарадзе…

– Натела! – У меня разом ослабли колени, руки, голос. – Натела, – повторил я и опустился на бревно, – Натела, ты…

Она села рядом со мной и извлекла из кошелки банку…

– Вот. Это майский мед… Из собственных ульев… Чист, как янтарь…

– Спасибо…

– Слышала я, с сердцем у вас было неважно? Мед – лучшее лекарство… Про Кукури, говорят, спрашивали… Про его лошадь… Надолго к нам?.. Вы одни или… – Она говорила отрывисто, не поднимая головы, и голос у нее дрожал.

– Натела… Как ты живешь? – прервал я ее.

Натела вздохнула и пристально посмотрела на меня.

– Как видите, уважаемый Нодар… старею… А вы? Как у вас теперь со здоровьем?

– Я ничего, Натела. Ты расскажи про себя. Как ты, как… – Я запнулся.

– Да так, как полагается деревенской бабе…

– Ну а все же?

– Собираю чай, дою коров, ухаживаю за детьми, мужем…

– Ты вышла замуж?

– Я вышла замуж поздно, уважаемый Нодар… Теперь у меня четверо детей. Учатся они…

– А…

– Хороший человек, честный, трудолюбивый…

– Натела, зайдем же в дом!

– Нет, не стану вас больше беспокоить… – Она смущенно заерзала.

– Натела, вижу, что-то тебя беспокоит. Говори!

– Да. Вот принесла вам… Вы только не подумайте иначе… Вы теперь человек известный… И вам это больше пригодится… – Она протянула мне пожелтевший тетрадный листок.

– Что это, Натела?

– Это… Это стихи… Ваши стихи…

Я быстро схватил листок и… обомлел.

Ципнагварская Натела!

Меркнет свет с тобою в споре!

Ты – моя цицинатела[152],

Ты – и радость, ты – и горе!..

Утонув в мечтаньях дерзких,

Губ твоих я чую сладость,

Как мне мил твой окрик резкий,

Ты – и горе, ты – и радость!

И я вспомнил – вспомнил живо, словно это было вчера, – как я, заимствуя без зазрения совести стихи у Галактиона, питал ими ненасытную нашу любовь…

– У меня есть и другие ваши стихи, но эти лучше всех…

– И ты никому их не показывала?

– Что вы! – удивилась она. – Как это можно – показывать другим написанные о тебе стихи!

– А детям?

– Ни детям, ни одной живой душе на свете!

К моим глазам подступили слезы.

– Натела, ты чудная женщина! Прости, что не узнал тебя… Теперь-то… Но теперь поздно, Натела!.. Прости меня…

– Вы ни в чем не виноваты…

– Натела!

– Да?

– Я вспомнил все, Натела! Вспомнил Кукури, его лошадь. Вспомнил тот день, когда вы продавали корову и так и не продали. А помнишь рассказ про Кацию Мунджадзе и его сон? Впрочем, как ты могла забыть, ведь в тот день мы узнали про гибель Кукури… А помнишь, тогда, в скошенной траве… Я читал тебе стихи, а потом мы заснули… Помнишь?

Натела встала. Из глаз ее градом катились слезы.

– Нодар, все это спит во мне… И не буди, прошу тебя!..

Я взял ее натруженную, огрубевшую руку и прильнул к ней долгим поцелуем. Она осторожно высвободила руку, обняла меня, поцеловала в грудь, там, где сердце, повернулась и ушла…

– Прости меня, Натела! – сказал я. Она не ответила.

Долго еще стоял я у калитки, надеясь, что Натела обернется хоть раз. Но она не обернулась.

Она ушла и унесла с собой мое безрадостное детство…

Коррида

Перевод З. Ахвледиани

Дато начал свой рассказ, словно кроссворд решал:

– И вот на рассвете мы в одном из городов Испании…

– Мадрид! – крикнули одновременно я и Нана.

– Когда сбудется? – схватила Нана меня за волосы.

– Никогда! – буркнул я, высвобождая голову.

– Дебил! – сказала Нана.

– Перестаньте! Это был не Мадрид! – разнял нас Дато.

– Сарагоса, – сказала Лили.

– Нет!

– Барселона!

– Нет!

– Бильбао!

– Нет!

– Севилья!

– Нет!

– А ты уверен, что это действительно была Испания? – спросила Нана.

– Как вы подъехали к городу – по морю или по суше? – спросил я.

– По морю! – ответил Дато.

– Валенсия! – попытал я счастье.

– Точно! – Дато хлопнул меня по колену и продолжал: – В полдень отправились в город… Иду по набережной, то и дело оглядываюсь – боюсь потерять из виду мачты нашего корабля. «О, омбре симпатико!» – слышу вдруг. Что такое? Передо мной стоит живая мадонна и удивленно смотрит на меня.

– Ври, ври! – хмыкнула Лили.

– Я не верю глазам и ушам своим… – продолжал Дато.

– Давай, давай! – поддакнула Нана.

– Мадонна спрашивает: «Эрес хеорхино», то есть «Вы грузин?».

– Си, сеньора, сои хеорхино! (То есть «Да, я грузин!».) – отвечаю я.

– Вива хеорхино! – визжит мадонна и повисает у меня на шее.

– О, палома бланка, ес эспаньола устед? (То есть «Вы испанка?».) – спрашиваю я.

– Кларо Кеси, Кларо Кеси! – отвечает она.

– Вива Испания! – визжу я и повисаю у нее на шее. В глазах мадонны сверкают слезы… – Дато закрыл глаза.

– Болван! – сказала Лили и вышла.

Дато так и сидел с закрытыми глазами, пока не вернулась Лили с подносом в руках. Тогда он взял чашку, страстно вдохнул аромат дымящегося турецкого кофе, отпил глоток и продолжал:

– Короче говоря, я и моя мадонна очутились на корриде… Конечно, поход финансировала она, – уточнил он на всякий случай. – Мы, туристы, разумеется, были предупреждены о возможных провокационных кознях, но… каким бы я был грузином, если б отказал моей даме… Одним словом… – Дато умолк и окинул девушек многозначительным взглядом.

– Назови свидетелей! – потребовала Нана.

– На подобные дела свидетелей не водят! – ответил Дато.

– Что же было дальше? – спросила Лили.

– Начался бой. В тот день работал Домингин – кумир испанцев… На арену ворвался бык – белый красавец с янтарными, почти прозрачными рогами… Подобного быка увидишь разве только во сне… Толпа взревела от удовольствия: «Тор… р… ро-о-о!» Таких быков-избранников, оказывается, выводят на арену лишь один раз в год, и то лишь для матадоров-избранников вроде Домингина… Бык сперва завертелся волчком, потом вдруг замер на месте, словно увидел нечто необыкновенное… Домингин стоял в центре арены и медленно, чуть заметно размахивая мулетой, шепотом повторял: «То-о-о-ро… То-о-о-ро… То-о-о-ро…» – и в ожидании быка отбивал каблуками чечетку в ритме самбы.

– Домингин – сила! – вздохнула Лили.

– Санчес Мехиа по сравнению с ним – просто сопляк! – ответил Дато, не глядя на Лили, и стал в позу, которую, очевидно, занимал тогда Домингин. – Бык вдруг сорвался с места и метеором ринулся на матадора. Грациозно изогнувшись, Домингин развернул мулету, и спустя мгновение бык с размаху ткнулся в красную ткань. Не сумев сдержаться, животное споткнулось и мордой вспахало песок арены.

– Оле-е! – отозвалась толпа восторженным ревом.

Бык быстро вскочил, отряхнулся и вновь бросился на матадора… И тем же ловким и красивым маневром Домингин ушел от атаки. Снова и снова бык кидался на матадора, а тот стоял невозмутимо, слегка покачиваясь, и каждый раз незаметным движением мулеты отводил от себя рога разъяренного быка.

– Оле-е-е, оле-е-е, тор-р-р-р-о-о! – неистовствовала коррида.

Бык ревел, бесновался, бросался из стороны в сторону в этом заколдованном кругу. Устав, он остановился, и тут настала очередь пикадора. Он кольнул быка копьем и быстро отскочил в сторону. Кровь хлынула из раны, и белоснежное тело быка вмиг окрасилось в красный цвет. Удивленное животное обернулось и, увидев перед собой вместо человека покрытого тюфячными латами коня, ринулось на него. Удар был сильным, конь покачнулся и, не выдержав натиска, упал вместе со всадником. Его задранные вверх ноги беспомощно барахтались в воздухе. Бык отступил, примерился и, не успел приподнявшийся было на передние ноги конь вскочить, с размаху вонзил рога в живот… Обезумевшего, с окровавленной мордой и рогами быка окружили помощники матадора, стараясь выманить его на середину арены, а тем временем упряжка осликов, позванивая бубенчиками, волокла по песку выпотрошенного, испускавшего последнее дыхание коня… Потом быка обступили бандерильеро, и в спину и бока животного одна за другой впились разукрашенные пестрыми лентами бандерильи… Бык замычал. Истекая кровью, с затуманенными от боли и гнева глазами, он уже без цели бродил по арене и наконец, высунув в изнеможении язык, остановился. Домингин, видно, считал ниже своего достоинства нападать на обессилевшего противника. Он ждал. Но бык словно окаменел. Тогда матадор обернулся лицом к публике и поднятыми вверх руками победителя приветствовал ее. Рев обезумевшей многочисленной толпы оглушил меня. Коррида ликовала. Но торжество ее оказалось преждевременным. Бык вдруг сорвался с места и…

– А-а-а-а! – вырвался стон у толпы.

Не знаю, то ли Домингин уловил в этом крике тревожное предупреждение, то ли сработало в нем обостренное чутье тореадора, но он успел повернуться и в последнюю секунду уйти от неминуемой гибели – рога быка промелькнули в сантиметре от его груди…

На арене вновь началась пляска смерти… Разъяренный бык в неистовстве нападал на человека, и каждый раз человек ловко отражал его атаки. Это был каскад маневров, это была демонстрация зоркости глаз, силы мускулов, смелости, красоты и пластики. Это был фейерверк подлинного искусства.

…Наконец у животного иссякли последние силы. Оно выдыхалось. Бык остановился, опустил голову и, тяжело дыша, с минуту молча глядел на песок. Вдруг он вздрогнул, напрягся, и я услышал его дикий, душераздирающий вопль:

– Люди, что вы сделали со мной? Куда девалось мое здоровое, сильное, пышущее жизнью тело?!

И тогда Домингин оголил шпагу и подошел к быку. Теперь перед матадором стоял не белый, а красный бык.

Перед матадором стоял красный бык – наш кормилец, наш верный и безропотный друг, наш благословенный бык Шинда[153]. Исхудалый, с ввалившимися боками и облезлой шеей, он покорно стоял, равнодушно жевал сухую солому, хвостом отмахивался от назойливых мух, моргал большими, умными и печальными глазами и ждал, когда мой отец после обеда снова запряжет его в плуг и пойдет с ним прокладывать борозды в Алазанской долине.

И вот теперь этого быка – вскормленного нами кормильца и верного друга – собирались убить, убить вероломно, не в честном, открытом бою, а исподтишка, коварным, предательским ударом… И собирался это сделать гордый сын гордой страны…

Я с трудом проглотил подступивший к горлу соленый комок и закрыл лицо руками. Не помню, как я покинул корриду, мою очаровательную спутницу… Я шел, и за мной неслись горячее, как раскаленная лава, дыхание и оглушительный рев многотысячной толпы.

Я вернулся на свой корабль и, пока он курсировал вокруг Пиренейского полуострова, ни разу не спустился на берег, ни разу не ступил на землю Испании…

В комнате наступила тишина. Опешившие девушки сидели молча, словно куклы. Рассказ Дато, начатый в шутливом тоне, обернулся неожиданной для нас концовкой.

Я сидел, закрыв глаза, и чувствовал, как тают в розовом тумане сладкие грезы моего детства, как исчезают в зыбком мареве моя Испания, баски, андалузские ночи, Карменситы и доны Хосе, кастаньеты, знойное солнце, республиканцы, «Бандера росса», Гарсия Лорка, отец мира нашего – Сервантес… Исчезал, улетучивался несбывшийся, красивейший мой сон. И меня взяла досада. Я разозлился сам на себя. Я вскочил и крикнул:

– Ерунда все это!.. Все, что ты тут наговорил, – ерунда!

Крикнул и тут же почувствовал, что переборщил.

– Почему? – спросил Дато спокойно, но я заметил, как он вдруг побледнел.

– Потому, что на кладбищах Испании покоятся сотни матадоров, погибших на корриде!

– Я еще не слышал, чтобы бык бросал вызов матадору, – улыбнулся Дато.

– И все равно – ерунда!

– Ну, знаешь! – вмешалась Нана.

– Замолчи, ради бога! – отмахнулся я.

– Долой гуманизм! Да здравствует каннибализм! – хлопнула в ладоши Лили.

– Дура! Кому нужен твой сопливый псевдогуманизм?

– А бык? – спросила удивленно Лили.

– Какой бык?

– Тот самый. Белый бык. Тебе не жаль его?

– А вы, уважаемая, какое бы из животных вы разрешили использовать для поединка с тореадором? – спросил я насмешливо.

– А никакое! – ответила Лили.

– Как же поступить бедному тореадору?

– Так, как поступаем мы, грузины…

– То есть?

– По крайней мере так убивать быка – это варварство!

– Ах вот оно что! Варварство?! А холостить годовалого бычка, в три года впрягать его в ярмо, в течение десяти лет не давать ни дня покоя и отдыха, заставлять с утра до ночи пахать, сеять, убирать, таскать песок и камень, лупить его, драть с него семь шкур, а потом – состарившегося, обессилевшего, истощенного – зарезать, повесить за ноги, разделать на куски и загонять втридорога, – это, по-твоему, гуманно? Это, по-твоему, красиво?! – Чтобы скрыть охватившее меня волнение, я подошел к окну. По улице, задрав огромный ковш, с грохотом тащился экскаватор. Мелкой дрожью задрожали кофейные чашки на столе. Шум экскаватора постепенно удалился, и в комнате вновь наступила тишина.

– Да-а… Чем больше мы любим животных, тем они вкуснее… – проговорила Лили и улыбнулась натянутой, кривой улыбкой.

Дато возился с трубкой. Нана сидела, уткнувшись лицом в ладони. Вдруг она тихим голосом начала:

…Радость ты делил со мною и в несчастье был подспорьем,

Одевал меня зимою, выручал с нуждою в споре.

У меня по телу пошли мурашки.

Был ли грустный день поминок, свадьбу ль шумную справляли,

Мы тебя же, наш кормилец, на закланье посылали.

Нана убрала с лица ладони и продолжала:

Шел на плаху ты покорно – ведь всегда ты людям верил.

Боль мою, о друг наш верный, я стихам своим доверил…[154]

…У меня словно камень с сердца свалился… Я быстро схватил фуражку и направился к двери.

– Постой, куда ты? Не проводишь меня? – спросила, вставая, Лили.

– Сегодня тебя проводит Дато! – ответил я и вышел.

У Верийского базара, перед мясным магазином, стоял огромный, длинный, как поезд, рефрижератор. С накинутыми на головы мешками, словно куклуксклановцы в капюшонах, рабочие с гвалтом разгружали машину. Пахло кровью и мясом. Картина была не из захватывающих, но тем не менее я остановился. Стоявшие в кузове рабочие, ворча и ругаясь, подавали двум другим окоченевшие говяжьи туши, и те, тоже ворча и отругиваясь, тащили их в магазин.

– Закурить не найдется? – обратился ко мне один из рабочих, согревая дыханием озябшие руки.

Я протянул ему пачку сигарет и спросил:

– Мороженое?

– Свежие пасутся в поле! – ответил он и попросил спичек.

Шел на плаху ты покорно – ведь всегда ты людям верил.

Боль мою, о друг наш верный, я стихам своим доверил, —

вспомнил я и вдруг почувствовал, что готов расплакаться. Я молча отвернулся и зашагал по улице. У сверкающего огнями здания филармонии я остановился и взглянул на фигуру Музы. Раскинув руки, она глядела на меня своими огромными красивыми зелеными глазами. И мне показалось, будто Муза сказала мне:

– Ничего не поделаешь, друг. Так устроена жизнь…

В ту ночь сон долго не шел ко мне. Потом тьма превратилась в розовый туман, и я почувствовал, как ко мне возвращаются сладкие грезы моего детства. В зыбком мареве стали возникать милые сердцу видения Испании, басков, андалузских ночей, Карменсит и донов Хосе, кастаньет, знойного солнца, Дон Кихота и Санчо Пансы, республиканцев, «Бандера росса», Гарсии Лорки и отца мира нашего – Сервантеса… Я погружался в сон, окутанный розовым туманом, – в счастливейший из когда-либо виденных мною снов…

Тамерлан

Перевод З. Ахвледиани

Соганлугский Сулейман Али Осман-оглы случайно перебил ногу младенцу Тимуру, сыну Тарагая. Желая избавиться от надоедливых малышей, преследовавших хозяина по пятам, Сулейман замахнулся на них палкой и угодил прямо в голень Тимуру.

Завопил от боли, заорал истошно, забился сын Тарагая. Крику его, казалось, не будет конца.

– Отруби-ка ему заодно и голову, авось угомонится, – посоветовал Сулейману гостивший у него Мустафа.

– Да ты что, жалко беднягу! – ответил огорченный хозяин. Потом он взял Тимура на руки, наложил на перебитую ногу тугую повязку из пестрого платка и посадил его на балкон.

– Гляди-ка, глаза у него какие, налитые кровью! Если суждено ему вырасти, будет, конечно, прихрамывать, но вряд ли кому удастся осилить его! – добавил Сулейман и пригласил гостя во внутренние покои.

– Леван! – раздался крик.

– Пожалуйте, уважаемая Нуца! – Нанули узнала голос соседки.

Во двор ввалилась дама, навьюченная огромной сумкой, школьными тетрадями и розами, и уселась в тени бамбуковой беседки.

– Зачем вы беспокоитесь, уважаемая Нуца, каждый день – киш, проклятая, – розы да розы, – да сгиньте вы отсюда!

– Да что вы – киш, курица! – какое там беспокойство, дорогая Нанули! Киш, киш! Запирать их нужно, иначе уничтожат всю зелень – пошла к черту, курица!

– Да запираем, но ухитряются, проклятые, как-то… Киш, киш!

– Надо выдернуть им хвосты и обрезать крылья, дорогая Нанули, – пошел вон! Ну и петух! Вот вымахал, стервец! А какой красавец!

– Где уж мне возиться с ними, – махнула рукой моя супруга.

– На этой неделе вряд ли, а вот в следующее воскресенье, как они улягутся, я обработаю их.

– Помогите, уважаемая Нуца, спасите от этих извергов! – взмолилась Нанули и тут же вежливо осведомилась: – А вы как, не устаете весь день в школе?

– Да еще как, – выдохнула уважаемая Нуца, – полюбуйтесь, сколько их, тетрадей! Читай и правь их! Вот Циклаури пишет, что два да два может быть и четыре, и пять! Апциаури в четвертом уже классе, балбес, а не знает, сколько будет семью пять! А спросить его, так хочет стать космонавтом!

«Сколько же это – семью пять?» – мелькнуло у меня в голове. Я покраснел. Какой позор! Погоди, погоди!.. Трижды пять – пятнадцать. Еще раз трижды пять – пятнадцать… пятнадцать да пятнадцать – тридцать… Осталась еще одна – седьмая – пятерка. Тридцать плюс седьмая пятерка – получается тридцать пять пятерок… Или семерок? С ума сойти! Да нет же, не семерок! Тридцать да пять – это будет тридцать пять!.. Я вытер со лба холодный пот и вышел во двор.

– Да вы не волнуйтесь, уважаемая Нуца, понадобится – отлично все посчитает ваш Апциаури.

– О, Нодар Владимирович! Здравствуйте! Как вы поживаете? Тьфу, тьфу, не сглазить, а нынче вы выглядите отлично против прошлогоднего! В прошлом году, не буду скрывать, мы все тут опасались…

– Благодарю, уважаемая Нуца, сейчас я чувствую себя неплохо…

– Дай Бог вам здоровья… Ну, я пойду, а в воскресенье, дорогая Нанули, займусь вашими курами.

– Спасибо, спасибо, уважаемая Нуца. Всего вам хорошего!

Гостья встала, вышла во двор и захлопнула калитку.

Молва о нем ходила нелестная, но Тамерлан был не таким уж сладострастным развратником. Двенадцать всего жен услаждали жизнь сына Тарагая. Кто иной из эмиров, ханов, шахов и султанов содержал столь малочисленный гарем? Всего двенадцать жен было у Тамерлана – солнцеликих, писаных красавиц, но все же лишь двенадцать. Восемь из них были чистокровными грузинками с пасанаурского рынка; девятая – доставленная из страны урусов Нина Куркоткина; десятая – наследница киевского гетмана Яна Курица; одиннадцатая – раздобытая в далеком Китае в целях продления монгольского рода, пышногрудая красотка с высокой шеей Де-Да-Ли[155]; и двенадцатая – отпрыск японских самураев с острова Хоккайдо, миниатюрная, на редкость ладная и милая, косоглазая Ци-Ци-Ли[156].

Вот и все. Не было до самой смерти иных жен у Тамерлана, и не было у него желания иметь их, иначе кто мог бы воспрепятствовать страсти могущественного Тамерлана!

А был Тамерлан нрава действительно кровожадного, этот отуреченный монгольский бес! Да и то сказать – без крови и боев не видать бы цветущего гарема с двенадцатью солнцеликими созданиями, утопающего в достатке, золоте и жемчуге, этому колченогому неверному пришельцу.

Из десяти владык и главнокомандующих десяти соседних стран четырех он истребил и разорил дотла. С четырех собственноручно сорвал царские короны, затем безжалостно вспорол им животы огромной, острой, как лезвие, шпорой, красовавшейся на той самой перебитой в детстве ноге, и гонял их по полю брани с волочившимися в пыли внутренностями до тех пор, пока не угасал свет божий в глазах повергнутых соперников.

Теперь лагерь Тамерлана располагался в Арагвинском ущелье, и он, окруженный любимыми женами, перед бирюзовым шелковым шатром, в ожидании будущих кровопролитных схваток нежился в теплых и ласковых лучах солнца Гюрджистана.

В то воскресенье ко мне в Сагурамо приехал для устройства каких-то личных и общественных дел весьма популярный русский поэт. До полудня мы гуляли по двору усадьбы Ильи Чавчавадзе, при этом переворошили всю мировую литературу…

К обеду Нанули накрыла на стол в бамбуковой беседке. Мой русский друг обожает «Одессу», и сейчас он с наслаждением тянул сей славный напиток, я же ограничивался несколькими глотками чешского пива, выпрошенного у врачей в виде особой милости.

Вдруг откуда ни возьмись на столе очутился наш огромный петух. Я, конечно, не придал значения этому привычному явлению, но мой гость подпрыгнул от удивления. Петух взглянул на него, потом обернулся ко мне: «Кто это?»

– Мой друг, русский поэт Евгений! – представил я гостя.

Петух еще раз посмотрел на него, взмахнул крыльями, да с такой силой, что бумажные салфетки взлетели в воздух, словно прокламации, вытянул шею, гаркнул во все горло, еще раз покосился на меня, подмигнул, показав на Евгения – «Гляди-ка на него!» – будто знал наизусть все его произведения, затем выбрал с блюда самый крупный, самый сочный кусок шашлыка из телятины, спрыгнул со стола и, прихрамывая, пошел по асфальтовой дорожке.

– Слушай, кто это? – спросил оторопевший гость.

– Тамерлан! – ответил я и отпил пиво.

– Кто?

– Говорю же, Тамерлан!

– Он что, людоед?

– Как все тираны и диктаторы, – оправдал я обжору-петуха.

– Не будь он хромым, я бы его, горластого, назвал Шаляпиным. – В голосе гостя прозвучала зависть.

– И то верно, он похож скорее на Шаляпина – разумеется, в роли Мефистофеля, но ничего не поделаешь – хромоногий он… – согласился я.

– Боже мой, какой красавец! – произнес гость с восхищением. – Как там у Гоглы[157] про Тамерлана?

«Пусть любовь, как меч Тамерлана, рассечет меня в час набега», – продекламировал я.

А Тамерлан, припадая на одну ногу, высоко подняв увенчанную золотой короной голову, в переливающемся под солнечными лучами всеми цветами радуги одеянии, с распущенным, искрящимся фонтаном хвостом, сильный, счастливый и гордый, возвращался с богатым трофеем в гарем, к своим прекрасным и любимым созданиям.

Ту ночь Тамерлан провел в гареме. Он не мог налюбоваться на красавиц-жен, одарил лаской каждую из них и в благодарность выслушал от них вознесенные в небо оды его могуществу и величию.

Блаженной была ночь! И только Тамерлан собрался предаться блаженному сну, как тьму шатра вспорол белый луч огромного невидимого ока. Луч пошарил по стенам шатра, сказал: «Здесь они!» – и погас.

У Тамерлана екнуло сердце. «Почудилось мне», – подумал он. Но недоброе предчувствие овладело им, он уже не мог сомкнуть глаз. Белый луч вспыхнул еще раз, вновь прошелся по стенкам шатра и исчез. Потом он появился где-то во дворе, и Тамерлан услышал чей-то голос:

– Здесь они, спят на жердях. Ты стой с фонарем в дверях, не выпускай их, а я буду брать по одной.

– Ладно, только кончай скорей, я спать хочу, – ответил другой голос.

А потом началось то, что невозможно ни описать, ни пересказать. Кто-то, ворвавшись в шатер, схватил огромной рукой Тамерлана, зажал его под мышкой и стал остервенело сдирать с него роскошное одеяние и рвать хвост – тот самый хвост изумительной красоты, который составлял предмет особой гордости Тамерлана и зависти всего света.

У Тамерлана остановилось сердце и сперло дыхание. Потом у него посинел гребешок и глаза налились кровью. Если б не невыносимая боль, он воспринял бы все происходящее как дурной сон. Но, увы, это не было сном! Тем более что, когда минуту спустя его – чуть отдышавшегося и полуголого – та же сильная рука швырнула обратно в шатер и он больно ударился об стенку, Тамерлан вновь услышал тот – второй голос:

– Что ты сделала, мама! Ведь это Тамерлан!

– Да? Почему же ты не сказал об этом вовремя, ведь фонарь-то держал ты? Где мне разбираться в этакой тьме – кто тут Тамерлан, а кто Чингисхан? – ответил голос главного экзекутора.

«Как! Все это приключилось со мной случайно, по ошибке, из-за чьей-то небрежности??!» – подумал несчастный Тамерлан и чуть было не потерял сознание, но то, что произошло потом, превзошло все его худшие ожидания: та самая рука вновь проникла в шатер и теперь принялась за его жен.

Ад длился целых полчаса. Безжалостная рука срывала с нежных, добрых, молодых жен Тамерлана белье и сорочки. От невообразимого шума, гвалта, плача и стенаний содрогались стены шатра. Дважды пытался Тамерлан вступиться, но оба раза получил такого тумака, что отказался от своего намерения и, подчинившись судьбе, замер в углу шатра.

– Ты смотри, как он клюется, этот кретин! – произнесла в сердцах карающая рука, выдернула последнее перо из гузна Де-Да-Ли и опустила полог шатра.

Мрак и гробовая тишина воцарились над Арагвинским ущельем.

– Нодар, глянь-ка, что тут натворила Нуца! – позвала меня Нанули и показала на ощипанных кур. – Пожалела бы хоть бедного петуха! – Она не могла удержать смех, взирая на прикорнувшего в углу двора Тамерлана.

– Действительно, потрудилась она неплохо… – улыбнулся и я. – Видать, не разобрала в темноте кур и петуха. Ничего, через месяц он станет прежним красавцем.

Женщины быстрее мужчин свыкаются с постигшим их горем. Очевидно, так же происходит и в птичьем мире. На другой день жены Тамерлана выпорхнули из шатра, ничуть не смущаясь, словно не их ощипали. Кажется, им даже нравились изменения в их наряде – во всяком случае, расхаживали они довольно вызывающе.

На третий день я и мой водитель Тристан заметили: Тамерлан не выходил из курятника. Насилу выгнал Тристан Тамерлана во двор. И тут произошло чудо: жены даже не взглянули на своего владыку. Сам Тамерлан не прикоснулся ни к корму, ни к воде. Как только Тристан отошел от дверей курятника, Тамерлан тотчас же пулей ворвался туда и замер в темном уголке. Я заглянул в курятник, и мне показалось, что Тамерлан рыдал.

– Что с ним? – спросил Тристан.

– Стесняется дам!

– Да ну! – взмахнул рукой Тристан.

– Говорю тебе, стесняется или же оскорблен.

– Два дня уже прошло, а он все еще помнит? В конце концов, петух он, и только!

– Видно, помнит. Знаешь, есть среди них такие гордецы…

Гордость Тамерлана превзошла даже мои ожидания. Пять дней он не покидал курятника. На шестое утро, когда я поливал во дворе помидоры, подбежал мой маленький внук Леван и выпалил:

– Дедуля, Тамерлан умирает!

У малыша дрожал подбородок, и по щекам текли слезы.

Я направился к курятнику. Тамерлан лежал на полу с остекленелыми глазами, дрожал и… ждал.

– Помоги ему, дедуля! – взмолился Леванчик.

– Ладно. Ты пойди поиграй, я помогу ему.

…Тамерлан лежал и ждал.

Не удивляйтесь: в глазах у Тамерлана я не увидел ни просьбы, ни упрека, ни проклятий – одно лишь ожидание желанной смерти.

14 июля года 1982-го в шесть часов пополудни Тамерлан преставился.

…Трехсоттысячное войско провожало в последний путь, в Самарканд, скончавшегося внезапно своего солнцеподобного эмира.

Тысяча спешившихся конников в глубоком трауре вела под уздцы расседланных рысаков, покрытых пурпурными шелковыми попонами. Триста босых жен с разодранными в кровь щеками и грудью, облаченных в белые саваны, оплакивали последний путь владыки. Из них двенадцать любимейших, став на колени, следовали за обвитым золотой парчой серебряным гробом, покоившимся на плечах двенадцати чернокожих рабов, – этим двенадцати избранницам предстояло быть заживо похороненными вместе с Тамерланом…

Так гласит летопись.

Не верьте ей!

Не было никакого трехсоттысячного войска, никаких трехсот жен с разодранными в кровь щеками и грудью. И серебряного гроба, обвитого золотой парчой, не было тоже.

Под грабовой поленницей похоронили я и Тристан завернутого в газету и целлофановый мешок кровавого тирана. И ни у одной из его жен не было в мыслях последовать в могилу за своим повелителем. Какое там – в могилу! Ци-Ци-Ли даже позволила себе заявить во всеуслышание:

– А он для меня давно уже был мертвецом…

– Замолчи, несчастная, не гневи Бога! – зашикала на болтунью Ци-Ци-Ли набожная Яна Курица. Вот и все. Остальные и не взглянули на могилу.

Но вот о чем следует сказать: не знаю, то ли от угрызения совести – как-никак, а он был им мужем, – то ли по случайному совпадению, то ли еще по какой причине, – в день похорон Тамерлана ни одна из его вдов не снесла яйца.

Солнце

Посвящаю памяти моего друга Гулды Каладзе. Он первый показал мне зеленый луч, засиявший на диске заходящего в море солнца.

Перевод З. Ахвледиани

В шесть часов утра оно взошло и золотой диадемой увенчало гору Эрцаху.

– Здравствуй, Эрцаху!

– О Творец! Где ты? Истомилась душа в ожидании!

– Я здесь! – сказало Солнце.

– Мороз сдавил меня своими обручами, трещит голова, дышать уже нечем! Всю ночь я не смыкала глаз! Помоги!

– Терпенье!

Солнце поднялось выше, диск его засиял, засверкал, и вдруг с неба хлынул поток света и тепла. Ледяные обручи на челе Эрцаху заскрипели, потом напряглись и… лопнули. Эрцаху вздрогнула.

– Слава тебе, Творец! – воскликнула Гора, вытирая со лба холодный пот. Светило улыбнулось. Вокруг его царственного ока легли мелкие морщинки.

– Слава тебе! – повторила Эрцаху и умолкла.

Солнце поднималось все выше. В ущельях, балках, расселинах склонов Кавкасиони нарастал великий шум. Гремели, грохотали низвергающиеся с головокружительных высей лавины. Клубы пара и снежной пыли окутали Эрцаху.

Потом туман рассеялся. Прояснилось. Гора протерла глаза и украдкой взглянула на Солнце. Оно было уже высоко.

– Началось! – проговорила Гора.

– Что? – спросило Солнце.

– Рождение!

– Чье?

– Детей и внуков моих – Кодори, Псоу, Келасури, Гализги…[158]

– И все они твои?

– Мои и моих сестер.

– Да умножится род ваш! – благословило Солнце Гору.

Эрцаху улыбнулась:

– О нет, Творец! В нашем роду наоборот: детей у нас великое множество, внуков меньше, правнуков и того меньше, и, наконец, один-единственный потомок – Море!

Море – огромное, необозримое, необъятное – мирно спало у подножия Кавкасиони.

– Море! – вспомнило Солнце.

…Мальчуган гнал со двора козу на выпас. Обернувшись, чтобы закрыть калитку, он вдруг увидел Солнце и Эрцаху.

– Мама! – крикнул мальчуган. – Взгляни на гору и солнце!

Мать у очага кипятила молоко. Она взглянула на озаренную солнцем гору, и тут же молоко убежало.

– У, чтоб тебе повылазило! – крикнула в сердцах женщина вдогонку сыну.

– Да ты что, баба, ошалела? Ребенок только проснулся, а ты уже проклинать его! – отозвался муж.

– Погляди-ка на Эрцаху, – тихо сказала женщина.

Муж мотыжил во дворе кукурузу. Сощурив глаза, он взглянул на чудо, давно ставшее привычным.

– К погоде, – проговорил он и продолжал работу.

Море все еще сладко дремало, шурша белыми ресницами по прибрежному песку.

– Шшррр. Шшррр… Шшррр…

– Утро доброе! – приветствовало его Солнце.

– О, Светило? Доброе утро!

– Что ты делаешь?

– Три дня тому назад у меня утонул человек… Исчез… Все во мне так и кипело, бурлило от волнения! Его не было видно нигде! Но наконец он все же нашелся. И тогда только улеглось мое волнение…

– Кто же он?

– Не знаю… Никто его не искал… Мои волны вынесли его на берег… Потом пришли два человека и унесли его куда-то.

– Куда?

– Не знаю… Ведь я не могу следовать, как ты, за людьми! – улыбнулось Море.

– Началось! – сказало вдруг Солнце.

– Что? – спросило Море, широко раскрыв веки.

– Люди пришли.

Люди шли к морю в одиночку и группами. Раздевались. Бегали. Кувыркались. Гонялись друг за другом. Обнимались. Ели. Пили. Собирали пестрые камушки, ракушки. Жгли щепки и хворост. Или же просто стояли у берега и швыряли в море камни. Потом, когда Солнце начинало припекать, люди укрывались под раскрытыми зонтами, в сооруженных наспех из простынь палатках. И тогда Солнце не видело их.

– Пока меня нет, они неделями смотрят в небо, ждут не дождутся моего появления… А стоит мне показаться, как они начинают прятаться от меня под своими зонтами, шалашами, палатками… Почему они поступают так странно? – сказало Солнце.

– А в чем ином поступают они не странно? – спросило Море.

Солнце поднялось высоко-высоко. И люди с этой высоты казались Солнцу мелкими, еле различимыми существами…

Со двора обнесенной каменной оградой дачи выбежал старик, неуклюже затрусил по дороге. Добравшись до другой дачи, он, словно подкошенный, опустился на лежащий у ворот валун и крикнул:

– Приди ко мне, человек, сын мой при смерти!

Вышел со двора человек и утешил пришедшего:

– Не бойся!

– Как же мне не бояться, если он умирает?!

Тогда тот, подавший надежду человек побежал куда-то и привел с собой много других людей. Трое из них направились к больному.

– Профессора пришли! – сказал кто-то.

– Неужели?!

Молчание и надежда воцарились в доме.

– На что жалуетесь? – спросил больного первый врач и сам же устыдился своего вопроса: больной уже был не в силах говорить…

– И давно он так? – спросил у молодой испуганной женщины второй врач и сам же устыдился своего вопроса: больной страдал уже немало лет…

– Воздуха! – простонал больной.

Распахнули окна.

– Закройте заднюю дверь! На сквозняке он простудится! – сказал третий врач. Сказал, опасаясь, как бы потом люди не упрекнули его в молчании. И, поняв это, он тоже устыдился своих слов.

– Откройте окна, двери, разломайте стены… Дайте мне воздуха!.. Дышать дайте!.. – Опершись на плечи молодой жены и верного друга, больной метался, рвался, бился, просил лишь одного – воздуха.

Отец отозвал в сторону первого врача.

– Скажите, ради бога, что с ним?

– Положение, конечно, тяжелое, но если вовремя принять меры… – солгал врач.

– А как вы думаете, доктор? – обратился отец к другому.

– Мм… Если срочно доставить его в Москву… – солгал и другой.

– Да что за болезнь такая? Как она называется? – спросил отец третьего.

– Это – смерть! – вырвалось у него.

– Как? Как вы сказали? – переспросил изумленный отец.

– Смерть! – повторил врач.

– А… А лекарства? Ведь…

– Единственное лекарство от этой болезни – смерть.

Врач надел шапку и вышел. Остальные последовали за ним.

– Ну что? Что они сказали? – бросилась к отцу молодая женщина.

– Сказали, что все будет хорошо! – солгал отец.

– Что там происходит? – спросило Море у Солнца.

– Умирает человек.

– Как умирает? А что делают врачи?

– Врачи ушли! – пожало плечами Солнце.

– Побудь с ним ты!

– Но мне нельзя останавливаться!

– Побудь с ним! – повторило Море.

– Чем я ему помогу? Ведь его покинули даже люди!

– Люди!.. Люди очень часто и легко покидают друг друга… Но ты можешь спасти его! Побудь с ним!

– Не могу… Единственное, что в моих силах, – вернуться к нему завтра в это же время…

Солнце покинуло комнату, перешагнуло через перила балкона и удалилось.

– Уходишь? – спросило Море.

– Ухожу, – ответило, не оборачиваясь, Солнце.

– Любовь – это лишь чувство близости, ставшее привычкой, и только! – изрек юноша и прикрыл пуп лежавшей навзничь девушки теплым белым камушком.

– Вы так думаете? – спросила девушка, не открывая глаз, и грациозным движением красивой руки сбросила камушек.

– Достаточно! Есть пять калорий! Теперь ложитесь вверх спиной! – хриплым голосом объявил репродуктор.

Девушка перевернулась.

– Это не я думаю, а так оно и есть! – Юноша дрожащей рукой погладил девушку по спине – от шеи до обворожительных округлостей.

Девушка быстро присела, из-под обведенных черной тушью ресниц метнула в юношу взгляд голубых глаз.

– Ого, какой вы быстрый!

Юноша вздрогнул, увидев ее упругую загоревшую грудь и коричневые соски.

– Я-а? – проговорил он глупо.

– Да, вы! – повторила девушка и взглянула на Солнце.

Не устояв перед соблазном, Солнце сжало горячими своими руками плечи и бедра девушки. Та вскочила – возбужденная, взбудораженная. Тогда Солнце обхватило ее грудь. Девушка задрожала.

– Пусти ее! – крикнуло Море.

Солнце улыбнулось.

– Отпусти ее ко мне! – попросило Море.

– Бери! – Солнце слегка подтолкнуло девушку. Она бросилась в море. Сотни алчных, горящих глаз провожали ее.

– Ах, вот это жизнь! – простонала, млея от удовольствия, девушка.

– Вот это жизнь! – подтвердило Солнце.

– Вот здесь, батюшка, раздевайтесь здесь! Тут народу меньше…

Милиционер опустился на песок и указательным пальцем смахнул выступивший на лбу пот. Молодой священник огляделся, снял с головы фиолетовую скуфью, бросил ее на песок, потом снял с шеи тяжелый серебряный крест, положил его рядом со скуфьей и прикрыл их белой рясой.

– Остались бы на Синопском пляже, людей там было не больше! – проговорил священник то ли обиженно, то ли с иронией.

– Море без людей в такое время не бывает! – ответил милиционер. Он начал раздеваться, в душе проклиная начальство. «Вот не было заботы, так подай! Ухаживай тут за попом!..»

Милиционер вошел в воду.

– Теплая? – спросил священник.

– Кипяток! Спускайся, батюшка! – Милиционер приготовился нырнуть.

– Слышь, поди-ка сюда, ради бога! – позвал его священник. – Убери их отсюда, неловко как-то… – И он искоса взглянул на лежавшие рядом рясу, милицейскую фуражку и револьвер.

Милиционер нехотя вылез из воды. Подумав немного, он прикрыл фуражку брюками, а револьвер – гимнастеркой.

– Так сойдет?

– Зачем ты его тащил с собой? – спросил священник, вступая в воду.

– А что же мне делать, батюшка? У тебя крест, у меня револьвер. Мой крест – оружие!

– Крест сатаны! – перекрестился священник и быстро с головой окунулся в воду. Спустя минуту он вынырнул, щурясь от удовольствия.

– Вот это жизнь!

С золотым крестиком на груди, чернобородый, со спадающими на плечи мокрыми длинными волосами, он напоминал сбежавшего из дому хиппи. Милиционер же – стройный, аккуратно подстриженный, свежевыбритый – выглядел вполне респектабельно.

– Смотри-ка, батюшка, какие девушки строят тебе глазки!

Священник обернулся. В нескольких шагах от них группа обнаженных девчат весело переговаривалась, вызывающе поглядывая на молодого священника.

– За монаха, что ли, принимают меня!

Милиционер рассмеялся.

– Девки как куропатки! Нам бы их сейчас, а, батюшка?

– Мм… Не отказался бы! – улыбнулся священник. «Отличный парень, сукин сын! Приспичило же дураку идти в милиционеры!» – подумал он и бросился в воду.

«Отличный парень, сукин сын! Приспичило же дураку идти в священники!» – подумал милиционер и последовал за ним.

– А семья-то у тебя есть, батюшка? Жена, дети? – спросил он, подплывая к священнику.

– Пока нет.

– Ты что, Святой Дух?

– Святой Дух один на свете! – ответил священник и лег на спину.

– А говорили – три?! – усмехнулся милиционер.

– Как это три?! – Священник быстро перевернулся в воде.

– А так! Отец, Сын и Дух Святой! – гордо отпарировал милиционер.

– Это так – триединое божество, трое в одном лице, парень!

– Так не бывает, батюшка!

– Бывает! Видишь солнце? Оно ведь тоже триедино: диск, нимб и свет. Понял? Три неразделимые части одного целого! Понял?

– Конечно! – улыбнулся милиционер.

Священник вылез из воды и лег на раскаленный песок.

– Как тебя звать, батюшка? – спросил вдруг милиционер.

– Нодар. – Священник взял камушек, поиграл им на ладони, потом размахнулся и бросил его в море.

Милиционер прыснул.

– Ты чего? – спросил священник.

– Я думал, ты Онуфрий, или Лука, или еще кто в таком же роде… Калистрат, что ли! А ты, оказывается, Нодар! – И он закатился смехом.

Глядя на хохочущего милиционера, священник заулыбался. Потом встал и хлопнул его по плечу:

– Ладно, одевайся!

– Побудем еще, батюшка!

– С удовольствием бы, да скоро начало конференции… – Священник стал одеваться. Из-за поворота выехала черная «Волга». – Вот видишь, уже и машина подошла!

– Еще немного, батюшка!

– Да говорю тебе, с удовольствием остался бы здесь хоть до утра, но мне выступать на конференции!.. Пошли!

Облаченный в рясу, с огромным крестом на груди, священник рядом с милиционером, уже надевшим форму, почему-то напоминал арестанта.

– Вот печет, черт бы его взял! – проворчал милиционер.

– Это ты про солнце?

– Не про луну же!

– Перекрестись сейчас же! Перекрестись и попроси у Бога прощения! – приказал священник.

Милиционер удивленно взглянул на него. «За кого он меня принимает?» – подумал он, поправляя фуражку. Священник понял свою оплошность и примирительно произнес:

– Негоже роптать на светило… Ведь оно – вечный образ солнечной ночи!

– Это еще что за чертовщина – солнечная ночь?

Священник обмер.

– О Господи! Прости его, грешного, ибо по глупости своей не ведает слов своих!

– Нет, серьезно, батюшка, что такое солнечная ночь?

– Бог!

– Как же это – и солнце и ночь?

– Да. Есть солнце. И свет его настолько ярок, что в глазах человеческих темнеет от него. Потому – ночь.

Милиционер недоверчиво улыбнулся.

– Взгляни на солнце! – приказал священник.

Милиционер поднял голову и с минуту смотрел на сияющий диск солнца. Не выдержав, он зажмурился.

– Ну? Смотри, смотри!

– Не могу, батюшка!

– А ты заставь себя!

Милиционер повиновался. Лучи солнца раскаленными лезвиями вонзились в зрачки его глаз, но милиционер терпел.

– Ну, какого оно цвета? – спросил священник.

– Медного.

– Погляди еще!

После минуты нестерпимой боли милиционер закрыл глаза рукой. Закрыл и вскрикнул:

– Потемнело! Батюшка, солнце потемнело!

Священник молча направился к машине…

– Слышишь? – спросило Море.

– Слышу! – ответило Солнце.

– Это правда?

– Глупости! Разве Человек может постигнуть меня?

– Ты же его сотворило! – улыбнулось Море.

– Неправда! В сотворении его я не принимало никакого участия! Он существовал до моего пришествия, и не я – он сам нарек себя Человеком! Я и не ведаю, кто он, когда и откуда он появился!

– Дельфин, Дельфин! Я Чайка! Справа от вас большой косяк! – передали радиограмму с вертолета на сейнер.

– Я Дельфин! Вас понял! – ответили с сейнера. И тотчас же в воду стала опускаться огромная сеть. На лазурной морской глади запрыгали белые поплавки.

– Уходите подальше, за вами гонятся люди! – предупредило Море рыбий караван. Косяк круто изменил направление.

– Дельфин! Косяк уходит влево! Берите курс против солнца! Курс против солнца! – предупредили с вертолета рыболовов.

Сейнер развернулся, стал против солнца и полным ходом пошел наперерез отступавшему косяку.

– Опускайтесь ниже! Глубже! – звало Море, но было уже поздно. Косяк оказался в сетке.

– Поздравляем! – передали с вертолета.

– Спасибо! – ответили с сейнера.

– Конец! – испустило стон Море.

Подняли сеть, и море окрасилось кровью раздавленной собственной тяжестью рыбы. Над палубой, крича, закружились голодные чайки. К берегу заспешили любители рыбы.

Солнце золотой рукой извлекло из сети пригоршню рыбы и сверкающими серебряными монетами рассыпало ее по палубе.

– И так каждый божий день! – пожаловалось Солнце Морю, окуная в воду окровавленную руку.

– И так каждый божий день! – вздохнуло Море.

В промежутке времени с часу до четырех люди на берегу моря исчезли, словно земля их поглотила. Потом они вновь вылезли из своих нор и стали заниматься тем же, чем занимались с шести утра до часу.

Солнце возлежало на легких белых облаках и искоса поглядывало на мир.

К вечеру, когда Солнце совсем уже собралось было на покой, Море тихо сказало:

– Человек, которого ты покинуло утром, умер…

– Как, кончился? Исчез? – помрачнело Солнце.

– Нет. Люди не исчезают и не кончаются.

– Что же осталось от него?

– Несчастный отец и несчастная жена.

– И больше ничего?

– Остался эскиз незаконченной фигуры. Маленький, незаконченный эскиз…

– Чья фигура?

– Не знаю. Она без головы…

– Как она выглядит?

– У фигуры стройный стан, длинные, вскинутые вверх, красивые руки. Поет она, танцует, плывет, готовится к полету или хочет кого-то обнять, не знаю… Может быть, спешит к кому-то или от кого-то бежит, не знаю…

– Что это за фигура?

– Об этом никто не знает. Свой замысел Человек унес с собой.

– Люди сами не ведают, чего хотят, – сказало Солнце.

– Не говори этого! – возразило Море.

– О чем он просил перед смертью? – спросило Солнце.

– О воздухе! – ответило Море.

– И что же?

– Дали.

– И что же?

– Не хватило!

– Не хватило воздуха? – удивилось Солнце.

– Не хватило! – вздохнуло Море.

Солнце молча скрылось за облаком.

Море слегка взволновалось.

Перед тем как отойти ко сну, Солнце еще раз взглянуло на Землю. Но оно стояло слишком низко, чтобы в толпе ожидавших заката людей различить мужчин и женщин. Люди, похожие друг на друга, лежали на песке, и от их горячих тел поднималось легкое дрожащее марево.

Тогда Солнце протянуло длинную золотую руку, коснулось лежавшего на берегу бревна и спросило у Моря:

– Ты сейчас его вынесло или я до сих пор не замечало его?

За последние пять лет бревно это так примелькалось Морю, что вообще уже не привлекало его внимания. Сейчас Море взглянуло на него и рассмеялось:

– Это не бревно, Солнце, это Человек!

– Спроси его, что он здесь делает?

– Не стоит… На каждый мой вопрос он отвечает просьбой… Нет предела его желаниям…

– А что он просит?

– Когда-то просил у меня хорошей погоды. Потом дров. Затем он выпрашивал рыбу, песок, соль… Просил землю… И вот уже тридцать три года он просит возвратить ему сына. Где я его возьму?!

– Раз ты отняло у Человека сына, ты же и должно вернуть его!

– Не я! Сына у него отнял другой, а взвалил вину на меня!

– Скажи ему – я желаю с ним говорить.

– Человек! – Море влажной рукой тронуло его голую ногу. – С тобой хочет говорить Солнце!

Человек промолчал.

– Ты слышишь меня, Человек? Я Солнце, и я желаю говорить с тобой!

– Говори, я слушаю тебя! – ответил Человек, искоса взглянув на Светило.

– Тебе понятен мой язык?

– Понятен язык и твой и Моря.

– Почему же ты не отвечаешь ему?

– Все, что хотелось сказать, я сказал ему в дни своей молодости… Теперь я прошу его лишь об одном – вернуть мне сына!

– Ты просишь о невозможном!

– Я не прошу милостыни, я требую своего!

– Ты горд, Человек! – сказало Солнце.

– Да! Горд и могуч! – ответил Человек.

– На что же ты способен?

– А ты?

– На все! Я могу осушить море, выжечь степь, превратить в пустыню лес, погасить жизнь…

– А еще? – улыбнулся Человек.

– Еще! На, гляди!

И Солнце вдруг обернулось красным обожженным горшком, потом опрокинутым кувшином, затем грибом, потом оно превратилось в зайца, потом в волка, пожиравшего того зайца; потом в слона, тигра, льва, одно мгновение Солнце красовалось в облике царской короны и наконец снова стало Солнцем.

– Я вскоре уйду, и мир поглотит тьма. Знай, Человек, тьма – это тоже я! Я это все! – сказало Солнце и устало прилегло на краю небосвода.

Человек улыбнулся.

– Чему ты улыбаешься? – спросило Солнце.

– Все – это я! – ответил он.

– Да? А чем ты это докажешь?

– Стоит мне захотеть, и ты исчезнешь, Солнце! Ты существуешь во мне. Одно мое движение, и тебя не станет. Вот! – Человек закрыл рукой глаза. – Все! Тебя уже нет!

– Ты нагл, Человек! – воскликнуло Солнце.

– Да! – согласился Человек. – Но я сказал не все. Я могу размельчить, разделить, раздробить тебя! Вот! – Человек указательными пальцами оттянул веки. И Солнце вдруг почувствовало, как в глазах Человека оно раскололось на мельчайшие сверкающие осколки. И у Солнца сперло дыхание.

– Отпусти меня, Человек! – взмолилось Солнце.

Человек отвел руки от глаз.

Солнце вздохнуло полной грудью.

– А что я тебе говорил? Вселенная – это Человек, и ты служишь ему. Ты сейчас уходишь от меня, уходишь к моему брату – Человеку, а завтра вернешься сюда, чтобы служить мне.

– А если я не вернусь? – спросило Солнце, и в голосе его не было уверенности.

– Вернешься! Ровно в шесть утра ты придешь сюда и весь день будешь служить мне!

– Ты слышишь? – обратилось оскорбленное Солнце к Морю.

– Слышит! – ответил вместо Моря Человек.

Дремавшее Море слышало все! Но ему было лень отвечать. И Море прикинулось спящим.

Солнце взбесилось. Назло Человеку оно готово было сейчас же вернуться обратно, но Время – великий, неумолимый властелин всего и вся – брало свое. Солнце уже наполовину скрылось в воде…

И тогда, спеша высказать свое, Светило воскликнуло:

– Человек! Всему на свете определено свое место! Корова знает, что она должна жить и пастись на земле; дельфину известно, что для жизни ему дано море, а для пищи – рыба; птице велено летать в воздухе и спать на деревьях, пресмыкающимся – ползать на животе и жить в норах… И лишь ты один рыщешь, бродишь, скитаешься, не находя себе места, не зная покоя! Угомонись, Человек! Живи или на суше, или в воде, или в воздухе! Что ты за существо, Человек? Откуда ты взялся?! Чего желаешь?! К чему стремишься?!

Человек не слышал этих слов Солнца, ибо оно почти уже скрылось за горизонтом.

В последний раз краешком глаза окинуло Светило опустевший берег. Рядом с Человеком стояло его маленькое подобие – Человечек.

– С кем ты разговаривал, дед? – спросил Человечек.

– Сам с собой, внучек! – ответил Человек.

– Гляди, дед! Солнце светится зеленым светом!

– «Да будут счастливы узревшие зеленый луч солнца!..» – так гласит народная молва! – сказал Человек и ласково погладил Человечка по голове.

Там, где только что скрылось Солнце, еще несколько мгновений мерцало зеленое сияние. Но, кроме ребенка, никто из людей его не заметил…

На другой день ровно в шесть часов утра Солнце взошло и золотой диадемой увенчало гору Эрцаху.

Желание

Перевод З. Ахвледиани

Было утро – весеннее, свежее, бодрое, воздух чистый и прозрачный. Я стоял на полянке, усыпанной цветами, под вековой, засохшей липой и всматривался вдаль. На небосклоне рос странный вихрь – легкий, переливающийся всеми цветами радуги. Кружась, словно в веселом танце, вихрь быстро приближался. Вдруг он превратился в нежнейшее, изумительной красоты покрывало, и покрывало обвилось вокруг старой липы. То, что произошло затем, не было чудом. Было бы чудом, если б этого не произошло: дерево ожило, вздохнуло, зашумело свежей зеленой листвой. А радужное покрывало обернулось огромной пестрой бабочкой и взобралось ни самую верхушку липы.

– Спустись вниз! – попросил я.

Бабочка, порхая по веткам, опустилась на землю и предстала передо мной синеокой, розовощекой, златокудрой девочкой в цветастом платьице.

Девочка взглянула на меня и восхитительно улыбнулась. Было ей лет семь-восемь.

– Здравствуй! – прошептал я, холодея при мысли, что это чудное видение вдруг может исчезнуть.

– Здравствуйте!

Ответ девочки проник в мое сознание, как чарующая музыкальная фраза, как отрывок какой-то неземной песни. И это длилось потом, во время всей нашей беседы.

– Ты – радуга?

– Нет.

– Весна?

– Нет.

– Как тебя звать?

Девочка произнесла странное, незнакомое и непонятное для меня слово, я его не запомнил.

– Кто же ты?

– Я – это все.

– Как все?

– Так! – Девочка удивилась моей недогадливости.

У меня мелькнуло страшное подозрение.

– Ты… Ты прилетела с другой планеты? – спросил я и застыл в ожидании ответа.

Девочка кивнула головой. Я прикусил губу и, почувствовав во рту соленый вкус крови, понял, что все происходящее не мерещится мне.

– А как называется твоя планета?

Девочка произнесла странное, незнакомое и непонятное для меня слово, я его не запомнил.

– Какова ваша планета?

Девочка пожала плечами.

– Ну… Как тебе объяснить… Что на вашей планете – горы, моря, долины? Холодно у вас или жарко? Одним словом, какая она?

– Такая, как я.

– Прозрачная, бесплотная, многоцветная?

Девочка улыбнулась и кивнула головой.

– А далеко она?

Девочка не поняла смысла слова «далеко». Я простер руку к небу и произнес:

– Далек-о-о, далеко-о-о…

– Далеко-о-о… – повторила девочка.

– Кто тебя научил нашему языку? – продолжал я.

– Я сейчас учусь, – ответила она.

– А ваш язык каков?

Девочка раскрыла свой пунцовый ротик и… Все вокруг запело. Пели земля и воздух, цветы и деревья, пела помолодевшая липа… И я, словно рыба в аквариуме, плавал в этом странном царстве сладчайших звуков музыки… Так длилось с минуту.

– Это – ваш язык?

– Да. Он тебе нравится?

– И ты думаешь, что его могут понять все?

– Конечно!

– Каким образом?

Девочка запела вновь. Теперь она рукой указывала на окружающие нас предметы, и название каждого из них звучало в песне своей особой мелодией, не нарушая, однако, общей гармонии. Меня охватило блаженство, равного которому я не испытывал никогда в жизни. И будь я уверен, что оно будет без конца продолжаться после моей смерти, я, не раздумывая, пожелал бы мгновенной смерти.

Поняв мое состояние, девочка умолкла.

– Подойди ко мне! – попросил я. Девочка приблизилась.

– Еще ближе. Я хочу обнять тебя. Можно?

Девочка подошла ко мне вплотную. Я раскрыл объятия, прижал ее к груди и почувствовал, как тело этого неземного создания растворилось во мне, наполнив мое сердце теплом и радостью.

– Ты… Ты не знаешь, кто я?

– Не знаю!

– Я – человек… Питаюсь мясом, растениями, водой, дышу воздухом, живу солнцем…

– А сам? Сам ты кто такой?

– Я же сказал – человек. У меня были родители, у них – свои родители, у тех – свои, и так далее…

– А кто были самые первые родители?

– Этого я не знаю.

– Значит, ты не знаешь, кто ты?

– Мм… Не знаю…

– Что ты тут делаешь?

– Здесь? Ничего особенного… Стою вот, дышу воздухом… Я болен. Ты знаешь, что значит «болезнь»? Каждое утро я прихожу сюда, на эту полянку, чтобы насмотреться на красивые цветы, надышаться свежим воздухом, чтобы вернуть моему телу свежесть, как вернула ты свежесть вот этой старой липе.

– А что с тобой? – спросила девочка озабоченно.

– Я перенес тяжелую болезнь сердца. Ты знаешь, что это такое – сердце?

– Н… нет.

– У каждого человека есть сердце. Без сердца человек не может жить. И вот несколько лет тому назад мое сердце дало трещину… Вот, погляди!

Я приложил к своей груди нежную розовую ручку девочки и почувствовал, как мое сердце наполнилось приятным живительным теплом.

– Да… Теперь я хожу сюда, вдыхаю аромат цветов… Сейчас мне немного лучше, но возвратится ли моему сердцу прежняя сила?

Девочка промолчала.

– А вы не болеете? – спросил я.

– Как же, болеем.

– В чем заключается ваша болезнь?

– Мы бледнеем, теряем красивую окраску.

– Как же вы лечитесь?

– Мы передаем свои цвета друг другу. Мы, как бы это сказать… Перевоплощаясь друг в друга, переходя из одного цвета в другой, дарим друг другу вечное цветенье… Название нашей планеты на вашем языке прозвучало бы так – планета вечного цвета… Хорошо?

– Чудесно! – (Глаза у девочки засияли от удовольствия.)

Вдруг поляна вздрогнула. Цветы поблекли. Липа вспыхнула пурпурным свечением. На небосклоне засверкали огненные сполохи. Издалека на нас надвигалось нечто вроде северного сияния.

– Моя мама! – воскликнула девочка.

И тотчас все вокруг утонуло в чарующих звуках чудесной, неземной симфонии эфира. Описать ее невозможно. Мне казалось, что каждый из мириадов цветов, усыпавших поляну, превратился в своеобразный музыкальный инструмент, издающий неповторимые, нежные, хватающие за душу звуки. Это был великий гимн природы, это была великая песнь Вселенной, это было слияние душ двух жителей планеты вечного цвета – матери и дочери… Я не помню, как долго длилось это сказочное очарование… Когда я очнулся, передо мной стояла улыбающаяся девочка.

– Прощай, человек! – сказала она.

– Уходишь? – спросил я упавшим голосом.

– Должна идти. Мама зовет.

– Возьми меня с собой! Возьми, умоляю тебя!

– Ты покинешь свой дом? – удивилась девочка.

– Если моему сердцу не суждено исцелиться, если меня ждут смерть и разложение, не все ли мне равно? Я боюсь смерти… Возьми меня с собой, даруй мне твои цвета, твою прозрачность, твое бессмертие… Возьми!

Я опустился перед девочкой на колени.

– Но я не могу взять тебя с собой, человек! – Девочка с сожалением развела руками.

– Почему?

– Потому что ты – существо плотское. Ты должен стать цветом, желанием, и тогда я смогу пожелать тебя… И взять тебя к себе…

– Так пожелай!

– Как? Ведь я здесь, с тобой!

– Возвращайся к себе, в свою страну вечного цвета, и там пожелай меня!

– Но для этого ты сам должен превратиться в цвет, в желание!

– Когда же, когда?!

– Это должна решить твоя мать – твоя Земля.

– И после этого?..

– После этого я пожелаю тебя.

– Спасибо! – Я встал.

– Обними меня еще раз!

Она подошла. Я раскрыл объятия, прижал ее к груди и снова почувствовал, как тело этого незнакомого создания растворилось во мне, наполнив мое сердце теплом и радостью. Потом она покинула меня, и тут же острая боль пронзила мое сердце. Я вздрогнул.

– Что с тобой? – спросила девочка, и мне показалось, что она почувствовала мою боль.

– Ничего, моя хорошая! До свидания!

– Прощай, человек! – Девочка помахала рукой.

Потом все повторилось, но в обратной последовательности. Девочка обернулась огромной пестрой бабочкой, потом бабочка превратилась в нежнейшее, изумительной красоты покрывало, потом покрывало закружилось, словно в веселом танце, и стало быстро удаляться, потом на далеком небосклоне образовался легкий, переливающийся всеми цветами радуги вихрь, и наконец все исчезло. Остались лишь воспоминания о неповторимом, сказочном сне, о чудесной, захватывающей душу симфонии эфира и – как свидетельство всего происшедшего – эта помолодевшая, зеленеющая свежей листвой липа…

Я закончил свой рассказ. Старшая дочь окинула взглядом – от корней до макушки – нашу красавицу-липу и недоверчиво спросила:

– И ты действительно видел эту липу высохшей и больной?

– Видел.

– А что было потом? – спросила младшая, облизывая пересохшие от волнения губы.

– Три дня и три ночи я лежал здесь, на этой поляне, и вслушивался в ту странную песнь цветов… Я и сейчас слышу ее, эту мелодию… А вы?

Дети прислушались, потом отрицательно покачали головами.

– А ну, ложитесь на землю и вслушайтесь!

Девочки легли, закрыли глаза и минут пять лежали, не шелохнувшись, не издав ни звука.

– Ну как, слышите?

– Нет! – ответила младшая.

– Слышу, но очень, очень слабо, – сказала старшая.

– Это ничего, что слабо. Главное, что слышишь!

– А кто-нибудь, кроме тебя, видел ту девочку? – спросила старшая.

– Нет, представь себе, никто! Хотя я расспрашивал многих… Никто ее не видел и никто мне не верит!

– А мама? – спросила младшая.

– Что мама?

– Мама верит?

– Нет.

– Что она говорит?

– Говорит, что я тронулся… Вам она тоже сказала?

Девочки опустили головы.

– А вы? Вы верите?

Дети кивнули головой, но промолчали.

– Ты не докончил… Что было дальше? – нарушила молчание старшая дочь.

– Ничего… С тех пор я каждое лето, почти каждый день прихожу сюда, становлюсь под этой липой и жду… Жду, когда у моей маленькой подруги появится желание увидеть меня, когда она явится мне в виде семицветного вихря и возьмет меня с собой.

Молчание длилось нестерпимо долго.

– Явится и возьмет тебя с собой… – прошептала наконец старшая.

– А мы? – спросила младшая.

– Вы?

– Что же мы будем делать без тебя? – Глаза девочки наполнились слезами, нижняя губа скривилась, и подбородок задрожал.

Под левым соском я почувствовал жжение. Я подошел к девочке, обнял ее и крепко прижал к груди. Я почувствовал, как тело этого дорогого мне создания растворилось во мне и наполнило мое сердце теплом и радостью.

Цыгане

Перевод З. Ахвледиани

В Гурии цыган называют чачанами. В то же время это слово в обиходе служит синонимом плута, обманщика, хитреца. Поэтому разнесшуюся по нашему селу в июле 1943 года весть о том, что в Зенобани появились чачаны и расположились в Лашисгельской прибрежной роще, я воспринял как набат, возвещающий о нашествии разбойников.

Отправляясь на разведку неприятельского стана, я на всякий случай вооружился старым дедовским перочинным ножичком и его же кремневкой, из которой никто не стрелял и при всем желании стрелять не мог, ибо никто ни разу не удосужился водворить на место курок, оторвавшийся при последнем выстреле из этого ружья в 1905 году.

Я подкрался к лагерю пришельцев, внимательно присмотрелся к нему и увидел… моих любимцев – шумливых, веселых, смуглых цыган!

А цыгане, в свою очередь, так обрадовались появлению в этой глухомани, в затерянной в горах деревушке мальчика, разговаривавшего на русском языке, что чуть было тут же не усыновили меня.

Первый день ушел на разбивку лагеря, устройство кузницы, стреножение коней. А на другое утро, когда мужчины раздули мехи и приступили к ковке топоров, серпов, кос, щипцов и цепей, женское население табора – цыганские жены, сестры и дочери, одни – стройные, как стебли камыша, другие – брюхатые, на последнем месяце; но все одинаково красивые и очаровательные, подхватив на руки грудных детей, сопровождаемые ватагой полуголых своих отпрысков, рассеялись по селу. Словно саранча, налетели они на сады и огороды, и, не будь на месте наших гурийских женщин – ядреных как орех, великих мастериц отстаивать свое добро, – к вечеру на деревьях не осталось бы даже листьев.

– Босячки! Мошенницы! Чачанки! Хотите сожрать все сразу? Слопать все за один присест? Оставьте хоть что-нибудь на завтрашний день! – набросились они на босоногих цыганок. И – странное дело – неуемные, не привыкшие к повиновению цыганки послушно ретировались с поля боя, отгоняя от деревьев и грядок распоясавшихся вконец детей.

О цыганах сказано, написано, поставлено и снято так много – к тому же под заглавием, аналогичным заглавию моего рассказа, – что ждать от меня чего-то нового не приходится. И все же о том, что произошло в нашем селе за две недели лета сорок третьего, думаю, стоит рассказать…

В то тяжелое время если не все село, то по крайней мере половина его была в трауре. Известно: в грузинских деревнях люди селятся по признаку фамильного родства, в них много близких, кровных родственников. И потому весть о гибели на фронте члена одной семьи несла горе и слезы чуть ли не пяти-шести другим.

Вот в таком-то облаченном в траур селе и очутились пришедшие цыгане. И надо отдать им должное: они старались свести к минимуму свое врожденное веселье, свои шумные танцы и песни и даже привычное свое стремление – прибрать к рукам что плохо лежит. Правда, порой то здесь, то там вспыхивали грузинские проклятия и цыганская ругань, но до острых конфликтов дело не доходило.

Со мной цыгане сдружились быстро. Более того, узнав, что я – сирота, они всерьез предложили мне перебраться к ним в табор навсегда, – авось-де станешь когда-нибудь цыганским бароном! Но я предпочел роль пастушка бабушкиных коз и ограничился функциями переводчика между сельскими и цыганскими женщинами, – разумеется, безвозмездно. Цыганки, в свою очередь, также безвозмездно обучали вечерами меня цыганским песням, чечетке и игре на гитаре.

Мужчины, занимавшиеся в основном торговлей сельскохозяйственной утварью, в переводчике не нуждались. Как известно, язык обмена и торговли – это тот международный общепринятый язык, с которого человечество начало свое существование и которым оно думает закончить его.

– Сынок, приведи-ка мне хорошую чачанку-гадалку, уж я отблагодарю тебя! Пусть погадает… Давно уже нет писем от моего Ванойи… – просила меня соседка, и я приводил к ней «хорошую» цыганку.

– Слышь, веди сюда ту самую, что гадала Аграфене. Напророчила она добрых вестей… Веди ее ко мне, за мной, знаешь ведь, не пропадет! – умоляла другая, и я вел к ней «пророчицу».

И если не каждой, то доброй половине жаждущих утешения семей нашего села цыганки гарантировали возвращение в добром здравии мужей и сыновей, братьев и отцов, зятьев и нареченных… В сердца многих страждущих вселили они надежду, у многих плачущих осушили они слезы горя и отчаяния, во многих остывших было очагах раздули, разожгли они огонь… А довольствовались они пустяком – понюшкой табака, парой яиц, полголовкой сыра, кусочком мчади, бутылкой «Одессы», а то и просто стаканом родниковой воды.

Об одном таком «пророчестве» хочу я поведать вам.

Как-то утром зашла к нам во двор соседка Дзнеладзе и окликнула бабушку.

– Чего тебе, Нина? – отозвалась бабушка.

– Одолжи, милая, своего мальчика!

– Бери его навсегда, коли сыщешь непутевого! Мне-то толку от него – что с козла молока! Целый день околачивается, бездельник, с чачанами и бренчит на гитаре! А вчера привел сюда пятерых отпетых босяков, изничтожили, бродяги, последнюю луковицу в огороде и последнюю черешню в саду!

– Господи! И ничего не оставили?

– Как же! Оставили горсть вшей!

– Все равно, одолжи мне мальчика!

– Да говорю же тебе: найдешь его, бери на здоровье!

Разговор этот я слышал собственными ушами, так как сидел на ветке и разыскивал спасшиеся чудом от вчерашнего набега цыганят черешни. Я спустился с дерева и предстал пред очи соседки.

– В чем дело, бабушка Нина, зачем я тебе понадобился?

– Спаси меня, сыночек! Приведи ко мне самую лучшую чачанку, пусть погадает… Гриша, мой мальчик дорогой… – Глаза у старушки наполнились слезами, голос задрожал.

Мог ли я отказать ей?

Я тотчас же повернулся и побежал к табору. Бежал и думал – кого я мог привести к несчастной женщине, да какой был смысл в гадании, если похоронка и окровавленное письмо домой, извлеченное из пробитого пулей кармана Гриши, уже два года лежали на полке перед образом у нее в доме… Два года! На что же она надеется? На чудо? На воскресение из мертвых?.. Но разве закажешь сердцу матери? Пока она собственными глазами не увидит мертвого сына, в ней будет теплиться надежда, крошечная надежда в тайнике старого сердца…

Табор был пуст. Кроме беременной дочери цыганского вожака Николы, все разбрелись кто куда. Я опустился на колени перед ней и взмолился:

– Оксана, прошу тебя, сходим в село, к одной несчастной старушке!

– Да ты что, парень, свихнулся? Еле на ногах стою, сегодня-завтра рожать собираюсь, куда мне тащиться-то?

– На полчасика, Оксана, дорогая! Жалко старушку!

– А есть что у нее? – спросила Оксана равнодушно.

– Видать, есть, коли приглашает, – ответил я с сомнением, так как отлично знал, что село наше, как и все другие, в голодные годы войны влачило жалкое существование.

– «Видать»! А того ты не видишь, что я с трудом дышу?

Цыганка кряхтя встала, накинула шаль и пошла со мной.

Моему появлению бабушка Нина обрадовалась, как небесному знамению, но при виде Оксаны она забеспокоилась.

– Ты кого ко мне привел, черт бы тебя взял! А вдруг у нее здесь начнутся роды, где я повитуху сыщу?!

– Не бойся, бабушка, свое дело она знает лучше тебя!

– Что она говорит? – спросила меня Оксана.

– Говорит, что ты еще молода, чтобы уметь гадать, – солгал я.

– Не ее это забота… Скажи-ка ей, пусть принесет таз, воду, горсть соли, золотое кольцо и три куска сахара.

Я перевел.

– С ума она, что ли, сошла? – запричитала бабушка Нина. – Трех кусков сахара вместе я три года не видела!

Я опять перевел. Оксана захохотала и смеялась так долго, что еле потом отдышалась.

Бабушка принесла все, кроме сахара, потом с трудом сняла с пальца обручальное золотое кольцо и протянула его Оксане.

Цыганка осторожно опустилась на низкий трехногий стульчик перед камином, налила воду в таз и засыпала туда горсточку соли.

– А как же без сахара? – забеспокоилась бабушка Нина.

– Без сахара нельзя! – заявила Оксана.

– Господи, что же мне делать? – Старушка готова была расплакаться.

Оксана полезла рукой в карман, скрытый в складках ее широкой пестрой юбки, извлекла три кусочка леденца и бросила их в таз.

– Боже всесильный, ниспошли добра и радостей этой милосердной женщине! – Бабушка Нина перекрестила Оксану.

– Чего это она? – отодвинулась цыганка.

– Благословляет тебя.

– Вот еще…

Оксана долго мешала воду рукой. Когда соль и леденцы растаяли, она опустила в таз кольцо.

– Чистое золото? – спросила она.

– Червонное! – ответила с гордостью бабушка Нина.

– Гадать-то про кого?

– Про сына, сына, Гришу моего!

Оксана прищурила глаза и зашептала что-то на родном языке.

– Переведи! – попросила меня старушка.

– Да не понимаю я, она по-своему говорит! – объяснил я.

Долго бормотала Оксана. Вдруг она замолчала, повернулась к бабушке Нине и заговорила по-русски:

– Вижу… Жив он… Среди чужих людей… Хочет идти домой… Не пускают его… Ага! В плену он! В плену! Понимаешь?

– Сыночек! – воздела руки старушка. – Лишь бы жить ему…

– На голове у него повязка… Окровавленная повязка… Что это? А, он был ранен… Да, был ранен, но он жив…

Бабушка Нина с подозрением взглянула на цыганку, потом быстро встала, подошла к образу, вернулась к нам и протянула Оксане письмо – то самое неотправленное письмо сына с засохшей кровью.

– А вот это? Как же быть с этим?

Оксана побледнела.

– Ты куда меня привел, болван?! – прошептала она.

Что я мог ответить?

Оксана задумалась. Я и бабушка Нина с нетерпением смотрели на нее.

После долгого молчания цыганка подняла голову:

– Письмо было отправлено с другим человеком… И этот человек убит. Письмо лежало в кармане у того, у другого человека… Твой сын жив…

Бабушка Нина опустилась перед Оксаной на колени.

– Заклинаю тебя дитем, которого ты ожидаешь…

– Что?

Я перевел.

Оксана обомлела, побледнела, лицо ее окаменело, глаза расширились. Она прикрыла, словно защищая, живот руками, потом начала медленно поглаживать его. Губы женщины что-то шептали на непонятном языке. Мне показалось, что она молится – горячо, самозабвенно, выпрашивая у своего Бога прощение за содеянное тяжкое преступление… Постепенно она отошла, успокоилась, на зарумянившемся ее лице разлилось чудное умиротворение. Потом она улыбнулась и сказала:

– Объясни старушке – жив ее сын. И вот ей знамение: у меня начинаются роды. Родится сын, и я назову его Гришей!

И пока я дрожащим голосом переводил сказанное бабушке Нине, которая целовала босые ноги цыганки, душераздирающий вопль Оксаны оглушил все вокруг.

Спустя полчаса во дворе Дзнеладзе собрались весь цыганский табор и все село Зенобани.

На высоко поднятых руках, словно Богоматерь и младенца Христа, унесли цыгане дочь своего вожака Оксану и сына ее Гришку.

Я был с ними.

До самого утра не прекращались вокруг огромного костра танцы, песни, звон стаканов с вином, поцелуи, объятия, шум, крик и даже мимолетные драки.

Однако главное – не это, и даже не то, что бабушка Нина подарила Оксане свое обручальное кольцо.

Главное произошло потом.

Проснувшись однажды утром, село увидело Лашисгельскую рощу опустевшей. Оказалось, что цыгане собрались ночью, прихватили с собой одну козу, двух поросят, одного теленка, десятка два кур, еще кое-что из домашнего скарба сельчан и… были таковы! Их и след простыл…

Сейчас, в наши дни, упоминание вышеперечисленного добра может вызвать улыбку у читателя, но в то время это было целое состояние. Какое там! Из-за поросенка сосед мог перегрызть горло соседу!

Догнать цыган – с их бешеными конями! – никому и в голову не приходило. К тому же никто не знал, по какой дороге они ушли.

И пока село бушевало…

И пока село суетилось…

И пока село совещалось…

Пришел вечером человек в Зенобани и сообщил: милиция задержала цыган в Чохатаури, уличила их в краже, и теперь пострадавших зенобчан приглашают в район.

В Чохатаури двинулась половина села – кто за своим похищенным добром, а больше – из-за любопытства.

Цыгане толпились во дворе милиции. При нашем появлении они смутились, отвели глаза. Я сгорал от стыда, хотелось плакать и – вы не поверите! – быть не среди наших сельчан, а с ними, цыганами. «Неужели люди не понимают, – думал я, – что цыгане вовсе не воры? Просто они так устроены – пройдут мимо чужой вещи, она сама пристает к ним, как к магниту!» Но поделиться своими мыслями было не с кем, да и кто бы их принял всерьез?

Спустя час наконец-то вышел на балкон начальник милиции Кикития Осепайшвили. Облокотился на перила, окинул взглядом собравшихся и спросил:

– Сельчане, узнаете этих людей?

– Как же не узнать, когда они две недели жили у нас в Зенобани! – ответил за всех наш старейшина, наш мудрец Леварси Бережиани.

– А добро это – ваше? – Кикития показал рукой на угол двора, где был привязан к ограде похищенный скот и свалены в кучу украденные вещи.

– Это мое!

– Вот это – мое!

– Вот мое!

Люди подбежали к принадлежавшим им скоту и вещам.

– Вернитесь обратно, болваны! – крикнул Леварси, и сельчане словно ошпаренные побросали свое добро и отхлынули назад.

– В чем дело, уважаемый Кикития, зачем ты позвал нас? – обратился Бережиани к начальнику милиции.

– Ты что, оглох, старик? Сказано ведь вам – разберите свое имущество, а с этими воришками разберусь я!

– Какое такое имущество, уважаемый Кикития?

– Как – какое? Ваше имущество, какое же еще?

– Было оно нашим…

– Слушай, не своди меня с ума! Что значит – было?!

– А то, что мы выменяли его на разные вещи – на цепи, на топоры… Слышь, Арсен Гудавадзе, где твой поросенок?

– Вот он, с отрубленным ухом! – показал рукой Гудавадзе.

– И на что ты его выменял? Кажись, на цепь и щипцы?

– Точно, Леварси, на цепь и щипцы!

– Поросенка – на щипцы и цепь? Да обалдел ты, что ли? – крикнул Осепайшвили.

– А это уж дело хозяйское, уважаемый Кикития! – ответил с достоинством Арсен и отошел в сторону.

– А второй поросенок? Чей он? – спросил Кикития.

– Он бесхозный! – ответил кто-то из толпы.

– Чья коза? – продолжал начальник милиции.

– Откуда мне знать? – выступила вперед бабушка Нина, хотя никто ее и не спрашивал, и тоже отошла в сторону. Коза с блеянием последовала за ней.

– А почему коза прет к тебе? – усомнился Осепайшвили.

– Коза – она и есть коза, глупое животное, потому и прет! – отпарировала бабушка Нина.

– Бабы! – обратился Леварси к женщинам. – Помнится, за гадание вы платили чачанкам по курице. Так?

– Точно, Леварси, по курице! А за доброе предсказание – по две! – ответили хором женщины.

– Значит, ни у кого из вас ничего не пропало? Так какого черта вы сюда тащились на ночь глядя, а? – спросил смешавшийся Кикития.

– Так мало ли что… Сказали – вызывают в милицию… Мы и подумали, – может, новость какая неприятная… Война как-никак… – оправдал односельчан Леварси Бережиани.

– И этот теленок – бесхозный? – предпринял последнюю попытку начальник милиции.

– Нет, это мой теленок, я подарил его начальнику чачанов, – ответил Леварси.

– А что – кум он твой, начальник чачанов?

– Почему – кум? Дочь его родила у нас в селе и назвала сына именем Гриши Дзнеладзе… На фронте он… Вот я и подарил теленка. А что, нельзя?

Наблюдавшие эту сцену цыгане изумленно взирали то на нас, то на начальника милиции. Чувствовали они, что происходит нечто странное, необычное, но что именно, не могли понять.

– Ладно, – решил наконец Осепайшвили, – разыграли меня, опозорили перед этими чачанами? Бог с вами! Но не думайте, что подам вам автобус! Топайте пешком в свой Зенобани! – Он повернулся к нам спиной и обратился к вожаку цыган – Николе: – Езжайте, дорогие, и извините, пожалуйста, за задержку. Нет у них к вам никаких претензий!

Сельчане и цыгане вместе вышли со двора милиции.

Молча стояли мы друг против друга. Потом из толпы цыган вышел Никола, приблизился к Леварси Бережиани, приложился к его груди, постоял так с минуту, затем повернулся, пошел к своей кибитке, вскочил на облучок и… табор цыган со свистом, криком, щелканьем кнутов умчался по пыльной дороге.

Ускакали милые моему сердцу чачаны – веселые, неунывающие, неугомонные кузнецы, танцоры, гадалки, скрылись с глаз нечистые на руку, дорогие мои цыгане. Они унесли с собой крохотный кусочек нашего сельского добра, а оставили в Лашисгельской роще огромный костер надежды, который до сих пор горит в моей груди.

Ушли цыгане… А мы – грустные, но беспредельно довольные и счастливые своим поступком – потянулись домой по нескончаемому зенобанскому подъему…

Аствац, инчу амар!

Перевод З. Ахвледиани

Дядя Геворк умер неожиданно. Сперва он встал, поднес левую руку к виску и произнес пропавшим вдруг голосом:

– Слышь, Мито, со мной, кажется, все…

Потом сел, поднял вверх лицо с расширенными от изумления глазами, «Аствац, инчу амар!» – проговорил по-армянски, уронил седую голову на шахматную доску и… кончился с зажатой в руке моей черной ладьей.

Дяде Геворку было лет сорок, сорок пять. Жил он в нашем дворе, в одной комнате, с женой и дочерью. Дочь его, писаную красавицу Нелли, в послевоенный год увел Трубка-Гогия из Сванетского квартала. По воскресеньям Нелли навещала родителей. Весь день бабка Анетта и дед Геворк наслаждались ласками внучка. Вечером Нелли возвращалась к мужу.

Я с мамой поддерживали с дядей Геворком более чем доброе соседство. Дело в том, что, когда Трубка-Гогия похитил Нелли, никто, кроме меня, не заступился за нее, не погнался за похитителем. Обошлось мне это в добрый синяк на глазу да в два унизительных пинка в нашем же дворе, но зато я навсегда заслужил любовь, доверие и симпатию дяди Геворка и тети Анетты. Симпатия эта со стороны дяди Геворка выражалась в том, что ни с кем, кроме меня, он в шахматы не играл. Турнир устраивался почти ежедневно и протекал по установленному порядку: белыми играл я, проигравший выставлял две бутылки «Саперави» и закуску, в которой, как правило, доминировала красная редиска. Возвратясь с работы, дядя Геворк обедал, затем устраивал «мертвый час», потом, облачившись в пеструю арестантскую пижаму, выходил во двор и, задрав вверх голову, звал мою маму:

– Глубокоуважаемая сударыня, почтенная Анико, вернулся ли с лекций ваш чокнутый Капабланка?

– Вернулся, вернулся, – отвечала мама.

– В таком случае, если он не занят, как обычно, творческим трудом, передайте ему, что ваш сосед Ботвинник просит его оказать честь, уделить из золотого фонда своего драгоценного времени несколько минут и…

– Ладно, ладно, отсохни твой язык! Чем трещать и мудрствовать по-грузински, выучил бы, несчастный, хоть одно армянское слово, был бы человеком, а то не поймешь, кто ты! Ни то ни се! – отвечала мать, потом звала меня: – Спускайся вниз, приглашает твой свистун!

Не было на свете человека сладкоречивее и рассказчика интереснее дяди Геворка. В шахматы мы играли во дворе, у самых дверей его комнаты. Я спускался вниз, подсаживался к шахматной доске с расставленными уже фигурами и протягивал руку дяде Геворку:

– Баров![159]

Дядя Геворк не отвечал. Он дожидался моего первого хода, затем делал ответный ход, записывал его и лишь после этого здоровался со мной за руку:

– Здравствуй. Дав-давбасэ[160] идет?

– Нет!

– Соседи, будьте свидетелями, дав-давбасэ не идет! – обращался дядя Геворк к занятым своими делами соседям во дворе. Те равнодушно кивали головой. Прежде, бывало, соседи роились, словно пчелы, вокруг нас, но потом им надоели наши бесконечные споры и препирательства, и они постепенно охладели к нашим шахматным баталиям. Теперь я и дядя Геворк пользовались во дворе полной автономией, и это доставляло нам удовольствие.

– Товарищ Геворк Артавазович, почему вы записываете ходы? – начинал я придирки.

– Так положено!

– Я ведь не записываю?

– Должен!

– А я не умею.

– Значит, ты неуч. Дай-ка я запишу твой ход, а ты поставь крестик или же приложи отпечаток пальца.

– Какой еще отпечаток? Что я, заключенный? – Слово «заключенный» я произношу с ударением – дядя Геворк в свое время побывал в плену и напоминание о тех днях расстраивает ему нервы. Но делаю я это не со зла – волнуясь, дядя Геворк начинает допускать ошибки, и у меня появляются шансы на выигрыш.

– Но-но, сопляк, без намеков! Я ведь не напоминаю тебе о двойках по политэкономии, планированию, статистике, праву и диалектическому материализму. – Дядя Геворк по пальцам пересчитывает предметы университетского курса.

– Ты, что ли, учишься вместо меня? Как же я перехожу с курса на курс?

– Вот именно – как? – смеется дядя Геворк.

– Где это ты получил такое образование? Не в плену ли? – щурю я глаза.

– В каком еще плену? – цедит дядя Геворк сквозь зубы и испуганно оглядывается.

– А в таком! От Навтлуги до самого Ростова с поднятыми руками кто вместо «ура» орал «хайль Гитлер»? Не ты?

– Геворк, ты человек мудрый. Не обращай внимания на этого сопляка, иначе схлопочет он от тебя пощечину, а это не к лицу тебе, – предупреждает дядя Геворк сам себя и делает ход, от которого меня бросает в жар.

– Ва-а-а, вот это ход! – хватаюсь я за голову.

– Армянский ход! – уточняет дядя Геворк.

– От изменника Родины иного я и не ожидал.

– Слушай, парень, почему я изменник Родины? – встает дядя Геворк.

– Потому, что сдался Гитлеру!

– Я один, да?

– А ты на других не кивай!

– Так я же был вместе с другими! Шах! Что же мне оставалось делать? Убери руку, это моя фигура!

– А ты вышел бы и заявил: «Товарищ Гитлер, я не могу быть заодно с этими трусами!» Почему не объявляешь «гардэ»?

– Болван, королю «гардэ» не объявляют… Хорошо, а что дальше? – Дядя Геворк садится.

– Да, так и сказал бы: «Я не могу быть заодно с ними, я свою цветущую красивую…»

– Знаешь что? Я помню тебя вот с такого возраста, – дядя Геворк показывает кончик мизинца, – и всегда ты был обезьяной, ничего в тебе не изменилось. Плевал я на Дарвина и его эволюционную теорию! Человека из тебя не получится! Вот ты здесь, наглядное пособие. Какая же тут эволюция! Тьфу!

– Значит, ты не изменник Родины? – не отстаю я.

– Я был бы таковым, если отвел бы Гитлера в сторону и шепнул бы ему, как Иуда: «Товарищ Гитлер, товарищ Сталин скрывается в Гефсиманском саду!»

– Где-где?! – удивляюсь я.

– Эх ты, одноклеточное! – сокрушенно качает головой дядя Геворк.

– И дивизии своей ты не изменял?

– Нет!

– Ни полку, ни батальону, ни взводу? – допытываюсь я.

– Слушай, человек, что ты ко мне привязался? Если я изменял кому, так это моей Анетте, и то раз в жизни, и то в командировке, и то в Кутаиси, и то с двадцатилетней официанткой, понятно тебе?

– Нет, непонятно! – упорствую я.

– Анетта, – кричит дядя Геворк, – пока я не взял греха на душу и не раздавил, как клопа, этого мерзавца, вынеси две бутылки и авоську!

– Опять проиграл? – смеется в комнате тетя Анетта.

– Смейтесь, смейтесь, будет и на моей улице праздник! – грожусь я.

– Ну а до праздника, дорогая Анетта, положи ему в авоську две бутылки.

– Хоть две, хоть пять – денег у меня нет! – предупреждаю я дядю Геворка и собираюсь встать.

– Сиди-и-и, – дядя Геворк кладет мне на голову свой огромный кулак, – хочешь, чтобы я пошел под суд именно за убийство?

– Ва, нет денег у меня! Ты что, не человек? Нет у тебя ни сердца, ни детей?

– Такое, как ты, дитя я убил бы три раза в день… Анетта, одолжи-ка этому недоноску еще одну десятку за мой счет… Редиска – на улице Клары Цеткин, хлеб – на Двадцать пятого февраля, хлеб возьми мой любимый – «Отелло», дешево и вкусно… Вино – «Саперави»…

– Что ты сказал? – появляется в дверях подбоченившаяся тетя Анетта.

– Ничего, Анетта-джан, одолжи, говорю, ему десять рублей… За мой счет… – Голос дяди Геворка заметно ослабевает.

– Прохвосты, жулики! Решили околпачить Анетту Георгобиани? Ну-ка, проваливайте отсюда, иначе напьетесь у меня стрихнина и сулемы! Ишь ты, сговорились, аферисты! Да этот вислоухий уже задолжал мне сто двадцать рублей за твой счет!

– Что ты, дорогая, в чем ты нас обвиняешь? – удивляется дядя Геворк.

– В том! Почему хоть раз не выиграл он и не пошел за вином ты? – вопрошает со злорадством тетя Анетта.

– Ва, а какая разница? Ну, скажем, проиграл я и я же пошел за вином, деньги-то все же отдашь ты? – объясняет дядя Геворк.

– У кого только повернулся язык назвать тебя армянином, человеком расчетливым, знающим цену деньгам?! Что же это получается? Деньги – мои, бутылки – мои, закуска – моя, и вино разливать мне же! А вы будете угощаться, да? – Тетя Анетта кладет на стол приготовленную заранее десятку и авоську с бутылками и взирает на нас уничтожающим взглядом – точно таким, каким контролер в трамвае взирает на безбилетных пассажиров.

Я и дядя Геворк стыдливо опускаем головы.

– Иди скорей, пока она не передумала! – шепчет мне дядя Геворк.

Вино мы пили всегда дома. И вот что странно: хотя об этом мы не договаривались и никто нас к тому не обязывал, но как только в руках у нас появлялись стаканы с кровавого цвета жидкостью, всякое балагурство и сквернословие как рукой снимало, и наша беседа настраивалась на грусть, откровенность, юмор, мечтания и любовь.

Первый тост, конечно, произносился за тетю Анетту и мою мать, следующий – за родных, затем – за Грузию и сразу же – за Армению. О Грузии дядя Геворк говорит странно и удивительно:

– Ваша Грузия, дорогой мой Мито, похожа на красивого, породистого скакуна под золотым седлом… К вашему несчастью, отведено этому скакуну место на таком красивом лугу, да к тому же такое видное, что каждому прохожему хочется сесть на него и погарцевать с видом военачальника. Так было испокон веков. Слава Всевышнему, нрав у скакуна разборчивый и гордый – сажает на себя не каждого подонка, а лишь людей достойных. А если кому изменит чувство меры, тотчас же сбросит его наземь… Ты еще ребенок, многое тебе невдомек, а мне на своем веку пришлось повидать таких… Да, удивительная страна ваша Грузия, выпьем за нее!

А что же я? Ведь я не тварь бессловесная? Я – человек, существо мыслящее и говорящее, и я обязан сказать дяде Геворку что-то приятное про Армению. Но что, я не знаю, и потому начинаю, заикаясь:

– Дядя Геворк, на свете нет страны лучше Армении…

– Вот сукин сын! Откуда тебе об этом известно, ведь ты ни разу не был в Армении, – улыбается дядя Геворк.

– Ну и что? Зато я читал и слышал… Один Эчмиадзин чего стоит! И потом – вторую свою жизнь человечество начало с горы Арарат… – (Голубые глаза дяди Геворка наполняются слезами и блестят, словно изумруд.) – В общем, если б не один недостаток…

– Какой недостаток? – настораживается дядя Геворк и ставит на стол стакан.

– Моря у вас нет, дядя Геворк, моря! – произношу я трагически.

– Да, что правда – правда, – вздыхает он.

– Но ничего, есть ведь у вас Севан! Чем не море? – ободряю я дядю Геворка.

– Какое это море – без единого порта.

– А вы постройте порт и назовите его Севанстополем! Вот и все! – Я чувствую, что немного переборщил.

– Ну-ка, без балагурства! – предупреждает дядя Геворк, от души смеется и произносит очередной тост.

Я готовился к сессии и поэтому виделся с дядей Геворком редко, а последний месяц – то ли по моей невнимательности, то ли по причине его занятости – вообще не встречался с ним. Говоря откровенно, я был так обременен собственными заботами, что и не вспоминал о нем.

В тот день я сидел дома и конспектировал земельное право. Мать хлопотала на общем балконе, обмениваясь с соседками последними дворовыми новостями. Вдруг до меня донесся голос дяди Геворка, зовущего маму. Было около часу дня – в это время ему полагалось находиться на работе. Я прислушался.

– Уважаемая Анико, ваш Митуша дома?

– Дома, Геворк, занимается.

– Скажите ему, пусть спустится на минуту, когда освободится, – попросил дядя Геворк.

– Ступай вниз, что-то с Геворком неладно, – заглянула в комнату мама.

– Почему ты так думаешь? – спросил я, вставая.

– Слишком уж серьезно и жалобно он со мной разговаривал…

Я сбежал по лестнице и, не постучавшись, вошел в комнату дяди Геворка. Он сидел за столом, у шахматной доски с расставленными фигурами. Тети Анетты не было видно.

– Баров, дядя Геворк! – приветствовал я соседа с наигранной веселостью.

– Здравствуй, дружок! Садись! – отвечал он с улыбкой.

Я сел.

– Сегодня буду играть с тобой белыми. На коньяк. Выиграю, проиграю – коньяк покупаю я. Согласен? Хочу напиться! – Не дожидаясь ответа, он сделал первый ход.

– Согласен! – ответил я и передвинул фигуру.

– Ну, как ты, как твоя сессия?

– Готовлюсь… Сессия еще не началась.

– Ну и какие у тебя виды на нее?

– Знаешь ведь мой девиз, дядя Геворк: тройка и здоровье…

– Правильно…

– Э, дядя Геворк, почему не записываешь ходы? Разучился, что ли, писать? И почему ты решил напиться именно коньяком? Или «Саперави» тебя уже не берет? – решил я подурачиться, но, взглянув на дядю Геворка, осекся: он был бледен и хмур.

– Нет смысла записывать, – насилу улыбнулся он, – а напиться коньяком потому, что коньяк – зелье от сатаны, оно память у человека отшибает, а вино… Вино – напиток благородный, божественный…

– Верно! Вино и коньяк – что небо и земля! – подтвердил я.

– Не то говоришь, сынок! Между небом и землей, как и между телом и одеждой, нет ни разницы, ни расстояния… Небо – одежда земли, небо – вселенная. И земля наша – в том же небе, то есть во вселенной. А вселенная – это божество. А что такое божество? Это – вечность, в которой пребывает все земное и все то, в чем овеществлено само божество. Понятно тебе? – спросил дядя Геворк и погладил меня по голове.

Я весь напрягся. Столь непонятным и умным я видел и слышал дядю Геворка впервые.

– Нет, ничего я не понял, дядя Геворк! – признался я.

– Сейчас поймешь! – сказал он, и не успел я моргнуть, как мой слон исчез с доски.

– Дядя Геворк, верни слона! – взмолился я.

– Ладно, возвращаю! Сегодня – день помилования! – Дядя Геворк поставил слона на место и вдруг запел вполголоса:

Чичинадзе, жизнь ты нам расстроил.

Для чего, зачем ЗАГЭС построил?

Темных улиц в городе не стало.

Девки, поцелуи – все пропало.

Он пел так сладко и приятно, так легко и красиво, что я даже рот разинул от удивления. Впервые я видел поющего дядю Геворка.

– Ва-а-а! – вырвалось у меня.

– Что, понравилось? – спросил довольный дядя Геворк.

– Поешь как Бог, дядя Геворк! Чего же ты до сих пор таился?

– Вот это ты хорошо сказал – «как Бог!» Гм, а кто ее слышал – песню Бога?

– А вправду, поет ли Бог? – подумал я громко и сам же ответил себе: – Впрочем, для кого ему петь, когда его же прославляет и воспевает весь свет.

– Бог если и поет, то всей вселенной! – сказал дядя Геворк.

– Как?

– А так – за пятак! Если Бог создал мир, то и должен петь для своего детища. Нельзя ведь растить дитя без колыбельной? – рассмеялся дядя Геворк. – А мне как теперь быть, взять твою глупую королеву или подарить ее тебе?

– Дядя Геворк, ты куда сегодня ходил – на работу или в церковь?

– А что? – нахмурился дядя Геворк.

– Больно ты сегодня мудрый и грустный.

Дядя Геворк закурил и долго молчал, наблюдая, как вьется и рассеивается голубой дымок. Докурив папироску и погасив окурок в пепельнице, он заговорил:

– Сегодня опять меня вызывали.

– Куда, дядя Геворк?

– Туда, – вскинул он голову, – по поводу плена.

– Да ты что, не кончилось это? – огорчился я.

– Видать, не кончилось.

– Что же ему нужно от тебя?

– Он предъявляет мне два, вернее – три обвинения. Первое – почему и как я попал в плен, второе – почему я не покончил с собой, и третье – почему я пел в ансамбле песни…

– В каком еще ансамбле? – удивился я.

– А черт его знает! Когда мы, еле волоча ноги, возвращались с каменного карьера, я и один русский парень, Костя Суворов, старались развлечь изможденных ребят, Костя играл на балалайке, я пел:

Гей-гоп, гей-гоп,

мадам попугай,

гей-гоп, гей-гоп,

один рубль дай…

Это я пел для русских, а для грузин – ту самую песенку, про ЗАГЭС. Вот те крест, видит Бог, для немцев я не пел никогда и ничего! Сами они, сволочи, распевали нашу «Сулико»… А теперь этот бессовестный тип пристает ко мне – почему я услаждал немцев!.. Как я попал в плен? А я что, знаю и скрываю?! Посадили нас в товарные вагоны, повезли куда-то. А спустя три дня – пожалуйста, вылезайте, а кругом – немцы! Вот и объясни теперь ему, как это случилось!.. Почему не застрелился! А было у меня оружие? И потом, так это легко застрелиться?! – Дядя Геворк закурил снова. Рука у него дрожала. – Спрашиваю, сколько тебе лет, сынок…

– Кого спрашиваешь?

– Да этого следователя, будь он неладен…

– Как его фамилия?

– Дай вспомнить… Такая, знаешь, имя и фамилия вместе…

– Алекси-Месхишвили?

– Нет…

– Гогисванидзе?

– Нет… Да, вспомнил! Гигиберия!.. Спрашиваю, сколько тебе лет, сынок, такой ты скорый и строгий… Не твое, говорит, это дело! Через три дня не получу исчерпывающего ответа, потом пеняй, говорит, на себя!

– Ты тоже хорош! Что ты мне все это рассказываешь? Рассказал бы ему!

– Гм, расскажешь, когда на лбу у него вот такими буквами написано: «Входа нет!»

– В следующий раз, когда он вызовет тебя, возьми меня с собой! – потребовал я. Дядя Геворк рассмеялся. – Да ты не смейся, я говорю серьезно – возьми меня с собой!

– Ладно, сынок, возьму, только коня и ладью поставь на место – они оба твои, как же ты их берешь?

– Ну и черт с ними, не твое дело! – сказал я в сердцах и смешал фигуры. Дядя Геворк спокойно разложил их по местам.

– Что, видишь, что моя берет, и – на попятную? Играй, не вешай носа, у нас впереди целых три дня! – Дядя Геворк сделал ход и записал его. – Видишь, записал, чего же ты ждешь?

Дядя Геворк как будто ожил, лицо у него порозовело, в голосе появились озорные нотки.

– Ну-ка, расскажи, как это было, на экзамене? «Кто перевел на грузинский язык „Капитал“ Маркса»? И что ты ответил? «Энгельс»? Расскажи, расскажи!

Дядя Геворк встал, поднес левую руку к виску и произнес пропавшим вдруг голосом:

– Слышь, Мито, со мной, кажется, все…

Потом сел, поднял вверх лицо с расширенными от изумления глазами, «Аствац, инчу амар!» – проговорил по-армянски, уронил седую голову на шахматную доску и… кончился…

Дядю Геворка похоронили в первый вторник июня 1950 года. Уже к двенадцати часам дня вся улица Ниношвили, все перекрестки были забиты народом.

На Дезертирском базаре я накупил много белых роз и с огромным букетом в руках вошел в комнату, переполненную родными и близкими покойного. Сперва они не узнали меня – из-за букета не было видно моего лица. Но когда я подошел к гробу, положил букет у ног дяди Геворка и выпрямился, в комнате раздались такие вопли, что сердце у меня дрогнуло и я разревелся, как побитый ребенок.

– Папочка, дорогой, видишь, как тебя Митуша любил, сколько роз он тебе принес… – запричитала Нелли.

– Подойди, подойди к нему, бедный мой неудачник, – присоединилась к ней, раздирая лицо, тетя Анетта, – не было никогда у тебя стипендии, не выигрывал ты никогда в шахматы, а теперь не стало и твоего дорогого дяди Геворка… Некому больше сказать тебе «шах!»… Встань, Геворк, встань и спроси у него – на какие деньги он накупил столько роз, я ведь знаю – по три рубля штука на базаре… Расскажи, парень, расскажи своему дяде Геворку, не стесняйся…

Я обнял Нелли, тетю Анетту и вышел во двор с распухшими глазами и головой.

В три часа народ зашевелился. В дверях показался дядя Геворк, поднятый так высоко, что казалось – не несут его, а сам он шагает по воздуху.

– Не уходи, папочка! – умоляла Нелли.

– Не покидай меня, Геворк! – вторила ей тетя Анетта.

Процессия свернула налево, миновала вендиспансер. В начале улицы Конституции вдруг раздался протяжный милицейский свисток. Процессия остановилась.

– В чем дело? – спросил удивленно Валерьян Габисония, отставной полковник, руководивший похоронами.

– Куда вы идете? – спросил в свою очередь молодой, безусый милиционер (как потом выяснилось – новичок).

– Не будь здесь народа, я объяснил бы тебе все как следует, дурак ты этакий!.. На свадьбу мы идем!..

Новичок смутился. Он понял, что сморозил глупость, спросив «куда» вместо «по какой улице», но отступать не стал.

– Закройте сейчас же! – распорядился он.

– Что?! – взбесился Габисония.

– Закройте гроб! – повторил милиционер, положив руку на пустую кобуру.

– Закройте, закройте, Геворку легче будет расставаться с милой жизнью! – сказал один. Другой громко расхохотался – к нему обернулась вся процессия.

– Ничего, это истерика, пройдет! – успокоил народ третий.

– Ладно, пусть сойдет тебе сегодняшний день, а завтра потащу к полковнику Челидзе, собственными руками сдеру с тебя погоны, оборву уши и вырву язык. Запомни! – пригрозил Валерьян Габисония милиционеру.

Побледнев то ли от обиды, то ли от испуга, милиционер молча повернулся и ушел.

Гроб закрыли. Мы направились к Кукийскому кладбищу.

В те годы духовой оркестр и венки на похоронах в Тбилиси выходили из моды. Поэтому в процессии, среди уймы цветов, был лишь один-единственный венок-исполин, который несли сразу же за гробом двое рабочих. На венке красовалась душераздирающая надпись:

«Дорогому Геворку Артавазовичу от женщин улицы Ниношвили».

Дяде Геворку была оказана достойная честь. В последний путь – с улицы Ниношвили до Кукийского кладбища – гроб с прахом покойного несли на руках.

На могиле остались трое – я и два могильщика. Покончив с делом, они смотали и завязали веревку, вскинули на плечи лопаты и кирку и собрались уходить.

– Задержитесь на минуту! – попросил я их и присел у могилы. Могильщики переглянулись, сложили свой инструмент и молча уселись напротив меня.

Я достал из сумки колбасу, черный хлеб, две бутылки коньяка и маленький граненый стаканчик.

– Ты кто будешь? – спросил один из могильщиков.

– Секретарь комсомольской организации четвертого курса экономического факультета Димитрий Владимирович Дарчия, – ответил я с улыбкой.

– Я не про то. Кем ты приходишься покойному?

Я молча откупорил бутылку и наполнил стакан.

– Сын?

– Нет.

– Племянник?

– Нет.

– Пасынок?

– Да никто, просто сосед, должник…

– Видать, здорово ты ему задолжал – жена с дочерью ушли, а ты остался, – сказал второй могильщик.

– Да, я перед ним в неоплатном долгу, и последний мой проигрыш – вот эти две бутылки коньяка. Не успел расплатиться, скончался он за игрой в шахматы… Как тебя зовут?

– Меня – Арташ, его – Тедо.

– Так вот, прошу вас как своих братьев – помогите мне выплатить долг.

– Поможем, конечно, но две бутылки коньяка – это много, опьянеем. Выпьем одну, другую разольем на могиле, – сказал Тедо.

– А ему-то какая от этого польза? – спросил я.

– Будет польза… Ну-ка, подай бутылку! – Он взял бутылку и опрокинул ее на могилу. – Как звали покойного?

– Дядя Геворк.

– За упокой твоей души, дядя Геворк, и прими этот коньяк от Димитрия… – Золотистая жидкость с бульканьем выливалась из бутылки, и свеженасыпанная земля быстро впитывала ее. – Гляди, как охотно он принял твой долг. – Довольный Тедо возвратил мне бутылку.

– Теперь выпьем, – предложил я, поднимая стакан. – Я вам сказал, что в неоплатном долгу перед этим человеком. Не подумайте только, что я задолжал ему деньги…

– А что же? – удивился Тедо. – Что ты ему должен?

– Любовь, вот что!

– Вот ты и платишь любовью… – сказал задумчиво Арташ. – Эх, мне бы так отплатили…

– За дядю Геворка! – сказал я и быстро выпил. Потом снова наполнил стакан.

– Дай Бог ему покоя! – произнесли могильщики разом, перекрестились и выпили по очереди.

– Арташ, – обратился я к могильщику, – имя да и лицо у тебя армянское. А армянским языком ты владеешь?

– Какой же я иначе армянин? – ответил он удивленно. – Не только я, вот и Тедо знает армянский.

– Тогда, будь другом, скажи мне – как по-армянски будет «Бог»?

– Эх, комсомол, хватит вам и того, что вы по-грузински поносите Бога, теперь захотели ругать его и по-армянски? – ответил Арташ с наигранной улыбкой.

– Да нет, не то. Когда дядя Геворк умирал, мне послышалось, что он что-то сказал Богу…

– А что он сказал? – заинтересованный Арташ привстал на коленях.

– Аствац, инчу амар!

– Так и сказал? – спросил удивленный Арташ и переглянулся с не менее удивленным Тедо.

– Что, что это значит? – В ожидании ответа у меня сперло дыхание.

– Боже, за что?! – прошептал Тедо…

Талико

Перевод З. Ахвледиани

– Слышь, опусти-ка чуточку трусики! – сказал я.

– А что это такое! – удивилась Талико.

– Трусики – это штанишки. По-городскому, – объяснила не менее удивленная Циала.

– А зачем их опускать, дуралей? – рассмеялась Талико.

– Хочу взглянуть на твою родинку! – попросил я.

– На какую еще родинку?

– А ту, что пониже пупка, направо.

Талико чуть приспустила трусы, обнажив красивую, похожую на рубиновую горошинку родинку.

– Не будь она дурой, сидела бы вот здесь! – Талико приложила указательный палец к щеке и тут же по-мальчишески, пригнув голову, бросилась в воду.

С тех пор минуло лет сорок.

В ту далекую пору мне, Талико, Циале и другим нашим одноклассникам было лет по семь-восемь, и часто после уроков мы плескались в нашей речушке Чурчкале в чем мать родила. В тот день Талико и Циала почему-то не захотели раздеться. Я тоже. Тогда я так и не нашел объяснения происшедшему. Теперь я догадываюсь: то был день, когда нас впервые коснулось неосознанное чувство неловкости и стыда, и моя просьба к Талико была последним прощанием с детством…

…Еще год я проучился в чиагоурской начальной школе, потом мамина родня временно забрала меня на воспитание в Сухуми. Впоследствии я не раз приезжал в деревню, но встретиться с Талико так и не пришлось, хотя я наводил про нее справки. Говорили, что она очень похорошела, что нет в Гурии девушки краше нее, что многие просили ее руки, и все без успеха, что жениха себе она выбрала сама – выходца из Лечхуми, некоего Авдидо Карселадзе, и привела его к себе домой. Про Карселадзе ходили слухи – что-де занимался он раньше разбойничьим промыслом и не брезговал даже мокрыми делами. Другие, наоборот, восхваляли его доблесть и честность, а среди жертв называли одного лишь подонка – убийцу невинного отца Карселадзе.

Разные ходили слухи…

Теперь я – уже знаменитость – стою с печально опущенной головой у гроба и оплакиваю вырастившую меня бабушку. Во дворе нашего чиагоурского дома колышется море народа.

– Соболезную вашему глубокому горю, уважаемый Нодар! Крепитесь, этого никому не миновать… Вы помните меня? Я – Гурам Тотибадзе. – Он долго и крепко жмет мне руку. Я благодарственно киваю головой. Он уходит довольный.

– Мужайся, Нодар, мы рядом с тобой, вся твоя родня! Не узнаешь меня? Эх ты, скотина! Да ведь я Дгапайа, внук сестры твоей бабушки! – Мы обнимаемся.

– Мамочки мои! Как ты изменился, парень! Дай Бог тебе всех недожитых покойницей дней!.. Узнал? Ну да, Тухия я, Габуния, учились вместе. – Мы целуемся.

Я начинаю подозревать, что народ валит сюда скорее с целью повидаться со мной, чем попрощаться с бабушкой. Я оставляю ее на попечение своих двоюродных и троюродных братьев и сестер, многочисленных родственников и выхожу подышать на воздух.

На длинном бревне под мушмулой сидит Ражден Себискверадзе. Судя по окружающей его толпе, он рассказывает нечто интересное.

Я вхожу в круг.

– Батоно Ражден, разрешите присесть с вами, если не стесню, – попросил я.

– Да какое там стеснение! Пожалуй сюда, дорогой мой! – Ражден живо подвинулся.

– Извините, прервал вас… Можно и мне послушать ваш рассказ?

– Ничего особенного… Так, вспоминал молодость… Работал я тогда в Поти на погрузке марганца… Вывозили его на пароходах англичане почти что задаром… Подрядчик Дзуку Дихаминджия платил нам по четыре двугривенника в день на душу… Да… Вагон грузили по три человека. Из нашего села – я, покойный Галактион Накаидзе и покойный Автандил Гургенидзе, царствие им небесное… Лопаты были у нас – фунтов на тридцать…

– Ну да, свидетелей-то нет в живых, – хихикнул Коция Намгаладзе.

Ражден искоса, с разбойничьим прищуром взглянул на него, но промолчал, погладил бороду и не спеша продолжал:

– А что значили те четыре двугривенника? Скажем так: в столовке глубокая миска борща – семь копеек. Котлеты с макаронами – десять копеек. Хлеб… хлеб давали бесплатно. Соль – тоже. Все это – два раза в день. Стало быть, тридцать четыре копейки на пищу. Табак – три копейки, столько же – на баню… Так что оставалось у меня чистых сорок копеек в день…

– А вино? – вставил тот же Коция.

– Ну, вино у нас было свое, наш чиагоурский «Оджалеши»! – вскинул гордо голову Ражден.

– А вареные яйца? – Коция, слышавший, наверно, рассказ Раждена в тысячный раз, знал наизусть его меню.

– Да что – яйца! Яйца тогда шли за копейку штука, – снисходительно улыбнулся Ражден.

Признаться, несмотря на траурный день, я настроился на шуточный лад.

– Значит, вы всем довольны были? – спросил я.

– Вовсе нет! Хотелось бесплатно.

– Что – бесплатно? – не понял я.

– Бесплатно, батоно Нодар, хотелось бесплатно иметь яйца! – дважды повторил Ражден.

Поднявшийся вокруг громкий хохот заставил меня покинуть толпу и вернуться в дом, к родственникам.

– Тише вы, люди! Как-никак похороны! – шикнул кто-то на нас.

Поздно вечером, перед тем как родственники и соседи собрались за поминальным столом, я заглянул на кухню.

Мужчины нарезали рыбу и красиво раскладывали куски по тарелкам. Часть женщин сооружала на деревянных тарелках салат из огурцов и помидоров, другая – хлопотала у огромного котла, в котором пыхтел и пузырился янтарный гоми, третья – приправляла лобио. У камина сидел и дымил глиняной трубкой старейшина села – Галако Сихарулидзе.

– Здравствуйте, батоно Галако! – приветствовал я старика и присел рядом.

– Здравствуй! Ты кто будешь? – Галако не узнал меня.

– Это – Нодар, внук Ангелины, – подсказал мой одноклассник Гия Тутберидзе, – да помнишь ты его, детство он провел в нашем селе!

– А, это который позорит в газетах нас, гурийцев? Зачем ты это делаешь, сынок? – Галако выбил трубку о задубевшую как подошва ладонь.

– Сколько вам лет, батоно Галако? – ушел я от ответа.

– Сто семнадцать!

– Ух ты! – вырвалось у меня.

– Точно. Я помню рождение твоей бабки Ангелины. Эх, горе о детях свело несчастную в могилу, иначе жила бы припеваючи – ведь ей было всего девяносто один! – Галако сокрушенно покачал головой.

– Сам-то он, знаешь, как шестнадцатилетний мальчишка, – шепнул мне Гия, – и видит, и слышит, и соображает отлично. А склероз у него, знаешь, развился какой-то обратный – вспомнил каждый день со второго года.

– С девятьсот второго? – удивился я.

– Не с девятьсот второго, а с тех пор, когда мне было два года, – поправил Галако и вновь запыхтел трубкой. – Что это там красное в миске? – обратился он к Гие.

– Красная икра! – прыснул Гия.

– Дай-ка попробовать! – протянул Галако ладонь.

Не успел я схватить Гию за руку, как он зачерпнул полную деревянную ложку приготовленного для приправы лобио толченого красного перца и положил его на ладонь Галако. Тот сразу отправил в рот жгучую смесь и, прикрыв глаза, стал, причмокивая, смаковать ее. Вместо Галако у меня сперло дыхание и загорелись внутренности.

– Ты что, обалдел?! – накинулся я на Гию, но тот лишь улыбнулся и успокоительно повел рукой:

– Не волнуйся!

– И это у вас называется икрой? – недовольно поморщился Галако, покончив с перцем. – Вот в наше время, помню, была икра как икра! Съедал ее в Батуми, а вкус во рту держался до самого Чиагоура и еще целую неделю!

– А что я тебе говорил? – улыбнулся мне Гия.

– Здравствуйте, батоно Нодар! – раздался за моей спиной женский голос.

Я обернулся. Передо мной стояла стройная женщина с чуть пробившейся в волосах сединой. Прекрасные карие ее глаза светились теплом и улыбкой.

– Здравствуйте, калбатоно… – ответил я смущенно. Как я ни напрягал память, вспомнить – кто эта женщина – не смог, хотя и был твердо уверен, что знаю ее.

– Какая еще калбатоно, ведь это наша Талико! – сказал Гия, положив руку мне на плечо.

Боже мой! Действительно Талико! Ее глаза, ее брови, подбородок, правильный нос, высокий лоб и красивый рот с белоснежными зубами… В груди у меня что-то оттаяло, в теле разлилось приятное тепло.

– Здравствуй, Талико! – Не стесняясь никого, не спрашивая разрешения, я раскрыл объятия и прижал к груди Талико – как родную, близкую, как родственницу, как плоть и кровь свою, как явившееся передо мной босоногое, голенькое, полуголодное, но безгранично счастливое детство.

– Талико, моя Талико! – повторял я, с трудом сдерживая подступившие к горлу слезы. – Как ты, что ты, где ты? – спрашивал я, не сводя с нее глаз. А она, с зарумянившимися – то ли от неожиданности моих объятий, то ли от жара – щеками, растерянно стояла, опустив голову, и неловко перебирала руками.

– Так, ничего себе, спасибо, батоно Нодар… А как вы сами поживаете? – проговорила Талико, потом повернулась, подсела к котлу с лобио и стала помешивать его огромной деревянной ложкой. Я уселся рядом на низком треногом стульчике.

– Сорок лет я не видел тебя, Талико, – нарушил я затянувшееся молчание.

– Точно, сорок лет, – ответила она, не поднимая головы.

– А лобио у тебя получилось жидковатое, – проявил я свои кулинарные способности, не найдя другой темы для разговора.

– Об этом не беспокойтесь, батоно Нодар, подсыплю щепотку картофельной муки, и оно загустеет, хоть ножом режь, – улыбнулась Талико на мое глупое замечание.

– Ради бога, не зови меня «батоно», а то мне кажется, что разговариваю с кем-то чужим, – попросил я.

– Надо привыкнуть. Попробую… – обещала Талико.

– Говорят, ты замужем?

– Давно.

– Сколько детей?

– Семеро.

– Сколько?!

– Семеро. Чему ты удивляешься? У меня есть даже внук, Бата, четыре ему годика! – сказала Талико горделиво.

– Не верится! Ты выглядишь очень молодо!

– Мы с тобой ровесники, но я рано вышла замуж.

– Значит, семеро детей?

– Да, Датико, Гиви, Тамаз, Гиули, Этери и Вано.

– Так это шесть.

– Кого же я пропустила, прости господи! А, Джаба! Миленький мой Джаба! Он седьмой!

– Видать, хороший у тебя муж…

– Отличный! Лечхумец он.

– Как же гурийцы отдали тебя лечхумцу?

– Очень просто, он оказался лучше других! – похвасталась Талико.

Мне вдруг захотелось подшутить над ней.

– Коли так, я сегодня же разрушу твою семью! – пригрозил я ей, приняв позу оскорбленного гурийца.

– Как это? – спросила она изумленно.

– А вот так: скажу ему про твою красивую родинку пониже пупка, вправо, и… конец тебе!

– Нодар, не своди меня с ума! Откуда тебе известно про мою родинку?! – вспыхнула Талико.

– Забыла Чурчкалу?

– И ты сорок лет помнишь ту родинку?

– Помню, Талико! Ведь что значит быть писателем? Помнить все, и только.

Талико долго молчала. Потом произнесла не то с сожалением, не то с горечью:

– А ведь Авдидо ни разу не видел той родинки…

Я не поверил собственным ушам. В горле у меня пересохло.

– Что ты сказала?!

– Не видел родинки чудачок мой муж! – повторила Талико с улыбкой.

Боже великий! Объясни, растолкуй мне, что это такое?! Проявление высшего божественного морального совершенства или… Дева Мария, дай мне понять, о чем это толкует мать семерых детей?! Дай название тому, во что немыслимо поверить! Открой мне тайну услышанного! Я отказываюсь понять его!..

Талико лежала на деревянной тахте, подложив руки под голову, и глядела в потолок.

К полуночи в комнату вошел Авдидо – уставший от дневных трудов, высокий, стройный, сильный и красивый. Он подсел к угасавшему камину, прикурил от уголька, не спеша выкурил сигарету, бросил окурок в камин, потом бесшумно разделся и осторожно лег рядом с женой.

Талико не шевельнулась. Авдидо почувствовал, что жена не спит, но все же спросил:

– Не спишь?

Талико молча мотнула головой.

– Подвинься немного.

Талико подвинулась.

Помолчали.

Потом Авдидо повернулся к жене, прильнул к ее уху горячими губами и прошептал:

– Талико, покажи мне твою красивую родинку… Пониже пупка, вправо.

У Талико замерло сердце и окаменел язык. Лоб ее покрылся холодной испариной… Придя в себя, она взглянула на мужа:

– Авдидо-непутевый, откуда тебе известно про мою родинку?!

– А Бата сказал, внучек наш. Накуролесил он вчера, я и решил отшлепать его. Спустил с него штанишки, но, увидев родинку у пупка, отошел и поцеловал шельмеца в самую родинку. А он мне:

– Деда, знаешь, такая родинка и у бабули. Она показала, когда купала меня в Чурчкале…

Талико перевела дух, потом вся расслабилась, потом расхохоталась, наконец, расчувствовавшись, прильнула к груди оторопевшего мужа, обняла его и расплакалась:

– Эх ты, Авдидо, эх ты, Авдидо, эх ты…

– Да что с тобой? Перестань! Перестань, ради бога! – успокаивал жену перепуганный Авдидо.

– Если б ты знал… Если б ты знал, чудак, как я тебя люблю! Если б ты знал, дорогой…

– И потому ты плачешь? – спросил удивленный и счастливый Авдидо.

– Потому… Потому и плачу… Потому… – шептала Талико, и не было в тот миг силы, способной унять взволнованную женщину.

Дружка

Перевод К. М. Коринтэли

Сказочную свадьбу справил Гугуни Джаиани своему сыну, Имедо Джаиани. Уйму скота и птицы зарезали, закололи, забили к тому дню в Зугдиди. Во дворе, зеленеющем шелковистой муравой, раскинули огромный шатер, в котором накрыт был грандиозный стол – в сто двенадцать шагов длиной!

Шел проливной дождь, казалось, небо со всеми своими облаками спустилось под ноги. А гости все прибывали и прибывали беспрерывным потоком. К полудню за столом, кроме женщин, сидело шестьсот пьющих мужчин, и когда свадебный тамада, Иродион Шелегиа, подняв литровый рог, провозгласил здравицу жениха и невесты, одним разом было выпито шестьсот литров вина.

– Сам светлейший Дадиани не видал такой свадьбы! – с удовлетворением отметил консультант свадьбы, пятидесятилетний Рэма Чиквани, и провел рукой по орошенным вином белоснежным усам. – Сорэна мечонгурэ цирэфи? – вопросил он по-мегрельски, что означает: «где девушки-чонгуристки?». И когда девушки-чонгуристки предстали пред его ясные очи, заказал им старинную «Дидоу-нана», удобно расположился в кресле и приготовился слушать.

Дождь перестал. Выглянуло солнце и так уставилось своими пылающими глазами на Зугдиди и двор Джаиани, будто впервые улицезрело землю.

– Пусть никто не болтает, что Бога нет! – воскликнул обрадованный тамада.

– Сам Дадиа не удостаивался такой свадьбы! – повторил Рэма Чиквани.

Ангел, похищенный с похорон Агати Акубардиа, матери Шутуниэ Цикаридзе из Мелекедури, – красавица Татулиа Эркомайшвили была невестой Имедо Джаиани, и от счастья Имедо парил в небесах, тех самых, которые только что изливались на землю.

Но нет, не похищена была Татулиа – по своему желанию пошла она за Имедо Джаиани, да и слыхано ли, чтобы хоть когда-нибудь какую-нибудь невесту из Гурии в Мегрелию приходилось бы силком тащить! И однако ж семейство Джаиани вот уже целый месяц все не помирится со вспыльчивыми гурийцами. И сказочная свадьба тоже протекала при полном отсутствии гурийцев. О шаферах и говорить не приходится, но даже невестиного дружки – и того не было рядом с Татулией Эркомайшвили. Впрочем, нужен ли был красавице гурийке дружка! Она сияла рядом с женихом, точно утреннее солнышко. Безмерно оскорбленная всей своей родней, она тем не менее держалась гордо, с достоинством, и ничем не проявляла обиды. Лишь слишком наблюдательный взор мог бы подметить, что легкое облачко печали туманит прекрасный лик.

«Посмотрим, сколько вы без меня выдержите, милейшие мои гурийцы, в конце концов ведь примиритесь с моим замужеством, вот тогда-то я вам и отплачу за мой позор, попомню, что вы меня на смех подняли!» – так думала Татулиа Эркомайшвили в тот самый миг, когда край шатра откинула чья-то рука и вошел вымокший с головы до ног мужчина саженного роста со спадавшими на лоб густыми мокрыми кудрями.

– Мир вам! – громко проговорил вошедший и, как это свойственно всем богатырского сложения людям, добродушно и застенчиво улыбнулся и неловко спрятал за спину огромные ручищи.

– С ума сойти! – вырвалось у невесты, и она даже приподнялась на ноги.

– Кто бы вы ни были, батоно, пожалуйте к столу, гость от Бога, – пригласил вошедшего хозяин, – однако, если вы окажете нам милость и сообщите, кто вы и как вас величать, нам будет еще отраднее…

– Я, батоно, Сатутиа, Сатутиа Шаликашвили, опоздавший дружка невесты, – с той же застенчивой улыбкой ответил гость, – но я в этом не виноват. Как назло, именно сегодня небо обрушилось на землю, и потому мне пришлось задержаться в дороге.

– Хвала Всевышнему, что хоть один гуриец пожаловал к нашему столу, видно, не все они погнушались нашим обществом, – приветливо улыбаясь, но с явным упреком проговорил Гугуни Джаиани.

– Я вас прошу, батоно, не браните при мне гурийцев, и я обещаю, что выпью один все те тосты, которые полагается выпить на этой свадьбе им. Может быть, я хоть отчасти заглажу этим их вину, – попросил Сатутиа Шаликашвили.

– Ты кажешься крепким парнем, батоно Сатутиа, но не прихвастнул ли ты малость? – с недоверием оглядывая гостя, сказал хозяин.

– Нет, батоно, я за свои слова отвечаю.

– О-о! Дай Бог тебе здоровья!

– Штраф ему, штраф, и подать ему этот рог! – распорядился чуть-чуть охмелевший тамада и послал Сатутии свой литровый рог.

– Одну минутку, я сейчас, батоно! – возразил гость и направился к жениху и невесте.

Сперва он подошел к невесте, прижал к своей могучей груди ее красивую головку и поцеловал в лоб. Затем оборотился к жениху. Долго глядел на него.

«Какие же умные, хитрые и добрые глаза у этого окаянного», – подумал он про себя, а вслух проговорил:

– Поздравляю тебя, братец. – Пожал ему руку, обнял, но не поцеловал, и уж только после этого всего принял поднесенный ему рог.

– Первым делом выпейте за здоровье молодых, а потом нагоняйте нас, – наставил его тамада.

– Ваше имя? – поинтересовался Сатутиа.

– Наше? – с достоинством переспросил тамада во множественном числе и приложил ладонь к своей груди.

– Да, ваше.

– Иро́ди, батоно, Иродион Шелегиа!

– Уважаемый Иродион, дорогие гости, соседи, друзья, недруги и доброжелатели, словом, все, сидящие за этим столом! Месяц назад с небосклона Озургети исчезло солнце, и с той поры мы его больше не видели… – проникновенно заговорил Сатутиа.

– Да, да, действительно, уж такая скверная погода стоит… – подтвердил тамада.

– Солнце исчезло! Мы ждали, надеялись, что оно вновь появится, но – куда там! Оно и помнить о нас забыло, и не думает о том, что мы так ждем его…

– Охо-хо, не может быть, чтобы это не отразилось на урожае! – забеспокоился кто-то.

– Конечно, конечно, вот, например, у нас в Гали ткемали недозрело и все плоды пообсыпались с деревьев, – посетовал сидевший напротив Сатутии мужчина.

– Ай-ай-ай, пропали вы, получается, а? – ужаснулся за жителей Гали его сосед по столу.

– Однако с вашим прибытием погода исправилась, и солнце выглянуло, и потеплело, – утешил Сатутию Гугуни Джаиани и в знак благодарности за погоду потрепал его по плечу, одновременно давая понять, что пора бы и к делу приступать.

– Что вы меня-то ласкаете, батоно, когда это солнце своей волей, по своему желанию пожаловало к вам, а будь на то моя воля, оно бы сюда и глянуть не глянуло! – произнес в ответ Сатутиа, вроде бы и не принимая благодарности.

– Нам не интересно, сколько плодов дает чье-то там ткемали или сколько початков соберут с чьего-то кукурузного поля, вы, пожалуйста, поздравьте молодых, – напомнил тамада опоздавшему дружке его обязанности.

– Это солнце сегодня венчается! – будто и не слыша его, провозгласил Шаликашвили. – Венчается с луной, и все мы присутствуем при этом событии… Потом у этого солнца появятся маленькие солнышки, и небо Зугдиди наполнится малютками солнышками и луночками, а потом, когда они уже не смогут уместиться на небе, они спустятся вниз на землю и на земле будут умножать свое потомство…

– Как ваша фамилия, батоно? – прервал впавшего в экстаз гостя тамада.

– Шаликашвили! – простодушно, хотя и с достоинством ответил Сатутиа.

– Ах, а я думал – Коперник! – удивился Ироди Шелегиа. Все засмеялись, один Сатутиа не засмеялся.

– Да, я Коперник, – подтвердил он догадку тамады.

– В таком случае я опять же позволю себе напомнить вам, что вы до сих пор не выпили здравицу нашей юной четы!

– А что я говорю все это время? – искренне удивился Сатутиа.

– Все, кроме этого, да еще вы не сказали, что Земля круглая и что она вертится! – ответил тамада. Опять все засмеялись, а бедный Сатутиа онемел.

– Выпей, Сатутиа, и садись, – попросила Татулиа своего дружку и друга детства.

– Сию минуту, моя любимая! – с готовностью воскликнул Сатутиа, поднес к губам рог и не отрываясь, одним духом осушил его до дна.

– Ну, ты, брат, силен! – растрогался тамада.

– Да, я силен, – согласился Сатутиа.

– Силен будешь, когда нас догонишь, – критически заметил кто-то.

– А что для этого нужно? – живо заинтересовался Сатутиа.

– Дадиановский рог нужен, дадиановский! – выкрикнул директор Краеведческого музея города Зугдиди Зелимхан Гвамичава.

– Пожалуйста, батоно, дадиановский так дадиановский, пускай хоть багратионовский, мне безразлично! – безмятежно улыбнулся Сатутиа.

– Он или очень глуп, или очень хвастлив, или просто очень пьян? – тихо спросил невесту жених.

– Он очень умен, очень скромен и очень трезв, – покраснев, твердо ответила невеста.

– Он хотя бы видел дадиановский рог? – продолжал выяснять жених.

– Если не видел, увидит сейчас, – с достоинством отвечала невеста.

Жених саркастически улыбнулся.

Тем временем в свадебный шатер вкатили обитую алым бархатом коляску о четырех колесах. Сиятельный дадиановский рог, точно доблестный муж, опоясанный серебряным поясом с кинжалом, возлежал на этой коляске, аки дракон с разверстой пастью, и взирал на изумленное его размерами общество.

– Наполнить рог! – приказал тамада.

Два виночерпия подскочили к рогу.

Он поглотил один небольшой кувшин и одну бутылку, в общей сложности четыре литра «Оджалеши». Сатутиа припал к его зеву, как заблудившийся в пустыне бедуин. Шестьсот мужчин, сидевших за столом, превратились в один огромный любопытный глаз.

– Ух ты, вот это силища, вправду крепок, черт! – сказал про себя озадаченный дадиановский рог, одним духом опустошенный прибывшим на свадьбу дружкой Сатутией Шаликашвили.

Сатутиа, лихо покатив порожний рог по столу, продолжал твердо стоять на ногах.

– Он ваш, молодой человек! – вырвалось у потрясенного происшедшим Рэма Чиквани.

– Кто, батоно? – в недоумении спросил Сатутиа и огляделся по сторонам.

– Рог, рог ваш! – пояснил Рэма Чиквани.

– Ну что вы! – застыдился опоздавший дружка.

– Слово батони Рэма – закон, да и, кроме того, на роге написано: «Кто осушит меня, тому я и принадлежу», – подтвердил Гугуни Джаиани и с сожалением покачал головой.

– Ну нет, один рог мне ни к чему, не единорог же я в самом деле, вот ежели у вас есть и второй такой же, давайте и его в придачу, я и второй выпью, а уж два таких рога стоит увезти в Гурию, ей-богу, – рассмеялся уже несколько захмелевший и настроившийся на шутливый лад Сатутиа.

– Что вы, что вы, батоно, откуда второй, это единственный и неповторимый, вся история рода Дадиани проходит через него, он оценен экспертами в один миллион рублей! – икая от волнения, проговорил Зелимхан Гвамичава.

– Нет так нет, пускай и этот здесь остается. Все равно моей беде и миллион не поможет. А один рог я ни за что в Гурию не повезу! – заартачился Сатутиа.

– Нам ваша милостыня не нужна, слово есть слово, – обиделся хозяин.

– Тогда наполните его еще разок, чтобы я хотя бы выпил два рога, и так и быть, заберу, ладно, – вконец обнаглел окосевший Сатутиа.

– Наполнить рог! – велел рассерженный Рэма Чиквани.

– Не делай этого, Сатутиа! – взмолилась побледневшая Татулиа.

– Не волнуйся, бесценная моя Татулиа, я не осрамлю тебя! – заверил ее дружка.

Снова подбежали к рогу два виночерпия, снова поглотил рог четыре литра, снова стол превратился в один огромный любопытный глаз, и снова приник к рогу гость…

«Ух ты, вот это силища, крепок, да как крепок, черт!» – хотел было сказать про себя ошеломленный дадиановский рог, да не смог повернуть вмиг пересохший язык, с разинутой пастью повалился на свою алобархатную коляску и предался крепчайшему сну.

– Твой он, твой, юноша! – со слезами умиления на глазах воскликнул Рэма Чиквани. – Вот это настоящий мужчина! – добавил он по-мегрельски, потом распахнул объятия и прижал к груди вспотевшего, улыбавшегося, с помутившимся взором и разумом богатыря, облобызал его и бережно усадил на стул.

– Сорэна мечонгурэ цирэфи? – затребовал он опять девушек-чонгуристок.

Подвели девушек-чонгуристок.

– Пойдите с ним и пойте ему колыбельную, – велел им Рэма Чиквани и, невероятно довольный, откинулся на спинку кресла.

Двое достойных мужей проводили пошатывавшегося Сатутию Шаликашвили в гостевую опочивальню.

– Простите великодушно, батоно Рэма, но чье имущество вы дарите этому полоумному голодранцу из Гурии? Или вы изволили забыть, что этот самый рог Гугуни Джаиани одолжил у музея на один-единственный день? – обратился к консультанту свадьбы белый, как полотно, Зелимхан Гвамичава.

– Дурак, разве и Гурия, и Мегрелия не есть части Грузии, единой нашей матери?! Рог должен принадлежать достойному! Так написал на нем сам великий Дадиа, и так оно и должно быть! – рассердился Рэма Чиквани.

– Дадиа-то написал, но Министерство культуры записало рог за мной и оценило его в один миллион рублей! – возопил Зелимхан Гвамичава. – То же самое было и в прошлом году, когда Латариа дарил этот рог какому-то безмозглому лечхумцу Карселадзе! Да, Лечхуми тоже часть Грузии, но я не в силах более выносить все это, мое несчастное сердце не выдержит в конце концов и в один прекрасный день разорвется, вот тогда и делайте что хотите!.. – зарыдал Гвамичава.

– Отстань, недоумок, кто отдаст дадиановский рог этому обормоту, появится еще кто-нибудь и осушит его. Да в конце концов я сам выпью этот рог, черт возьми! – гордо выпрямился Рэма Чиквани и рукой отмахнулся от директора музея.

– Надеюсь на вас… – пролепетал директор музея в глубокой печали, вернулся на свое место и продолжал скулить там.

В шесть часов утра Сатутиа Шаликашвили уже сидел на тахте и со стыда не решался выйти из комнаты. Он еще не совсем пришел в себя и никак не мог вспомнить, что он такое натворил вчера. Помнил только, что выпил огромное количество вина и держался весьма вызывающе, но что наболтал с пьяных глаз и кому – начисто не помнил.

Сидел Сатутиа Шаликашвили на тахте. Держался обеими руками за голову, полную тумана, и не осмеливался выйти из комнаты.

В семь часов в дверь постучали.

Сатутиа застыл.

Вошла Татулиа.

Сатутиа не поднял головы.

– Доброе утро! – приветствовала его Татулиа и подсела к нему.

Сатутиа не издал ни звука.

– Осрамил я тебя, да? – наконец, после долгого молчания, выговорил он.

– Что ты, Сатутиа!

– Опозорил, да?

– Наоборот, ты приехал, уважил меня, честь оказал, я никогда тебе этого не забуду!

– Ты правду говоришь?

– Конечно правду! А теперь – пошли к столу, Сатутиа, люди ждут тебя, свадьба тебя ждет, – попросила Татулиа и положила свою изящную ручку на его огромную лохматую голову.

– Поеду я домой, Татулиа, повидал тебя – и поеду обратно.

– Да ну что ты говоришь, Сатутиа?!

– Ты думаешь, я кутить сюда приехал, моя Татулиа?

– А зачем же ты приехал? – удивилась Татулиа.

У Сатутии, как вчера от вина, помутилось в голове.

Наступило такое продолжительное молчание, что у Татулии замерло сердце от ожидания чего-то ужасного.

– С первого дня мироздания люблю я тебя, Татулиа, неужели я не сумел дать тебе это понять!.. – заговорил наконец Сатутиа едва слышным, откуда-то издалека идущим голосом.

«Замолчи, Сатутиа!» – хотела было крикнуть Татулиа, но язык не повиновался ей, и она просто прижала к устам Сатутии ту самую свою изящную ручку, которую только что возлагала ему на голову.

Сатутиа бережно убрал эту руку.

– Доколе же мне молчать, Татулиа, уж если ты решила выходить за такого, как этот… этот… сказала бы раньше… и… ведь ты была… ты была все равно как икона для всех юношей Озургети!..

– А кто мне об этом сказал, кто? – широко раскрыв удивленные глаза, прерывающимся от волнения голосом спросила Татулиа.

– Кто посмел бы тебе это сказать, ты как солнце сияла надо всеми нами, а разве солнце когда-нибудь спрашивало кого-нибудь, взойти ему или нет…

– Ох, несчастный Сатутиа!..

Сатутиа взял ее маленькую теплую руку и приложил к своей щеке.

– Вернись назад, моя отрада, вернись домой, мое солнце и счастье мое, а нет, так жизнь моя не стоит и гроша! Вернись домой, Татулиа!.. – Голос у Сатутии задрожал.

– Не говори мне этого, Сатутиа, не говори! Тот человек, что сидит рядом со мной, – мой муж, я его жена, и он мне дороже всего на свете… – И Татулиа снова закрыла ему рот рукой.

– Не о том ли я и плачу?! – воскликнул Сатутиа.

Когда Рэма Чиквани распахнул дверь гостевой комнаты, он обомлел от изумления. Богатырь-дружка сидел на краешке тахты, прижимая маленький белый кулачок невесты к своей опаленной солнцем щеке, по которой катились слезы величиной с этот кулачок.

– Боже, что видят мои глаза! Чего только я в жизни не навидался, но чтобы такой молодец слезы лил?! Вставай-ка лучше и идем, дадиановский рог и люди ждут тебя!

– Разве я приехал сюда ради рога и пира, батоно Рэма? – скорбным голосом вопросил Сатутиа и воздел на Рэма Чиквани полные слез глаза.

У Рэма Чиквани вдруг бешено заколотилось сердце, но он и бровью не повел и сделал вид, что не слышит слов гостя.

– Ну, брат, ты вчера такое устроил, весь народ с ума свел! Дважды кряду сам Дадиани не осушал этого рога! Эх, почему Господь Бог не создал тебя на сто лет раньше!..

– На сто лет раньше или позже, – все равно, Господь Бог с самого моего рождения отвернулся от меня…

– Не беспокойся, милый, любовью и вниманием твою Татулию здесь не обойдут, на руках ее будут носить. – Рэма Чиквани опять сделал вид, что не слышит его слов.

Невеста молча встала и вышла из комнаты.

– О том я и плачу, батоно Рэма, что ее тут не обойдут ни любовью, ни лаской, ни вниманием… – сказал консультанту свадьбы, пятидесятилетнему Рэма Чиквани, опоздавший дружка невесты, двадцатилетний Сатутиа Шаликашвили. Сказал и поднялся с места.

– Ступай теперь и ты, милый, – проговорил Рэма Чиквани. – Отправляйся домой.

– Да, я отправлюсь домой, Рэма-батоно, и к черту в пекло! – пообещал гость.

– Ступай с миром и будь разумным, – напутствовал его Рэма Чиквани.

Гость отворил дверь, вышел на балкон, спустился по лестнице во двор, вышел на улицу, потом на большую дорогу.

Никто ничего не проведал.

Никто ничего не слыхал…

Сказочная свадьба шла своим чередом.

Шагал по большой дороге Сатутиа Шаликашвили. Пешком, ни с чем возвращался в Гурию.

Откуда в городе ястреб?!

Арчилу Эргемлидзе

Перевод К. М. Коринтэли

Дыхание моря достигало кофейни. Воздух был тяжелый – соленый и влажный. Я и Ачико сидели за круглым столиком и в ожидании кофе потягивали коньяк из крохотных, с наперсток, рюмочек.

Бармен – армянин-репатриант – четко манипулировал маленькими медными джезве[161], двигая их в раскаленном песке, – точно музыкант, выстукивающий на доли ритм блюза. Кофейня, сооруженная из обожженного бамбука под огромной цветущей магнолией, сама похожа была на отдыхающего, которым вышел на набережную попить кофе. Бармен принес джезве и наполнил наши чашки до краев. Я, не дожидаясь, пока осядет пенка, отпил глоток, глубоко вдыхая пьянящий аромат.

– У тебя что, глотка луженая? – спросил меня Ачико, поспешно ставя обратно свою чашку.

– Нигде не варят кофе так, как в Батуми, – помолчав, сказал я с удовлетворением.

– В Сухуми, – заметил Ачико и поднес чашку к губам, но отпить все не решался, только жадно вдохнул пар и прикрыл с наслаждением глаза.

Пока Ачико раскачивался, я выпил свой кофе и опрокинул чашку на блюдечко, как обыкновенно делают любители гадания на кофейной гуще.

– Ты умеешь гадать? – поинтересовался Ачико.

– Да так, немножко.

– Кто научил?

– Соседка, Ляля. Она потрясающе гадает. В прошлом году, перед рыбалкой на Кодори она мне погадала. Сказала, будь осторожен, тебе встретится змея.

– Естественно, человек, отправившийся рыбачить на реку, может встретить змею, чего там гадать! – засмеялся Ачико.

– Что было, то и рассказываю.

– Ладно, валяй! – махнув рукой, сказал он.

– В первый же раз, как я забросил сеть, вытащил из воды полутораметровую змею…

– Врешь! – прервал он меня.

– Клянусь матерью!

Ачико протяжно свистнул.

– Она мне еще раз гадала…

– И что?

– Вижу, говорит, тебя на чьей-то могиле, ты стоишь на коленях с цветами в руках.

– И что?

– Наутро умер Гулда.

– Ну да!.. – Чашка застыла в руке Ачико.

– Вечером того дня Ляля прибежала ко мне выражать соболезнование… стала извиняться, я, говорит, дура, глупая, такое тебе нагадала… а сама ревет…

– Ерунда, простое совпадение… – сказал Ачико и задумался.

– Возможно. Только с того дня я больше не гадал.

– Ерунда, – повторил Ачико и перевернул свою чашку прямо на столик.

Я не промолвил ни слова и отпил коньяк.

– Ну-ка, загляни в мою чашку, – через некоторое время сказал Ачико и протянул мне свою чашку.

Я взял у него чашку, заглянул. Дно было совершенно закрыто гущей, а на стенках обозначились какие-то причудливые узоры и иероглифы.

– Не умею я гадать, – сказал я, протягивая ему чашку обратно.

– Давай, давай, – подзадорил он меня.

– Плохая чашка, – заявил я.

– Все-таки что ты там видишь? – не отступал он.

– Море. Море вижу и корабль…

– А капитана? – засмеялся он.

– Птицу вижу.

– Может быть, самолет? – снова засмеялся он.

– Настолько я не разбираюсь, – сказал я и вернул чашку.

Кофейня со стороны дороги приличия ради была огорожена неким подобием проволочной изгороди. Вдруг на эту изгородь прилетел воробей.

– Чирик! – возгласил он и оглядел нас.

– Ага, твое предсказанье сбылось, птица – вот она, черед за капитаном корабля, – начал балагурить Ачико.

Воробей глядел на нас, глядел, потом взъерошился, распушил перышки, встряхнулся и вдруг, сорвавшись с изгороди, прилетел и сел прямо на наш столик.

– Однако какой нахал, – удивился Ачико.

Воробей набросился на маленький огрызок хлеба, пытаясь ухватить его клювом. Его крохотные лапки и коготки смешно скользили по пластику стола. Наконец он кое-как ухватил клювиком хлеб и, вспорхнув, улетел снова на свою изгородь. Оттуда он продолжал посматривать на нас, не выпуская из клюва своей добычи, затем раскрыл крылья и куда-то улетел.

– Видал, как он нас ограбил, этот разбойник? – удивленно глядя на меня, сказал Ачико.

– Гениально назвали его русские – воробей!

– То есть в чем гениальность?

– «Вора бей», понимаешь?

– Да ради бога, это ты сейчас придумал, – пренебрежительно проговорил Ачико.

– Не я, а русские придумали пичуге такое название.

– Вообще-то верно, название точное, – усмехнувшись, согласился он. – Гляди-ка, он опять тут как тут! – воскликнул Ачико и подвинул на краешек стола еще кусочек хлеба. Воробей на этот раз к хлебу не прикоснулся, сидел себе на изгороди, склонив набок головку, и глядел на нас вызывающе, с задором.

– Чирик, чирик, – произносил он время от времени и менял при этом место.

– Могу спорить, что он знает грузинский и подслушивает нас, – серьезно сказал Ачико.

– Смотри, не ляпни что-нибудь, вдруг он турецкий шпион! – предостерег я Ачико и от души расхохотался.

– Ты шутишь, а он, гляди, как слушает.

Воробей и вправду вел себя удивительно. Он склонил головку таким образом, что одно его ушко было обращено к нам.

– Кыш, сплетник этакий! – прикрикнул на него Ачико и взмахнул рукой. Воробей не шелохнулся.

– Ну, господин воробей, чего изволите? – осведомился тогда Ачико.

Воробей ему что-то ответил.

– О, пожалуйста, сию минуту! – Ачико засуетился и поставил на землю свою чашку.

– Чего он хочет? – поинтересовался я.

– Кофе, говорит, желаю, небось сами пьете, а я разве не человек?

Воробей слетел с изгороди на землю и с опаской стал приближаться к чашке.

– Иди, иди, не бойся! – подбодрил его Ачико.

Воробей заглянул в чашку и принялся клевать кофейную гущу.

– Но-но, не увлекайся, чего доброго, сердце испортишь, – забеспокоился Ачико и нагнулся, чтобы поднять чашку. Воробей вмиг улетел обратно на изгородь.

Ачико насыпал себе на ладонь хлебные крошки и протянул воробью.

– Закусывайте, сударь!

Воробей после недолгого колебания распустил крылышки и подлетел к руке, но не сел, а начал описывать над ней круги. Видимо, считая, что осторожность никогда не мешает, он несколько раз облетел протянутую ладонь. Ачико не шевельнулся, замер, и воробей решился: сел на его ладонь. Но прежде чем начать склевывать крошки, он заглянул в глаза Ачико.

Невольно и я посмотрел ему в глаза. Они были полны безграничного удовольствия и любви, карие глаза Ачико. Воробей доверился этим глазам… Он спокойно начал клевать крошки с огромной ладони.

Покончив с этим делом, воробей снова уселся на изгороди и вытер клювик о раздувшийся зоб.

Затаив дыхание, наблюдал я за всей этой сценой. Если бы кто-нибудь со стороны видел все, что здесь сейчас происходило, ни за что не поверил бы, что воробей этот не дрессированный и Ачико не его дрессировщик.

– Ты просто Дуров! – с восторгом сказал я ему.

– Не я Дуров, а он, смотри, что он со мной выделывает, – возразил вошедший в азарт мой приятель и насыпал крошки себе на голову. – Пожалуйте, сударь, угощайтесь! – пригласил он птичку, широко разводя при этом руки.

И вдруг произошло что-то невероятное… невероятное и ужасающее… Огромная крестообразная тень пронеслась над столом, и воробышек исчез! Исчез наш воробей!

– Что случилось? – спросил ошеломленный Ачико.

– Ястреб… – едва ворочая языком, проговорил я.

– Куда девался воробей? – надтреснутым голосом спросил он.

Я приподнял плечи и с трудом проглотил слюну.

Он вдруг сорвался с места и подскочил к бармену.

– Помоги!

– В чем дело?

– Воробей!

– Что за воробей? – обалдел бармен.

– Ястреб, моего воробья унес ястреб!

– Ты что говоришь, слушай, откуда в городе ястреб? – взмахнул рукой бармен.

Ачико бросился ко мне.

– Куда делся воробей?!

– Сядь, – попросил я его.

– Куда делся, говорю!!

– Ястреб его унес…

– Как это унес?! Мы сидели втроем, ели, пили, смеялись, а он налетел, утащил – и все, и больше ничего?!

– Полно, Ачико, – взмолился я.

Ачико смотрел на меня дикими глазами. Потом сел, опустил лицо в ладони. Долго он так сидел.

– Ладно, Ачико, будет тебе… – Я положил руку ему на плечо. Он стремительно поднялся и ушел, не оглядываясь.

Какое-то время я продолжал сидеть в одиночестве. Потом ко мне подошел бармен.

– Упился? – спросил он.

– Кто?

– Твой друг.

– Да нет, понимаешь, мы ведь даже и не пили, сидели втроем, вот так: я здесь, он там, а он…

– Кто это «втроем»? – Бармен подозрительно поглядел на меня, потом на бутылку, но бутылка оказалась початой всего лишь на два пальца.

– …он, воробышек, сидел там, на изгороди, и вдруг этот ястреб…

– Да вы что, оба спятили? Откуда в городе ястреб! – вышел из себя бармен.

– Говорю, ястреб, вот как сейчас тебя вижу…

– С тебя десятка, – холодно прервал меня бармен.

Я протянул ему десятку и встал.

Когда я вернулся в наш номер, Ачико лежал навзничь на своей кровати.

Он плакал.

Бесы

Перевод К. М. Коринтэли

Бесы бывают трех видов.

У одного – стоячие уши, козлиные копыта, козлиная же бородка, крошечные, с мизинец, рожки и быстрые косящие глазки. Очень похож он на козла. Но это бес. Говорит он всевозможными голосами: каким пожелает, таким и заговорит, хочет – женским, хочет – мужским или детским, и голосами разных животных говорить умеет, и птицам всем подражает.

Второй бес хвостатый, уродливый, нескладный и несуразный. Ступни ног у него вывернутые, нос крючком, во рту один зуб-клык торчит, во лбу один-единственный глаз зеленым огнем горит, а туловище косматое, волосатое.

У третьего беса четыре руки и четыре ноги. На каждой по шесть пальцев красуется. Лица у него два, на каждом по два глаза. Спины вовсе нет. С обеих сторон туловища – живот. Два живота и два пупка. С обеих сторон выглядит он совершенно одинаково. Словом, он такой, как если бы взяли двух одинаковых бесов и склеили бы их спинами друг с другом.

Существует, правда, еще один бес, но… о нем я вам расскажу напоследок, в самом конце.

Первых трех бесов я не видел, но их своими глазами видел дед мой, Манавела Цинцадзе.

Того, который на козла похож, – в Медвежьей лощине.

Хвостатого-косматого – в Лашис-геле.

Беса на обе стороны одинакового – на горе Сатаплиа.

От всех трех встреч с бесами у деда Манавелы остались страшные следы.

…Пришел я, значит, в Медвежью лощину лыко для годори драть. День-то уже на исходе был, вот-вот смеркнет.

Ну, кончил я, значит, работу, связал целый пук лычины, умылся, сел на камешек, вытащил чубук свой, набил его самсуном, – дай, думаю, одну-две затяжки сделаю, да и пойду домой.

Ударил я огнивом о кремень, глядь, а он-то, скаженный, во-он, на соседнем камешке, сидит-посиживает да на меня поглядывает. Я – руку к поясу. Нет, слава богу, топор на месте, за поясом.

– Тьфу, ч-черт! – вырвалось у меня. Вскочил я, сам не свой, перекрестился трижды и за топор схватился.

– Сам ты черт и собачий сын в придачу! – говорит он мне.

– А ты тут кто такой! – гаркнул я на него и опять хочу крестным знамением себя осенить, да не тут-то было!

Все шиворот-навыворот делаю, вместо того чтобы ко лбу руку поднести, к пупу тянусь. А нечисть эта глядит на меня да посмеивается.

– Ать! – заорал я. Но это мне только представлялось, что заорал, а на деле-то просто рот беззвучно разевал.

– Манавела, раззява этакий, брось-ка ты свой топор да и подсаживайся ко мне, потолкуем.

– О чем мне с тобой толковать, чертов ты сын, – говорю, а сам думаю: обидится, чего доброго. Какое там! Это для него, видишь ли, все равно как если мне скажут: ты, Манавела, сын Афрасиона. Словом, что мне оставалось делать, сел я возле него, и тут он как начал меня обрабатывать!

– Манавел Цинцадзе, – говорит, – ты парень видный, лицом пригожий, дюжий да сноровистый…

Ты чему смеешься, собачий сын, я ведь тогда не такой был, как сейчас, на меня глядеть любо-дорого было! Да, и вот, значит, хочу, говорит, тебя в зятьях иметь. Женись на моей дочери, Манавела, кум королю будешь. Серебром-золотом тебя засыплю, сиди, заложив ногу на ногу, и плюй себе в потолок, хочешь – на ковре под орехом с боку на бок перекатывайся и распевай «хасанбегуру» и «кримаичули».

– Сперва скажи, человек ты или дьявол, а потом видно будет.

– Человек я, Манавел, человек, ты же слышишь, я с тобой по-человечески разговариваю, – отвечает он.

– Ежели ты человек, почему на козла похож? – спрашиваю я, а у самого по спине, по хребту позвоночному, холодный пот в три ручья бежит.

– Что же поделаешь, мало разве людей, которые на свинью или на осла похожи, и никто из-за этого их не бракует? – отвечал мне этот ирод. А я – что я, ничего я ответить ему не могу, потому как правду он говорит, сущую правду.

– Покажи-ка мне твою дочку, – говорю ему эдак обходительно, ласково.

И только успел я эти слова произнести, он как заблеет! Заблеял козлом, слышь ты. А только он заблеял, скала за его спиной вдруг раскололась и вышла оттуда девица, да ай какая красавица! Видел ты восход солнца с вершины Бахмаро? Не видел! Случалось тебе видеть, как темной ночью из-за черной тучи луна полная выплывает? Не случалось! Или когда в саду на всех кустах розовых одновременно все розы распускаются? Видел? Нет, не видел.

Заговорила она со мной, да как заговорила! Слышал, как из тысячи наклоненных кувшинов, воркуя, польется темно-красная «Изабелла»? Нет, не слышал! По весне лунной ночью как запоют, зальются все соловьи, дрозды и сойки, какие есть в Гурии, слышал? Нет, не слышал…

И вот, встала она, краса неописуемая, ненаглядная, рядом с уродом, страшилой-отцом своим, как чудо некое встала с ним рядом и стоит, глядит на меня…

– Ну, что теперь скажешь, Манавела Цинцадзе, ослепни глаза твои, – говорит мне вражья сила.

А я – что мне сказать! Вернее, хотел было я что-то там вякнуть, да не смог – чувствую, язык в живот провалился, у самого пупка подрагивает.

– Ты мне так зазря ее не отдашь, что-нибудь взамен потребуешь, – пролепетал я, обретя наконец дар речи.

– Да что с тебя требовать, голь ты перекатная! В колхозе по двести граммов молодой кукурузы за трудодень получаешь, что с тебя брать! Потому душу должон ты мне продать, слышишь?

При этих его словах душа моя разнесчастная чуть вон не выскочила.

– Ты как смеешь мне такое говорить! – крикнул я и взмахнул топором, взмахнул, да и над башкой его поганой занес, чтобы снести ее, значит, башку… Ан!..

Тут дед подворачивает штанину и показывает мне на ноге своей глубокий, на два пальца в икру уходящий шрам.

– Исчез, морок проклятый, ровно и не было его! Топор мой по камню скользнул, где он вроде бы сидел, и вонзился сюда вот, ты видел шрам. Кровь – фонтаном, а я, дед твой Манавела Цинцадзе, без памяти наземь грохнулся… По сей день в ушах звенит визгливый хохот поганого беса и крик его: «Душу стереги, Манавела, душу! Чтобы не сбежала душа-то! Ха-ха-ха».

А больше ничего не помню.

……………………………………………………

Второго беса встретил я в Лашис-геле. Была пора лова усача, и пошел я на ночную рыбалку – сторожить рыбу, она шла из Губазоули в Лаше метать икру. Только успел я запруды поставить так, что остался узкий проход для рыбы, сел, достал свою трубку, набил ее табаком и слышу – забилась рыба, застучала. Ну, думаю, пошел усач. Приготовился сеть забрасывать и почему-то вбок глянул. И что же? Сидит этот поганец! Сидит и одним-единственным своим глазом зеленым на меня уставился, да сверлит, да сверлит!

Гляжу – не тот он, совсем не тот, что в Медвежьей лощине мне ногу испортил.

…Как и тот бес из Медвежьей лощины, одноглазый предложил деду свою красавицу-дочь в жены и взамен душу потребовал. Вдобавок он пообещал деду место председателя колхоза и один батман золота…

– Ну, уж этого я живым не выпущу, – решил я. – Размахнулся и набросил сеть на нечистого. Потянул сеть к себе, а он к себе тянет. Я опять тяну, а он опять упирается. Только деваться-то ему все равно некуда: сеть как раз за зуб его зацепилась, зуб-то ровно крюк изо рта торчал. Запустил я руку в пасть ему, чтобы сеть высвободить и… – Тут дед Манавела бережно протягивает правую руку и показывает мне мизинец и безымянный пальцы. А остальных пальцев на руке его нет. – Вот эти два пальца и удалось мне вырвать из пасти его поганой. Погубил меня, окаянный, да еще хорошо, всю руку не откусил! И на том спасибо…

……………………………………………………

Третий бес, или двусторонний, встретился деду Манавеле на горе Сатаплиа, когда он поднялся туда ульи свои осматривать.

Этот бес тоже предложил деду свою дочь в жены, да еще посулил ему место секретаря Чохатаурского райкома за его, Манавелову, душу. Дед его высмеял.

– Чтоб ты ослеп, Манавела, хам неблагодарный, не ценишь красоты моей дочери, – взвился тут бес и ткнул мне палец в глаз.

Я-то успел глаза рукой заслонить, да запамятовал, что ведь я теперь двупалый. Так что ткнул-таки меня проклятущий в правый глаз и выколол его…

– Ты чему смеешься, старая, чего доброго, ребенок подумает – брешет дед Манавела! – рассердился дед на бабушку, вошедшую в это время в комнату.

– Не верь ему, нэна, не верь! Врет все. Такой он и был, когда я за него замуж шла. Сам он черт, какой бес с ним бы справился, – не реагируя на замечание, говорит бабушка, забирает со стола порожний кувшин и выходит из комнаты.

– Чего ты убивался с этими бесами, дед, женился бы на дочери одного из них, и дело с концом, был бы теперь первым на селе человеком, – говорю я, захмелев от «Изабеллы».

– А душа-то, собачий ты сын, душа как же? – возмущается дед и стукает меня по голове теми своими двумя пальцами.

– Что за душа у тебя такая, подумаешь, – пренебрежительно говорю я.

– А каково было бы, если б ты бесовым внуком оказался? – спрашивает дед и сверлит меня единственным глазом, точно дулом маузера.

– Да, твоя правда, об этом я и не подумал, – извиняющимся голосом говорю я.

– Не подумал! А пора бы этакому дылде над сказанным думать, – укоризненно говорит разморенный вином дед Манавела и переворачивает в камине суковатое бревно.

Входит бабушка и ставит на стол кувшин, до краев полный черной «Изабеллы».

И вдруг из этого самого кувшина вылазит маленький, ну совсем малюсенький бес. Такой малюсенький, что на ладони свободно уместится. Зато нос у него большой, будто крупная картофелина торчит на его красном, точно спелый помидор, лице. Тело у него совершенно голое, безволосое, и к тому же прозрачное. Гляжу на него и не пойму, какого он пола, женского или мужского. Словом, ни то ни се. На руках у него по семь пальцев, а на ногах – не видно, потому как обут он в деревянные коши. Этого беса Манавела не видит, потому что это мой бес, собственный. Вот он спрыгнул с горлышка кувшина и примостился на краешке моего стакана.

– Хочешь, Манавелов внук, продай мне свою душу, и я все тебе расскажу, как по правде было, – говорит он мне, посмеиваясь.

Смех у него такой добродушный, что не только душу – и плоть ему продать не пожалеешь. А лицо-то у него пьяненькое да улыбчивое.

– Забирай так, сдалась мне эта душа! – отвечаю я заплетающимся языком.

Мой бес начинает рассказывать.

……………………………………………………

Манавелу Цинцадзе затащили в лес братья Шаликашвили и привязали к огромному дубу. Трое их было, Шаликашвили: Фридон, Мамиа и Кациа.

Манавела Цинцадзе умыкнул невесту младшего брата, Кации – Тинатин Накашидзе, обрученную с ним еще с колыбели.

Однако это еще как сказать – умыкнул: в Бахмаро на празднике увидела его Тинатин Накашидзе. В черной чохе сидел он на белом Шамиле. Сперва он всех обскакал в пятиверстной скачке, первым пришел. Жеребец весь в пене был под лихим наездником. После того с одного выстрела вдребезги разнес хрустальный кубок, установленный на четырехсаженном шесте. И наконец, обнаженный по пояс одним духом взобрался на обмазанный маслом трехсаженный еловый столб. Снял серебряный кубок, на верхушке столба водруженный, под восторженные крики толпы подошел к сияющей, точно солнце, красавице Тинатин Накашидзе, опустился пред ней на одно колено, поцеловал подол ее платья и преподнес кубок зардевшейся девушке.

Пятнадцати лет не было в ту пору Тинатин Накашидзе, а Манавеле Цинцадзе девятнадцать только исполнилось, и истинно не было равного ему.

Неделю спустя получил Манавела Цинцадзе письмо от Тинатин, дочери Накашидзе.

Я клянусь тобою, солнце, буду век твоей луной,

Я не дамся, если даже трое солнц придут за мной,

И скорей со скал низринусь в сумрак пропасти ночной,

Обратись, любимый, к небу, с окрыленною мольбой!

Письмо сперва оглушило Манавелу Цинцадзе. Потом он совершенно обезумел от радости, съел целую горсть земли и – была не была! – решился: сел и написал ответное письмо.

Положил я пред очами дорогие письмена

И ответил: «Можно ль солнцу одолеть тебя, луна?

Бог свидетель, что не будешь мною ты огорчена,

Ах, живу я или умер, или это грезы сна?»

В ночь на четырнадцатое октября, в час, когда засияла полная луна, к повороту, ведущему в село Распятие, к подножию огромного древнего дуба, не силой, а своей волей, по любви пришла Тинатин, дочь Накашидзе. Босая пришла, в одной сорочке.

Манавела Цинцадзе подхватил свою радость, закутал в бурку, усадил впереди себя на неоседланного коня и умчал.

Три брата Шаликашвили бросились в погоню.

Манавела стрелял в каждого.

Конь пал под Манавелой, сраженный шаликашвилиевской пулей. И пока Манавела сумел подняться с земли, они окружили его.

Братья Шаликашвили затащили в лесную чащу Манавелу Цинцадзе и привязали к стволу дуба.

– А ну, Манавела Цинцадзе, покажи мне руку, которой ты писал письмо моей невестке! – велел старший брат, Фридон Шаликашвили.

Руки, крепко-накрепко связанные за спиной, онемели, затекли, Манавела их уже и не чувствовал.

Тогда зашел за дерево Фридон Шаликашвили и равнодушно отсек сперва большой, затем указательный и, наконец, средний палец на правой руке Манавелы Цинцадзе. Фонтаном брызнула застоявшаяся кровь. Вместо боли облегчение почувствовал Манавела, и радостный стон вырвался из его груди.

– Ишь, ишь, герой-то какой, а! – с издевкой проговорил Фридон Шаликашвили.

– А покажи-ка мне ногу, которой ты намеревался переступить порог дома Накашидзе! – сказал средний брат Шаликашвили, Мамиа, и обнажил свою саблю.

У Манавелы потемнело в глазах.

– Не калечь меня, князь, – надтреснутым голосом взмолился он.

– Не лучше было бы тебе калекой быть тогда, когда ты в Бахмаро на коне гарцевал? – недобро засмеялся Мамиа Шаликашвили и полоснул саблей по правой икре Манавелы Цинцадзе. Манавела почувствовал, как сабля рассекла кость, и потерял сознание.

– Пришел в себя? – спросил теперь младший брат, Кациа Шаликашвили, увидев, что Манавела открыл глаза. – Покажи-ка мне тот глаз, которым ты впервые взглянул на мою невесту Тинатин…

У Манавелы волосы дыбом встали, и язык отнялся.

Кациа обождал, пока Манавела чуть-чуть оправился.

– Что вы творите, изверги! Христа не мучали так, как вы меня, какой такой грех на мне…

– Глаз покажи, Манавела, глаз!

– Не делай этого, Кациа, не лишай меня света божьего! – Не хотел плакать Манавела, слезы сами полились.

Все было тщетно: Кациа Шаликашвили приставил острие сабли к правому веку Манавелы Цинцадзе и надавил…

Получеловека нашли жители села Распятие на следующее утро в лесу.

Полгода не вставал с постели Манавела Цинцадзе. Ни слова, ни стона не вырвалось из его уст за все это время. Шесть месяцев спустя соседи увидели в проулке изувеченного, хромого Манавелу Цинцадзе. С той поры и прозвали его Манавелой Бессмертным. Так и осталось за ним это прозвище.

Спустя год Леварси Тавберидзе, житель соседнего села, что за Медвежьей лощиной, нашел в лощине тело Фридона Шаликашвили. Изумление и испуг застыли в раскрытых глазах его. Ни огнестрельной, ни колотой и никакой иной раны не оказалось на теле Фридона. Сердце у него разорвалось от страха.

– Я-то слышал за полночь рев какой-то в Медвежьей лощине, да подумал, верно, медведь… – говорил Леварси Тавберидзе.

Прошел еще год, и в Лашис-геле нашли Мамию Шаликашвили. Одним ударом сабли рассечен был Мамиа от плеча до пупа. Сомнений быть не могло: Манавела Бессмертный пил кровь Шаликашвили.

В лес подался Манавела Бессмертный.

Кациа Шаликашвили, жаждущий мщения убийце своих братьев, мертвым был обнаружен стражниками на горе Сатаплиа. Пуля, метко пущенная из берданки, размозжила ему лоб. Он лежал как раз под той липой, под которой двусторонний бес выколол глаз деду Манавеле.

Весной 1918 года вышел Манавела из леса.

– Революция все всем простила, а чем твой дед хуже других был? – говорит мне мой бесик и смеется, хихикает вовсю.

– Тинатин, а ну неси нам еще кувшин «Изабеллы», а то горло пересохнет, – зовет дед мою бабушку Тинатин. Бабушка приносит еще кувшин вина и, ласково улыбаясь, садится рядом с дедом.

Дед продолжает рассказывать что-то о бесах, но он не знает, что у меня есть мой собственный бесик, маленький-маленький, вот он сидит на краешке моего стакана. Болтовня дедушки его страшно забавляет, он хохочет и рассказывает мне, как все по правде было.

Позже, когда минует полночь, мой бес залезет обратно в кувшин, и все мы, с бесами, с правдой и сказкой, с дедушкой и бабушкой, уснем возле тлеющего камина.

Кладбище

Перевод К. М. Коринтэли

– Здравствуй!

– Кто ты? – вместо ответа спросил я, оглядывая высокого мужчину, незаметно подошедшего к могиле.

– Я-то?.. Вано я, здешний, – отвечал тот, опускаясь на базальтовую глыбу. – Здешний я, из Багеби, – повторил он, доставая из нагрудного кармана сигареты.

– Угости меня сигаретой, будь другом, – попросил я.

– Это «Прима».

– Все равно.

Он протянул мне сигарету и чиркнул спичкой. Вспыхнув, пламя озарило его лицо с очень печальными глазами и прямым красивым носом. Ему было бы лет эдак пятьдесят – пятьдесят пять, а может статься, и того меньше – небритые щеки старили его.

Прикрывая спичку обеими руками, чтобы пламя не погасло, он поднес ее к моей сигарете. Огонек, точно пойманный светлячок, трепетал в его огромных ладонях.

– Что ты тут делаешь? – спросил я.

– Я-а?.. Да я ж тебе сказал, здешний я, тутошний, – растолковал он мне и прикурил свою сигарету.

– А-а-а…

– Я сказал тебе давеча «здравствуй».

– Благодарствуй… добрый вечер! – поспешил я загладить свою неловкость и, как бы в знак извинения, коснулся рукой его колена.

– Кто у тебя тут? – спросил он, кивком головы указывая на могилу.

– Сын.

Вано внезапно закашлялся.

– Тяжело… – полуспрашивая, полуутверждая сказал он, когда кашель унялся.

– ?..

– Да что ж это я говорю! – спохватился он, криво усмехнувшись. – Что может быть горше!.. В ту пору я гостил в Кизики, у свойственников. А приехал, так мне сказывали, дескать, такое тут творилось, не передать… И могилу эту показали…

Я ничего не ответил, только кивнул головой.

– Коли задумаешься, то и свихнуться недолго… Прежде здесь деревня стояла, а нынче вот кладбище. Как раз на этом самом месте у меня сад был… Теперь все мы за реку перебрались. – Он медленно повернул голову, поглядел на приютившуюся на противоположном склоне деревню. – Убегаем, убегаем, а оно, проклятое, за нами по пятам гонится… – Он глянул на кладбище. – Куда убежишь?

– Никуда, – подтвердил я и попросил у него еще сигарету.

– Ты почему ж не написал на могильном камне отчество, год рождения и смерти? – помолчав, спросил Вано.

– Мне это ни к чему.

– А другим?

– Другим тем более.

Вано задумался, почесал голову.

– И то правда… А сколько ему было все-таки?

– Пять лет.

– Где же Бог, а? – Он хлопнул себя рукой по колену.

– Не знаю. – Я поднялся с могильного холмика. Отряхнул землю с одежды.

– Ночью-то не боязно сюда ходить? – спросил он.

– А чего мне бояться?

– Да не знаю… кладбище, как ни говори. Души усопших, призраки, почем я знаю… да и, кроме того, по ночам здесь всякий темный люд шастает.

– Хуже того, что уже случилось, ничего со мной случиться не может.

– И то правда, – согласился он, подумав.

– Что ж, до свиданья, – попрощался я и, выйдя за ограду могилы, прикрыл калитку.

– Иди с миром, и пошли тебе Господь утешение, – проговорил он и тоже поднялся.

– Благодарствуй.

Отойдя на значительное расстояние, я оглянулся. Он все еще стоял у могилы моего мальчика. В темноте он казался изваянием из черного мрамора. Сходство было так велико, что, не зная, легко можно было ошибиться. И вдруг мне впервые стало жутко на кладбище.

Почти заброшенное Старо-Верийское кладбище, тихое, осененное густо разросшимися деревьями, со скромными могилами, лишь немногие из коих были украшены мраморными плитами и памятниками, походило скорее на райский сад, нежели на то, чем оно было. Во всяком случае, так казалось мне и моим двоюродным братьям Зурабу и Вахтангу, когда тетушка моя, Нина, по воскресеньям водила нас туда на могилу своей матери. Тетя Нина была жена моего родного дяди.

Пока она, печальная, сидела, опустив голову, и размышляла бог весть о чем, мы с Зурабом и Вахтангом носились взапуски, играли в разбойников, выискивали в иссиня-зеленом плюще заброшенных могил птичьи гнезда, полные яиц – пестрых и в меленькую крапинку, точно веснушки, потом, набегавшись вволю, съедали свои бутерброды – ломоть свежего белого хлеба с холодной котлетой, и донимали нескончаемыми головоломными вопросами мою зеленоглазую, красивую, как ангел, тетушку.

– Тетя Нина, почему птичьи яйца всегда пестрые или в веснушках?

– Потому что… видишь ли, чтобы птенцы вылуплялись красивые, пестренькие, с разноцветными перышками.

– Мамочка, а почему бабушка умерла? – это спрашивает Вахтанг.

– Потому что, сыночек… понимаешь, она ведь и не умерла вовсе, а просто состарилась очень и ушла от нас…

– А ты тоже уйдешь от нас, когда очень состаришься? – Это Зураб.

– Уйду, наверное… конечно, уйду.

– Тогда и мы вместе с тобой уйдем! – заявляет Вахтанг.

– Нет, родной, вам никак нельзя уходить, вы должны ухаживать за моей могилой! – взволнованно возражает тетя.

– Нет, мы тоже уйдем! – упрямо настаивает мой кузен.

Тетушка рукой закрывает ему рот и велит нам идти играть. Мы продолжаем играть в этой тихой обители и лишь к заходу солнца уходим домой.

И вот случилось так, что кладбище с детства вошло в мою жизнь как место, преисполненное удивительной красоты и глубочайшего спокойствия.

Через несколько лет моя тетушка, совсем еще молодая, ушла от нас.

Еще несколько лег спустя оба ее сына с ужасающим упрямством выполнили обещанное, и я возненавидел кладбище лютой ненавистью. Возненавидел настолько, что после всего происшедшего ни разу не посетил ни одной из дорогих могил.

В дальнейшем, когда у меня появилась собственная могила, к моему удивлению, кладбище вновь вернулось ко мне с той особой красотой и спокойствием, которые так пленяли меня в детстве.

– Мы, если можно так выразиться, перешли на рельсы индустриализации, сударь мой… – продолжает говорить мне директор кладбища. – Хозяйство большое, ответственное. Сегодняшнее кладбище – это не то, что вчера было… В нынешнем году мы завершили полную электрификацию и мелиорацию, теперь подумываем о природном газе, знаете ли, для Вечного огня. Скажу вам больше: мы уже начали прокладку труб… Осталось совсем немного, гектара два надо освоить, и, если нам помогут… а уж потребность, сами понимаете, большая…

– Пожалуйста, здесь, если можно, – прервал я разглагольствования директора.

– Здесь?! Но за это место уже получен задаток!.. Ладно, так и быть, для вас я это сделаю… – соглашается он после недолгого колебания. – Да, что говорить, место отличное. Прекрасный воздух, роскошный вид на окрестность, тут – Мцхета, там – Тбилиси… И соседи весьма и весьма солидные: это, изволите видеть, профессор Хетагури, это академик Джанджгава, это вот врач Татарашвили, а это заслуженный педагог республики Гуларидзе… да, да… вот там, правда… но пусть это вас не тревожит!.. там похоронен знаменитый нахаловский вор Глазастый, но это временно, видите ли, его друзья, воры, должны вскорости перенести его отсюда, желают захоронить на каком-то другом кладбище… да, да… они-то его и хоронили, и лабрадор этот из Киева, знаете, тоже они привезли… Кстати, какой вы желаете камень?

– Базальт.

– Так-так. Только, знаете, глядите в оба с каменщиками, чтобы они вас не околпачили, они три шкуры дерут с родственников, совершенно справедливо полагая, что человек, в горе будучи, торговаться не станет.

– Здесь, – сказал я.

– Ясно.

– До свиданья.

– До свиданья, до свиданья, всего наилучшего, и примите мое соболезнование. Кстати, кем вы приходитесь покойному?

– Это мой сын.

Директор опешил.

– Простите, бога ради! Я тут столько болтал!.. Наговорил черт знает что… простите великодушно! – сконфузился директор.

– Ничего, ничего, все в порядке!

– До свиданья!

– До свиданья!

…Я умирал каждый день. Так длилось два года.

На третий год в один из дней я пришел на кладбище ранним утром. Было шесть часов. Стояла удивительная тишина и прохлада. Умиротворяюще шелестела листва, разноголосо пели птицы. Мраморные бюсты, точно испуганные беглецы, выглядывали из-за ветвей.

Долго сидел я на могиле. Постепенно до слуха моего откуда-то издали донесся стук молотка, перемежавшийся со стуком резца скульптора. Я поднялся и, словно по невидимой веревочке, пошел на эти звуки. И вдруг глазам моим открылось нечто такое, что невозможно передать никакими словами.

– Здравствуй, Вано, – сказал я, опомнившись от первого впечатления.

– Кто ты?

– Не узнаешь?

Он пригляделся. Узнал.

– А ведь про тебя мне говорили – помирает, мол.

– Да вот не помер, видишь…

Он положил молоток и резец на постамент, отряхнул с себя каменную пыль и сел на скамью.

С постамента на меня глядел поясной портрет юноши в камне. Однако то был не портрет. И не памятник, не барельеф, не горельеф. Я не знаю, что было это. Это было все и ничего в одно и то же время. Изображение человека, высеченное на базальтовой плите вне всякой перспективы, вне пропорций и объемов. Это было нечто, находившееся за гранью искусства, глядевшее из глубины тысячелетий, первобытное творение первобытного человека, имени которому нет. Вернее всего, это был идол, изумленный непознаваемой тайной природы, божество, кумир, но – чему, кому?..

– Что ты здесь делаешь, Вано? – спросил я и сел рядом.

Он, не отвечая, вынул из нагрудного кармана «Приму», протянул мне, закурил сам, затянулся глубоко-глубоко и продолжал молчать.

– Не видишь, что я делаю? – сказал он наконец.

– Что это, Вано?

Он опять погрузился в молчание. Докурил сигарету.

– Это мой сын, – глухо проговорил он много времени спустя. У меня мороз побежал по спине.

– Что ты говоришь?!

– В прошлом году… в это время… Он забрался на башню Ксанской крепости, на самую верхотуру… выпивший был… и сорвался оттуда… Ребята рассказывали, кто с ним был, – он летел, раскинув руки, как орел… Эх-хе-хей!.. – кричал, оказывается… Горе отцу твоему, сыночек! – Вано искоса, снизу вверх поглядел на идола.

– Но это что, Вано? – спросил я через некоторое время, и опять дрожь пробежала у меня по телу.

– Сказал ведь я – сын мой.

– Ты сам это сделал?

– Я сам. Немного осталось. Вот с той стороны…

Он встал, указал рукой на грудь идола.

– Но ты ведь не скульптор, Вано? – глубоко потрясенный, сказал я.

– Но кто лучше меня знает мое дитя?

– Верно. Но для этого все-таки нужны определенные знания. Ведь это не похоже на твоего сына?

– Кто тебе сказал, что не похоже? Вот его красивые черные глаза, вот изогнутые луки-брови, вот его орлиный нос, и его улыбка, и его мощные шея и руки, его могучие плечи… горе отцу твоему, сыночек! – Вано говорил и дрожащей рукой проводил по серому камню.

И точно перст Господень коснулся безжизненного камня – ожил он, потеплел, заговорил…

Восемнадцатилетний черноволосый, крепко сбитый парень улыбался мне с постамента. У меня зашлось сердце. Вано умолк, его рука безжизненно повисла, точно подрубленная ветка.

Камень опять стал идолом.

– А ты говоришь – не похож… И другие так говорят. Но я ведь не для других делаю! Откуда другим знать моего сына?

– Если ты делаешь этот памятник только для себя, поставь его дома, – робко возразил я.

– Его дом теперь здесь.

Я ничего не смог ответить. Встал, собравшись уходить.

– Не уходи, не оставляй меня одного! Извело меня одиночество, – взмолился он, и две крупные слезы выкатились из его глаз.

Смеркалось, когда я вышел с кладбища.

Напротив парка Ваке завершалось строительство зимнего плавательного бассейна. Большие базальтовые плиты разбросаны были на территории стройки. Подъемный кран медленно поднимал кверху одну из таких плит. Невольно я стал следить взглядом за ее продвижением.

– Эхе-хе-хей! – кричал с макушки здания какой-то парень. Раскинув руки, точно орел, стоял он на самом карнизе и делал рукой энергичные знаки парню, выглядывавшему из кабины крана, – сюда, мол, давай.

В тревоге я сорвался с места, подбежал к зданию.

– Эгей! Брат мой, сын мой, парень! – закричал я во всю мочь своей глотки.

– Чего тебе, дяденька?

– Сойди вниз, прошу тебя, сойди оттуда, не ровен час, свалишься!

– Не бойся, дядя, не свалюсь! – весело отозвался он.

– Сойди, заклинаю тебя всеми святыми, спустись ты оттуда!

Парень в ответ только отмахнулся и продолжал свое дело. Базальтовая плита, медленно колеблясь, плыла в воздухе, поднимаясь все выше в светлое предвечернее небо.

Я очнулся, повернул обратно и зашагал прочь, к дому. Пройдя немного по улице, я все же не выдержал и оглянулся. Парень, точно сказочный богатырь, на вытянутых руках опускал на место базальтовую плиту.

Солнце светило ему в спину, и ореолом сияли лучи над его головой.

Я поглядел на кладбище. Заходящее солнце золотило кущи деревьев за оградой, и оно было скорее похоже на сказочный сад, чем на кладбище. И где-то, в самых тайниках души я ощутил необъяснимое умиротворение и спокойствие от того, что в этом раю есть у меня своя могила.

Биографическая справка

Классик грузинской литературы Нодар Владимирович Думбадзе родился 14 июля 1928 года в Тбилиси. В 1937 году его отец был расстрелян, а мать арестована и сослана в Акмолинский лагерь жен изменников Родины (А.Л.Ж.И.Р.) в Казахстане, куда ссылали членов семей «врагов народа» (оба реабилитированы в 1956 году). С этого момента у девятилетнего мальчика началась наполненная невзгодами и переживаниями жизнь.

Детство и юность Нодар провел в Западной Грузии. Сперва в городе Хони, где его приютили родственники, после в Сухуми и, наконец, в деревушке Хидистави у дедушки и бабушки с отцовской стороны. Окончив среднюю школу, он вернулся в Тбилиси и поступил в Государственный университет на экономический факультет.

После окончания университета в 1950 году остался работать на кафедре лаборантом. Литературе полностью посвятил себя с 1957 года. Работал в редакции старейшего грузинского журнала «Цискари» («Заря»), затем стал заместителем редактора юмористического журнала «Нианги» («Крокодил»). С 1962 года по 1965 год Нодар Думбадзе был сотрудником сценарного отдела киностудии «Грузия-фильм». В 1965 году вернулся в «Нианги» уже главным редактором и проработал в этой должности до 1973 года. После работал секретарем Союза писателей Грузии, в 1979 году стал депутатом Совета Национальностей Верховного Совета СССР от Грузинской ССР. С 1981 года Нодар Думбадзе был председателем правления Союза писателей Грузии.

Ранние стихи Думбадзе были напечатаны в 1950 году в университетском студенческом альманахе «Пирвели схиви» («Первый луч») и были популярны среди студентов. В 1956–1957 годах в свет вышли три книги рассказов Нодара Думбадзе, которые сразу привлекли внимание читающей публики, а в 1960–1962 годах – сборник детских стихов и сборники рассказов. Но настоящую известность и славу ему принесла повесть «Я, бабушка, Илико и Илларион» (1960). Вскоре в соавторстве с Григорием Лордкипанидзе по ней была написана пьеса, которая была поставлена сразу в нескольких театрах Грузии и имела большой успех. А в 1962 году будущий знаменитый кинорежиссер Тенгиз Абуладзе создал одноименный фильм, ставший популярным на всей территории Советского Союза. После стали один за другим появляться повести и романы, которые окончательно утвердили за Нодаром Думбадзе славу одного из известнейших прозаиков: «Я вижу солнце» (1962), «Солнечная ночь» (1967), «Не бойся, мама!» (1969), «Белые флаги» (1973), «Закон вечности» (1978). Книги Нодара Думбадзе пережили десятки изданий и продолжают издаваться сейчас.

В 1966 году Нодар Думбадзе стал лауреатом премии Ленинского комсомола за повесть «Я, бабушка, Илико и Илларион». За роман «Не бойся, мама!» автору в 1973 году была вручена Серебряная медаль имени А. А. Фадеева. В 1975 году Думбадзе был удостоен Государственной премии Грузии имени Шота Руставели, а в 1980 году – Ленинской премии за роман «Закон вечности».

Нодар Думбадзе скончался в Тбилиси 14 сентября 1984 года. Был похоронен в детском городке «Мзиури» («Солнечный»), построенном по инициативе писателя. В 2009 году прах Думбадзе перенесли в Пантеон писателей и общественных деятелей Грузии на горе Мтацминда (Святая гора).

Произведения Нодара Думбадзе переведены на языки девяноста шести стран.

Примечания

1

Гурия – область в Западной Грузии. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Наркомпрос – Народный комиссариат просвещения.

3

Лобио – фасоль, а также блюдо из фасоли.

4

Мчади – лепешка из кукурузной муки.

5

Сулгуни – вид сыра.

6

Пхали – национальное блюдо из мелко нарезанных отварных листьев капусты (шпината, крапивы), перемешанных с пряными специями.

7

Игра слов: чача по-грузински и «почка», и «виноградная водка».

8

Из популярной грузинской песни о народном герое Симоне Долидзе.

9

«Цоликаури» – сорт вина.

10

Марани – винный погреб.

11

«Изабелла» – сорт винограда.

12

Чурчхела – национальное лакомство; нанизанные на нитку орехи в застывшем виноградном соке, смешанном с мукой.

13

Совинформбюро – Советское информационное бюро.

14

Галактион Табидзе (1892–1959) – поэт, классик грузинской литературы.

15

«Хасанбегура» – грузинская народная песня.

16

«Таво чемо» – ария из оперы З. Палиашвили «Даиси». Часто мелодия ее исполняется на панихидах.

17

Бабушка подразумевает кабину.

18

Игра слов: «тахта» по-грузински – «тахта» и «престол».

19

Игра слов. В грузинском языке слова «скот» и «товар» обозначаются одним словом «саконели».

20

Сагол – одобрительный возглас, «молодец».

21

Хурджин – восточная матерчатая сумка.

22

Илья Чавчавадзе (1837–1907), Акакий Церетели (1840–1915), Важа Пшавела (1861–1915), Александр Казбеги (1848–1890), Даниэл Чонкадзе (1830–1860) – классики грузинской литературы.

23

Эгнатэ Ниношвили (1859–1894) – грузинский писатель, классик. (Илларион гордится тем, что Э. Ниношвили – его земляк.)

24

Игра слов: на гурийском диалекте слова «раненый» и «оскопленный» звучат одинаково.

25

Сололаки – название старого района Тбилиси.

26

Лело – вид спорта, командная игра с мячом.

27

Гоми – национальное блюдо, каша из разных сортов кукурузы.

28

Ткемали – острый соус из алычи.

29

«Мравалжамиер» («Многие лета») – грузинская застольная песня.

30

Батоно (господин) – форма вежливого обращения. Калбатоно – госпожа.

31

Нарикала – старинная крепость в Тбилиси.

32

Шиомгвиме – знаменитый средневековый монастырский комплекс.

33

Мтквари – грузинское название реки Куры.

34

ЗАГС – по-грузински МАЧИ.

35

Джвари – храм около города Мцхета, построенный в VI веке, памятник древнегрузинского зодчества.

36

Реки Мтквари (Кура) и Арагви сливаются у Мцехта.

37

Светицховели – собор в городе Мцхета, монументальное сооружение средневековой Грузии. Был построен в XI–XII веках архитектором Арсакидзе. «Светицховели» – «Животворящий столп». Дословно: свети – «столп», цховели – «живой», «животворящий».

38

Арсена Марабдели – Арсен из Марабды, Арсен Одзелашвили, народный герой, боровшийся против крепостничества. Род. ок. 1800 года, убит ок. 1842 года.

39

Лурджа – легендарный конь голубого (лурджи) или серого в яблоках окраса.

40

Водитель цитирует отдельные, не связанные друг с другом стихи из народного «Сказания об Арсене».

41

Шио Мгвимели – монах, основавший, согласно легенде, Шиомгвиме в VI веке.

42

Имя персидского происхождения, означает «чистая», «непорочная», «безгрешная».

43

Супса – название реки.

44

Характерный для Западной Грузии жилой дом (ода) обычно строится двухэтажным. В нижнем этаже расположена кухня, в верхнем – жилые комнаты.

45

Кеци – круглая глиняная сковородка для выпечки мчади.

46

«Одесса» – сорт винограда.

47

Подразумевается чайная плантация.

48

Давильня – распиленное вдоль и выдолбленное изнутри бревно, в котором давят виноград.

49

Бичи – мальчик. Бичо – полуласковое-полупренебрежительное обращение: «Эй! Мальчик!»

50

Хасанские бои – военные столкновения между Красной армией и Японской императорской армией в 1938 году у озера Хасан и реки Туманная.

51

Первые строки стихотворения Важа Пшавела «Песня» в переводе Николая Заболоцкого.

52

Королек – разновидность хурмы.

53

Каланда – так в Гурии называют новогоднюю ночь.

54

Минди – определенное количество зерна, взимаемое в качестве платы за помол.

55

Шкери – по-грузински альпийская роза, рододендрон.

56

Захрума – ругательство, означающее: «Чтоб тебе провалиться! Чтоб ты сдох!»

57

Нади – народная традиция: коллективная помощь, оказываемая сельчанами одному из соседей в той или иной хозяйственной работе.

58

Для выпечки мчади в деревнях кеци выстилали листьями ольхи.

59

Имеются в виду денежные знаки до реформы 1961 года.

60

Хаши – густой наваристый суп, приготовленный из требухи, с чесноком. Обычно едят рано утром, хорошее похмельное средство.

61

Навтлуги – район в Тбилиси.

62

Чанахи – тушеная баранина с овощами.

63

Шоти – грузинский хлеб узкой вытянутой формы с заостренными концами.

64

Стихотворение Галактиона Табидзе, перевод с грузинского Владимира Лугового.

65

Никорцминда – собор XI века, шедевр грузинского зодчества.

66

Филипп Махарадзе – профессиональный революционер. С февраля 1921 года был председателем Ревкома Грузии.

67

Ной Жордания – лидер меньшевистского правительства в Грузии. Исидор Рамишвили – министр этого же правительства.

68

Какуца Чолокашвили – один из организаторов меньшевистских выступлений в Грузии в 1924 году.

69

Авлипий Зурабашвили – грузинский ученый-психиатр.

70

Это мужское имя встречается чаще всего у осетин.

71

«Дезертирка» – неофициальное название одного из тбилисских рынков.

72

Ваке, Сабуртало, Дигоми – районы Тбилиси.

73

Багеби – район Тбилиси.

74

Цитируются стихотворения Б. Пастернака «Зимняя ночь» и «Хмель».

75

Авлабар – район в старой части Тбилиси.

76

Цицамури – название села.

77

Майдан – один из старейших районов Тбилиси.

78

Подразумевается столовое вино № 8.

79

Лазистан, Лазети – так называют область в Турции, населенную лазами. Лазы – этнографическая группа грузин.

80

Пандури – грузинский щипковый трехструнный музыкальный инструмент.

81

Махарадзе – советское название города Озургети.

82

Намек на повесть «Я, бабушка, Илико и Илларион».

83

Мтацминда – гора в Тбилиси, на склоне которой находится пантеон выдающихся писателей и деятелей культуры.

84

«Женщина Грузии» – название журнала.

85

Джвари – по-грузински «крест».

86

Варазисхеви – название улицы в Тбилиси.

87

«Саперави» – сорт вина.

88

Ростом и Амиран – имена героев древнегрузинского богатырского эпоса «Ростомиани» и «Амираниани».

89

Како, Каки – уменьшительные имена от имени Акакий.

90

Георгий Саакадзе – выдающийся грузинский полководец и государственный деятель конца XVI – начала XVII века. Тамара Георгиевна – царица Тамара (1184–1213). Давид – царь Давид Строитель (1089–1125).

91

Вахтанг Горгасали – царь Грузии Вахтанг I, основатель Тбилиси (убит в бою с иранцами в 502 году).

92

Ортачала – район Тбилиси.

93

Цикара – персонаж грузинской народной сказки – бык.

94

Шошиа – по-грузински скворец.

95

Толма – мясное блюдо вроде голубцов.

96

Мегрелы – жители Мегрелии – района в Западной Грузии.

97

Фамилия Гоголь действительно встречается у мегрелов.

98

Дуту Мегрели – псевдоним грузинского писателя Дмитрия Хоштариа (1867–1938).

99

Нахаребао – название села.

100

Лебарде – курорт в Западной Грузии.

101

Сиони – кафедральный собор в Тбилиси.

102

Головинский проспект – старое название проспекта им. Руставели в Тбилиси.

103

Тонети – название села.

104

Саят-Нова (1712–1795) – выдающийся тбилисский поэт-ашуг. Писал на армянском, грузинском, азербайджанском языках.

105

«Картлис цховреба» («Житие Грузии») – свод грузинских летописей, начавший складываться с XII века. Важнейший источник по истории древней и средневековой Грузии.

106

Киши – по-грузински «шах».

107

Шамати – по-грузински «мат».

108

Аджан – отклик: «Слушаю тебя!», «К твоим услугам!» (городской жаргон).

109

Багратион-Мухранские – древний княжеский род в Грузии.

110

Навтлуги – один из районов Тбилиси.

111

Колхида – историческое название юго-восточного и восточного Причерноморья, заселенного племенами колхов. В VI веке до нашей эры возникло грузинское раннерабовладельческое Колхидское царство. Медея – в древнегреческой мифологии дочь царя Колхиды Аэта.

112

Ходжеванка – название кладбища в старом Тбилиси.

113

Хаос и Картлос – по преданию, два брата, положившие начало армянскому и грузинскому народам.

114

Саидумло – по-грузински «секрет», «тайна».

115

Дали – в древнегрузинской мифологии богиня охоты.

116

Миджнур – влюбленный. (Арабское «меджнун» – «обезумевший от любви».)

117

Стихи грузинского поэта Бесики (Виссариона Габашвили; 1750–1791).

118

«В соляной колыбели» – рассказ грузинского писателя Родиона Коркия (1894–1984).

119

Томас Джефферсон (1743–1826) – американский государственный деятель, философ, автор проекта «Декларации независимости», провозгласившей независимость Соединенных Штатов Америки (1776).

120

Чохатаури – районный центр в Западной Грузии.

121

Хаши, кебаби – национальные блюда. Гулоян и Накашидзе имеют в виду под хаши «h» и под кебаби «k».

122

Имеется в виду улица имени Камо, названная в честь революционера Симона Тер-Петросяна (1882–1922).

123

Зурна – восточный музыкальный духовой инструмент.

124

Самадло – пригород Тбилиси.

125

Марткопи – село недалеко от Тбилиси.

126

Хашлама – мясное блюдо.

127

Этим (Иетим) Гурджи (1875–1940) – тбилисский поэт-ашуг.

128

Пинач – человек, никудышный в своем деле, портач (городской жаргон).

129

«Соплис цховреба» – газета «Сельская жизнь».

130

Замбахи – по-грузински цветок ириса.

131

Мацони – грузинская простокваша.

132

Ты очень хороший парень! (груз.)

133

Муртало – воровская кличка. Дословно: подонок, грязный человек.

134

Носири – название села в Западной Грузии, Мегрелии.

135

Слушаю! (мегрел.)

136

Принеси-ка, дочка, огня! (мегрел.)

137

Дословно: квартал роз (груз.).

138

Земмель – так тбилисцы по сей день называют место, где когда-то находилась частная аптека Земмеля.

139

Удзо – гора в окрестностях Тбилиси.

140

Бетаниа – храм неподалеку от Тбилиси.

141

Квеври – зарытый в землю глиняный сосуд в форме амфоры, служит для изготовления и хранения вина.

142

Осада Порт-Артура стала самым продолжительным сражением Русско-японской войны.

143

В честь французского писателя и философа Дени Дидро (1713–1784).

144

Ойяма Ивао – маршал японской армии во времена Русско-японской войны.

145

Игра слов: Нодари – мужское имя, надири – зверь.

146

Эллада.

147

Плакать твоей матери (груз.).

148

Твоя мать вульгарная женщина (греч.).

149

Джварцма (груз.) – распятие.

150

Кетеван – мать грузинского царя Теймураза I, в 1624 году была замучена иранским шахом Аббасом.

151

Икалтойская академия – высшая школа в Грузии, возникшая на рубеже XI–XII веков.

152

Цицинатела (груз.) – светлячок.

153

Шинда – кизил, кустарник с ягодами красного цвета. Распространенная в Грузии кличка красных быков, буквально – «кизилового цвета».

154

Отрывки из стихотворения Шота Нишнианидзе (1929–1999) «Вол».

155

Дедали – наседка.

156

Цицили – цыпленок.

157

Гогла – Георгий Леонидзе (1899–1966), народный поэт Грузии.

158

Кодори, Псоу, Келасури, Гализга – названия рек.

159

Баров – от армянского «барев!» – здравствуй!

160

Дав-давбасэ – удвоение, утроение ставки при игре в нарды.

161

Джезве – сосуд для приготовления кофе.

Content

Нодар Думбадзе
Я, бабушка, Илико и Илларион

Я, бабушка, Илико и Илларион

Бабушка

Охота

Кровь за кровь

Сторож

Общее собрание

Бурка, сапоги и носки

Литературный вечер

Первая любовь

Одиннадцать пудов кукурузы

Аттестат зрелости

Поезд

Что такое дом

Кого я вижу!

Еще один одноглазый

Здравствуй, Илларион!

Цира

Шиомгвиме

Дрова

Клад

Пакизо

Я вижу солнце

Тетя

Отлив

Хатия

Не так уж страшен черт

Урок военного дела

Бригадир Датико

Бежана

В чем заключается задача?

Анатолий

Рыбалка

Снег

Кукури

Бегларова мельница

Цуца

Триумфальный марш

Такова жизнь

Вежливость

Данке шён

Паводок

Я вижу вас, люди!

Солнечная ночь

День рождения

Гулико

Мать

Парнас

Закусочная

Море

Тавера

Секретарь Партбюро

Галактион

Парк имени Кирова

Не покинь меня!

Лия

Не убий!

Не бойся, мама!

Белые флаги

Ресторан «Мечта»

«Десятая пятого»

Семеро непорочных и три падших ангела

Честное слово

«Картлис цховреба»

Возьми меня, солнце!

Видение первое

Видение второе

Падший ангел

Свидание

Сентиментальный гуманизм

Опять – а если?!

Быть или не быть?

Прошу встать, суд идет!

Не улетай, Шошиа!

Видение третье

Я покинул ковчег

Кукарача

Рассказы

Собака

Дидро

Кровь

Hellados

Мать

Неблагодарный

Птичка

Не буди!

Коррида

Тамерлан

Солнце

Желание

Цыгане

Аствац, инчу амар!

Талико

Дружка

Откуда в городе ястреб?!

Бесы

Кладбище

Биографическая справка

Примечания