Ондин Хайят

Аромат изгнания

Пупи и Лили, Мамите,

всем девочкам и их матерям

Ondine Khayat

LE PARFUM DE L'EXIL

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates.

Дизайн обложки Юлии Сидневой

© Charleston, une marque des éditions Leduc, 2021

© Нина Хотинская, перевод на русский язык, 2023

© Livebook Publishing LTD, 2023

1

Темно, совсем темно. Кажется, все как обычно, но что-то не так. Она видит, как взрослые силятся ничего такого не выказывать. Они подносят ко рту снедь, приготовленную для них на кухне, говорят обо всем и ни о чем, но сами как будто не здесь. Она хочет их предупредить, велеть им бежать. Нельзя здесь оставаться. Дедушка протягивает ей руку и улыбается. Его добрые глаза успокаивают ее. С ними ничего не может случиться. В тепле его ладони ровно и ласково бьется пульс. Никакой опасности нет, она все выдумала. Он отведет ее в кроватку, как и каждый вечер, расскажет сказку, мама прикоснется к ее лбу лавандовым поцелуем, и она уснет. Она в безопасности, ничего страшного.

От ударов в дверь она дрожит. Улавливает страх в глазах остальных. Она ничего не понимает, ей хочется удержать время, которое как будто раскололось, но все происходит очень быстро. Они вошли. Они идут. Жизнь погружается в черноту.

Голова… Они отрубили ему голову… Они выставили ее как трофей в городе…

Талин проснулась с криком, вся в поту. Посмотрела на будильник. Он показывал десять минут четвертого. Слышался какой-то звук, медленный, глухой, неровный. Она не сразу поняла, что это стучит ее сердце. Кошмары не снились ей уже несколько месяцев, и она думала, что избавилась наконец от своих ночных ужасов. Она протянула руку к Матиасу, ей нужно было чье-то присутствие, чье-то тело, но он опять уехал. Талин хотелось, чтобы он был рядом, хоть он и не умел ее успокаивать. Руки и ноги оцепенели, страх словно загипнотизировал ее. Было трудно двигаться, пришлось сделать усилие, чтобы встать.

Талин оглядела теплый и комфортный гостиничный номер, в котором остановилась, – у нее не хватило духу ночевать в доме бабушки Ноны. Пошатываясь, она прошла в ванную. Надо было сосредоточиться, собрать себя заново из кусков, рассыпавшихся под бременем страшного сна. В зеркале отразилась перепуганная, потерянная молодая женщина. Бледное лицо осунулось, волосы спутаны, глаза вытаращены. Она подставила руки под холодную воду и немного успокоилась. Зажгла везде свет, как это делала Нона, никогда не выносившая темноты. Она всегда спала с зажженной лампой. Однажды вечером Талин зашла в ее спальню и ласково посмеялась над ней. Но бабушка, всегда подхватывавшая шутки над собой, даже не улыбнулась. Больше они никогда об этом не говорили. Как бы поступила Нона сейчас?

Талин напряглась. Горе опять пробуждалось. Она ни за что не хотела думать о бабушке, не было сил. Мысли упирались, вскидывались на дыбы. Смерть Ноны разбила ей сердце, до физической боли. Невыносимо сдавило грудь, и невозможно было нормально дышать. Боль стала похожа на зубную и расползалась по всему телу. Как вскрыть абсцесс отсутствия? Она запрещала слезам течь, но они не слушались. «Плачь, ты изливаешь горе!» – сказала бы ей Нона с улыбкой. Говорят, незаменимых нет. Талин давно знала, что это неправда. Никто никогда не заменит Нону.

Она вернулась в спальню, но не решалась лечь, боясь, что кошмар вернется. Улеглась на кровать и подложила под голову подушку, устраиваясь повыше. Какие ужасы могли преследовать бабушку? Отчего она боялась темноты? Какие пугающие секреты таились в ней, готовые вцепиться в ее горло, когда затихал шум жизни? Трудно было представить, что ей страшно, видя, как она управляет семейным парфюмерным предприятием, ею же и созданным. Талин сдерживала рыдания. Что она сделала для своей бабушки? Нона всегда была с ней. Всегда любила ее, направляла, поддерживала. Почему же она так и не расспросила ее? Почему оставила ее наедине со страхами?

А теперь слишком поздно…

Пять минут пятого. Талин давно пора спать, завтра тяжелый день. В ночной тишине она невыносимо остро осознала, что потеряла главного человека в своей жизни. Ей хотелось заплакать, избыть эту душившую ее боль, но не получалось. Тогда она свернулась калачиком на кровати и попыталась занять голову «игрой в запахи». Занимаясь этим, она смешивала их в уме и представляла себе аромат. Жимолость, железо, шоколадная булочка. Талин вообразила все запахи по отдельности, потом сложила их и вдохнула яркий, сладкий, металлический аромат. Она продолжила игру и быстро успокоилась. Роза, миндаль, деготь… Клей, пепел, лимон… Бабушка научила ее этой игре, когда ей было три или четыре года, и с тех пор она всегда в нее играла. Нона очень быстро поняла, что у ее внучки исключительное обоняние, что она способна запомнить сотни запахов и в точности их воспроизвести.

Талин все-таки смогла уснуть на несколько часов и проснулась с сильной головной болью. Она посмотрела на свой мобильник. Матиас был в Нью-Йорке уже два дня и не прислал ей пока ни одного сообщения.

Много народу собралось у церкви Святого Франциска Сальского. Талин добралась пешком; она шла вдоль моря, чтобы подышать весенним воздухом Бандоля. Сине-зеленое шелковое платье, которое подарила ей Нона на тридцать семь лет, обтягивало грудь. Она глубоко вдохнула, собираясь с духом, и едва успела отпрыгнуть от струи воды, которой служащий мэрии поливал тротуар. Талин сосредоточилась на запахе нагретого солнцем асфальта. Из расположенной рядом булочной до нее долетели ароматы сахара и шоколада. Весело щебетали дети, их окликали занятые родители, ссорилась парочка, какая-то девушка шла, читая в телефоне сообщения и натыкаясь на прохожих. Шум, пение, автомобильные гудки… Жизнь кружила перед глазами Талин, и ей вдруг стало трудно идти. Всего было слишком, ее обостренные чувства ничего не фильтровали, и ощущения удесятерялись. Только Нона понимала, что она переживала в такие моменты. Она как-то призналась, что и сама долго была жертвой своей чрезмерной чувствительности, пока не научилась защищаться. Она потеряла часть своей души, объяснила бабушка, зато обрела право жить в спокойствии.

Когда молодая женщина увидела у церкви катафалк, ее сердце пропустило удар и долго не хотело возвращаться к нормальному ритму. Отвернуться, бежать подальше, бежать от смерти и никогда не возвращаться. Талин хотела шагнуть вперед, но тело не слушалось. Ее охватил страх. Нужен был аромат, все равно какой, чтобы вернуться в действительность. Она уловила в воздухе запах сигареты, смешанный с запахами хлеба и мусора. Сосредоточилась и смогла создать броню, которая была ей так нужна. Она прошла мимо маленького фонтана, увенчанного фигурками ангелов, и направилась к церкви, стараясь удержать только что изобретенный аромат.

– Где тебя носит? Мы уже двадцать минут ждем! – воскликнула Элен, ее мать. – Опоздать на похороны бабушки – это что-то!

Она окинула взглядом ее одежду.

– Почему ты не в черном? Вечно тебе надо выделиться.

Мать закатила глаза и покачала головой. Этот жест Талин видела все свое детство. Она мысленно распылила вокруг себя только что созданный аромат, чтобы защититься от губительного излучения, но это не сработало. Защита никогда не работала с холодностью, которую она видела в глазах своей матери. Никаких эмоций не читалось на лице Элен, а ведь она хоронила родную мать. Талин смотрела, как она удаляется – такая элегантная в бежевом костюме, с безупречной укладкой, несмотря на жару. Элен было семьдесят девять лет, но ей легко давали на пятнадцать меньше. Ее духи с ароматом розы защекотали ноздри Талин, и она снова пожалела, что запах этого дивного цветка ассоциируется для нее с запахом горя. Арам, ее старший брат, обнял ее и провел рукой по волосам, тщетно пытаясь укротить ее черные кудри.

– Как ты, сестренка? – спросил он.

– Плохо, как еще? – простонала Талин. – Ох, Арам, почему она ушла?

– Она хорошо пожила, мы не должны грустить.

– У тебя получается?

Молодой человек утер слезы.

– Нет, конечно. Но Нона не хотела бы, чтобы мы горевали.

Талин прижалась к брату и немного успокоилась. Матиас, ее гражданский муж, редко ее обнимал, и ей не хватало прикосновений.

– Ты в курсе насчет нотариуса?

Талин вопросительно посмотрела на брата.

– Мама тебе не сказала?

– О чем?

– Нам назначена встреча с нотариусом на следующий четверг.

– Но Нону даже еще не похоронили!

– Знаю, но лучше уладить все побыстрее.

– Я не приду. Это выше моих сил! – воскликнула она.

– Нона особо попросила, чтобы ты присутствовала.

Талин уклонилась от ответа, ей не хотелось об этом думать. Им навстречу шла Ирис, жена Ара-ма. Завязался разговор, но всякий раз, едва начав фразу, Ирис и Арам обрывали ее на полуслове, чтобы одернуть двух своих расшалившихся детей. Талин огляделась. Отец разговаривал с матерью. Она так и не поняла, почему они не разводятся, хотя фактически расстались, когда ей было два года. Она невольно отпрянула, когда он направился к ней. Очень элегантный, в сшитом на заказ костюме-тройке, который сидел как влитой на его массивном теле. Он рассеянно поцеловал ее, поглядывая на часы.

– У тебя опять самолет? – спросила Талин.

– Заканчиваю сделку в Токио, – ответил он, что-то набирая на мобильном телефоне.

– Это очень важно… – с иронией отозвалась она.

Он не обратил внимания.

– Надо же было устроить похороны в Бандоле, столько сложностей. Мы же практически все парижане, к чему это? – сказал он. – Придется возвращаться поездом, как будто мало мне разъездов.

Талин промолчала, ошеломленная его реакцией. Как ни хорошо она его знала, он продолжал ее удивлять. Умерла теща, но единственное, что его волновало, – доставленные лично ему неудобства. Он нервно затянулся сигаретой.

– А ты как поживаешь? – спросил он. – Справляешься без Ноны?

Он задавал вопросы, не дожидаясь ответов.

– А где Матиас? – продолжал он, озираясь.

– Его здесь нет. Он заканчивает дела в Нью-Йорке.

– Так-то лучше. Я было подумал, что и он от тебя сбежал. В кои-то веки тебе удалось удержать мужчину больше, чем на пару месяцев…

Талин напряглась.

– Спасибо за поддержку, папа. Я знаю, что могу на тебя положиться, и это мне очень помогает в жизни.

Повернувшись к нему спиной, она смотрела на собравшихся людей, пытаясь хоть на ком-нибудь остановить взгляд, чтобы как-то успокоить пылающее сердце. Перед ней была лишь пустота. Страх вернулся, стал сильнее. Она понюхала свое правое запястье, на которое нанесла несколько капель амбры, любимого запаха бабушки.

В церкви было черно от народа. У Ноны было много знакомых. Она легко умела завязывать дружбу и активно путешествовала. Семейная легенда гласила, что как-то раз она ушла одна в джунгли и подружилась со всеми племенами, которые встретила на своем пути. Возможно, это было не совсем правдой, но Талин хотелось верить. Нона прошла по Великой Китайской стене, плавала с корсиканскими акулами и замерзала на паковом льду. Она была искательницей запахов. Девочкой Талин всегда с лихорадочным нетерпением ждала ее из поездок, зная, что бабушка привезет ей ароматы с края света. Она считала дни до возвращения Ноны.

Все расселись в церкви. Талин увидела свою подругу Сибиллу с мужем Грегуаром. Она помахала ей, растрогавшись, что та вернулась из командировки пораньше. Солнце било в витражи и ложилось бликами на каменные стены. Отсветы ласкали статуи святых вокруг нефа. Талин вдохнула запах ладана, сухой, с древесными нотками. Он заполнял проходы и напоминал ей мессы ее детства. Гроб стоял на постаменте. Священник начал проповедь. Когда зазвучал его сильный голос, смолкли редкие шепотки.

– Дорогая скорбящая семья, дорогие братья и сестры по вере, дорогие неверующие друзья, братья и сестры по человечеству, мы собрались сегодня, чтобы проводить в последний путь Луну Керкорян, которую вы все называли Ноной и которая покинула нас в возрасте ста двух лет. В свои сто два она отличалась крепким здоровьем и была деятельна до самого конца. В некоторых смыслах она была моложе многих из нас. Нона ушла во сне. Она приняла легкую смерть. В первом послании апостола Иоанна сказано: «Возлюбленные! Будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога»[1]. Действительно, жить – значит любить. Все остальное, сущее без любви, представляется мне презренным. Не любить или утратить любовь – значит умереть. Нона была полна любви.

Талин внимательно слушала священника. «Все остальное сущее без любви представляется мне презренным. Не любить или утратить любовь – значит умереть. Нона была полна любви». Конечно, но достаточно ли было любви ей самой? Этот вопрос, которым она никогда не задавалась при жизни бабушки, не давал ей покоя сегодня. Священник продолжал свою проповедь.

– Святой Иоанн напоминает нам, что мы должны любить не словами и речами, но деяниями и истиной. Любить деяниями – это не значит обязательно совершать подвиги, но делать обычные повседневные мелочи с любовью. Быть с одинокими, больными, стариками. Больше времени уделять воспитанию своих детей. Оказывать знаки внимания своим супругам, родителям, соседям. Прислушиваться к горюющим. Навещать страждущих. Бороться за тех, чьи права попираются. Подарить улыбку, подать дружескую руку. Распространять радость вокруг себя. Все это Нона умела, как никто другой.

Ком набухал в горле Талин, но плакать она не хотела. Горе ее было таким острым, что она не могла позволить себе сейчас выпустить его наружу.

– Иисус заповедал нам держать свои светильники зажженными – это значит, что мы должны быть готовы и внимательны, когда брат или сестра, нуждающиеся в поддержке или просто в том, чтобы их выслушали, стучатся в нашу дверь. Быть рядом и подставлять плечо самым слабым из нас.

Он остановился и посмотрел на родных и друзей Ноны, которые молчали, уйдя в себя. Полные доброты и тепла слова проникли в их сердца.

– Память о Ноне навсегда останется в нас. Ее жизненный путь напоминает нам, что все богатство жизни есть любовь. На дорогах своей жизни она была с Богом, и Он сопровождал ее в преодолении испытаний. Она держала свой светильник зажженным.

От последней фразы Талин вздрогнула. «Она держала свой светильник зажженным». Это была чистейшая правда. Ночью и днем Нона освещала тьму. Она всегда была звездой для Талин. И вот эта звезда погасла.

Талин пришла в себя, почувствовав обращенные на нее взгляды. Наступила ее очередь сказать слово. Она с большим трудом написала это стихотворение в ту самую ночь, когда узнала о кончине Ноны. Прочесть его сейчас было выше ее сил. Она встала и шагнула к пюпитру, сосредоточившись на запахе ладана, который поднимался, как посланник молитв, которые она возносила небу. Талин закрыла глаза и собралась, надеясь, что бабушка услышит ее слова.

– Нона, ты рядом со мною была,

Теперь ты исчезла, ушла.

Ты сумела меня научить

Смеяться, дышать и жить,

На сияющем льду танцевать,

Костры на снегу разжигать.

Талин остановилась. Она была удивлена, что все внимательно ее слушают.

– Ты учила меня сочинять,

Свой мирок в себе создавать.

В смехе ветра осталась ты,

В ароматах твоей мечты.

Талин замолчала и вдруг почувствовала присутствие бабушки. Это было странно, мимолетно, но она готова была поклясться, что Нона здесь, рядом, смотрит на собственные похороны.

– Я играю, как ты учила:

Каждый запах дает мне силы,

Аромат помогает собраться,

Не отчаяться, не сломаться.

Слезы потекли по щекам Талин, и она закончила чтение дрожащим голосом.

– Нона, я так по тебе скучаю,

Как мне жить без тебя – не знаю.

Бежать, спотыкаться на каждом шагу.

Но вечность твою я в себе сберегу —

Как бесценные семена.

Я буду беречь их, как ты берегла.

Нона, ты будешь со мной, где бы ты ни была.

Заключительные слова были встречены молчанием. Потом печальные звуки органа огласили церковь, и гроб Ноны вынесли в центральный проход. Народу собралось много. Родные, конечно, потом друзья, Никос и его жена Анастасия, Джон, Кейт и другие из мира парфюмерии, во главе с экстравагантным Ивом де Ламбертеном, в окружении людей со всех концов света, знавших Нону в разные периоды ее жизни. Испанцы, бельгийцы, ливанцы, русские, китайцы… Все, кого она обучала ремеслу носа, кто работал с ней много лет, дистрибьюторы ее духов… Талин тронуло, что все они приехали проститься с ней. Когда гроб проплывал мимо, они осыпали его дождем розовых лепестков, словно пролившимся с небес. Гроб в цветах. Несшие его мужчины замедлили шаг. Покидая этот мир, Нона выстлала его розами. Талин представилось, что бабушка рассыпает их, эти разноцветные лепестки, как Мальчик-с-пальчик, чтобы она однажды смогла ее найти по этому пестрому следу.

Завибрировал мобильный Талин. Наверно, Матиас наконец вспомнил, что сегодня она хоронит женщину, которая была для нее важнее всех на свете. Сообщение она прочла с разочарованием. Это Шарль из Сингапура, один из ее друзей, решил ее поддержать.

Сибилла обняла Талин.

– Ты держишься? – спросила она.

– Пытаюсь. У меня еще в голове не укладывается, что ее больше нет.

– Это нормально, тебе понадобится время.

Грегуар обнял жену за плечи. Талин с грустью подумала, что Матиас редко так обнимал ее.

– Я улетаю в Мадрид через три дня, ненадолго, на двое суток, не больше. Почему бы тебе не пожить какое-то время у нас? – предложила Сибилла.

– Мы о тебе позаботимся, – тепло добавил Грегуар.

Талин отклонила предложение. Ей хотелось побыть одной, да и Матиас не поймет, если она поселится у Сибиллы и Грегуара.

– Думаешь, у тебя хватит духу прийти на мой праздник? Это некстати, я понимаю.

Сибилле через несколько дней исполнялось сорок лет, и она заранее организовала вечеринку, на которую Талин с радостью собиралась. Но это было до кончины бабушки.

– Не сердись, но вряд ли. Не думаю, что у меня хватит сил.

Церемония закончилась. Нону похоронили в семейном склепе, рядом с ее мужем Юго, умершим сорок лет назад.

После похорон все направились к ресторану на берегу моря, где был накрыт поминальный стол. Все старались поддержать Талин. Многие обнимали ее и рассказывали забавные случаи из жизни Ноны. Время шло, ей становилось все тоскливее. Арам настаивал, чтобы она осталась до конца и вернулась вместе с ними в Париж, но это уже было выше ее сил. Она не хотела сейчас же возвращаться в столицу, предпочитая укрыться в мастерской созданного Ноной предприятия. Там Талин работала, окончив Высшую школу духов. Она была «носом» и обожала свою профессию. В строении под сенью тенистого парка, недалеко от моря, находился кабинет, где она творила. Она любила это место, светлый паркет с прожилками, белые стены, отражавшие свет, окна, аркадами открытые в небо, столики из лакированного дерева, полки, уставленные флаконами, стол Ноны… У бабушки был свой кабинет, но она каждый день приходила к Талин, когда та была в Бандоле. Поэтому решено было оборудовать уголок специально для нее. Парижский офис занимался большей частью маркетинга, коммерции и пиара. Талин курсировала между ними. Ей нравилось чувствовать себя нигде.

Когда молодая женщина закрыла за собой дверь мастерской, ей стало лучше. Только что пережитые похороны, объятия, слезы, запах ладана в церкви размывались, по мере того как она погружалась в свое последнее творение. Амбра слишком суха, нужно больше округлости. Талин добавила нотку ванили, но не добилась желаемого результата: воспроизвести мелодию запахов, которую она представила себе вчера, никак не получалось. Эссенция абсента и абсолют ладана не вязались между собой, она добавила амбры, чтобы гармонизировать запах и придать ему объем, но это не сработало. Амбра, аромат Ноны… Острая боль пронзила Талин, и она посмотрела на фотографию на стене. Бабушка улыбалась ей. Молодая женщина снова ощутила пустоту, будто наклонялась над пропастью и в любой момент могла в нее упасть. Нона умерла – как же так? Талин облокотилась на стоявшую напротив этажерку. Бабушка унесла с собой последний аромат детства. Нет, она не переживет этого испытания… Как продолжать свой путь без любви Ноны? Ее молодость была полна сквозняков. Одна лишь бабушка умела закрыть двери и принести немного тепла. После ее ухода Талин чувствовала только страх и холод.

Она всегда умела слиться с ароматами, которые придумывала, но сегодня не могла. Молодой женщине хотелось создать композицию, которая воздала бы должное сложной натуре бабушки, ее силе, ее доброте, ее тайне. Ей нужен был лимон, альдегид, шафран, роза… Что еще? Она взяла флакон из своего набора ароматов. Толуанский бальзам, да, вот чего не хватало! Возбуждение охватило ее. Это особое состояние давало жизнь ее лучшим творениям, она это знала. Когда она воспринимала мир через органы чувств, срабатывала магия.

Талин открывала склянки, нюхала их, ставила назад, брала другие. Композиция запахов, которую она создавала, оказалась тонкой, одновременно глубокой и легкой. Она пыталась уловить душу Ноны. Эту смесь силы и нежности, ее пламенное присутствие, ее живой смех и теплый голос. Вдыхая разные ароматы, Талин шла по следам этой удивительной женщины. Она возвращалась к радостям детства. Обоняние у нее всегда было исключительное. Благодаря этому дару, унаследованному от Ноны, ее с малых лет одолевали бурные эмоции. Помимо игры в запахи она привыкла с детства убегать в душистые грезы, рожденные из повседневности. Теплый хлеб, клей и цветы, трава после дождя, мазут… Сны наяву успокаивали. Талин улавливала все запахи – безмолвные, безымянные, скрытые, на которые никто не обращал внимания. Она запирала их в своей памяти. Некоторые из них иногда пробуждались спустя годы. Талин всегда поражалась, с какой точностью они раскрывались. Как будто время защищало их, сохраняя живыми.

Снова ощущение отсутствия. Ноны больше не было на Земле. Она никогда не вернется. Талин положила ладони плашмя на стол и сосредоточилась на дыхании. «Какой запах у горя?» – спрашивала она себя. Металлический, жгучий, ледяной. Разные запахи теснились в ее памяти. Запах асфальта после дождя смешивался с душком заплесневелой губки, старого ранца, найденного однажды в шкафу, прозрачной пластмассы летних сандалий и потеков мазута, оставленных пароходами на пляжах ее детства. Только запахи во всей их непохожести могут выразить и сделать выносимой боль. Она нашла аромат горя по Ноне. Она будет вспоминать его всякий раз, когда взгрустнется. Так она делала всегда. Каждое событие, хорошее или плохое, ассоциировалось для нее с особым запахом, живым запахом, защищавшим ее от злого мира и от собственных эмоций. Она научилась воспринимать события носом.

Она знала, что скоро придется освободить дом Ноны, расположенный в верхней части Бандоля. Бабушка хотела бы, чтобы это сделала она, только она. Пока она была не в силах туда вернуться. Ключи лежали в сумке, но перспектива оказаться там повергала ее в ужас. Она представила себе запахи пустого дома. Железо, скисшее молоко, застоявшаяся вода, разбитые яблоки в саду на бледной траве…

Где ты, Нона?

Дверь мастерской открылась.

– Талин, можешь утвердить дизайн «Золотой Луны»?

Жереми, арт-директор предприятия, разложил картинки на прямоугольном столе. Его длинные волосы были схвачены обручем, он надел потертые джинсы и одну из своих любимых футболок с надписями. «Be free» золотыми буквами: «Будь свободным». Нона любила свободу, и те, кто работал на нее, должны были быть собой.

– Как тебе? – спросил он.

Флакон темно-синего стекла с золотым ободком, сверху опаловый кабошон. Талин перечитала текст, который сама написала той же ночью, когда были созданы духи: «Золотая Луна в долине лилий, брызги рассвета на розовом тумане. Мир засыпает, солнце в ночи. Жар грез, перламутровый дождь». «Золотая Луна» будет первыми духами, выпущенными в продажу без Ноны.

– Тебе нравится? – спросил Жереми.

– Да… – рассеянно отозвалась она.

Жереми собрал картинки и подошел к ней.

– Ты уверена, что все хорошо? Тебе что-нибудь нужно?

Мне нужна Нона.

– Все хорошо, спасибо.

– Нам ее тоже очень не хватает, – добавил молодой человек.

Он положил руку ей на плечо, улыбнулся и тихонько закрыл за собой дверь мастерской.

2

Талин смотрела на пейзаж, убегающий за окном скоростного поезда, который вез ее в Париж; чрезмерная усталость мешала думать о том, что ее ждет. Всю дорогу она прокручивала в памяти запахи, как пианист играл бы гаммы. Она усиливала их, приглушала и смешивала с другими, изобретая самые невероятные сочетания, позволявшие ей, давая волю своей креативности, создавать эфемерные ароматы. Ничего больше для нее не существовало, кроме этих душистых симфоний, защитным экраном заслонявших ее от мира.

Когда она оказалась дома, тишина квартиры показалась ей невыносимой. Талин прошла по длинному коридору в гостиную и повернула выключатель. Брызнул холодный свет. По белым стенам были развешаны современные картины. В почти пустой комнате стоял бежевый диван, два кресла и стол. Матиас дал очень четкие указания своему дизайнеру. Он хотел строгий интерьер, свободное пространство, без прикрас. Талин при переезде не имела права на свое слово. Она выпила стакан воды в современной безликой кухне. Серые лакированные шкафчики, рабочий стол, холодильник последней модели, все было идеально и бездушно. Картинка из журнала. Она отправилась в ванную, достойную пятизвездочного отеля. В спальне ее просто затошнило. Кровать стоила целое состояние, как и платяной шкаф, сделанный на заказ. Расхаживая по квартире, в которой она жила два года, Талин поняла, до чего ей здесь неуютно. Она здесь ничем не дорожила. Матиас не позволил ей переехать со своими книгами, они-де займут слишком много места и испортят строгость интерьера. Молодая женщина часто с грустью вспоминала самое начало их романа, когда он был внимателен ко всему, что она делала, постоянно ее подбадривал, оказывал поддержку любой ее затее. Матиас в ту пору проявлял живой интерес к ее профессии, к духам, которые она создавала, к их составу и разным этапам выпуска в продажу. Но его поддержка быстро сошла на нет и сменилась неприятными замечаниями, выбивавшими ее из колеи. Он дошел до того, что жаловался на головную боль от ее духов, и она мало-помалу перестала пользоваться парфюмом. В какой момент его поведение изменилось до такой степени, что теперь ей казалось, будто она живет с посторонним человеком? Талин на миг задалась вопросом, что она вообще делает в этой мрачной и чужой жизни. Она заглянула в свой телефон. Матиас по-прежнему не подавал признаков жизни. Талин почувствовала себя потерянной. С ней это уже бывало, в такие вечера она всегда бралась за телефон, чтобы позвонить Ноне. Она делала вид, что все хорошо, измышляла повод для звонка бабушке, что-то важное, что будто бы забыла сказать днем. Нона все понимала, но принимала игру. Она всегда знала, что сказать, чтобы внучке стало лучше. Талин отправила сухое сообщение Матиасу. Она ждала от него весточки именно сегодня и не понимала его молчания. Без Нониной защиты она чувствовала себя неспособной сопротивляться, продолжать жить. Как будто вдруг осознала все свои слабости, с тех пор как бабушка больше не опекала ее. Ее отношения с Матиасом предстали во всей своей наготе. Он трудился в банке, был поглощен работой и много путешествовал, толком даже не видя при этом мир. Поэтому ли она его выбрала? Ей вспомнились прозвучавшие утром слова отца: «Я было подумал, что и он от тебя сбежал». Все ее романы кончались неудачей, все без исключения. Она вдруг спросила себя, любит ли Матиаса. Она, собственно, никогда не задавалась этим вопросом. Почему же вдруг подумала обо всем этом сегодня вечером? Ей хотелось позвонить Ноне, сказать, что без нее все стало другим. Что в этом мире можно было жить лишь благодаря ее отрадному присутствию, и без нее ей не выжить. Она набрала ее номер. Автоответчик отозвался голосом Ноны, веселым, певучим. Она оставила сообщение.

– Нона, я скучаю по тебе. Вернись, пожалуйста.

Почувствовав себя смешной, она отключилась. Часы показывали девять. Вечеринка по случаю дня рождения Сибиллы началась около часа назад. А может, пойти? Все лучше, чем оставаться сегодня вечером одной. Она приняла контрастный душ и взбодрилась. Выбрала в шкафу шелковое платье, черное в красных розах, и босоножки на каблуках. Причесалась, тщательно накрасилась и нанесла на запястья несколько капель Нониной амбры.

На улице было жарко. Талин взяла такси и через пятнадцать минут подъехала к дому Сибиллы. О своем приезде она подруге не сообщила. Она снова заглянула в мобильник, не ответил ли Матиас, но он молчал. Талин позвонила в домофон, дверь открылась. Лестница в доме подруги была деревянная, покрытая толстым красным ковром. Когда она поднялась на третий этаж, ей захотелось повернуть назад. Что она здесь делает? Дверь открылась. Сибилла смотрела на нее, вытаращив глаза.

– Я так рада, что ты пришла! – воскликнула она, обнимая ее.

Сибилла всегда была для нее воплощением женственности. Ее большие синие глаза были подведены черными стрелками, длинные волосы цвета воронова крыла ниспадали до талии, красное платье облегало роскошное тело. Сибилла потащила ее внутрь, где толпились полсотни человек, многих Талин не знала. Она поздоровалась издалека и поспешно ухватилась за бокал шампанского, как за соломинку. Квартира Сибиллы и Грегуара была красочной. Бархатные банкетки и кресла, бирюзовые ковры в золотую крапинку. Все вместе создавало теплую, живую атмосферу. Талин направилась к окну. Было десять часов, солнце клонилось к закату, и небо окрасилось в ярко-голубой цвет, как бывает долгими летними вечерами. Она распознавала запахи, веяло смесью пряных духов, табачным дымом, потом, пищей… Она вышла на террасу. Солнце садилось, и на небе проступали звезды. Талин принялась их считать. Чем пахнет звезда? Раскаленным углем, сахарной ватой, свечой… Она почувствовала, что рядом кто-то есть, но не повернула головы. До нее долетел приятный запах с древесными нотками. Она попыталась определить, кто его владелец. Мужчина, брюнет. У каждой кожи свой индекс PH. Некоторые «подслащают» духи, на других они киснут, свертываются.

– Я часто задавался вопросом, одни ли мы во Вселенной. Как вы думаете?

Голос был низким и глубоким. Талин удивил вопрос – такой близкий к тому, что она чувствовала. Она по-прежнему смотрела прямо перед собой. Мужчина молчал, и ей это понравилось. Ей не было неловко в его присутствии, и это тоже удивило Талин. Обычно она сохраняла дистанцию и терпеть не могла, когда незнакомцы вторгались в ее жизненное пространство.

Она почувствовала, что он рассматривает ее, и повернула голову. Их взгляды встретились. У него были темные глаза, живые и теплые, черные волосы с проседью, квадратное лицо. Она улыбнулась про себя: он был именно таким, как она угадала по духам.

– Добрый вечер, – улыбнулся он ей.

– Добрый вечер, – отозвалась Талин.

– Кто вы?

– Боюсь, мне понадобится целая жизнь, чтобы узнать это, – лаконично ответила она.

Он рассмеялся.

– Я не претендовал на столь многое! Уточняю вопрос: вы подруга Сибиллы?

Она улыбнулась.

– Но мне интересно было бы узнать и кто вы сама по себе, – добавил он лукаво.

– Я подруга Сибиллы.

– Меня зовут Антон, – сказал он, протягивая ей руку.

– А меня Талин.

– Армянка?

Вопрос смутил ее. Люди редко распознавали ее происхождение.

– Моя бабушка, да, и это, кстати, она выбрала мне имя. Как вы угадали мои корни?

– Потому, что вы носите имя города в Армении. И вдобавок потому, что я тоже армянин.

Она всмотрелась в него внимательнее.

– Вы близки с вашей бабушкой? – спросил он.

Грусть снова захлестнула ее.

– Была, да. Она недавно умерла…

– Мне очень жаль, – сказал Антон и накрыл ее руку своей.

От этого жеста ей полегчало. Она посмотрела на Антона, он выглядел искренним.

– Что значит для вас быть армянкой? – спросил он.

Этот вопрос ей задавали впервые. Она никогда об этом не задумывалась.

– Ничего не значит.

Он с сомнением поджал губы.

– Правда?

– Я не росла в политизированном мире. Мои родители дома никогда ни о чем таком не говорили, бабушка тоже. Только одну вещь они мне рассказали, и от этого мне снились кошмары все детство. Можно было бы без них обойтись.

Она не стала добавлять, что они до сих пор иногда ей снятся.

– Что же это за «вещь»?

– Это неинтересно, – сухо ответила она.

– Вы уверены? Может, предоставите мне судить?

– Не хочу быть причиной ваших будущих кошмаров.

– Не бойтесь! – ответил он.

– Моему прадеду турки отрубили голову. Они насадили ее на пику и напоказ выставили на неделю в городе.

– Вам рассказали это и больше ничего не объяснили?

– Да. Так что, отвечая на ваш вопрос, быть армянкой для меня – значит мучиться ночными кошмарами.

Он засмеялся, и Талин расслабилась. Завибрировал ее мобильный. Матиас прислал первое сообщение с тех пор, как улетел в Нью-Йорк три дня назад. «Очень сложный контракт, придется задержаться на несколько дней. Предупреждаю заранее». Ничего о Ноне, ни слова утешения. Смеяться над этим или плакать?

– Плохая новость? – спросил Антон.

– Нет, ничего особенного.

Она повернулась к нему.

– А для вас что значит быть армянином?

Он задумался.

– Вписаться в череду поколений, в общую историю, свидетельствовать о прожитом, знать ему цену и, главное, научиться жить. И, надеюсь, воплощать некий гуманизм.

Талин не ответила. Она сказала правду, быть армянкой для нее ничего не значило. Поэтому она удивилась тому, чем поделился с ней Антон.

– Как звали вашу бабушку?

– Луна Керкорян, но все называли ее Ноной. Она дожила до ста двух лет, и я была уверена, что она никогда не умрет.

– Почему?

– Так думали все, кто видел ее. Она обладала такой силой… Никогда не давала слабины. Я была убеждена, что смерть испугается и оставит ее в покое.

Антон не удержался от улыбки.

– Когда это случилось, я не поверила, – добавила Талин.

Она помолчала.

– По правде сказать, я до сих пор не могу поверить.

– Когда вы о ней говорите, я чувствую, как много она значила для вас.

– Нона была мне как мать. Это она меня вырастила.

– Она никогда не упоминала об Армении?

– Нет. Я знаю только, что она родилась в Сирии и жила в Бейруте. У нее не было счастливого детства, и она никогда о нем не говорила.

– Вы хотели бы узнать больше о ваших корнях?

– Зачем? – ответила Талин.

Он смотрел на нее, но она не могла угадать, о чем он думает. К ним подошла Сибилла и протянула два бокала розового шампанского. Они чокнулись. В летнем небе сияли звезды. Видела бы Нона, подумала Талин, как она пьет с друзьями шампанское с разорванным на куски сердцем. Сибилла повела ее в гостиную. Антон задумчиво проводил ее взглядом.

Через несколько дней Талин встретилась с братом у нотариальной конторы близ Елисейских Полей – у дома с высоким, недавно отреставрированным каменным фасадом цвета светлого песка, характерного для османовских зданий.

– Мама уже пришла? – спросила Талин.

– Она наверху.

Арам толкнул тяжелую дверь.

– Это выше моих сил, – сказала Талин.

– Спокойно, идем. Я с тобой.

Он обнял ее за плечи, и ей полегчало. Они направились к лифту. На четвертом этаже позвонили и вошли в контору. Талин сосредоточилась на толстом сером ковровом покрытии. Запах клея говорил о том, что его недавно меняли. Секретарша провела их в просторный кабинет. Их мать сидела за столом. Она горячо поцеловала Арама и едва коснулась губами щеки Талин. Молодая женщина, хоть и привыкла к этой разнице в отношениях, невольно ощутила знакомую боль. От аромата розы, которым душилась ее мать, ей вдруг стало грустно. Женщина-нотариус пожала ей руку.

– Добрый день, я Мартина Ледюк, душеприказчик вашей бабушки. Садитесь, пожалуйста.

Талин и Арам сели рядом с матерью.

– Ваша бабушка поручила мне прочесть вам ее завещание. Братьев и сестер у нее не было, так что вы – прямые наследники.

Она взяла в руки один из документов.

– У нее была недвижимость в Бандоле, где она жила, недвижимость в Нормандии, семейное предприятие, которое она создала, драгоценности и три страховки. Дом в Нормандии завещан вам, Арам, а также одна из страховок.

Она обратилась к матери Талин.

– Вторая страховка на ваше имя, мадам, а также список драгоценностей, который вы найдете здесь.

Она протянула ей папку.

– Талин, вы наследуете последнюю страховку, семейное предприятие, дом в Бандоле и остальные драгоценности.

Повисло молчание. Талин почувствовала неодобрительный взгляд матери, и ей стало не по себе. Арам ничего не говорил, только смотрел на документы, которые нотариус прокручивала на экране.

– Я попрошу вас ознакомиться и подписать несколько документов.

Талин посмотрела на мать, та отвела взгляд. Нотариус разложила перед ними бумаги и указала, где они должны поставить подписи.

– Я хотела бы переговорить с вами несколько минут с глазу на глаз, – сказала она Талин.

Мать уставилась на нее. Талин смущенно опустила голову. Что же ей хотят сказать? Когда они остались одни, нотариус достала из ящика стола большой бежевый конверт и протянула его Талин.

– Ваша бабушка оставила это для вас. Есть инструкция: вы должны открыть его только в ее доме в Бандоле.

Талин убрала конверт в сумку. Нотариус проводила ее в предбанник. Брат ждал ее на улице, мать ушла, даже не попрощавшись с ней. Арам обнял ее за плечи.

– Все хорошо? – спросил он.

– Да…

Что-то побудило ее не говорить Араму о конверте. Она чувствовала себя хранительницей тайны.

– Мама, кажется, рассердилась…

– Не волнуйся, сестренка. Ты же знаешь, какая она. Это пройдет.

– Нет, не пройдет, сам знаешь. Она всегда меня не выносила.

– Не говори так.

– Но это правда! Все это знают, не прикидывайся. Это секрет Полишинеля.

Арам смутился.

– Зачем делать вид, будто она меня любила, но не умела этого выразить? Мне от этого не легче.

– Она несчастна, вот и все.

Талин вскинула на него глаза.

– Ты всегда ее защищаешь.

– Это я тебя пытаюсь защитить. Не прощу себе, что не смог защитить тебя как следует.

– Защитить меня от чего?

– От родителей в том числе.

Талин была тронута. Она уставилась на свои ногти на ногах, покрытые ярко-красным лаком.

– А тебя кто защищал?

– Я не нуждался в защите. Я старший, я мужчина. Мне было легче.

Она повернулась к нему и спросила:

– Что мне делать с домом в Бандоле?

– Ты могла бы в нем поселиться.

– Ты серьезно?

– Почему бы нет? Ты всегда его обожала.

– Я любила его, потому что там была Нона. Без нее это просто дом.

– Он никогда не будет просто домом, ты же знаешь, – ответил Арам. – Ты всю жизнь работаешь без передышки. Почаще уезжать из Парижа пойдет тебе на пользу. Здесь становится нечем дышать.

– Я могу найти другую перевалочную базу в Бандоле.

– Я знаю. Я говорил не о базе, а о месте для жизни.

– Зачем?

– Чтобы осесть, Талин.

Она вытаращила глаза.

– Где осесть? Зачем?

– Ты сама осознаешь, какую ведешь жизнь?

Она напряглась, уже зная, что он скажет.

– Что ты делаешь с этим парнем?..

– Его зовут Матиас.

Арам раздраженно дернулся.

– Матиас… Что ты в нем нашла, черт побери? Его вечно нет, а когда он возвращается в Париж, у него все под контролем. Он и тебя контролирует, ты ни с кем больше не видишься.

Она вымученно улыбнулась.

– Что ты несешь? Матиас много работает, это правда, но когда он в Париже, мы ведем очень приятную жизнь. Бываем на людях, беседуем, видимся с друзьями…

– С какими друзьями – его? – воскликнул Арам. – Потому что с твоими друзьями ты больше практически не видишься.

– Я вижусь с Сибиллой и Грегуаром, и с Шарлем тоже…

– Он живет в Сингапуре!

Он заставил ее взглянуть ему в лицо.

– Ты изменилась, с тех пор как живешь с ним. Почему ты не говоришь мне, что происходит?

– Ничего не происходит, уверяю тебя.

Тревога захлестнула ее. Она ощущала странную дрожь во всем теле. Каждая клеточка опасно вибрировала, грозя распадом. Она заставила себя улыбнуться Араму. Они шли молча. Дойдя до своей машины, Талин остановилась и повернулась к нему.

– Ты не сердишься на меня?

– За что мне на тебя сердиться?

– За то, что Нона оставила мне больше, чем тебе.

– Она любила тебя больше всех, ты была ей как дочь.

Слезы потекли по щекам Талин. Она больше не пыталась их сдерживать.

– Лучшим решением было бы, наверно, продать дом.

– Ты шутишь? – воскликнул брат.

– С ним связано слишком много воспоминаний. А Ноны больше нет. У меня даже нет сил туда вернуться.

– Потерпи немного. Там будет видно. Слишком рано принимать такие решения.

У машины Арам обнял ее. Она села за руль, помахала ему рукой и уехала.

Всю неделю Талин изнуряла себя работой. Матиас прислал ей еще одно сообщение: контракт, над которым он работал, оказался сложнее, чем ожидалось, ему пришлось задержаться в Нью-Йорке еще на несколько дней. Несмотря на страх одиночества, Талин вздохнула с облегчением. В пятницу она купила билет на поезд и покинула Париж. На вокзале в Марселе взяла напрокат машину и направилась в Бандоль. Ее окружала густая растительность, разные оттенки зеленого смешивались в восхитительную палитру.

Молодая женщина свернула с шоссе и несколько минут ехала по проселку. Она остановила машину у зеленых ворот, покрашенных три месяца назад, и нажала кнопку пульта. Проехав по узкой аллейке, припарковалась у каменной лестницы. Талин хотела вернуться в дом Ноны одна и теперь смотрела на высокий розовый фасад гармоничных пропорций. С обеих сторон тянулся сад, густой и цветущий. Талин открыла дверь и вошла. Она ожидала, что вот-вот появится бабушка, ее жилет еще висел в прихожей. В гостиной все осталось как было. Голубые занавески закрывали французское окно, миндально-зеленый диван был накрыт любимым пледом Ноны. Талин запустила руку в сумку и потрогала пухлый конверт. Было ли в нем нечто большее, чем последняя воля Ноны? Решилась ли бабушка довериться перед смертью? Узнает ли она что-нибудь? Сердце Талин забилось чаще. Может быть, лучше порвать конверт? Никто ничего не узнает… Она отмахнулась от этой мысли, любопытство было сильнее. Как она может подвести Нону?

Талин положила письмо на стол, но не вскрыла. Ей хотелось пройтись вокруг дома, вернуться в знакомые места, повременить. Она поднялась по лестнице. На втором этаже заглянула в спальню Ноны, но была не в силах туда войти. Она пошла дальше по коридору в свою комнату. Солнечные лучи ложились на золотисто-желтые стены и потому казались еще ярче. Сильное волнение захлестнуло ее. Голубые этажерки, розовый ковер, занавески цвета морской волны окутывали комнату мягким светом. Талин села на кровать, на которой спала всю свою юность и даже после, когда уже работала в Бандоле. Она сбросила туфли и положила голову на подушку. Солнце просачивалось сквозь занавески, и на паркет ложились пятна света. Талин расслабилась и на несколько минут задремала. Открыв глаза, она повернула голову к двери. Ей казалось, что Нона здесь, ее амбровый аромат пропитал дом. Талин вышла из комнаты и наконец, собравшись с духом, вошла в спальню бабушки, которая перекрашивала ее каждый год. В прошлом году в чести был цвет морской волны, но в конце зимы Нона перекрасила все в голубой. Талин открыла платяной шкаф. Одежда, разложенная по цветам, образовала пастельную радугу, расцвеченную там и сям более яркими оттенками. Нона всегда была изысканно одета, накрашена, надушена. У нее было врожденное чувство стиля, которое она сохранила до конца жизни.

Талин спустилась вниз. Конверт терпеливо ждал на столе. Она направилась к веранде, которую Нона пристроила слева от гостиной. Они вдвоем часто сидели там, беседовали, читали, иногда выпивали. Талин прижала конверт к груди. Она боялась того, что ей предстояло обнаружить. Нона никогда ничего не делала сгоряча, она не оставила бы ей этот конверт, если бы в нем не содержалось что-то важное. Сделав над собой усилие, Талин открыла его. Внутри лежал запечатанный документ и еще один конверт, поменьше, на котором было написано: «Вскрыть в первую очередь». Талин повиновалась и достала несколько листков, исписанных почерком бабушки.

Дорогая моя Талин,

Я представляю себе, как ты в этом доме, который теперь твой, вскрываешь этот конверт, не зная, что в нем. Не спеши, сядь поудобнее, оглядись. Подыши. Я ближе к тебе, чем ты думаешь.

Талин подняла голову и повиновалась. Она удобно уселась в шезлонг и закуталась в плед Ноны, чей амбровый запах пропитал каждое волокно. Постаралась дышать как можно медленнее и продолжила чтение.

Ты – самое большое счастье моей жизни. Когда ты родилась, я пришла в роддом и полюбила тебя, едва увидела. Ты была самым чудесным подарком, какого только можно ждать от жизни. Прелестный младенец, веселый, улыбающийся. Девочка – солнечный лучик. Я, может быть, не должна бы тебе этого говорить, но, увидев тебя, я впервые стала матерью.

В каждой семье есть тяжкие секреты, незримые узы, бремя, передающееся из поколения в поколение. Мы выходцы из народа, который много страдал. Каждый народ несет в себе свои трагедии и надежды. Мы образуем единую человеческую цепь, каждый из нас призван неустанно узнавать, понимать, исправлять. Я хочу, чтобы, благодаря тому, что откроешь, ты смогла наконец жить своей жизнью и быть счастливой. Ты этого заслуживаешь, дорогая моя девочка, хотя до сих пор твоя чрезмерная чувствительность отчасти этому мешала. Я знаю, что она бесценна, когда ты создаешь духи, но зачастую оборачивается мучением в повседневной жизни. Пусть то, что ты откроешь, ответит на твои вопросы и принесет покой, который тебе так необходим. Я надеюсь, что ты простишь меня.

Я люблю тебя, дорогая моя детка. Не забывай, что я жива.

Нона

PS: Теперь ты можешь вскрыть второй конверт.

Талин удивил тон этого письма. «Я надеюсь, что ты простишь меня». Что Нона имела в виду? Она последовала бабушкиным инструкциям и вскрыла конверт. В нем была записка, написанная бабушкиным почерком, и маленькая карточка цвета розовых лепестков.

Мы с тобой часто играли в запахи. Я предлагаю тебе три душистых путешествия по следам твоих корней. Ты должна проходить маршруты последовательно, один за другим, не перескакивая. Будь очень внимательна, каждое слово важно. Счастливого пути, Талин.

Талин достала карточку.

ТАМ, ГДЕ РАСЦВЕТАЕТ ЖАСМИН, НАХОДИТСЯ ПЕРВЫЙ КЛЮЧ.

Талин сразу поняла, что имела в виду Нона. Она вышла в сад и направилась к душистым кустам пониже дома. Жасмин был первым запахом, который бабушка научила ее узнавать. Она вспомнила, как ребенком, закрыв глаза, вдыхала аромат этого цветка. Она наполняла им легкие до головокружения. Кусты были на месте, перед ней. А что теперь? Она подняла глаза, не зная, где искать. Камень на земле привлек ее внимание. Талин сдвинула его в сторону и обнаружила под ним вышитый лоскуток. Она погрузила руки в землю и порылась. Появилась маленькая завернутая в пузырчатую пленку шкатулка. Она взяла ее и развернула. Шкатулка из светлого дерева, инкрустированная перламутром, была заперта на ключик из кованого железа. Талин поднялась, прижимая к груди драгоценную находку. Солнце пробивалось сквозь листву, слегка приглушавшую его. Она любила свет Юга, он давал ей энергию.

Талин вернулась в дом, там было прохладнее. Светлую плитку на полу заливало солнце. Молодая женщина направилась к веранде и села в шезлонг. Она снова ощутила отрадное присутствие бабушки. Было ли это связано со стоящей перед ней деревянной шкатулкой? Или с домом, носившим на себе ее отпечаток? Талин повернула ключик и осторожно подняла крышку. Она достала еще один вышитый лоскуток, в котором снова оказался сверток из пузырчатой пленки, заклеенный коричневым скотчем. Развернув его, она обнаружила тетрадь в кожаной обложке на ремешке. Она расстегнула его. Заголовок был написан летящими буквами: Маленькая поэтесса из Мараша. Прямо под ним имя: Луиза Керкорян. Первая страница была исписана красивым почерком, изящным и ровным. Она начала читать.

Первая тетрадь

3

Моим домом стала Земля. Я жила в стольких местах, что они перепутались и смешались, образовав горькое и смачное кушанье, которое я хочу отведать не спеша. Сегодня свет моей жизни подрагивает, и я любуюсь безмятежностью неба. Мой дом – земля. Он маленький и уютный, прилепившийся к склону горы. Когда я открываю утром окно, воздух безбрежности пьянит меня, и я смотрю на такую красивую долину. Моя Кадиша… Здесь начинается мой путь к воскресению зари. Болит спина, и не гнутся руки от возраста. Я люблю это тело, непрестанно звонящее колоколом моих воспоминаний. Оно – картограф моего прошлого. Оно сохранило его ухабы, горы и бурные моря. Я созерцала столько лун и собирала столько обещаний…

Открывается дверь, и Йорайя, дочь моих соседей, входит в комнату, как и каждое утро. Ее кудрявые волосы рассыпаны по плечам, поцелуем птички она касается моего лба.

– Доброе утро, Луиза!

– Доброе утро, Йорайя. Ты смотрела сегодня на небо?

– Да.

– Оно сказало тебе что-нибудь?

Йорайя, смеясь, качает головой. А ведь небо разговаривает. Трепетом своих облаков, светом своей луны, жаром своего солнца, внезапностью своих дождей. Сегодня ни одно облачко не затеняет его сияющей синевы. Я часто задирала голову к небу, чтобы прочесть на нем мой путь. Порой глаза мои ничего не видели, а иногда страницы были попросту пусты. А бывало и так, что я не могла прочесть написанное на песке моей жизни. Или море спешило стереть следы. И оставались тогда на берегу только камни и острые ракушки.

Я готовлю чай. Крепкий, как я люблю, чтобы прогнать ночную дрему. На мне старый халат моей свекрови, память об Алеппо. Сколько воспоминаний усеивают, сталкиваясь, мою память… Я направляюсь в гостиную. Комната маленькая, но в ней можно вволю мечтать. Я часто сажусь в старое кресло и отпускаю мысли бегать по облакам. Пишу незримые стихи нитями времени. Как знать – быть может, ангелы, уютно устроившиеся в космосе, когда-нибудь сумеют их прочесть… Сколько себя помню, я всегда ощущала их присутствие. Но должна сказать, ни одно лицо так и не показалось! Может быть, я слышала лишь свое собственное эхо. Какая разница? Жизнь есть движение.

Я родилась богатой, но богатство улетело, как туча птиц. Я никогда не имела ничего, кроме слов. Ни меда, ни оливковой косточки. Только мои воспоминания принадлежат мне. Они словно запечатлелись во мне зыбкими следами. В иные дни их освещает солнце, в иные ночи овевает ледяной вихрь.

Ребенком я слушала, как пробуждается дом моего деда. Мы жили в Мараше, в Турции. В этом городе, недалеко от Сирии, я и родилась. Мой дед Овсеп Керкорян, армянин, был депутатом турецкого правительства.

Он напоминал мне рифы в море, укрытые бурными волнами, но выступающие из воды при отливе. Я вспоминаю все это уже несколько дней, распаковывая сундуки своей памяти. Вчера утром я открыла золоченую шкатулку, где хранились памятные бумаги. Они словно стая разноцветных бабочек, и я смотрю, как они разлетаются. Я нашла мои давние стихи и читаю по одному каждый день. Иногда я толком не знаю, кто пишет чернилами на белом листе.

Вдохновение – оно как ветер. В иные дни дует сильно, а в другие его вовсе не слышно. Я смотрю на мои тетради, пожелтевшие от времени. Прикасаюсь к их шершавой поверхности и возвращаюсь на годы назад, в пору моего детства. Пение воды в фонтане, мамин лавандовый запах, фигура деда… Тихонько уходит утро, такое же, как в Кадише. Я тронула другую тетрадь, и ее кожаная обложка обожгла меня. Это прощальная тетрадь, полная криков и маков. Мои мысли – их несут воробьи, которых я кормлю каждый день, как делала всегда, – пробили себе дорогу сквозь облака.

Наверно, если бы я не смотрела, как живет дед, и не выросла в его доме, то погрузилась бы в пучину отчаяния. Но когда живешь подле человека, который до такой степени впитывает солнечный свет, можно ли поверить в тень? Я часто приходила в его большой кабинет и задавала множество вопросов, на которые он всегда отвечал. Наш дом был построен буквой U, в несколько этажей. В центре раскинулся большой двор с бассейном из флорентийского мрамора. В городе было много источников, и вода текла днем и ночью. Я слышала ее в ночной тишине, когда с восторгом устремляла взгляд к звездам, дремлющим в темно-синем небе. Вода всегда была для меня лучшей в мире музыкой, богатой множеством звуков: бурное море, журчащий ручеек, быстрая река, хрустальный водопад, безмятежный фонтан…

Дед был важным человеком. Он занимался коммерцией и владел несколькими филиалами в Манчестере, Константинополе и Бейруте. У него был даже банк, которым управлял мой отец, и многочисленные владения: леса, стада овец, фисташковые плантации… Мой отец познакомился с моей матерью в деловой поездке в Бейруте, их свадьбу сыграли в Париже, а после этого они отправились в путешествие по Европе. Мама казалась мне еще прекраснее, чем луна в те ночи, когда она полная. Каждый вечер она целовала меня в щеку, и ее аромат лаванды расцветал по всей комнате. Она выглядела феей, почти бесплотной – такой была ангельски терпеливой. Нас было трое детей, и мы постоянно оспаривали друг у друга ее любовь. Когда она устремляла взгляд на нас, мы прикасались к тайне. Ее черные зрачки чудесным образом переносили нас в более милосердный мир.

Мой старший брат Пьер был самым буйным. В семь лет один из слуг выловил его из большого бассейна во дворе, куда он нырнул, не умея плавать. От неописуемого страха дрожали даже стены дома, пока дед всеми силами пытался его откачать. Его не ругали, потому что достаточно было маме посмотреть на него, чтобы он успокоился. Так и вижу его, лежащего на итальянском мраморе, отчаянно ищущего в мамином взгляде доступа в ее зачарованный мир и видящего в нем только горе и тревогу. Он закрыл глаза и поднялся, не сказав ни слова, маленький и пристыженный. Потом удалился, еще мокрый, оставляя за собой лужицы, словно собирался утопить свое горе, и рухнул на кровать, заливаясь слезами. Папа запретил маме его утешать. Я оставалась рядом с ней, пока она заканчивала работу над вышивкой, но сердце ее было на постели, где рыдал ее сын, чудом спасшийся от горестей детства.

Мария, наша младшая сестренка, была очень хрупкой. Все заботились о ней бесконечно бережно. Она не должна была делать резких движений и слишком напрягаться, утомляя свое сердечко. Мама часто ласкала ее. Я могла бы обидеться на такое неравное распределение любви. Но дед привил мне немного своей доброты, и я многое понимала, не задавая вопросов.

По субботам вся семья отправлялась на прогулку к чудесному месту, где было не меньше сорока источников. Мы устраивали там пикник, смеялись, бегали и кричали, обращая свою невинность к доброму небу. Пьер однажды нашел скарабея, который полз по стеблю. Серебристо-голубые отблески его крыльев были до того красивы, что мы так и стояли, глядя на него, пока наше созерцание не нарушили голоса взрослых. Пора было домой. Что сталось с тем прекрасным скарабеем, когда людское безумие замарало это место грязью? Иссякли ли источники?

Мы ездили в коляске в построенную дедом школу. Там царила гнетущая серьезность, являвшая резкий контраст с нашим миром детства. Армянские монахини-католички не шутили с ритуалами. Нам полагалось молча пройти в строгий двор и, построившись парами, шагать в класс. Пьер учился в другом здании, с мальчиками, и мы его никогда не встречали. Монахини давали уроки, и, хотя дед запретил телесные наказания, дисциплина у нас была строжайшая. Я сидела у окна. Когда уроки затягивались, я смотрела на небо. Все мое существо подхватывала волшебная волна, я покидала класс и улетала на свободу. Что-то билось в моей груди, что-то, не желавшее сидеть взаперти в моем детском теле. И всегда звук голоса приводил меня в себя. Безбрежность должна была вернуться в свое маленькое воплощение, и мне казалось, будто я слышу, как она плачет внутри меня. Я писала в школьной тетради, пытаясь сосредоточить свое внимание на том, что слышала. Но разве школа могла объяснить несказанное? Разве подготовили меня к тому, что мне предстояло увидеть несколько лет спустя? Разве было что-то в моих тетрадях по арифметике, что научило бы меня, как защититься от зверств?

В иные дни я возвращалась домой усталая, чувствуя себя бедной и обездоленной. Я терла сердце о душу, как кремень, надеясь высечь искру. Дед всегда чувствовал по моему виду, что день выдался плохой и пустой. Тогда он брал меня за руку и всегда находил что мне показать. Чтобы я могла сесть за его письменный стол, он клал на стул несколько толстых словарей, и я усаживалась на них, трепеща от счастья. Его стол был сделан из цельного дерева. Я клала на него локти, как это делал он, и мысленно обращалась к сановным особам, которых так часто видела перед ним. Потом я гладила рукой его бювар из черной кожи, от которого исходил незабываемый запах сена. Годы спустя, оказавшись в Сирии, я обходила базары в поисках этого вечного запаха. А больше всего меня завораживал его светящийся глобус, по которому я водила пальцем.

– Смотри, дедушка! Я обошла вокруг Земли!

Он смеялся и упирался в Землю длинным тонким пальцем.

– Я тоже!

Множество и множество раз мы путешествовали вокруг Земли, проносясь над странами, о существовании которых я не ведала. Он преподавал мне, на свой лад, легко и тонко, неутолимую силу воображения. Мой палец часто упирался в Италию. Изо всех сил я пыталась хоть одним глазком увидеть хотя бы одного ее жителя. Иногда мне казалось, будто я слышу, как переливается смех и звучит музыка. Я воображала себя итальянкой, не зная толком, что это значит. И думала, что, может быть, на другом конце света маленькая девочка упирается пальцем в Мараш и пытается вообразить мою жизнь. Дед утверждал, что полет мысли не остановить, что она – мощная волна, которая накатывает на мир и заставляет нас расти. Сам он был таким большим, и я была уверена, что думал он часто и много! Ему иногда даже приходилось наклоняться, чтобы не стукнуться головой о притолоку.

Мы с Пьером и Марией обедали в маленькой гостиной, специально оборудованной для нас. Я сидела в кресле, достаточно высоком, чтобы почувствовать себя важной птицей, и ела, не думая о том, что однажды в моей тарелке ничего не будет. Нам подавали слуги, мы их обожали, а они нас баловали. Эти дни казались вечными, запечатленными в памяти времен. Ничто никогда не разобьет радуги, думали мы, не превратит взрывы нашего смеха в плач. Мы были добрыми королями маленького сказочного королевства, а его подданными были скарабеи, рыбы, птицы и кошки.

Птицы всегда были моей страстью. Я смотрела, как они снуют туда-сюда, смеясь над нашей неспособностью делать так же. Они взлетали до крыши дома и устремлялись головой вниз к земле, но не разбивались, а взмывали к другим высотам. У меня была собственная птичка, которую я назвала Пия. Пьер смеялся надо мной.

– Ты дурочка, Луиза. Ты зовешь Пиями всех птиц, потому что не можешь ее узнать. Они все одинаковые!

Но я была абсолютно в себе уверена.

– Нет, посмотри, у Пии большое тело и маленькая взъерошенная головка. Я узнаю ее из тысячи!

– Скажешь тоже!

Мое сердце переполняла любовь к Пии, и я каждый день приносила ей поесть. Родители посмеивались над моей привязанностью к этой птичке, а дед часто спрашивал, как она поживает. Я ловила его устремленный на меня добрый взгляд, как будто он находил в моей большой любви к Пии смысл, мне еще не понятный. Но однажды Пия вдруг исчезла. Утро показалось мне странно тихим. С бешено колотящимся сердцем я вскочила с постели, чтобы ее поискать, но ее нигде не было. Как же я горевала, это было невыносимо!

Несколько дней спустя сестра Эмма, монахиня, которую я любила больше всех, задала нам написать стихотворение. Разумеется, я сочинила стихотворение про Пию. Когда она вызвала меня, я вышла к доске, оробев. Я произнесла первые слова, как будто просто кружила вокруг них, и они бесцельно бились о стены. Я на миг остановилась и вдруг увидела их записанными в моих мыслях: ряд слов образовал картину, графику, обладающую собственным ритмом. Я изо всех сил думала о Пии и хватала слова в охапку, с горячностью их поднимая. И вдруг эти охапки слов проникли в сердце класса и распространились повсюду, как по волшебству.

Пия, твои крылья бьются в сердце моем,

распахни небо ночное надо мной…

Пия, да будет солнце в моих снах,

тысячу песен мне спой…

Пия…

Когда я закончила читать, в классе наступила тишина. Сестра Эмма посмотрела на меня затуманенными глазами.

– Спасибо, Луиза. Это было очень красиво.

Думаю, я по-настоящему родилась в ту минуту и должна была на весь остаток моих дней запомнить это бурное рождение, выбросившее меня на берег восторга. Я села на свое место с высоко поднятой головой, счастливая и гордая, только сердце отчаянно колотилось. Остальные уроки тянулись, показалось мне, целую вечность.

Когда наконец пришло время возвращаться домой, я с пылающим сердцем побежала в кабинет деда. Постучалась в дверь и вошла. Он смотрел на мое раскрасневшееся от возбуждения лицо и, улыбаясь, ждал объяснений.

– Дедушка, я знаю, чем буду заниматься, когда вырасту: я стану поэтессой!

Он посмотрел на меня добрыми глазами и улыбнулся.

– Тебе не надо так долго ждать, чтобы быть поэтессой, Луиза. Просто тебе придется приручить много слов.

Я смотрела на него, глаза мои блестели. Но вдруг сердце у меня сжалось, потому что я вспомнила, что больше не увижу Пию.

– Знаешь, дедушка, я не понимаю, почему Пия улетела. Думаешь, я недостаточно любила ее?

– Пия тебе не принадлежала. Никто не должен ставить решетки в своем сердце, потому что оно просторно, и любовь, которую в нем сеют, прорастает каждый день.

Я тогда не поняла глубокого смысла этого урока, который вспомнила много позже, в дни внутреннего голода. Но в тот момент только судьба моей птицы интересовала меня. Дед обернулся, снял с полки своего большого книжного шкафа маленький словарь в черном кожаном переплете и протянул его мне. Я взяла его с почтением.

– Ты думаешь, мое стихотворение вернет Пию?

– Как знать? Слова обладают большой силой, Луиза.

Я побежала в свою комнату, прижимая к сердцу маленький словарь. Забралась под стол, в свое любимое убежище, и с восторгом открыла чудесный сад слов, который подарил мне дед. Меня огорчило количество слов, которых я не знала, и я испугалась, что придется ждать века, прежде чем я стану поэтессой.

По мере того как шли дни, не принося никаких вестей о Пии, тревога сходила на нет. Я перерезала невидимую пуповину, связывавшую меня с ней, и покончила с понятием собственности. Дедушка был прав. Зачем запирать в клетку свободу? Дни мои стали спокойнее, и я уже думала о Пии без боли, представляя себе, как она порхает и щебечет под другими небесами, когда она вдруг появилась откуда ни возьмись, похудевшая, села на мое окно и сидела там, ожидая, когда я ей открою. Она очень громко пела, и я была рада, что это видит Пьер, столько смеявшийся надо мной. Дед тоже заметил, что птица прилетела.

– Ты видел, дедушка? Это мое стихотворение ее вернуло! Волшебные слова! Волшебные слова!

Он улыбнулся и подмигнул мне. Его глаза всегда были для меня гигантской книгой, из которой можно почерпнуть все. Они были целым миром, глубоким и добрым миром. Пия изменила мое восприятие любви, сделав меня более свободной и способной любить, ничего не ожидая взамен. Любовь питается сама собой и растет, пока не достигнет неба. Та, что я несла в себе, была слишком тяжела для меня в таком юном возрасте. И дед взял на себя часть моей ноши, думая вернуть мне ее в тот день, когда мои непаханые земли будут готовы к посеву и жатве.

Однажды утром он пришел за мной в мою комнату.

– Луиза, ты мне нужна.

Мое сердце подпрыгнуло в груди. Я была готова сделать все, о чем бы он меня ни попросил. Я вошла в маленькую арабскую гостиную и увидела старого человека, который смотрел куда-то вдаль выцветшими, бесконечно голубыми глазами. Казалось, он вглядывается в скрытые миры, в которых заплутали когда-то его мечты. Я наблюдала за ним без звука, думая, что есть в нем подспудная грусть, гигантская память. Его грубая темная кожа была изрезана морщинами, образуя как бы рты на сморщенном лбу, водопад вдоль толстого носа. Под глазами залегли болота, те, что полнятся слезами в тайне ночи. Его брови напомнили мне лес густых трав, клонящихся под ветром, борода – полярную реку. Уши походили на рожки. Курчавые волосы терялись в бороде. От него исходило что-то печальное, глубокое и просторное.

– Вот моя внучка Луиза, она поэтесса, – сказал ему дед.

Этот человек только что потерял двух своих дочек в аварии. Он пришел просить деда оплатить похороны. Дед, разумеется, выложил нужную сумму и пригласил меня, чтобы я написала письмо с сообщением об утрате родным старика, жившим в Алеппо. Вот тут я пожалела, что в школе столько смотрела на небо, вместо того чтобы старательно учиться правописанию. Дед усадил меня за свой письменный стол, рядом с глобусом, заливавшим комнату мягким оранжевым светом. Старик сел напротив меня. Когда я, дрожа от страха, писала письмо, мне показалось, что я раздвоилась и вижу себя делающей то же самое в другом городе. Мне не пришло в голову, что дед, позвав меня сегодня утром, пролил в сердце старика немного отрады его ушедших дочерей. Когда он ушел, я невольно спросила себя, сколько же на этой земле людей с такими кровоточащими сердцами.

4

Большое здание сиротского приюта, попечителем которого стал мой дед, манило и завораживало меня. Это был старый дом собраний мормонов, в котором сохранился большой крытый бассейн, служивший прежде для ритуалов второго крещения. Я часто думала обо всех этих детях, засыпающих вечерами без маминого запаха лаванды.

Пьер, Мария и я примерно раз в месяц бывали в сиротском приюте с дедушкой и мамой. Когда мы входили в большое здание, сердце сжималось при виде брошенных детей. У них были уроки, точно так же как у нас. Наверно, некоторые тоже мечтали, улетая глазами в небо. Мама всегда была с ними ласкова. Они поднимали на нее взгляды, алчущие нежности. На несколько часов она становилась единственной звездой в их пасмурных небесах. Пьер быстро заводил друзей среди самых озорных, и дедушка, который терпеть не мог баловства, ласково, но твердо призывал его к порядку. Брат, казалось, всегда искал причину ослушаться, но в конце концов повиновался, как бы нехотя.

Я же познакомилась с Жилем, маленьким робким сиротой старше меня на год. Как только я его увидела, мое сердце забилось чаще, я даже испугалась, что Жиль услышит его стук в тишине. Его темные волосы и смуглая кожа удивительно контрастировали с очень светлыми зелеными глазами. Когда они устремились на меня в первый раз, я невольно ощутила связь с ним, как будто он безмолвно говорил со мной на своем таинственном языке. Жиль был непохож на других и всегда держался в стороне. Когда мы входили в класс, дети замолкали и смотрели на деда с почтением и благодарностью – монахини давно объяснили им, что они обязаны своим спасением этому доброму и благородному человеку. Но Жиль глядел на него иначе. Казалось, в нем трепетала обида, стойкая, хоть и неуловимая. Его колючие глаза обладали силой пули, выпущенной в упор. В приюте было около ста двадцати детей, и мне поначалу не представлялось случая обратиться к нему. Когда наступало время уходить, по классу проносился печальный вздох. Я искала взгляд Жиля, затерянный среди других. Иногда он смотрел на меня лишь в самую последнюю минуту, когда я уже поворачивалась, чтобы уйти. Его глаза кипели и втягивали меня, и я спрашивала себя, что же так сильно в нем дрожит.

Вернувшись домой, я устремлялась мыслями к Жилю: вот он, наверно, идет в столовую среди сотни таких же невинных, брошенных на съедение жизни. Потом наступал час обеда. Пьер, Мария и я гуськом направлялись в маленькую ванную вымыть руки и прополоскать рты. Монахини в школе советовали нам хорошенько полоскать рот, чтобы ложь не разъедала изнутри наши тела. Я лгала нечасто, но в сомнениях так усердно полоскала рот, что Пьер смеялся надо мной.

Я посвятила в тайну моего сочинительства только деда, потому что боялась колкостей Пьера, всегда готового посмеяться над моими чаяниями. Он любил соревноваться и терпеть не мог проигрывать. Этот последний пункт часто беспокоил дедушку, потому что, сказал он нам однажды, «в жизни надо уметь проигрывать, чтобы иметь возможность выиграть». Но Пьер к нему не прислушивался. Его вспышки гнева были известны всему дому. Мы замечали знаки, предвещавшие их. Пьер становился белее снега, потом вдруг заливался багровой краской, как будто раскаленное пламя готово было его пожрать. У нас оставалось несколько секунд, чтобы укрыться, пока на дом не обрушилась гроза. Зачастую деду приходилось выходить из своего кабинета, чтобы успокоить Пьера, и тогда тот уходил к себе в комнату, устав от собственного гнева.

Открыв для себя слова, я обрела невиданную доселе силу, и долгие утренние часы, проведенные в школе, были мне все более невыносимы. Я смотрела на небо, затерявшись посреди скучного урока, и сочиняла стихотворения, пользуясь облаками как школьной тетрадью. Ветер толкал мое облако, словно переворачивал страницы времени. Часто я складывала ладони и опускала голову, вымаливая у Бога стихи.

– Пожалуйста, посей семена в моем сердце, чтобы дерево поэзии пустило во мне корни!

Однажды, вернувшись из школы, я искала повсюду мою тетрадь со стихами, но нигде ее не находила. Я обшарила все углы комнаты, неудержимая паника накатила на меня. Мое единственное сокровище исчезло. Меня вдруг выбросило в серые воды обыденной жизни. И снова я пошла к деду с покрасневшими глазами.

– Мы отыщем твою тетрадь, Луиза. Твои стихи не пропали. Ты их родила, теперь они живут своей жизнью.

Я посмотрела на него, ошеломленная этими словами.

– Но, дедушка, если ни Пия, ни мои стихи мне не принадлежат, есть ли вообще на этой земле что-то мое?

Дед посмеялся над этим вопросом, заданным под воздействием праведного гнева.

– Ничто не принадлежит тебе, Луиза. Но ты в ответе за цветок, который растет в тебе день ото дня.

Я опустила глаза, пытаясь заглянуть в себя. Потом побежала в свою комнату и выпила большой стакан воды, чтобы мой цветок рос побыстрее.

Вечером за ужином Пьер с важным видом прочел одно из моих стихотворений. Так вот кто украл мои слова! Я громко закричала, требуя мою тетрадь. Услышав наши вопли, пришла в гостиную мама. Я разрыдалась и пожаловалась на брата, открыв таким образом матери мои поэтические таланты самым жалким образом. Ей достаточно было без слов устремить взгляд своих больших глаз на Пьера, чтобы он встал из-за стола и вернул мне мою тетрадь.

Прости меня, дитя мое, что описываю все это так подробно, но мне нужно поделиться с тобой воспоминаниями. Рассказывая тебе все, я извлекаю их из сундука моей памяти, в котором они заперты слишком давно…

Папа часто уезжал. Когда он возвращался, Пьер, Мария и я с нетерпением ждали рассказов о его путешествиях. Страны, в которых он побывал, были для меня неиссякаемым источником грез. Особенно я любила, когда он рассказывал нам про Ливан и его пестрые базары.

– Тебе бы очень понравилась страна кедров, Луиза, – всегда говорил он мне.

Потом наступал столь желанный момент раздачи подарков – вещиц, которые он выбирал специально для нас. Я расставляла их в своей комнате с каким-то даже благоговением, зная, что каждый из этих подарков приехал из другой страны – Италии, Франции, Сирии, Египта или Ливана.

Вернувшись из Бейрута, отец подарил мне однажды фотографию кедра, над которым кружила туча птиц. Я рассматривала снимок вместе с Марией и была ошеломлена тем, что обнаружила.

– Смотри, у него два глаза и рот!

Она уставилась на фотографию, вытаращив глаза, потом повернулась ко мне и прошептала:

– Но значит… Он живой!

Я прижалась к фотографии ухом, и Мария тотчас последовала моему примеру.

– Послушай, Мария, он дышит!

Мы обе одновременно почувствовали его ровное дыхание. Пьер получил в подарок медную саблю, а Марии досталась восхитительная шкатулка для украшений из резного дерева, инкрустированная перламутром. Мы висли на шее у папы, пока мир не призывал его в очередной раз и он не исчезал на несколько недель из нашего привычного окружения. Я прижималась щекой к его бороде и вдыхала запах табака, который он курил. Я любила смотреть на этот ритуал, начинавшийся с прочистки великолепной черной трубки. Папа резкими движениями выбивал ее о подошву, наполнял душистым табаком и чиркал спичкой, чтобы поджечь его. Чуть едкий запах наполнял комнату, щипал глаза. Папа несколько раз затягивался, раскуривая трубку, и откидывал голову назад, наслаждаясь бесконечным покоем этого момента.

Половину рабочего времени дедушка принимал посетителей и выслушивал их жалобы и просьбы. Иногда он разрешал мне присутствовать при этих разговорах: я тогда должна была прятаться под столом. Однажды в его кабинет вошел старик в грязной одежде. Я видела только ноги: они почти не отрывались от пола, пока старик шаркал к большому креслу. Он огляделся, не решаясь сесть, пока дед сам не предложил. Этот человек принес с собой неописуемую тревогу, почти осязаемую, словно наполнившую воздух тяжелой серой пылью. Я инстинктивно отползла, прижимая к сердцу тетрадь со стихами. Дедушка сказал старику «добро пожаловать», а тот вдруг упал на колени, сложив руки в жесте отчаяния и патетической печали.

– Дайте мне поесть… Пожалуйста!

Я сидела неподвижно, с бешено колотящимся сердцем, не зная, кинуться ли ему на помощь или, наоборот, продолжать прятаться, чтобы он не знал о еще одном свидетеле его бедственного положения. Дед встал и обошел письменный стол.

– Прошу вас, любезный, встаньте.

Несчастный закрыл залитое слезами лицо руками с черными ногтями. Дед вызвал слугу и сам отвел гостя на большую кухню, где тому подали горячий обед. Дед приказал дать бедняге еды с собой и велел ему завтра же явиться к управляющему, чтобы получить работу. Я смотрела, как старик ест. Видела, как мало-помалу просияло его лицо, потому что к нему возвращались силы и надежда. Напоследок ему принесли десерт и кофе. Он дважды попросил добавки, словно отгонял призрак нужды и убеждал себя, что это ему не снится. Дед смотрел на него, улыбаясь.

– Как вас зовут?

Старик с минуту поколебался, как будто забыл, что он – человек, что был когда-то ребенком с веселым смехом и чистой душой. Имя свое он произнес с особым удовольствием.

– Меня зовут Сами.

Потом слуга наполнил ему ванну, и он ушел домой чистым и сытым. Он опустился на колени на гравий у порога дома и поцеловал лакированные ботинки деда, а тот поднял его и протянул ему руку, назвав «любезным» еще раз.

Когда я вернулась в свою комнату, сердце мое разрывалось от эмоций. Я села за столик и записала в тетрадь второе стихотворение, которое назвала «Бродяга»:

Прошу помощи, а не жалости,

права на человеческий взгляд…

Я человек, а не отброс, я одинок,

а голод хуже, чем яд…

Посмотри в себя, я – твое отраженье,

что, если ты – мой брат…

Этот опыт глубоко потряс меня, дорогое мое дитя. Человек, ровесник моего отца, оказался настолько обездоленным – это изменило мое представление о многом, и ледяной сквозняк проник сквозь шелковые шторы, которыми было задернуто мое детство.

На Пасху дедушка всегда звал нас в большую арабскую гостиную и просил помочь слугам собирать тюки с одеждой для бедных. Каждый из нас должен был расстаться с вещами, которые больше не носил. Мария, в своей бесконечной доброте, хотела отдать все, что имела.

– Я хочу отдать все, что у меня есть, мама. Я оставлю себе только одно платье.

– Нет, Мария. Оставь себе одежду, которую еще носишь, и отдай только то, что больше не надеваешь.

Мария смотрела на нее, не понимая.

– Но, мама, если все эти люди такие бедные, мы можем отдать им все!

– Но, если мы отдадим им все, сами станем бедными.

Мария, задумавшись, смотрела на маму своими большими чистыми глазами.

– Но, если так случится, мама, нам помогут те бедные, которым помогали мы!

Простота ее рассуждений всегда смешила нас, но ее удавалось переубедить, зачастую после замечания Пьера, что, пока мы разговоры разговариваем, бедные ждут. Мария уходила с мамой в свою комнату и прилежно выбирала одежду, которую собиралась отдать. К концу дня тюки занимали весь ковер. Слуги грузили их на тележки и увозили, останавливаясь перед другими домами, чтобы собрать больше вещей. Потом их везли в церковь, где одежду раздавали. Дедушка всегда добавлял сумку, набитую деньгами, а также ткани, мыло и изящные вещицы, зачастую привезенные из Сирии. Он говорил мне, что одежда лишь восполняет нужду, тогда как излишки приносят истинное удовольствие.

Вечером, в тишине своей комнаты, я думала о маленьких девочках, которые будут носить нашу одежду – мою или Марии. Я спрашивала себя, достанется ли им что-нибудь от нас – запах или волосок, попавший за подкладку или обмотавшийся вокруг пуговицы. Я думала, что одна из них на короткий миг станет мной, впервые надев мою блузку, пока ее запах не сотрет следы моего.

Я хочу передать тебе немного твоей культуры, дорогое мое дитя, как дед передал ее мне. Семь недель до Пасхи мы не ели никакой животной пищи: ни мяса, ни яиц, ни молока, ни сыра, ни масла. Все, что мы ели, было либо вареным, либо жареным на растительном жиру. Я была очень горда: Иисус знал, что я не ем животной пищи. За это я просила его быть милосердным к моему брату, который продолжал объедаться молоком и маслом, постепенно опустошая кухонные запасы. В четверг на Страстной неделе город заполняла суета. Мы ели вареную чечевицу, спрыснутую уксусом, а потом красили пасхальные яйца. В пятницу пекли чорег, изумительно вкусный плетеный хлеб, для которого нужны были яйца, мука, сахар, молоко, масло, дрожжи, куколь, махлеб и семена белого кунжута. Чтобы приготовить его, требовалось большое умение и бесконечное терпение – надо было несколько раз вставать ночью и месить тесто, чтобы оно хорошо поднялось. В воскресенье мы всей семьей отправлялись в церковь, где все с жаром молились. Потом мы навещали старейшин общины, которые всегда угощали нас сладостями, и возвращались домой, чтобы наконец съесть чорег. Каждый получал кусок, и мы медленно, со вкусом жевали, а потом брали крутые яйца и били их, стукая друг о друга. Это были дни, полные счастья. Больше всего на Пасху я любила, когда нам рассказывали, как Иисус провел сорок дней в пустыне, среди диких зверей, и ангелы прислуживали ему, а дьявол искушал. Я пыталась понять, что значит «искушает дьявол». Может быть, он искушал Пьера, когда тот, несмотря на запрет, не мог устоять перед соблазном съесть яйцо?

Я шла к деду, чтобы расспросить его обо всех этих вещах, которым нас учили и которые мы понимали так плохо. Мы-то были христианами, но ведь существовали и другие религии. И другие необязательно верили в то же, что и мы, – так что, в сущности, вопрос был в том, кто прав.

– Сколько красок ты можешь насчитать, когда смотришь на сад? – вопросом на вопрос ответил дед.

Я принялась считать, но быстро обнаружила, что их слишком много, чтобы определить точное количество.

– Все цвета образуют друг с другом новые гармоничные сочетания. Представь себе этот сад в одном цвете. Это же будет смертельно скучно, правда? Так же обстоят дела и с религиями. Они образуют огромную цепь, и из каждого зерна произрастает новый цветок в Божьем саду.

Я очень точно поняла, что он мне сказал, и посмотрела на сад новыми глазами. Сколько раз дедушка отвечал на мои детские вопросы?

Я рассказала все это Марии.

– Это значит, что сад, где растут одни только розы, – не настоящий сад? – спросила она.

– Вот именно. Дедушка сказал, что для созданий, которые растут в саду, лучше, чтобы было много разных цветов.

– Создания, которые растут в саду, – это мы?

– Точно!

Мы серьезно посмотрели друг на друга, проникшись этим уроком.

Бабушка слегла. Она жила в большой зеленой спальне, далеко от комнат, где мы проводили все свое время. Мы знали только, что она очень больна, что нам запрещено заходить в крыло дома, где была ее комната, и тем более входить к ней; я смутно помнила, какой она была четыре-пять лет назад, как она наклонялась поцеловать меня или помогала маме заплетать мне косички. Мало-помалу она исчезла из нашей жизни, а мы, тогда еще совсем маленькие, не задавали вопросов. Однажды, бродя по дому, я подошла к ее спальне. Тихонько открыла дверь. Комната была погружена в сумрак. Кислый запах витал в воздухе. Я невольно отпрянула. Бабушка с трудом повернула голову ко мне и сделала знак войти. Ее красивые глаза глубоко запали, а исхудавшие щеки так ввалились, что их не было видно. Я не смела шевельнуться. Она с трудом взяла меня за руку и сжала ее. Что-то произошло от этого прикосновения, как будто слияние душ, из которых одна уже знала все, а другая не знала ничего. Страх и брезгливость, которые я испытывала к тому, что сжигало ее, не зная в точности, что это, в эту минуту вдруг испарились. Я посмотрела на ее бесплотную руку, сквозь которую почти можно было читать – так проступали на ней вены.

Дверь открылась; вошел дедушка и удивился, увидев меня. Бабушка попыталась привстать в постели, но не смогла.

– Луиза… моя внучка… она пришла, – выговорила она.

Дедушка сел по другую сторону кровати и взял бабушку за руку. Она улыбнулась, показав рот, в котором не осталось зубов, и уснула в спокойствии предвечернего часа.

Вернувшись в свою комнату, я схватила тетрадь со стихами, чтобы выплеснуть в нее слова, которые так громко звучали во мне, когда я думала о бабушке.

Через несколько дней, возвращаясь из школы, Мария нашла оголодавшего котенка, бродящего в поисках пищи. Она попросила слугу остановиться, но тот отказался, испугавшись, что от бедного животного может заразиться всякими болезнями. Мария не могла вынести вида маленького брошенного существа. Она закатила истерику, и слуга был вынужден направиться к котенку, который испуганно попятился. Тут подошла и Мария и ласково заговорила:

– Иди ко мне, котик… Иди сюда!

И малыш бесстрашно пошел к ней. Мария несла его на руках до самого дома, куда срочно вызвали ветеринара, чтобы он осмотрел животное. Врач сказал, что котенок совершенно здорово, к нашему несказанному облегчению. Марии разрешили оставить его себе. Она назвала его Прескоттом. Маленький армянский котенок получил имя английского лорда и быстро стал полноправным членом нашей семьи. Все мгновенно к нему привязались. Мария его обожала. Она проводила с ним все свободное время, пытаясь воспитать. Он быстро приучился к чистоте и даже стал приносить нам предметы, которые мы бросали. Еще он умел скрестись в окно и перепрыгивать через скамеечку, которую Мария ставила на ковер в своей комнате. По утрам я открывала дверь в комнату Марии и заставала их с Прескоттом крепко спящими. Но как ни баловали его мы все, он оставался маленьким и довольно худеньким. Даже Пьер часто играл с ним после школы. Когда котенок оказывался с Пьером, его поведение совершенно менялось. Даже по походке было понятно, что зверек – настоящий самец. Правда, когда в комнату входила Мария, Прескотт тут же забывал о своих мужских повадках и бежал к ней.

Мы с Марией часами могли сидеть в своих комнатах и вырезать бумажные фигурки, которые она тщательно раскрашивала. Потом мы наклеивали их на картон для жесткости. Это были наши «бумажные люди». Целая семья, с живой и здоровой бабушкой, дедушкой с глазами синее неба, мамой цвета лаванды, котенком…

Смерть бабушки стала первым событием, ранившим мой детский мир. Я знала, что она больна, но мне казалось, что с нами ничего не может случиться, что наши дни, проведенные рядышком, обезопасили нас от несчастья. Я вернулась под вечер из школы и застала в доме суету. Слуги велели мне подняться к себе в комнату. И тут же что-то стукнуло в сердце, как три удара гонга, что звучат в театре перед тем, как поднимется занавес. Я была готова разрыдаться, как будто уже угадала дальнейшее, и все мои плотины мало-помалу сдавались под давлением. Я побежала в кабинет деда. Он сидел один в хорошо знакомой мне обстановке.

– Дедушка!

Он раскинул руки и крепко обнял меня. И тут я внезапно поняла, что бабушка никогда больше не проснется в своей постели и не посмотрит на меня с улыбкой. Огромная слеза перелилась через ресницы, потекла по щеке и затерялась в складках дедушкиной одежды. Он погладил меня по волосам, не говоря ни слова, и, несмотря на его сильные руки и прямую спину, я почувствовала, как и в нем поднимаются воды. Его река вышла из берегов, и он тихо заплакал посреди своего большого кабинета, куда столько людей приходило за утешением. К нам пришел папа и тоже разрыдался. Меня поразил вид плачущих папы и дедушки. Я отчаянно цеплялась за дедушкину руку, чтобы он знал, что я с ним в этот печальный момент.

– Луиза, куда ушла бабушка? – спросила меня Мария, когда я пришла в ее комнату.

Я не знала, что ей сказать. Я всей душой искала ответ, который мог бы удовлетворить нас обеих. Я не видела бабушку мертвой и не понимала, что это значит. В последний раз, когда мы с дедушкой уходили из ее спальни, она улыбнулась и погладила меня по щеке. Что же могло произойти между этой последней минутой и слезами, которыми был залит весь дом? Где же была бабушка? Мария пристально смотрела на меня в ожидании ответа.

– Я пойду посмотрю, где бабушка, – сказала я ей.

Я вышла из комнаты, побежала в гостиную и бросилась на шею маме, чтобы забыть все мои раны.

– Мама, куда ушла бабушка?

– Бог призвал ее.

– Но почему?

– Наверно, она была ему нужна.

– Но ведь нам она тоже нужна!

Мама, кажется, немного рассердилась, что я не удовлетворяюсь ее ответами, но продолжила объяснения – она не могла отпустить меня, не утолив мою жажду понять. Она усадила меня на диван с бежевым узором и взяла за руки.

– Бог призвал ее к себе, потому что любит ее всем сердцем.

Я приняла это к сведению и задумалась, пытаясь распутать нити мыслей, которые переплелись у меня в голове как спагетти.

– Бог всегда призывает тех, кого любит?

– Да.

– А меня он любит?

Маму как будто удивил мой вопрос.

– Конечно, Луиза! Он любит и хранит тебя.

– Тогда почему же он не призовет меня к себе, как бабушку?

Это возражение ее в высшей степени смутило. Она позвала деда и оставила нас вдвоем.

– Бог не обращается со всеми людьми одинаково. Если он не призывает тебя к себе, это значит, что у него на тебя другие планы, и он хочет, чтобы ты жила как можно лучше, продолжая заботиться о других, как ты всегда делала. Знаешь, умерло ведь только бабушкино тело, но ее душа будет всегда хранить тебя. Еще больше – теперь, когда у нее нет земного воплощения.

Я представила себе бабушкину душу, парящую на ветру, такую же свободную, как Пия. И тогда особенно остро почувствовала, что моя душа заперта где-то внутри меня. Мне так хотелось, чтобы она смогла улететь и встретиться с бабушкиной душой. Я побежала в комнату Марии, которая играла с Пьером. Я рассказала им все, что услышала от дедушки. Мария нахмурила брови и огляделась.

– Значит, ты думаешь, что бабушкина душа где-то в моей комнате?

– Да.

Пьер расхохотался.

– Смешно! Бабушка просто умерла. Ее закопают в землю, и все будет кончено.

Мария закричала от ужаса. Мне пришлось обнять ее, чтобы успокоить.

– Он нас просто дразнит, Мария, он этого вовсе не думает.

Вечером мама прикоснулась лавандовым поцелуем к моему лбу. Я быстро уснула после такого долгого дня волнений и слез, дня, который пошатнул чудесный дворец моего детства.

Назавтра я ни за что не хотела выходить из своей комнаты. Мама пыталась выманить меня лаской, папа гневом, но ничего не помогало, и тогда за мной послали деда. Он был одет в черное и показался мне очень бледным в ярком утреннем свете. Дедушка присел на корточки и положил руку мне на плечо. Выражение его лица было таким ласковым, что я не могла больше сдерживать слезы. Они потекли на тетрадь и начали размывать стихотворение, которое я только что закончила. Дедушка взял его и прочел. Лицо его дрогнуло от сильного волнения.

– Я хочу, чтобы ты прочла его на похоронах. Хорошо?

Я колебалась недолго, ему я не могла ни в чем отказать.

Церковь была полна народа. Я сидела рядом с дедом на старой деревянной скамье, рассеянно слушая голос священника. Потом дед встал и взял меня за руку. Вся толпа смотрела на меня, потому что происходило нечто непривычное. Я встала перед бабушкиным гробом и начала читать свое стихотворение. Мой голос, обычно тихий и спокойный, вибрировал от волнения:

Бабушка, твои глаза нежности полны…

Ты не поешь, но я слышу нотки из леса

твоей жизни…

Бабушка, тебя больше нет, но теплый ветер

доносит до меня твой аромат…

Бабушка, прошу тебя, не уходи далеко.

Стихотворение кончилось, и я вдруг снова стала самой собой, без ширмы слов. Оробев, я прижалась к деду. Он гордо проводил меня на мое место, но по пути я услышала несколько слов, которые огорчили меня.

– Не может быть, эти стихи не мог написать ребенок!

– Ей всего восемь лет, кто-то наверняка ей помог!

Я поймала на себе папин взгляд. Казалось, он открыл во мне что-то новое, о чем даже не подозревал.

Мы вернулись домой, на поминки. Ко мне подошла молодая женщина.

– Луиза, твои стихи потрясли меня. Я могу поговорить с тобой пару минут?

Я слушала ее дрожащий голос, исполненный грусти. Она рассказала мне про свою мать, которая не хотела ее больше видеть после жестокой ссоры, и она была в отчаянии. София – так ее звали – сказала, что, услышав мое стихотворение про бабушку, поняла: ей, наверно, не хватает нужных слов, чтобы обратиться к матери и дать ей понять, как невыносимо это разрушительное молчание. Она подробно рассказала мне о причине их разрыва. Слова начали складываться в моей голове.

– Я обещаю вам, что попробую что-нибудь написать.

Она взяла мои руки в свои и крепко сжала их.

– Спасибо, Луиза.

Оставшись одна, я взяла перо и написала:

Дверь, что вела к тебе, стала каменной.

Сердце стало горой, слова – сорной травой…

Но наша любовь приведет нас в тихую долину…

Назавтра дедушка велел слуге отнести мое стихотворение Софии. Вернувшись из школы, я нашла на своей кровати маленький сверток и письмо. Мария схватила меня за руку.

– Можно мне остаться с тобой, Луиза?

– Мария, я хочу побыть одна.

– Но со мной ты все равно что одна, правда же?

– Да, но одиночество вдвоем – это не то, что одиночество в одиночестве.

– Ладно, в таком случае я тоже хочу быть в одиночестве… в одиночестве.

Она вышла из комнаты. Я глубоко вдохнула и, распечатав письмо, прочла слова Софии:

Дорогая Луиза,

Я не знаю, как тебя благодарить за такое прекрасное стихотворение. Прими этот подарок, предназначенный тебе. Надеюсь, что он тебе понравится. Спасибо от всего сердца.

София

Я распаковала подарок с бешено колотящимся сердцем. Это был пенал из красной кожи, который я полюбила с первого взгляда. Я достала из него очень красивое перо и сразу поняла, что больше никогда не смогу без него обойтись. Разные люди мало-помалу стали просить меня написать для них стихи, и вскоре я стала известна как «маленькая поэтесса из Мараша».

* * *

Я хотела, чтобы ты узнала все об этом чудесном детстве, которое так резко оборвалось в слезах и крови. Боже мой, вечные дни детства! Имею ли я право рассказывать тебе историю моей жизни? Но моя история – это и твоя история, а мое молчание уже причинило столько горя! Я никогда не говорила о тех событиях – потому что возвращаться в это болото невыносимо, пусть даже только в мыслях. Я выжила, но какой ценой? Можно ли быть готовым пережить столько драм? Мне понадобилось много времени, чтобы пристать к новым добрым берегам… Доверяясь тебе, я снова вижу себя такой, какой я была – ребенком, ласковым и легким, чувствительным и любопытным. Ребенком, подверженным порой острым эмоциям, слишком для него тяжелым. Ребенком любимым и балованным.

5

Солнечный луч ослепил Талин, и она встала, чтобы задернуть занавеску. Потом снова села в шезлонг, прижимая к себе тетрадь. Тетрадь словно вибрировала, как будто живая. Кто такая эта Луиза Керкорян? Она не помнила, чтобы слышала от бабушки это имя. Почему она оставила ей это трогательное свидетельство? Талин смутно почувствовала, что это чтение перевернет ее жизнь, и вдруг испугалась. Какие тайны хранит этот дневник? Отступать было поздно, и она вновь увлеченно погрузилась в чтение.

6

Я завела привычку бродить по дому и обнаружила, что через две смежные двери могу попасть в кабинет деда, когда он проводил там совещания. Притаившись между этими дверьми и глядя в дырочку, я видела как на ладони всех его собеседников. Однажды я ощутила в кабинете непривычное возбуждение. Прильнув глазом к дырочке, я увидела перед дедом нескольких очень недовольных мужчин. Каждую весну административный совет назначал несколько дюжин служащих для подсчета скота во всем округе, чтобы собирать ежегодный налог, составлявший изрядный доход. Присутствовавшие мужчины сердились на деда за то, что он помог членам совета – мусульманам назначить своих на высокие посты, тогда как христиане вообще не попали в список. Дед выслушал их жалобы, не сказав ни слова. По мере того как они излагали свои доводы, я все больше возмущалась. Почему он не помог им? Он всегда говорил о справедливом равенстве во всем, но несправедливость его поведения была очевидна! Дед попросил слова, и ему пришлось ждать несколько минут, пока все замолчали.

– Моя политика с турками состоит в том, чтобы щадить их чувства. Я не могу потрафить армянину, если предварительно не окажу услугу двум или трем туркам.

Присутствующие мужчины зароптали еще сильнее, но деду удалось добиться тишины.

– Назавтра после назначения мусульман я представил туркам список из десяти армян, которых горячо рекомендовал, чтобы они тоже вошли в совет. Благодаря настояниям этих мусульман, назначению которых в совет я способствовал, кандидатуры десяти армян-христиан были приняты все до одной.

Эти слова встретили недоверчивым молчанием. Дед зачитал вслух десять имен. Напряжение отпустило, и некоторые из присутствовавших извинились, что до такой степени сомневались в нем.

На следующий день мы пошли в сиротский приют. Я искала глазами Жиля, но его нигде не было. Я задала вопрос деду, не решившись обратиться непосредственно к настоятельнице. Он спросил ее за меня.

– Жиль так плохо себя вел, что пришлось оставить его в классе после уроков. Это очень мягкое наказание для демона, которым он одержим, – ответила она, поджав губы.

– Но, дедушка, я написала для него стихотворение! Мне непременно надо его увидеть! – шепнула я деду.

Он изложил нашу просьбу настоятельнице, та – нахмурилась, но все же уступила. Могла ли она в чем-то отказать основателю приюта? Она сама провела нас в класс. Жиль сидел, склонившись над партой. Он поднял голову, услышав скрип открывающейся двери.

– Я советую вам быть вежливым с вашими гостями, иначе я лично прослежу, чтобы ваше наказание удвоили, – сказала настоятельница и со вздохом вышла.

Дедушка шагнул к насторожившемуся Жилю и тихо сказал:

– У Луизы есть для тебя подарок.

И дедушка вышел из класса. Я осталась стоять с пылающим сердцем и протянула ему стихотворение.

– Вот, я написала это для тебя.

Жиль схватил листок дрожащей рукой и с жадностью прочел:

Ты, рожденный от камня,

рожденный бесшумно, брошен в невзгоды…

И нет тебе солнца, нет дней счастливых…

Слезы потекли по его щекам и затерялись в ямке на шее. Такая бурная реакция удивила меня. Он посмотрел сверкающими глазами в мои глаза.

– Почему ты даришь мне эти стихи? – спросил он агрессивным тоном.

Я хотела сказать ему, что дарю их, потому что мое сердце бьется чаще каждый раз, когда я думаю о нем, но у меня не хватило духу. Он задумался, порылся в кармане, достал голубые шарики и резким жестом протянул их мне.

– Держи, это тебе, – сказал он.

– Не надо. Я написала стихи, ничего не ожидая взамен.

– Я возьму стихи, только если ты возьмешь шарики.

Я протянула руку. Он ссыпал мне в ладонь шарики, и я чуть не потеряла сознание, когда его рука коснулась моей. Странное чувство охватило меня. Его кожа показалась мне продолжением моей, как будто мы с ним были единым телом. Мы смотрели друг другу прямо в глаза. Я почувствовала, что он видит меня внутри, так отчетливо, как если бы я проглотила оба его глаза. Тут вернулся дедушка, и чары были разбиты.

– Луиза, нам пора, – сказал он мне.

Глаза Жиля снова впились в мои.

Я никогда не смогу от них оторваться. Никогда!

– Дедушка, можно Жиль придет к нам в гости в воскресенье? – спросила я умоляющим голосом.

Я с тревогой ожидала его ответа, видя, что он размышляет.

– Хорошо. Но, Жиль, мы скажем, что ты идешь к доктору лечиться, чтобы другим сиротам не было обидно, что ты уходишь в воскресенье, а они остаются здесь.

Я знала, что дедушка делает усилие для меня и для Жиля, потому что все это шло вразрез с принципами равенства, по которым он обычно жил. Ему пришлось подтолкнуть меня, чтобы выйти из класса, – так я была заворожена Жилем.

В следующее воскресенье около полудня мы услышали стук колес и выбежали на крыльцо. Из коляски вышел слуга, а за ним Жиль, чистый, как новенькая монетка. Его одели в красивую одежду, а волосы, обычно встрепанные, были гладко причесаны. Я едва его узнала, не осталось и следа от озорника, к которому я привыкла. Но когда он подошел ко мне, чтобы поздороваться, я снова увидела его пылающий взгляд. Он поприветствовал маму и, запинаясь, отбарабанил формулы вежливости, которым его научили.

После обеда я утащила его в свою комнату. Он внимательно ее рассматривал. Увидел подушки, разложенные под моим столиком.

– О чем ты думаешь, когда сидишь там?

О тебе, я думаю о тебе.

– Я мечтаю. Представляю себе, что летаю и путешествую по звездам.

– Куда же ты летаешь?

Я пролетаю над приютом и машу тебе рукой.

– В другие галактики.

Он сел рядом со мной на подушки и наверняка почувствовал, как и я, странный покой этого места под столом.

– Смотри, это пенал, который я получила в подарок от женщины, для которой сочинила стихи, – сказала я и протянула ему пенал. – Напиши что-нибудь, если хочешь.

– Я плохо пишу. Ты будешь смеяться надо мной.

– Никогда я не буду над тобой смеяться! Никогда!

Такая страсть звучала в моем голосе, что он даже смутился. Он осторожно взял перо и неуклюже вывел несколько слов. Когда он наклонился, я увидела стихотворение, которое ему подарила, сложенное в кармашке рубашки, рядом с сердцем.

День с Жилем прошел очень быстро, и вскоре настало время прощаться. Он сел в коляску, не взглянув на меня.

Посмотри на меня, пожалуйста!

Он обернулся в самый последний момент. Сердце подпрыгнуло в груди, и я осталась стоять, слушая, как стук копыт смешивается со стуком моего сердца.

Я не могла прогнать его из моих мыслей. Я сгорала одна в уголке моей постели и уже несла, сама того не зная, бремя первой любви, слишком большой для такого маленького сердечка.

По вечерам я всегда читала Марии сказки, которые писала специально для нее, потому что она ужасно боялась темноты.

– Как называется сегодняшняя сказка? – спросила она.

– Разноцветная бабочка.

И я начала читать:

«Когда заря бледнела на горизонте, разноцветная бабочка слетела с цветка, на котором родилась. Она взмыла ввысь, прямо в сердце небес. Звезды разговаривали с ней, она всматривалась в бесконечность. Потом бабочка опустилась и прильнула к сердцу плачущего ребенка, и ее краски слегка поблекли. Чем дальше летела она вокруг Земли, тем больше немели и грустнели ее краски. Бабочкина душа мрачнела и тонула в обнаженном потоке отчаяния. И она выплакала все слезы своих крылышек, спрятавшись под падучей звездой, но тут увидела другую, большую бабочку. Она была совсем как из сна – скромная и величавая, и ее краски сверкали в ночи. Они долго разговаривали друг с другом. Разговаривали о детях и о бабочках, о любви, о лавандовых поцелуях и о далекой планете, такой голубой, что она завораживала целый космос. Когда бабочка взлетела, она снова была разноцветной, как гимн свободе. Всю свою бабочкину жизнь она одаривала дождем золотой пыльцы детей, которые даже не догадывались, откуда по утрам берется такая легкость. Земля пустилась в пляс. Разноцветная бабочка была пьяна от любви, но одного крылышка у нее не хватало. Она медленно долетела до цветка, где родилась, и уснула вечным сном в своих мягких душистых подушках. Дождь лепестков охранял ее сон. Цветок погладил ее разноцветное крылышко и вздрогнул. А потом он взмыл в небесную высь. Стебель глубоко врос в корни земли, а лепестки почили среди ослепительных и нежных звезд, разноцветная бабочка с одним крылышком спала бесконечным сном, и цветок стал убежищем для всех разноцветных бабочек, которые каждый день садились на детские сердца, чтобы расцветить их страдания. Усталые, они засыпали на ложе из лепестков любви и пели с Солнцем и Луной в трепете огромной звездной ночи жизни».

Мария уснула, сжимая мою руку, убаюкивая комнату своим ровным дыханием.

Однажды я хотела написать стихотворение, но, к своему удивлению, осталась нема. Страх охватил меня. Не выдержав, я схватила свою тетрадь со стихами и выбежала из комнаты. Я спустилась по большой лестнице и вошла в кабинет деда, даже не постучав.

– Они ушли! – сказала я дрожащим голосом.

Он не понял и принялся меня расспрашивать, чтобы я пояснила сказанное.

– Слова… Они больше не приходят… Они ушли! – добавила я, чуть не плача.

Он устремил взгляд на мою тетрадь, безнадежно пустую.

– Луиза, ничто никогда не дается легко! Нам надо постоянно копать до самой глубины себя, чтобы воплотить великие замыслы.

– Но до сих пор я ничего не копала, а слова все равно приходили! – возразила я.

Он посмотрел на меня, нахмурившись.

– Тебе посчастливилось обладать даром, который до сих пор бил из тебя как чистый родник, но ты должна его заслужить и подпитывать, чтобы он не иссяк. Слова живут собственной жизнью. Они могут уйти очень далеко отсюда, и ты должна быть готова принять их, когда они вернутся.

– Но как ты можешь быть уверен, что они вернутся?

– Они вернутся, если ты их очень-очень позовешь.

Он заронил в меня эту мысль. Я подготовлюсь к возвращению слов, чтобы они не покинули мою душу. Я вышла из кабинета деда с легким сердцем. Вернувшись в свою комнату, я положила тетрадь со стихами на стол, оставив ее открытой, на случай, если слова сами прилетят туда, устав от долгого путешествия. Я и Марии объяснила, что слова путешествуют. Она была впечатлена.

– Интересно, куда они уезжают и почему? Как ты думаешь, они отправляются на каникулы, Луиза? – спросила она.

– Очень может быть.

– А что у них в чемоданах?

– Думаю, восклицательные знаки и скобки.

Тут я вспомнила глобус на столе у деда.

– Слова, наверно, многим нужны, потому что Земля очень большая.

Мы согласились, что слова изо всех сил стараются удовлетворить всех, и если у меня нет вдохновения, значит, их призвали к человеку, которому они нужнее, чем мне. Надо только дождаться, когда все напьются из их источника, и они вернутся ко мне, когда я буду в них нуждаться.

В следующее воскресенье я повела Жиля в дедушкин кабинет. Он ошеломленно уставился на сотни томов в книжных шкафах.

– Вы прочли все эти книги? – спросил он деда, и тот рассмеялся.

– Книги – большое дело моей жизни, и ее долгих лет хватило, чтобы это прочесть.

Жиль вытаращил глаза.

– А ты, Жиль, любишь читать? – спросил его дед.

Он поколебался.

– Э-э… Когда как… Я… Я несколько раз прочел стихотворение Луизы.

Дед повернулся ко мне.

– Ты согласишься попробовать привить Жилю вкус к чтению?

– Конечно!.. Если он не против! – ответила я.

Он согласился. Я повела его в свою комнату. Жиль увидел музыкальную шкатулку, которую привез мне папа из одной из поездок.

– Я впервые вижу такую вещь, – сказал он. – Не понимаю. Как коробка может играть музыку?

Я еще не задавалась этим вопросом, и он поверг меня в замешательство. Мы крутили и вертели музыкальную шкатулку, пытаясь понять, откуда берется музыка.

– Может быть, где-то прячется оркестр и начинает играть, когда я ее открываю? – предположила я.

– А если ты откроешь ее ночью? – спросил он.

Жиль обладал жаждой познания, и мне казалось, что ее невозможно утолить – такой она была огромной и насущной. Я жалела, что не могу ему ответить, но у меня самой было столько вопросов, что мы вдвоем могли бы веками вопрошать звезды.

После обеда мы пошли на рыбалку. Прескотт бегал вокруг, и Пьер был этим очень недоволен.

– Он распугает всю форель, из-за него мы ничего не принесем.

Пьер вдруг уловил какое-то движение в воде и дал нам знать коротким свистом. Я молилась про себя, чтобы форель не клюнула на крючок и вернулась к своим собратьям, но отчетливо видела ее – она плавала совсем рядом с наживкой Пьера. Она уже открыла рот, чтобы схватить наживку, но тут Прескотт, которому надоело ждать, кинулся к нам, весело мяукая. Форель испугалась – и только ее и видели. Пьер вне себя бросился на Прескотта. Папа велел ему успокоиться, но это не подействовало, и он очень рассердился. Несколько минут они мерили друг друга взглядами. Наконец Пьер бросил на землю свою удочку и убежал. Всех нас в очередной раз изумила его необузданная ярость, и горечь поднялась в наших сердцах.

Через несколько минут Жиль поймал форель и гордо положил ее в ведро. Я чудесным образом получила разрешение оставить ее себе и, вернувшись домой, поместила ее в банку на комоде в моей комнате. Я решила назвать ее Кароль.

Под вечер я увела Жиля в большую библиотеку, чтобы дать ему первый урок чтения и письма. Он делал колоссальные усилия, расшифровывая каждое слово. Стало ясно, что перед нами стоит весьма непростая задача. Он переписывал алфавит снова и снова, не унывая, потому что в нем жила огромная жажда учиться.

– Теперь опиши нашу рыбалку, – сказала я ему.

Он писал медленно, прикусив язык. Я с волнением прочла его рассказ. Его лихорадочно написанные буквы вышли кривоватыми, как будто им было трудно выбраться из его воображения и они помялись по дороге.

Вернувшись в свою комнату, я увидела, как Прескотт ест Кароль на моем голубом ковре. Я отчаянно закричала и бросилась на него, чтобы прогнать из комнаты. Он облизнулся, зубы его были красны от крови Кароль, чье маленькое тельце он уже успел наполовину растерзать. Вошла Мария и остолбенела, потрясенная открывшимся зрелищем. Слезы потекли из ее вытаращенных глаз, и она завизжала. Мы обе бились в истерике, и папа рассердился.

– Прекратите хныкать! Прескотт – кот! А коты, если не указано иное, едят рыбу! – сказал он.

Инцидент был исчерпан.

Когда одним апрельским вечером 1909 года я вернулась из школы, в доме было тихо. Беспокойство охватило меня: я не понимала, куда все могли уйти в час, когда мы обычно собирались вместе. Я побежала в кухню, но и там никого не было. Даже плиту не затопили. Я поспешно направилась в комнату Марии. Она сидела на ковре с Пьером и двумя слугами. Алия выглядела озабоченной. Тревога захлестнула меня.

– А… куда они все ушли?

Алия встала и взяла меня за руки.

– Дедушка с мамой пошли на общественное собрание по поводу событий, случившихся в Адане. Они скоро вернутся, – объяснила она.

– А… что за события? – спросила я срывающимся голосом.

Она поколебалась, бросила вопросительный взгляд на второго слугу. Пьер повернулся ко мне.

– Турки вырезали множество армян! – сказал он.

Мария посмотрела на него, на ее лице был написан ужас, а Алия, рассердившись, велела ему идти в свою комнату.

– Не понимаю, почему нельзя сказать, что случилось, если Луиза хочет знать! – протестовал он.

Но все-таки ушел, сердито хлопнув дверью. Мария дрожала. Я не хотела больше задавать вопросов при ней. Я вышла из комнаты, утащив с собой Алию.

– Пьер сказал правду? – спросила я ее.

– Да. Твой дед созвал собрание, чтобы обсудить случившееся. А теперь иди к себе.

– Но… почему турки вырезали армян?

– Потому что… армяне – меньшинство в империи… Дедушка расскажет тебе больше, если захочет, Луиза, – ответила она.

Я вдруг поняла смысл разговоров, которые иногда подслушивала под дверью дедушкиного кабинета. Вот почему дедушка сначала захотел помочь туркам назначить своих в административный совет, прежде чем представить им список армян! Как будто деталь головоломки встала на место, и обрели смысл слова, которые я так часто улавливала, но не понимала. Я сжала руку Алии.

– А много было детей среди армян в Адане? – спросила я испуганно.

– Иди мой руки, Луиза. Вы должны поесть и лечь в постель.

Наверно, нам надо было бежать тогда, дорогое мое дитя, потому что события 1909 года были лишь репетицией дальнейших событий. Но как мы могли знать, что уже замышляли наши правители?

Назавтра я проснулась с болью в горле, и мне пришлось несколько дней пролежать в постели. Я не хотела быть нигде, кроме как здесь, в Мараше, в дедушкином доме, где чувствовала себя защищенной от всего. Во время моей болезни дед пригласил домой учительницу, чтобы я не слишком отстала. Это была высокая робкая женщина с изысканными манерами. Ее уроки мне очень понравились. Когда Мария возвращалась из школы, я без устали нахваливала ее.

– Знаешь, мне больше нравится учиться дома. Я решила не возвращаться в школу, – сказала я ей.

– Правда? А можно я буду учиться с тобой?

– Конечно!

– Пойду скажу дедушке!

И она отправилась в его кабинет, куда всегда боялась заходить, чтобы сообщить ему великую новость.

– Дедушка, теперь мы с Луизой будем учиться дома с учительницей.

Вскоре они явились в мою комнату, и я поняла, что наша идея пришлась деду не по вкусу.

– А почему же, барышни, вы не хотите возвращаться в школу? – спросил он.

– Потому что мне там ужасно скучно, – ответила я. – Уроки такие длинные и бесполезные. Лучше быть одной в комнате и размышлять.

– Я тоже люблю размышлять, и лучше делать это в комнате с куклами, чем в школе, – добавила Мария.

Это вызвало у деда улыбку, но он не дрогнул.

– Однако в школе учат многому, чему нельзя научиться в одиночку, – сказал он.

Мария усомнилась в правдивости его слов.

– Чему же, например?

– Учат жить вместе, – ответил он.

От его ответа мы на минуту лишились дара речи.

– Но, дедушка, я отлично могу научиться жить вместе здесь, – возразила Мария.

– С кем же ты будешь жить вместе здесь? – спросил дед.

Она посчитала на своих прелестных пальчиках.

– Я, Луиза и Прескотт. Это уже трое вместе!

Я быстро нашлась, что добавить.

– И будет еще учительница. С ней мы научимся жить вместе, это я тебе обещаю! – сказала я.

Дед улыбнулся, но лоб его хмурился. После резни в Адане его такие голубые глаза едва заметно потускнели, словно небо вдруг заволокло серыми тучами.

– Ни одно из решений, которые я принимаю за вас, не предназначено для того, чтобы вас расстраивать, – добавил он.

Мария тяжело вздохнула.

– Конечно, дедушка, но они все равно нас расстраивают!

Он рассмеялся.

– Вы не должны на меня за это сердиться.

Он обнял нас крепче обычного. Оглядываясь назад, я вновь переживаю этот момент. Быть может, он предвидел все, что произойдет потом, и хотел уберечь немного нежности от уже надвигающегося неотвратимого ужаса. Это объятие и его печальный взгляд оставили странный отпечаток в моем сердце, но радости детства быстро прогнали эти пока не понятные мне чувства. Что должны мы были сделать тогда? Как могли мы знать, что будем ввергнуты в такую бездну несчастий?

* * *

Я устала, дитя мое. Так давно я не возвращалась в гнездышко моего детства! Кровь больше не льется, но надо было дождаться, пока исцелится сердце. Морщины залегли на нем и окрасились красным, однако в крови оно не утонуло. Но не будем спешить, пройдемся еще немного по спокойствию минувших дней. Как ты полюбила бы деда! Он был самой увлекательной книгой в библиотеке жизни. У него была невероятная память, вместившая столько столетий, что, отвечая на мои вопросы, он охватывал целый мир. Врожденное чувство справедливости заставляло его вершить правосудие, зная меру. Он умел разделять волны бурного моря и снимать пену всех на свете горестей. Он рассматривал со стороны каждый вопрос и вглядывался в горизонт с верой. Его слова были полны мудрости и меры. Он уплыл далеко за вулкан, когда нас всех унесла жгучая лава. Он накладывал на наши раны венки из цветов. Мы были бутонами жизни, политыми мудростью и радостью. Бутонами, внезапно вырванными из земли, отчаянно ищущими в хаосе остатки корней. Но не будем забегать вперед…

7

Солнце заливало пол веранды. Талин положила тетрадь в кожаной обложке на шезлонг и в потрясении вышла из дома. Когда она волновалась, обострялись все ее чувства. Какая-то часть ее удалялась от реального мира, вынуждая призывать на помощь свое обоняние, чтобы почувствовать себя в безопасности. Она спустилась по каменной лестнице, обогнула клумбу с розами справа от дома и углубилась в сад. Пальмы и юкки соседствовали с апельсиновыми деревьями, оливами, лаврами, земляничником… Талин шла несколько минут и остановилась перед цветочным орга́ном. Эта тайная обширная часть сада была обустроена в форме звезды. Поросшая травой тропинка соединяла клумбы, цветы на которых были высажены в зависимости от силы их запаха. Этот душистый путь следовал по шести лучам звезды. Она сама придумала это вместе с Ноной, тщательно выбирая каждый сорт, чтобы дать обонянию особые впечатления.

Талин любила это место, запахи в котором варьировали в зависимости от времени дня, направления и силы ветра. Молодая женщина пошла по тропинке наугад и зажмурилась. Сладковатый, яркий и дурманящий аромат лилий взлетел к ее ноздрям. Потом донесся другой – сильный, глубокий, отдающий мускусом запах византийских гладиолусов. Нона любила их высокие стебли, украшенные белыми цветами с гранатовой сердцевиной. Талин продолжала медленно идти вперед. Отчетливый сиропный запах. Туберозы… Потом нежный вечерний аромат резеды, чьи цветы образовали зеленые колосья, чуть подкрашенные желтым. Талин замерла. Пряники, ваниль, мед… большие синие зонтики гелиотропа опьянили ее. Она питала страсть к этим цветам. Она зафиксировала этот миг в себе, зная, что в любой момент своей жизни сможет вновь пережить его с той же интенсивностью, с той же силой. Ни один запах не подводил ее, когда она его призывала. «Это твои лучшие друзья», – всегда говорила ей Нона. И она была права. Аромат английского мыла с гвоздикой смешался с сильным и сладким запахом розовых цветов клеродендрума Бунге. Талин шла медленно и ощущала тонкий аромат душистого горошка, с которым смешивался бьющий в ноздри приторный запах ярких метелок буддлеи. Она сделала еще несколько шагов и вдохнула томный и пряный аромат испанского дрока. Слева повеяло южной свежестью лаванды. Она открыла глаза. Прямо перед ней лесной табак раскинул свои зеленые листья, увенчанные склоненными белыми трубочками цветов с восхитительным сладким запахом. Потом был жасмин, головокружительный, хмельной, обволакивающий, а следом прохлада жимолости. Талин ускорила шаг и глубоко вдохнула, почти побежала, чтобы дать раскрыться новым аккордам. Ударил в ноздри запах, которого она прежде не замечала. Тяжелый, экзотический – это пахла бругмансия. Ее большие диковинные цветы, словно склоненные пухлые трубы, розовые, белые, желтые и оранжевые, привели ее в восторг. А чуть подальше цеструм раскроет свои тайны в сумерках, когда распустятся его цветы, высвободив свой загадочный аромат.

Уходя из цветочного орга́на, Талин почувствовала, что успокоилась. Сад был большой, молодая женщина любила его. Там не было мест, где бы она не мечтала, не сочиняла стихов, не придумывала ароматов. Каждая частица несла на себе след счастливых дней с Ноной. Чуть поколебавшись, Талин пошла дальше. Она пробралась под кустом и перелезла через белую ограду, обозначавшую конец сада. Она не знала, хорошо ли являться вот так, с бухты-барахты; она не видела его после смерти Ноны. Может быть, лучше было предупредить о своем приезде? Солнце начало бледнеть, давая передышку от жары. Она уже различала дом, ничем не похожий на бабушкин. Это было скорее шале в два этажа. Дом не очень большой, но какой-то по-особому милый. Талин подняла руку, чтобы позвонить, но дверь открылась.

– Входи, прошу тебя, – сказал он.

В доме было прохладно. Она ломала голову, что сказать, но ничего не придумала и бросилась ему на шею.

– Боже мой, Тео, мне так ее не хватает! – всхлипнула она и разрыдалась.

Он молчал и ждал, когда она успокоится, ласково похлопывая ее по спине. Потом пригласил ее сесть на диван в гостиной и подал ей чашку горячей воды с цветами апельсина – это называлось ливанским белым кофе. Теодор смотрел на нее с нежностью. Он помнил ее на каждом этапе ее жизни. «Эта девочка придет мне на смену, Тео, вот увидишь, – предсказывала Нона. – У нее исключительное обоняние». Она была права, как и во многом другом. Теодор сам удивился охватившему его сильному волнению. Он ведь мудрый и хладнокровный старик!

– Почему ты не пришел на похороны? – спросила его Талин.

В ее голосе звучало горе и нотки укоризны.

– Потому что я ее не похоронил.

Она не поняла, что он хочет сказать.

– Я очень старый человек. Мне скоро исполнится девяносто два года. Думаешь, в моем возрасте я еще должен заморачиваться вещами, в которые не верю?

– Во что ты не веришь?

– В смерть.

– Но ведь Нона умерла.

Слезы омыли каждое ее слово.

– Умерла для кого?

Талин молчала. Она смотрела на длинные пальцы Теодора, на его руки, покрытые старческими пятнами, красивые белоснежные волосы, орлиные глаза, которые заглядывали ей в самую душу.

– Твоя бабушка умерла только в физическом смысле. Каждый день, каждую секунду я ощущаю ее присутствие. Все, что мы с ней пережили, разделили, открыли вместе… Она присутствует в моей жизни гораздо реальнее, чем многие живые. Так кто же может утверждать, что она мертва? Я уверен, что ты чувствуешь то же самое. Она сеяла жизнь повсюду, даже если сама пребывала в самом мрачном отчаянии. Да, ее тела, того, которое мы знали, больше нет. Но кто скажет, что она умерла, когда она воплощает жизнь больше, чем кто бы то ни было из нас?

– Но мне ее не хватает. Так не хватает, что я задыхаюсь.

– Это нормально. Это привычка к ее физическому присутствию. Ты ее больше не видишь, теперь ты должна ее ощущать. Ты же нос, Талин, у тебя есть огромное преимущество. Сосредоточься на ее присутствии.

– Ты тоже это делаешь?

– Да. Я это делал, еще когда она была физически здесь.

– Почему?

– Нона не так-то легко подпускала к себе.

Талин задумалась. Что Теодор хотел сказать? Сколько она их знала, они всегда были очень близки. Насколько было известно Талин, их связь началась, еще когда Нона была замужем. Она не могла быть в этом уверена, бабушка была скрытной и не выставляла напоказ свои чувства. Теодор много значил для нее, он был, наверно, единственным мужчиной, которого она любила. Талин захотелось его расспросить, но стыд ее удержал. Стыд и страх. Ей не хотелось, чтобы потускнел бабушкин образ.

– Она рассказывала тебе когда-нибудь о своем детстве?

Теодор всмотрелся в нее. Его не удивил ее вопрос.

– Упоминала иногда.

– Что она говорила?

– Что ей всегда не терпелось вырасти, чтобы уехать и посмотреть мир. Что ее обоняние и любовь к запахам спасли ее.

– Спасли от чего? – спросила Талин.

– От мира, от всего… – ответил Теодор.

Талин поколебалась. Она никому не говорила о конверте, о письмах и тетради в кожаной обложке. Голубые глаза Теодора были устремлены на нее.

– Она когда-нибудь упоминала при тебе Луизу Керкорян? – задала она вопрос.

– Нет.

– Нона кое-что оставила мне перед смертью. Рассказ. Я думаю, это что-то очень важное.

– Несомненно. Иначе она бы тебе его не оставила. Ты прочла?

– Читаю.

– Ну вот, продолжай. Ты найдешь там ответы, которые ищешь. И которых не ищешь тоже.

Он поймал вопросительный взгляд Талин.

– Нона хотела, чтобы ты знала.

– Чтобы я знала что?

– Кто ты, откуда.

– Но почему она ничего не сказала мне при жизни?

– Наверно, не могла.

– Нона могла все, ты же знаешь.

Теодор улыбнулся, услышав эти детские слова Талин. Он как будто вновь увидел ее маленькой девочкой, не отходившей от бабушки, впитывающей каждое ее слово, боготворящей ее.

– Твоя бабушка была чудесной, уникальной, особенной, удивительной, согласен. Но тебе придется признать, что она была всего лишь человеком.

Талин не поняла слов Теодора. Ее рассердила его откровенная улыбка. Она поймала себя на том, что хочет возразить ему и встать на защиту Ноны, но промолчала.

– Я не знаю, что делать. Я видела мир ее глазами.

– Но ты чувствуешь его своим носом. Сделай его компасом. Нона была твоим проводником, она всегда будет с тобой. Но теперь ты должна вырасти. Ее «уход» дает тебе этот шанс.

– Как тебе удается всегда быть таким мудрым, Теодор?

Он лукаво улыбнулся.

– Если в моем возрасте напускать на себя важный вид, прослывешь мудрецом. Я не так уж мудр, поверь мне. Я просто стар, – пошутил он. – Представь себе мое выражение на лице тридцатилетнего мужчины, сказала бы ты то же самое?

– Конечно да, – ласково ответила она.

– Еще белого кофе? – спросил он.

– Нет, спасибо.

Талин успокоилась, как всегда бывало в присутствии Теодора. Она вдруг поняла, что знала его всю жизнь. Он тоже ее вырастил.

– Ты помнишь твою первую встречу с Ноной? – спросила она.

– Конечно! Она была так на меня зла.

Талин вопросительно посмотрела на него.

– Она попросила меня отложить для нее конкрет розы. Это была неформальная просьба, контракта мы не подписывали. Тем временем один из моих самых крупных клиентов заказал большую партию, и я продал ему весь свой запас. Когда Нона пришла за своим конкретом, не осталось ни одного розового лепестка.

– Что же она сделала?

– Обругала меня, назвала ничтожеством, жалким типом.

Талин засмеялась, представив себе эту сцену.

– Ну и?

– Я держался стойко, ты меня знаешь. И пригласил ее поужинать.

– Она согласилась?

– Конечно нет! Она ушла, пригрозив разорить меня. Потом я принес ей конкрет вместе со своими извинениями, которые она не приняла. Твоя бабушка была настоящим ураганом. Смерчем. Стоило ей войти в комнату, она втягивала все на своем пути. А уходя, она оставляла за собой огромную пустоту.

– Да, я знаю… – прошептала Талин. – Ты так любил ее…

– Зачем говорить в прошедшем времени? – улыбнулся Теодор. – Ладно, довольно пережевывать воспоминания! Хочешь что-нибудь съесть?

– Да, с удовольствием.

Теодор достал из холодильника коробку яиц.

– Ты примирилась с желтками? – спросил он смеясь.

– По-прежнему нет.

– Тогда белковый омлет!

Они вместе приготовили салат из соцветий огуречника, продолжая разговор и смеясь. Теодор как никто умел рассказывать смешные и пикантные анекдоты. Впервые после смерти бабушки Талин провела хороший вечер. В дом Ноны она вернулась в одиннадцатом часу. Погруженная в свои мысли, вошла на веранду и повернула выключатель. Вспыхнули розовые лампы, залив помещение теплым светом. Звонок телефона привел ее в себя. Она поколебалась, увидев номер, высветившийся на экране мобильного, и нехотя ответила.

– Где ты? – почти кричал Матиас. – Я звонил тебе не меньше трех раз.

– В Бандоле.

– Ты ведь должна была остаться на этот уик-энд в Париже.

Талин не ответила. Какая-то часть ее еще была в Мараше с Луизой и ее родными, а другая – с Теодором. Она устремила взгляд на французское окно и окуталась запахом гелиотропов, чтобы почувствовать себя в безопасности.

– Талин, я с тобой разговариваю. Ты меня слышишь?

– Да…

– Когда ты вернешься?

– Понятия не имею.

– Как это?

Матиас прилетел из Нью-Йорка и хотел, чтобы она была дома. Так было всегда. Он постоянно уезжал, мотался в командировки во все концы земного шара… А Талин должна была подстраиваться под его график и быть дома всякий раз, когда он возвращался в Париж. Она находила это несправедливым, но всегда подчинялась. Сегодня вечером впервые это стало ей невыносимо.

– Ты же знаешь, как я люблю, когда ты дома, когда я возвращаюсь, – говорил Матиас. – Садись на поезд и возвращайся.

Талин напряглась.

– Нет.

– Я думал, тебе хочется меня увидеть.

– Я не могу вернуться. Мне надо остаться здесь.

– Ты в доме?

Она не хотела, чтобы он это знал, почему-то чувствуя потребность защититься.

– Да, – нехотя ответила она.

– Нам надо поговорить о продаже.

– Какой продаже?

– Ты могла бы взять очень хорошую цену за этот дом.

Талин затошнило. Легкость, с которой Матиас это сказал, была ей невыносима. Она не ответила, не хватило духу спорить с ним сейчас.

– Созвонимся завтра, я устала.

– Когда ты вернешься? – настаивал он.

– Скоро.

Она отключилась и перевела телефон в авиарежим. Теперь никто до нее не дозвонится. Восхитительное ощущение свободы охватило ее. Она прислонилась спиной к спинке шезлонга и откинула голову, держа в руках тетрадь в кожаной обложке. Кто такая Луиза? Мать Ноны? Одна из ее теток? Бабушка никогда не упоминала о ее существовании. Талин не нашла ни одной зацепки ни в тетради, ни в конверте, оставленном Ноной.

Вдруг она вздрогнула, услышав шорох, и вскочила. Скрипнула дверь, зашуршали шаги. Кто-то был в доме! Она огляделась. Куда бы спрятаться? На веранде не было ни одного укромного уголка. Она побледнела и, вытаращив глаза, схватила статуэтку в тщетной попытке защититься. Дверь открылась. У Талин подкосились ноги. Что-то набросилось на нее. Она замахнулась статуэткой и оказалась лицом к лицу с… котом! Он смотрел на нее, склонив голову набок. Это просто смешно. Она протянула к нему руку. Он обнюхал ее, потерся о ее ноги и заурчал.

– Как тебя зовут?

Он гипнотизирующе смотрел на нее зелеными глазами.

– Я назову тебя Прескотт. Как котенка из Мараша.

Это его, видимо, устроило, он замахал хвостом и замяукал.

Талин снова задумалась, почему бабушке было так важно передать ей эту тетрадь теперь, когда ее больше не было в живых. Сигнал рабочего телефона напомнил ей, что завтра днем надо быть в Париже на совещании по раскрутке «Золотой Луны», о котором она начисто забыла. У нее защемило сердце. Профессиональные обязанности не были повинны в ее страхах, работу свою она любила больше всего на свете. Она подумала о Матиасе и догадалась, что теперь будет. Упреки, крики, шантаж… Талин замерла на середине своей жизни, с тетрадью Луизы в руке, и не знала, как найти свою дорогу. Она мысленно призвала на помощь Нону.

Назавтра в полдень Талин была в Париже. Выйдя из поезда на Лионском вокзале, молодая женщина хотела было заехать домой, забросить чемодан, но передумала, чтобы не рисковать встретить Матиаса, и отправилась прямо в офис семейного предприятия. Она погладила кожаную обложку тетради в сумке, ей не терпелось продолжить чтение.

Войдя в особняк, который Нона приобрела много лет назад, Талин расслабилась. В то время 17-й округ Парижа был не тот, что нынче, офисов там было мало. Нона сделала ремонт и обосновалась здесь сама, а затем обустроила и офис компании. Она брала Талин с собой, с тех пор как та научилась ходить. Бабушка всегда смотрела на нее как на свою помощницу: ей едва исполнилось шесть лет, а она уже спрашивала ее мнение об ароматах, флаконах, названиях и слоганах духов. Талин поздоровалась с Анной, сотрудницей ресепшена, и пошла в свой кабинет. На ее столе стояли флаконы с актуальными пробами, ее блокноты, компьютер с рецептурными программами, на которые она опиралась, бутылочка духов Ноны и держатель с бумажными пробниками. Эти бумажки пропитывали духами, чтобы наблюдать за раскрытием запаха. Глядя на этот мирок, в котором она жила всегда, Талин вдруг осознала, какое бремя легло на ее плечи. Нет больше Ноны, которая всегда давала советы и поддерживала. Теперь ей предстоит самой принимать решения. Она ответила на несколько пропущенных писем. Было уже три часа, совещание по «Золотой Луне» начиналось через пятнадцать минут. Она просмотрела досье, оставленное для нее Анной. Там бы полный комплект утвердительных документов. Формула «Золотой Луны» претерпела кое-какие корректировки, чтобы отвечать требованиям европейских нормативов и норм IFRA[2]. Затем надо было составить информационное досье продукта, пригласить токсиколога для оценки безопасности и обратиться в независимую организацию, чтобы тщательно проверить сенсибилизирующий потенциал духов, оценить кожную переносимость и провести тесты на добровольцах. Целый процесс, который, по обыкновению, контролировала Нона. На нескольких документах стояла ее подпись, на других были пометки, написанные ее рукой. Талин встала и открыла дверь в смежный кабинет бабушки, где все осталось как было. Взволнованная, Талин села в кресло. Перед ней лежали три бумажки. Новые образцы духов, придуманных Ноной… Она поднесла их к носу, быстро вдохнула несколько раз, потом сделала глубокий вдох. Один запах привлек ее внимание. Начальная нота горячая, живая, острая. Нота сердца эфирная. Талин распознала фиалку, ирис, сандал, мускус. На бумажке Нона написала от руки «Письмо Луизе». На двух других было написано «Лавандовый поцелуй» и «На облаке». Молодая женщина взяла блокнот Ноны и лихорадочно пролистала его в поисках зацепок. Она просматривала бабушкины заметки. Целые страницы, исписанные знакомым почерком. Душистые аккорды складывались в музыкальную партитуру. Абсолют жасмина и розы, эссенция индонезийского пачули, ваниль, ладан, смола лабданума… Абсолют мате, эссенция мандарина, ирис, мох… Пробегая глазами бабушкины партитуры, Талин погружалась в ароматы, накатывавшие на нее волнами, округлые, сладкие, сухие, свежие, древесные…

Из блокнота выскользнула фотография. Маленькая девочка и ее мать. Они сидели рядом, но казались очень далекими. На обороте было написано «Луиза и я». Луиза… значит, автор дневника – мать Ноны, ее прабабушка. Потрясенная Талин всмотрелась в ее лицо. Прямой пробор разделял темные волосы, собранные в узел на макушке, лоб стягивала бархатная лента. На ней было темное платье, слегка приоткрывавшее грудь. В глазах, глядевших в объектив, читалась бесконечная грусть. Молодая женщина казалась пленницей непостижимого мира. Ноне было лет пять или шесть. Впервые Талин видела детскую фотографию своей бабушки. Она была поражена ее серьезностью. Ее поза выдавала потребность прикоснуться к матери, но в выражении лица читалась замкнутость и смирение. Талин уловила что-то интимное, какую-то бабушкину тайну. Скрытую истину, объяснение которой ей не давалось, но которую она ощущала всем телом. Что произошло между этими двумя женщинами? Почему Нона никогда ничего не рассказывала о своем детстве? В очередной раз Талин пожалела, что не расспрашивала ее. Какой-то информацией мог располагать Теодор, но она знала, что он ничего ей не скажет.

Голос за дверью вернул ее к действительности. Совещание начиналось… Талин вложила фото назад в блокнот. Она убрала его в ящик своего стола, взяла бумаги и пошла в зал.

На столе стоял поднос с водой, апельсиновым соком, чаем и кофе. Талин закрыла за собой дверь и села рядом с креслом, которое обычно занимала Нона. Она не хотела садиться в него, боялась, что тогда ей покажется, что бабушка умерла во второй раз. Все сотрудники повернулись к Талин. Она заглянула в досье и взяла слово.

– Это первые духи, которые мы выпускаем без Ноны, – начала она, силясь совладать с волнением. – Мы должны успешно справиться с каждым этапом, чтобы она гордилась нами. Мы создали эти духи вместе, она их очень любила. Я полагаюсь на вас и надеюсь, что рекламная кампания будет удачной…

Голос ее дрогнул.

– …как хотелось бы ей… – добавила она.

В основе «Золотой Луны» лежал османтус. Этот редкий кустарник родом из Азии покорил Нону, когда она впервые побывала в Китае. Она прониклась страстью к белым цветочкам, источающим дивный аромат – фруктовый, жасминовый, чувственный, животный. Она обожала цветок османтуса с четырьмя лепестками, расположенными простым крестиком, обожала и краткость его цветения – всего десять дней в июне. Нона любила все, что обладало историей, своеобразием. Она добавила розу, пачули, ладан и мускус. Это был необычный запах, одновременно хмельной и воздушный, и его очень ждали любители нишевой парфюмерии, высоко ценившие таланты Ноны. «Золотая Луна, особые духи» – такой был выбран слоган. При виде пустого бабушкиного кресла волнение захлестнуло Талин. Она взяла себя в руки – нельзя было давать волю горю перед сотрудниками.

– Селеста, ты проверила все наши пункты реализации? – спросила она менеджера по продажам.

– Да, все в порядке.

Селеста посмотрела на экран своего айпада и зачитала список стран, в которые будет поставляться «Золотая Луна». Европейские страны, разумеется, но еще Россия, Объединенные Арабские Эмираты, Катар, Бахрейн, Саудовская Аравия, США и Канада, Мексика, Сингапур, Тайвань, Австралия, Южная Африка… Нона сумела сплести сеть верных продавцов по всему земному шару, и они с нетерпением ждали ее творений. Качество духов играло в этом большую роль, но и обаяние ее личности тоже. Сможет ли пережить ее то, что она создала? Талин знала, что теперь все зависит от нее. Она ощутила острое жжение внизу живота, признак сильного, глубокого страха, знакомый ей с детства.

– В блогах уже пишут о выпуске «Золотой Луны», мы задействовали все социальные сети, – продолжила Карина, менеджер по пиару и маркетингу. – Событие, которого так ждала Нона, произойдет через месяц, двенадцатого июня. Приедут наши зарубежные покупатели. Эта новинка вызывает очень большой интерес. Сами духи интригуют, и…

Карина осеклась, смутившись.

– Не знаю, как сказать, чтобы не быть бестактной, но тот факт, что «Золотая Луна» – последние духи, созданные Ноной, делает их еще привлекательнее.

– В таком случае используем этот интерес, – отозвалась Талин. – Он вполне оправдан.

Слово взял Жереми, художник и криэйтор. Он разрабатывал дизайн флакона в тесном контакте с Ноной.

– Нона хотела выдвинуть на первый план особенность «Золотой Луны», – сказал он. – Она всегда приучала нас к оригинальным, необычным духам, и я не удивился, когда она сообщила, что следующие будут по-настоящему «особенными». Только когда Талин дала мне их понюхать в первый раз, я понял, чту она имела в виду.

Он был прав. Запах «Золотой Луны» был плотским, чувственным, но при этом возвышенным. Это были духи с крепкими корнями, очень заземленные, но совершенно удивительным образом дарующие радость полета. Нона хотела, чтобы этот аромат стал мостиком между небом и землей. Они создавали их долго, запах «не шел», застревал, был слишком земным или слишком эфирным. А потом Талин поймала то особое состояние, которое наступало, когда запахи выстраивались в ряд, образуя отчетливую, понятную ей мелодию. Она предложила композицию, Нона ухватилась за нее и дополнила аромат. И получилась «Золотая Луна». Молодая женщина сохранила в памяти этот миг. Бабушка не спешила, благоговейно вдыхая их творение, потом повернулась к Танин и воскликнула: «Это “Золотая Луна”, мы это сделали!» Взрыв радости, объятия, смех…

После совещания Талин вернулась в свой кабинет и занялась делами, накопившимися в ее отсутствие. Погрузиться в работу, не думать, не возвращаться домой. Анна положила на ее стол забытое в зале заседаний досье.

– Я забронировала тебе билет в Лондон на завтра, – сказала она.

– Спасибо, – ответила Талин.

– Как ты смотришь на то, чтобы задержаться на день?

Талин подняла голову.

– Зачем? – спросила она.

– Развеешься немного. Ты не переводила дыхания после смерти Ноны. Ты могла бы переночевать у Кейт и Джона?

Анна смотрела на нее с тревогой. Нона, с которой она проработала лет двадцать, прозвала ее Фея-Колокольчик. Она могла найти решение любой проблемы, занималась секретарской работой, административными вопросами, назначением встреч и даже любовными горестями служащих.

– Они будут рады тебе, а их дети тебя обожают.

– Не знаю, Анна. Я не в настроении поддерживать беседы.

– С каких это пор Кейт и Джон нуждаются в поддержании бесед? – воскликнула Анна. – Они так болтливы, что будут только рады, если ты помолчишь!

Талин печально улыбнулась.

– Ты им позвонишь? – добавила Анна. – Остальным я займусь сама.

– Договорились.

Талин взяла досье «Золотой Луны» и открыла его.

– Я еще побуду здесь.

– Ты знаешь, что я рядом, если тебе понадоблюсь, – сказала Анна.

Талин прочла печаль в ее взгляде. Или это была жалость? Она напряглась.

– Со мной все в порядке, не беспокойся, – сухо бросила она.

Анна больше ничего не сказала и вышла из кабинета.

Приближаясь к своему дому, Талин чувствовала себя все хуже. Когда она спустилась по авеню Марсо и пересекла Сену, ее тело вышло из-под контроля и болезненно сжалось, она ничего не могла поделать. Такси остановилось у ее дома на Университетской улице. Она дышала с трудом, и ей пришлось дважды набирать код на входной двери. Талин вошла с чемоданом в лифт. Поднявшись на пятый этаж, долго стояла на лестничной площадке, не в состоянии вставить ключ в замок. Наконец она решилась, механически повернула ключ и вошла. В квартире было тихо. Матиас еще не вернулся. Он немного расслабилась, понадеявшись, что он опять куда-то улетел, разложила свои вещи и села на кровать.

Через несколько минут дверь спальни распахнулась. Она вздрогнула и поспешно спрятала тетрадь, которую собиралась читать. В комнату буквально ворвался Матиас. Талин был знаком этот взгляд, это застывшее выражение на его лице. Ей было страшно, тревожно, однако почему-то хотелось смеяться.

– Почему твой телефон не отвечает со вчерашнего вечера?

Талин смотрела куда-то поверх его головы.

– Во что ты играешь, Талин?

– Мой мобильный в авиарежиме, я сама его выключила, – ответила она.

– Я звонил тебе раз двадцать.

– Тебе что-нибудь было нужно? – насмешливо спросила она.

– Не играй со мной в эти игры.

– Какие игры? Те, в которых я отвечаю на твою агрессию?

Матиас шагнул к ней. Обычно этого было достаточно, чтобы ее запугать. Она иногда пыталась воспротивиться, но исходившая от него сила рождала в ней страх. И она снова покорялась, пугаясь собственной попытки бунта. Но на этот раз она не втянула голову в плечи. Он растерялся, она заметила это по непроизвольному движению его челюсти.

– Я не понимаю, что с тобой произошло после смерти Ноны, я тебя не узнаю.

– Со мной ничего не произошло. Я просто потеряла человека, которого любила больше всех на свете. Это, пожалуй, может объяснить, почему твои приступы авторитаризма меня все сильнее достают.

– Не смей, Талин.

Они мерили друг друга взглядами.

– Что?

– Так разговаривать со мной.

– Ты заметил, что не выносишь, когда тебе перечат? – спросила она.

– Ты должна выставить на продажу дом в Бандоле.

– Я не хочу его продавать, я тебе уже говорила! – воскликнула она.

– Это не обсуждается. Мы же все решили.

– Ты решил, не я! Я никогда не продам этот дом.

Талин услышала эхо своего голоса и вдруг сама испугалась взятого тона. Она не помнила, чтобы когда-нибудь так разговаривала с Матиасом.

– Ты правда думаешь, что сумеешь сама руководить предприятием бабушки? И сохранить этот дом? Посмотри на себя, ты на это неспособна.

Его слова надломили уверенность Талин. А что, если он прав?

– Где бы ты была без Ноны? Она взяла тебя под крылышко, потому что пожалела.

Талин ничего не ответила. Матиас знал, что выигрывает очки.

– Бедняжка моя, – ласково продолжал он, – я понимаю, что ты стараешься как можешь, но мы оба знаем, что этого недостаточно.

Он привлек ее к себе, она злилась, но сил сопротивляться не было. Его губы искали ее губы. Она крепко сжала их, но язык Матиаса проник в нее, заставив раскрыть губы. Он целовал ее, она чувствовала тяжесть его тела. Холодок отвращения пробежал по спине, но она заставила себя ответить на его желание.

Когда все кончилось, Матиас велел ей идти одеваться. Она посмотрела на него, не понимая, потом с тоской вспомнила, что они приглашены на ужин. Он открыл ее платяной шкаф, достал черное трикотажное платье и пару «лодочек».

– Собирайся, – приказал он, протягивая ей выбранную для нее одежду. – Мы выходим через полчаса.

Талин молча повиновалась и направилась в ванную. Встретив свое отражение в зеркале, она заставила себя улыбнуться и встала под холодный душ. Ледяная вода пощипывала кожу, по телу побежали мурашки. После душа она мало-мальски пришла в себя. Матиас ждал ее в гостиной, одетый в темно-синий, сшитый на заказ костюм и белую рубашку, украшенную запонками с его инициалами. Она вошла, уже затянутая в платье, в черных туфельках, каштановые волосы были собраны в свободный узел, из которого выбивалось несколько прядей. Серьги с изумрудами, подарок Ноны, дополняли наряд. Она не стала душиться, даже Нониной амброй, но сунула флакон в сумочку. У Матиаса сразу разболелась бы голова, и тогда упреков не оберешься.

– Ты очаровательна, дорогая. Постарайся произвести хорошее впечатление сегодня вечером, – сказал он.

Вечеринка проходила в квартире площадью около двухсот квадратных метров, из окон открывался великолепный вид на Эйфелеву башню. Она вспыхнула огнями в тот момент, когда Талин вошла в гостиную, ища знакомые лица среди гостей, толпившихся с бокалами шампанского в руках.

– Талин, рада тебя видеть! – воскликнула хозяйка.

– Здравствуй, Кассандра. Как поживаешь? – ответила Талин.

На нее пахнуло дурманящим запахом «Опиума» от Ива Сен-Лорана, когда они поцеловались. На коже Кассандры начальные ноты – мандарин, альдегиды и кориандр – звучали весьма отчетливо и окисляли эти духи, хотя Талин их очень любила. Когда она сама изредка ими пользовалась, проявлялись ноты сердца, особенно бензойная смола, ваниль и пачули, раскрывая роскошь и чувственность их композиции. Талин повернула голову, отворачиваясь от кислого запаха кожи хозяйки, которая целовалась с Матиасом. К ним подошел Фабрис, муж Кассандры. Его туалетная вода с нотками лимона смешивалась с запахами стресса и кофе. Тот же запах, что и у Матиаса… Хозяин уже выпил несколько бокалов шампанского и сопровождал каждую свою фразу раскатистым смехом. Талин смотрела на Матиаса, он разговаривал со всеми сразу и пребывал в своей стихии. Она в очередной раз осознала, до какой степени он другой на людях.

– Как продвигается твой контракт с «Ситаксо»? – спросил Фабрис Матиаса.

Талин почувствовала, как тот слегка напрягся.

– Все отлично, скоро подпишем. Я опять лечу в Нью-Йорк через два дня.

Она не знала, что он уезжает так скоро, но вздохнула с облегчением.

– Я слышал, это оказалось сложнее, чем ожидалось, – добавил хозяин. – Я работал с ними несколько лет назад, у них скверная репутация. Советую тебе быть с ними осторожней.

– Обо мне не беспокойся, – ответил Матиас, подливая хозяину шампанского.

Талин отметила, что у Матиаса нервно дернулись уголки губ; он деланно улыбнулся и сменил тему. Она пыталась следить за разговором, но было скучно, и она отошла. Наблюдая за гостями, которые громко разговаривали и смеялись, она снова почувствовала себя чужой.

Что я здесь делаю?

Она обошла квартиру. Белые стены, современные картины, холодные тона, строгий дизайн – все напоминало ей квартиру Матиаса. Мою квартиру, поправилась она. Она там никогда не чувствовала себя дома. До нее донеслись голоса. Она направилась в уголок террасы и замерла, узнав голос Матиаса.

– Чего ты добиваешься, метишь на мое место? – говорил он.

– Я получу его, когда захочу, ты это отлично знаешь. Что ты натворил, черт побери?

Талин спряталась за портьеру. Фабрис был очень зол.

– Я не стану больше тебя прикрывать, слышишь?

– Ты мне и не нужен, что ты о себе возомнил? – отозвался Матиас.

– Ты влип по-черному. На этот раз ты рискуешь вылететь, и я больше ничем не могу тебе помочь.

Талин услышала шаги: Кассандра шла к своему мужу. Тот сладко улыбнулся ей. Атмосфера тут же изменилась. Они засмеялись и пошли к гостям, столпившимся на другом конце террасы. Талин задыхалась. Что имел в виду Фабрис, сказав, что Матиас «влип по-черному»? Она заледенела.

– Шампанского? – предложил мужской голос.

Талин обернулась. Темный костюм, белая рубашка, запонки, стресс, кофе, тестостерон. Еще один банкир.

– Нет, спасибо, – сухо ответила она.

– Юго Лесье, – представился мужчина, очень уверенно протягивая ей руку.

У нее не было никакого желания к нему прикасаться, но руку она протянула. От его мягкой белой кожи ее передернуло.

– Прекрасный вечер, правда? – не унимался он.

Она не ответила, забившись поглубже внутрь себя.

– Я люблю эти парижские вечеринки. В них есть особый шарм. Дайте угадаю, – продолжал он, окинув ее взглядом, – вы не в финансах?

Талин огляделась в надежде, что кто-нибудь его отвлечет, но они были одни в этом отдаленном уголке квартиры.

– Вовсе нет.

– В чем же вы? – спросил он, обольстительно улыбаясь.

– Она в моей жизни, – ответил за нее Матиас, встав между ними и обнимая ее за талию.

Мужчина побледнел, извинился, и только его и видели. Матиас крепко держал Талин за талию. Он сдавил ее сильнее.

– Ты делаешь мне больно, – сказала она, пытаясь высвободиться.

– Я просил тебя произвести хорошее впечатление сегодня вечером, – упрекнул ее Матиас.

– Но я это и делаю!

– Позволяя себя клеить этому придурку?

Талин резко оттолкнула его.

– Он сам ко мне подошел.

– Непохоже, чтобы тебе это было неприятно, – повысил тон Матиас. – Ты стояла и кокетничала с ним.

– Неправда! Я не кокетничала.

– Еще как. Ты вынуждаешь меня постоянно за тобой присматривать, я не могу тебе доверять.

Талин внимательно смотрела на него. Ситуация была гротескной. Снова это чувство, будто живешь не в своей жизни… Однако, чтобы из нее выбраться, не хватало детали пазла. В смятении она почувствовала, что теряет почву под ногами, нервы были обнажены. Она пожалела, что не нанесла на запястья несколько капель Нониной амбры. Теперь она не могла достать флакон из сумочки и изо всех сил сосредоточилась на воспоминании об амбре на коже бабушки. Округлый, глубокий, роскошный аромат отгородил ее от Матиаса. Он продолжал ее отчитывать, но его слова больше не задевали ее. Закрывшись, как щитом, запахом Ноны, она решила обороняться.

– А ты что мне скажешь насчет «Ситаксо»? – спросила она.

Матиас побледнел. Она поняла, что выиграла очко. Он грубо схватил ее за руку.

– Прекрати, мне больно! – закричала она, безуспешно пытаясь вырваться.

Матиас огляделся, они были одни в коридоре, который вел в гостиную.

– Не вздумай больше так говорить со мной, иначе…

– Иначе что? – воскликнула она.

К ним шла Кассандра.

– Я вас везде ищу, – сказала она. – Десерт подан, идемте!

Она потащила их в гостиную. Голоса и смех немного сняли напряжение. Матиас снова стал неотразимым и обаятельным, каким умел быть в обществе. Талин знала, что стычка продолжится позже, в приглушенной тишине их квартиры.

Их много, и они окружили ее. Мужчины, женщины, дети… потерянные, голодные, с остановившимися взглядами. Они приближаются, тянут к ней руки. Нельзя здесь оставаться. Она озирается, но убежать не может. Ее тело тяжелое, обремененное ношей, которую несут они. Она хочет закричать, но не слышно ни звука.

Беззвучный крик.

Их глаза… Она не может выдержать их взглядов… Запавшие в глазницы, вернувшиеся из объятой огнем страны…

Талин проснулась от стука собственного сердца. От этой кавалькады даже перехватило дыхание. Она поспешно зажгла свет и огляделась. У кровати никого не было. Матиас зашевелился.

– Погаси этот чертов свет сейчас же, Талин, – проворчал он.

Она повиновалась, и сбежала в гостиную. Открыла тетрадь Луизы и погрузилась в чтение.

8

В следующее воскресенье, последний день моей болезни, все вышли в сад. Жиль с Пьером забрались на дерево, и Жиль долез почти до верхушки. Он поднял обе руки к небу в знак победы. Когда я увидела, как он спускается с такой высоты, меня охватил жуткий страх. Мария тоже закрыла глаза руками, и Пьер обнял ее, чтобы успокоить. Он часто обижал меня, но Марию всегда защищал. Его лицо, обычно жесткое, менялось и смягчалось на глазах, когда он был с ней рядом, словно он хотел подарить ей все лучшее, что было в нем. Жиль слез с дерева и улыбнулся мне, эту улыбку я храню в памяти и сегодня, после стольких лет. Особенно меня завораживали его незабываемые глаза, в них читалась несказанная сила, они пленяли. Это и поразило меня, когда я увидела его впервые – невероятная непокорность, решимость, которая жила в нем в любых обстоятельствах. У него уже были повадки мужчины, хоть он еще не вышел из детского возраста. Можно было предугадать, что он рожден для великих свершений, несмотря на все несчастья, которых было так много в его жизни. Я рассказала Жилю, что заболела вскоре после смерти бабушки.

– Как это бывает, когда у тебя температура? – спросил он.

– Это как будто огонь жжет тебя изнутри, – ответила я.

Когда он посмотрел на меня, я снова ощутила жар.

Под вечер мы медленно возвращались домой. Пьер и Мария почти исчезли. Я вдруг оказалась наедине с Жилем посреди сада. Деревья защищали нас, а душистые цветы вымостили путь нашим детским желаниям. Он остановился и вдруг взял меня за руку со смесью робости и решимости, от которой часто забилось мое сердце.

На следующий день я увидела перед домом несколько упакованных посылок. Слуги скрылись в пристройке. Подталкиваемая любопытством, я последовала за ними и увидела десятки таких же посылок, целую пирамиду.

– Для кого все это? – спросила я одного из слуг.

– Для сирот из Аданы.

Я была впечатлена.

– А что в них?

– Одежда и еда.

– Я могу тоже послать посылку сиротам?

– Тебе надо спросить дедушку, – ответил он.

Я с сожалением оторвалась от зрелища, пора было идти в школу. Ранец показался тяжелым, словно свинцовым.

К счастью, день начался уроком поэзии с сестрой Эммой. Она взяла мел и написала на доске большими буквами, своим красивым летящим почерком, имя армянского поэта Бедроса Турияна, умершего в возрасте двадцати лет, что произвело на нас сильное впечатление. Она дала нам прочесть его стихотворение под названием «Турчанка». Я забыла обо всем на свете, запоминая самые прекрасные в мире стихи «Она хочет смотреть, но лишается чувств, ее сердце дымится, как ладан, горя от любви…»

Мое сердце тоже дымилось, как ладан: оно горело от любви к Жилю. После урока сестра Эмма подошла ко мне.

– Луиза, мне бы очень хотелось, чтобы ты принесла стихи, которые пишешь. Я хочу предложить их одному журналу для публикации, – сказала она.

Я посмотрела на нее, ошеломленная этим предложением, и пообещала без промедления показать ей стихи.

Я вышла из школы и с удивлением обнаружила деда, который ждал меня в коляске. Мы поехали по крутым улочкам города, таким красивым в весеннем свете. Рыночная площадь была пуста в этот час. Коляска мало-помалу удалялась от города. Мы ехали молча, слушая стук конских копыт по пыльной дороге. Таврские горы возвышались вдали. Их загадочные глыбы как будто росли из земных глубин. Я смотрела на гору впереди, огромную и величественную. Ослепительные солнечные лучи бились о скалистые выступы. Открывшееся зрелище захватило меня. Дед остановил коляску, чтобы мы могли насладиться чудесным видением и затеряться в красоте этого незыблемого пейзажа.

– Отец возил меня смотреть на Тавр, когда я был ребенком, – сказал он.

– Ты был ребенком, дедушка?

Он рассмеялся.

– Конечно! И до сих пор остался ребенком! Это единственное условие счастья!

Его лицо вдруг посерьезнело.

– Дедушка, почему ты такой грустный?

Он поколебался долю секунды и, наверно, решил, что я достаточно взрослая, чтобы говорить со мной откровенно.

– Была резня в Адане. Наш народ доброжелательно отнесся к приходу к власти младотурецкого правительства, но нас предали.

Его лоб тревожно наморщился.

– Много людей погибло в Адане? – спросила я.

Его голубые глаза смотрели прямо в мои.

– Да, много людей.

Я почувствовала, как бесконечная печаль разлилась вокруг нас.

– Но почему турки их убили?

– Младотурецкое правительство думает, что армяне хотят основать новое армянское царство и виновны в подрыве единства империи, – ответил он.

Я знала от деда, что первые массовые убийства армян случились между 1894 и 1896 годом, в царствование султана Абдул-Хамида II. Погибло двести тысяч человек. Я пожелала точно знать, сколько армян было вырезано в Адане.

– Около тридцати тысяч…

Дед надолго ушел в свои мысли. Я задала вопрос, который жег мне губы.

– Теперь много сирот в Адане?

– Да, много. Твой отец возвращается сегодня из Сирии. Он отправится на несколько дней в Адану с посылками, которые прислали нам армяне из соседних провинций.

Я сказала, что хочу во что бы то ни стало поехать с ним. Он ласково улыбнулся мне и похлопал по руке.

– Тебе надо ходить в школу, сейчас это лучший способ помочь нашему народу.

– Но можно мне тоже готовить посылки для сирот?

– Конечно. У тебя светлая душа, Луиза. Береги ее.

Лошадь шла шагом. Покачивание коляски в вечерний час убаюкивало меня. Коляска свернула на узкую проселочную дорогу. Мы были совершенно одни. Толстые деревья, там и сям пучки травы, взлетавшие гроздьями птицы – все было на своих местах. От всего этого исходило глубокое чувство покоя, наполнившее нас до краев, изгнавшее из наших мыслей проникшую в них черноту. Дед взял меня за руку. Воздух был удивительно чистый, и я вдыхала его полной грудью. Листва на деревьях тихонько колыхалась под теплым ветром. Все показалось мне вдруг таким безмятежным, что трудно было поверить, какие в мире могут твориться ужасы.

– Дедушка, а турки будут резать еще людей, сделают в Мараше то же, что сделали в Адане? – спросила я тоненьким голоском.

– Нет, тебе нечего бояться.

Поздно вечером папа вернулся из Сирии. Заслышав его гулко разнесшийся по дому голос, я выбежала ему навстречу. Он выглядел усталым. Его лицо, всегда безупречно выбритое, покрывала щетина, глаза покраснели и ввалились от недосыпа. Когда он прижал меня к себе, я почувствовала кислый запах его кожи. О подарках в этот вечер не было и речи.

Назавтра я занялась приготовлением посылок, которые папа должен был отвезти в Адану. Я рассказала об этом подругам. Дедушкин дом стал нашим сборным пунктом. Мы звонили в двери и просили одежду и еду. Вскоре эта лихорадка охватила весь город. Дед организовывал собрания и объявил сбор средств на постройку в Адане сиротского приюта. Нельзя было допустить, чтобы армянских детей забрали турки. Я слышала, как дед объяснял кому-то, что, когда это происходит, маленьких армян воспитывают по турецким правилам. Они должны трижды в день совершать намаз и читать суры из Корана. Я была потрясена, когда услышала, что им даже дают мусульманские имена и строго следят, чтобы они забыли свою идентичность и свою веру. Озадаченная, я пошла в кабинет деда.

– Дедушка, что значит «забыть свою идентичность»?

– Это все равно что стереть память, погрузить ее во мрак. Как если бы ты оказалась в другой стране, где тебе пришлось бы начать жизнь заново и забыть родителей, дом, Прескотта и все, что наполняет сегодня твою жизнь. Идентичность – это сад, где ты сажаешь каждое событие в твоей жизни. Если ты ухаживаешь за ним, в нем растут прекрасные цветы. Но если кто-то проникнет в него и вытопчет их, сад будет разорен, а у дерева, которое в нем растет, не останется корней.

Я пожелала узнать, зачем нужны корни и есть ли они у меня.

– Корни – это то, что возносит тебя к небесам. Они – цоколь, от которого ты можешь оттолкнуться и взлететь.

Я задумалась.

– Как Пия, когда она сидит на своем насесте и я вижу, как она взмывает к солнцу?

– Да, как Пия. Без корней мы летаем беспорядочно, по воле ветра. Поэтому всегда надо помнить пейзажи своего детства.

После этого разговора я с удвоенным пылом готовила посылки, потому что хотела любой ценой не дать выполоть корни маленьких армянских сирот!

Жиль застал нас воскресным утром посреди этой суеты. Он тоже захотел что-нибудь дать и положил в посылки свои любимые голубые шарики. Я узнала, подслушивая под дверью, что во многих свертках, дошедших до обездоленных из Аданы, была нестираная, пропитанная ужасным запахом прогорклых духов и испорченной помады одежда. Мало того – иногда она была просто грязной, закапанной жиром или алкоголем. Эти узлы присылали богатые армяне из Стамбула, не очень озабоченные судьбой своих несчастных братьев. Зато другие посылки были собраны тщательно. Они приходили зачастую из отдаленных армянских провинций, и собирали их бедные армяне. Это был урок для меня, ведь я всегда думала, что богатые великодушнее других. Дед сказал мне, что все наоборот: когда у тебя много добра, с ним труднее расставаться, потому что накопленное богатство создает невидимую преграду между тобой и другими, делая тебя равнодушным к чужим несчастьям.

Пьер ушел в свою комнату и вернулся с саблей, с которой не расставался. Он протянул ее мне, чтобы я положила ее в посылку, но вмешался папа.

– Ты думаешь, сабля – подходящий подарок для детей, чьих родителей зарезали? – спросил он Пьера.

Тот задумался и признал, что идея плоха.

– Я просто хотел показать вам, что я великодушный!

– Мы знаем, что ты великодушный, сынок.

В хорошем расположении духа Пьер был само очарование: старался всем понравиться и блистал остроумием. Но внезапно он как будто достигал пика хорошего настроения и оседал, как французский торт, который однажды не удался нашей кухарке. Он мрачнел, становился угрюмым, агрессивным и беспокойным. Резко закипал, и горячая лава его детских страстей заливала все вокруг. С моим братом было трудно, дорогая моя детка, и что-то в нем навсегда осталось для меня непостижимой тайной.

Теперь я хочу рассказать тебе о Жиле. Он оставался со мной, во мне – все эти годы… Я несколько раз в тот день ловила на себе его пронзительный взгляд. Был ли он вправду ребенком? Я не смогла бы этого сказать – столько в нем было силы и решимости. Благодаря воскресным дням у нас из его глаз исчезло лихорадочное блуждание, и сохранилась лишь глубина, делавшая его взгляд таким особенным. Было в нем, несмотря на все его слабости, что-то непримиримое, упорно отказывающееся капитулировать перед властью. Меня смущал огонь, так ярко горевший в его глазах, когда он смотрел на меня, ведь это всегда происходило внезапно, после того как он вел себя под стать малому ребенку, которым и был. Тогда в нем не оставалось больше ничего детского, ничего легкомысленного и пустого. Его взгляд вселял в меня уверенность, хотя я еще не понимала, что это значит. Куда девались наши мысли друг о друге? Записывались ли они в большую книгу человечества или исчезали в глубине галактик? И что такое сама мысль?

Когда посылки были готовы, я увела Жиля в заброшенный уголок сада. Там была только вскопанная земля, не в пример остальной территории с идеально ухоженными цветочными аллеями. В этом месте земля оставалась сухой и шершавой, цветов почти никаких, а редкие травинки с трудом выживали под постоянным напором солнца. Чахлое деревце росло как могло. Я увидела пару почек, которые сумели, несмотря ни на что, набухнуть на одной из его хилых веточек. Это было наше с Марией любимое место, потому что все здесь вызывало у нас жалость. Иногда мы часами возились с леечками, чтобы доказать этой убогой природе, что мы никогда ее не оставим. А подальше, словно поддразнивая травку, деревце и жалкие цветочки, раскинулся густой лес с ослепительно яркой зеленью. Я показала Жилю Тавр, высящийся вдали. Он долго смотрел на него, потом повернулся ко мне.

– Знаешь, Луиза, я должен переживать только прекрасные вещи, потому что у меня крепкая память, и я обречен помнить все.

– Значит, ты и меня будешь помнить?

– Нет, ты, Луиза, не будешь жить в моей памяти, ты будешь жить в моей жизни! – пылко ответил он.

С этими словами он пристально посмотрел на меня.

– Когда вырасту, я на тебе женюсь.

– Я тоже, когда вырасту, на тебе женюсь.

На следующее утро папа уехал в Адану с нашими посылками. Он оставался там много недель и писал нам письма. Нам читали только короткие отрывки, в которых говорилось, что он много работает и сталкивается с множеством проблем. Действительность в Адане была куда хуже, чем нам рассказывали. Ему пришлось схлестнуться с вали вилайета Адана[3] Джемал-беем, который хотел навязать турецкий язык в учебных заведениях для армянских сирот, чьи родители были убиты этими самыми турками. Я повсюду в доме совала свой нос и наткнулась на одно из писем, которое прочла до конца.

…Я посетил сиротский приют, то есть армянский колледж, где около четырехсот сирот нашли какое-никакое пристанище. Хоть я и был готов к этому страшному несчастью, но увидел такие ужасные вещи, что это превосходит всякое воображение. Я никоим образом не мог их представить себе даже приблизительно, пока не увидел собственными глазами. Целый вилайет был уничтожен. Выжившие и те, что бежали сюда, так деморализованы, что, если бы не насущная забота о естественных потребностях, они бы тоже умерли от горя. Никакого выхода, никакого света впереди… Смерть, руины, голод, болезни и тюрьма… Когда я попал в этот край, в первый момент мне показалось, что я вошел в дом покойника – еще не похороненного, новопреставленного. Было бы невозможно отличить армян от турок, не будь на лицах первых написана эта безутешная боль, которую вызывают лишь самые жестокие страдания…

Это письмо произвело на меня огромное впечатление. Я перечитала его несколько раз с отчаянно колотящимся сердцем. Особенно строки, в которых папа писал, что «в первый момент мне показалось, что я вошел в дом покойника – еще не похороненного», тронули меня до глубины души. Он выбрал такие убедительные слова, что я сама как будто оказалась перед лицом ужаса. Письмо продолжалось в том же тоне, с подробным изложением каждой из трудных битв, которые пришлось выдержать папе. Это были мучительные описания душераздирающих встреч, в том числе – с человеком, который схватил папу за руку и сказал ему: «Мы, армяне, не люди, даже не слуги, мы рабы». Я поняла, что эта поездка была болезненным ударом для папы, столкнувшегося с действительностью, намного превосходящей все, чего он мог ожидать.

В это беспокойное время я все же успела переписать свои стихи для сестры Эммы. Однажды после уроков я протянула ей их, чуть дрожащей рукой, потому что не решалась напомнить о недавнем ее обещании опубликовать их в журнале.

– Ты же написала гораздо больше, чем я думала, Луиза! Это чудесно! Надеюсь, ты не бросишь писательство, у тебя ведь настоящий дар украшать поэзией нашу унылую жизнь, – сказала сестра Эмма.

Она медленно прочла «Бродягу».

– Ты знаешь, что молодой поэт Даниэл Варужан опубликовался в журнале в тысяча девятьсот третьем году, когда ему было всего семь лет? – спросила она.

– Мне восемь, и я готова принять вызов! – пылко ответила я.

– Ты разрешаешь мне послать твои стихи в журнал?

– Но что будет, если мне откажут?

Она улыбнулась мне.

– Я уверена, что тебе не откажут. А если это и случится, мы постараемся опубликовать их иным образом.

– Спасибо, сестра Эмма!

Она обняла меня в неописуемом порыве материнской нежности и долго прижимала к себе. Впервые меня обнимала монахиня. Это удивило меня, потому что ни одна из них никогда не выказывала нам любви. Сестра Эмма была намного моложе остальных монахинь, которые нас учили. Я подняла голову, чтобы разглядеть ее лицо, медного оттенка кожу, высокие скулы, красивые черные глаза и полные губы. Представила ее с распущенными волосами – они всегда были прикрыты этим ужасным чепцом. Я ощутила в ней душевную рану и не смогла удержаться, задала ей вопрос, который жег мне губы:

– Вы такая красивая! У вас нет возлюбленного?

Я тотчас пожалела об этом, потому что лицо ее залила бледность, а глаза стали похожи на небо перед грозой. И вдруг ливень заструился по ее прекрасному лицу. Я замерла, не зная, что делать, как исправить ужасную ошибку, которую я совершила. Плечи ее затряслись от рыданий, и все тело согнулось под натиском боли. Потом она отстранилась от меня, утерла залитое слезами лицо и привела в порядок волосы.

– У меня был возлюбленный… Он умер, – сказала она.

Потрясенная, я не нашлась, что ответить, но с этого дня она стала мне еще дороже. Я не могла выкинуть из головы этот случай, потому что мне было больно за нее, запертую не в своей жизни. «У меня был возлюбленный… Он умер». Значит, все кончено? Неужели нет где-то другого возлюбленного для нее?

Много вопросов теснилось в моей голове. Как обычно, когда это происходило, я пошла к деду в кабинет. В очередной раз я прониклась магией этого места. В нем царила атмосфера, отличная от остального дома, как будто стены впитали все просьбы, высказанные здесь за много лет.

– Можно ли найти в другом человеке то, что было в ком-то, кто умер?

Деда удивил мой вопрос, и он надолго задумался.

– Конечно, можно пережить продолжение. На самом деле ничто никогда не останавливается. Мы проживаем жизнь эпизодами. Связываясь, они составляют единое целое.

Я настаивала.

– Но… можно ли еще любить, когда тот, кого любили, умер?

Он устремил на меня свой завораживающий взгляд ослепительной голубизны.

– Любовь никогда не умирает. Она существует сама по себе, независимо от человека, на которого обращена. Смерть – сорная трава. Ею зарастает наш сад. Мы должны выпалывать ее, чтобы она не захватила весь сад и не задушила цветы и деревья, которые мы терпеливо выращиваем. Есть время для печали и время для возрождения. Мы – плодородная почва. Если мы старательно поливаем ее каждый день, она приносит хорошие плоды. Но случается, что на эту землю обрушивается град, и плоды гибнут. Вся трудность тогда состоит в том, чтобы не опускать руки, дать земле отдохнуть и снова посеять семена.

Я закрыла глаза и увидела разоренную землю сестры Эммы. Все ее плоды были побиты грозой, теперь надо было собрать их один за другим и подготовиться к новому урожаю. От этого у меня стало так светло на душе, что я почувствовала себя прозрачной.

Вернувшись в свою комнату, я написала:

Эмма, зреют в тебе плоды, плодоносит земля…

Но поразила их однажды гроза,

разорив твои поля…

Разбила гроза твое сердце…

Папа вернулся из Аданы через месяц. Я кинулась ему на шею, вдохнула запах пыльных дорог, бессонных ночей и жгучего солнца. Он занимался нами весь остаток недели, был нежным и внимательным. С него как будто слетела природная властность, а к излияниям нежности мы не привыкли. Однако мы быстро научились на них откликаться. Наверно, зрелище такого количества сирот с пустыми взглядами, брошенных на произвол судьбы, приблизило его к нам. Он пытался этой лаской утешить целые пласты своей полной печали памяти. Возвращаясь из школы, мы заставали его в холле. Он ждал нас и звал поиграть в саду, который был очень уж хорош весной, полный удивленных почек и пьянящих запахов. Особенно приводил меня в восторг вечерний запах жасмина, когда его цветы отдавали впитанное за день солнце. Нам нравилось с Марией подходить к ветвям, вырисовывавшимся на темно-синем небе, и вдыхать их аромат полной грудью. Мы одновременно откидывали головы назад, забыв обо всем и глядя на звезды. Всегда находилось место, где запах жасмина был особенно силен. Мы кружили вокруг него, нюхая теплый и тяжелый воздух, пока не засыпали, убаюканные ароматом цветов.

Ужины в том году были для всех нас временем благодати. Дом озарялся оранжевыми отсветами. Кругом царило чувство глубокого покоя, будто укорененное в самой земле. Ничто никогда не нарушит спокойствия этих бесконечных дней – так мы все думали тогда, устремив глаза на Тавр, чья неподвижная глыба ловила последние лучи солнца. Как же мы были неправы!

Примерно месяц спустя сестра Эмма попросила меня задержаться после уроков. Я еще не решилась подарить ей написанное для нее стихотворение, но всегда носила его с собой в ожидании удобного случая. Не говоря ни слова, она протянула мне журнал «Базмавеп» отцов-мхитаристов.

– Открой его там, где я загнула уголок, Луиза, – сказала она.

Я повиновалась и увидела мое стихотворение «Бродяга». Я смотрела на него с бешено колотящимся сердцем. Эмма объяснила мне, что монастырский орден отцов-мхитаристов был основан в 1700 году в Константинополе молодым монахом по имени Мхитар, а остров Святого Лазаря в Венецианской лагуне является резиденцией ордена. Он очень быстро стал для армян самым знаменитым литературным центром.

– Их журнал «Базмавеп» впервые вышел в тысяча восемьсот сорок третьем году, и напечататься в нем – большая честь, – сказала она.

Я перечитала стихотворение, как будто увидела его в первый раз. Мое имя, Луиза Керкорян, было напечатано большими буквами, с датой рождения: 1901. Я вдруг почувствовала себя важной особой.

– Спасибо, сестра Эмма! Это так!..

Я достала из своей сумки стихотворение и сказала ей:

– Я написала это для вас.

Она развязала красную ленточку и медленно прочитала каждое слово. Я замерла, не решаясь прервать чтение. Не смея дышать, я ждала, когда она дойдет до конца стихотворения, но, закончив, она села за свой стол и прочитала во второй раз, не говоря ни слова. На миг я испугалась, что опять оплошала, но она, подняв голову, улыбнулась мне. Выражение ее лица неуловимо изменилось.

– Я никогда не получала такого подарка. Я буду тебе вечно благодарна, Луиза.

Обратный путь в коляске показался мне таким долгим, что хотелось пройти пешком последние километры, отделявшие меня от дома. Когда мы наконец подъехали, я спрыгнула с подножки и побежала вверх по лестнице, размахивая журналом.

– Смотрите, смотрите! – кричала я.

Но никто не вышел мне навстречу, и я вдруг почувствовала себя очень глупо. В зеркале отразилась взъерошенная девочка в помятой блузке, с растрепанными волосами, поднявшая над головой скомканный журнал. Я невольно улыбнулась: совсем не так должна себя вести юная поэтесса, чьи стихи опубликованы в журнале «Базмавеп»! Я мало-мальски привела себя в порядок и побежала в кабинет деда. Журнал, открытый на моем стихотворении, я положила на видное место на стол. Он увидел мое имя и прочитал стихи, а потом устремил на меня свой ясный взгляд.

– Многие прочтут это стихотворение, Луиза. Твои слова теперь обойдут всю Землю.

Я улыбнулась, представив, как мои слова путешествуют вокруг света. В чьих сердцах сделают они остановку?

Дед повел меня в большую гостиную и созвал весь дом. Пьер и Мария, которых оторвали от игр, смотрели на меня с непониманием. Дедушка протянул им журнал, и все смогли прочесть мое имя, четко напечатанное над стихами. Я увидела гордость в глазах родителей.

Вечером я положила журнал под подушку, ни за что не желая с ним расставаться. Я уснула с таким легким сердцем, что мне казалось, будто ночью я улечу.

В следующее воскресенье я поспешила показать журнал Жилю.

– Ты великий поэт, Луиза. Ты будешь писать всю жизнь, обещаешь?

* * *

Я погружаюсь в воспоминания, и это переворачивает мне душу, дитя мое. Порой одолевает искушение убежать подальше, но разве можно жить без памяти?

* * *

Я приняла первое причастие перед летними каникулами. Накануне я легла в таком возбуждении, что проспала едва ли несколько часов. Утром я, разумеется, не могла ничего есть, потому что хотела предстать перед Богом легкой, как перышко. Мама помогла мне одеться. Я побежала смотреться в зеркало. Меня нарядили во все белое. Белоснежное платье с пышными рукавами и изящным воротничком шло мне изумительно. Я застегнула пряжки белых лакированных туфелек и надела белые перчатки, совершенно неуместные в душную летнюю жару. Я уже начала потеть, но изо всех сил старалась как-то с этим совладать, потому что, приобщаясь к святости, потеть нельзя. В церкви я встретилась с тремя другими девочками, тоже принимавшими причастие. Священник обратился к нам.

– Вы принимаете сегодня Господа в ваши сердца. Вы всегда были хорошими девочками, исполненными достоинств, поэтому Он наверняка будет заботиться о вас с особым вниманием. Сегодня вы примете тело Христово в первый раз. Пусть этот момент будет для вас важнейшим событием сегодня, завтра и всегда.

Я вдруг почувствовала себя очень важной особой. В конце концов, не каждый день принимаешь тело Христово через хлеб и вино, такие будничные вещи, но они, как уверяли нас, представляют преображенное тело Христа. Я вспомнила увиденного однажды на рыночной площади пьяницу, сжимавшего в руках бутылку вина. Наверно, никогда ни один человек не был так близок, как он, к телу Христову!

Я шагнула к священнику, и он протянул мне облатку.

– Тело Христово, – с пафосом возгласил он.

Дрожь пробежала по моему телу. Трепеща, я открыла рот. Он положил облатку мне на язык. Я закрыла глаза, чтобы проникнуться телом Христовым. Правда, у него был вкус мела, и я немного растерялась. Священник протянул мне кубок с вином.

– Кровь Христова.

Я выпила от всей души, и ему пришлось вырвать у меня кубок, чтобы в меня не перелилась вся кровь бедняги Иисуса. Потом к причастию подошла вся церковь. Я беспокоилась о теле Христовом, боясь, что после службы от него мало что останется.

Вечером я уснула, сжимая в пальцах медальку первого причастия.

Настал наконец день отъезда в Хагиар, в наш летний дом на берегу моря. Мы проводили там каждое лето. Приготовления длились бесконечно долго. Этим летом мы решили взять с собой Жиля. Он никогда в жизни не уезжал на каникулы и не знал, как это. Дед обошел угодья со слугами, чтобы удостовериться, что все в порядке, и запер дом. Наша процессия отправилась в путь. Жители Мараша стояли на балконах или у дверей своих домов, здоровались с нами и желали хорошего отдыха. Я держала Жиля за руку добрую часть пути, и его тепло разливалось по моим жилам.

В Хагиаре нас встретил залитый светом дом. В воздухе висела водяная пыль, принесенная морскими волнами. Хагиар, окруженный полями и виноградниками, был раем для детей. Повсюду высились скалы, в которых мы любили прятаться и предаваться мечтам. А главное – там был пляж и море, такое синее, что сливалось с небом. Песок был белый, как мое платье первопричастницы. Приходилось щурить глаза – так он слепил. Дом был поменьше, чем в Мараше, и Пьер спал в одной комнате с Жилем, а Мария со мной. Я обожала нашу комнату. Ее окна выходили на море, и мы могли вволю слушать плеск волн, лениво набегавших на песок. Ночами эти звуки убаюкивали нас лучше любой колыбельной. Море просто ошеломило Жиля. Папа научил его плавать. Мы с Марией писали слова на песке и смотрели, как их слизывает море.

Дни пробегали незаметно. Казалось, время движется в ином ритме, совсем не так, как в Мараше. Нашу свободу никак не ограничивали, только ложиться спать надо тогда, когда велят. Мы предавались тысячам игр, бегали по виноградникам, хватая свободу за хвост, и объедались нагретыми солнцем ягодами, таявшими во рту. Я почти забросила тетрадь со стихами, ведь моим эмоциям была отдана лучшая территория из возможных. Каждое утро начиналось с радости, с чувства безопасности, с объятий беззаботности.

У самого моря я нашла куст – раздвоенный, с удобной выемкой у самых корней. Жиль иногда садился рядом со мной, молча, чтобы не нарушать моих грез. Мы сидели так часами, слушая, как разбиваются волны о песок. Вдыхали полной грудью морской воздух – свободные, такие свободные, что даже горизонт не мог остановить наш бег к вечности. Жиль был для меня светом – таким же, как дедушка, Мария и мама. Я шла по дороге, вымощенной звездами, и понимала, как мне повезло, что меня так любят. Я думала, что бабочки никогда не попадут в сети жестокости, а птицы всегда будут петь по утрам, пробуждая в нас желание жить.

Однажды я повела Жиля к морю по тропинке, которую сама нашла. Я поднырнула под плакучую иву, обхватив ее ствол руками. Жиль подошел ко мне и тоже обнял ее. Наши руки соприкоснулись. Я закрыла глаза, слушая нежную мелодию листвы, колышущейся под весенним ветром. Он придвинулся ко мне и неловко поцеловал в щеку. Я почувствовала, что становлюсь красной, как помидоры, которые наша кухарка клала в табуле. Потом он прижался губами к моим губам. Это был мой самый первый поцелуй. Стало немного щекотно, как будто облачко тихонько легло на мой рот. Я приоткрыла его и еще отчетливее ощутила мягкость пухлых губ Жиля. Казалось, поцелуй длился много часов, я целиком отдалась этой благодати. Пора было уходить, но какая-то часть меня осталась в плену этого момента, и мне было очень трудно вернуться к настоящему. Я двигалась медленно, увлекая за собой ту, что осталась под деревом, прильнув губами к губам Жиля. Она не хотела идти со мной и тащила меня к себе, чтобы я вновь и вновь переживала восхитительный поцелуй, преобразивший этот день.

Вечером я долго смотрелась в зеркало, вглядывалась в свое лицо, выискивая изменения. Мои щеки раскраснелись, а рот как будто припух. Он был похож на ягоды ежевики, которые мы, сластены, собирали летом на тропинках вдоль моря. Мария ничего не заметила, и я решила сохранить в себе этот поцелуй, который таял в сердце, как сладкая конфета.

Все тщательно готовились к дню рождения Марии. Мы старались не показывать ей наших приготовлений, чтобы она была уверена, что мы забыли эту дату.

Когда великий день настал, она вскочила с кровати и кинулась ко мне, блестя глазами.

– Ну? – спросила она.

– Что – ну? – отозвалась я.

Прелестная гримаска разочарования была написана на ее сонном личике. Она побежала в комнату Пьера, который всегда окружал ее заботой и вниманием.

– Ну? – спросила она его.

– Что – ну? – отозвался он.

Ее плечики чуть ссутулились. Она спустилась к маме, которая ставила цветы в вазу, и повисла у нее на шее.

– Мамочка!

– Доброе утро, милая!

– Но… Ты мне ничего не скажешь?

– Что ты хочешь, чтобы я тебе сказала, милая?

Я увидела, как Мария нахмурилась. Решив, что, возможно, перепутала дату, она побежала в кабинет деда, проверить по календарю, от которого он каждый день отрывал листки, какое сегодня число. Но было действительно двадцать первое июля. С тяжелым сердцем она вернулась в комнату. Прескотт смотрел на нас полными укоризны глазами. Мария была такая грустная, что я чуть не выдала ей наши планы. После завтрака я увела ее на пляж, зная, что, когда мы вернемся, все будет готово. Набрав ракушек, я села вместе с ней у воды и закопала наши ноги в песок.

– Вот я, когда вырасту, ни за что не буду забывать про дни рождения моих детей, – сказала мне Мария.

Я сделала вид, что не слышала. Когда нас позвали, Мария уже потеряла всякую надежду и шла к дому как приговоренная на казнь. Но вдруг грянула музыка, все вышли на крыльцо и приветствовали ее, хлопая в ладоши. Ее лицо расплылось в улыбке. Она почти перестала дышать от волнения. Все поздравляли ее с днем рождения, и она, смеясь, бросалась в объятия ко всем по очереди. Нас усадили за большой стол с видом на море, до стола долетали морские брызги, смешиваясь с запахом жареного мяса. Кухарка приготовила на обед все, что любила Мария. Глаза ее округлились, когда она увидела изобилие блюд, приготовленных специально для нее. Ее тарелки скоро не стало видно под долмой, буреками с мясом, табуле, кюфтой с кумином… Еды было гораздо больше, чем она могла съесть, аппетит у нее был как у бабочки.

Наконец кухарка принесла именинный торт, который каждый год пекли для Марии. Это была огромная шарлотка с малиной, покрытая вкуснейшим розовым кремом. Слуги ели вместе с нами и ухаживали за Марией, которую просто обожали. Светлые волосы обрамляли ее личико. Она выглядела такой хрупкой, что мы все, не задумываясь, отдали бы за нее жизнь.

За лето моя кожа стала еще смуглее. Особенно я любила разглядывать свои руки: промежутки между пальцами всегда оставались светлыми. Волосы Жиля выгорели на солнце, а зелень глаз стала еще ослепительнее. В нас кипела такая жизненная сила, что порой приходилось останавливаться, чтобы перевести дух. Для нас не было ничего невозможного. Мы топтали песок наших детских желаний, оставляя на нем следы грез.

В получасе ходьбы от дома находился водопад. Я старалась бывать там при любой возможности. Можно ли вообразить такую красоту? Я сидела там часами на плоском камне и писала стихи, полные восхищения изобилием природы. Густая растительность фестонами обвила скалу, по которой стекали хрустальные капли. Как же восхитительно! Я слушала журчание живой воды, ловя каждую нотку. Иногда со мной приходил Жиль, отчего волшебство этого места для меня лишь усиливалось. Он садился на камень и молчал, боясь замутить хоть каплю благодатной воды. Мы прятались от жгучего солнца, а когда жара становилась слишком тяжелой, окунались в воду. Я украдкой косилась на Жиля, избегая его ослепительного взгляда. Чтобы успокоить сердце, я прижимала ладони к прохладной скале и закрывала глаза, уносясь в пылкие мечты. Жиль подарил мне в один из этих особенно отрадных дней маленькое гладкое деревянное сердечко, которое сам для меня сделал. Он повесил его мне на шею.

– Я буду его носить всю жизнь! – пообещала я страстно.

От водопада мы всегда уходили какими-то притихшими, потому что он окончательно успокаивал смятение, порой сжигавшее нас. Дни, проведенные в Хагиаре, были днями песка и соли, раскаленными солнцем. Днями, когда самое невозможное счастье ложилось на наши ладони каплями чистого детства.

* * *

Долина Кадиши так прекрасна сегодня утром! Деревья гнутся под тяжестью лет и приветствуют солнце у парадного подъезда воспоминаний. Я открываю окно моей жизни и вдыхаю долетающие брызги. Прости меня, дитя мое, если факты теснятся, цепляясь один за другой, но я предприняла долгое путешествие в гроты моей памяти… Кто я буду после самой себя? Я столько бежала в прошлом, что мне трудно вернуться к себе. Я знаю, что уже не совсем целостна, что оставила куски сердца на извилистых дорогах моей жизни. Они запутались в кустах сомнений и повисли на колючках отчаяния. Я смотрю на тетради со стихами, единственные следы моего прошлого. Они – ее верные свидетели. Мне кажется, что я только начинаю жизнь, а ведь я уже переступила ее порог. Все пережитое лишь готовило меня к тому, чем я в итоге стала. Понадобилось столько гроз, столько молний, чтобы расколоть небо моих убежденностей и погрузить звезды одну за другой во мрак! Столько было бессонных ночей, и вкус прощания наполнил мои закрома. Тучи ушли с затянутого горестями неба, и я смогла вновь услышать мелодию тех зачарованных дней. Я принадлежу земле, так истерзавшей мою душу. Я – хрустальное создание, надколотое бездной. Я так хотела вырасти, идти быстрее своей жизни. Свобода была иногда так близко – только руку протянуть, однако я не могла ее схватить. Я пыталась бежать за ней по извилистым тропкам абсурда, но мне было не угнаться. Моя душа всегда была свободна, но тело держало ее в тенетах плоти. Она, как птица в клетке, билась о стены невозможного. Действительность всегда марает мечту, и все же надо снова и снова мечтать. Нырять в эти бездны, видеть, как тает каждая частица твоей веры. Лежать с перебитыми крыльями в окружении стен и оград, но уметь терпеть, имея единственным союзником дыхание ночи. Кто нас этому учит?

Я едва не исчезла совсем, поглощенная равнодушием. В самом потайном уголке я разбила свой лагерь, где залечивала раны. Всматриваясь в себя, я вижу огромные шрамы, навсегда изменившие мои леса. Сегодня я лечу над перекопанной поляной моей жизни… Не важно, что наши ветви хрустят и ломаются на ветру, дитя мое, ведь ты хочешь собрать с них немного памяти времен. Ты несешь эту историю в себе, ты – продолжение воспоминаний. Сердце надо питать, чтобы оно могло взлететь и объять зарю своей доброты.

Я сижу у окна жизни и краду немного голубизны у неба. Очертания моего тела теперь неопределенны, я живу в каждом из кедров, что высятся передо мной. Я наконец стала всем – всем тем, чем так стремилась стать. И сегодня я вспоминаю…

9

Когда мне исполнилось двенадцать, мое тело внезапно изменилось. Равнины вдруг стали округлыми холмами, и это смутило меня, потому что сначала я не знала, что делать с новым пейзажем. Мне пришлось отправиться в экспедицию, чтобы мало-помалу исследовать его рельеф. Как будто внезапное землетрясение необратимо изменило мою географию. Эта резкая перемена не обошлась без боли, и острые углы сгладились лишь спустя некоторое время. Чистый ручей, протекавший во мне, однажды расцвел маками. Алия, наша служанка, объяснила мне, что он будет окрашиваться красным каждый месяц. Я не рассказала об этом Марии, чье тело было по-прежнему хрупким. Я завидовала ей, ведь она оставалась той, кем была всегда, и бегала по саду, гоняясь за бабочками. Я, конечно, тоже осталась кем была, но несказанная печаль порой сжимала мне сердце, и мне понадобился почти целый год, чтобы обрести такие нужные мне ориентиры. Мое восприятие изменилось, и это волновало меня, потому что чувствительность была главной моей ценностью. В этот год я была в разладе со всем тем, из чего состояла жизнь. Это был бесплодный год для моей поэзии, мне не удавалось облечь чувства в слова. Сказалось это и на моих отношениях с Жилем. Между нами повисло смущение, и я реже приглашала его в свою комнату. Его тело тоже изменилось, он очень вырос, а голос зазвучал ниже, чем прежде. Характер у него стал еще тверже, и он теперь отлично умел высказывать свое мнение. Он много читал. Сиротский приют больше не тяготил его, потому что впереди виднелся выход. Весь этот год я жила в постоянном дискомфорте, жалея о прежней маленькой девочке, гонявшейся за беззаботностью. Сад тоже казался мне другим, он будто уменьшился, и я с трудом узнавала места, где столько раз находили приют мои детские грезы. Зачем расти? Как бы я хотела, чтобы ничего не изменилось! Неужели нет способа остановить время и навсегда остаться ребенком? По утрам мне стало тяжелее просыпаться, как будто мое выросшее тело было нагружено камнями. Куда девались легкость и невинность?

Смирившись наконец с моим новым телом, я вольготно расположилась в нем. Оно стало моим домом, и я ухаживала за ним, следуя советам Алии, которая дала мне крем и другие женские средства. Я любила расчесывать волосы, одна в своей комнате по вечерам, перед большим зеркалом, которое папа привез из Франции. Это было зеркало в полный рост, и я удивилась, впервые увидев в нем свое отражение. Я привыкла видеть себя мечтательной, встрепанной девочкой, но, когда в зеркале отразился мой новый образ, пришлось признать очевидное. Я увидела девушку с серьезным выражением лица, которую не сразу узнала. Давало ли это тело в зеркале точное представление о той, кем я была на самом деле? Откуда эти изгибы, этот цвет волос и кожи? Откуда эти светлые глаза, этот рот и эта улыбка? Можно ли измерить мою душу по рельефу тела, или они никак не взаимосвязаны? Я снова почувствовала себя потерянной и побежала к деду, который всегда стоял на перекрестке моих сомнений. Только он один мог в любых обстоятельствах развеять их.

– Дедушка, вправду ли я похожа на то, что я есть?

Он задумался, вынашивая свой ответ.

– Ты была бы совсем другой, родись ты в Африке. Но выражение, написанное на твоем лице, похоже на то, что ты есть. Не важны холмы и долины, большие или маленькие, не важен цвет, ведь все определяется чувствами. Эти чувства рождаются в твоем сердце, поэтому они – выражение того, что ты есть.

Итак, я могла родиться маленькой и другого цвета, но это не главное. Форма иллюзорна, моя плоть лишь была залита в матрицу, которая могла быть совсем другой. Но то, что я делала с этим материалом, определяло меня и походило на меня по-настоящему. Моя грусть, мой смех, выражение моих глаз были фрагментами меня, они запечатлевались в моей плоти и преображали ее. Мне нравилось обо всем этом думать. В очередной раз объяснение деда развеяло мои сомнения.

– А детство? Куда оно уходит, когда вырастаешь? – спросила я.

– Оно никогда не уходит. Это мы его гоним. Расти – значит познавать мир. Если не беречь свою невинность, действительность уничтожает ее. Надо беречь способность смотреть как в юности, ведь по-настоящему взрослым становишься только тогда, когда способен чувствовать как дитя, а взлететь можно, лишь укоренившись в действительности, – ответил он.

Доля детства, разумеется, оставалась во мне, и я продолжала играть в саду, умиляясь всяким пустякам. Несколько лет назад папа установил в доме обычай, который один мог бы раздуть угли детства в самом холодном сердце. Раз в году мы имели право на день «да», целый день, когда свобода была на расстоянии вытянутой руки. Все было нам позволено, мы получали подарки, и в ожидании этого дня сердце билось чаще. За неделю до него наша богатая фантазия рождала самые безумные идеи, и мы – Пьер, Мария и я – соревновались в выдумках. Мы неизменно расходились, не представляя, что придумает каждый из нас. В том году я получила тетрадь в кожаной обложке и бутылочку красных чернил. Я попросила Жиля написать что-нибудь в моей новой тетради и с волнением прочла алые буквы: «Луиза и Жиль – навсегда», обведенные сердечком.

Приближалась зима. Кончились долгие дни, овеваемые теплым ветром. В доме царила суета. Надо было сделать запасы на зиму, которая обещала быть особенно суровой. Повалил снег, не давая нам выйти. В доме чистили кабачки, баклажаны… Все это хранили на чердаке. Зерна пшеницы кипятили и сушили, потом очищали и смешивали с холодным кислым молоком. Мы называли это «тархана». Эти запасы кормили нас всю зиму. Дни становились короче, и наконец оставалась лишь тонкая полоска света. Я ненавидела зиму, в доме было холодно, несмотря на все усилия деда повысить температуру. Я ложилась спать дрожа, и с радостью куталась в многочисленные одеяла, которые раскладывала на моей кровати Алия. Проснувшись, я ощущала колючий холод в доме, и нам требовалось много времени, чтобы согреться. Под вечер мы с Марией усаживались у камина и смотрели, как идет снег, защищенные ласковым теплом огня. Мама играла на пианино, и большая гостиная озарялась мягким оранжевым светом.

Я помню Рождество моих тринадцати лет, в 1914-м. Дедушка велел нам приготовить, как и каждый год, тюки с одеждой для самых бедных. Мы относили их в церковь накануне Рождества. Стоял колючий холод, и я изо всех сил призывала лето. Город жил в постоянном возбуждении, ибо слухи о войне все росли. Еще до того как она разразилась в Европе, правительство, опасаясь объединения армянских националистов с русскими, послало жандармов в города и деревни, чтобы реквизировать оружие. Их интересовали только армяне. Ни турки, ни курды, ни черкесы сдавать оружие были не обязаны. Мараш не стал исключением, и всем пришлось сдать оружие и боеприпасы. Дед только благодаря своим связям избежал этого, и я узнала, подслушивая под дверью, что он, серьезно рискуя, согласился прятать оружие в доме под полом. Генеральные инспекторы из Европы, недавно назначенные в армянские области, были высланы, что посеяло панику среди армянского населения. Война еще не была официально объявлена, и мы ничего не подозревали, но Османская империя уже приступила к всеобщей мобилизации и создавала грозную «Специальную организацию», призванную координировать программы истребления. Двадцать девятого октября 1914 года Турция объединилась с Германией и вступила в войну с Антантой. Так что это Рождество было омрачено страхом. Все христиане города собрались в церкви для общей молитвы. Люди всех возрастов и всех положений молились с одинаковым пылом. Царящая в храме атмосфера окрылила меня. Нам дали свечи. Я держала свою высоко, чтобы Бог хорошо разглядел ее с небес. Жиль взял меня за руку. Каждый молился изо всех сил. Но Бог, видно, был очень занят в тот вечер, потому что ни одна из наших молитв не была услышана. Мы еще не знали, что скоро будем гонимы сквозь хаос и что все наши мечты пойдут прахом. Мы возвращались всей семьей со службы с легким сердцем, даже засыпавший город снег не был нам помехой, а потом мы обменивались подарками под большой елкой.

Жиль провел каникулы с нами. Я любила его всей душой, и, несмотря на наш юный возраст, мы с ним часто говорили о будущем. Мы поженимся и будем строить завтрашнюю Армению. Его увлекала политика. Он слушал все, что о ней говорилось, и особенно интересовался партией Дашнакцутюн, созданной в 1890-м. Он говорил, что вступит в нее, когда вырастет, и что Армения должна стать независимым государством. Дедушка часами беседовал с ним, объясняя, что в правление Абдул-Хамида все подвергалось цензуре – пресса, слово, литература – и что было запрещено употреблять слова «партия», «Армения», «свобода», «независимость»… Когда младотурецкое правительство свергло его в 1909-м и к власти пришел комитет «Единение и прогресс», руководимый Энвер-пашой под эгидой нового султана Мехмеда V, в армянах проснулась надежда. Конечно, резня в Адане поколебала их доверие к новому правительству, но всем хотелось верить, что это всего лишь последние содрогания старой империи. Младотурецкое правительство дало стране новую конституцию и надежду на лучшую участь всем меньшинствам. Даже партия Дашнакцутюн, способствовавшая их приходу к власти, поверила в перемены. Но вскоре появились тревожные знаки, и даже самые восторженно настроенные вдруг стали осторожнее.

Трудности деда росли день ото дня, потому что турецкое правительство требовало поставок, ничего не платя. Однажды я даже услышала, как дедушка сказал папе, что малейшее нарушение нас разорит, так что следует быть осторожными. Папе пришлось поехать в Дамаск с ценными подарками и хвалебной рекомендацией за подписью военных властей Мараша. После многочисленных демаршей и долгого обмена телеграммами с Константинополем ему все же удалось добиться оплаты, за вычетом 25 % реально причитающейся суммы. Дед сказал, что это пустяки, главное – что мы выиграли дело. Он выглядел ужасно озабоченным. Я часто приходила к нему в кабинет, пытаясь вытянуть из него хоть какую-то информацию. Он был неразговорчив – видно, не хотел тревожить меня еще сильнее. Он старался, чтобы разные сообщества могли прийти к согласию, и теперь чувствовал растущую угрозу этому шаткому равновесию. Седьмого апреля 1915 года город Ван восстал и установил временное армянское правительство. Реакция была немедленной и несоразмерной. Сославшись на якобы сыгранную армянами роль пятой колонны, младотурецкое правительство приняло решение, которое разбило наши жизни о стены ужаса.

* * *

Подожди немного, я не могу больше говорить. Я смотрю на небо, такое голубое, и не могу поверить, что этот кошмар действительно имел место. Земля так тиха сегодня… Дорогая моя детка, ты доказательство жизни, того вопроса, который не перестает задаваться. Он уходит корнями в землю и неустанно пишется в облаках. Мы не зря боролись все эти годы, ведь мы породили будущее, то будущее, на котором запечатлевается каждый твой шаг. Мы завоевали мужество и право вернуться из нашего бесконечного изгнания. Вы – те, кто освободился из нашего плена, те, кто сотрет следы крови на песке, чтобы море никогда больше не запятнал пепел. Вы – те, кто подарит бесконечности новый горизонт. Прильни ухом к миру и послушай историю сгинувшего детства, искавшего в руинах дорогу своей памяти…

10

Талин перевернула страницу, чтобы продолжить чтение, но тетрадь на этом кончалась.

«Объявляется посадка на рейс до Лондона, выход 17». Слащавый голос повторил объявление по-английски. Талин вспомнила, что находится в аэропорту Шарль-де-Голль. Ей предстояла деловая встреча с дистрибьютором духов «Хагиар» в Лондоне, а затем возвращение в Париж к выпуску «Золотой Луны». Она сжала тетрадь в руках. Слова Луизы отзывались в ней, пропитывали все ее существо. Они были так сильны, что проникали в ее сердце и растекались по венам. Молодая женщина предчувствовала, что продолжение рассказа навсегда изменит ее жизнь. Она дышала рядом с Луизой и ее родными уже несколько дней и все сильнее привязывалась к ним. Она знала, что их ждет падение в бездну несчастья, и это повергало ее в ужас. Ее внимание привлекла выпуклость на кожаной обложке, которой она до сих пор не замечала. Она просунула руку внутрь и достала карточку цвета неба, на которой Нона написала свои инструкции.

«Алеппская сосна ведет нас к солнышкам,

которые растут на деревьях».

Талин задумалась. Что же имела в виду бабушка? Игра в «холодно-горячо» продолжалась… Как бы то ни было, выхода нет, придется потерпеть до следующей поездки в Бандоль. Она бережно спрятала тетрадь в сумку и направилась к выходу на посадку. Лететь до Хитроу час пять минут, но потом еще надо будет добраться до центра Лондона. Шофер будет ждать ее в аэропорту, она надеялась приехать на встречу вовремя. Анна занималась бронированием и заверила ее, что все будет хорошо.

Талин села в салоне бизнес-класса, с облегчением отметила, что вокруг много свободных мест, и просмотрела сообщения. Сибилла подтверждала свое присутствие на банкете, посвященном выпуску «Золотой Луны», мать не ответила – но это могло с тем же успехом означать, что она придет, – отец заключал контракт на другом конце света, на него рассчитывать не приходилось, а Ирис и Арам с радостью сообщали, что будут. Матиас сказал, что специально вернется в Париж по такому случаю. Ее охватила тревога, как всегда при мыслях о нем. Они почти не виделись после вечеринки у Кассандры и Фабриса. Стычка, свидетелем которой она оказалась на этом ужине, не выходила из головы. Она знала, что придется рано или поздно поднять эту тему, но боялась. Он продолжал настаивать на продаже дома Ноны, и бесконечные ссоры по этому поводу ее выматывали. Она всегда поддавалась его давлению, но знала, что на этот раз так не будет. Этот дом, помимо живших в нем воспоминаний, был последним, что не отнял у нее Матиас. Она чувствовала, что повиновение может на этот раз стоить ей жизни.

Самолет взлетел. Талин смотрела, как Париж и его окрестности становятся крошечными точками, и представляла среди них Матиаса. Существо столь никчемное, что ему суждено исчезнуть, не оставив никакого следа на Земле. Она достала документы, которые передала ей Анна перед отъездом в аэропорт, и стала просматривать цифры продаж духов «Хагиар» в Лондоне. Она надеялась, что «Золотая Луна» увеличит их оборот благодаря предстоящей раскрутке.

Магазин «Харви Николс» существовал с 1831 года. Его краснокирпичное здание с часами находилось на углу Найтсбридж и Слоун-стрит. Внутри, вдоль роскошных и безликих проходов, стояли стенды крупных марок. Духи «Хагиар» продавались в этой сети с момента создания; Талин побывала здесь впервые с Ноной, когда ей было лет десять. Бабушка брала ее с собой в Испанию, Бельгию, в Италию, в Германию… Нона придавала большое значение личным контактам и всегда повторяла, что надо поддерживать связи. Она научила этому Талин, хоть та и знала, что менее талантлива в этом плане, чем бабушка. Многочисленные фирмы, с которыми она работала за рубежом, не были для Ноны просто дистрибьюторами ее духов, потому что она вкладывала душу в каждое из своих творений. Она чувствовала себя непринужденно с кем угодно, в ней от рождения были заложены необходимые коды, чтобы проникать в сердца людей. Дом «Хагиар» посылал каждый год личные подарки своим дистрибьюторам, справлялся об их родных и поддерживал связь с ними, даже когда они выходили на пенсию. Нона сумела сплести настоящую сеть.

Талин поднялась в офис, расположенный над большим универмагом, и ее провели в безликую гостиную. Секретарша в строгом костюме попросила ее присесть. Талин вздрогнула от удивления: ее никогда не заставляли ждать. Питер Хук, новый заведующий отделом красоты, принял ее с опозданием на двадцать минут. Он скупо извинился, вежливо предложил ей кофе и уселся в свое кресло.

– Я очень рада встретиться с вами, – сказала ему Талин. – Мы хорошо знаем Джеймса, вашего предшественника.

У них с Ноной были прекрасные отношения с Джеймсом, который только что вышел на пенсию. Питер вежливо улыбнулся ей и уставился в экран своего компьютера.

– Я действительно только что вступил в должность, – ответил он холодным нейтральным голосом. – Наши требования к продажам немного отличаются от прежних лет, в частности в том, что касается сектора красоты. Мы пересмотрели наши требования в сторону повышения, ибо с полным основанием полагаем, что престиж наших магазинов того стоит.

Он только что вступил в должность и, конечно, смотрел на дом «Хагиар» лишь как на одного из многих поставщиков.

– Я посмотрел цифры продаж ваших духов, они несколько упали с прошлого года.

У Талин возникло неприятное чувство, будто она сдает экзамен.

– Я должен вам сказать, что, если тенденция не изменится, мы, к сожалению, будем вынуждены вас больше не выставлять.

– Но мы продаемся в ваших магазинах двадцать с лишним лет! – воскликнула она.

– Я знаю, но рынок сильно изменился в последнее время.

– Рынок – это вы, это я! Мы в «Хагиаре» создаем нишевые духи, которые нравятся любителям редких ароматов, нас нельзя сводить к простым цифрам, которые «несколько упали».

Питер поморщился.

– Я вас прекрасно понимаю, мэм, – сухо ответил он. – Я хотел бы доставить вам удовольствие, сказав, что все останется как есть. Увы, я сам подвергаюсь сильному давлению, чтобы поднять продажи в отделе красоты. Мне нужно, чтобы каждая марка, представленная в моем магазине, продавалась с гарантией.

Талин была убита. Хотя продажи слегка снизились по сравнению с прошлым годом, цифры оборота в магазинах «Харви Николс» были серьезные.

Что бы сделала Нона на моем месте?

Она знала, что бабушка поставила бы этого Питера на место, властно и с юмором, и почувствовала себя как никогда жалкой. Неужели Матиас прав? Она неспособна руководить семейным предприятием? Непререкаемый тон заведующего отделом красоты не оставил ей иного выбора, как согласиться в новом году на более высокие цифры реализации, чем в предыдущие. Питер вежливо проводил ее к лифту и протянул на прощание вялую руку. Талин вернулась к стенду своих духов, чтобы поговорить с продавщицей. Подошла пара японцев. Талин стушевалась и наблюдала за ними, пока они знакомились с духами, созданными Ноной. Их внимание привлекли духи «Огненная амбра». Талин их очень любила. Теплая, глубокая амбра. Эссенция гальбана, смолистая, землистая, стиракс, пряный, теплый, с ноткой кожи, абсолют ладана, шафран, роза… Талин восстановила в памяти все ноты «Огненной амбры» и смешала их. Духи раскрылись в ее памяти, подарив такое нужное успокоение. Японцы удалились, купив несколько флаконов, и она увидела в этом доброе предзнаменование.

Выйдя из «Харви Николс», Талин взяла такси и отправилась к Кейт и Джону, которые жили в собственном доме в пригороде Лондона. Это был занятный асимметричный трехуровневый коттедж в розовых тонах. Супруги и двое их детей встретили ее с бурной радостью.

– Идем, я покажу тебе твою комнату! – воскликнула Элис, их девятилетняя дочь, повиснув у нее на шее.

Она подняла к Талин усыпанное веснушками личико, крепко прижалась к ней, поцеловала. Ее брат Пол только что отпраздновал свой двенадцатый день рождения. Трудный возраст сделал его молчаливым; он теперь имел мало общего с ребенком, которого видела Талин в прошлый раз. Он поздоровался с ней без теплоты, хотя она ожидала другого. Несмотря на нетерпение Элис, Кейт сама отвела Талин в комнату – угловую, выкрашенную в миндально-зеленые тона. Пахло пылью и сыростью, немного – вощенным деревом. И еще чем-то… Талин обошла комнату, несколько раз глубоко вдохнув. Лаванда, смешанная с камфарой и нафталином… Она открыла чемодан и достала кое-какие вещи, которые понадобятся ей ночью. Потом Элис потащила ее в свою комнату. Кровать девочки стояла на возвышении, окруженная занавесями из красного бархата, как в театре. Большие разноцветные подушки валялись на полу.

– Выбери цвет, – сказала ей Элис.

Талин села на желтую подушку, девочка выбрала голубую.

– Я тоже буду придумывать духи, когда вырасту, – гордо сообщила она.

– Какие духи?

– Духи, которые делают людей счастливыми, – ответила Элис.

– Прекрасный план!

– Я уже сделала одни. Я дам тебе понюхать.

Девочка встала и принесла наполовину полный флакон. Она протянула его Талин. Молодая женщина взяла его торжественно, догадываясь, что Элис впервые показывает кому-то свои «духи». От стеклянной бутылочки исходил сладковатый промышленный аромат, результат смеси нескольких детских духов.

– Очень интересно, – одобрила Талин. – Какой запах, по-твоему, доминирует?

– Фруктовый.

– Какой именно фрукт?

Элис не знала. Ей не удавалось выделить доминирующую ноту.

– Яблоко, – сказала Талин. – Когда ты слушаешь духи, не останавливайся на запахе, который звучит первым. Иди дальше. За сладостью ты можешь почувствовать яблоко, единственную кислую ноту в композиции.

Элис слушала ее благоговейно.

– Я могу научить тебя одной игре, если хочешь.

– Какой игре? – воскликнула девочка.

– Игре в запахи. Ты когда-нибудь в нее играла?

– Никогда.

Талин взяла ее за руки и велела закрыть глаза.

– Подумай о запахе, который ты любишь.

– Сказать тебе какой?

– Да.

– Земляника.

– Какая она, земляника, которую ты нюхаешь?

Элис задумалась.

– Сладкая, круглая, немножко кислая.

– Теперь другой запах.

– Лимон.

– На что он похож? – спросила Талин.

– Он щиплется.

– Сосредоточься на нем, пусть он разольется повсюду. Представь, что ты купаешься в лимоне.

Талин наблюдала за девочкой. Она сосредотачивалась легко и очень старалась. Элис не открывала глаз, окутанная пикантным и свежим вкусом лимона.

– Сохрани его и смешай с земляникой.

Девочка последовала указаниям Талин. Это было трудно. Когда она добавляла землянику, лимон исчезал. Она сделала несколько попыток. Кислота оказывалась погребена под сладостью, два запаха уничтожали друг друга.

– Подольше вдыхай лимон, потом землянику. Вернись к лимону и опять к землянике. Туда и обратно несколько раз, пока каждый запах не зафиксируется точно в памяти. Переходи от одного к другому все быстрее. Потом вернись к землянике. Есть?

Элис кивнула. Земляника раскрыла наконец свои ароматы.

– Добавляй лимон маленькими мазками, чтобы не потерять землянику.

Элис повиновалась. Ее земляника смешалась с лимоном. Она вдыхала новую, уравновешенную композицию. Сладость и кислота теперь пребывали в идеальной гармонии. Увидев перед собой улыбающееся личико, Талин поняла, что Элис удалось.

– Теперь я буду называть тебе запахи, – сказала она, – а ты представляй их себе.

Девочка кивнула.

– Подумай о коже. Ты можешь связать ее с каким-нибудь воспоминанием?

– Можно выбрать запах новой машины моего папы?

– Конечно! Сядь в папину машину, и пусть запах кожи раскроется в тебе.

Элис повиновалась. Она вдыхала кожу, становилась ею.

– Отпусти его. Подумай теперь о карамели. Получается?

Девочка кивнула, окутанная карамелью, сладкой, нежной, успокаивающей.

– Отстрани его и вдохни запах моря.

Дождь соленых брызг, крики чаек… Талин увидела себя, еще младше Элис, играющей в запахи с Ноной. Бабушка так многому ее научила… Талин повела Элис тропой новых ароматов. Кожа, карамель, брызги… Лаванда, земля, карри… Сырость, воск, роза… Они вместе составляли разные запахи, создавая причудливые душистые миры. Талин забыла о Матиасе, о цифрах продаж, о матери, о своем горе и отсутствии Ноны. Они вынырнули из ароматных грез примерно два часа спустя, когда их позвали к ужину. Волнение, написанное на личике Элис, напомнило ей, что она сама испытывала в детстве. Уверенность в невероятном путешествии в таинственную страну запахов, которые подпустили к себе. Девочка поцеловала ее и ушла в кухню.

Талин пошла в свою комнату, чтобы освежиться, потом спустилась по лестнице в гостиную. Она замерла на последней ступеньке, услышав свист, в точности повторяющий птичий. Тут она вспомнила, что Кейт обладает удивительным даром воспроизводить пение любой птицы. Сейчас она свистела весело, радостно. Талин закрыла глаза, чтобы проникнуться. Это была песнь жизни. Джон подал простой и восхитительный ужин, состоящий из тарта с овощами со своего огорода и салата, заправлять который помогала Элис. Они расспрашивали Талин о предприятии, которым она теперь руководила. Слава богу, не пришлось говорить о своей личной жизни.

– Я познакомилась с твоей бабушкой, когда мне едва исполнилось восемнадцать лет, – напомнила ей Кейт.

– Во времена динозавров, да? – подмигнул ей Пол.

– Они как раз тогда исчезли с лица Земли, – быстро ответила его мать.

Все рассмеялись.

– Нона произвела на меня огромное впечатление, и не на меня одну! Она впечатляла всех. Ей достаточно было посмотреть на меня – и я чувствовала себя голой.

Не впервые кто-то упоминал о взгляде Ноны. Гипнотический – вот верное слово. Завораживающий. Мало кто мог ему противиться. Так, Талин никогда не могла солгать бабушке. В детстве она пыталась, но продержаться долго не удавалось: Нона как будто всегда знала правду. Повзрослев, молодая женщина поняла, что это не так, и бабушка не обладает магической силой. Но ощущение осталось. Ей вспомнились слова Теодора: «Тебе придется признать, что она была всего лишь человеком». Ей снова стало не по себе, и она постаралась забыть их.

– В день, когда я встретилась с ней в первый раз, Нона была одета в яблочно-зеленый костюм. Никто, кроме нее, не мог бы носить такого. Она была поразительно элегантна, несмотря на этот дикий зеленый цвет, и двигалась с невероятной непринужденностью.

Талин почувствовала, как набухает в горле ком при упоминании имени Ноны.

– Знаешь, она меня по-настоящему потрясла, – добавила Кейт. – Я закончила учебу благодаря ей. Это невероятная удача – встретить в своей жизни такого человека, как Нона. Человека, который смотрит на вас, видит вас, протягивает вам руку, но ничего не уступает. Она помогала мне только при условии, что я буду работать. Для нее не могло быть и речи о том, чтобы я плыла по течению. Мне очень нравился этот договор: «Ты хочешь трудиться? Я буду с тобой. Но если ты решила ничего не делать, справляйся сама».

– Она так и сказала? – спросил Джон.

– Да. С ней всегда все было ясно, четко, точно. Она была прямолинейной.

Кейт прервалась, чтобы наполнить бокалы.

– Ты вообще понимаешь, скольким людям она помогла в своей жизни? – спросила она Талин.

– Да.

– Мы не должны грустить. Нам очень повезло знать ее.

После ужина Джон взял гитару, Элис – поперечную флейту, Пол – трубу, а Кейт – скрипку. Зазвучала веселая зажигательная музыка их квартета, к которому Кейт добавила свои чудесные птичьи трели.

– Присоединяйся к нам, Талин! – крикнул Джон.

– Спасибо, я лучше послушаю.

– Давай! – настаивала Элис.

– Я играю не так хорошо, как вы.

– Ну и что? – воскликнула Кейт.

И Талин уступила. Она села за пианино. Последние ноты, сыгранные за несколько дней до смерти Ноны, всплыли в ее памяти. Они были вдвоем в Бандоле. Нона устала. Только через несколько дней Талин поняла: в тот вечер бабушка уже знала, что уходит. Почему же она ничего не увидела? Почему не хотела смириться с этой действительностью? Она вспомнила, как бабушка попросила сыграть для нее мелодию своего сочинения. Талин погрузилась в ноты, как погружалась в запахи, и музыка брызнула, живая, свежая, энергичная. Нона закрыла глаза, каждая жилка ее существа была захвачена мелодией.

Пальцы Талин бегали по клавиатуре. Сначала было трудно, но она сумела вписаться в ритм своих друзей, и пианино нашло свое место среди других инструментов. Они впятером провели остаток вечера, импровизируя, смеясь, с песнями и танцами.

Назавтра Талин проснулась рано, наскоро позавтракала, потом поблагодарила хозяев за теплый прием и пообещала Элис, что пригласит ее на несколько дней в Бандоль, чтобы показать все этапы создания духов. Путь в аэропорт занял больше часа, и она проклинала себя, что не поехала в Хитроу экспрессом. С облегчением она увидела перед собой стеклянное здание. Водитель высадил ее у терминала, и она поспешила на регистрацию. К счастью, ей не пришлось сдавать багаж, и она расслабилась, усевшись наконец в салоне самолета. Полет прошел без эксцессов. Глядя в иллюминатор на плывущие в небе облака, Талин замечталась, что самолет унесет ее далеко, очень далеко. «Далеко от чего?» – спросила она себя. Она знала ответ, но еще не могла его сформулировать.

После глотка свежего воздуха у Кейт и Джона перспектива возвращения в свою квартиру повергала ее в ужас. Она, однако, вздохнула с облегчением: Матиаса нет. Сразу после выпуска «Золотой Луны» она уедет в Бандоль. Вторая тетрадь Луизы спрятана где-то в саду, в этом она была уверена, и ей не терпелось поскорее продолжить чтение.

11

Примерно сотня гостей теснилась в уютных гостиных красивого особняка в шестом округе Парижа. Притаившийся в глубине двора подальше от посторонних глаз, он был украшен для банкета по случаю выпуска «Золотой Луны». На всем протяжении душистого пути, предложенного гостям, первую скрипку играли цветы османтуса, дарующие неповторимый обонятельный опыт. Талин встречала их на крыльце. Каждый что-то говорил ей, рассказывал смешные истории про Нону, и молодая женщина в очередной раз смогла оценить, какой отпечаток оставила бабушка в сердцах всех тех, кто ее знал. После гардероба их проводили в приглушенно освещенный коридор. Оттуда они попадали в пустую комнату, стены которой были покрыты розами, и их запах разливался вокруг, такой нежный, глубокий, сладкий. Затем появлялись зеленые листья пачули, а над ними – дождь пармских фиалок. Их землистый сухой запах раскрывался, смешиваясь с розой, и уступал место животному мускусу. Потом ценные породы дерева, светясь, вырисовывались на стенах, и облачко дыма распространяло перечный, пряный, душный аромат. Наконец, сладкими цветочными нотами разливался османтус. Глядя на толпу, собравшуюся по такому случаю, Талин чувствовала гордость. Нона была бы счастлива этим вечером.

Матиас должен был вернуться в Париж утром, но не подавал признаков жизни. Снова взглянув на экран своего мобильного, чтобы проверить, не прислал ли он сообщение, Талин поняла, насколько поддается ему даже в его отсутствие. Его манера никогда не предупреждать ее о своих отъездах и приездах держала ее в напряжении и мешала быть свободной. Когда она ждала его, он ее подводил, а когда была уверена, что он не придет, – появлялся. Все для того, чтобы она от него зависела. Она отогнала неприятные мысли, увидев, как к ней идут Арам и Ирис. Они тепло расцеловали ее.

– Мама не с вами? – разочарованно спросила она.

Увидев, как переглянулись Арам и его жена, Талин поняла, что она не придет.

– Только не принимай это на свой счет, – тихо сказал ее брат.

– Конечно нет! – сердито воскликнула Талин. – Во всем этом никогда не было ничего личного! Это один из самых важных выпусков, последняя совместная работа ее матери и ее дочери, первые духи, выпущенные после смерти Ноны, а она не присутствует, даже не потрудившись предупредить и объясниться. С какой стати мне принимать это на свой счет?

Талин не удержалась от слез и снова разозлилась на себя за то, что так чувствительна к выходкам матери. Арам взял ее под руку.

– Пожалуйста, сестренка, не дай ей испортить твой праздник.

Талин кивнула.

– Обещай мне.

– Я постараюсь, уверяю тебя.

Арам всегда ее защищал. От матери, от внешнего мира. Она не решалась сказать ему – в самом деле, момент неподходящий, – но выбора у нее не было.

– Я хочу попросить тебя кое о чем, – начала она.

– Конечно, все, что хочешь.

– Ты можешь навести справки о компании под названием «Ситаксо»?

Арам удивился.

– Что ты, собственно, хочешь знать?

Талин не хотелось распространяться, но это было невозможно.

– Это касается Матиаса.

Мрачный вид Арама при одном упоминании имени ее сожителя заставил ее пожалеть, что она вообще об этом заговорила.

– Мне не надо никаких комментариев, мне просто нужна информация. Кажется, с этим предприятием возникла какая-то проблема, что-то такое Матиас сделал или допустил, не знаю. Мне надо знать, что происходит. Я могу рассчитывать на тебя?

Арам был senior banker[4] в крупной аудиторской фирме с филиалами по всему миру. Она знала, что у него достаточно связей, чтобы узнать для нее правду.

– Талин!

Она обернулась, узнав голос Сибиллы.

– Я могу рассчитывать на тебя? – снова спросила она Арама, уже встревожено.

– Разумеется. Я наведу справки и расскажу тебе все как есть.

Он поцеловал ее в лоб, и Талин пошла к Сибилле с некоторым облегчением.

– Что случилось?

– Ничего. Моя матушка опять выкинула фортель.

Сибилла огляделась.

– Она не пришла?

– Нет, – ответила Талин.

– Умереть от нее можно.

– Знаю. Я рада, что ты здесь.

– Грегуар не смог освободиться, но я пришла не одна, – добавила Сибилла, показывая на мужчину, стоявшего рядом.

Талин повернула голову и встретила теплый взгляд Антона. Он был выше ростом, чем в ее воспоминаниях. Она слегка смутилась, как и в их первую встречу. Они поздоровались, и она с удивлением обнаружила, что робеет и не может с ним заговорить, хоть ей и хотелось. Вместо того чтобы следовать своим желаниям, она изобразила равнодушие, а потом дала гостям себя увести, сделав над собой усилие, чтобы выглядеть веселой. Молодая женщина с натужным энтузиазмом отвечала на вопросы, направляла гостей по душистому пути и, едва представилась возможность, удалилась, чтобы прийти в себя. Она укрылась в пустом коридоре и посмотрела в большое окно на залитый солнцем сад, представляя себе, как пахнет нагретое стекло. Металлический, прозрачный и теплый запах окутал ее.

– Вы всегда плачете, когда выпускаете новые духи, или есть другая причина?

Запах рассеялся. Она обернулась и увидела, что к ней идет Антон.

– Я не плачу.

– Это видно невооруженным глазом.

Он протянул ей носовой платок. Она сделала вид, будто не заметила.

– Что вы здесь делаете?

– Сибилла пригласила меня. Не надо было приходить? – невинно поинтересовался он.

Талин не ответила. Он коснулся ее руки, их взгляды встретились.

– У вас был такой печальный вид, – сказал он серьезно. – Поэтому я пошел за вами в этот коридор…

Она растерялась от его искренности. Матиас никогда бы так не сказал. Он наверняка даже не заметил бы ее грусти, а если бы и заметил, оставил бы ее в этом коридоре, тут же забыв о ней. Матиасу никогда не было до нее дела. Впервые она так четко сформулировала это для себя.

– Почему вы такая грустная?

Талин замешкалась с ответом.

– Я никому не скажу, клянусь, – добавил он с веселым огоньком в глазах.

– Моя мать не пришла.

– Вы ее ждали?

– Надо думать, что да.

– Она вас не предупредила?

– Она никогда ни о чем не предупреждает, делает, что ей вздумается. Особенно со мной.

Антон смотрел на нее. Ей было приятно его внимание.

– С братом, конечно, другое дело. Если бы он устроил эту вечеринку, она бы пришла.

– Она любит его больше, чем вас?

– Да.

Он помолчал. Она была рада, что он не пытается ее разубедить.

– Вы были готовы к тому, что она не придет, но, учитывая особый случай, думали, что она сделает усилие?

Талин кивнула. Он очень точно назвал то, что она чувствовала.

– Спасибо, что избавили меня от разглагольствований о матерях, которые любят всех своих детей одинаково, – сказала она с печальной улыбкой. – В тех редких случаях в моей жизни, когда я кому-то говорила, что мать больше любит Арама, меня убеждали, что я ошибаюсь, что она любит меня точно так же. Людям трудно допустить, что мать может предпочитать одного из своих детей и даже совсем не любить другого. И все же…

– Так это вы нелюбимая? – спросил он лукаво.

– Точно.

От разговора с Антоном ей полегчало.

– А вы? Какая у вас мать? – спросила она.

– Добрая, любящая. Настоящая мать.

– Я могу попроситься в приемную семью? – выпалила Талин.

– Конечно! Мы рассмотрим ваше досье с большим вниманием.

– Вас…

– Может быть, перейдем на ты? – перебил ее Антон.

– Конечно. Тебя любили оба родителя?

– Да. Признаю, что мне очень повезло.

– А меня не любил ни один из них.

– Даже твой отец?

Она поморщилась.

– Мой отец любит адреналин финансовых сделок, разницу во времени, взлеты и посадки, номера в пятизвездочных отелях, кофе, стресс, женщин моложе тридцати… И конечно, больше всего на свете он любит себя. С учетом всего этого я думаю, что ему не стоило иметь детей.

– Было бы жаль, правда?

– Не уверена…

– Надо гнать от себя мрачные мысли, Талин!

– Не уверена, мрачность ли это… Скорее, реализм.

– Если бы у твоего отца не было детей, мы бы с тобой сейчас не беседовали.

– Ты нашел бы, с кем побеседовать, это точно. Кого-нибудь повеселее, чем я! – ответила Талин.

– Я бы много потерял.

Он сменил шутливый тон, которым говорил до сих пор, и смотрел на нее пристально. Она смутилась.

– Мне пора вернуться.

– Конечно! Не стоит томить гостей.

Выходя из коридора, она обернулась к нему.

– Я ничего о тебе не знаю, не знаю даже твоей профессии.

– Я журналист, – ответил он.

Они молча смотрели друг на друга.

– Это очень удачный вечер, – добавил он.

– Он только начался. Подождем до конца.

– Для меня, во всяком случае, уже удачный.

– Ты меня клеишь?

– Возможно.

– Лучше скажу тебе сразу, я не свободна.

– Лучше скажу тебе сразу, я свободен.

От его откровенности Талин невольно рассмеялась.

– Я тебя предупредила, – сказала она, уходя.

– Я тоже!

Талин вышла к гостям в гораздо лучшем настроении. Войдя в гостиную, она наткнулась на кого-то и сразу уловила знакомый запах. Много папоротника с вкраплениями кожи и восточного дерева. Ни от кого больше так не пахло. Ив де Ламбертен заключил ее в объятия и поцеловал, по обыкновению, преувеличенно пылко.

– Дорогая моя детка, как ты красива! И какой вечер! Я всегда говорил Ноне, что ты однажды дорастешь до моей щиколотки. Кажется, ты уже обкусываешь мне икру.

– Я нацелилась на твое колено, – отозвалась она.

– До него тебе еще далеко, дорогая. «Золотая Луна» близка к шедевру, но ты создала ее не одна. Чувствуется рука Ноны. Это очевидность.

Талин напряглась. Ив напомнил ей о том, что в глубине души она сама знала. Смогут ли ее творения однажды сравняться с творениями бабушки без ее помощи? Никто не был на это способен – даже он, один из величайших современных парфюмеров. Он запустил свою марку и быстро прославился оригинальными и провокативными духами. Он потряс основы нишевой парфюмерии. Это был человек громогласный, желчный, жестокий и талантливый. Влюбленный в духи, готовый заложить душу дьяволу за аромат.

– Думаю, ты начала работать с «Золотой Луной», после того как тебя накачала Нона.

Он обращался к ней, но, по своему обыкновению, почти на нее не смотрел.

– Нона мечтала об османтусе, она всегда была от него без ума, – продолжал он. – Ты, наверно, сделала несколько предложений, которые она отвергла, а потом тебе удалось бог знает как найти верное сочетание, которое она одобрила, добавив к нему свой штрих.

– Точно. Я нашла верное сочетание «бог знает как». Может быть, потому, что, вопреки твоему мнению, у меня есть талант? Тебе это не приходило в голову?

– Честно говоря, нет.

Он улыбался и от этого выглядел моложе. Талин никогда не знала, шутит он или говорит серьезно. Ива единодушно ненавидели, и он ловил от этого кайф. Однако Нона всегда высоко ценила и уважала его. Для нее он был одним из лучших. Самый честный парфюмер своего поколения.

– Дорогая моя детка, настоящий фокус, позволивший тебе создать из миленьких духов на основе османтуса почти шедевр, обязан гению Ноны. Что она добавила в композицию, чтобы добиться этого божественного взлета?

Он смотрел на нее вопросительно, торопя открыть ему ингредиент в составе «Золотой Луны», который все изменил.

– Ты правда думаешь, что я тебе скажу? – отозвалась Талин.

– Почему бы нет?

– Это производственная тайна, ты прекрасно знаешь, что я не скажу тебе ни словечка.

– Без Ноны тебе будет трудно, детка. А вот если мы объединимся, мы сможем многое.

– Объединимся? С каких это пор ты хочешь работать в одной команде со мной?

– Я собираюсь сделать тебе предложение о покупке по всей форме на днях.

Его наглость ошеломила Талин.

– Предприятие не продается.

– Ты не потянешь одна. Талин, я тебя дразню, но я знаю, что ты талантлива. Иначе Нона бы тебе не доверяла. Она, конечно, любила тебя, но не была обязана с тобой работать.

Все тело Талин напряглось, готовое отразить удары. Ив смотрел на нее как будто даже с сочувствием. Ее затошнило.

– Ты не выживешь одна в этих джунглях, – сказал он.

– В каких джунглях? Большой хищник – это ты.

– Я тебе не враг, Талин.

– Это вряд ли.

– Я предлагаю выкупить предприятие, которое ты возглавила, и думаю, тебе стоит рассмотреть мое предложение очень серьезно. Мы можем объединиться, и вместе далеко пойдем. Тогда как одна ты скоро потонешь. Это точно.

Талин почувствовала жжение в животе. В ней нарастал гнев. Кто он такой, чтобы так с ней разговаривать?

– Ты предлагаешь мне не объединение, но покупку, и я полагаю, цена не очень высока.

– Без Ноны предприятие немногого стоит.

– Пусть Ноны больше нет, но «Хагиар» все тот же. И у тебя скоро будет случай в этом убедиться.

Ив удержал ее за руку.

– Осторожней, Талин. Нона только что умерла, и ее предприятие еще чего-то стоит. Но через несколько месяцев, когда ни одни из твоих духов не найдут своего покупателя, мое предложение будет поделено на четыре.

Талин оттолкнула его и сердито удалилась. Вопрос, не дававший ей покоя после смерти бабушки, снова встал с ужасающей остротой: чего она стоит без Ноны? Ей нужен был аромат, немедленно. Она порылась в своей обонятельной памяти… Всплыло воспоминание. Она прислонилась к стволу алеппской сосны, застигнутая проливным дождем, обрушившимся на сад в Бандоле. Потрясенная буйством природы, она окутана запахом мокрой земли, поднимающимся к ее ноздрям…

Талин окружила себя этим запахом, влажным, древесным, землистым, и терзавшие ее вопросы мало-помалу рассеялись. Завибрировал мобильный. Она прочла сообщение от Матиаса: «Очень сложный контракт, вынужден остаться в Лондоне на ночь. Будь умницей». Последние слова звучали как предупреждение. Вся эта ситуация показалась Талин гротескной. Ей тридцать семь лет, но Матиас обращается с ней как с ребенком.

– Я тебя везде искала.

К ней подошла Сибилла.

– Я пытаюсь спрятаться.

Подруга посмотрела на нее встревожено.

– Меня не было рядом в последнее время, прости, пожалуйста.

– Ничего, не переживай.

– А я переживаю. У меня столько работы… И все это как раз после смерти Ноны, когда я тебе особенно нужна.

– Но ты же сегодня пришла, правда?

Сибилла внимательно смотрела на нее.

– Матиас не придет?

Талин напряглась. Она не любила говорить о нем с подругой.

– Он готовит сложный контракт, и ему пришлось остаться в Лондоне, – ответила она с натужной веселостью.

Но Сибилла не купилась.

– Тебе не осточертел весь этот цирк?

Почти те же слова произнес Арам несколько дней назад. Талин нужно было не это. Почему никто не понимает, что нельзя атаковать ее в лоб?

– Извини, я не должна была этого говорить, – поспешно добавила Сибилла. – Я беспокоюсь за тебя.

– У тебя нет никаких причин беспокоиться. Со мной все хорошо.

– Я в этом не уверена.

– Кажется, все лучше меня знают, что я чувствую, – раздраженно ответила Талин.

Сибилла положила руку ей на плечо.

– Я, может быть, не знаю в точности, что ты чувствуешь, но не я одна вижу, что ты не счастлива. И больше нет Ноны, чтобы тебя утешить.

Эта последняя фраза ее доконала.

– Я твоя подруга, мы знакомы больше двадцати лет, но, с тех пор как ты с Матиасом, ты отдалилась. Ты выглядишь такой несчастной. Чем я могу тебе помочь?

Талин отпрянула. Неужели она правда так несчастна? До смерти Ноны она не задавалась этим вопросом. Бабушка лучше, чем кто бы то ни было, умела развеять ее печаль. Но теперь ее больше нет. Зазвучала ритмичная, зажигательная музыка. Торопясь закончить этот неприятный разговор, Талин взяла Сибиллу под руку. В гостиной приглашенные теснились у буфета, пили, ели и весело танцевали. Талин шагнула к группе коммерсантов, которых давно знала. Ей протянули бокал розового шампанского, она выпила, смакуя, и дала увести себя на танцпол. В танце ей стало легче, напряжение отчасти отпустило. Бешеный ритм сменился медленным темпом. Мужчина, чей запах она узнала, взял ее под руку. Какая-то часть ее кричала, что надо оттолкнуть его и бежать, но тело не послушалось и, расслабившись, прильнуло к его телу. Она вдохнула древесный запах Антона и узнала кедр, сухой, грубоватый, потом ветивер, душистый, сложный. Следом зазвучали ноты сандала, маслянистого, чувственного, и бакаут, дымчатый, бальзамический. Усталость и стресс последних дней, розовое шампанское, смесь запахов, слащавая музыка, тело Антона, прижавшись к которому, она отдыхала, унесли ее далеко от всего, в мир, где живы только чувства. Когда вечер закончился, она с большим трудом пришла в себя. Антон настоял, чтобы отвезти ее домой на машине. Они ехали молча, но это молчание было ничуть не похоже на то, к которому Талин привыкла с Матиасом. Оно всегда вызывало в ней отвратительное чувство пустоты, как будто между ними была лишь бездонная пропасть. С Антоном, наоборот, она испытывала чувство покоя, до сих пор не знакомое. Она показала свой дом и попросила остановиться немного раньше. Матиаса не было, но она боялась, что он может появиться в любую минуту. Антон припарковался и выключил мотор. На миг ей захотелось попросить его увезти ее далеко отсюда, но она отстегнула ремень безопасности и повернулась к нему. Приятное тепло разливалось по венам.

– Ты приехала, – сказал он, улыбаясь.

– Похоже, да…

Ее мысли метались и сталкивались. Куда же она приехала? Не домой, это точно.

– Давай еще увидимся, – предложил Антон.

Он сказал это так просто, что Талин удивилась: она привыкла к работе на публику и грубым маневрам обольщения.

– Да, конечно!

Голос был слишком высоким, ответ слишком быстрым. Она показалась себе фальшивой и глупой.

– Отлично, я тебе позвоню, – сказал он.

– Договорились.

– Если ты дашь мне твой номер!

Она смотрела на него, не двигаясь.

– Ты согласна мне его дать?

Талин кивнула, но так и сидела неподвижно. Он улыбался.

– Возьми твой мобильный и набери мой номер.

Она повиновалась, набрала цифры, которые он продиктовал. Телефон Антона зазвонил, он ответил.

– Теперь у меня есть твой номер. А у тебя мой.

Талин вышла из машины и помахала ему рукой. Ни он, ни она не отключились. Молодая женщина вошла в подъезд, тяжелая дверь захлопнулась за ней.

– Это был прекрасный вечер, теперь мы можем это сказать, – тихо проговорил голос Антона у ее уха.

– Да, это точно.

Талин не поехала на лифте, боясь, что прервется связь.

– Я слышу, как ты дышишь, – сказал он.

– Я поднимаюсь пешком.

Ей показалось, что он улыбается. Все было с ним таким живым… На своем четвертом этаже Талин затаила дыхание. Знакомый ком набухал в животе. А что, если Матиас вернулся без предупреждения? Она достала из сумочки ключ и открыла дверь. В квартире было темно. Талин поспешила зажечь свет и огляделась, чтобы удостовериться, что он не прячется где-нибудь в углу. Она расслабилась, только когда убедилась, что одна.

– Какой запах у этого дня? – спросил ее Антон.

– Я тебя заразила! – воскликнула она.

– Я рад заразиться от тебя. Ну?

– Запах османтуса, конечно, с которым смешиваются кислый запах адреналина, холодный и металлический – страха и липкий, теплый – печали… Легкий и свежий запах пузырьков розового шампанского и еще один…

– Какой?

– Твой.

– Он тебе нравится?

Талин поколебалась.

– Да.

– Тем лучше. Мне твой тоже.

Она постеснялась попросить описать его ей.

– Спокойной ночи, Талин.

– Спокойной ночи, Антон.

Отключившись, она еще несколько секунд прижимала телефон к уху.

12

Талин толкнула тяжелую кованую дверь и вошла в мощеный дворик небольшого дома в 9-м округе Парижа. Она пошла направо, на первый этаж, и в прихожей сняла туфли. Мэтр Соитси Ача, двадцать первый потомок своего рода, приветствовал ее кивком головы. Она знала его много лет и заметила лукавый огонек в его глазах. Он проводил ее в средних размеров комнату. Выкрашенные в бежевый цвет стены, кремовые японские ширмы и теплое освещение придавали ей мягкости и сдержанности. Никакого запаха не ощущалось. Талин села по-японски на коврик и положила руки на колени, чтобы собраться. Церемония кодо готова была начаться. Молодая женщина страстно любила этот японский ритуал, выдвигавший на первый план душу запахов. Здесь надо было не нюхать запах, а слушать его. Это было для нее возвращением к истокам, продолжением всего, чему ее учила Нона. Бабушка всегда подчеркивала тот факт, что нам становится все труднее чувствовать окружающие ароматы. Постоянно отвлекаемое плоскими повседневными запахами, наше обоняние отмирает. Кодо было частью утонченных искусств, гейдо, и называлось также «церемонией благовоний». Нона страстно любила Японию и очень рано приобщила внучку к этому ритуалу, который составлял для нее важную часть обучения, позволяя проникнуть дальше в сложный мир запахов. Это путешествие по чувствам, по общему признанию, обладало многими достоинствами – в частности, умиротворяло органы чувств, очищало тело и душу, устраняло загрязнения, пробуждало ум, излечивало от чувства одиночества и успокаивало нервы. Эту церемонию могли практиковать несколько человек вместе, но Талин предпочитала проживать ее одна, как когда-то самураи перед битвой. Кодо помогало им собраться, оценить способность к концентрации и возвысить душу. Родившиеся в Китае благовония попали в Японию буддистских ритуалах в VI веке. Самая первая ссылка на благовония фигурирует в «Японских хрониках», первой книге по истории Японии, датированной VII веком[5]. Есть легенда, будто бы в 595 году рыбаки с Авадзи, острова в центре Японии, нашли выброшенный на берег кусок алойного дерева. Когда они его подожгли, то почувствовали чудесный запах и решили преподнести этот кусок императору. В то же время в Японии укоренился буддизм, и благовония использовались для очищения храмов и в других религиозных церемониях. Они стали символом благоговения и молитвы.

Инициация в благовония естественным образом стала неотъемлемой частью обучения Талин, и она продолжала совершать ритуал, регулярно посещая мэтра Соитси Ача.

Он между тем поставил перед ней белую курильницу и наполнил ее пеплом, утрамбовав его серебряным шпателем, чтобы придать коническую форму, напоминавшую форму горы Фудзи. Очистил края чашечки пером и провел по пеплу пятьдесят линий. Получились пять треугольников, расчерченных десятью линиями каждый; они представляли пять элементов японской философии: воду, землю, огонь, дерево и металл. Потом он вырыл ямку на верхушке и выложил на горку маленькую слюдяную пластинку, на которой аккуратно разместил кусочек душистой древесины. Талин взяла курильницу в левую руку, а правой обхватила край, чтобы сосредоточиться на запахе. Воцарилась благоговейная тишина. Путешествие Талин началось. Она закрыла глаза, трижды вдохнула, отвернувшись, чтобы не сдуть пепел, и ей показалось, что она растворяется в аромате. Первое благовоние было легким, утонченным. Второе цветочным, воздушным. Разные запахи сменяли друг друга. Один из них, пудровый, привлек внимание Талин. Облако фиалок, свежескошенное сено, земля после ливня… Она сосредоточилась до предела, зная, что от любого пустяка может потерять нить. Она научилась погружаться в себя, создавая внутри защищенное пространство, недоступное для внешних раздражителей. Только обоняние позволяло ей проникнуть туда. Несмотря на пережитые потрясения, она достигла желаемого. Все показалось ей очень далеким, ничто больше ее не волновало. Мэтр Соитси Ача продолжал ритуал, добавляя благовония, еще не знакомые Талин. С каждым разом ароматы были все сложнее. Вдыхая их, молодая женщина запоминала нюансы и порядок следования. В голове рождались образы. Она шла по проселочной дороге, залитой солнцем… Запах усилия… Капелька пота на коже, кислый страх, сожженная трава… Полет птиц над морем, запах соли, смешанный с чешуей разложившихся рыб, мокрый песок… Лес после дождя, шелест мокрых деревьев, запах опавших листьев, хлопанье птичьих крыльев в ночи… Церковь на холме, тяжелая дверь из лакированного дерева, прохлада темных стен, навощенные статуи, святая вода… Асфальт большого западного города, запахи спешащей толпы, стресс, кофе, переполненное метро… Срезанные цветы в поле, хмель жасмина, дикость ириса, хрупкость маков… И наконец последнее благовоние. Замысловатое, тяжелое, животное. Талин поставила курильницу перед собой и сидела молча, с закрытыми глазами. Она прокручивала в своей памяти все запахи, потом записала их в порядке поступления на сложенном пергаменте и протянула его мэтру Соитси Ача. Он просмотрел его, удовлетворенно кивнул. Талин сумела опознать каждое ароматическое дерево, ни разу не ошибившись. Он, однако, добавил очень сложные благовония, и их ароматы, близкие друг к другу, требовали очень тонкого обоняния. Талин была исключительно способной ученицей. Каковы бы ни были порядок и разнообразие запахов, она их узнавала. Ее обоняние было даром небес. За церемонией последовала медитация, позволившая Талин под руководством мэтра Соитси Ача вспоминать, воссоздавать и представлять себе называемые запахи. Закрывая за собой входную дверь, она, как и каждый раз, чувствовала себя так, будто уезжала очень далеко и вернулась с новыми силами.

Через несколько дней Талин покинула Париж. Дорога из Марселя в Бандоль была свободна. Великолепный берег тянулся вдоль сверкающей голубизны моря, на которой играли солнечные блики. Но, по мере того как Талин приближалась к Бандолю, в ней росла тревога. Когда Нона была еще жива, молодую женщину охватывало острое возбуждение, ей не терпелось броситься в объятия той, кого она любила больше всех на свете. Сегодня отсутствие Ноны мучило ее. Все здесь связывало ее с бабушкой – раскаленное солнце, разноцветные брызги в небе, сосны вдоль дороги. Бандоль всегда будет для нее землей Ноны. Талин свернула направо на проселочную дорогу, въехала в зеленые ворота и припарковалась перед домом. Она невольно представила себе, как Нона открывает дверь, и будто наяву увидела, как та стоит на крыльце и машет рукой. Войдя в дом, Талин достала конверт, спрятанный под обложкой тетради Луизы, осторожно вскрыла его и перечитала послание Ноны, написанное красивым почерком на карточке цвета неба.

«Алеппская сосна ведет нас к солнышкам,

которые растут на деревьях».

Талин вышла из дома, спрыгнула с ограды и, споткнувшись, свалилась на клумбу, тянушуюся вдоль правой части фасада. Она извинилась перед цветами, смягчившими ее падение, и побежала в сад. Обогнула домик, где хранились садовые инструменты, и подошла к душистому фонтану. Здесь Нона учила ее «игре в запахи». Мокрый мрамор, свежая трава, нарезанные лимоны, земля после дождя, розы, плесень… Голос бабушки вдруг смешался с пением природы.

Сосредоточься, Талин. Важен только твой нос, все остальные чувства исчезают. Наполнись каждым запахом, который чувствуешь. Изолируй их, заключи в своей памяти, пусть они останутся там на всю жизнь, чтобы ты могла восстановить их в любой момент.

Алеппская сосна… Возле дома их было несколько. Которую имела в виду Нона? Всплыло далекое воспоминание. Она, девочка, говорит бабушке, что хочет познакомить ее со своим лучшим другом. Она увидела себя в желтом платьице, торжественно ведущей Нону к алеппской сосне, гордясь, что такое дерево – ее «лучший друг». Все это было так далеко…

Талин пошла по узкой дорожке слева от душистого фонтана и вышла на тропу среди цветов и травы. Молодая женщина вдыхала все запахи, которые витали вокруг нее и смешивались друг с другом. Ей хотелось остановиться, чтобы записать формулы, приходившие в голову по мере продвижения через сад, но надо было сначала найти вторую тетрадь. Она решила запомнить их и вернуться к ним позже. Перед ней высилось дерево с высоким стройным стволом. Крона в несколько ярусов клонилась вправо. Талин нашла место, где когда-то пряталась, чтобы разговаривать с сосной. Она закрыла глаза. Свежий, смолистый запах. Запах детства… Это ли дерево выбрала Нона, чтобы спрятать вторую тетрадь Луизы? Молодая женщина всмотрелась в землю в поисках знака, но земля была сухая, засыпанная сосновыми иглами. Осмотрев все вокруг дерева, Талин приуныла. Где же ее бабушка могла спрятать тетрадь?

«Алеппская сосна ведет нас к солнышкам,

которые растут на деревьях».

Талин задумалась. Она ошиблась, надо было идти за солнцем. Молодая женщина пошла по дорожке среди величественных сосен и вышла к лимонной роще. Нона наверняка спрятала свое сокровище здесь. Молодая женщина тщательно осмотрела каждое дерево, но пришлось смириться с очевидностью. Ничто не указывало на то, что бабушка закопала здесь вторую тетрадь. Разочарованная, она постояла неподвижно, вдыхая острый запах сосен и спелых лимонов, смешанный с запахом разогретой земли. И вдруг ей вспомнилось…

Нона, смотри! Солнышки растут на деревьях…

Талин углубилась в сад, пролезла под белой оградой и, пробравшись на участок Теодора, обогнула его дом. Остановившись ненадолго, чтобы сориентироваться, она повернула налево и через несколько минут наконец увидела его. Самое большое лимонное дерево – то, которое она называла деревом солнца. Нахлынули воспоминания детства. Она шагнула вперед, взволнованная, разгребла землю под ногами и увидела камень с нарисованной на нем стрелкой. Порывшись под ним, нашла перламутровую шкатулку и унесла ее с собой. Проходя мимо дома Теодора, она обернулась. Занавески в гостиной зашевелились, она увидела его. Он помахал ей рукой. Талин поняла, что он все знал с самого начала, и порадовалась, что он есть в ее жизни.

Она собиралась вернуться к себе в мастерскую и продолжить поиск аромата, который хотела создать в память о Ноне, но ей не терпелось узнать продолжение истории Луизы. Она вернулась в дом, приготовила себе чай с пряностями и села на веранде. Вторая тетрадь лежала в шкатулке. Она осторожно взяла ее в руки и открыла. Когда она уже собиралась начать читать, скрипнула дверь. Вошел Прескотт, обнюхал протянутую руку и забрался к ней на колени, а она погрузилась в рассказ своей прабабушки.

Вторая тетрадь

13

Двадцать четвертого апреля 1915 года стало для нас самым черным днем. До нас дошла весть, что около шестисот армянских интеллектуалов арестованы в Стамбуле. Среди них было много друзей деда. Мне едва исполнилось четырнадцать, я еще не могла в полной мере оценить это событие, но поняла, что происходит что-то серьезное. Дед целыми днями сидел в своем кабинете, принимая людей, или уходил, нанося визиты турецким властям. Первое, что я ощутила в этот период, было глубокое чувство брошенности, потому что дедушка был так занят, что я его почти не видела. Он старался раздобыть информацию, выяснить, где держали жертв облавы. Пытался даже спасти нескольких человек, которых знал, обращаясь к депутатам Османского парламента. Но вскоре ему стало известно, что один из его лучших друзей – между прочим, обладающий депутатской неприкосновенностью – тоже был арестован. Тогда он в полной мере осознал происходящее, и я видела, как дед опустил руки. Все жесты открытости младотурецкого правительства были лишь обманом, приманкой с целью завоевать доверие армян, проникнуть в их тайные замыслы и узнать руководителей, чтобы в нужный момент нанести более точный удар. Затем армянские солдаты были разоружены, сосланы на каторжные работы и расстреляны. Министр внутренних дел Талаат-паша послал телеграмму младотурецким ячейкам: «Правительство приняло решение уничтожить всех армян, проживающих в Турции. Надо положить конец их существованию, даже ценой преступных мер. Не следует считаться ни с возрастом, ни с полом. Сомнениям и щепетильности здесь нет места». Принятие Временного закона о депортации 27 мая 1915 года узаконило резню и грабежи. Представители правительства без колебаний смещали местных чиновников, выказывавших чрезмерную мягкость.

Во многих провинциях агенты правительства взяли на себя труд собрать именитых граждан и мужчин старше двадцати лет. Их увозили из родных краев и посылали на тяжелые работы. Так было легче собрать потом женщин и детей, чтобы депортировать, в свою очередь, и их.

И тогда дед начал готовиться к нашему бегству. Мы упаковали свои вещи. Я не могла поверить, что должна покинуть место, которое так любила. Долгими часами я смотрела на сад, такой красивый весной. Однажды вечером, во время ужина, в дверь постучали. Все вздрогнули. Стучал, разумеется, не друг – удары были яростные, – мы все прекрасно это понимали. Время застыло. Я встретила взгляд деда. Происходило что-то ненормальное. Я открыла было рот, чтобы заговорить, но не смогла издать ни звука. Дед напрягся, подбирая слова, и велел слуге открыть. Тот не двинулся с места. Дед настаивал, удары становились все яростнее. Дверь распахнулась. Дед на мгновение закрыл глаза, как будто обращая к небу безмолвную молитву. Вошли четверо турок в сопровождении нескольких солдат. Недобрым ветром повеяло в доме. Они окликнули деда, тот встал, побледнев, и пошел к ним. Они направились прямо к тайнику с оружием, о существовании которого я знала, потому что шпионила за всем, что происходило в доме, и мне стало ясно, что на деда донесли. Но это оружие – а было его немного – являлось лишь предлогом для его ареста, потому что такая у турок была стратегия – сажать в тюрьму именитых граждан. Я бросилась на шею деду. Он обнял меня очень крепко. В его объятии я почувствовала безмолвное прощание. Он наклонился ко мне, и его голос полился тонкой струйкой:

– Я всегда буду с тобой, Луиза. Никогда не забывай свои корни и сохрани все воспоминания… Обещай мне, – сказал он.

– Но, дедушка…

– Будь мужественной, моя Луиза.

Потом он нежно поцеловал маму, чьи глаза наполнились слезами, папу, который вдруг стал маленьким мальчиком, оцепеневших Пьера и Марию. Не забыл он и Прескотта, который отчаянно замяукал. Я хотела удержать его, закричать: «Дедушка, никто не может причинить тебе зла! Не ходи с ними, умоляю тебя, не ходи!» – но вновь не смогла издать ни звука. Он уходил, окруженный солдатами. Рыдание вырвалось из моей груди, и что-то во мне закричало: «Ты больше никогда его не увидишь!» Я с воплем бросилась к нему, но солдаты оттолкнули меня и увели его. Папе пришлось скрутить меня, чтобы я не побежала следом. Перед тем как сесть в повозку турок, дед обернулся. В последний раз я встретила взгляд его бесконечно голубых глаз и не увидела в них ни единого облачка, как будто буря, бушевавшая вокруг, не могла замутить столь прекрасный пейзаж. «Луиза, я всегда буду с тобой», – словно говорили они мне.

Никто не мог угомонить меня в эту ночь. Мария, тоже очень возбужденная, в конце концов уснула. Измученная мама осталась сидеть рядом со мной. Я вдруг провалилась в сон, но тут же проснулась, вся в поту, зовя дедушку. В следующие дни я отказывалась ходить в школу и сидела в своей комнате. Я не плакала и ни с кем не разговаривала. Я даже отказывалась есть. Мама забеспокоилась и позвала врача. Тот сказал, что у меня больна душа и он ничего не может поделать. Все пытались меня образумить.

– Оттого, что ты не ешь, дедушка не вернется, – говорила мне мама.

– Но куда они его увели?

Наконец папа привел Жиля. Для меня было потрясением увидеть его после всех этих событий. Когда он крепко-крепко сжал мою руку, я почувствовала, как жизнь возвращается ко мне, и не смогла удержаться от слез.

– Они увели дедушку! – проговорила я, рыдая.

Жиль обнимал меня, гладил по лицу и шептал ласковые слова, покрывая мои губы поцелуями. Только тогда я почувствовала, что мало-мальски пришла в себя, и уснула, сжимая его руку в своей. Он оставался со мной несколько дней и вернулся в приют, только когда убедился, что я здорова и невредима.

Папа каждый день справлялся о дедушке, но получал лишь скудные сведения. Жизнь стала такой грустной! Как мне не хватало дедушкиной доброты! Я часто заходила в кабинет и трогала его вещи, просто чтобы почувствовать его присутствие.

Через несколько дней Алия пришла домой очень возбужденная. Она слышала, что некоторых заключенных турки выведут из тюрьмы и проведут по городу. Передо мной забрезжил слабый огонек надежды. Мы должны были пойти туда, для нас это была единственная возможность увидеть дедушку. Мария осталась дома с Пьером и двумя слугами, а я добилась разрешения отправиться с мамой, папой и Алией в город. По пути мы молчали. Как он там? Хорошо ли с ним обращаются? Кухарка дала нам полную корзину еды, чтобы отдать ему при встрече. Коляска остановилась неподалеку от рыночной площади. Воздух там будто наэлектризовался. Я пошла за папой, но он вдруг замер. От ропота ужаса вспухло сердце толпы. Он крепко схватил меня за руку, пытаясь увести. Я яростно отбивалась и в конце концов сумела вырваться. И тогда я увидела, как по черным от народа улицам движется нечто непостижимое: турки несли голову деда, насаженную на пику, и обходили с нею город, дабы показать всему населению, какая участь ему уготована. На деревьях висели тела, медленно покачиваясь в ритме ласкавшего город ветерка. Это был ужас: все это происходило в знакомых местах моего детства, тех, по которым мы столько раз гуляли с легким сердцем. Папа потянул меня за руку – я не могла шевельнуться. Я стояла неподвижно и не могла оторвать глаз от деда. Куда они дели тело? Я была уверена, что он сейчас зашевелится и устремит на меня взгляд своих таких голубых глаз.

Все это только кошмарный сон, правда, дедушка? Разве люди могут сделать такое?

Турки все шли, высоко подняв пику. Это была целая процессия, почти торжественная, и вот она прошествовала перед нами. Весь город затаил дыхание. Люди узнавали нас, меня и папу, и подходили, чтобы выразить соболезнования. Но я их не видела, не в силах стряхнуть с себя оцепенение. Я не хотела ни их сочувствия, ни их понимания, потому что это было за пределами выносимого. Когда голова деда почти скрылась из вида, я пошла следом. Куда они ее несут? Я шла медленно. Папа, мама и Алия так тянули меня к себе, что чуть не оторвали руку.

– Прошу тебя, Луиза, уйдем.

Уйти? Но куда? Мы же не можем оставить дедушку одного!

Еще некоторое время я следовала за процессией. Люди расступались, пропуская меня.

– Это маленькая поэтесса. Бедное дитя, это ее деда несут, – слышала я вслед.

Я шла, не отрывая глаз от деда, и вдруг почувствовала полное безразличие ко всему. Мне показалось, что я лечу к нему, и ничто больше не держит меня здесь.

К чему писать стихи? Какие слова могут выразить это?

Папа и сам потерял терпение и так крепко схватил меня за руку, что я вскрикнула от боли. Я повернула к нему замутившийся взгляд, и он дал мне пощечину, чтобы привести в себя. Алия и еще один слуга кинулись к нам. Они крепко держали меня, не давая бежать к деду, потому что у меня не было сил оторваться от него. Никогда я не представляла себе, что мне придется без него жить. Как будто я встала однажды утром и увидела, что солнце умерло и лежит, растерзанное, на земле.

Кто сложит головоломку моей жизни? Кто произнесет завтрашние слова и утешит мир?

Земля разверзлась под моими ногами и поглотила меня. Меня отнесли в коляску. В последний раз я устремила взгляд на деда, который уже скрылся из вида.

Я пришла в себя дома и явственно ощутила панику, охватившую папу и маму. Вскоре все собрались в большой гостиной. Нам велели собрать вещи. Надо было бежать, и быстро. Слуги помогли уложить чемоданы. Мы уедем в Константинополь завтра же, на поезде. Я схватила папу за руку.

– А Жиль? Надо пойти за Жилем! – взмолилась я.

– Мы пойдем за ним в приют завтра утром, – пообещал он.

Мария несколько раз спрашивала, где дедушка и поедет ли он с нами. Ни у кого не хватило духу ответить ей, и она перестала задавать вопросы. Мы наскоро поужинали – есть никому не хотелось. Как я жалела потом, что не съела все, что нам подали в тот вечер! Маме пришлось остаться с Марией, пока она наконец не уснула, прижав к себе Прескотта.

Я легла в постель. Но могла ли я спать после того, что видела? Едва я закрывала глаза, мне казалось, что тьма поглотит меня. Мама села ко мне на кровать, и я бросилась в ее объятия. Боже мой, ее запах лаванды в ту ночь! Я вдыхала его и не могла остановиться. Это был самый последний кусочек моего детства. Как смутно я его почувствовала? Я долго цеплялась за ее шею, и огромная пустота захлестнула меня, когда она вышла из комнаты и дверь за ней закрылась. Я так устала, что провалилась в сон и проснулась среди ночи, почувствовав совсем рядом присутствие дедушки. Наверно, если бы это явственное присутствие не вытащило меня из постели, не заставило взяться за тетрадь, я бы тоже погибла в ту ночь.

Почему он захотел спасти меня, когда столько ужасов еще ждало меня впереди?

Я села за парту и написала:

Дедушка, ты всегда был со мной,

плоть твоя камень и огонь,

звездная радуга на углях сомнений…

Дедушка, ты ушел в бесконечность,

зияя утренней раной…

Дедушка, да пребудешь ты всегда

кирпичиком нашей вечности…

Вдруг я услышала незнакомые голоса. Страх сковал меня. Я скользнула к окну, чтобы посмотреть, что происходит, и различила несколько темных силуэтов на траве перед домом. Они исчезли, и тут же удушающий запах донесся до меня, закупорив горло. Дом горел! На несколько секунд я замерла, застыла в бездействии. Наконец я смогла двинуться с места, поспешно сунула тетрадь со стихами и красный пенал в сумку и побежала в комнату Марии, чтобы вывести ее. Она не хотела уходить без Прескотта, но я велела ей идти за мной, заверив ее, что он сам придет к нам. Я делала все механически, как будто кто-то другой управлял мной. Я вошла в комнату Пьера. С первого этажа валил густой дым. Я долго не могла добудиться брата и наконец стала бесцеремонно трясти его, крича в самое ухо, пока он не встал. Мы втроем направились к лестнице. Дым разъедал глаза. Спустившись вниз, я поняла, что большая кухня и кабинет деда охвачены огнем. Я кинулась к спальне родителей, и ужас приковал меня к полу. Комната была окружена пламенем. Войти я не могла. Я умоляла Пьера увести Марию на улицу, чтобы она не видела этого, и протянула ему мою сумку. Отчаянным голосом я звала маму. Мне удалось расслышать слабый звук ее голоса сквозь вой пламени, сметавшего все на своем пути. Я увидела ее, скорчившуюся на кровати. Папа пытался увести ее. Пламя охватило дверь, и я поняла, что он не может поднять маму, она была парализована страхом. Вдруг я увидела, как Прескотт перескочил через пламя и запрыгнул в комнату. Он кусал мамину одежду, а папа с силой тянул ее за руку. Они могли бы спастись, но тут большая балка сорвалась с потолка и обрушилась на папу. Я закричала. Дальше все происходило очень быстро. Пьер, услышавший мой вопль, вбежал в дом и увидел папу на полу. Он бросился к нему сквозь огонь. Мне удалось разглядеть Пьера и маму сквозь густое облако дыма. Прескотт отчаянно мяукал и тянул маму за подол. Я хотела им помочь, но пламя бушевало так, что мне пришлось отступить. Часть дома рухнула. Спальня была погребена под обломками. Душераздирающее мяуканье перекрыло треск пламени, и до меня донесся последний крик. Я не знаю, кто кричал, мама или брат. Я оцепенела. Вдруг на мне загорелась ночная рубашка. Я побежала, не разбирая дороги, вырвалась на улицу и покатилась по траве, чтобы погасить огонь, грозивший сжечь меня целиком. Ошеломленная Мария сидела на траве. Она сразу поняла, что все кончено. Мне пришлось крепко прижать ее к себе, она кричала, что ей нужен Прескотт, что без него она не уйдет. Мне едва не пришлось ударить ее, чтобы не пустить обратно в дом и увести подальше от пожара. Ее крики еще долго разносились в ночи.

14

Рассвет принес самые мрачные картины. Мы медленно шли по городу, который знали всю жизнь, вытаращив глаза от ужаса. Дома были сожжены, магазины разграблены, на улицах валялись мертвые тела. Я пыталась заслонить Марию, чтобы она ничего не видела. Но повсюду царил такой ужас, который не скрыть никакими силами. Ее стоны сопровождали каждый наш шаг. Я пыталась что-нибудь разузнать про сиротский приют. Мне сказали, что здание сожжено и все дети сгорели заживо. Никто не выжил. Снова как будто исчезла часть меня. Нельзя больше ни о чем думать, надо бежать. Притупить чувства. Все жители Мараша шли в одном направлении. Жандармы окружали образовавшуюся колонну, заставляя нас двигаться вперед. Солнце стояло уже высоко и, несмотря на утренний час, палило нещадно. Некоторые из нас успели захватить одежду, лошадей или ослов. Я шла, не видя перед собой дороги, крепко сжимая руку Марии в своей. Я старалась ни о чем не думать, потому что рухнула бы наземь, если бы вновь увидела перед собой голову деда, насаженную на пику, или маму в огне. В ушах у меня еще звучали ее крики, и, чтобы продолжать идти, мне пришлось черпать в себе нечеловеческие силы, о существовании которых я и не подозревала. Мария едва волочила ноги, шаркая на каждом шагу. В полдень нам раздали воду и немного хлеба, такого черствого, что раньше мы ни за что не стали бы его есть. Потом настало время идти дальше. Мы шли весь остаток дня. Колонна остановилась лишь в сумерках, недалеко от какой-то деревни, куда нам запретили ходить. Я легла на жесткую землю, прижав к себе Марию. Своим чистым голоском она спросила, где мама. Я чуть не крикнула ей, чтобы она замолчала, но от ее устремленных на меня прекрасных глаз перехватило горло, и я обняла ее. Я тихонько укачивала ее, шепча ей вечные слова. Наконец она уснула, и я осталась одна среди плача и стонов, забрызгавших ночь.

Мама…

Наутро я проснулась с чувством, будто меня избили палками, и не сразу вспомнила, где нахожусь. Я написала пальцем на сухой земле: ЖИЛЬ. Видел ли он меня оттуда, где он был? Мне удалось раздобыть хлеба и молока. Я дала их Марии, чтобы она хоть как-то держалась, ведь нам предстояло продолжать путь. Пора было уходить. Я замедлила шаг, чтобы Мария поспевала за мной, но ее сердце уставало слишком быстро, а жара была изнурительная. Я выпросила разрешения у одной семьи посадить ее на телегу, потому что у нее не было больше сил. Кто-то покрыл ей голову платком, чтобы защитить от солнца. Немного дальше передо мной упала женщина. Я наклонилась, чтобы помочь ей, но с ужасом поняла, что она мертва. Меня толкнули, чтобы я шла дальше. Я больше ни о чем не думала, пришибленная усталостью и лучами солнца, обжигавшими каждый наш шаг. Почти не было воды, и я глотала слюну; когда во рту совсем пересохло, кто-то протянул мне флягу. Я пила и вспоминала источники Мараша. Они текли днем и ночью, баюкая нас нежной музыкой. Никогда бы я не подумала, что мне будет не хватать этой воды, казавшейся вечной. Иногда я видела источники прямо перед собой. Я шла быстрее, торопясь броситься к ним и пить, пить до смерти. Но не было никаких источников, только каменистая равнина до самого горизонта. Некоторые армяне смогли сохранить немного денег и покупали в деревнях, у которых мы останавливались, чечевицу, орехи, молоко. Я заставляла Марию попрошайничать, она была такая славная, что ей не могли отказать. Я всегда отдавала ей большую часть. Видеть, как она ест, было моей единственной радостью. Она жадно съедала все, что ей давали, даже забывая на время об усталости. Часто она поворачивала свое личико ко мне и спрашивала, когда мы вернемся домой.

– Мы больше не вернемся домой, Мария. Никогда. Наш дом теперь там.

Говоря это, я показывала пальцем на горизонт. Она смотрела туда и хотела знать, что же «там». Мне было очень трудно совладать с собой, и иногда я на нее кричала, не в силах отвечать на вопросы. Как я могла ее утешить – я, погруженная в самую черную ночь?

Через четыре дня наша колонна пришла в лагерь Мамура, наспех оборудованный правительством. Это была большая топкая равнина, тянувшаяся насколько хватало глаз от вокзала. Палатки стояли вплотную друг к другу. Запах стоял удушающий. Я нашла уголок, чтобы сесть, но стоны, доносившиеся отовсюду, были так невыносимы, что мне пришлось закусить губу до крови, чтобы не крикнуть им всем: замолчите! Мария не переставала звать Прескотта. Я лгала ей, уверяя, что он уже в пути и скоро нас догонит.

– Луиза, когда это – скоро?

– Скоро, Мария. Скоро.

Мы не имели ни малейшего представления ни о времени, ни о месте. Слова, которыми я всегда пользовалась, казались мне пустопорожними. Голод терзал меня, и было впечатление, будто мой живот пожирает сам себя. Было ли это наказанием за то, что я всегда ела досыта в роскошном доме деда? Все блюда, готовившиеся в кухне, еще полной снеди, которую мы не доели, вставали в моей памяти. Перед глазами проплывала длинная череда буреков, кюфты и долмы. Как я была глупа, что не доедала их до конца! Как хотела бы, чтобы они оказались передо мной сейчас! Я прижимала к себе сумку с красным пеналом и тетрадью, единственными сокровищами, оставшимися у меня в глубокой моей обездоленности. Запах собственного тела докучал мне ужасно, потому что за все эти дни мы ни разу не смогли помыться. Моя красивая ночная рубашка, привезенная папой из Франции, стала теперь серой и липла к телу. Волосы сбились в колтуны, а расчески не было. Особенно противен был гадкий вкус во рту, потому что почистить зубы я тоже не могла, и это было отвратительно. По утрам я расчесывала руками светлые волосы Марии, они были такие тонкие, что скользили между пальцами. Время от времени я ухитрялась раздобывать немного воды, давала ей попить и несколькими каплями обтирала лицо. Потом надо было идти дальше. Я крепко держала ее за руку. Она долго хныкала, потом продолжала путь молча, отупев от жары и усталости. С нами были в основном женщины и дети, потому что большинство мужчин старше двадцати лет отправили на каторжные работы или убили. Беременные женщины еле тащились, время от времени им удавалось сесть на телегу. Наша медленная процессия шла прямиком к смерти, и грифы непрестанно кружили над нами, напоминая об этом. Часто по утрам мы находили останки тех, кто отошел от колонны ночью и был растерзан стервятниками.

Через несколько дней пути мы пришли в лагерь Интили, огромную территорию смертников под открытым небом. Нас поместили в хлипкую палатку из жалко провисающего тонкого полотна. Охранники раздали хлеб. Толпа кричала. Мы были похожи на диких зверей, пьяных от голода. Ничего человеческого не осталось в наших перекошенных ртах и умоляющих руках, протянутых к палачам. Один мужчина попытался схватить сразу несколько кусков хлеба. Охранники забили его палками, и он рухнул наземь прямо у моих ног. Я схватила хлеб, который он еще прижимал к себе, даже не взглянув на него. Я принесла черствый хлеб Марии и постаралась размочить его в оставшихся у нас каплях воды. Мы были вынуждены есть камни в этой раскаленной пустыне, и мне казалось, будто я слышу смех дьявола. Он пробирался между палатками и преследовал меня в тяжелом сне, в который я проваливалась лишь ненадолго, и я просыпалась в ужасе, с бешено колотящимся сердцем. Почему я тоже не погибла при пожаре? Мы были так далеко от дома. Я сидела у палатки. Небо было усеяно звездами. Меня охватило неудержимое желание сорвать их одну за другой, бросить на землю и растоптать.

Нас гнали все дальше, и в этом долгом пути в небытие мы окончательно забывали, кто мы. Наша жалкая толпа удалялась все дальше в пустыню. Колонна то и дело останавливалась, так невыносимы были наши мучения от долгой ходьбы под солнцем по этим иссушенным просторам, тянувшимся насколько хватало глаз. Иногда среди камней попадались чахлые травинки, и мы бросались на них, чтобы хоть немного утолить голод. Я вспоминала сад в Мараше, он мог бы прокормить нас всех, и мне было жаль буйной зелени, хоть я никогда и подумать не могла, что при мысли о ней у меня потекут слюнки.

Колонна остановилась. Люди столпились вокруг несчастной женщины, которая плакала, потому что у нее не было больше молока, чтобы накормить своего ребенка. К женщине подошли охранники и вырвали младенца у нее из рук. Они отрезали ему голову и отшвырнули ее. Я заставила Марию смотреть в другую сторону, чтобы она не видела, как кровь ребенка смешивается с каменистой землей, и сама попыталась отвернуться от этого ужасающего зрелища. Каждый наш шаг сопровождался заунывными стонами, к которым я почти привыкла, подстраиваясь под эту жалобную мелодию, шагая в ее ритме. Чуть позже турки и курды отняли у нас то немногое, что еще оставалось. Нескольких молодых женщин увели куда-то, и мы слышали их крики и цепенели от ужаса.

Вдруг два турка схватили Марию. Она завизжала. Я кинулась к ней, мне было невыносимо, что ее могут обидеть. Я пыталась их оттолкнуть. Их это насмешило, они были такие большие, что я не сдвинула бы их и на пядь. Они грубо отшвырнули Марию и схватили меня поперек талии. Я отбивалась, но мне влепили такую оплеуху, что я чуть не потеряла сознание. Они поволокли меня по земле к кустарнику на краю пустынной дороги. Потом распластали под кустом, и меня обдало потоком ужаса, увлекающего в круговерть зверства все, что еще оставалось во мне хорошего. Два грубых, насмешливых голоса столкнулись в воздухе, залив грязью мои берега. Я попыталась шевельнуться, но один из них расшиб мне кулаком губу, и я чуть не задохнулась. Они задрали мою ночную рубашку, грязную от огня, травы и усталости, и я, на миг открыв глаза, успела увидеть, как один из них снимает штаны. Я снова попыталась вырваться, всем телом рванулась к бегству. Но только моя душа готова была улететь, а тело оставалось во власти безумцев. Мужчина навалился на меня. Я подумала, что сейчас задохнусь и умру. Попыталась глубоко вдохнуть, но не успела, ощутив острую боль в самой глубине нутра. Вырвавшийся у меня вопль до сих пор звучит над дорогой изгнания. Поток слез выплеснулся, прорвав все мои плотины, и казалось, уже никогда ему не остановиться. Я почувствовала затылком маленькое сердечко, которое подарил мне Жиль.

Жиль…

Мужчина продолжал ритмично двигаться в том, что осталось от меня, сбивая птицу на лету.

Дедушка, почему ты покинул меня? Разве я не была всегда послушной? Да есть ли что-нибудь за гранью ужаса?

Потом второй мужчина сунул свой член мне в рот, и я захлебнулась.

Кто я? Я ли это, Луиза, маленькая поэтесса из Мараша, лежу на этой дороге? У меня был хрустальный дом, который принимал в себя вечность, и ничто никогда не могло кончиться. Я посеяла семена мечты на тропах жизни. Почему же я не сумела найти свою дорогу? Кто стер наши следы на песке? Отыщу ли я хоть одно место на этой земле, где укрыть мои загубленные воспоминания?

Вдруг мужчина застонал, и густая жидкость залила меня всю. Это было как черный прилив. Он выплеснулся на целый мир, и все мои птицы тотчас потонули в дегте. Смогут ли они когда-нибудь снова взлететь к звездам?

Второй мужчина, в свою очередь, навалился на меня, и все началось сызнова. От кислого запаха его нечистой кожи меня затошнило. Он терзал мою плоть старательно, выпалывая сад невинности. От лившихся из него слов разлетелись последние бабочки. Неужели он не имел ни матери, ни сестры, не знал Бога, чтобы так растоптать весну? Как сможет он жить с воспоминанием об этом ребенке, плененном его ненавистью? Я безмолвно позвала маму, и печаль раздавила меня окончательно. Мама больше не жила в этом мире. Не будет больше лавандовых поцелуев в лоб перед сном, не будет нежности, не будет доброты, способной обратить в бегство бесчеловечность.

Мама… Почему никто не придет мне на помощь? Неужели на этой дороге нет никого, кто мог бы спасти меня? Помогите, умоляю, помогите!

Я потеряла представление о времени. Все мое тело горело. Я цеплялась за землю, на которой меня распластали. За эту землю, которая уже забрала столько жизней, но сегодня даже не вздрогнула, чтобы спасти одну. Эту сухую и бесплодную землю, которая стала мечом. Мужчина задергался, и его мерзкое лицо перекосилось, изрыгая зловонный хрип. Потом он упал на меня. Мое отвращение достигло таких размеров, что я была уверена: у меня хватит сил его оттолкнуть. Но я не могла даже шевельнуться и ждала, разбитая, когда мои мучители закончат свою игру и убедятся, что топтать больше нечего. Они расхохотались.

Я услышала, как монстры говорят обо мне. Добро, которым окружали меня все эти годы, тихонько утекло в ручеек забвения. Обо мне ли эти люди говорили? Что я теперь, неужели только это?

Что делать, когда вся земля лгала вам? За монстрами останется последнее слово. Они вынесут приговор и отрубят мне душу. Мои ноги страшно дрожали. Меня трясло. На меня обрушился град ударов ногами, по голове, по животу, по бокам, потому что я еще шевелилась, и им это было не по вкусу. Рука одного из них, украшенная острым перстнем, хлестнула меня по щеке, и я взвыла от боли. Они плевали на меня, изрыгая площадную брань. Мое тело было пустой раковиной, выброшенной на берег разбушевавшимся морем. Когда они наконец ушли, я лежала, не двигаясь, бесконечно долго. Все почернело. Я пришла в себя, вся дрожа, и приподняла голову. На моей бедной, разорванной в клочья ночной рубашке расцветал огромный мак, накрывая меня целиком. Я попыталась встать, но меня пронзила такая боль, что я упала без сил.

На помощь, помогите мне!

Я перекатилась на бок, но ребра так болели, что к глазам подступили еще оставшиеся у меня слезы. Я согнула ноги и свернулась в позе зародыша. Значит, это и есть жизнь? Людоед пожирает своих детей, и никто никогда не вмешается?

Где вы были в тот день? Разве вы не слышали, как мои крики стучатся в дверь вашего равнодушия?

Дедушка, ты говорил, что надо охранять свой внутренний сад и никогда не забывать свои корни. Посмотри на меня, дедушка, посмотри, что они сделали с моим садом. Мы каждый день сеяли в нем семена веры. Мы поливали их, чтобы они росли и однажды дотянулись до неба. Дедушка, буря смела все на своем пути. Нет больше цветов, нет деревьев, нет обещаний в моих бороздах.

Моя плоть исходила безмолвным криком, а моя растерзанная душа забрызгала целый космос. Сколько жизней мне надо пройти, чтобы собрать рассыпанные обломки моего тела?

Мне удалось наконец подняться, но пришлось ухватиться за кустарник, неподвижного свидетеля моей казни. Мои пальцы сомкнулись на сухих ветвях, похожие на когти. Я опустила голову. Красный ручеек тек по моим ногам. Меня охватила паника, я испугалась, что кровь никогда не остановится. На каждом шагу невыносимая боль вонзалась в мою плоть, но я стискивала зубы. Я вытерлась листьями деревца, до которого сумела дойти. Их понадобилось много, пока кровотечение не утихло. Измученная, я оперлась о ствол и закрыла глаза. Но тут же вновь открыла их, потому что в темноте мне привиделись монстры.

Я должна встать и пойти поискать Марию.

Остался цветок, который можно спасти, цветок, чьи корни еще крепко уходят в землю. Я должна защитить его от ветра и засухи грядущих дней. Внезапно тошнота поднялась из моих глубин, и я исторгла воспоминания, согнувшись над беспощадной землей. Грифы и вороны кружили надо мной. Пусть они слетят ко мне, пусть растерзают мою убитую плоть, пусть сожрут мое сердце и мою веру. Нет больше Бога. Фразы, произнесенные священником на моем первом причастии, вдруг всплыли в моей памяти: «Вы принимаете сегодня Господа в ваши сердца. Вы всегда были хорошими девочками, исполненными достоинств, поэтому Он наверняка будет заботиться о вас с особым вниманием». Спасибо, Господи, за твое «особое внимание»…

Я убью тебя, Боже, я убью тебя!

Солнце стояло еще высоко в небе. Почему же и оно не умерло? Не стыдно ли ему заливать своим светом такую беду? Меня затягивало в самую глубину моей разбитой бездны. Только мысль о Марии, затерянной среди хаоса, держала меня на плаву. Мне почудился ее голос, эхом отдающийся в моих руинах, я вдруг увидела, как ее с яростью швыряют наземь два турка. Что, если она ранена?

Заклинаю вас, не трогайте ее! Она слишком мала, чтобы быть замаранной грязью!

Я поднялась. Но мои ноги дрожали и отказывались мне повиноваться. Я погрузилась в глубины своего существа. Ничто не уцелело. Осталась только огромная ненависть, рожденная на пожарище. Она захватила меня целиком, помогла мне держаться и подчинила мои ноги своему закону. Я сделала несколько неверных шагов и продолжала свой путь, не обращая внимания на боль. Я оправила ночную рубашку как могла, но невозможно было скрыть следы нападения. Она была вся в земле и засохшей крови. У крови был цвет виноградной пастилы с орехами, которую я так любила. Я добралась до Марии, которая сидела, оцепенев, на краю дороги. По ее виску текла кровь. Ненависть забилась в моих венах и вдохнула в меня кислород, в котором я нуждалась. Я склонилась над ней, сдержав крик боли. Она едва узнала меня. Попыталась заговорить, но не смогла произнести ни звука. Я смыла ее кровь слюной. Ее вкус успокоил убийственное безумие, захватившее меня целиком. Я поискала мою сумку, она валялась в стороне. Мария не хотела вставать. Рассердившись, я потянула ее за руку, заставив идти за мной. Мы нагнали наш скорбный кортеж на раскаленном пути исхода. Я сорвала с шеи медальку первого причастия и отшвырнула ее подальше. Кем я была в тот день? Этого я не смогла бы сказать. Я шла, не разбирая дороги, и сердце было переполнено такой яростью, что в нем не осталось места даже для боли. Кто-то умертвил мою душу и уничтожил каждую частицу моего тела.

Одна женщина заметила мою испачканную кровью рубашку, дала мне платье и помогла его надеть. Я отбросила подальше окровавленную рубашку и продолжала свой путь.

К ночи разбили лагерь. Ко мне подошел один из жителей нашего города, знавший мою семью. Я не хотела его видеть, потому что он принес с собой сонм моих воспоминаний. Я отвернулась, сделав вид, будто не узнала его. Он не отставал и схватил меня за руку, ему надо было знать, кто меня так ранил. Я не ответила, но это был старый человек, и мне стало стыдно за свое поведение. Его глаза запали так глубоко, как будто кто-то по ним бил. Он был худой и жалкий. Я послушала немного, как он жалобным голосом перечисляет обрушившиеся на него беды, и прочла в его глазах, что его тоже прибило к берегу, откуда не возвращаются. Он назвал меня «маленькой поэтессой из Мараша» и спросил, не могу ли я написать несколько слов, чтобы подарить ему немного надежды. Я смотрела на него, не понимая, ведь слово «надежда» для меня больше не существовало. Старик сошел с ума, попросив меня распахать бесплодное поле. Он настаивал, и мне пришлось пообещать ему, что я изо всех сил постараюсь что-нибудь написать, но сама знала, что не напишу. Когда Мария наконец уснула, я долго смотрела на тетрадь со стихами и красный пенал – единственные следы моего прошлой жизни. Мне хотелось прикоснуться к ним, открыть тетрадь и прочесть слова, написанные Жилем, но я запретила себе это делать, чувствуя, что тогда поток моих слез будет не остановить. Мария спала рядом со мной, ее ровное дыхание задавало ритм ночи. Лагерь был освещен лунным светом. Я взяла тетрадь со стихами и изрыгнула слова, которые, выплеснувшись, оставили меня без сил.

Они прогнали облака, уничтожили звезды, пронзили наши летящие надежды… Они убили наши мечты и вываляли их в грязи… Они напились допьяна на краю наших изувеченных грез и воют в ледяной тишине…

Когда это кончилось, меня охватила такая лихорадка, что застучали зубы. Растерзанная плоть болела так сильно, что я едва не потеряла сознание. Одна женщина обернулась и увидела меня, дрожащую, еле живую. Я, должно быть, походила на покойницу, залитая лунным светом, потому что она подошла ко мне и положила руку на мой пылающий лоб. Поняла ли она по моему лихорадочному взгляду, что я на грани? Она осторожно подняла меня. На миг мне показалось, что я вернулась в Мараш. Мама снова заботится обо мне, как заботилась всегда… Женщина уложила меня в лунном свете и раздвинула мои окровавленные ноги. Она вылила туда немного воды. Боль чуть-чуть притупилась. Потом она смазала мою обнаженную плоть какой-то мазью. Это успокоило меня. Перед тем как провалиться в сон, я показала пальцем на Марию. Она поняла, что должна позаботиться и о ней, пока я сплю.

Наутро мне было немыслимо трудно вернуться на берег моей жизни. Я вынырнула из сна, только услышав, как Мария зовет меня. Наша благодетельница принесла нам немного молока. Я дала его выпить Марии, а сама лишь смочила губы. Я едва могла говорить, так они распухли. Щека, которую рассек перстень одного из моих мучителей, болела невыносимо. Мы оставались на месте несколько дней, за которые моя плоть поджила, и я уже могла ходить, не вскрикивая от боли. Я слышала, что каждую ночь здесь умирало примерно по шестьсот человек, и видела, как сваливают в кучи тела без погребения. Среди них я узнала старика, который просил у меня стихи. Я запретила Марии выходить, чтобы она не увидела гору трупов на подступах к лагерю. Я приносила ей попить и поесть, когда могла, но пищу раздавали очень редко. Она сидела и пальцами рисовала на земле кошечек.

Потом пришлось идти дальше. Шагать снова и снова. Пустыня была гористая, чаще всего без тени, и дороги целыми днями змеились между скал. У нас не было никакой цели, кроме инстинкта, заставлявшего, несмотря ни на что, оставаться в живых. Дни тянулись за днями. Один другого страшнее. Нам приходилось питаться травой и кореньями, пить мутную воду, если ее удавалось найти. Мария заболела, она корчилась от жестоких колик. Я думала, что сойду с ума. Мне удалось раздобыть воды и немного риса. Я давала их ей, чтобы не наступило обезвоживание и чтобы она набралась сил. Иногда нас держали на одном месте несколько дней кряду, и тогда нам удавалось немного отдохнуть. Я слушала разговоры и поняла, что правительство гонит нас все дальше и дальше, чтобы мы все погибли. За что с нами так обращаются? Кому мы сделали столько зла?

Лагерь Ислахие являл собой страшную картину. Детские трупы лежали на подступах к нему кучами, источая зловоние. Я невольно смотрела на маленькие исхудавшие тельца, лежащие на равнодушной земле.

Я убью тебя, Боже, я убью тебя!

Я увидела гору непогребенных трупов рядом с палаткой, где разместили больных дизентерией. Управление по делам депортации ссылалось на недостаток солдат и транспортных средств. Они нарочно задерживали прибывавшие колонны, делая невозможным снабжение и способствуя эпидемиям. Депортированные прибывали сюда тысячами, а уходили лишь сотнями. Люди умирали постоянно. Не было больше здоровых мужчин, чтобы собирать и хоронить трупы. Я испытала настоящий шок, выйдя за пределы лагеря: место выглядело как огромное поле битвы. Раскинувшаяся перед нами широкая равнина была вся в холмиках. Я с ужасом услышала, как кто-то сказал, что это могилы сотен армян. Я была счастлива, что дедушка, папа, мама и Пьер не видели всего этого. Мария заплакала. Я заставила ее замолчать, не в силах выносить причитаний. Она заметила происшедшую во мне перемену и начинала бояться меня. Я не могла найти слов успокоения и была с ней все более сурова. Эта жесткость как раз и сохранила нам жизнь, потому что в ней я черпала энергию, необходимую для противостояния стольким ужасам. Я пестовала в себе ненависть, старательно орошая ее. Чем сильнее я ненавидела, тем больше находила в себе энергии, которая была нужна мне, чтобы выжить. Каждую ночь мне снились кошмары. Я боялась спать. Однажды ночью меня пробудил от беспокойного сна плач Марии. Он потряс меня. Я повернулась к ней, скорчившейся под одеялом. Ее худенькое тело содрогалось в ритме рыданий.

– Не плачь, Мария, умоляю тебя, не плачь.

Она взяла мою руку в свою и крепко сжала ее.

– Я хочу к маме… И к Прескотту… Я хочу домой…

Я держалась как могла, но меня подхватил и унес поток ее слез, и я заплакала впервые за много недель. Я прижимала ее к себе, отдавшись грозе, которая расколола наше небо, утопив наши долы в потоке слез. Я не знаю, сколько времени продолжалось это бурное горе, которому только голод и усталость положили конец. Мария попросила меня почитать ей сказку про разноцветную бабочку, написанную для нее в счастливые времена. Я взяла тетрадь со стихами и читала ей, пока она не уснула, держась за мою руку, как будто боялась, что, выпустив ее, она будет погребена под потоком мертвецов, неустанно преследующим нас. «Бабочка опустилась и прильнула к сердцу плачущего ребенка, и ее краски слегка поблекли… о далекой планете, такой голубой, что она завораживала целый космос… Земля пустилась в пляс…» Силы, в свою очередь, покинули и меня, я уснула, зовя на помощь дедушку.

Наутро я, как ни странно, проснулась успокоенной. Я отчасти пришла в себя, как будто вчерашние слезы разрушили одну за другой плотины, которые я воздвигла, чтобы защититься от страданий. Я старательно заботилась о Марии, пыталась ее развлечь, рассказывая сказки, чтобы заглушить стоны вокруг. Я сумела раздуть угли детства, и она снова стала такой, какой была всегда – чудесным ребенком с солнечными глазами. Но ее небо не могло долго оставаться чистым, и тучи вновь омрачили его. Я видела перед собой худенькую девочку, такую худенькую, что ее мог сдуть даже легкий ветерок. Я отдала бы за нее свою жалкую жизнь, и мое бессилие убивало меня. Порой мне чудились устремленные на меня мамины глаза, они кричали мне: «Защити ее, Луиза! Не дай ей умереть!» Тогда силы отчасти возвращались ко мне, и я умоляла других депортированных дать мне немного пищи. Те, у кого еще были деньги, чтобы покупать хоть какую-то еду, всегда делились со мной, стоило им взглянуть на Марию: она была так красива и чиста, что у всех возникало неудержимое желание защитить ее. Почти всегда мне удавалось посадить ее на телегу. Когда это было невозможно, я несла ее на спине. Я берегла ее, чтобы с ней ничего не случилось, и пока она была цела и невредима, я держалась.

Путь продолжался, и конца ему не было. Мы приближались к деревне, вокруг которой были разбиты палатки, сшитые из старых лоскутов. К нам подошли армянские солдаты, окруженные турецкими охранниками. Безумная надежда шевельнулась во мне, я подумала, что они пришли нас освободить. Мое сердце забилось чаще, и я чуть не вскрикнула. Но вместо того чтобы подпустить их к нам, турки отогнали их и заставили рыть ямы под открытым небом. Порой они останавливались и бросали на нас взгляды, исполненные такой печали, что меня пробирал озноб. Потом жандармы-турки и курды привели несколько десятков наших и зверски убили их. Они упали в ямы, а армянам приказали засыпать их землей. Я слышала крики старика, упавшего в яму.

– Я жив! Я жив!

Но жандармы заставили солдат продолжать свою работу, и я видела, как земля над ямами еще шевелилась. Вечером небо стало красным, и пламя охватило землю, пропитанную кровью.

Через несколько дней колонна пришла в лагерь Азаз, в нескольких километрах от Ислахие, по дороге в Алеппо. Я не могу сказать, сколько палаток было разбито там, может быть, тысяч двадцать. Конца им не было видно. Директор лагеря окружил себя приспешниками, присланными из Алеппо или завербованными на месте. Он также назначил главного надзирателя и охранников из армян, пообещав им взамен жизнь и пищу. Они должны были следить за лагерем по ночам. Выбор директора неизменно падал на самых отчаявшихся или самых недобрых. Эти армянские пособники были так же грубы, как и наши мучители. Я видела, как пробуждаются самые низменные инстинкты, и между депортированными не раз случались драки, словно они винили друг друга в мучениях, которым подвергали их палачи. Я не могла спать от кошмаров и от страха за Марию. Однажды ночью я отошла на несколько метров от места, где мы спали, чтобы справить нужду. Когда я вернулась, ужас приковал меня к земле. Какой-то мужчина лежал на Марии, зажимая ей ладонью рот, и пытался ее изнасиловать. Невыразимая ярость ослепила меня. Я бросилась к нему и схватила лежавшее рядом оружие. Приставив ствол к его виску, я выстрелила. Я вдруг почувствовала освобождение, как будто, убив его, успокоила в себе исконный гнев. Выстрел громыхнул над лагерем. Я с трудом оттолкнула мужчину и потащила Марию подальше отсюда, чтобы жандармы, когда подойдут к мертвецу, не увидели нас. Ночь спасла мне жизнь: они не могли знать, кто стрелял. Я укрылась с Марией в пустой палатке, и она уснула, дрожа, положив голову мне на колени. Я же до утра не сомкнула глаз, мне все чудился звук выстрела.

Дедушка… Мама… Где вы?.. Мне так одиноко!

Нас гнали все дальше и дальше по этому абсурдному пути, устланному мертвыми телами. Я больше ничего не ждала, забившись в скорлупу самого глубокого отчаяния, следуя за шатающейся колонной своих соплеменников. Солнце палило так, что идти было почти невозможно. Я посадила Марию на телегу. Я держалась только ради нее, чтобы она не осталась одна на свете в тот день, когда взглянет в лицо своей жизни. Я сочиняла обрывки стихов и бросала их небу. От жары я бредила. Иногда мне казалось, что я вижу перед собой дедушку. Каждый шаг моих измученных ног становился словом. Эта навязчивая мелодия, опаленная солнцем, неотступно следовала за мной. Мои ноги стали пером, а сухая земля пергаментом.

Дедушка, сердце мое исходит слезами, полнится рыданиями и памятью… Как я могу еще мечтать под все эти крики, истерзавшие мою жизнь?.. Нет больше солнца в туче развалин, простирающихся передо мной… Я истекаю кровью… Я истекаю кровью… Под пытками моя душа…

В горле у меня так пересохло, что я не могла больше сглотнуть. Солнце сжигало меня, но, чтобы защитить мою бедную голову от его беспощадных лучей, у меня были лишь две руки. Я продолжала говорить с дедом, в бреду от усталости.

Дедушка, ты говорил, что из грязи мы лепим наши мечты… Кто теперь станет искать меня в обломках? Тебя больше нет… Никого больше нет… Дедушка, они загасили свечу утра и залили мою жизнь воском… Я погребена, я не могу больше дышать… А Мария… Она так мала!.. Ее прекрасные глаза теперь открываются, чтобы видеть лишь беду… Что я смогу ей сказать?.. Прошу тебя, сделай что-нибудь… Прошу тебя… Прошу тебя…

Я тогда не знала, что геноцид армян унесет больше миллиона жизней.

15

Талин встала и выпрямилась, тяжело дыша. На миг ей показалось, что жизнь вокруг нее утратила краски. Как люди могли причинить столько зла другим людям? Странное чувство охватило ее. Тело ослабло, как будто существовало отдельно от нее. Она отошла, подставила руки под холодную воду и отдышалась. Ощущение раздвоенности прошло. Она вернулась на веранду. Прибежавший следом Прескотт прижался к ней и замурлыкал, вливая в нее немного тепла. Она вернулась к рассказу.

16

После четырех месяцев пути наша колонна пришла в Алеппо, транзитную зону для беженцев, пригнанных из разных областей. Одна армянская семья прониклась к нам симпатией, и последние километры мы прошли рядом. Отец семейства понял, что наш единственный шанс – добраться до Алеппо и скрыться, потому что иначе нас погонят на дорогу в Дайр-эз-Зор, где, по дошедшим до нас сведениям, у нас уже не будет ни малейшего шанса выжить. Я шла за ними как тень, держа за руку Марию. Но очень скоро они объяснили нам, что мы не можем остаться вместе, потому что рискуем попасться местной полиции, которая постоянно устраивает облавы. Они оставили нас у церкви, посоветовав укрыться в ней, и ушли. Я смотрела им вслед, в очередной раз чувствуя себя совершенно обездоленной. Был ли это конец пути? Я села на ступеньки дома Бога, которого так ненавидела. Мария умоляла меня дать ей что-нибудь поесть и тянула к приоткрытой двери церкви. Я остановилась, не в силах войти. Она затащила меня внутрь. До меня донесся запах ладана, принеся с собой воспоминания о церкви Мараша в пору моего детства. К нам подошел священник. Я инстинктивно прижала Марию к себе, готовая снова убить, чтобы защитить ее. Но он смотрел на нас добрыми глазами, и я расслабилась. Он усадил нас на скамью и принес попить. Я уставилась на воду: такой чистой я не видела с Мараша. Я протянула стакан Марии. Она трижды просила еще. Потом я тоже выпила. Как же приятно было пить немутную воду!

– Где ваши родители? – спросил священник.

– Они умерли, – ответила я.

– Вы знаете кого-нибудь в Алеппо?

– Нет, никого.

– Ничего не бойтесь, дети мои. Вы спасены.

Он повел нас в комнатку за криптой, где стояла маленькая кровать. Мария легла на нее, положив голову мне на колени. Я уснуть не могла, потому что все время была начеку. Попасть вот так в дом столь ненавистного мне Бога казалось донельзя оскорбительным. И было почти неловко не слышать больше стонов депортированных. Мы жили под эти звуки четыре месяца, и тишина теперь казалась невыносимой. Я посмотрела на Марию, и в сердце моем затеплился свет. Она была жива, я никому не дала растерзать ее плоть. Она крепко спала, прижав кулачок к приоткрытому рту. Такой благодатью веяло от нее, что у меня слезы подступили к глазам. Я вновь увидела ее в наши счастливые дни – как она бегает, играет с Прескоттом, показывает нам свои замечательные рисунки, просит сказку перед сном.

Какую же сказку смогу я рассказать тебе теперь?

Я увидела свою сумочку, лежащую рядом на кровати. Мне вдруг показалась неуместной эта памятка прошедших дней. Вечность назад я складывала в эту сумку свои тетради и школьные учебники. Вечность назад я просыпалась от пения Пии и засыпала с лавандовым поцелуем. Вечность назад дедушка был защитой от яростного моря. Вечность назад я была ребенком…

Что сталось с сестрой Эммой и остальными? Я не хотела думать о Жиле, сгоревшем в пожаре, и заставляла себя гнать из головы все мысли, которые накатывали непрестанно. Через некоторое время священник тихонько открыл дверь.

– Надо идти, – сказал он.

У меня даже не было сил спросить его, куда мы пойдем. Я наклонилась над Марией, чтобы осторожно разбудить ее. Она шевельнулась во сне.

– Мама… – позвала она слабым голосом.

У меня защемило сердце. Священник был печален. Я погладила лицо Марии, тихо позвала ее, и она наконец открыла глаза. Как бы мне хотелось, чтобы она первым делом увидела не мое лицо, осунувшееся от усталости и голода! Она вздрогнула, и глаза ее чуть затуманились. Я помогла ей подняться и крепко обняла. Она вцепилась в меня, как делала это всегда после смерти мамы. Я чувствовала в этом объятии отголосок вопроса без ответа: «Почему, Луиза, почему?» – к которому примешивался страх, что я тоже покину ее. Священник подошел и погладил ее волосы, еще красивые, хоть и грязные. Я пошла за ним, по-прежнему прижимая Марию к себе. Когда он открыл дверь, я увидела, что уже стемнело, и содрогнулась. Он повел нас по темным улицам города. Страх снова охватил меня. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжить путь. Мария цеплялась за меня, до боли крепко сжимая мою руку.

Священник остановился перед домом на тихой улице и позвонил. Мы так ошалели от всего пережитого, что не смогли бы даже убежать, будь это необходимо. Дверь открыла служанка. Священнику пришлось втолкнуть меня внутрь, потому что я застыла на пороге. Некоторое время мы ждали одни в богато обставленной гостиной. Я не могла отвести глаз от большого ковра, похожего на тот, который всегда лежал в кабинете деда. Вошли двое армян, мужчина и женщина. Я отчетливо увидела жалость в их глазах. Женщина так разволновалась, что даже расплакалась. Она пыталась скрыть от нас эти слезы, не желая огорчать нас еще больше.

– Идемте со мной, бедные мои детки, – сказала она.

Я потянула Марию за собой, а священник простился с нами.

– Благослови вас Бог, дорогие крошки.

Бог и без того достаточно благословил нас, святой отец. Отныне мы обойдемся без его услуг.

Я поднялась по лестнице, Мария по-прежнему держалась за меня. Нас провели в ванную комнату, выложенную небесно-голубой мозаикой. Служанка наполнила ванну. Я не могла отвести глаз от воды, до того невероятным мне казалось, что она течет вот так просто. С нас сняли наши жалкие, задубевшие от грязи тряпки. Я завизжала, когда служанка попыталась снять с моей шеи деревянное сердечко Жиля. Видя такую бурную реакцию, она не стала настаивать и сделала нам знак залезть в ванну. Мы обе не шевельнулись – так и стояли в оцепенении. Нам не давались привычные движения. Пришлось поднять нас и посадить в ванну. Мария не хотела меня отпускать, она прижималась ко мне, как будто боялась утонуть. Я закрыла глаза, чтобы не видеть, как плавает на поверхности наша грязь, и пыталась сосредоточиться на прикосновении воды к коже. Ее тихий плеск вернул меня к моему водопаду в Хагиаре, когда все было на своих местах…

Жиль…

Мария не давала себя мыть никому, кроме меня. Я терла ее изо всех своих жалких сил, я хотела смыть с ее кожи память о четырех пережитых нами месяцах. Ее молочно-белая кожа была так прекрасна, что въевшаяся в нее грязь казалась мне просто невыносимой. Волосы ее спутались. Мне понадобился час, чтобы справиться с колтунами, но я не хотела, чтобы ее остригли. Я вымыла их несколько раз и ополоснула лосьоном от вшей. Мария не выносила, когда ее тянули за волосы, и хныкала. Но я не сдавалась, я чувствовала, что, если сумею спасти ее волосы, все же останется хоть что-то от нашего детства. Когда она стала наконец чистой, ее вытащили из ванны, но она отказалась выйти без меня. Мария села в кресло рядом с ванной. Служанка оставила нас одних. Я вздохнула с облегчением, потому что мое тело было мне противно и я не хотела, чтобы кто-то его видел. Я намылила волосы, но они были такие густые, грязные и спутанные, что я взяла ножницы и остригла их без тени сомнения. И почувствовала облегчение, как будто они несли в себе все бремя воспоминаний. Я совершенно забыла ощущение чистого полотенца на влажной коже, меня удивляло все, что было так привычно раньше, всего четыре месяца назад…

Потом нас отвели в спальню. На кроватях лежали две хлопковые ночные рубашки. Они знакомо пахли мылом, которое всегда клали в шкафы для аромата. Мы утонули в них. Я сушила свои короткие волосы. Мария посмотрела на меня в изумлении.

– Но… где твои волосы, Луиза? – спросила она.

Я чуть не ответила ей, что они тоже умерли, но удержалась.

– Я отдала их луне, чтобы она была красивее, – сказала я.

– Но у луны нет волос! – возразила Мария.

Она смотрела на меня, хмуря брови. Сейчас она до того походила на себя всегдашнюю, что я прижала ее к себе, едва не задушив в объятиях.

Это хрусталь я держу в руках, самоцвет, такой драгоценный, что он разобьется, если снова упадет.

Мы теперь одни на свете. Как я смогу ее защитить? В спальне на стене висело маленькое зеркало. Я долго колебалась, потому что не смотрела на себя с нашей последней ночи в доме деда, но любопытство пересилило. Увидев свое отражение в зеркале, я вздрогнула. Это исхудавшее лицо с глубоко запавшими глазами – неужели это вправду я? Мои короткие волосы, такие красивые прежде, окончательно превратили меня в незнакомку. Над бровью еще виднелась припухлость, в том месте, куда ударил меня один из мучителей, а над верхней губой осталась ранка. На левой щеке был шрам в форме звезды – след от перстня монстра.

Я всю жизнь буду носить на себе отметину дьявола…

Нас позвали ужинать. Все казалось мне невероятным в этот вечер: тихая гостиная, в которой мы были словно одни на свете, красиво накрытый стол, дымящиеся блюда. Мы обе растерялись и долго не решались сесть. Мы теперь умели есть только сидя на земле, руками, как звери. Поняли ли хозяева наше глубокое смятение? Они ни к чему нас не принуждали. Я усадила Марию, которая выглядела потерянной и не сводила с меня глаз, когда я тоже села на краешек стула, будто собираясь тотчас встать. Я уставилась на расставленные передо мной тарелки и приборы, не понимая, что с ними делать. Нам сначала подали густой суп с булгуром и курицей. Мне хотелось запустить в него руку и протянуть ее Марии, чтобы она облизала мои пальцы, но я увидела, как хозяин взял ложку и погрузил ее в дымящуюся тарелку. Мария сидела неподвижно, ожидая моей реакции. Месяцами мы жили, как животные, прижавшись друг к другу, и она в эту минуту была похожа на птенчика, который ждет, когда мать положит ему в клюв корм. Я взяла ложку неловкими пальцами. Мне понадобилось время, чтобы извлечь из глубин памяти представление о ложке, со времен жизни в Мараше. Я поднесла ее к губам и подула, чтобы остудить суп. Я проглотила его с нечеловеческим усилием, несмотря на терзавший меня страшный голод. Мария не ела, мне пришлось кормить ее самой. Она почти ничего не смогла съесть, как ни уговаривали ее хозяева. Казалось, наши желудки, ослабленные голодом, больше не выносят никакой пищи.

После ужина хозяева – я уже знала, что их зовут Акоп и Инес, – пожелали нам спокойной ночи. Когда закрылась дверь, Мария вскочила с кровати, легла ко мне и тесно прижалась. Меня пугала темнота, но я изо всех сил старалась, чтобы Мария этого не заметила.

– Ты расскажешь мне сказку, Луиза?

Я сделала над собой нечеловеческое усилие.

– Это сказка про маленькую звездочку, которая жила со своими родителями в небе. Днем она ходила в школу и играла с братьями и сестрами. Она была такая добрая и ласковая, что все ее любили. Когда наступала ночь, она освещала небо, а от ее смеха было светло во всем космосе. Но однажды налетела страшная гроза, и ее унесло далеко, очень далеко от дома. Ее отец следовал за ней какое-то время, но она увидела только его угасающий свет. Прежде чем угаснуть, он сказал ей: «Маленькая звездочка, иди по Млечному Пути и не бойся, если станет совсем темно, ведь ты светишься, и другие звезды увидят, как ты сияешь в ночи». Когда ее отец погрузился во тьму, она вдруг очень испугалась, потому что не знала, куда идти. Но она вспомнила его слова и пошла не останавливаясь. Днем никто не мог ее видеть, но ночью она шла на собственный свет. В пути ей встретились другие звезды и помогли найти дорогу. Ее родные вдали каждый вечер видели, как она сияет в небе, а еще у нее появилось много друзей. Ей больше никогда не было одиноко.

Я услышала ровное дыхание Марии, она крепко спала.

– Спокойной ночи, звездочка, – прошептала я.

Я не спала, не в силах оттолкнуть яростный натиск воспоминаний. Я приняла ванну, я лежала в чистой постели, одетая в девственно-белую ночную рубашку, в настоящем доме, но разрушительный ужас притаился в глубине моего существа. Стоило мне закрыть глаза, как сонм страшных картин окружал меня, и приходилось поскорее открывать их, чтобы не закричать. Я снова чувствовала запах двух турок и их руки на мне. Наконец я все же уснула, но услышала хлопок выстрела в ночи и снова увидела лицо человека, которого я убила. Я закричала, и мой вопль разбудил Марию. В комнату вбежала служанка. Она нашла нас в страхе прижавшимися друг к другу, и ей пришлось битый час говорить с нами, пока мы не согласились снова лечь. Я уснула только на рассвете, когда в спальню уже пробивался дневной свет.

Утром я проснулась оттого, что Мария позвала меня по имени. Несколько часов передышки, дарованные сном, улетучились, и на меня снова навалились воспоминания.

– Луиза, мы останемся здесь насовсем? – спросила Мария.

– Не знаю. Но где бы мы ни были, мы всегда будем вместе, обещаю тебе.

Ее личико просияло, она прижалась ко мне. Надо было встать, одеться, поесть. В это утро я поняла, что на протяжении всего пути боролась, чтобы держаться на ногах, и черпала в борьбе энергию, необходимую, чтобы выжить, а теперь мне придется жить. Снова жить нормальной жизнью, куда бы меня ни занесло, и совершать повседневные действия. Мне было всего четырнадцать лет, жизнь только начиналась, но я уже знала, что мне предстоят дни, покрытые пеплом. Моя жизнь вдруг показалась мне невыносимой, а силы иссякли.

Я не смогу, дедушка, у меня не хватит сил пройти через ледяные анфилады моих воспоминаний…

Я увидела себя в коридоре дома Батанянов и почувствовала, как далека я от собственного тела, – мне даже показалось, что я сейчас умру. Я слышала где-то вдали голос Марии, но все закружилось вокруг меня, и я рухнула на пол.

Я открыла глаза много позже. Я лежала на маленькой кровати в комнате, где мы с Марией спали. Она плакала. Я хотела ей что-нибудь сказать, но не смогла произнести ни звука. Создатель окончательно забыл свое создание. Надо мной склонился мужчина. Мой вопль разорвал тишину дома.

Не трогайте меня, прошу вас! Я не смогу второй раз пережить вашу грязь.

Я услышала, как Инес позвала меня по имени, и немного успокоилась. Она взяла мою руку в свою и сжала так ласково, что я как будто вернулась в Мараш.

– Мама, ты здесь?

Врач смог осмотреть меня только в присутствии Инес. Она все время оставалась рядом, разговаривала со мной, целовала, клала свою прохладную ладонь на мой пылающий лоб. Я почувствовала, что мне раздвигают ноги. Попыталась вырваться, но у меня было слишком мало сил. Потом мне дали выпить какую-то жидкость, и я снова провалилась в тяжелый сон. Я бредила в жару несколько дней, инфекция сжигала все мое тело. Присутствие Марии очень помогло мне. Она не хотела покидать меня ни на минуту и стала моим якорем спасения. Вскоре у нее тоже начался жар. Нас уложили в одну кровать, и мы проводили целые дни, прижавшись друг к другу. Наверно, это время было необходимо, чтобы вернуться к берегам нашей жизни. Лихорадка оградила нас от безумия, в которое мы погрузились безвозвратно, и наши больные тела позволили душам мало-мальски сжиться с ужасом всех этих месяцев. Мы походили на двух утопленниц в яростных волнах. Жар наконец спал, и смертельная опасность для меня миновала.

Батаняны жили в Алеппо больше десяти лет и таким образом избежали депортации. Они помогали выжившим армянам из колонн смерти раствориться в Алеппо, чтобы их не схватила полиция. Изначально не было предусмотрено, что мы пробудем у них дольше нескольких дней, но в виду нашего состояния, которое врач счел критическим, им пришлось оставить нас у себя на более долгий срок. Мария выздоровела раньше меня и во многом помогла мне. Я спасла ей жизнь, теперь была ее очередь позаботиться обо мне. В это время нам пришлось всему учиться заново, потому что мы забыли то, что знали всегда. Если я по оплошности засыпала, то просыпалась с криком, со взмокшим от испарины лбом.

17

Спустя месяц Батаняны позвали нас в гостиную. Я уже понимала, что сейчас они произнесут слова, которых мы ни за что не хотели слышать. Все время разговора я сидела, уставившись в ковер, потому что не смогла бы посмотреть на них, не расплакавшись.

– Мы нашли для вас место в пансионе. Вам там будет очень хорошо, – сказал нам Акоп.

Мария крепче вцепилась в мою руку, пошатнувшись под тяжестью этих слов.

Почему вы не оставите нас у себя? Что мы сделали плохого?

Я подумала, что это, может быть, из-за моих кошмаров, которые мешают им спать, и страшно разозлилась на себя. Наш сиротский удел вдруг предстал передо мной во всей своей обнаженности, ведь у нас не осталось никакой родни – ни в Алеппо, ни где бы то ни было. Мамины родители, которых мы никогда не знали, умерли несколько лет назад, а часть папиной семьи, жившая в Ване, наверняка тоже ушла по дороге в ад. Мы были одни на свете. Мне, которую всегда любили и баловали, трудно было смириться. Мне захотелось закричать, что мы вернемся домой, в Мараш, где нас ждут дедушка, папа, мама, Пьер, Алия и все наши слуги. Я готова была сказать им всем, что у меня есть большая комната, фотография кедра, музыкальная шкатулка, ночник в виде луны, тайник под столиком. Что Пия дарит мне чарующие звуки по утрам, что Прескотт окружает нас всех любовью, что у меня есть водопад у моря и огромный цветущий сад. Я открыла рот, чтобы сказать им, что у меня есть Жиль, поцелуи под плакучей ивой, бег наперегонки и наши мечты. Но я не смогла найти слов, потому что от всего этого остались лишь две маленькие девочки на руинах.

Мы пробыли у Батанянов еще несколько дней, пока они устраивали наш отъезд. Перспектива оказаться в пансионе для молодых девиц повергала меня в ужас. Раньше в моей жизни был дедушка, который мог утешить меня в любом горе. Какие твердыни были у нас теперь, чтобы остановить ледяной ветер? Вечерами, в большом доме Батанянов, когда маленькое тельце Марии прижималось ко мне, я строила всевозможные планы, чтобы избежать пансиона, но мы были совсем одни в Алеппо, без друзей, без родни, без денег, и главное – не было никого, кто любил бы нас достаточно, чтобы оставить у себя.

– Луиза, мы будем видеться с Инес и Акопом, когда уедем в пансион?

– Им будет некогда. Они должны заниматься другими детьми вроде нас.

Она в ужасе цеплялась за меня.

– Луиза, ты навсегда останешься со мной, скажи? Ты меня не оставишь?

Я успокаивала ее, обещая, что всегда буду о ней заботиться. Когда мне удавалось ее убедить, она засыпала, крепко сжимая мою руку в своей. Я оставалась одна в темноте, боясь провалиться в сон, и мне приходилось больно щипать себя, чтобы не уснуть.

Единственное, о чем я попросила Инес, – купить мне в городе немного лавандовой эссенции. Она согласилась сделать эту покупку, и я весь день ждала ее возвращения, подбегая к окну, когда мне чудились ее шаги на лестнице. Я не могла заплатить за лаванду и не хотела принимать от нее подарок, поэтому решила в благодарность написать Батанянам стихотворение. И я написала стихи – механические, пустые, бездушные. Инес позвала меня, когда вернулась домой, и протянула мне маленький флакон. Взамен я дала ей стихотворение. Давно, с нашего бегства, я ни для кого больше не писала, и выражение ее лица, когда она прочла его, пробудило во мне забытое волнение. Она обняла нас со всей любовью, какую только может дать потерянным детям женщина, не будучи их матерью и не имея возможности оставить их у себя. Я почувствовала все это и постаралась не расслабляться в ее объятиях, потому что очень скоро нам предстояло расстаться. Я не могла нанести себе еще одну рану. Их у меня было уже столько, что живого места не осталось. Инес взяла себя в руки и отстранилась от нас: она не могла привязываться ко всем детям, проводившим несколько дней под ее кровом. Я знала, что священник уже дважды приходил к ней с просьбой принять других детей. Кто они? Откуда? Сколько их? Остались ли у них родители, или они так же обездолены, как мы? Я вспомнила посылки, которые мы собирали для сирот из Аданы. Будет ли кто-то посылать посылки и нам? Будут ли в них разноцветные ленты, рисунки и голубые шарики? Как смогут они дойти до нас? Никто не мог нам написать, потому что мы больше не существовали. Наш дом сгорел дотла, а мы затерялись в Алеппо.

Я чуть не спросила Инес, где их настоящие дети, но ни в гостиной, ни вообще в доме детских фотографий не было. У них нет детей! Шальная надежда вновь охватила меня. Не могут ли они удочерить нас с Марией?

Мы будем послушными и сделаем все, что вы захотите…

Но когда Инес велела нам идти в свою комнату, я поняла, что она уже далеко.

Я села на кровать, сжимая в руках флакончик лаванды, который она мне дала. Сначала я не решалась его открыть, боясь, что умру от невыносимой боли, почувствовав маму так близко. Куда уходят мамы, когда они больше не с нами? Есть ли возможность отыскать их где-то, на дороге детства? Мария уснула. Я открыла флакон и вдохнула аромат. Надо мной склонилась мама и прикоснулась к моему лбу лавандовым поцелуем. Мои глаза наполнились слезами, но не было на свете такого моря, способного вместить их все, так что они замерли на краю моего горя и медленно испарились. Мария позвала меня во сне. Я капнула лаванды в ямку на ее шее. Она открыла глаза, вдыхая мамин запах. Это была волшебная минута, мы обе отчетливо ощутили присутствие мамы в комнате. Я не смела шевельнуться, боясь, что от малейшего слова нежное видение исчезнет. Я нанесла каплю лаванды себе на шею, и мама слилась со мной. Ее присутствие стало вдруг таким явственным, что я протянула руку, чтобы коснуться ее, но рука встретила лишь легкий ветерок, врывавшийся в приоткрытое окно. Я обняла Марию. Нас было трое в этом объятии. После долгих месяцев скитаний мама наконец нашла нас.

Назавтра Батаняны сделали все, чтобы наш последний ужин был приятным. Инес попросила приготовить блюда, которые мы любили, и в меню были лахмаджун и кюфта. Мы постепенно стали нормально есть, но еще не обрели былого аппетита. От страха сводило желудок, потому что мы снова не знали, что с нами станется. Мария уставилась в свою тарелку, она по-прежнему не могла есть сама. Мне опять пришлось ее кормить. Больше всего я боялась, что в приюте нас разлучат. Инес заверила меня, что объяснила настоятельнице наше положение. Нам придется лишь оказывать кое-какие мелкие услуги в обмен на наше обучение. Я не знала, возможно ли объяснить наше положение, в котором мы сами ничего не понимали, и не решалась спросить, в чем будут состоять услуги, о которых она говорила. После ужина нас отправили в постель, чтобы мы набрались сил. Мне было очень трудно уложить Марию. Она привыкла к этому дому, в котором мы жили почти два месяца, и вела себя там более-менее свободно. Мне было невыносимо думать, что все опять переменится.

– Луиза, как будет в пансионе? – спросила Мария.

– Мы будем вместе, ты и я. Всегда.

Она теснее прижалась ко мне.

– Луиза… А звездочку из твоей сказки можно увидеть?

– Если ты закроешь глаза, да… Зажмурься и смотри в себя… Ты ее видишь?

Мария изо всех сил старалась разглядеть свою звездочку в темноте.

– Да, я вижу, наверно, это она!

– Она всегда будет с нами. Как мама.

Она уснула, оставив меня одну в моей неравной борьбе с ночью.

Утром я выскользнула из кровати и тихонько открыла окно. Город едва просыпался, и тучи еще безмолвных птиц кружили в небе. Мы не выходили на улицу с тех пор, как пришли в этот дом. Перспектива пересечь город, чтобы попасть в сиротский приют, повергала меня в ужас. В отчаянии я позвала на помощь дедушку.

Мария просыпалась медленно. Мы обе не смогли ничего съесть, так нам было страшно. Акоп и Инес простились с нами в большой гостиной, по-доброму, но без теплоты, в которой мы так нуждались. Инес все эти дни старательно держала с нами дистанцию. Наверно, она не хотела стать в наших глазах заменой матери. Когда настало время прощаться, она поцеловала нас в макушки, но не обняла. Мария, однако, бросилась ей на шею. Инес попыталась тихонько ее отстранить, но оказалась погребена под ее неудержимой потребностью в любви. Это немного рассердило Акопа, он предпочитал, чтобы все было правильно, и никогда не выказывал своих чувств. Ситуация была выше его понимания. Он стоял, опустив руки, глядя, как его жена, которой никогда не быть матерью, смешивала эту душевную муку с мукой Марии. Потом Инес взяла себя в руки и смогла отстранить Марию. Когда сестренка немного остыла, я открыла флакон с лавандой и капнула несколько капель ей на затылок и запястья. Только тогда она перестала плакать. Батаняны удивились, видя, что мы спокойно спускаемся по лестнице, они боялись, что новый срыв задержит наш уход. Я в последний раз поблагодарила их, и нас посадили в машину. Она быстро отъехала. Дом, в котором мы пытались склеить рассыпанные обломки наших жизней, удалялся на глазах. Я отчаянно искала взглядом Инес и Акопа, но никого не увидела на крыльце.

Когда дом скрылся из вида, я стала рассматривать в окно город. он наверняка был огромным, и я чувствовала себя потерянной как никогда на пути к неизвестному. На улицах тесно сгрудились торговцы овощами и прохожие, которые переговаривались и окликали друг друга. Я была почти удивлена, что, пока мы шли по пустыне, где-то продолжалась нормальная жизнь. Значит, Земля не перестала вращаться? Нас просто ссадили с карусели, а потом приказали сесть обратно, отняв у нас по дороге способность смеяться. Дома Алеппо были красивы в утреннем свете, и я старательно подмечала всевозможные детали, потому что хотела быть готовой к бегству в случае необходимости. Я запоминала путь машины от дома Батанянов и думала, что мы всегда сможем укрыться там, если что. В конце концов, мы прошли километры по пустыне, голодными, так что пересечь Алеппо, казалось мне, вполне сможем. Во мне сидела странная смесь крайней хрупкости и огромной силы, как будто пережитый мной опыт сделал все остальное выполнимым, и из всех этих возможностей как раз и рождалось чувство ненадежности. Я больше не была защищена ни одной из твердынь детства. Моя цитадель побывала в осаде и была сломлена. Теперь я знала, что монстры не звонят в двери, ожидая, что кто-нибудь им откроет. Я поняла, что они просачиваются в самое сердце счастья и бросают туда бомбы, пятная небо ошметками плоти. Мне вспомнились слова деда: «Никогда не забывай свои корни, Луиза. Они – опора, от которой мы можем оттолкнуться и взлететь. Без корней мы летаем беспорядочно, по воле ветра».

Мои единственные корни я держала в руках: тетрадь со стихами, красный пенал и маленький флакончик лаванды. Мне надо было срочно найти место, куда их посадить.

18

Машина остановилась на тихой улице, обсаженной цветущими деревьями. Нас провели в сад, и ощетинившаяся острыми шипами калитка со скрипом закрылась за нами. Мария крепко сжимала мою руку. Мы вошли в пансион с поразительно высокими потолками. Служанка Батанянов, которая заботилась о нас с нашего появления в доме, повела нас в кабинет настоятельницы. Она подняла руку, чтобы постучать в дверь, но я перехватила ее, прежде чем она коснулась створки, устремив на нее умоляющий взгляд, который говорил: «Заберите нас, не оставляйте нас здесь!» Она почувствовала мое отчаяние и помедлила, но все же постучала – три коротких удара – и ввела нас. Кабинет был строгий. Я увидела настоятельницу и невольно содрогнулась – такой суровой она выглядела.

– Вот две девочки, которых вам рекомендовала госпожа Батанян, – сказала служанка.

– Спасибо, вы свободны, – ответила настоятельница.

Служанка положила руку мне на плечо и крепко сжала его. Потом вышла и закрыла за собой дверь.

– Я согласилась принять вас в мой пансион единственно из дружеского расположения к госпоже Батанян. Она сама училась здесь и всегда проявляла большую щедрость к нашим благим делам. Я знаю вашу историю, но не надейтесь ни на какое особое положение. У всех случались в жизни какие-нибудь… маленькие неприятности. Разумеется, поскольку вы не можете оплачивать ваше обучение, вам придется выполнять кое-какие работы.

Я хотела спросить, какие именно работы, но не смогла издать ни звука.

– Если мы останемся вами недовольны, я буду вынуждена поместить вас в сиротский приют. Вам ясно?

Мария в панике вцепилась в меня, но настоятельница велела ей стоять прямо, и ей пришлось отпустить мою руку. Слезы потекли по ее щекам.

– Вытрите слезы немедленно. Мы здесь терпеть не можем слабачек, – сказала ей настоятельница.

Сухим голосом она зачитала нам правила пансиона. Наше небо стало еще темнее.

Монахиня отвела нас на второй этаж, в большой дортуар. Перед нами тянулась длинная вереница стоявших вплотную кроватей, и спать на них совсем не хотелось. Белые стены и девственно-чистые простыни начисто лишали помещение тепла. На маленьких тумбочках лежали Библии и медальоны с изображениями Девы Марии. Нам выделили по кровати – к счастью, рядом – и выдали по шершавой ночной рубашке, по паре простыней и по черно-белой форме.

Потом нам устроили экзамен, чтобы оценить наши знания. Наш уровень был сочтен неудовлетворительным. Монахиня сказала, что нам настоятельно необходимо «подтянуться». Как минимум месяц на переменах мы будем наверстывать наше отставание, потому что оно «слишком серьезно для вашего возраста».

Простите нас, сестра, что мы видели смерть наших родных и шли по пустыне, полумертвые от голода, вместо того чтобы учить уроки.

Она же объяснила нам, какие работы нам предстоит выполнять.

– Вы будете мыть классы вечером и умывальники утром. Они должны быть чистыми для наших воспитанниц.

Как сможет Мария вдобавок ко дню учебы прилагать столько тяжких усилий?

– Но… у моей сестры слабое сердце, и она не может выполнять тяжелую работу, – сказала я.

– Однако придется, иначе мы не сможем оставить вас в пансионе. Мать-настоятельница недвусмысленно высказалась на этот счет. Начнете завтра же. Надзирательницы все вам покажут.

Прозвонил звонок. Зашуршали ножки стульев, и двери распахнулись. Монахиня сообщила нам номера наших классов, и мы влились в поток учениц. Мы шли, потупившись, нам казалось, что все за нами наблюдают. Во дворе нам пришлось расстаться, мы были в разных классах. Мария шла нетвердой походкой и то и дело оборачивалась, чтобы не потерять меня из вида. Я смотрела ей вслед, она выглядела такой хрупкой в скромной форме, которая была ей велика.

Направляясь к своему классу, я почувствовала, что на меня смотрят.

– Кто это такая?

– Видели ее волосы?

– Смотри, какая она тощая! Покойница, да и только!

Они были правы. Я умерла на равнодушной дороге, в бесконечном пути, и ничего не могла поделать.

Первый урок был ужасно длинным. Я села у окна, чтобы смотреть на небо, как когда-то в Мараше. Но я знала, что мои грезы не будут прежними. Раньше во мне было столько жизни, что вся Земля не смогла бы вместить ее целиком. Сегодня же она так ужалась, что я не знала, как смогу жить дальше. Я уперлась руками в стены мира и видела его край. Моя бесконечность попросту ссохлась.

Когда прозвонил звонок, нас построили парами. Я встретилась с Марией в столовой.

– Здесь я не смогу кормить тебя, Мария. Ты должна справиться сама. Возьми приборы и ешь, – сказала я ей.

Она не шевельнулась. К нам уже шла надзирательница.

– Нас накажут, если ты не будешь есть, и разлучат. Прошу тебя, Мария, надзирательница идет. Ешь!

К моему несказанному облегчению она взяла вилку, подцепила кусочек курицы и поднесла его ко рту.

– Еще, Мария, еще.

Я уговаривала ее на протяжении всего обеда, но она так и не опустошила свою тарелку. Надзирательница пригрозила оставить ее в столовой, пока она не доест.

– Подумайте о тех, кому нечего есть, – сказала она.

Я чуть не расхохоталась. Неужели она ничего не видит, раз говорит такое? Мария заплакала, как всегда, когда кто-то повышал голос: она с малых лет была нежным ребенком, а то, что мы пережили, ее доконало. После стольких дней в жестоких муках голода мы не могли съесть нормальное для нашего возраста количество пищи. Батаняны проявили понимание, но здесь было другое дело. Надзирательница насильно заставила Марию есть. Она повиновалась, но тело ее не выдержало. Ее вырвало всем, что ее заставили проглотить. Все за столом были ошарашены. Я кинулась вытирать, а потом побежала за надзирательницей.

– Прошу вас, она не привыкла столько есть. Она слабенькая, ей нужно время.

Та хотела было показать свою власть, но, видно, перспектива, что Марию будет рвать каждый день, испугала ее.

Вечером, когда погасили свет, Мария легла ко мне и тесно прижалась, но надзирательница растащила нас. Мария цеплялась за меня, содрогаясь от рыданий. Надзирательница увела ее, чтобы наказать. Ее рыдания неотступно преследовали меня. Я уснула, как ни старалась не спать, и проснулась с криком. Надзирательница снова вскочила со своей койки, чтобы отчитать меня. Как могла я рассказать ей, что преследует меня в ночи? Что могла она понять о пустыне, из которой я вернулась?

Наутро я встала первой, потому что нам с Марией надо было идти в умывальную и все вымыть до прихода других девочек. Мы начали уборку. Я взяла на себя туалеты и пол, предоставив ей мыть умывальники, эта работа казалась мне менее тяжелой. Я удивилась, какая всюду грязь. Закончив, мы едва успели умыться, уже надо было идти в класс. Затхлый запах от моей мокрой формы вызывал у меня тошноту. Мы обе в них утопали.

Похолодало. Утром я просыпалась с дрожью и помогала Марии одеться. Наши формы неизбежно пачкались и мокли, потому что другой одежды для уборки нам не дали. Я замкнулась в далеком мире – в мире, куда никто не мог проникнуть. Мало-помалу мне удалось стать практически незаметной. Ни я, ни Мария так и не смогли набрать наш прежний вес. Мы уже не походили на живые скелеты, но остались тощими. В черной форме мы стали почти невидимками. Монахини спрашивали нас в классе, только когда их взгляд случайно падал на нас. Мне очень тяжело давался этот внезапный интерес, особенно я страдала, когда надо было выходить к доске и стоять лицом к остальным ученицам, которые были полны жизни и задора. Мое тело, прежде такое легкое, было мне противно. Я таскала его, как ядро, не находя ему места. Я мечтала провалиться под землю. Даже мой голос, когда-то уверенный и мелодичный, опустился почти до шепота, и меня заставляли повторять, что я сказала.

Однажды сестра Марта, преподававшая нам литературу, вызвала меня. Мне пришлось выйти к доске. Урок я знала, но стоять вот так перед классом было выше моих сил.

– Я вас не слышу, – сказала она.

Я повторила громче.

– Вы случайно не потеряли голос?

Говорить громче я не могла.

– Не понимаю, что вы вообще здесь делаете. Место служанки, наверно, подошло бы вам лучше.

Остальные девочки засмеялись, довершив мое унижение. С этого дня сестра Марта больше не разговаривала со мной. Я стала совсем прозрачной.

Моей единственной радостью был сад пансиона, похожий на наш в Мараше, с высокими гордыми деревьями, ветви которых взмывали в небо.

Однажды ночью я уснула, измученная, и вернулась во сне на пустынную дорогу. На меня навалилось чье-то тело. Пахнуло тлением, и кто-то сдавил мне шею, сорвав заодно деревянное сердечко Жиля. Я проснулась с воплем. Тут же зажегся свет, и ко мне подбежала надзирательница.

– Керкорян, немедленно встаньте!

Я не двинулась с места, я просто не могла шевельнуться. Она потащила меня за руку и отвела в карцер.

– Мы поговорим обо всем этом завтра, – сказала она и закрыла дверь.

Я провела ночь в темноте, сидя на кровати, и не было у меня никакого Бога, чтобы помолиться. С этого дня я все ночи проводила в карцере. Марии было невыносимо, что я больше не сплю с ней рядом, и она плакала до тех пор, пока надзирательница, махнув рукой, не поставила для нее кровать рядом с моей. Это окончательно сделало нас изгоями. Мы были только «армянками-уборщицами». Некоторые девочки были добры к нам, но мы никак не могли завести подруг – столь огромная пропасть разделяла нас. В этом пансионе учились дети из хороших семей, привыкшие к слугам. Как могли они подружиться с нами? Все было бы иначе, знай они нас раньше. Иногда я представляла себе, как они видят нас в Мараше в наши лучшие времена. На их лицах написано изумление перед нашим большим домом, огромным садом, лошадьми, Хагиаром и нашими слугами. Но, выплывая из своих грез, я видела лишь девочку в висящей мешком потертой форме, с ведром грязной воды в руке.

В выходные большинство учениц уходили домой. Нас оставалось в пансионе человек десять, не больше, и всегда с приближением выходных у нас щемило сердце. Я вспоминала, как впервые увидела Жиля в сиротском приюте. Теперь я понимала лучше, чем когда-либо, что прочла в его лихорадочных глазах в тот день: внешняя суровость была стеной, чтобы скрыть страхи и горе; лишь так можно было терпеть. Я не могла дать слабину перед Марией, иначе она бы тоже рухнула. Я постоянно держала себя в руках. Мы что-то вырезали из бумаги и раскрашивали, снова играли в бумажных человечков. Но домик, который сделала Мария, сломался и был без крыши, а человечков она вырезала таких маленьких, что их едва было видно. Мало-помалу она набралась достаточно сил, чтобы добавить к ним дедушку, папу, маму, старшего брата, маленького сироту и даже котенка. Наша прежняя жизнь стала бумажной жизнью.

– Скажи, Луиза, как ты думаешь, Прескотт в раю? – спросила меня Мария.

Я больше не верила в рай, только в ад, но поостереглась сказать ей это.

– Конечно, он в раю!

– Но он ведь съел Кароль!

– Прескотт – самый добрый кот на свете, и я уверена, что там, где он сейчас, он всегда думает о тебе.

После этого разговора она стала говорить о нем только в настоящем времени. Ложась в постель, она будто держала его на руках, а проснувшись, говорила ему «доброе утро». Я немного беспокоилась поначалу, но поняла, что она выстроила себе мир, в котором воспоминания окружают ее и помогают выжить.

19

Зима неотвратимо укорачивала дни. В плохо отапливаемом пансионе гулял ледяной ветер. Вечером мы ложились на затвердевшие от холода простыни. Надо было иметь мужество, чтобы встать с постели, поспешно натянуть заледеневшую форму и бежать в умывальную, пока все еще спали. Я открывала краны, но вода текла не сразу, трубы замерзали. Пар вырывался из наших ртов, когда мы разговаривали, так что мы корчили рожи и делали вид, будто курим. Но нам надо было мыть, мыть и мыть, руки без перчаток невыносимо болели от ледяной воды. Я привыкла не спать. Да, я совсем не спала и в конце концов приспособилась к постоянной усталости. С утра погружалась в какой-то густой туман, выныривала из него только после полудня, но вскоре он окутывал меня вновь. С наступлением ночи несказанный страх сжимал мне сердце, потому что я знала, что мне предстоит бороться с ночными кошмарами. Ровное дыхание Марии наполняло карцер, ненадолго успокаивая мои тревоги. Мне больше не надо было щипать себя, чтобы не спать, но на меня непрестанно накатывали воспоминания. Я боролась, отгоняя их, и эти усилия выматывали меня. Я невольно думала о Жиле. Горе часто выплескивалось из меня и топило печаль в безмолвных рыданиях.

По утрам, когда нужно было идти в часовню к заутрене, становилось тяжелее всего. Мы приходили туда стройными рядами и рассаживались на деревянных скамьях. От запаха ладана меня тошнило. Монахини постоянно следили за нами, проверяя, усердно ли мы молимся. Я, наверно, отставала в усердии. Ненависть, переполнявшая меня, когда я слышала слово Божье, удивляла меня саму. Зато Мария молилась горячо, целиком уйдя в слова молитвы. Когда она поднимала свое личико к потолку часовни, казалось, ее нимбом окружает божественный свет, делая похожей на Пречистую Деву, чье имя она носила. Мне хотелось встряхнуть ее и крикнуть: «Его нет, он покинул нас!» – но это были единственные мгновения, когда она выглядела спокойной. Я не хотела их портить.

Близилось Рождество, которое всегда было одним из моих любимых праздников. Но в этом году мне было невыносимо грустно. Я постоянно думала о прошлом Рождестве, которое мы встретили все вместе, столпившись в маленькой церкви Мараша, и молились Богу со всем пылом, на какой только были способны. Прошел уже почти год! К 17 декабря пансион опустел. Даже те ученицы, которых не забирали домой на выходные, уехали на праздники к своим семьям. Остались только мы с Марией. Странное ощущение: пансион принадлежал нам одним. Не было больше строгой дисциплины. Сестра Генриэтта, присматривавшая за нами ежедневно, смягчилась, как будто позволила себе немного расслабиться в отсутствие большинства учениц. Нам почти не приходилось заниматься уборкой, а однажды утром мы даже получили разрешение поваляться в постели до десяти часов. Я отдыхала, уснув, когда ночь сменилась утром, успокоенная светом, просочившимся в приоткрытую дверь.

Заутрени не были обязательными в каникулы, но, к немалому моему удивлению, Мария все же ходила на них, снискав благорасположение монахинь. Я делала над собой усилие, чтобы сопровождать ее туда в первые дни, но потом перестала. Как раз в этот период сестра Алиса, дававшая уроки религии, привязалась к Марии. Она увидела ее однажды утром в часовне, бледненькую, с гладко зачесанными волосами, такую тоненькую в потертой маленькой форме. Она наблюдала за ней на протяжении всей службы и подарила ей четки, на которых висел образок Пречистой Девы. Мария прибежала показать их мне.

– Смотри, Луиза, настоящие четки! Они мои!

Теперь у Бога не будет никаких оправданий, чтобы оставаться глухим к нашим молитвам.

Сестра Алиса предложила Марии давать ей уроки религии в каникулы. Наверно, тогда и начала Мария отдаляться от меня. Потом я часто думала об этом. Все каникулы она только и говорила о сестре Алисе и даже захотела добавить ее к нашим бумажным человечкам. Рождественским вечером мы пошли к полуночной мессе, чтобы приветствовать рождение младенца Иисуса. Все на службе тяготило меня. Я смотрела, как молятся монахини и мать-настоятельница, и посмеивалась про себя, видя их погруженными в молитву. Ведь Бог есть любовь, а они слишком часто забывали об этом, выказывая себя суровыми и бесчеловечными. Достаточно ли ходить в церковь и молиться с искренним видом? Почему эта религия, в которой столько говорится о любви, рождает жестоких женщин с каменными сердцами, большинство из которых никогда не проявляли ни малейшего сочувствия к слабым? Что сказал бы обо всем этом дедушка? Наверно, были у них тайные раны, о которых я не знала, и мне надо было всегда обращаться к тому, что есть в них лучшего, хоть я этого и не видела. Неужели я обречена пробивать сердца, чтобы отыскать искру жизни во тьме? Почему я одна должна это делать? И не найдется никогда никого, кто потрудился бы понять горе ближнего? Эти вопросы крутились в моей голове, пока Мария молилась Богу, преклонив колени под умильным взглядом сестры Алисы.

Я тоже получила четки и поспешила отдать их Марии. Она молилась утром и вечером, что мне было очень трудно вынести.

– Откуда ты знаешь, что Бог слышит тебя, Мария?

– Просто знаю, и все. Сестра Алиса говорит, что…

Я выслушивала ее ответы подолгу, потому что сестра Алиса говорила много – о Боге, молитве, маленьких девочках, уроках религии и Пречистой Деве. А что сказала бы она о маленьких девочках, вынужденных шагать по трупам в агонизирующей пустыне? Что сказала бы о двух турках, выплескивающих свои помои в цветущий сад?

Мария нашла убежище – наверно, в нем она больше всего и нуждалась, и любовь, которую питала к ней сестра Алиса, расцвела розовыми бутонами в изболевшейся душе. Монахиня мало-помалу стала ей почти матерью, и Мария слушалась ее во всем. Вначале я испытывала от этого невыносимые муки, потому что мы с Марией были одни против всего мира, с тех пор как случилось то, что случилось. Сегодня я уже не была единственной ее опорой, и мне было больно.

Я часто слонялась одна по пустому дортуару, и порой полнейшее отчаяние накрывало меня с головой. В моей скованной льдами душе шел снег. Я спрашивала себя, что делаю здесь, на этой земле, и у меня в горле набухал и застревал ком, и у меня не хватало слез, чтобы растопить его. Я видела собственное тело словно издалека, между ним и мной больше не было никакой связи. Я садилась на первую попавшуюся кровать и изо всех сил старалась думать о дедушке.

Уведи меня кататься на санках по холмам прошлого, уведи меня подальше от этих опустошенных дней, опоясанных стенами, уведи меня в бесконечность…

Иногда я трогала деревянное сердечко Жиля. Если мне удавалось почувствовать его губы, прикасающиеся к моим, я была почти спасена.

К Рождеству я написала сказку для Марии. Она прочла ее, блестя глазами: «Жило-было дерево в саду, полном душистых цветов. Его листва буйно зеленела в каплях росы. Но пришла зима, и оно потеряло все листья. Оно плакало день и ночь, нарушая спокойствие сада. Цветы сердились и не разговаривали с ним больше. Оно уже не могло выносить вида своих опустевших ветвей. Однажды над ним повисла луна и обратилась к нему: “Почему ты так грустишь? Разве ты не знаешь, что солнце ушло на время осветить деревья, которые живут на другой стороне Земли? Приободрись, скоро оно вернется”. Дерево сделало огромное усилие и выпрямилось. Не раз оно готово было опустить ветви, но ему пришлось поверить на слово луне, смотревшей на него каждую ночь. Однажды утром, проснувшись, оно почувствовало, как снова засияли в небе солнечные лучи, и его ветви покрылись зелеными листьями, по которым оно так скучало. И тогда оно поняло, что надо иногда верить тому, что нашептывает луна долгими холодными вечерами, на которые так богата зима».

Дочитав, Мария бросилась в мои объятия, а потом подарила мне рисунок. Она нарисовала меня в шляпе в виде солнца.

Каникулы закончились; стоял ледяной январь 1916 года. Ученицы вернулись в пансион и рассказывали друг другу тысячи историй. Они могли без конца описывать полученные подарки. «Отрез шелка, персидский ковер, золотая щетка для волос, граммофон…» Я слушала их и вспоминала чудесные рождественские праздники в Мараше. Я тогда тоже получала хорошие подарки. Франсуаза, девочка из моего класса, которую я ненавидела, смеясь, повернулась ко мне.

– А ты, Луиза, что получила на Рождество? Новую половую тряпку?

Остальные девочки захохотали. Я заставила себя улыбнуться, как будто все это меня не трогало.

Дни потекли как раньше, и снова приходилось вставать чуть свет, чтобы убирать грязь за этими богатыми девицами, потешавшимися над всем подряд.

Однажды утром Франсуаза и еще несколько девочек вошли, хихикая, в умывальную.

– Ну что, прислуга, вы скоро? Я хочу, чтобы все было чисто, иначе уволю вас!

Я стиснула зубы, чтобы не ответить, и продолжала оттирать пол. Дедушка всегда говорил, что достоинство человека измеряется тем, как он обращается со слугами. Я никогда бы не заговорила с ними таким тоном. Я утешалась, думая, что эти девчонки еще маленькие, но когда они стали дразнить Марию, я не выдержала.

– Оставьте Марию в покое, не то…

– Не то что, поломойка? Ты здесь никто и звать тебя никак, – сказала мне Франсуаза.

Она шагнула ко мне и опрокинула ведро с грязной водой.

– Вот еще работа для тебя, грязнуля-армянка! – добавила она.

И они ушли, покатываясь со смеху. Мария заплакала. Грязная вода растекалась по полу, который я отмывала целый час. У меня вдруг опустились руки, и я тоже готова была расплакаться, но тут вошла девочка из моего класса. Она увидела нас, таких пришибленных, и поняла, что здесь произошло. Не взглянув на нас, она взяла лежавшую на полу тряпку и опустилась на колени, чтобы вытереть грязную воду. Мы от удивления не сводили с нее глаз.

– Ну что, поможете мне? – спросила она.

Я поспешно схватила тряпку. Мы стали вместе отмывать грязь, которую развели девочки. К Марии отчасти вернулось самообладание, и она занялась умывальниками. Я смотрела на нашу спасительницу – и вспомнила, что ее зовут Селена.

– Не обращайте внимания на этих воображал, – сказала она. – Они мнят себя важными птицами, потому что богаты, но я недорого бы дала за их будущее. Они выйдут замуж по расчету и растолстеют, как бочки.

Все время, пока мы мыли, она продолжала предсказывать им все мыслимые несчастья, и мы с Марией хохотали. В то утро я наконец нашла подругу и была почти счастлива.

Селена приближалась ко мне не спеша, как будто боялась спугнуть. Она подмигивала мне по утрам, чтобы приободрить, в течение дня успевала шепнуть мне несколько слов. Иногда я видела, как она смотрит на меня во время урока, но не смогла бы определить выражение, написанное на ее лице. Она была высокая, тоненькая – а не тощая, как я, – а ее длинные волосы были так черны, что отливали синевой. Большие черные глаза занимали половину ее прекрасного лица с казавшейся прозрачной кожей. Как бы мне хотелось походить на нее! Она была так красива, что я иногда украдкой любовалась ею, забыв обо всем на свете. Встречая потом свое жалкое отражение в зеркале, я ненавидела себя еще сильнее, представляя, как на меня противно смотреть: на мою почти желтую, медного оттенка кожу, на мои болотно-зеленые глаза, выражавшие, как мне казалось, только бездонную пустоту, в которой я барахталась, на мои короткие волосы, которые вились вокруг ушей, делая меня похожей на бедную овечку. Селена, казалось, не сознавала своей прелести. В ней не было ничего напускного или надменного, чем часто отличаются девушки, наделенные такой красотой. Селена была естественна, весела и обладала недюжинным чувством юмора, что немного смягчало мое смущение перед ее харизмой. Это была живая красота, не замкнутая на себе самой и не кичившаяся тем, что досталось ей от природы. Однажды, глядя на нее, я вспомнила слова деда: «Ты была бы совсем другой, родись ты в Африке. Но выражение, написанное на твоем лице, похоже на то, что ты есть. Не важны холмы и долины, большие или маленькие, не важен цвет, ведь все определяется чувствами. Эти чувства рождаются в твоем сердце, поэтому они – выражение того, что ты есть».

Селене посчастливилось родиться в очень красивом теле, которое она наполняла жизнью изящно и задорно. Наверно, и привязанность Марии к сестре Алисе способствовала нашему сближению, потому что теперь я чувствовала себя свободнее, хоть душа и болела. Я жила исключительно ради Марии все прошедшие долгие месяцы, моей миссией было защитить ее. Эта ежесекундная работа заставила меня забыть о себе. Мы с Марией растворились друг в друге, и я не делала больше ничего, что не было бы связано с ней. Этого хотела бы мама. Мне иногда казалось, что я слышу ее одобрение с облаков, где она теперь жила. Я дала себя изнасиловать вместо сестры, я убила ради нее человека, и все это необратимо изменило меня. Я боролась изо всех сил за то, чтобы она осталась с ангелами и не захлебнулась в дегте. Я билась за это со всей энергией моего глубокого отчаяния, чтобы осталось хоть одно существо на этой земле, ради которого мне хотелось бы жить. Когда я видела, как она оживляется и смеется, слезы переполняли мои глаза, потому что призраки в этот момент улетали далеко-далеко.

Я часто заставала ее за беседой с сестрой Алисой; они говорили, в частности, о святой Терезе из Лизьё. Сестра Алиса очень любила эту святую, и Мария немедленно отождествила себя с ней. Сестра Тереза, ставшая святой в 1925 году, когда папа Пий XI канонизировал ее, произвела на нее большое впечатление, потому что она потеряла родителей в возрасте четырех с половиной лет, а уже в пятнадцать вступила в обитель. Наверно, призвание Марии по-настоящему родилось, когда сестра Алиса подарила ей «Историю одной души», написанную сестрой Терезой примерно в 1873 году. Она дала ей также несколько фотографий Терезы, на которые Мария постоянно смотрела. Она разложила их у своей кровати и украсила сорванными в саду цветами. Сестра Алиса учила ее очень хорошо.

– Мария, вы можете прочесть стихи сестры Терезы? Знаете, те, которые я так люблю?

Мария хлопала в ладоши и повиновалась с самым милым своим видом.

– «В тебе, Иисус, мое все, тучные нивы, бутоны цветов, далекие острова, богатый урожай, мотыльки и радостная весна, поля…»

Глубокий восторг был написан на лице сестры Алисы, и она сжимала Марию в объятиях. Я чувствовала себя одинокой как никогда, не в силах разделить их веру в то, во что не могла теперь верить.

Мария постепенно отдалялась от меня и сближалась с сестрой Алисой со всей присущей ей невинностью. Ей было невдомек, что она мало-помалу отнимает у меня миссию, которую я на себя возложила и в которой черпала силы, чтобы держаться. Делая это, она предоставляла мне жить своей жизнью, той, которая простиралась передо мной и с которой я не знала, что делать. Селена же хватала свою в охапку. Все ей давалось без сучка и без задоринки. Как я завидовала ее легкости, когда она приходила утром в умывальную и широченная улыбка освещала ее лицо, как будто надо было просто радоваться новому дню, пусть даже он пройдет в учебе! Она была готова излучать счастье по любому поводу и никогда не утрачивала своего жизнелюбия, сохраняя его даже в иронии, которую проявляла в любых обстоятельствах. Когда какая-нибудь монахиня ругала нас, мы все опускали головы в знак раскаяния. Но Селена держала свою прямо и строила уморительные рожи, стоило монахине отвернуться, так что у всего класса сразу становилось легче на сердце. Она была способна утешить самую глубокую печаль. Когда сестры отчитывали ее, она ничуточки не пугалась, отвечала им почтительно, но твердо, и все относились к ней с уважением. Была бы я на нее похожа, если бы осталась в моей жизни в Мараше, всеми обласканная? Сохранила бы эту силу, которой обладала тогда? Я не смогла бы этого сказать, но смутно чувствовала, что только исключительная натура в сочетании с жизнью, еще не тронутой несчастьями, может дать человеку столько энергии и веры. Селена была ласкова с Марией и целовала ее каждое утро. Со мной она этого себе не позволяла, видно, чувствуя, что не надо подходить слишком близко. Я держалась на грани дружбы, готовая в любой момент стушеваться. Я боялась чрезмерной близости, разучившись ткать нити человеческих связей, и опасалась, что придется говорить о себе. Эти моменты шальной откровенности, какие может подарить только искренняя дружба, парализовали меня. Я не знала, как ответить на приязнь, которую она мне выказывала. Иногда, встречая ее взгляд в коридоре, я оборачивалась, чтобы посмотреть, кому адресована ее прекрасная улыбка, и удивлялась, не увидев за своей спиной никого. Я краснела, пытаясь улыбнуться ей в ответ, но у меня получался лишь жалкий оскал.

20

В марте погода стала мягче, и снова можно было выходить в сад на переменах, которые Мария, как правило, проводила с сестрой Алисой. Я теперь уходила одна под большие деревья, смотрела на небо и втайне молила дедушку и маму подать мне знак.

Где вы? Думаете ли еще обо мне?

Я чувствовала глубокое отчаяние. В таком отчаянии ничего не хотят и не верят, что можно жить, не задыхаясь каждую секунду.

Однажды утром я поискала глазами Селену, но не увидела ее. Она почти никогда не выходила с нами на перемены, и мне стало интересно, что же она делает. Я решила немного отойти от группы пансионерок. Вдруг до меня донеслись звуки пианино. Мое сердце остановилось: мне показалось, что это играет мама, как когда-то в большой гостиной в Мараше. Я нашла приоткрытую дверь, выходившую в сад, откуда и доносилась музыка. Я вошла и увидела Селену, поглощенную нотами, рождавшимися из клавиш под ее длинными тонкими пальцами. Так вот чем она занималась на переменах! Я слушала ее, и к глазам подступали слезы. Она сначала меня не заметила. Я не решалась подойти, боясь ее смутить. Она была целиком поглощена музыкой, чуть склонилась к пианино, ловя каждую ноту, вырывающуюся из-под клавиш. Я никогда не видела ее такой серьезной, в ней не осталось ни следа легкости, с которой она кружила в танце свои дни. Она играла Первую сонату Бетховена. Казалось, кто-то подбрасывал вверх горсть нот, ловил их и тихонько катал между ладонями. Я закрыла глаза и унеслась далеко от всего.

Я пришла в себя. Она увидела меня в ореоле своей музыки. Улыбнулась мне своей прекрасной улыбкой и заиграла веселую, звучную, заводную сонату, время от времени лукаво подмигивая мне. Теперь она играла для меня одной. Я чувствовала, что музыкой она хочет сказать мне то, что невозможно сказать словами. Перемена подходила к концу. И вдруг зазвучала любимая мамина мелодия, первая часть Лунной сонаты Бетховена. Мама часто играла ее в Мараше, в гостиной на рояле, стоявшем у окна, у самого неба. Когда я услышала первые ноты, все потаенные чувства вырвались из какой-то глубины внутри меня. Я хрипло застонала, в этом стоне было все, что не могло быть сказано. Я встретила взгляд Селены и пошатнулась. Почему она выбрала эту вещь? Был ли это знак, о котором я просила маму, глядя в небо? Музыка вновь унесла меня. Прислонившись к белой стене, я наслаждалась каждой нотой. Мелодия, такая прекрасная, такая печальная, проникла мне в самое сердце.

Соната кончилась, мы обе не двигались и молчали, словно боясь нарушить наполнившую зал благодать. Музыка и молчание были нашим первым диалогом. Зазвонил звонок: перемена кончилась.

– После пианино нас ждет жесткая посадка на уроке сестры Марты! – шепнула мне Селена.

Я улыбнулась, но музыка унесла меня так далеко, что противного голоса сестры Марты я даже не слышала. На уроке я часто поворачивала голову к Селене. Рассматривала ее точеный профиль. Да, она была очень красива.

Я еще держала дистанцию, но пианино сблизило нас. Мне было легко находиться рядом с ней в такие моменты, потому что не приходилось разговаривать. Я только чувствовала. Теперь на каждой перемене я вспоминала, что жива. Я всегда жила чувствами, но растеряла их по дороге. И вдруг поняла, что они не умерли и по-прежнему горят во мне.

Однажды Селена взяла меня под руку, когда мы выходили из музыкального зала.

– Когда я играю, из тебя брызжет страсть. Но когда музыка кончается, ты снова становишься такой, как была, – сказала она.

– А какая я?

– Стертая.

Вряд ли можно было подобрать более верное слово, чтобы описать меня. Как будто кто-то взял гигантский ластик и стер мою жизнь. Стер меня, в точности как я стирала написанные карандашом примеры в школьных тетрадях. Я не нашлась с ответом. Селена, видно, почувствовала мое смущение, весело потащила меня в класс и больше об этом не заговаривала. Рядом с ней моя жизнь стала полегче, потому что она обладала даром превращать в захватывающее приключение самое незначительное событие. Она всегда готова была посмеяться, даже в самых отчаянных ситуациях, и шутила над всем на свете. Она в совершенстве изображала монахинь пансиона и давала нам уморительные маленькие спектакли на темы нашей школьной жизни. Однажды она изобразила меня с ведром и тряпкой и показала, как я чищу умывальники, которые девочки постоянно пачкали. Под конец я в ее исполнении лежала на полу, почти в обмороке, и продолжала мыть, а девочки перешагивали через меня. Я поняла, что она хотела кое-что донести до воспитанниц. И действительно, в следующие дни многие девочки стали ко мне внимательнее и больше не разбрасывали свои вещи. Уж если Селена, решили они, одна из самых блестящих и всеми любимых девочек в пансионе, интересуется мной, то я, может быть, и не такое ничтожество! Так что они стали к нам добрее. Мария приписала эту перемену крепости своей веры. Я не стала ее разубеждать.

Селена не раз звала меня в гости по воскресеньям, но я всегда отказывалась. Я чувствовала, что не в силах познакомиться с ее семьей. Боялась, что придется отвечать на вопросы, рассказывать о прежней жизни, и я заплачу, боялась, что не смогу правильно есть и буду чувствовать себя не в своей тарелке. Был уже апрель. Мне вспоминались те первые дни ужаса, в который мы были ввергнуты много месяцев назад. Уже год без родных, далеко от всего, с единственным светом в ясных глазах Марии, которые все больше обращались к несуществующему богу. Однажды Селена взмолилась.

– Я заеду за тобой на машине с отцом. Пожалуйста, согласись!

Ей в конце концов удалось меня уломать. В следующее воскресенье я ждала у ворот пансиона, одетая в свою черно-белую форму, думая о Марии, которая не захотела поехать со мной. Я уже начала отчаиваться, уверенная, что Селена забыла обо мне, как вдруг увидела ее в подъехавшей машине. За рулем сидел ее отец Самир. Он тепло поздоровался со мной. Это был красивый мужчина, высокий, темноволосый, с пронзительными черными глазами, такими же, как у Селены. Он был в костюме и при галстуке. Я почувствовала себя еще более неловко в своей поношенной форме. По дороге я пожирала глазами город – дома из старого камня, обрызганные солнцем, толпу, будто охваченную истомой, старые разноцветные автобусы, ломящиеся под напором пассажиров, тележки, переполненные фруктами, розовые фисташки, издали похожие на букеты цветов…

Машина остановилась на перекрестке перед большим четырехэтажным домом с причудливыми балконами из кованого железа. Селена взяла меня за руку и потащила за собой. Мы пересекли двор. Стены были ослепительной белизны и так сияли на солнце, что я сощурилась. Мы вошли в дом. Я оробела перед семьей Селены, но ее мать Муна и братья Жорж, Зияд и Камиль поздоровались со мной очень доброжелательно. Теперь моя очередь ехать в воскресенье в дружную семью. Так вот что чувствовал Жиль, когда приходил к нам по воскресеньям? Эту смесь возбуждения и стыда, от которой хочется провалиться под землю, чтобы никто не испытывал к тебе ни жалости, ни равнодушия…

Высота потолков поражала, как и анфилада комнат. В доме не было острых углов, вместо дверных проемов везде были арки. Под ногами мягко пружинили толстые яркие ковры. Солнце ложилось на них пятнами, еще ярче освещая белые стены. Кресла, диваны – здесь не было ничего напоказ, все дышало хорошим вкусом и спокойствием. Жорж был старший. Ему исполнилось двадцать два года, и он работал с отцом во главе процветающего хлопкового производства. Он был высокий, худой, а его лицо, на котором особенно выделялись прекрасные черные глаза – казалось, это была печать семьи Саламе, – выглядело благородным и утонченным. Голос у него был ласковый, но твердый, и от него исходило приятное спокойствие и природная сила, что мне понравилось с первого взгляда.

– Ну, Луиза, как тебе жизнь в пансионе? – спросил он меня.

Я почувствовала, что краснею.

– По-моему, ее можно вытерпеть только благодаря Селене.

Все засмеялись. Младший из братьев, восемнадцатилетний Камиль, с добрым и приятным лицом, с глядящими из-под длинных ресниц светлыми глазами, был любезен, весел, рассудителен и деликатен. Селена его обожала.

– Камиль, а ты знаешь, что Луиза пишет стихи? – сказала она.

Его красивые глаза устремились на меня. Он был в восторге, что мы разделяем общую любовь к поэзии. Зияд, третий брат, смотрел на всех надменно с высоты своих двадцати лет. Его квадратное лицо было сумрачно. Насмешливый огонек блестел в карих глазах, а смуглая кожа делала его еще мрачнее. Он казался полной противоположностью Камилю, и трудно было поверить, что они братья. Жорж был золотой серединой между этими двумя столь разными натурами, явно не понимавшими друг друга. Я сразу почувствовала себя ближе к Камилю, чья деликатность особенно тронула меня, когда после обеда он сел за пианино. Он играл, как и его сестра, слегка склонившись над клавишами, чтобы быть ближе к музыке. Все в семье Саламе были музыкантами. Самир и Зияд играли на гитаре, Муна на арфе, Жорж на трубе, Камиль и Селена на пианино.

Обед прошел очень оживленно, все наперебой рассказывали забавные истории. Я лучше поняла характер Селены, потому что атмосфера в этом доме царила необычайная. Когда закончили есть, все сели за инструменты и вместе заиграли зажигательную мелодию. Низкий голос Муны взмыл, взвихрился под аркадами восточной гостиной, и у меня мурашки побежали по коже. Жорж смотрел на меня с пристальным вниманием. Его лицо просияло, когда мой взгляд упал на него.

– Кажется, Луиза покорена твоим голосом, мама, – сказал он.

Муна была яркой личностью. Она могла постоять за себя перед мужем и тремя сыновьями, и ее природная сила восхищала меня. Это была высокая темноволосая женщина, улыбчивая, в теле – «головокружительная», говорила Селена, – с черными миндалевидными глазами и такой же смуглой кожей, как у Зияда. Она признала меня своей, едва взглянув в первый раз – не знаю почему.

– Ты должна еще прийти к нам, Луиза. Обещай мне, – сказала она.

Я залилась краской, смущенная внезапным вниманием к моей персоне.

– О да, Луиза, нам надо еще столько тебе показать! – подхватил Жорж.

Только Зияд казался равнодушным. Когда его взгляд скользил по мне, я чувствовала себя абсолютно прозрачной.

– Не обращай на него внимания. Он только и делает, что волочится за девушками, боюсь, это плохо влияет на его мозги, – сказала мне Селена.

Я рассмеялась, как любая девушка моих лет, но серьезность вскоре взяла верх.

Я стала проводить все воскресенья у Саламе. Иногда я брала с собой Марию, если она соглашалась расстаться с сестрой Алисой, молитвами и пансионом и подышать немного воздухом времени. Мы проводили благодатные часы под защитой этого прекрасного дома, в котором жила любящая семья. Камиль любил поговорить со мной о поэзии. Он обожал Артюра Рембо и бережно хранил экземпляр журнала «Вог», в котором тридцать лет назад были опубликованы «Озарения». Мы вели долгие разговоры о словах и их скрытом смысле.

– Луиза, как тебе приходит идея стихотворения?

– Через эмоции.

– Значит, ты заложница эмоций?

– Разве не со всеми так? Ты, например, когда играешь на пианино, не испытываешь эмоций?

– Да, но я могу играть и без эмоций, на одной технике.

– Понимаю. А я не могу. Без эмоций я… пуста…

– И что ты тогда делаешь? Когда у тебя нет эмоций?

Я грустно улыбнулась. Именно эмоций мне больше всего недоставало в последние месяцы. В Мараше я впитывала их повсюду – во взгляде деда, в маминых поцелуях, в чистоте Марии, в любви Жиля, в зачарованном саду и моем водопаде Хагиара… Каждый день был ими насыщен, до такой степени, что иногда их избыток душил меня. Но с тех пор, как рухнул весь мир и мне остался лишь осадок эмоций, бледные воспоминания об их былой остроте, я шла, как слепая, даже не пытаясь больше ничего чувствовать. Камиль, наверно, заметил мою внезапную грусть и накрыл мою руку своей.

– Я сказал что-то, чего не следовало говорить, Луиза?

Я покачала головой.

Нет. Это просто коварная память, былые дни возвращаются на пути к забвению.

– Ты не сказал ничего плохого, наоборот… Ты как раз вызвал во мне эмоции…

Да, ощущение из далекого далека, из края, покрытого пеплом. Не было ли оно лучшим подарком вместо коробки конфет или букета цветов? Раньше я была маленькой поэтессой из Мараша и сама дарила эмоции. Я увидела себя входящей в кабинет деда: «Я стану поэтессой, когда вырасту. – Тебе не надо так долго ждать, чтобы быть поэтессой, Луиза. Просто тебе придется приручить много слов».

Слова больше не подпускают меня к себе, дедушка. Когда я иду к ним, они бегут прочь. Они были моими самыми близкими друзьями, на них покоилась моя жизнь, но после катастрофы они больше не поют. Я протягиваю к ним руку и срываю одно лишь молчание. В те несколько стихотворений, что я написала с тех пор, я смогла бросить лишь ошметки моей души.

Я часто ловила на себе взгляд прекрасных глаз Жоржа. Казалось, глядя на меня, он видел что-то чудесное. Интересно было бы узнать что. Селена однажды ответила на этот вопрос.

– Мой брат безумно влюблен в тебя, – сказала она мне.

– Влюблен в меня?

– Конечно, дуреха! Что ты так озадачилась? Тебя до такой степени удивляет, что кто-то может в тебя влюбиться?

Я сделала над собой усилие, чтобы не убежать сию же секунду – до того мне было неловко. Селена ощупала меня на манер рыночного торговца, словно оценивая.

– Знаешь, ты очень красивая, Луиза. У тебя прекрасная смуглая кожа, дивные светлые глаза, красивые волнистые волосы и…

Я с силой оттолкнула ее.

– Я не хочу, чтобы меня любили, слышишь? Не хочу!

И я убежала, надеясь, что она не станет меня догонять. Я укрылась в углу сада, под большими деревьями.

Жиль, как бы я хотела, чтобы ты был жив, чтобы сидел сейчас рядом со мной. Потому что я расту и мало-помалу становлюсь женщиной. Женщиной без корней, женщиной без тебя. Мы были так юны вечность назад… в прошлом году. Огонь безумцев спалил мою жизнь и оторвал тебя от меня. Я хотела вырасти для тебя, любить вместе с тобой. Где ты? На каком облаке выбрал себе жилье? Пусть это будет одно из облаков, которые я вижу, когда поднимаю голову, одно из облаков, которые проплывают над Алеппо. Если ты немного наклонишься и увидишь жалкую черную тень, прислонившуюся к стволу старого дерева, не отворачивайся сразу. Ты не узнал бы меня, Жиль. Мои прекрасные волосы, которые ты так любил, срезаны вместе с иллюзиями. И я такая тощая, хоть и ем досыта, что ты меня не заметил бы, даже если бы я стояла перед тобой. Ты любил мою силу, мои бьющие через край эмоции, а теперь я лишь тень, крадущаяся в тишине. Дайте мне иглу, чтобы сшить мои былые дни. Наши туники порваны. Я так хочу их залатать и тянуть дальше нить нашей жизни. Я выпущу их, потому что мы выросли, я нашью жемчужины, чтобы они сверкали в ночи. Я вышью облако, которое унесло тебя, солнце для Марии, стебельки лаванды, ленты для детства. Я пропущу Прескотта в игольное ушко, а небо подарит мне свою синеву для глаз дедушки. Я шла по дороге, вымощенной уверенностью, сопровождая каждый свой шаг тысячью искр. Я обернулась – никого больше нет. Искры вспыхнули и воспламенили наш горизонт. Где ты, Жиль?

21

Наступало лето. Тяжелая жара выматывала нас, от каждого движения тела покрывались потом. На ночь надзирательница оставляла все окна открытыми, чтобы хоть немного воздуха проникало в дортуар. Мы с Марией спали в карцере с дверью нараспашку. Наши хлопковые ночные рубашки липли к телу. Я по-прежнему не могла спать, ночь парализовывала меня. Однажды вечером Селена подкралась к моей кровати.

– Идем, Луиза, прогуляемся, – сказала она.

В руках она держала простыню со своей кровати.

– Куда?

– Идем, говорю тебе!

Я убедилась, что Мария крепко спит: она не любила, когда меня не было в комнате, если она просыпалась. Потом встала и пошла за Селеной, которая уже выбежала в дверь дортуара, не потревожив надзирательницу. Она взяла меня за руку. Наши ноги заскользили по теплой земле. Я знала каждый уголок пансиона. Я увлекла ее в маленькую дверь, выходившую в сад, этот путь был короче, чем тот, которым хотела пойти она. Воздух давил, ни малейшего ветерка чтобы облегчил его тяжесть. Наши ноги, казалось, липли к земле, и мы едва двигались, придавленные жарой. Мы прошли по гравию аллеи, окружавшей пансион. Камешки хрустели под ногами. Селена повела меня к клумбе, источавшей теплые запахи, напоенные дневным солнцем. Она расстелила простыню на траве и легла. Я последовала ее примеру, глядя в небо, наполняясь его красотой. Полное звезд, оно было темной, глубокой, безмятежной синевы. Селена подняла вверх палец.

– Смотри, Луиза! Загадай желание!

Я увидела первую падающую звезду. Казалось, кто-то взял перо и обмакнул его в золото, чтобы залить небо светом. Упала вторая, третья, потом еще десятки. Селена открыла бал желаний.

– Я хочу увидеть мир, хочу мужа, который любил бы меня, хочу троих детей, хочу, чтобы Зияд женился и жил где-нибудь подальше, хочу, чтобы родители всегда были со мной, хочу такую сестренку, как Мария, но боюсь, уже поздно, хочу, чтобы Луиза была весела, хочу…

Я слушала ее литанию. «Хочу, чтобы родители всегда были со мной…»

– Теперь ты, Луиза!

Я смотрела, как звезды вспыхивают и гаснут в небе.

– Я хочу ластик, который стирает память, хочу, чтобы ночью не было темно, хочу, чтобы детство никогда не уходило, хочу, чтобы у меня еще были эмоции, хочу, чтобы Мария всегда жила со мной, хочу поговорить с дедушкой, хочу увидеть маму, хочу увидеться с тем, кто подарил мне деревянное сердечко, хочу…

Селена взяла меня за руку. Я ощутила ее любовь и сопереживание тому, чего она не знала, но все же чувствовала. Долгое время мы обе не говорили ни слова, поглощенные невероятным зрелищем сияющего неба. Звезды танцевали для нас свой великолепный балет. Они кружили и вихрились, а потом испарялись. У нас захватывало дух. Откуда взялись звезды? Может быть, кто-то где-то пытался подать нам знак?

Жиль, не ты ли это пишешь мне на небе звездной пылью? Не ты ли попросил луну светить всю ночь, чтобы мне не было страшно в темноте?

Я услышала вдалеке голос Селены.

– Где твоя семья, Луиза?

Поколебавшись, я показала пальцем в небо.

– Там.

Я не чувствовала грусти, вся природа дышала таким покоем. Улыбаясь, я повернулась к Селене.

– Мне хотелось бы, чтобы Мария была с нами. Но я уверена, она объяснила бы нам, что для сестры Алисы падающие звезды – доказательство существования Бога!

Селена рассмеялась.

– А ты как думаешь, он существует? – спросила она.

– Я думаю, что Бог умер. Думаю, что его убили в прошлом году, и поэтому…

Я не договорила. Она грустно посмотрела на меня, понимая, что я хочу сказать. Мы обе молча петляли по ходу наших мыслей.

– Зияд говорит, что Бога никогда не было и что его выдумали, чтобы дать силу слабым, – сказала она.

– А Зияд не так глуп!

Мы расхохотались. Селена опустила голову мне на плечо.

– Во всяком случае, одно мое желание уже исполнилось.

– Какое?

– Хочу, чтобы Луиза была весела…

Она уснула. Я последовала за ней в сон. Это была единственная ночь после тех событий, когда я по-настоящему спала, как будто чувствуя, что звезды охраняют меня. Я проснулась с первыми лучами зари. Легкий ветерок разогнал остатки вчерашней жары и немного освежил нас. Я пошла за Селеной в дортуар, чтобы урвать еще несколько минут сна.

Наступили летние каникулы. Возбуждение царило среди воспитанниц, которым не терпелось провести три ближайших месяца в своих семьях. Монахини дали нам последние дежурные рекомендации, и пансион мало-помалу опустел. Я готова была остаться на все лето с Марией, и тут Селена сообщила мне, что ее родители решили взять нас на каникулы с собой.

– Мы посмотрим страну, девочки! Это будет приключение! – с энтузиазмом говорила она.

– Но, Селена, мы не можем поехать с вами, я…

– Луиза, перестань постоянно размышлять. Просто скажи «да»! Ну же! Или я никогда больше не буду с тобой разговаривать!

Я задумалась, пообещав дать ей ответ, как только поговорю с Марией. Я нашла ее в нашей комнате, она рисовала очаровательного котенка.

– Сестра Алиса говорит, что Прескотт в раю, – сказала она.

– Да, конечно, Мария. С дедушкой, папой, мамой, Пьером и Жилем. Они все в раю.

Я рассказала ей о плане каникул с семьей Саламе.

– Но сестра Алиса должна научить меня уйме вещей в каникулы, Луиза!

– Мария, тебе надо выходить отсюда. И вообще, если ты не поедешь, я тоже останусь.

Она нахмурила лоб, и ее прелестный маленький носик сморщился.

– Ладно, поеду.

Ей было тринадцать лет, но она по-прежнему походила на маленькую девочку. Моя сестренка выросла, а черты ее остались все теми же, чистыми и ясными, без малейшего следа горечи.

В эти каникулы мы провели последние дни вместе. Мы уехали в начале лета на машине Самира Саламе. Хорошее настроение Муны, Жоржа, Камиля и Селены подхватило нас, как волна, на гребне которой потрескивали искры смеха. Я с восторгом открывала места, о которых ничего не знала. Теперь я была на верной стороне дороги. Год назад другие люди хотели моей смерти, я шла день за днем по раскаленной пустыне, ступая по трупам, сегодня же мчалась по дорогам на красивой машине и веселилась…

В этом путешествии Камиль очень привязался к Марии. У них было много общего – тонкая душа и склонность к мистицизму. Глубокая вера Марии произвела большое впечатление на юношу, и ему очень хотелось быть на месте Бога, которого она так любила. Она выглядела куда более уверенной, но я по привычке присматривала за ней, никогда надолго не сводя с нее глаз, потому что чувствовала, как она еще хрупка. Мы всегда делили одну комнату. Я взяла с собой тетрадь со стихами и красный пенал. Я читала ей сказку про дерево или про разноцветную бабочку, пока она не засыпала. Иногда она просыпалась среди ночи и выглядела такой напуганной, такой глубоко потрясенной, что мое сердце на миг переставало биться, а потом вновь тяжело колотилось в груди. Я подходила к ней и обнимала ее, пока демоны не смирялись с тем, что я никогда ее не оставлю. Часто по утрам она начисто забывала свои ночные кошмары, как будто жила в двух параллельных мирах, один из которых, безжалостный, преследовал ее во сне.

Я должна навсегда остаться рядом с ней и защищать ее от укусов ночи.

Мы добрались до Дамаска. Отец Селены был замечательным гидом и терпеливо отвечал на все наши вопросы. Я прижималась лбом к стеклу, крепко обнимала Марию и смотрела, как убегает назад пейзаж. Плавное покачивание машины убаюкивало меня. Время от времени я засыпала на несколько секунд, восполняя свои бессонные ночи. Когда мы приехали наконец в Дамаск, «самую древнюю столицу планеты», как объяснил нам Самир, день уже клонился к вечеру. Оранжевое солнце ласкало город.

Назавтра Самир повел нас в мечеть Омейядов, построенную в 715 году.

– Дамаск распространил влияние ислама до Андалусии. В табличках города Мари в две тысячи пятисотом году до нашей эры, в табличках Эблы, в египетских иероглифах уже упоминалась Димаска, – говорил он.

Строения мечети квадратом окружали часть города. Я рассматривала ее великолепные мозаики и минареты, взмывающие в небо, как бы напоминающие Богу о нашем существовании. Во дворе я задержалась, чтобы полюбоваться фресками. До меня доносились голоса, пение и детские крики. Небо было такое синее, что больно глазам. От полноты жизни мне вдруг сдавило горло. Жорж сел рядом и увидел, что глаза у меня закрыты.

– О чем ты думаешь, Луиза?

– Ни о чем. Поэтому мне хорошо.

Он вошел на цыпочках в этот момент благодати, как и подобает внимательному другу, не потревожив меня.

Мы пробыли в столице три недели, в которые Зияд постоянно устраивал вылазки в город с наступлением ночи. Отцу не раз приходилось искать его в многочисленных кафе в центре города, где он ошивался. Его манера не считаться со старшими напоминала мне манеры Пьера. Был бы мой брат похож на Зияда, останься он в живых? Сумел бы совладать с буйством, которое так часто овладевало им? Что бы с ним сталось, не порази его смерть в семнадцать лет?

У входа на восточный базар глухая тревога охватила меня, как будто мне вдруг предстояло нырнуть в бурлящий поток неведомого. Я огляделась и увидела старика, прислонившегося к белой стене, на которой было нарисовано сердце, пронзенное стрелой. Его глаза, как будто жившие отдельно, выражали всю тоску по утраченной любви. Какой-то мальчик нес на голове большие буханки хлеба, словно надел шляпу из муки и воды. Я медленно вошла на базар, продвигаясь по его узким улочкам, бурлившим жизнью. Я шла, держа за руку Марию. Мне удалось немного оторваться от моей памяти. Буйство красок и изобилие запахов заполнили пустоту во мне. Я внимательно смотрела на все, что видела. На пути попалась лавка торговца пряностями. Я наполнила легкие сладковатыми, острыми, летучими ароматами жизни. Водоносы расхаживали со своими подносами, разливая драгоценный нектар в маленькие чашечки. Мы шли в одном ритме, захваченные буйством жизни на этих ярких улочках. У Селены раскраснелись щеки, и она стала еще красивее.

– Смотри, Луиза, пряности, медь, ткани!..

Я почувствовала, что она хочет мне сказать: «Посмотри на жизнь, Луиза!» Здесь было много всего, и все под рукой. Это была лавка всех возможностей, вдруг воплотивших самые безумные мечты. Мне подумалось, что мы могли бы провести здесь много прекраснейших дней. В лавке медника жизнь засверкала, расцветившись тысячей переливающихся красок. В одном подносе я разглядела свое отражение. Такая я походила на золотую принцессу, возникшую из ниоткуда. Парча, эти роскошные ткани, расшитые узорами из золотых и серебряных нитей, была великолепна. Было здесь и мыло на оливковом и лавровом масле, которое я так любила, инкрустированные шкатулки, бильбоке, которые обожал дедушка, вышитые шали, кальяны, украшения, сотканные вручную ковры изумительных расцветок. Было все, сверх желания и потребностей.

Самир повел нас на мыловаренную фабрику. Внутри ничего не менялось веками. Рано утром мыловары смешивали в больших чанах оливковое масло и масло ягод лавра. Постепенно повышая температуру и несколько раз перемешав эту драгоценную жидкость, они выливали ее прямо на пол, на промасленную бумагу, чтобы мыло не прилипало. Потом, когда оно подсыхало, его резали, наносили на каждый кусок печать фабрики и собирали. Потом бруски сохли на солнце восемь-девять месяцев, постепенно меняя свой зеленый цвет на бледно-желтый. После этого их раскладывали на прилавках базара, откуда они попадали в шкафы, в хаммам или в ванную.

Выйдя с фабрики, я остановилась посмотреть на трех маленьких девочек, прислонившихся к стене. Их веселость напомнила мне меня прежнюю.

Я тоже сбегала вприпрыжку по склону моего детства, подставив ветру сияющее лицо. Я тоже тянула руку к небу, чтобы коснуться облаков. Я тоже укутывала дни тучами смеха. Я тоже была ребенком, силившимся разрешить своими мечтами загадку жизни. Я тоже взлетала к радуге на крыльях разноцветной птицы. Я была солнцем – таким же, как и вы сегодня. Но кожу искололи укусы колючек, ожоги крапивы. Сегодня я иду внутри себя, топчу свои пейзажи в поисках хоть одной невырванной травинки. Без устали исходила я мои горизонты. Я бегу, чтобы улететь подальше и бежать от этого тела, в котором я погребена. Я карабкалась на звезды, чтобы забраться на крышу мира, но Вселенная погасла, обратив мой поиск во тьму. Я скатилась по Млечному Пути и приземлилась на дамасском базаре. Небо – как детская горка, и мы скользим по нему, куда ему хочется. Мы пытаемся цепляться за перила, но руля нет, надо просто отдаться движению. Жиль, сможешь ли ты увидеть меня, если я не прислонилась к окну жизни? Если я прячу мои дни за фонтаном, если иду молча? Мы вместе шли по саду. Каждая секунда была похожа на качели, раскачивающиеся между нашими невинностями. Быть может, нужно вечно уходить прочь, чтобы отыскать разбитые талисманы, которые мы так крепко сжимали в руках…

Потом Муна повела нас – меня, Селену и Марию – в хаммам. Высокий потолок парной, весь в отверстиях, пропускал слабый свет. Воздух был тяжелым, почти липким, и пар еще усиливал тайну этого места. Какая-то женщина вымыла нас. Мое тело терли, пока кожу не стало жечь.

Сдерите же эту кожу и бросьте ее собакам, потому что в ней нет ничего хорошего, ничего, что было бы достойно быть любимым.

Муне, Селене и Марии сделали массаж, от которого я наотрез отказалась, решив вместо этого терпеливо ждать их, разнежившись в тепле и прихлебывая чай.

Каникулы подошли к концу, и в сентябре пришлось вернуться в пансион. Жизнь пошла своим чередом, привычно тягостная и лишь изредка, кратковременно, легкая из-за случайно пойманных эмоций. Я была узницей внутри себя самой, без надежды когда-нибудь выйти на свободу. Продуманная система самозащиты, которую я разработала, чтобы жить дальше, стала моей личностью, а я и не заметила. Но в год шестнадцатилетия что-то сильно толкнулось во мне. Там пытался вырасти цветок, но я не позволила.

Однажды в воскресенье после полудня Жорж повел меня смотреть алеппскую крепость. Был апрель 1917-го. Уже два года… Я невольно думала о родных.

Где вы нашли пристанище? Чем заняты ваши дни? Вы построили дом в небесах из стебельков лаванды?

Крепость высотой в полсотни метров возвышалась на скале, изборожденной глубокими трещинами. Они походили на слезы, пролитые за многие века. Да, крепость много раз побывала в осаде, но захвачена была лишь дважды. Я хотела, чтобы она рассказала мне обо всех своих сражениях. Жорж повел меня внутрь по мостику, выходившему к грозным укрепленным воротам. Потом мы шли, много раз сворачивая, и видели высокие стальные двери с восхитительной лепниной над некоторыми из них. Наконец мы вошли в оружейную, а затем в византийский зал. Жорж рассказывал мне, что королевский дворец был построен в 1230 году, но частично разрушен монголами. Я слушала его ласковый голос, возвращавший этому месту его память. В тронном зале я задрала голову, чтобы полюбоваться резным деревянным потолком. С крепостной стены открывался потрясающий вид. Я погрузилась в созерцание города. Птицы казались серебряными конфетти, порхавшими в легком воздухе. Они парили, кружили и внезапно исчезали, словно втянутые раскаленным светилом. Жорж не мешал мне впитывать эти удивительные секунды. Я, наверно, казалась ему похожей на эту неприступную крепость, потому что сначала он не решался приблизиться ко мне. Я видела, как он заставил себя подойти ближе. Его красивая ладонь с длинными тонкими пальцами легла на мою руку.

– Луиза, ты выйдешь за меня замуж?

Я зажмурилась. Не было больше ни серебряного конфетти, ни солнца.

За тебя замуж? Но я принадлежу Жилю, он поймал мой взгляд на лету, он целовал мои губы, он подарил мне деревянное сердечко…

Его рука крепче сжала мой локоть.

– Луиза, ты хочешь быть моей женой? – повторил он.

Но что это такое – быть женой? Я не женщина и не дитя. Я всего лишь цветок, сорванный на обочине дороги, чье сердце было сожжено.

Я видела лицо Жоржа, осунувшееся от неуверенности. Неужели это я заставляю его так страдать? Как может кто-то хотеть меня до такой степени?

– Луиза, я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я знаю, что ты еще молода и несешь в себе много ран, знаю, что ты одна на свете, но я буду беречь тебя и…

Я закрыла ему рот рукой, чтобы он замолчал.

Нет, я не молода, мне миллионы лет, а мои раны заросли маками. На что я тебе, Жорж?

– Подумай, Луиза, прошу тебя.

– Мне нужно время, Жорж.

– Столько времени, сколько тебе понадобится. Но обещай мне, что подумаешь.

Я поклялась. Мы медленно спустились со стен крепости и затерялись в городе, потому что не хотели возвращаться, не распутав, насколько возможно, клубки своих мыслей.

Я провела в пансионе тревожные дни, не решаясь открыться Селене. Я выбрала в поддержку Марию, но с разбега натолкнулась на скалу. Она целиком ушла в свою веру и никого не видела вокруг, кроме Бога, который так гнусно с нами обошелся.

– Мария, я хочу, чтобы мы уехали вдвоем, ты и я. Все равно куда. Я буду работать, я умею вышивать почти так же хорошо, как мама. Я сотку жизнь из разноцветных нитей. Ты будешь счастлива.

Она спокойно посмотрела на меня, под беспощадной защитой своей веры.

– Но, Луиза, я хочу в монастырь. Сестра Алиса сказала, что это возможно, хоть я еще очень молода, – ответила она.

От этой новости я пошатнулась, как от пощечины. Я могла вынести все, но только не это. Я не хотела видеть мою сестренку погребенной под черным платьем, а ее прекрасные волосы спрятанными под белым чепцом. Я не хотела видеть мою сестренку узницей за решеткой, пленницей иллюзорной веры. Мысленно я подняла кулак к небу. Ты отнял у меня дедушку, маму, папу, Пьера, ты отнял у меня Жиля, Прескотта, Алию и всех остальных. Ты отнял у меня луну, ты отнял у меня солнце. А теперь ты отнимаешь у меня и Марию.

Я убью тебя, Боже, я убью тебя!

Я смотрела в лицо своей судьбе, и она мне не нравилась. Я понимала, что должна отпустить Марию, потому что она нашла свой путь. Я не должна цепляться за нее. Нет в этом мире якоря спасения, нет ничего, что могло бы спасти тебя от тебя самой. С моими собственными демонами я сама должна была сразиться. Они одолели меня, я гнала их, пытаясь быть беззаботной, но знала, что они притаились в тени и только и ждут случая растерзать меня. Я поняла в тот день, что Мария не последует за мной, и монастырь – это, возможно, лучшее, что могло бы с ней произойти. Она воздвигла вокруг себя огромную стену. Уйти в молитву – наверно, это был единственный ответ, который она смогла найти, чтобы удержаться на плаву. Наши жизни неотвратимо разошлись разными дорогами.

Кто прогонит демонов, преследующих ее в кошмарных снах? Кто обнимет ее, чтобы защитить от ее памяти? Сможет ли она выжить без меня? Разве мы не должны никогда не расставаться? Мама, что бы ты сделала на моем месте?

Ночи напролет я смотрела в потолок, отражая яростный натиск сомнений. Наконец я открылась Селене. Она взяла мою руку в свою и крепко сжала.

– Луиза, отпусти твою сестру, пусть летит к Богу или к кому угодно. Ты не в ответе за нее.

– Да нет же, в ответе! Ты не понимаешь? Как я могу ее оставить? Мы должны были всегда идти рядом. Мама поручила ее мне. Как я объясню ей, что бросила ее?

Наверно, в этот день Селене чуть больше открылась трагедия наших жизней.

– Ты не бросаешь ее, Луиза. Ты уважаешь ее выбор. Этого хотела бы и твоя мать.

Ее слова немного успокоили меня. Я ушла в свое убежище, к клумбе с цветами, у которой завела привычку укрываться.

Я все же решила в последний раз поговорить с Марией.

– Ты уверена, что хочешь стать монахиней?

– Луиза, я люблю Бога и хочу служить Ему.

Руки у меня опустились, и я позволила ей выбрать свой путь. Она получила особое разрешение и поступила в монастырь 3 марта 1917 года, в возрасте четырнадцати лет.

Мама, я сделала все, что могла. Теперь она спасена. Мы не пойдем вместе по дорогам мира. Моя сестренка будет монахиней. Коль скоро мне не надо больше оберегать ее, я выйду замуж.

И я взяла перо, чтобы написать письмо Жилю. Письмо, которое он никогда не прочтет, но все же оно останется где-то, скрытое в памяти времени.

Жиль,

Я пишу тебе, потому что выхожу замуж и не могу поверить, что не за тебя. Твое сердце бьется в моей груди. Я, наверно, должна тебе его вернуть, но я не знаю, где ты. Так что, если позволишь, оно побудет у меня еще немного. Щупая пульс моих грез, я слышу только одно – биение твоего сердца. Мое дало трещину и больше никуда не годится. Если бы оно билось благодаря батарейке, ее можно было бы заменить, но, боюсь, оно вправду разбито. Жиль, я знаю, что приют сгорел, но я не видела тебя мертвым. Поэтому в иные дни мне хочется верить, что ты еще жив. Я глупо ищу тебя на улицах Алеппо по воскресеньям, когда иду к Саламе. Я прижимаюсь лицом к стеклу машины Самира и смотрю, смотрю. Иногда мне кажется, что ты – встречный бродячий торговец или резвый мальчишка, бегущий по тротуару. Мне хочется крикнуть Самиру, чтобы он остановил машину, но я же знаю, что это не ты, поэтому молчу, и машина едет своей дорогой. Знаешь, я почти не пишу больше стихов. Иногда рождаются несколько слов в глубине моего молчания, но я так спешу протянуть к ним руку, что срываю их бутоны, и ничего не остается. Дедушка и ты – вы бы знали, что делать, но я-то ничего не знаю. Ты говорил, что у тебя необычайная память и тебе обязательно надо пережить много прекрасного, потому что ты обречен помнить все. Я тоже помню все и ночами молю о забвении. Я всего лишь Мальчик-с-пальчик и рассыпаю на Млечном Пути твое имя. Ответь мне, Жиль, ответь мне…

Я сложила письмо в форме птички. Осторожно опустила его в канавку и смотрела, как оно уплывает в тонкой струйке воды.

Сердце в море…

22

Талин закрыла тетрадь в шоке. Кровь Луизы, полная такой боли, текла в ее жилах. Ей вдруг захотелось, чтобы она вытекла из нее, захотелось избыть эти страдания. Только теперь она осознала все, что с рождения носила в себе, сама того не зная, что было закодировано в ее плоти, в ее душе. Ее детские страхи впервые предстали ей как последствие этого только что открытого ею прошлого. Почему ей никогда ничего не рассказывали о ее истории? Как могла Нона держать в секрете столько драм? Знала ли все это ее мать? Сцена ареста деда Луизы не давала ей покоя. Она нашла наконец объяснение своему повторяющемуся кошмару и осознала, как сильно то, что передается из поколения в поколение. Она тонула в тяжком наследии, о котором никто никогда при ней не упоминал. Запах испарины – металлический, железистый, кислый, смешанный с запахом нагретых камней – окутал ее. Запах пота, страха, смерти… Запах жгучего солнца в каменистой пустыне, крови, ненависти… Талин поспешно поднялась, разделась и встала под душ. Она терла кожу, чтобы удалить осевшее на ней прошлое. Бежать от своей собственной крови, от своей плоти, от своей ДНК, помеченной ужасом. Ей надо было проветриться. Она села в машину и минут двадцать ехала по дорогам вдоль побережья, ни о чем не думая. Почувствовав себя лучше, остановилась в тенистом парке, окружавшем мастерскую. Почти благоговейная атмосфера этого места успокаивала. На несколько часов она углубилась в работу над духами Ноны, но так и не нашла того, что искала. Сочетание ингредиентов было верным, но не хватало того, что преобразило бы аромат. Она задавалась вопросами насчет своего таланта, сомневалась в себе. Она-то думала, что эти духи, вдохновленные Ноной, получатся сами собой, что ей достаточно будет подумать о бабушке, чтобы свершилось чудо, но она обманывалась. Нона не подпускала к себе. Талин удавалось вычленить фрагменты ее личности, но полученный результат не был данью ее памяти. Конечно, амбра и ваниль давали композиции плоть, альдегид – силу и объем, роза – чуть сладковатую свежесть, толутанский бальзам – древесную теплоту, но этого было недостаточно. Какого-то ингредиента не хватало…

Когда Талин было четыре года, бабушка объяснила ей, что есть семь семейств, позволяющих классифицировать запахи по их характеристикам. Семейство гесперидных объединяет эфирные масла, полученные из кожуры таких фруктов, как бергамот, апельсин, лимон, грейпфрут… В семейство цветочных входят ароматы розы, жасмина, фиалки, сирени. Семейство папоротниковых состоит из древесных нот – лаванды, тимьяна, розмарина, широко используемых в мужской парфюмерии. Талин прибегала к ним, в частности, чтобы устранить женственность слишком свежего запаха. Семейство древесных состоит из сухих нот, например, кедр и ветивер, или теплых – сандал и пачули, к которым Талин питала настоящую страсть. Амбровые, или восточные, отличаются пудровыми и животными нотами. Талин любила эти сильные, грубоватые запахи. Кожаные же включают в себя запахи, выстроенные вокруг дымных нот, жженого дерева, табака. Наконец, шипровые объединяют запахи, основанные на сочетаниях дубового мха, пачули, ладанника, и обязаны своим именем одеколону «Шипр», с успехом выпущенному в 1917 году Франсуа Коти. От Ноны она узнала, что он считается отцом современной парфюмерии. Это он сделал всеобщим достоянием духи, прежде принадлежавшие элите.

Когда Талин училась, она узнала, что духи состоят из десятков, а то и сотен ингредиентов, которые смешиваются, проникая друг в друга в лоне обонятельной пирамиды, создавая оригинальный, ни на что не похожий аромат. Она любила тайну и знала, что духи, достойные так называться, не даются сразу, и надо поломать голову, прежде чем они откроют свой секрет. Три составляющие их ноты выстраиваются в ряд, чтобы раскрыть аромат в его целостности. Начальная нота состоит из самых летучих, свежих, легких компонентов. Это запах, который ощущается сразу, когда нюхаешь духи. Затем она слабеет, уступая место ноте сердца, которая отражает идентичность духов, их ось. Наконец, финальная, любимая нота Талин раскрывается и выражает своеобразие духов. Эта нота, теплая, стойкая, состоит из самых щедрых компонентов, таинственных, манящих, и позволяет композиции раскрыться во времени. Она фиксирует начальную ноту и ноту сердца, чтобы придать им глубину.

Талин любила духи, которые быстро раскрывали на коже эту последнюю ноту. Например, «Шалимар» от Герлен. В первый раз услышав его на Ноне, она унеслась в мир тайн. Бергамот, смешанный с ирисом, жасмином и розой, как будто накрывало амброй и бобом тонка. Это были одни из редких духов, которые она продолжала носить, как и роскошные «Амбр Султан» от Сержа Лютенса, бальзамические, восточные, теплые, пряные, чарующие, и чудесные «Тайгер Нест» от Мемо, дышащие таинственными амбровыми нотами. Ей нравилось открывать свои флаконы и нюхать духи, не нанося их на кожу. Одно из самых ярких обонятельных впечатлений подарил ей «Л’эр блё» от Герлен. Его ноты, пудровые, восточные, цветочные и чувственные, потрясли ее. Увертюра аниса и бергамота, букет гвоздики, розы, туберозы и флердоранжа, охапка гелиотропов и ирисов, потом ваниль, мускус, росный ладан… Оригинальность композиции запала молодой женщине в душу и во многом заложила страсть парфюмера. Искать запахи, сочетать их между собой, путешествовать по миру ароматов – это вдохновляло ее и увлекало.

У Талин был шкафчик, в котором она держала самые любимые духи. Она с удовольствием вдыхала их, и ее захлестывали воспоминания, связанные с каждым из запахов. Талин сделала еще несколько проб на основе имеющейся у нее базы, убирала одни компоненты, добавляла другие, но все тщетно. Духи, которые она хотела создать, ей не давались. Она была близка, но не хватало главного: души ее бабушки. Страх – она ничего не стоит без нее! – вернулся и стал еще сильнее. Она помнила слова Ива де Ламбертена на банкете по случаю выпуска «Золотой Луны». А что, если он прав? У нее нет бабушкиного таланта? Весь день она провела в мастерской, множа попытки, но безуспешно. Нона по-прежнему не давалась. У Талин опустились руки. Еще под впечатлением от тетради, она не могла выбраться из событий, в которые погрузилась. Собственные бурные рыдания удивили ее. Она долго плакала, согнувшись пополам над столом, словно хотела исторгнуть, вытолкнуть из себя преступления, совершенные против ее родных.

Через два дня Талин вернулась в Париж. Открыв дверь своей квартиры, она удивилась при виде куртки Матиаса в прихожей и пожалела, что не задержалась в Бандоле. Она отнесла вещи в спальню, надеясь, что он куда-то вышел, но он уже шел к ней. Ее тело напряглось, когда он обнял ее, но она взяла себя в руки и через силу улыбнулась. Он задавал ей вопросы, на первый взгляд безобидные, она отвечала уклончиво, не желая делиться с ним тем, что пережила за последние дни. Он становился все настойчивее, хотел знать, что она делала, видела, переживала. Будто загонял ее в угол. С ним невозможна была задушевная близость, он всегда во все лез. Она попыталась сохранить дистанцию, переведя разговор на его поездку в Японию.

– Я света белого не видел, работал как одержимый. Контракт продвигается, но я под давлением.

Она слушала его жалобы вполуха и пришла в себя, когда он снова заговорил о доме в Бандоле.

– Я звонил в агентство по недвижимости Бандоля, чтобы сделали оценку, – сказал он. – Они могут прийти на той неделе, в среду или в четверг. Тебе просто надо быть там.

Талин замерла, с трудом дыша. Сердце отчаянно колотилось. Талин видела себя издалека, казалось, будто она наблюдала сцену со стороны, как посторонняя. Она повернулась к нему лицом.

– Я тебе уже сказала, я никогда не продам этот дом.

– Мы говорили об этом десятки раз. Я знаю, как много Нона значила для тебя, но надо жить дальше. Если ты сохранишь этот дом, ее это не вернет.

Его сочувственный тон был невыносим Талин.

– Дело не в том, чтобы ее вернуть. Я люблю этот дом, я всегда его любила и хочу сохранить.

– Ты можешь быть благоразумной в кои-то веки, Талин?

– Не говори со мной как с ребенком, пожалуйста.

Матиас понял, что такой подход не работает, и сменил тон.

– Я очень хочу, чтобы ты была в Бандоле для оценки на той неделе, – продолжал он. – Боль утраты еще свежа, но потом ты меня поблагодаришь, уверяю тебя.

– Ты можешь все отменить, я отказываюсь продавать.

Они мерились взглядами. Матиас был бледен.

– Советую тебе взяться за ум, иначе…

– Иначе что? – спросила она, пристально глядя на него.

Он схватил ее за плечо.

– Прекрати, мне больно! – воскликнула она, вырываясь.

– После смерти Ноны ты в глубокой депрессии. Тебе надо лечиться.

– Что происходит с «Ситаксо»? – спросила она, глядя ему прямо в глаза.

– Я уже просил тебя не поднимать эту тему. Тебя это не касается.

Он прошел за ней в спальню и увидел на кровати тетрадь.

– Это еще что такое?

Он взял ее и начал листать страницы. Талин кинулась на него, чтобы отнять тетрадь, ей было невыносимо, что он ее трогает. Он увернулся.

– Это из-за этой тетради ты не хочешь продавать окаянную халупу? Не хватит ли пережевывать прошлое? Нона умерла, ее не вернешь.

Матиас всегда прибегал к одним и тем же доводам, но после пережитого в последнее время Талин смотрела на вещи по-новому. Теперь она была уверена, что проживает рядом с ним не свою, а чью-то чужую жизнь. Она вздохнула с облегчением, узнав, что завтра он улетает в Бразилию. Отныне она точно знала одно: так продолжаться не может.

Они взяли ее в кольцо и подходят все ближе и ближе. Им холодно, они голодны. Они протягивают к ней окровавленные руки. Она бежит, чтобы спастись от ужаса. Оборачивается. Его голова… Они отрубили ему голову… Они носят ее, как трофей, по городу…

Молодая женщина проснулась с криком. После того как Матиас накричал на нее за то, что она его разбудила, она ушла в гостиную и не выключала свет весь остаток ночи.

23

Талин рассматривала свое лицо в зеркале. Неоновый свет в ванной подчеркивал все мелкие недостатки, которые она обычно маскировала. В зеркало она смотрелась очень редко и показалась себе грустной. Особенно глаза выглядели погасшими, тусклыми, безжизненными. Она изменила освещение и накрасилась, пытаясь получить от этого удовольствие. Сегодня она делала это для себя, а не по команде Матиаса. Когда она красила ресницы, ее взгляд ожил. Молодая женщина вернулась в спальню, чтобы выбрать одежду на вечер, перемерила несколько нарядов, но ни один ее не устроил. Ее целью было не понравиться, но почувствовать себя комфортно. Она выбрала бледно-зеленое платье до щиколоток с тонкой каймой из черных кружев и босоножки на низком каблуке. Ее вьющиеся волосы дополнили образ немного дикарским штрихом. Она распылила амбру Ноны над собой, и облако аромата осело на нее мелкими капельками. На несколько секунд почувствовалось присутствие бабушки… Она закрыла глаза, чтобы проникнуться ароматом. Ресторан, выбранный Антоном, предлагал блюда армянской и ливанской кухни. Он был расположен недалеко от улицы Блё, в 9-м округе Парижа. Талин прошла мимо восточных лавок, куда Нона иногда водила ее, когда она была ребенком. Маленькие и низкие, они ломились от товаров, Талин недоумевала, как это все умещается в такой тесноте. Продавец с тщанием и вниманием Мэри Поппинс следил, чтобы все подавалось из кладовой без задержек. В памяти всплыла тахини, паста из протертых семян кунжута с сильным и своеобразным вкусом. Молодая женщина остановилась в нескольких метрах от ресторана. Что она здесь делает? Она собирается ужинать с мужчиной и знает, что это не просто дружеская встреча. Матиас был в Бразилии – уже легче, – но она чувствовала себя виноватой, что пользуется его отсутствием. И все же не могла не радоваться: она делала то, что ей хотелось, и не должна была ни перед кем отчитываться. Она вошла в ресторан с опозданием на несколько минут. Все столики были заняты. Она огляделась, но Антона не увидела.

– Добрый вечер, мадам, чем я могу вам помочь? – спросил ее официант.

– У меня встреча с Антоном. Я не знаю его фамилии.

Официант заглянул в свой список и покачал головой.

– Прошу прощения, у меня нет брони на это имя.

Может быть, она перепутала день? Она посмотрела свои сообщения, но встреча была действительно назначена на сегодня. Она поняла, что ее продинамили, и, разозлившись, направилась к выходу. С какой стати она согласилась на этот ужин? Какая дура! Она вышла, дверь ресторана захлопнулась за ней, заглушив голоса и смех. Пошел дождь, она поколебалась, не вернуться ли под крышу, но зашагала дальше под потоками воды, пытаясь успокоиться. Мимо проехало такси, она подняла руку и ускорила шаг, чтобы укрыться от дождя. Когда она открыла дверцу, чтобы сесть, чья-то рука удержала ее. Она обернулась. С Антона текла вода.

– Ты бы так и уехала? – спросил он.

– Тебя не было.

– Быстро же ты отступаешь.

Антон поблагодарил шофера такси, и тот, выругавшись, уехал. Талин послушно пошла за Антоном в ресторан. К ним подошел официант.

– Надо было спросить Вика, – сказал он.

Она повернулась к Антону, недоумевая.

– Викарян, это моя фамилия. Все зовут меня Вика.

Он повел ее на второй этаж, где, кроме них, никого не было. Они сели за столик в нише. Антон принес два полотенца, и они вытерлись, смеясь над своими злоключениями. Талин стало необыкновенно хорошо. Смех и голоса из нижнего зала долетали до них, но они находились как будто в капсуле. Она посмотрела на Антона. Густые темные волосы обрамляли его лицо с резкими чертами. Темные глаза, теплые, смеющиеся, улыбка, открывающая безупречно ровные зубы, сильные руки… Его кожа, местами иссеченная морщинами, говорила о том, что он немало пережил.

– У тебя сегодня новый парфюм, – сказала она.

Он посмотрел на нее удивленно.

– Действительно.

– Я его не узнаю.

– Угадай! – с вызовом бросил он.

Она закрыла глаза и попыталась распознать аромат.

– Есть сандал и пачули.

– Возможно…

– И еще ладан… Хорошее равновесие между высокими и теплыми нотами…

Она говорила сама с собой. По мере того как она погружалась в аромат, мир вокруг исчезал. Остались только ощущения. Что-то еще было в формуле, что никак ей не давалось.

– Лавр! – вдруг воскликнула она. – Он дает эту зеленую ноту, чтобы разбавить дурман Востока.

Антон смотрел на нее. Он еще не встречал человека с таким тонким обонянием.

– Флердоранж, бергамот, я уверена. Но еще жасмин.

– Я не знаю полного списка ингредиентов, но доверяю твоему нюху!

– Еще добавили мирру. Ты ее чувствуешь?

– Совсем нет, – смеясь ответил Антон.

– Да как же? Этот теплый запах, бальзамический, сильный, он ощущается в финальной ноте?

– Извини, я не такой одаренный, как ты.

Талин никак не могла совместить запах Антона с названием. Сердясь на себя, она рылась в памяти. Это был не бренд, но нишевые духи.

– Сказать тебе? Увидишь, это довольно иронично.

– Нет, я сама угадаю, – заупрямилась она.

Ее обонятельная память прокручивала, как компьютер, десятки духов, но безуспешно. Пришлось сдаться.

– Я дам тебе подсказку. Мэтр Парфюмер и Гантье.

Об этом Талин не подумала. А ведь она любила их духи, особенно сложные. Она еще поломала голову, но так и не угадала. Она не знала этого аромата.

– У меня «Буа де Тюрки» Неплохо для двух армян, правда?

Он подмигнул ей, и они рассмеялись. Талин сосредоточилась на меню. Блюд армянской и ливанской кухни она давно не ела.

– Навевает воспоминания? – спросил Антон.

– Да! Нона иногда стряпала.

– Она любила это дело?

– Временами. Бывало, поднималась утром с желанием что-нибудь приготовить, и все остальное сразу побоку. Мы шли покупать ингредиенты, и весь день был посвящен рецептам, мы выбирали их вместе. Она могла говорить по телефону и что-то месить или нарезать.

Антон слушал ее внимательно. Он чувствовал, как важна была для нее бабушка.

– Нона целиком уходила в свое занятие, что бы она ни делала, будь то кулинария или что угодно еще. Она погружалась с головой, как будто речь шла о жизни и смерти.

– Это мне кого-то напоминает!

Талин посмотрела на него вопросительно.

– Такой я вижу тебя, когда ты пытаешься найти компоненты духов.

– Может быть…

Талин ушла в свои мысли. Она видела руки Ноны, они месили киббех, перемешивали рубленое мясо с булгуром и луком и ловко скатывали в шарики.

– Нона научила меня сосредотачиваться. Я упражнялась до головной боли.

– Она, должно быть, очень гордилась тобой.

Горло молодой женщины болезненно сжалось. Из груди рвалось рыдание, но она сдержала его.

– Какое твое любимое блюдо? – спросил он.

Талин заглянула в меню.

– Сфиха, – ответила она, показывая на странице меню армянские пиццы с говядиной и помидорами. – А у тебя?

– Долма, однозначно. Моя бабушка научила меня ее готовить, когда я был совсем маленьким.

– Редкость для мальчика!

– У меня не было сестер, только брат. Бабушка хотела сохранить традиции. Наверно, думала, что хоть кто-то должен подхватить эстафету долмы! И это досталось мне.

Они наперебой обменивались шутками. Официант трижды пытался принять заказ, но они еще не выбрали.

Талин уткнулась в меню.

– Что такое таратор?

– Это ливанский Терминатор.

– Не знаю такого.

– Кроме шуток? Нона никогда не готовила тебе таратор?

– Никогда.

– Это соус на основе кунжутного масла, лимона, толченого чеснока и петрушки. Прочищает носовые пазухи!

– Опять лайтовая фишка… Что у них за проблема с жирами?

– Никакой. Это фишка выживших. Потребность в калориях, чтобы забыть голод и смерть.

Антон заказал мезе[6]. На столе расставили множество блюд, и Талин вспомнились обеды, которые готовила бабушкой. Она всегда недоумевала, как гости смогут столько съесть. Восточное мезе было, без сомнения, обещанием счастья.

– Нам никогда не съесть всего этого, – сказала Талин.

– Надеюсь, что нет!

Молодая женщина отламывала кусочки от хлеба, складывала их и обмакивала в расставленные перед ней блюда. Сами собой пришли жесты, свойственные этой кухне с упоительными запахами лимона, чеснока и лука.

– Как тебе приходит идея духов? – спросил Антон.

– Через эмоции.

– Ты не можешь творить, когда у тебя их нет?

– Абсолютно. Когда я была ребенком, то думала, что эмоции неисчерпаемы. Я была уверена, что могу располагать ими вволю, везде и всегда. Мне казалось, они бессмертны.

– Бессмертны как Нона?

Талин посмотрела на него удивленно.

– Это ты сказала мне, когда мы говорили в первый раз. Ты думала, что Нона будет всегда, что она не может умереть. Как эмоции, насколько я понимаю…

Он внимательно смотрел на нее.

– Похоже, тебе трудно пережить утрату…

Она напряглась, ей вдруг показалось чересчур назойливым его внимание. Он подошел к ней слишком близко, это было непривычно.

– Ты знаешь много людей, которым легко?

– Я не нападаю на тебя, Талин.

Голос был ласковый, спокойный.

– Продолжай про эмоции. Ты думала, они неисчерпаемы…

Она обмакнула хлеб в хумус и зачерпнула ложку табуле.

– Да, как клад в моем распоряжении. Тайная шкатулка, достаточно запустить в нее руку – и почувствуешь. Все проходило через мое обоняние. У всего мира был запах.

– Ты говоришь в прошедшем времени. Запаха больше нет?

– Есть, но он другой.

– В чем же разница?

– Может быть, в его интенсивности. Или, скорее, в его способности меня защитить.

– Ты хочешь сказать, что раньше запахи, которые ты ощущала, защищали тебя от внешнего мира, а теперь нет?

– Да, именно так, – ответила она, удивившись его проницательности.

– От чего же тебе нужно защищаться?

Перед ней встало лицо Матиаса. Она попыталась отогнать его образ, но он не уходил.

– Не знаю…

Она нервно крошила хлеб.

– Я всегда хотела быть человеком, а не женщиной.

– Но ты и есть человек.

– Скажем так, у меня есть человеческие атрибуты, и только.

Антон пытался понять ее слова, но не мог.

– Женщина – все равно человек, – возразил он.

– Конечно! Я и не спорю. Я просто разделяю то и другое в моем представлении о самой себе. Человек – это я как парфюмер, к примеру. А жить жизнью женщины, любить – это другое дело.

– Прости, но мне не очень ясно.

– Да, знаю. Мне тоже.

Она колебалась, не зная, упоминать ли при нем о тетрадях. Рассказать ли о том, что она узнала? Наконец она решилась.

– Нона оставила мне письмо перед смертью… письмо и три тетради с записками ее матери, Луизы, моей прабабушки. То, что я прочла, так страшно, что я никак не могу оправиться. Я совсем не была к такому готова.

Ее мысли разбегались, путались.

– Дома мне никогда не говорили о геноциде армян. Я вообще ничего не знала. Я даже не понимаю, как Луиза сумела выжить.

Она задумалась.

– Я рассказывала тебе про мои кошмары?

– Да. Про отрубленную голову твоего прадеда.

– На самом деле в процессе чтения я узнала, что это был не мой прадед, а дед моей прабабушки. Замечательный добрый человек, о существовании которого я узнала, только когда читала. Мне с детства снится его голова, насаженная на пику. И я просыпаюсь с криком почти каждую ночь.

Антон нахмурился.

– Тебе до сих пор снится этот кошмар?

На этот раз Талин не почувствовала никакого смущения, признаваясь в своих ночных страхах.

– Да. И знаешь, что самое странное? Сцена моего кошмара в точности описана в одной из тетрадей Луизы. Она обожала деда, занимавшего важную должность в администрации. Турки схватили его в первую очередь, чтобы показать населению, что никому не уйти. Она рассказывает, как увидела его. Она была в городе с отцом, в густой толпе, подняла глаза и вдруг увидела голову деда, насаженную на пику. Турки носили ее по улицам. Она в точности описывает сцену, которую я вижу в кошмарах. Теперь я понимаю, что эти страхи, преследующие меня ночами так давно, мне не принадлежат, что это страхи Луизы, моей прабабушки, матери Ноны.

Антон смотрел на Талин, возбужденную, бледную. Он протянул ей стакан воды.

– Как такое может быть? – прошептала она.

– Ты спрашиваешь, как люди могут причинить столько зла другим людям, или как можешь ты, десятилетия спустя, заново переживать эту страшную сцену в ночных кошмарах?

– И то и другое.

– Первый вопрос философского порядка и сводится, в сущности, к вопросу о природе зла. Я лучше попытаюсь ответить на второй. Швейцарские ученые доказали в две тысячи двенадцатом году, что травмы оставляют след в крови жертв до третьего поколения.

Талин жадно впитывала его слова. Она ничего этого не знала.

– Пережитые травмы запечатлеваются в нас и могут повлиять на наши гены, что логично, ведь окружающая среда оказывает влияние на генетический фон.

– Как это?

– Когда мы подвержены стрессу, будь он физическим или психологическим, мы реагируем через наши гены, которые вырабатывают особые белки и кортизол. Если уровень стресса очень высок, наши гены претерпевают химическую модификацию. Ученые называют это генетическим метилированием. И эти-то генетические метилирования передаются следующим поколениям. Конечно, чем сильнее травма, тем сильнее и метилирование.

– Значит, это у меня в генах? – спросила Талин.

– У меня тоже.

Они молча смотрели друг на друга. Впервые Талин так ясно поняла, что принадлежит к некой цепочке. К череде людей, чье пережитое оставляло неизгладимый след. Луиза, Нона, мать… И те, что были раньше, о которых она ничего не знала. У нее закружилась голова.

– Как же избыть все это? – прошептала она.

– Что избыть?

– Этот ужас…

Антона тронул этот вопрос, которым он сам не раз задавался.

– Ты это и делаешь.

– Что я делаю?

– Признаешь этот геноцид, все случившиеся трагедии и отдаешь дань их памяти.

– Но этого недостаточно! – воскликнула Талин. – И потом, мне кажется, я попала в капкан. Я ни о чем не просила, я ничего этого не хочу!

– А ты думаешь, Луиза хотела?

Талин залпом выпила стакан воды.

– Почему Нона ничего мне не говорила? Как она могла держать это в себе?

– Думаю, она поступала как могла, тебе не кажется?

Талин снова поразил собственный гнев на Нону. Никогда при жизни бабушки она такого не испытывала.

– Не знаю… Мы могли бы поговорить об этом вместе. А она взяла и оставила меня одну.

Антон накрыл ее руку своей.

– Ты не одна, Талин. Я с тобой.

Они были едва знакомы, но молодая женщина почувствовала, что он говорит правду, что он будет рядом с ней в этих местах скорби, общих для них обоих.

– Луиза была такой чувствительной, такой трогательной. Она писала стихи и воспринимала все на редкость остро. Я очень привязалась к ней, пока читала. То, что она пережила, бесчеловечно, я вообще не понимаю, как такое может быть. Мне так больно за нее…

– Ты читаешь исключительное свидетельство, надо с ним что-то делать.

– Что же?

– Ты могла бы его опубликовать.

В шоке от того, что она узнала, Талин об этом как-то не подумала.

– Я даже не уверена, что хочу читать дальше, – выпалила она.

– Конечно, хочешь. Это нелегко, но ты должна знать.

– А тебе кто рассказал историю твоей семьи?

– Мне повезло, я знал мою прабабушку, она умерла, когда мне было тринадцать лет. Она рассказала мне о том, что пережила.

– И это тебя не шокировало?

Антон грустно улыбнулся.

– Шокировало – не то слово! Я вырос в армянской семье, слушал о геноциде армян все детство, но не в эмоциональном плане.

– А в каком же?

– Скорее в плане действия. Целью было научить нас позиции по отношению к фактам, а не тронуть за душу, хотя эмоции, конечно, были. Да и как могло быть иначе перед лицом таких ужасов?

Талин посмотрела в окно. Дождь перестал, и небо окрасилось красивыми оранжевыми оттенками.

– Зачем все это? – спросила она.

– Что – все?

– Смеяться, есть, создавать духи…

– Это все равно что спросить, зачем жить!

– Резонный вопрос, ты не находишь?

– Разумеется.

Антон смотрел куда-то вдаль, и Талин чувствовала, что он ушел в свои воспоминания. Она впервые задалась вопросом, что же он пережил, и поняла, что ничего о нем не знает.

– Затем, чтобы праздновать жизнь и никогда не оставлять победу за палачами, чего бы это нам ни стоило.

Он сказал это жестко. Она открыла новую его грань. Горечь, сдерживаемую ярость.

– Ты как будто злишься.

– Извини.

– За что извиняться?

– Скажем, это такие вещи, которые я не люблю показывать.

Талин помолчала, глядя на него.

– Ты всегда решаешь, что показывать людям?

– Не людям, тебе! – ответил он лукаво. – Я не хотел бы, чтобы у тебя создалось обо мне плохое мнение.

– Почему?

Широкая улыбка озарила его лицо.

– Это ведь очевидно, разве нет?

– Для меня нет.

– Ты мне нравишься, Талин.

И снова простота Антона обезоруживала. Само тело Талин отреагировало на его слова. Что-то успокоилось в самой ее глубине, хотя умом она находила это признание почти смешным. Впервые она осознала, до какой степени ее голова и тело не в фазе.

– Я тебе нравлюсь, потому что ты меня не знаешь, – дала она отпор.

– Это точно, – подхватил он и подмигнул ей.

– Ты никогда не бываешь серьезным?

– Я никогда не был так серьезен, как сейчас. Ты мне нравишься, и я хочу завести с тобой роман.

Талин оттолкнула тарелку. Все эти блюда перед ней, жара, слова Антона… Она задыхалась. Словно прочитав ее мысли, Антон встал и открыл окно.

– Подыши, – ласково сказал он.

Она повиновалась. До нее долетел запах мокрого асфальта.

– Пахнет дождем, – тихо произнесла она. – Люблю этот запах.

– Опиши мне его.

– Пахнет землей, сыростью с какой-то дикой, мускусной ноткой.

Антон взял ее за руку, она не противилась. Его прикосновение понравилось ей. Какая-то часть ее желала быть рядом с ним, другая хотела убежать за миллион километров. Удастся ли ей когда-нибудь собрать себя из кусков? Лицо Матиаса замаячило перед ней, и она напряглась. Его резкий голос, его команды, распоряжения, повторенные много раз, зазвучали в ушах. Она так хорошо заучила урок, что ему уже не было нужды их произносить, она формулировала их сама.

– Мне пора, – напряженно проговорила она.

– Уже? Тебя где-то ждут?

Снова лицо Матиаса. Он ведь на другом конце света, почему она не расслабится на этот вечер?

– Мне надо домой.

Она услышала свой голос как будто издалека и не узнала его. Он был жесткий, непреклонный, как у Матиаса. Она поняла, что надо остаться, но не могла и резко поднялась.

– Я провожу тебя, – предложил Антон, вставая.

– Нет. Спасибо…

Талин бросилась к лестнице, сбежала вниз, пересекла большими шагами нижний зал и оказалась на улице. Она шла быстро, почти бежала, сама не зная почему. Подняла руку, подзывая такси. Перед тем как сесть, обернулась. Антон стоял у ресторана. Он помахал ей рукой, лицо его по-прежнему озаряла улыбка.

Вернувшись домой, Талин спросила себя, почему так поспешно ушла. Антон подошел очень близко к ней – наверно, слишком близко. Ей было с ним легко, но преследовало ощущение, что за ней наблюдает Матиас, как будто он и на расстоянии мог контролировать ее в любых обстоятельствах. Она взяла дочитанную тетрадь Луизы и стала искать указания, которые привели бы ее к продолжению истории. Просунула руку под кожаную обложку, но ничего не нашла. Рассмотрела каждый квадратный сантиметр тетради – с тем же результатом. Нона не оставила ей никакой ниточки. Но рассказ ведь не мог на этом прерваться. Бабушка упоминала три тетради, где же последняя? Талин вдруг испугалась, что никогда ее не найдет. А что, если целые пласты памяти исчезли? Кто расскажет ей продолжение истории? Она снова искала на каждой странице знак, указание, что-нибудь, что навело бы ее на след, но вынуждена была признать очевидное: третья тетрадь по-прежнему оставалась недосягаемой. Когда она уже засыпала, телефон пискнул уведомлением. Она вздрогнула, боясь очередных упреков Матиаса. И вздохнула с облегчением, прочитав сообщение от Антона, который благодарил за беседу, назвав ее «питательной», и желал ей спокойной ночи. Она очень хотела снова с ним увидеться, но она отогнала эту мысль – так пугала ее перспектива. Скорей бы в Бандоль, ей все труднее было находиться вдали от дома Ноны, и она подумала, не уехать ли раньше, хотя планировала это сделать через три дня. Но профессиональные обязанности вынуждали ее придерживаться плана.

Бандоль не произвел на Талин ожидаемого эффекта. Едва приехав, она пошла к Теодору. Он, по обыкновению, улыбался, но она твердо решила не поддаваться. Его игры раздражали ее.

– Где третья тетрадь? – спросила она.

Он выгнул брови – видно, не ожидал такого прямого вопроса.

– Я прочла две, нет никаких следов третьей. А ведь я знаю, что она существует. В своем письме Нона упомянула три тетради.

– Так ты хочешь продолжить чтение?

– Конечно! – воскликнула она. – Почему ты спрашиваешь?

– Нона хотела, чтобы у тебя был выбор.

– Какой выбор?

– Ты должна сама решить, хочешь ли знать свою семейную историю.

Раздражение Талин росло.

– Мне кажется, у меня нет никакого выбора, меня запоздало поставили перед свершившимся фактом.

– Ты могла не читать две первые тетради, и ты так же вольна не читать третью.

– Значит, третья тетрадь все-таки есть!

Теодор молча встал, достал из секретера конверт и положил перед ней. Талин смотрела на письмо, не двигаясь с места. Что в нем? Что ей еще предстоит узнать?

– Меня достала эта игра в «холодно – горячо».

Теодор рассмеялся.

– Меня тоже, но Нона ничего не делала просто!

– Все это смешно, ты не находишь?

– Есть вещи, которые понимаешь только после.

– После чего?

– После того, как их переживешь.

– Ты хочешь сказать, когда умрешь? – цинично возразила она.

– Вероятно! – воскликнул он. – Но я говорил скорее о том, что понимаешь, когда пройдешь определенный путь.

– Я хотела бы знать, куда этот путь ведет, прежде чем ступить на него.

– Я понял, но, боюсь, выбора у нас нет. На этом этапе снова Нона дергает за ниточки.

Талин вздохнула. После смерти бабушки ее жизнь приняла странный оборот, такого она не предвидела. Она больше не знала, кто она, все ее ориентиры менялись. Она вскрыла конверт. Запах бумаги и клея, летучее облачко амбры. Внутри белая карточка без всяких украшений, на которой было написано: «Следующий этап твоего пути приведет тебя в Афины. Когда будешь там, позвони Никосу». Она поймала устремленный на нее взгляд Теодора.

– Ну, что будешь делать? – спросил он.

– Как будто у меня есть выбор.

– Конечно есть.

Он был прав. Она могла оставить свое прошлое в покое, но знала, что не сделает этого. Разговор с Антоном не забылся. Она несла в себе стигматы преступлений, совершенных против ее родных, и что бы она ни делала, ей от этого не уйти. Надо встретиться с ними лицом к лицу. Ее решение было принято. Она полетит в Афины, хоть и не знает, что найдет там, и позвонит Никосу. Она высоко ценила этого человека, извечного дистрибьютора духов дома «Хагиар» во всей Греции и близкого друга Ноны.

24

Трехчасовой перелет в Афины был неспокойным, с многочисленными воздушными ямами. Одетые с иголочки в темно-синие с красной каймой формы стюардессы авиакомпании «Эйджен» готовы были исполнить все прихоти пассажиров. Талин сосредоточила внимание на одной из них, чтобы отвлечься от пугающей турбулентности. Высокая брюнетка с тяжелым узлом волос, утыканным шпильками. Ее нос и лоб образовали почти прямую линию, как у великолепных греческих статуй былых времен. Пухлый рот придавал своеобразному лицу величественность, алебастровая кожа – нежную округлость. Талин задумалась, какие духи подошли бы ей. Чувственная роза с легкой ноткой сладости. Ладан, сухой, таинственный. Эссенция пачули, землистая, древесная. Облачко чарующего жасмина, плотского и радостного. Щепотка ванили, материнской, защищающей, обволакивающей. Она выделила каждый запах и обрабатывала их, пока не достигла совершенства. Потом смешала в строго определенном порядке, чтобы созданные духи расцвели и раскрылись.

Приземлившись в Афинах, Талин вздохнула с облегчением. Она взяла такси и по дороге в центр города постаралась расслабиться. Все мышцы болели от напряжения, которое не отпускало после смерти Ноны. Такси остановилось перед отелем «Великобритания» на площади Конституции, всегда очень оживленной. «Атенс Плаза» примыкал к «Королю Георгу», а тот, в свою очередь, стоял вплотную к «Великобритании». Нона всегда останавливалась в этом отеле, построенном в 1842 году, который принимал в своих стенах череду звезд и выдающихся политиков и был тесно связан с историей города. На вкус Талин он был чересчур классическим, она предпочла бы остановиться в «Электра Метрополис» на улице Эрму, но в точности следовала указаниям бабушки. Никосу она решила позвонить завтра, потому что сил куда-то выходить у нее не было. Она заказала ужин и провела вечер в номере. О своем отъезде она никому не сообщила, даже Матиасу, который должен был вернуться из Бразилии через несколько дней. Талин представила себе, какое у него будет лицо, когда он войдет в темную квартиру. Она подумала, не послать ли сообщение Антону, но что-то ее удержало. Она боялась его, сама не зная причины. Эмоции, которые он вызывал в ней, не поддавались ее контролю и были опасны.

Назавтра она с большим удовольствием прогулялась по Афинам. Солнце уже припекало, несмотря на ранний час. Желтые такси выстроились прямой линией вдоль тротуаров площади Конституции. Талин пошла по улице Эрму, которая вела к рынку Монастерики, мимо многочисленных лавок. Она вышла к прелестной маленькой церкви, красовавшейся среди западных магазинов. Талин обожала этот город, где священное соседствовало с мирским. За вывесками бутиков, одна другой ярче, виднелся Акрополь, величественно возвышающийся вдали. Это сочетание создавало странное впечатление. Ее бабушка всегда обожала Афины, которые называла европейским Бейрутом, находя в них запахи, шум, теплоту, кипение жизни, такие привычные ей в ливанской столице. Талин не раз бывала в Афинах и часто совершала эту прогулку с Ноной, которая обладала даром делать любой момент сказочным приключением. Молодая женщина улыбнулась, вспомнив бабушку, которая чувствовала себя как дома в любом городе мира. Она – другое дело, ей всегда нужно было время на адаптацию. Никос предложил заехать за ней с утра, но она отказалась, ей хотелось провести первый день в городе одной. Они условились встретиться за ужином. Талин весь день гуляла по Афинам, она любила их запах. Южный запах йода смешивался с запахом горячего асфальта. Зимой больше пахло сыростью. Весной летучие запахи сменялись в ритме плотности толпы. Каждый квартал Афин обладал своей спецификой. Этот город был лоскутным одеялом, сотканным из множества влияний… Талин он не приедался. Она не раз убеждалась, что каждый афинянин видит город по-своему и что их привязанность к нему значительно превосходит все, что она ощущала в других местах. Мощные, нутряные узы связывали их со столицей. Некоторые из них считали себя выше других, потому что родились здесь, иные, не будучи афинянами по рождению, бывали лишь наездами, но уезжали преображенными, словно околдованными смесью античности и современности. Греция насчитывала около десяти миллионов жителей, столица же – шесть миллионов, и это без учета незарегистрированных. Афины отличались кипением жизни, которое ощущала Талин, бродя по улицам города. Она догадывалась, что эта жизненная сила имеет отношение к любви, которую питала к греческой столице Нона.

Молодая женщина отправилась на рынок Варвакио, расположенный в центре, рядом с Псири. Это, собственно, были три рынка – рыбный, мясной и овощной. На окрестных улицах множество лавочек под открытым небом источали восхитительные ароматы пряностей. Кумин, карри, корица, куркума, перец… все это смешивалось, создавая дивную душистую симфонию.

Она вдруг поняла, что больше совсем не думает о Матиасе, который продолжал настаивать на продаже дома в Бандоле. А ведь с их встречи он был неотступно при ней, как будто колонизировал ее душу. С этим началом вновь обретенной свободы у нее возникло желание изменить жизнь. Зачем она сама навязала себе все это? Она побродила по кварталу Плака, ниже Акрополя, любуясь особым отпечатком прелестных улочек, местами тенистых, прикрытых цветущими деревьями, чьи венчики давали прохожим немного прохлады. Желтые, оранжевые и розовые фасады домов придавали шарм этому месту, которое молодая женщина открывала заново. В шестидесятые годы это был очень дешевый квартал, потому что все мечтали жить в квартирах: частные дома никого не привлекали. Сегодня же, наоборот, все рвались сюда. День пролетел быстро, и Талин пожалела, что у нее было мало времени.

Около восьми она вышла из отеля и увидела БМВ Никоса, припаркованный во втором ряду. Он пошел ей навстречу и тепло обнял. Они не виделись после похорон Ноны.

– Все в порядке, хорошо устроилась? Тебе что-нибудь нужно? – спросил он.

– Все хорошо, спасибо.

– Как приятно видеть тебя здесь! Как в старые добрые времена, – добавил он, имея в виду их последнюю поездку с Ноной.

Талин не дала печали одолеть радость от перспективы провести вечер с Никосом.

– Как поживают Анастасия и дети?

– Прекрасно, они тебя целуют. Надеюсь, у тебя найдется время зайти поздороваться с ними. А пока я поведу тебя в один ресторанчик, он должен тебе понравиться.

Они ехали по Афинам. Их путь сопровождали гудки, ругань, громкие голоса. Никос остановился в незнакомом Талин квартале. Они шли несколько минут и оказались на улице Аилтон, которую трудно отыскать тому, кто плохо знает город. Никос показал на рыбный ресторанчик под названием «Атлантикос», выглядевший довольно захудалым.

– Сюда. Вот увидишь, он того стоит!

Талин огляделась, удивленная ветхостью помещения. Они заняли столик снаружи. Улочка была узкая, книжица меню простая, без украшений. Молодая женщина никогда не зашла бы сюда, если бы ее не привел Никос. Она выбрала жареную рыбу и салат, Никос кальмаров с жареной картошкой.

– Я знаю, что привело тебя в Грецию, – сказал он, накрыв рукой ее руку. – Хорошо, что ты приехала.

Молодая женщина оценила его теплоту и поддержку.

– Мне очень не хватает Ноны, – призналась она.

Ее глубоко тронуло, что этот шестидесятипятилетний колосс чуть не плачет.

– Твоя бабушка была создана, чтобы жить, – добавил он.

– Теодор сказал, что она никогда не умрет.

– Теодор мудрый человек.

Официант поставил перед ними полные тарелки. Он походил на пирата, с длинными волосами, высоким лбом и кривым носом. Загорелая кожа довершала картину. Рыба была восхитительна, и Талин не пожалела о своем выборе. Этот ресторанчик, куда она никогда не зашла бы одна, оказался чудом. Вбежали двое детей и закружили между столиками, клянча у клиентов мелочь. Они поздоровались с официантом, тот жестом подозвал их. Они явно были хорошо знакомы, он усадил их на табуреты и, смеясь, заговорил с ними. Малыши выглядели беззаботными, несмотря на поздний час и покрывавшую их лица и руки грязь. Официант-пират велел им пойти в туалет и умыться, они послушно убежали и вернулись чистенькие и свежие. Их глаза широко распахнулись при виде поставленных перед ними тарелок, полных еды. Они ели молча, с жадностью заглатывая все, что было в тарелках. Насытившись, оба откинулись назад, обхватили руками животы и потребовали десерт. Официант принес им два мороженых, пряча их за спиной. Малыши тревожно озирались. Куда же оно делось? Вдруг одно мороженое появилось в руке пирата. По воле фокусника оно исчезало и появлялось несколько раз, возвращая кусочек детства двум голодным малышам, которые, покончив с мороженым, убежали, смеясь, клянчить деньги там и сям у туристов и горожан. Никос внимательно смотрел на Талин.

– Как ты живешь? – спросил он.

– Прекрасно.

– Что-то быстро ты отвечаешь, а?

– Может быть…

Она помолчала. Никос улыбнулся ей и ласково похлопал по руке.

– Но это ответ, – сказал он.

Она оценила его тактичность.

– Я не знаю, как я живу. Нона была всей моей жизнью, я в шоке. Мне теперь труднее дышать.

– Очень хорошо тебя понимаю.

– Она рассказывала тебе о своем детстве? – спросила Талин.

– Иногда, но это были скорее намеки, чем факты. Она была очень сдержанна.

– Ты знаешь про тетради?

Он кивнул.

– У меня такое ощущение, что меня держали в пузыре неведения, а теперь он лопнул прямо мне в лицо, и это невыносимо.

Никос смутился. Он чувствовал себя невольным сообщником секретов Ноны. Надо ли было хоть что-то рассказать Талин, рискуя предать Нонино доверие? Но он и сам не знал всего, и не ему открывать факты, о которых его подруга намеренно предпочла умолчать.

– Ты знаешь историю духов «Кавури»? Они были одними из первых, созданных Ноной, – спросил он, меняя тему.

– Нет, – с раздражением ответила Талин.

– Кавури расположен к югу от Афин. Это курорт. Нона очень любила это место, особенно маленькую церковь недалеко от моря. Когда-то на этом месте был просто маленький домик, принадлежавший одному богатому человеку. Он владел несколькими земельными участками и поместьями окрест, но сын все у него отобрал. Он в одночасье оказался без гроша и был вынужден найти пристанище в этом крошечном домике. Его сын был безжалостен и, кстати, в дальнейшем тоже все потерял. Потомки этого человека пожелали сделать из домика церковь и назвать ее его именем. Эта история очаровала Нону и вдохновила ее на создание духов «Кавури».

Талин понятия не имела об истории происхождения этих духов, которые очень любила. Аромат «Кавури» был очень оригинальным, выстроенным вокруг ладана. Он располагал к строгости и сосредоточенности, без намека на роскошь, которую Нона всегда вкладывала в свои духи. Теперь молодая женщина понимала почему.

– Еще она работала над духами, вдохновленными Кипсели.

Талин вопросительно посмотрела на него. Никос доел жареную картошку, вытер губы и продолжал.

– Кипсели сегодня пришел в упадок, да и никогда не был особенно красив, но это был один из самых прославленных и дорогих кварталов Афин в шестидесятые годы. Фрэнк Синатра пил виски в одном из его баров. Кипсели расположен рядом с Экзархией, в ту пору одним из самых красивых районов Афин, где строились великолепные высокие дома. Там находится Политехническая школа, из которой вышли студенты, свергшие военную хунту.

Никос был прирожденным рассказчиком, Талин жадно впитывала его слова.

– Первыми взбунтовались студенты юридического факультета в Афинах, в феврале семьдесят третьего. Они захватили университет, выкрикивая свой слоган: «Псоми, Пайдейя, Элефтерия», что означает «Хлеб, Образование, Свобода». Фундамент диктатуры, установленной шесть лет назад, уже шатался. Глава правительства Георгиос Пападопулос в июле того же года устроил псевдореферендум и стал президентом Греческой Республики. Вот тут-то история и совершила судьбоносный поворот.

Талин слушала очень внимательно. Она плохо знала новейшую историю Греции.

– Не забывай есть, – улыбнулся он.

Она доела салат, не сводя с собеседника глаз.

– В ноябре семьдесят третьего студенческая революция вспыхнула вновь, но на этот раз в деле была афинская Политехническая школа, самая престижная в стране. Студенты призвали греков к восстанию и на четыре дня заняли школу. Семнадцатого ноября вошли танки, сломав ограды. Полиция и армия без колебаний стреляли боевыми патронами, сотни человек были убиты. На Политехнической школе до сих пор остались следы. Через неделю после трагических событий в результате государственного переворота Пападопулоса свергли. Полковники думали, что удержатся, но в конечном счете все от них отреклись, и в семьдесят пятом они схлопотали смертный приговор, замененный пожизненным заключением. Это был ужасный период для Греции.

Слушая Никоса, Талин еще больше проникалась жизненной силой греков, которая во многом напоминала ей Нону. Она понимала, почему бабушка была так привязана к этой стране, в которую часто наезжала.

– Ты помнишь этот период?

– Мне было двенадцать лет в шестьдесят седьмом, когда произошел государственный переворот. Мой отец был в оппозиции, его арестовали и пытали.

– Я не знала, – в ужасе проговорила она.

– Мать старалась оградить нас, меня и брата. Я узнал в подробностях, что с ним произошло, только через несколько лет.

– Мне очень жаль.

Талин всегда видела в Никосе сильную натуру и с удивлением узнала, что и его не пощадила жизнь.

– Возвращаясь к духам: Нона некоторое время жила в Кипсели. Это квартал с богатой историей, где сегодня селятся молодые революционеры. Там хватает иностранцев, которых, кстати, очень хорошо принимают. Все пытаются найти новый образ жизни, отвергают капиталистическое, индивидуалистское общество и ищут что-то другое. Тут и экологи, и феминистки, антирасисты, антиглобалисты… Много идейных сквоттеров, они принимают людей в нужде и тех, что хотят жить иначе. Многие помогали мигрантам, которых Греция встретила неприветливо.

– И Нона создала духи, вдохновленные этим кварталом?

– Она очень любила это место, оно подпитывало ее творчество. Нона всегда была в движении, ты же знаешь, как она боялась почить на лаврах.

– Да…

Талин знала о ее страхе вообще почивать. Она невольно подумала о Луизе, которая не могла сомкнуть глаз среди своих жгучих воспоминаний, о Ноне, вынужденной держать свет включенным всю ночь, и о своих кошмарах, пришедших из прошлого, над которым постепенно приподнимался покров тайны.

– Твоя бабушка не хотела обуржуазиться благодаря своему успеху, хотя на самом деле путь она прошла незаурядный. Она была путешественницей в душе и всегда в себе сомневалась. Она боялась, что однажды остановится и больше не соберется с силами идти дальше.

– Нона казалась такой неуязвимой… – прошептала Талин.

– Действительно. Она довела до совершенства этот образ, но на самом деле была совсем другой.

Теодор говорил то же самое. Талин снова почувствовала себя глупо, оттого что не разглядела реального положения вещей.

– Что я делаю в Афинах, Никос?

– Ты здесь, чтобы кое с кем встретиться.

– С кем?

– Наберись терпения.

– Не хочу больше терпеть.

– Я заеду за тобой в отель завтра утром в восемь. Надень кроссовки и одежду поудобнее.

– Куда мы поедем?

– Я пока не могу ничего тебе сказать. Доверься мне.

Талин не знала, что ее ждет, но чувствовала, что развязка близка. После ужина Никос отвез ее в отель. Она долго не могла уснуть, а среди ночи проснулась с воплем ужаса. Как бабушка, оставила гореть свет и снова уснула только под утро.

Никос шел впереди Талин по заросшей зеленью дороге. Они шагали уже почти два часа, пользуясь относительной утренней прохладой. Время шло, и солнце припекало все жарче. Талин не знала в точности, где находится, она никогда не бывала в этих горах. Буйная растительность отливала всеми оттенками зеленого – от темного до светлого. Талин была внимательна к запахам, которые ощущала. Аромат травы, полевых цветов, земли, нагретых солнцем камней. Они сделали привал на плато. Пейзаж был великолепен.

– Посмотри на эту природу, – сказал Никос и приставил руку козырьком к глазам, защищаясь от солнца. – Такое лечит любые горести, правда?

Он был прав: эта красота, насколько хватало глаз, успокоила сердце Талин. Никос подошел к растению с восхитительными зелеными соцветиями.

– Вот знаменитый горный чай, здесь его зовут «сидеритис». Мы его наберем. Это охраняемый вид, можно взять только совсем немножко.

Он достал из кармана мешочек и положил в него несколько соцветий. Талин понюхала их. Напоенные солнцем, они источали запах теплого меда.

– Это очень полезный, лечебный чай.

Они пошли дальше. Талин по-прежнему не знала, куда идет, Никос отвечал на ее вопросы загадками. Они шли еще час под палящим солнцем и свернули на дорогу, круто уходящую вверх. Талин устала, обливалась потом и силилась сосредоточиться на своих шагах, чтобы не расходовать энергию. Наконец она увидела маленький домик, затерянный среди гор. Никос взял ее за руку, и они вместе вошли. Внутри было прохладно, каменные стены удерживали солнце на расстоянии. Молодая женщина не понимала, что они здесь делают, ее глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к сумраку. Никос сжал ее руку. От дома исходил странноватый запах трав, сырости и ладана. Сзади послышались шаги. Талин обернулась. Перед ней стояла старуха лет за восемьдесят. На ней было просторное платье, седые волосы ниспадали до пояса. Взгляд ее голубых глаз пронзил Талин, та протянула ей мешочек с горным чаем. Женщина вскипятила воду и разлила его, добавив меда, в три красиво расписанные чашки. Вкус, не очень отчетливый, был легким, приятным. Женщина произнесла несколько слов по-гречески, и Никос поспешил перевести.

– Ее зовут Ефимия. Она приветствует тебя в своем доме и говорит, что очень рада тебя видеть; ей кажется, будто она знает тебя очень давно.

Ефимия продолжала смотреть на Талин так пристально, словно читала ее. Под таким сканером Талин чувствовала себя странно, но старуха прямо-таки лучилась доброжелательностью. Талин ощутила запах ее кожи – легкий, сладковатый, живой. Липа, жасмин, роза… Ефимия знаком пригласила ее сесть и подошла к ней. Она произнесла какие-то неслышные слова, чертя в воздухе вокруг молодой женщины маленькие крестики. Потом обратилась к Никосу, и тот перевел:

– Она говорит, чтобы ты не беспокоилась. Она тебя чистит. Вокруг тебя дурная энергия, что-то темное не дает тебе выхода.

Глаза Ефимии были закрыты, она продолжала кружить вокруг Талин, что-то бормоча и чертя в воздухе разные знаки. Иногда она прерывалась и зевала. Странное оцепенение овладевало молодой женщиной, она потеряла представление о времени. Никос, казалось, находил эту сцену вполне рутинной и спокойно ждал, сидя в кресле. Когда все было кончено, лицо Ефимии осунулось, глаза покраснели. Она удалилась, не сказав больше ни слова. Талин повернулась к Никосу.

– Куда она пошла? – спросила она.

– Она немного отдохнет.

– Объясни мне, что произошло. Для тебя это, может быть, очевидно, но для меня нет. Кто эта женщина? Нона ее знала? Почему я здесь?

– Она тебе все объяснит. Потерпишь еще немного?

Талин кивнула; ей ничего не оставалось, только ждать, когда Ефимия даст ей объяснения, в которых она так нуждалась. Она вышла из дома и с удивлением обнаружила, что солнце уже не так печет. Ее часы показывали два. Они пришли в одиннадцать, «чистка» – это слово употребила Ефимия – продолжалась три часа. Великолепный пейзаж вокруг дышал спокойствием, но Талин не могла им проникнуться, так занимало ее то, что сейчас произошло. Она хотела получить ответы на свои вопросы, ей надоело быть игрушкой Ноны, Теодора, Никоса, а теперь еще этой женщины – все они, казалось, знали то, чего не знала она. Эти тайны душили ее. Она услышала свое имя и вернулась в дом. Ефимия приготовила обед на скорую руку из свежих овощей и яиц. Никос уже сидел за столом, Талин села рядом. Справа от буфета она увидела на стене фотографию. Волнение захлестнуло ее, когда она узнала ослепительную улыбку и живой взгляд Ноны. На снимке ей было лет тридцать, а рядом с ней стояла странная старушка. Откуда взялась ее бабушка на этом фото? Кто с ней? Тут к ней обратилась Ефимия. Голос у нее был певучий, звучный, с гипнотическими интонациями. Не понимая слов, Талин слышала чувственную музыку и все воспринимала.

– Она говорит, что хорошо знала твою бабушку, – перевел Никос.

Талин прислушалась с удвоенным вниманием.

– Она была маленькой, когда Луна приехала в первый раз.

Ее удивило, что бабушку назвали настоящим именем. Ефимия продолжала говорить, прерываясь, чтобы Никос успевал переводить ее слова.

– Она говорит, что твоя бабушка прожила здесь три года и что она была исключительным человеком.

Талин плохо представляла себе, чтобы ее бабушка, избалованная горожанка, провела три года в этой горной хижине. Ефимия показала ей две фотографии. На первой Талин узнала Нону, сидящую на том же месте, где сейчас сидела она.

– Она выглядит такой молодой, – прошептала она.

С другой фотографии смотрела женщина с острым взглядом голубых глаз.

– Кто это? – спросила Талин.

Ефимия ответила.

– Это ее мать, Мелина, – перевел Никос.

Старуха протянула ей чашку.

– Выпей, – сказал Никос, – тебе это пойдет на пользу. Это настой горных трав. Он придаст тебе сил.

Талин повиновалась. Горячая жидкость потекла в горло. Необычный вкус сбил ее с толку, она никогда ничего подобного не пила. Ефимия снова обратилась к Талин.

– Она говорит, хорошо, что ты добралась сюда, – перевел Никос.

Ефимия взяла ее за руку, и волна тепла разлилась по всему ее телу. Талин поняла, что теперь может задавать ей вопросы. Никос продолжал переводить.

– Какой была Нона, когда вы ее знали? – спросила Талин.

– Она много путешествовала, никогда не сидела на одном месте. Я думаю, просто не могла.

– Но вы же говорили, что она прожила здесь три года.

– Да, но это было не сразу. Сначала она приехала сюда со своим другом. Я была маленькой, но очень хорошо это помню.

Ефимия смотрела куда-то вдаль, уйдя в свои мысли.

– Помню, что она была очень красива, очень женственна. Говорила громко, часто смеялась, была полна жизни и задора, однако…

Она замолчала. Талин ждала, напряженно вслушиваясь.

– Моя мать говорила, что в ней что-то сгорает, что в ее сердце кипит лава и извержения могут быть опасны.

Старуха снова замолчала. Талин хотелось узнать больше.

– Моя мать сразу полюбила Луну. Она принимала ее такой, какой она была. Думаю, поэтому Луна смогла осесть здесь на три года, прежде чем построить свою собственную жизнь.

– Но как Нона решила жить здесь?

– Сначала она приезжала и уезжала. Потом привыкла и оставалась все дольше и дольше. Я думаю, ей было тут хорошо.

Особая атмосфера исходила от этого дома. Талин понимала, что здесь действительно может быть хорошо.

– У Луны был дар к запахам. И моя мать ее учила.

Талин удивилась. Так это здесь ее бабушка научилась тому, что потом передала ей?

– У тебя тоже есть дар. Но ты должна освободиться от прошлого.

Талин напряглась. Но во взгляде Ефимии она увидела любовь.

– Тогда ты сможешь расцвести. Тебе не надо беспокоиться.

Старуха поднялась.

– У нее кое-что есть для тебя, – перевел Никос.

Ефимия открыла нижний ящик буфета и извлекла оттуда кремового цвета коробку.

– Луна оставила ее здесь, уезжая. Она сказала, что это теперь твое.

В сердце Талин эмоции сменяли друг друга. Она осторожно открыла коробку. Внутри, завернутая в ткань, лежала третья тетрадь. Пора было Талин продолжать свой путь. Ефимия проводила их до дверей и обняла молодую женщину; та снова вдохнула ее восхитительно нежный, сладковатый запах. Она протянула Талин фотографию.

– Ты должна пойти по следам маленького белого цветка, – перевел Никос.

Больше Ефимия ничего не сказала и долго смотрела вслед Никосу и Талин. Они оборачивались и махали ей, пока она не скрылась из вида.

В гостиничном номере Талин устояла перед искушением сразу погрузиться в третью тетрадь и запустила поисковик в Интернете. Маленький белый цветок, о котором говорила Ефимия, назывался Cestrum nocturnum, цеструм ночной. Он распускался только вечером и источал дурманящий запах, смесь жасмина и ночной липы. Он нуждался в тепле, чтобы расти, и его можно было найти на улицах Афин, особенно в старых кварталах города. Понюхав его впервые на следующий день, на улочках Плаки, старого квартала ниже Акрополя, молодая женщина поняла, что именно этого ингредиента не хватало духам, которые она создавала в память Ноны. Перед сном она послала сообщение Антону, поделившись с ним, что нашла третью тетрадь. Почему-то ей нужно было ему это сказать. Она чувствовала себя готовой к встрече с прошлым, зная, что оно рядом. Он ответил ей, чтобы продолжала чтение, а он всегда к ее услугам, если она захочет. Она вздохнула с облегчением. Ее самолет улетал завтра утром, пора было возвращаться в Париж. Там она задержится ненадолго и уедет на юг. Она прочла несколько страниц, перед тем как уснуть. Продолжит она чтение в Бандоле, рядом с Ноной.

Третья тетрадь

25

Свадьба состоялась 5 июля 1917 года, в удушающей жаре. Мне едва исполнилось шестнадцать. Пришлось венчаться в церкви, и это было ужасно. Самир повел меня к алтарю. Я шла медленно, затянутая в белое платье, которое заказала для меня Муна, и мечтала убежать как можно дальше. Жорж ждал меня в глубине церкви, сияющий, в шикарном костюме. Я замедлила шаг. Я должна была сейчас быть в Мараше, в другой церкви, об руку с папой. Он вел бы меня к Жилю. Это видение вдруг стало таким реальным, что мне пришлось на минуту зажмуриться. Я открыла глаза, вернувшись к действительности.

Я нечистая, а выхожу замуж в белом. Но я не предстаю перед Богом, ведь Бога больше нет, так что ничего страшного.

Марии не удалось добиться разрешения выйти из монастыря, чтобы присутствовать на свадьбе сестры. Я не сводила глаз с ее пустого места на деревянной скамье.

Я одна на свете…

Церковь была полна народа. Незнакомые мне люди не сводили с меня глаз. К счастью, прозрачная фата, спускавшаяся на лицо, защищала меня.

Понимают ли они, что мне грустно? Или видят просто оробевшую и счастливую невесту в девственно-белом платье?

После пустыни я удивилась, обнаружив, что не осталось никаких следов, когда немного сгладилась худоба. Иногда я рассматривала свое лицо в зеркале. Я знала, что стала другой. Порой я не узнавала себя, и все же никто, кроме меня, не замечал отчаяния в моем взгляде. Я остановилась посреди церкви, внезапно оцепенев от ужаса. Самир сжал мою руку и посмотрел на меня с такой теплотой, что мне удалось улыбнуться. Он подвел меня к моему мужу. Священник что-то говорил, но я не слышала. Время от времени я поворачивалась к дверям церкви, думая, что, может быть, сейчас войдет Жиль и уведет меня.

– Луиза Керкорян, согласна ли ты взять в мужья Жоржа Саламе, здесь присутствующего?

Внезапно дверь церкви, слегка скрипнув, открылась.

Жиль пришел за мной!

Мое сердце остановилось. Я медленно обернулась. Но увидела только Зияда, который, опоздав на свадьбу брата, пытался пробраться в проход, оставшись незамеченным. Ноги не держали меня.

Я чувствую, Жиль, чувствую, что ты здесь. Почему же ты прячешься? Пожалуйста, покажись, ведь через две секунды я стану женой другого, и все будет кончено.

Но он не показался.

– Да, я согласна, – ответила я едва слышно.

– Жорж Саламе, согласен ли ты взять в жены Луизу Керкорян?..

Может быть, он скажет «нет». Скажи «нет», Жорж, ведь я буду плохой женой. Я не умею даже готовить. В Мараше у нас была кухарка и слуги, которые все делали за нас. Я люблю только писать, а у меня больше не получается. Я проклята. Откажись, Жорж.

– Да, я согласен, – сказал он.

– Отныне вы связаны священными узами брака.

Жорж надел мне на палец золотое кольцо и осторожно приподнял фату, лишив меня единственной защиты. Он поцеловал меня в губы.

А знаешь, они принадлежат Жилю. Я отдала их ему очень давно. Он ждет меня у водопада, на берегу моря. Он сказал мне, что это навсегда. Может быть, он вернется за мной однажды утром. Я дождусь твоего возвращения с работы и уйду. Я не убегу, как воровка, я не украду твое сердце. Я запакую его в подарочную бумагу и верну тебе.

Не было брачной ночи, не было пламенных поцелуев во тьме. Только камень на подушке и воспоминание о бесконечном пути, где опорожненные звезды еще плакали кровавыми вишнями в разбитое сердце.

Мы жили у родителей Жоржа. Он, казалось, все понимал, ничего не зная, был терпелив, не донимал меня вопросами и всячески баловал. Утром он уходил на работу, оставляя меня на попечении Муны, которой я большую часть времени помогала по дому. Она была деятельной женщиной. Несмотря на то что в доме были слуги, она любила сама ходить за покупками, гулять, встречаться с друзьями и часто уводила меня с собой в лабиринт улиц. Я помогала ей выбирать фрукты и овощи к ужину. Мне нравилось ее общество. Она была разговорчива и всегда делилась интересными историями. Меня это вполне устраивало, потому что позволяло ничего не рассказывать о себе. Только один раз, в ходе подготовки к свадьбе, увидев меня в подвенечном платье, она крепко обняла меня и сказала: «Боже мой, как бы гордилась твоя мать, если бы увидела тебя такой!» Я чуть не расплакалась при ней и быстро ретировалась в ванную, сославшись на жару. Сидя на краю ванны, я плакала горючими слезами, стараясь не запятнать платье. Потом я умылась холодной водой и с улыбкой вернулась в комнату, где ждала меня Муна. Думаю, она поняла, что я плакала, но имела деликатность ничего мне не сказать. Она оберегала меня, зная, что было с армянами в изгнании. Я была благодарна ей за то, что она не задавала вопросов. Что можно было добавить? Я пустилась в гонку против моей памяти. И хоть иногда выигрывала, все равно слышала звук ее шагов в ночи, когда все спали. И воспоминания неотвратимо возвращали меня в раскаленную пустыню.

Когда закрывалась дверь нашей спальни, мы с Жоржем ложились в постель. Перед сном всегда немного болтали. Я лежала на самом краешке, как будто должна была уйти через несколько секунд, и притворялась спящей, зная, что он любит, когда я засыпаю первой, чтобы охранять мой сон. Я уговорила его оставлять включенным ночник, чтобы было не совсем темно. Услышав его ровное дыхание, я широко открывала глаза, и так проходил остаток ночи. Я щипала себя, чтобы не уснуть, боясь, что мне приснится кошмар, который откроет ему то, что я так хотела скрыть. Я проваливалась в сон с первыми лучами зари и еще спала, когда он уходил на работу. Муна иногда давала мне поспать до полудня, так что я больше не чувствовала себя такой усталой, как прежде.

Селена оставалась в пансионе, но мечтала вернуться жить к родителям. Мы, конечно, по-прежнему были подругами, но брак немного отдалил меня от нее. Я была женой ее брата и снова чувствовала себя неловко в ее присутствии. Как бы мне хотелось поменяться с ней местами! Позаимствовать у нее немного жизни и подшить ее, если она будет мне велика. Да, бурлившая в ней жизнь по-прежнему меня ослепляла. Я не могла отвести от нее глаз, когда по субботам она вбегала в большую гостиную, где были мы все. Она была такой свободной, живой, полной энергии! Ее смех озарял всю квартиру, пропитывая ее веселостью еще на долгие дни.

Так прошел первый год нашего брака в доме Самира и Муны. Это был счастливый год, хоть я так и не добилась права видеться с Марией. Она была послушницей и не могла никого принимать. Я тревожилась за нее, зная, что она встает с петухами и живет в спартанских условиях. Как там ее маленькое сердечко? Ровно ли бьется? Достаточно ли о ней заботятся? Я делилась своими тревогами с Муной, которой удалось мало-помалу меня успокоить. В семье Саламе все заботились обо мне, за исключением Зияда. Он оставался вещью в себе для меня, несмотря на мои многочисленные попытки подольститься к нему. Я испытывала к нему нежность, не к нему лично, а потому, что он напоминал мне Пьера. Он был необуздан, резок, вспыльчив, непоседлив и несговорчив, а порой не в меру щедр. Когда он изредка открывался мне, я старалась ему не перечить, потому что тогда он тотчас замыкался, и все приходилось начинать заново.

Я, ребенок, который только что обрел семью, вовсе не была женой моему мужу все эти месяцы. Муна баловала меня, предугадывая малейшие мои желания, как будто хотела заставить меня забыть прошлое, о котором я никогда не говорила. Я полюбила этот дом, напоминавший мне наш дом в Мараше. Мы жили там вшестером, не считая гостей и слуг. Он стал моим убежищем. У меня была большая светлая комната, которую днем заливало солнце. Я часами стояла, притаившись в проеме окна, который образовывал как будто домик. Стены я попросила выкрасить в голубой цвет, потому что это цвет неба. Так оно было у меня под рукой, и я часто опиралась на него, могла сжать в ладони кусочек. Я нарисовала маленькое облачко с моей стороны кровати и приклеила к нему веточку лаванды.

Это облачко моих родных.

Я иногда прижималась к нему ухом в надежде уловить шепот прошлого, трепет моей прежней жизни.

Однажды с Муной и Селеной я зашла в лавку старого армянина. Я увидела, что у него есть несколько экземпляров журнала «Базмавеп», в котором благодаря сестре Эмме было опубликовано одно из моих стихотворений. Я лихорадочно рылась в кипе журналов и вдруг узнала тот, в котором был напечатан «Бродяга». Я открыла его на странице с моим стихотворением, сердце бешено заколотилось. Образ взъерошенной девчонки, вернувшейся из школы с журналом в поднятой руке, всплыл в моей памяти. «Смотрите, смотрите!.. – Твои слова теперь обойдут всю Землю…»

Я, должно быть, долго отсутствовала, потому что, когда очнулась, Муна и Селена молча смотрели на меня. Я показала им стихотворение.

– Это я. Это я!.. Смотрите! Это мои стихи! – проговорила я срывающимся от волнения голосом.

Они медленно прочли стихотворение.

Я подобрала ошметок моей прежней жизни, залетевший на улочку Алеппо…

Я купила журнал и не выпускала его из рук весь остаток дня. Жорж прочел мое стихотворение в тот же вечер.

– Луиза, это замечательно! Почему ты больше не пишешь?

Меня тронула его доброта, но я была не в состоянии объяснить ему, что все во мне слишком высохло, чтобы еще могли расти цветы.

– Я попробую… Как-нибудь на днях.

Он посмотрел на меня с внезапной грустью.

– Почему ты не счастлива? Что я могу сделать, как тебе помочь?

Я не хотела подпускать его слишком близко к моим безднам и тотчас отпрянула, как будто меня ужалила змея.

– Но я счастлива, Жорж…

Он обнял меня и крепко прижал к себе, пытаясь защитить от меня самой. Я не противилась, дав ему нести часть бремени моего тела. Он прижался губами к моим губам. Его язык проник ко мне в рот. Я инстинктивно отпрянула. Больше не владея собой, я напряглась с ног до головы. Огромная стена воздвиглась на каждом миллиметре моего тела, изгнав меня из меня. Жорж страстно прижал меня к себе.

– Луиза, Луиза. Я так тебя люблю!

Но я была уже далеко, и мне пришлось напрячь слух, чтобы услышать, как его голос зовет меня во тьме. Он уложил меня на кровать. Два мерзких лица склонились надо мной.

Нет, пожалуйста, нет!

Я пришла в себя и увидела блестящие от любви глаза Жоржа.

Я больше не на дороге воронов?

Он вошел в разоренный дом. Я убежала на другой конец Земли.

Чье же это тело валяется на постели прошедших дней?

Я отсутствовала все время, пока длилось путешествие в край соли.

Наваждение будет всегда возвращаться, не так ли? Мы никогда ни с чем не прощаемся. Как темно…

Тяжесть тела Жоржа привела меня в себя. Он покрывал меня поцелуями.

– Я люблю тебя, Луиза.

Мне пришлось сделать усилие, чтобы пошевелить окаменевшим телом. Я не спала всю ночь, представляя себе, что живу в лавандовом облачке, нарисованном на стене.

Однажды я решила навестить Батанянов. Я хотела, чтобы они знали, что я теперь замужем. Хотела показать им, что справилась, хоть они и не пожелали оставить нас у себя. Мне пришлось пойти на хитрость, чтобы отправиться туда одной. Я никому ничего не сказала, потому что не хотела, чтобы Батаняны рассказали Муне, какими жалкими мы были, когда нас привели к ним. Я попросила шофера подождать и медленно вышла из машины, надеясь, что они увидят меня из окна. Я надела красивый наряд, позаимствованный у Селены. Он был мне великоват, но выглядела я в нем лучше, чем когда-либо за много лет. Дверь открыла служанка, которая когда-то отвела нас с Марией в кабинет настоятельницы. Она не сразу узнала меня.

– Это я, Луиза! Луиза Керкорян! – сказала я.

– Боже мой, Луиза! Какая вы красавица!

Она провела меня в гостиную. Ничего не изменилось, запах сандала, красивая мебель, белые стены без детских фотографий. Служанка попросила меня подождать и пошла за Инес.

Поток воспоминаний всколыхнул мое сердце. «Благослови вас Бог, дорогие крошки…» «Но… где твои волосы, Луиза? – Я одолжила их луне, чтобы она была красивее. – Но, Луиза, у луны нет волос!» «Луиза, мы останемся здесь насовсем?»… «Мы поместим вас в пансион. Вам там будет хорошо».

Вскоре вошла Инес, и я очнулась. Она вздрогнула от удивления при виде меня.

– Луиза?

Инес велела подать чай и села напротив меня. Наши взгляды встретились над столиком, застеленным белой скатеркой.

– Как поживает Мария? – спросила она.

– Она поступила в монастырь. Жизнь продолжается, не так ли?

Наверно, она уловила припорошенную иронию в этой фразе, потому что долго молчала.

– Видели бы вы, как она приносила обеты! Она так добра! Я уверена, что она молится за вас, – добавила я суховато.

Инес посмотрела на меня с грустью. Я озиралась, рассматривая все, чего не разглядела за два месяца, проведенных здесь.

Этот дом печален. Здесь что-то происходит. Инес тоже печальна. Быть может, она плачет о ребенке, которого у нее никогда не было…

Мне хотелось крикнуть: «Почему вы не оставили нас у себя?» Но вместо этого я болтала обо всем и ни о чем и громко смеялась, чтобы выглядеть веселой. Чтобы она забыла, какой я была два года назад. Если дурное ушло из памяти тех, кто знал вас в худшие времена, то, может быть, ничего и нет на самом деле. Я видела, что она думает: «Боже мой, неужели эта молодая женщина, такая веселая, и есть малышка Луиза, то сломленное дитя, которое нам привели когда-то?»

Да, это я, Инес. Дитя из тысячи осколков. Я сама их склеила. Конечно, я не смогла найти их все, поэтому у меня повсюду дыры, но я все же могу держаться на ногах и ходить.

Я из кожи вон лезла, силясь отвлечь ее, потому что хотела, чтобы она сохранила в памяти лишь этот гладкий образ, который я показала ей сегодня.

Я больше не та, Инес. Я больше не опустошенное дитя из пустыни.

Мне вдруг стало душно, и я сослалась на срочную встречу, чтобы удалиться. Я обещала еще зайти, точно зная, что не зайду, и поблагодарила ее за все. Она проводила меня до дверей и смотрела, как я сажусь в красивую машину Самира. Я помахала рукой сквозь стекло, даже не обернувшись. Два года назад другая машина увозила меня в пансион, и я тщетно искала глазами Инес на крыльце.

Через три месяца мои свекор и свекровь уехали в Египет, чтобы открыть там филиал семейного предприятия. Для меня это была настоящая мука. Селена, Зияд и Камиль отправились с ними, оставив меня одну с Жоржем. Прощаясь, Селена крепко обняла меня.

– Ты будешь мне писать, Луиза?

Муна отвела меня в сторонку.

– Жорж позаботится о тебе, Луиза. Тебе достался лучший из мужей.

Я это знаю. Он такой добрый, что мне порой стыдно за мои острые камни.

Я вышла посмотреть, как Саламе садятся в машину. Что-то во мне кричало им: «Не уезжайте, прошу вас!» Самир включил мотор. Машина тронулась. В последний раз взлетает рука в клубах пыли, Селена уезжает… Я провожала ее глазами, пока она не скрылась за поворотом. Последний гудок – и жестокое одиночество разорвало мне сердце.

В Алеппо есть сестра Мария и Жорж. Только двое здесь знают о моем существовании.

Жорж отнесся к отъезду родителей положительно: думаю, он хотел, чтобы я стала настоящей женой, и считал, что мне нужен для этого свой дом. Мы посмотрели несколько квартир, но я всегда говорила «нет», и мы продолжали жить в большом доме. Жорж был вынужден поставить мне ультиматум, впервые воспользовавшись своей властью. Мне пришлось повиноваться. Я выбрала четырехкомнатную квартиру, расположенную на оживленной улице, на четвертом этаже, чтобы видеть небо. Нам понадобилась мебель. Впервые я совершала такие покупки. Жорж рвался купить много всякой всячины, чтобы доставить мне удовольствие, но я хотела, чтобы квартира оставалась почти пустой: так я не буду жалеть, если придется ее покинуть.

Только ни к чему не привязываться. Мое сердце не должно больше дать течь.

Я попросила покрасить нашу спальню в голубой цвет, чтобы можно было трогать небо, и снова нарисовала лавандовое облачко. Тишина в квартире сначала показалась мне невыносимой. Я жалела о нашей жизни в большом доме свекра и свекрови. Целыми днями я бродила по комнатам, слушая уличные шумы. Распахивала настежь окна, чтобы услышать крики детей и бродячих торговцев, музыку и разговоры соседей. Мне нравилось ощущение, что я не одна. Здесь никогда не бывало тихо, только ночью.

26

Однажды утром меня сильно затошнило, я долго мучилась, согнувшись пополам в ванной. Я молила все, что осталось от Бога на этой земле, забрать меня раз и навсегда, как Он должен был сделать уже очень давно. Жорж повел меня к врачу. Тот внимательно осмотрел меня и, улыбаясь, сообщил, что я беременна. До меня не сразу дошло, что это значит, но мне безумно захотелось свернуться в клубок на руках у мамы и ощутить ее запах лаванды. Кто вправе вот так отнимать у нас матерей, оставляя нас одинокими, такими одинокими, что кажется, будто мы не сможем сделать больше ни шагу? И как это опозоренное тело может дать жизнь?

Жорж был сам не свой от радости. Он крепко обнял меня.

– Это чудесно, Луиза! Я так счастлив!

Я вернулась домой удрученная, но Жоржу этого не показала. Я не хотела его ранить. Заставляла себя улыбаться ему с утра, когда он уходил на работу. Или притворялась спящей, свернувшись в постели, и чувствовала, как он осторожно целует меня в спину. Когда за ним закрывалась дверь, я знала, что новый туманный день ожидает меня. Я зарывалась в простыни, чтобы спрятаться еще ненадолго, но зачастую тошнота заставляла меня подняться с по стели.

Что-то есть у меня в животе, оно растет, а я его не хочу. Там забилось сердечко, когда мое сердце молчит.

Целыми днями я лежала в постели, уставившись в потолок, и боролась с острыми камнями, ранившими мою душу. Под вечер заставляла себя умыться и одеться, чтобы предстать перед Жоржем в лучшем обличье. Он возвращался домой к любимой беременной жене. Она встречала его в прихожей их красивой квартиры и ласково ему улыбалась. Он рассказывал, как прошел его день, но больше расспрашивал, как себя чувствует будущая мать, которую он ласкал и баловал, как принцессу. Часто у него в руках был букет роз, фиалок или тюльпанов. «Вот цветы для нашей любви, милая моя». Я ставила их в вазу и рассказывала им обо всех моих горестях. О Мараше и цветах в нашем саду.

– Дедушка сумел бы о вас позаботиться. Но я не могу. Рука моя черна, и я ничего не могу поделать.

Я добилась разрешения навестить Марию в монастыре, но увидеть ее могла только сквозь решетку, которая окончательно скрыла ее лицо, обрамленное белым чепцом. Я не видела ее почти два года. Она показалась мне невероятно хрупкой, и я страшно страдала, что не могу ее обнять. На ее лице была написана восторженная убежденность.

– …Я встаю в половине пятого, чтобы помолиться, потом мы идем к мессе. Распределяем работы, ложимся в десять и…

– Но… ты счастлива, Мария?

– Я близка к Богу, Луиза! Он принял меня в свое лоно!

Но не он ли?..

Мы говорили, пока не пришла монахиня, положив конец нашей беседе. Мария обернулась ко мне в последний раз, помахала рукой и скрылась.

Постой, не уходи. Я так много должна тебе сказать… У меня в животе ребенок, которого я не хочу. Может ли твой Бог что-нибудь для меня сделать? По вечерам я иногда читаю сказку про разноцветную бабочку, представляя себе, что ты меня слышишь. Часто поднимаю голову, и мне кажется, будто я вижу тебя. Смотрю на наших бумажных человечков, которых привезла с собой из пансиона, и воображаю, будто ты рядом…

У меня теперь новая сестра, с которой я могу видеться только раз в год и имею право поговорить лишь несколько минут. Новая сестра в черных одеждах, пленница своей веры. Сестра за решеткой, на коленях.

Шли месяцы, и мой живот стал таким огромным, что мне было невыносимо себя видеть. Я умолила Жоржа убрать из спальни зеркала, чтобы не встречаться со своим отражением. Он повиновался, опасаясь за мое здоровье в случае отказа.

Жиль узнает, что я беременна, когда увидит меня. Он поймет, что у меня не хватило мужества его дождаться.

Иногда я подолгу сидела на корточках, моля этого ребенка, о котором ничего не знала, выйти из меня и уйти в другое тело.

– Умоляю тебя, я не могу тебя оставить. Я тебя не хочу. Выходи на свободу и найди себе другую мать.

Но ребенок держался крепко, и однажды все мое тело охватила мучительная боль. Я кричала. Жорж поспешил отвезти меня в больницу. Я долго лежала, проклиная этого ребенка, обретшего жизнь в пустыне моего непомерно тяжелого тела, которого уже ненавидела.

Прошу тебя, уйди…

Роды продолжались много часов: были осложнения. Седьмого мая я в муках родила младенца, о котором так ничего и не узнала, потому что сразу уснула, слишком измученная, чтобы взглянуть на него. Учат ли нас быть матерями? Как могла я знать, что нужно дать, – я, у которой все отняли? Как может плодоносить вытоптанный сад?

Наутро мне принесли мою дочь.

Нет, не надо девочки, я не хочу девочку! Унесите ее.

Ее положили мне на грудь. Я отвернулась, мне было отвратительно это сморщенное существо, заливавшееся плачем.

– Жорж, забери ее, пожалуйста!

Он посмотрел на меня с ужасом, но у меня, наверно, был такой измученный вид, что он повиновался, не сказав ни слова. Дверь закрылась, и я снова уснула. Но вскоре медсестра принесла мне ее, чтобы я ее покормила. Мне пришлось дать ей грудь, отчего меня передернуло. Я никак не могла ее называть и говорила только «она». Жорж понимал, что со мной что-то неладно, и пытался вразумить меня.

– Луиза, надо придумать ей имя. Что ты скажешь насчет армянского имени?

Я содрогнулась от ужаса.

– Нет! Не армянское! Только не армянское!

Он не стал настаивать, и так продолжалось еще некоторое время. «Она» сделала то, «она» сделала это. Я хочу, чтобы «она» перестала плакать, я хочу, чтобы «она» куда-нибудь делась. Мне пришлось еще три недели пролежать в больнице, только потом я смогла вернуться домой. Однажды ночью я увидела луну на темно-синем небе и решила, коль уже ей нужно было имя, то ее будут звать Луна. Луна Саламе.

Добро пожаловать в ад. Должна ли я уже просить у тебя прощения, что вовлекла тебя сюда?

Луна заливалась плачем. Случалось, выйдя из себя, я запихивала ее в колыбельку и захлопывала дверь детской, чтобы не слышать ее воплей. Я так устала, что любой пустяк раздражал меня. В это время я не раз пыталась снова писать, моля слово, какое угодно, родиться под моим пером. Но ничего не получалось. Я сидела за столом, вгрызаясь все глубже в пустоту в поисках живительного родника. Плач Луны был невыносим, как никогда. Я винила ее в моем словесном бесплодии.

Я дала жизнь этому ребенку, но не могу родить ни единого слова. Она украла мою суть, и они улетучились.

В Мараше я бы побежала в кабинет деда. Я рассказала бы ему все, про пустоту, про Луну, про молчание слов. Он выслушал бы мою жизнь, посчитал бы пульс моей души, умыл мое сердце. Он поднял бы якорь отчаяния, повел бы корабль в открытое море и положил бы камень на мои руины.

Я не находила в себе ничего материнского, и память о маме, такой ласковой, преследовала меня неотступно. Мне бы так хотелось походить на нее, грациозной поступью идти по дням, утолять боль, врачевать раны и дарить любовь! Иногда я заставляла себя подойти к Луне и прижать ее к себе, как сделала бы мама, но очень быстро ее прикосновения становилось мне противны, сама не знаю почему. Я возвращала ее в кроватку и уходила подальше.

Что делает этот ребенок в моей гостиной? Кто-то его забыл? Я хочу его вернуть. Я взяла его на пробу, но я не мать. Я – лунное затмение.

Я написала притворно радостное письмецо Марии, не зная, разрешат ли ей его прочесть. «…Мария, родился маленький ангелочек. Мы получили луну с неба. Какое счастье в доме!..»

Свекор и свекровь приехали из Египта через месяц после рождения Луны. Они настояли, чтобы мы все поселились в большом доме на месяц, пока они будут здесь. Жоржа пришлось долго упрашивать, но он все же уступил, понимая, как это меня порадует. Снова был большой дом, полный голосов и смеха, снова заботы Самира и Муны, энергия Селены, беседы с Камилем и выходки Зияда. Я опять стала ребенком, королевой, получившей луну с неба. Все заботились обо мне, предугадывая малейшие мои желания, без конца спрашивали, чего мне хочется. Я не пользовалась этим, потому что мне было все безразлично, лишь бы собрать несколько капель любви, чтобы омыть мое одиночество. На вопросы, которые мне задавали, я отвечала наобум.

Луна больше не плакала, когда я подходила к ней, потому что со мной всегда кто-нибудь был, чаще всего Муна. И тогда я становилась матерью, не сводящей глаз со своего обожаемого младенца. Но стоило Муне ненадолго отойти, и мои бездны снова затягивали меня. Я впадала в какую-то летаргию. Однажды она застала меня в спальне, я сидела на кровати и раскачивалась.

– Что с тобой, Луиза?

Я чуть было не открылась ей.

Мне одиноко, Муна, мне так одиноко! Я не мать и ненавижу этого ребенка. Я живу, но это не жизнь. Я приручаю судьбу, чтобы она была не так жестока в следующий раз. Я не жена и не знаю, почему Жорж так держится за меня.

Я взяла себя в руки и сумела улыбнуться.

– Я так хочу все делать правильно, Муна, что иногда мне бывает страшно.

– Луиза, ты чудесная! Мы все тебя любим. Ты сокровище!

Она крепко обняла меня. Мне хотелось плакать, ведь я-то знала, что я не сокровище. Просто камешек, недостойный даже быть подобранным на пляже Хагиара.

Саламе слишком скоро вернулись в Египет. Теперь мы втроем махали им, провожая взглядом увозившую их машину. Потекли дни, похожие друг на друга или почти похожие, Луна и я, одни на свете, жили, прильнув ухом ко времени. Когда мне становилось невыносимо сидеть взаперти, я гуляла по Алеппо. Я любила заходить в лавку Ары Назаряна, старого армянина, у которого я покупала журнал «Базмавеп». Он обожал Луну.

– Какая же она красавица. Вылитая мать, – говорил он.

Я притворялась идеальной матерью, качала ее на руках, ласково с ней говорила. Когда я произносила при Аре ее имя, мой голос был липким от сиропа. Она смотрела на меня блестящими глазами, словно хотела сказать: «Ты любишь меня, мама? Ты меня любишь?»

Все хорошо. Я нормальная.

– А ваши родители, Луиза? Как они, должно быть, гордятся!

– Гордятся, да. Но они живут в Египте и видят ее нечасто.

– Как жаль, что они не в Алеппо и не видят, как растет их внучка! Она такая чудесная!

Я отворачивалась, чтобы он не увидел, что каждое его слово лезвием вонзается в мою боль. Я укладывала Луну в коляску и ссылалась на необходимость сделать покупки, чтобы уйти, не дожидаясь других вопросов. Я шла наугад по знакомым улицам, выискивая эмоции на фасаде дома, в улыбке ребенка, в лице старика. Когда мне удавалось уловить хоть одну, я пыталась составить букет душистых слов, но чаще ничего не получалось, и я останавливалась на углу улицы, чтобы перевести дух, равнодушная к плачу Луны, которая торопила меня вернуться в карусель жизни. Я шла дальше тяжелой поступью, поглощенная мучительным сомнением, рождавшимся оттого, что я никто и ничто, всего лишь мимолетная сущность, затерянная между двумя равнодушными мирами. Прошлым и будущим, раем и адом. Я все время видела, как удаляется моя душа, державшаяся на тонкой ниточке, точно воздушный шарик, который сжимала в своей ручонке Луна. Улицы Алеппо служили ларцом моим безнадежным мечтам. Я обходила город, залитый сухим солнечным светом. Поворачивала назад, когда плач Луны слишком сильно нарушал мой покой. Пора было домой. Вернуться в большую квартиру, уложить Луну в колыбельку, попытаться ее угомонить – как всегда, безуспешно, – покормить ее и ждать, глядя на часы. Умыть лицо холодной водой, нацепить на него широкую улыбку, чтобы прогнать страхи. Играть свою жизнь перед публикой, повернувшейся ко мне спиной, читать текст, который я впервые видела. Слышать свой голос, не узнавая его, произносить чужие слова. Кинуться к двери, услышав, как поворачивается ключ, и обнять Жоржа с радостным видом.

Шел 1920 год, мне едва исполнилось девятнадцать. От Ары Назаряна я узнала, что в Севре был подписан договор между Антантой и Турцией, предоставивший Армении обширную территорию. Я не смогла удержаться от слез. Мне вспомнились разговоры деда с Жилем. Жиль был тогда еще ребенком, но часто задавал деду вопросы о политике, и они вместе говорили о том, что когда-нибудь на карте появится независимая Армения. Как они были бы счастливы!

Луна сделала свои первые шаги однажды в пятницу, когда я лежала в постели. Я углубилась в себя, изнемогая под грудой вопросов, на которые у меня никогда не находилось ответов. Я услышала, как скрипнула дверь, и вдруг увидела Луну, она стояла в проеме и смотрела на меня блестящими глазами. Она прошла весь этот путь, чтобы найти меня, и улыбалась мне. Это меня всколыхнуло. Я вышла из оцепенения. Она дошла до кровати и протянула ко мне ручонки. Я заставила себя встать и наклонилась, чтобы поднять ее.

Я срываю цветок…

Я взяла ее на руки, но ее тело показалось мне тяжелым, таким тяжелым, что я ее чуть не уронила. Она отчаянно вцепилась в меня, словно хотела сказать: «Мама, я здесь! Мама, пожалуйста, посмотри на меня! Мама, люби меня!» Я машинально прижала ее к себе, потому что именно это должна была делать, чтобы походить на мать. Быть может, она почувствовала всю мою пустыню в этом объятии, потому что вдруг заплакала. У меня не было сил ее положить. Я долго сидела так в глубоком оцепенении. Она кричала, пока у нее не кончились силы. Плач перешел в стон, потом в судорожные вздохи. Ее маленькое тельце вздымалось, как будто она играла в чехарду со своим горем. Вдруг она уснула, держась за мой палец. Я ухитрилась встать с ней на руках. Медленно дошла до детской и положила ее в чужую колыбельку.

Воспользовавшись тишиной в квартире, я села за письмо Селене. Уже почти месяц она писала мне, а я не отвечала.

Дорогая Селена,

Прости, что не написала тебе раньше, но я так занята, что совсем не было времени. Я живу чудесно, особенно с тех пор, как появилась Луна. Это маленькое солнышко только что сделало свои первые шаги и сияет во всей квартире, заливая ее светом. Она такая живая, веселая, полная жизни! Она напоминает мне тебя, Селена. Мне бы так хотелось, чтобы она была на тебя похожа, чтобы обладала твоей силой, если ей выпадут тяжелые дни. Я счастлива, что в ее жилах течет твоя кровь, кровь Саламе, с ней она многое сможет. Я вся в трудах, и мне безумно нравится жизнь молодой жены. Жорж такой добрый, что у меня даже слезы наворачиваются. Ты будешь рада узнать, что я снова пишу стихи, но пока никому их не показываю. Я скучаю по тебе, по нашему хохоту вдвоем, по нашим падающим звездам в небе над пансионом и всему остальному.

Любящая тебя подруга

Луиза

Севрский договор был подписан 11 августа 1920 года. Этот договор закрепил распад Османской империи. На северо-востоке должна была образоваться Армянская Республика. Но он так и не вступил в силу…

Рождество 1920 года было особенно грустным: в декабре Красная армия вошла в Ереван, и Армения стала советской республикой. Все наши мечты о независимости рухнули, и я снова увидела лишь бесконечное проклятье, вечно нависавшее над моим народом. Три года спустя договор, подписанный в Лозанне 24 июля 1923 года, зафиксирует границы современной Турции. Он придет на смену Севрскому договору, и в нем не будет даже упоминания о существовании Армении.

Тогда, дорогая моя детка, я захотела окончательно оторваться от своих корней и больше не быть армянкой. Все это принесло мне лишь страдания и скорбь. Я совсем потеряла интерес к политике, решив, что лучше все забыть. Как я ошибалась! Память помнит помимо воли, потому что она не только запечатлена в наших душах, она – нить, из которой соткана сама история наших жизней.

27

Через год Жорж пришел однажды вечером с работы и позвал меня в гостиную.

– Луиза, мы переедем в Бейрут. Я открываю там филиал.

Я не нашлась, что ответить, но знакомый страх захлестнул меня всю.

Я не хочу уезжать! В Алеппо моя голубая комната, лавка армянина на углу, моя жизнь. В Алеппо Мария, хоть я и не имею права видеться с ней.

– Мы не можем побыть здесь еще немного?

– Бейрут тебе очень понравится, Луиза, вот увидишь.

– Но Жорж… Я не могу уехать. Пока еще нет!

Я отчаянно цеплялась за события моих рваных дней, хоть они и повергали меня в глубокое смятение. Я не хотела покидать все, что мне было знакомо, и начинать все заново где-то еще, снова и снова.

– Луиза, ты полюбишь страну кедров. Доверься мне, – убеждал меня Жорж.

Все всплыло в памяти: фото моего кедра на стене моей комнаты в Мараше, мы с Марией слушаем его дыхание, прижавшись ухом к снимку… Мои родители познакомились в Бейруте. Что же найду там я?

Я собиралась медленно, складывая в чемоданы вещи, которыми не дорожила и вполне могла бы оставить. Мои дни были заполнены мытьем, уборкой, сборами. Мне хотелось увезти с собой нашу голубую комнату с ее лавандовым облачком. Но небо мне не принадлежало…

Перед отъездом я получила разрешение повидать Марию, все за той же душной решеткой. Марию и ее восемнадцать лет в черном одеянии. Марию, по-прежнему девственно-чистую. Я взяла с собой Луну, она ее еще не знала. Какой любовью заблестели глаза сестренки! Она была бы в сотню раз лучшей матерью, чем я, она, маленькая Мария с таким нежным сердечком, что порой оно, испугавшись, переставало биться. Решетка была мне особенно невыносима в тот день.

Я хочу прижать тебя к себе, Мария, я хочу тебя обнять, а руки мои уходят.

Я почувствовала, что мой отъезд взволновал ее. Она снова стала ребенком, каким еще была до веры в своего Бога.

– Но… вы долго пробудете в Бейруте?

– Не знаю, Мария. Но я буду думать о тебе каждый день и приеду тебя навестить. Обещаю.

Наши взгляды, запечатлевшие одно и то же, с размаху столкнулись. Я чуть не закричала. Уберите эту решетку, заключившую в тюрьму жизнь!

Поедем с нами, Мария, не оставайся одна в клетке ночи. Я о тебе позабочусь. Прошу тебя!

Луна протянула к ней ручонку. Их пальцы соприкоснулись сквозь решетку. Волнение захлестнуло Марию. В эту минуту она в точности походила на маленькую Марию из пустыни, бежавшую от волков, принужденную шагать по пути непонимания. Монахиня объявила, что встреча окончена, но Мария не двинулась с места. Бесконечно долго сидела она неподвижно, затерявшись взглядом в моих глазах, глядя в наши воспоминания. Я достала из сумки флакончик с лавандой, который всегда был со мной, и нанесла несколько капель на ладонь. Положила руку на решетку. Мария долго вдыхала запах.

Это букеты прошлого. Однажды я буду новым детством и заново напишу мелодию ветра…

Пора было уходить. Последний взгляд, украденный у прощания, рука, поднятая над вечностью, убегающий клочок черной ткани и дверь, закрывшаяся за всеми грядущими днями… Я не двигалась, прижимая к себе Луну. Ее плач привел меня в себя. Я медленно вышла из монастыря, вспоминая каждую черточку лица Марии, цвет ее глаз, ее белоснежную кожу, прелестный носик, тонкие руки.

Мария – фея. Она родилась там, откуда я пришла, она знает то, что знаю я.

Я не уезжала слишком далеко, но она не поехала со мной, и мне пришлось оставить ее в заточении. По пути домой я прошла мимо лавки Ары Назаряна, но у меня не хватило духу с ним проститься.

Наш последний вечер в Алеппо был печальным. Я жадно всматривалась в каждую комнату квартиры и выходила на балкон, чтобы в последний раз услышать знакомые уличные шумы. Что найду я теперь на своем пути? Голос Жоржа вывел меня из оцепенения.

– Луиза, иди спать!

– Минутку…

Минутку, чтобы подумать, минутку, чтобы привыкнуть к завтрашнему дню, минутку, чтобы предупредить родных о моем отъезде. Если Жиль живет на большом облаке, что покачивается рядом с луной, сможет ли он найти меня в Бейруте? Или снова потеряет меня в пыли дней? Нашепчет ли ему падающая звезда, где я?

Наутро мы покинули Алеппо. Последний взгляд на прошлое, удаляющийся город… Моя жизнь в машине и мое сердце без ориентиров.

Мы приехали в Бейрут 5 апреля 1921 года. Пятнадцатого марта того же года Согомон Тейлерян, выживший из депортированных, застрелил в Берлине Талаат-пашу, министра внутренних дел младотурецкого правительства. Я почувствовала, узнав эту новость, глубокое уныние, из которого никак не могла выкарабкаться. Мне едва исполнилось двадцать лет, у меня был муж, луна с неба и тягостные воспоминания.

Жорж подготовился к нашему приезду. Он обустроил для нас квартиру на последнем этаже высокого дома с оранжевым фасадом.

– Я выбрал последний этаж, потому что знаю, что ты любишь быть ближе к небу, Луиза.

Я крепко обняла его.

– Спасибо.

Наша спальня была выкрашена в голубой цвет. И даже с маленьким облачком на стене. Комната Луны была золотисто-желтой.

Большая терраса нависала над улицей этого квартала Ашрафия. Солнце бесстыдно заливало дома из старых камней и балконы кованого железа, которые еще не знали, что однажды кончат в руинах. Это место сразу пришлось мне по душе, и вдруг проснулась надежда, что для меня начинается новая жизнь. Я вспоминала папины слова после одной из последних поездок сюда: «Ты бы так полюбила Бейрут, Луиза! Этот город создан для тебя». Что он хотел сказать? Я ни о чем не спросила, уверенная, что никогда не покину Мараш и вечные цветы райского сада.

В первые дни Ливан был для меня лишь чуть размытой реальностью, длинной чередой историй, трепетавших в моих венах. Все, что рассказывал нам папа, возвращаясь из поездок, вставало в моей памяти. Я думала об этом ночи напролет, вышивая себе утешительные полотна. Выйдя погулять с Луной, я сразу почувствовала, что полюблю этот трепет теплой пыли на улицах и эти запахи, которых я не ощущала больше нигде. Я принесла мою жизнь на улицу Абдель Вахаба, как человек, вернувшийся из долгого путешествия и еще не знающий, что вот-вот отправится в другое. Я бодрствовала ночами напролет, убаюканная голосом муэдзина. Мои встрепанные утра наполнились кофе с кардамоном под пение солнца. Я чувствовала себя дома на террасе в этом квартале Бейрута. Я не знала, что буду делать завтра, и это не имело никакого значения. Я забывала мало-помалу жгучие страхи неутоленного огня и холод одиночества. Я ходила по безымянным улицам. Здесь, быть может, ходил папа и смеялась мама. Я испытывала почти нежность к горам нечистот на улицах. От них щипало глаза, но я вдыхала их полной грудью, ведь они были компасом моих поисков. Особенно мне нравилась Площадь пушек[7], наполнявшаяся гулким эхом. Я полюбила это место сердцем, кожей. Мне хотелось все стереть, отмыть черные полосы, избороздившие мою жизнь, забыть свои мысли, которые отлетали одна за другой. Хотелось заключить в объятия Луну, крепко сжать мои нелепые частицы, мои останки прошлого, и нашептать ей все мои несказанные секреты. Но я по-прежнему не могла.

Я слушала монотонное пение бродячих торговцев. Вдали плескалось море, катая свои мелодичные волны. Как могло оно быть таким спокойным? Мои мысли бежали по бескрайности пенных гребней и возвращались ко мне мимолетными ощущениями. На дороге, ведущей к Голубиному гроту, запах жирной шаурмы, этого маринованного мяса, нарушал мой покой. Быть может, это и была жизнь. Мои постыдные, безобразные руины, этот тошнотворный дух помоев и жира – и такое синее море. Частица времени, зажатая между бесконечной красотой и трогательным безобразием, ошеломительный стык, сшивка противоречий. Порой, когда я шла по улицам, колышимым теплым ветром, чьи-то взгляды царапали меня. Был ли то мой страх быть везде чужой, никогда ничему не принадлежать? Я возвращалась домой слегка пьяная, думая, что придется мне теперь быть другой. Сидела дома несколько дней, чувствуя какую-то разбитость, смотрела, как бегает по квартире Луна, отчаянно пытаясь привлечь мое внимание. Утра мои начинались в мрачном настроении, а ночи подрывал муэдзин. Я все так же боялась уснуть, и слушала его голос в тишине, потому что мы жили в окружении нескольких мечетей. Я любила эту протяжную мелодию, змеившуюся ко мне. Жорж смотрел на мои перепады настроения молча. Часто пожатие его руки приводило меня в себя.

Порой я забываю, что ты здесь, и убегаю в себя. Прости…

Однажды он повез меня в долину Кадиши, полюбоваться красотой. Ее седые кедры колыхались под жгучим солнцем, с гор стекали волнующиеся водопады, врезаясь в беспощадные пропасти. Эхо тишины слушало память земли, у скал была история, камни осыпались под моими ногами. Я хотела остаться здесь, побыть еще. Жорж взял Луну на руки и отошел, чтобы оставить меня одну. Она обожала отца и как будто заново рождалась, когда переходила из моих рук в его. В ее голодных глазах я читала все, что была неспособна ей дать. Наверно, поэтому я не могла смотреть ей в лицо. В этой столь прекрасной долине я как будто отчасти вновь обрела дедушку. Может ли человек стать пейзажем? Мне показалось, что его душа запечатлена в каждом кедре передо мной.

Очень скоро Жорж захотел показать мне Ливан. Мы отправились по зеленой каменистой дороге на юг. Мимо меня проносились сосновые и дубовые леса, ослепительные сады, глубокие долины, крутые утесы, чистые родники, водопады и извилистые речки. Это изобилие запахов, красок и ощущений почти вымотало меня, так долго жившую за высокими стенами. В Саиде я отчасти оставила вспышки моих сомнений в узких и темных проулках восточных базаров. Казалось, я снова слышала голос Селены: «Смотри, Луиза: медь, ткани!» Здесь была толкотня, вопрошающие взгляды и запахи пряностей, дурманящий дух кофе, витавший по запруженным улицам, влажные содрогания жары и сладости. На плохо вымощенных улочках корзины ломились от засахаренных фиников. В ювелирных лавках золото покупалось на вес. На обочинах сидевшие на корточках мужчины продавали всевозможные медные изделия. Жорж взялся присматривать за Луной, она все время убегала, а я иногда начисто забывала о ее присутствии. Зачастую я не замечала, что она выпустила мою руку и ускользнула куда-то между прилавками. Придя в себя, я почти удивлялась при виде ее на руках у отца.

Твоя Луна здесь, она танцует сквозь твои дни. Луна, на которую ты не смотришь, а она молит твоей любви.

Мы вернулись в Бейрут, нам вслед светило закатное солнце. Полная луна, омытая его последними оранжевыми лучами, казалось, как никогда готова принять эстафету дневного светила.

Она светит в ночи, иногда тонким серпиком, иногда огромным кругом, а ты ее не видишь.

Свинец моих войн понемногу утекал.

Кто я, затерянная в моих загадках?

Бейрут был городом чарующим, зазывным и пестрым. Он никогда не молчал, его рокот было не спутать ни с каким другим. Он дышал, потягивался и трепетал под негой своего неба. Среди раздраженных автомобильных гудков город заполнял голос муэдзина, глухой и протяжный. Низкий, монотонный, он пробирался по улицам, торя темные аллеи. Он поднимался над городом как мистическое желание, которое будило прохожих, придавленных влажной жарой. Запах помойки и стряпни летел над сухими тротуарами. Визжали тормозами машины, орали коты. Я замечала орфографические ошибки на вывесках магазинов, телефонные провода обвивались вокруг старых столбов электрическими спагетти. Смех торговцев и липнущая к белым зданиям пыль задавали ритм жизни. Мои пустыри оставались пустырями, иссушенными скитанием. По утрам я пила кофе с кардамоном на мозаичной террасе, слушая муэдзина. С Луной становилось с каждым днем все труднее, как будто она устала выклянчивать редкие рассеянные поцелуи. Часто она выбегала на террасу и швыряла на пол одну из своих кукол, ожидая от меня реакции, все равно какой. Но я никогда никак не реагировала. Она убегала в свою комнату, а я оставалась сидеть неподвижно, уставившись на куклу, которая так же неподвижно лежала на прекрасной мозаике. На улице суетились торговцы, предлагая свои фрукты и овощи певучими голосами, перемешанными с молитвой. Жара и пыль уже жгли мне ноздри. Позже я буду петлять по улицам в поисках манакиша, горячего мягкого пирога, посыпанного тимьяном. Куплю газету на улице Фурн-эль-Хайек, у продавца, который помнил, что встречал папу в одну из его поездок. Он спросит, как я поживаю, и я отвечу ему как всегда: «Все хорошо» веселым голосом. Я знала, что он рассмеется, и зубы у него будут такие же желтые, как вчера. Я больше не задавалась вопросом, чем буду заниматься завтра, и вечером никогда толком не знала, что делала весь день. Я не мешала времени течь, как ему хочется. Его поток был непрерывен. Оно то поджидало, то бежало, забывалось в цветущих садах и, наконец, засыпало. Все здесь пахло, сухим запахом уличной пыли или изобильным – маринованной курицы. Едким запахом помоев или нежным – трепещущей земли. Я полюбила вкус Ливана. Он наполнял ароматами мои сны. Это был вкус чеснока, петрушки и тимьяна, утра, полного кардамона, и неба, которое улыбалось над крышами домов.

Каждое воскресенье мы отправлялись на экскурсию, Жорж непременно хотел, чтобы я освоилась в этой стране, планируя в ней остаться. Мы находились под французским протекторатом. Я иногда говорила на этом языке, который учила в школе. Я помнила уроки сестры Анаис: «Je, tu, il, nous, vous, ils»[8]. Однажды, по дороге в Триполи, я увидела палатки армянских беженцев, теснившиеся на пустыре. Мое сердце остановилось. Тысяча позорных картин бросилась мне в лицо: изнурительный переход через пустыню, душные лагеря, грязь и смерть, царящие повсюду, изничтожающие наши жизни, сотрясающаяся от рыданий Мария, отчаянным голосом зовущая маму и Прескотта, мое замаранное тело на пыльной дороге… Я отвернулась.

Наконец мы приехали в Триполи. Со стен маленького замка Муссалайха я смотрела на дома, прилепившиеся друг к другу до духоты. Букеты белья расцветали на грязных террасах. На извилистых улочках восточных базаров ремесленники резали по дереву и ковали медь. Я нашла Триполи шумным и пестрым, душным и завораживающим. С удовольствием пробовала я восточные сладости: знуд-эль-сит, тончайшее хрустящее слоеное тесто с легким ароматным кремом, карабиж, фисташковое лакомство, скрытое под душистым муссом. Луна обожала его и походила на маленького Деда Мороза с сахарной бородой. Янтарные завитки тонкого, как ниточки, теста соседствовали с фисташками и миндалем, а розовая вода тихонько засыпала в сахарном сиропе.

В следующие выходные мы отправились в горы. Я поднималась все выше, карабкаясь по невидимым ступенькам, чтобы коснуться неба.

Там, на облаке, Жиль. Однажды я протяну руку и почувствую его прикосновение…

Стемнело, надо было возвращаться. Жорж и Луна обогнали меня. Я остановилась, давая своей душе настояться на этом дивном пейзаже. Ливан раскинулся у моих ног в полноте огней, создававших иллюзию, что я не одна. О чем думают все эти люди, увязающие в каждом из городов мира? Просыпаются ли они порой ночами, взмокшие от неотвязных вопросов, пьяные от ответов? Бывает ли, что утро придавливает их на мгновение, когда они открывают глаза? Мир вдали продолжал свой бег, свое глухое кипение. Саламе в Египте, Мария в Алеппо, а Жиль…

Где ты? Как бы мне хотелось быть с тобой рядом! Жиль, всех птиц мира не хватит, чтобы принести тебе мои зерна пшеницы и засыпать в твое сердце урожай детства. Ничего никогда не хватит.

Однажды вечером Жорж привел меня на высоту 950 метров, на склон горы Саннин, в ресторан, где все столики были заняты. Баранина с кедровыми орехами, табуле, чесночная паста и много других блюд теснились на радушно накрытом столе. Хумус, пюре из нута, и мутабаль, пюре из баклажанов, просыпались в вихре оливкового масла. Тонкие арабские лепешки забывались в нем.

– Ешь, Луиза.

Было жарко, смех змеился среди успокаивающего дыма наргиле. Запах медового табака пьянил меня. Певица отпускала арабские песни в небеса. Вино полилось в наши бокалы. Облако огней мерцало на соседней горе.

Я хочу все забыть, я не хочу больше дней, не хочу больше ночей.

Жорж смотрел на меня блестящими глазами. Возможно ли, что Луиза наконец счастлива? Он погладил мою руку с такой любовью, что я утонула в его глазах, убаюканная любящим взглядом.

Сегодня вечером я – то, что есть во мне лучшего. Сегодня вечером я – мой апогей.

Ночью дождь плакал над Бейрутом безутешными слезами. Никогда я не слышала такого ливня. Капли стучали по крышам, как пули вольных стрелков, и размывали небо. Я встала и бродила по квартире, закутавшись в мысли. Было тяжко, словно наступила ночь конца света, и мне подумалось, что утро никогда не придет. Я зашла в комнату к Луне. Она спала, прижав кулачок ко рту.

Почему же я не могу полюбить тебя? Почему я не мать?

Под утро белесый свет наконец забрезжил под потоками воды, которая продолжала изливаться на нас. Пришлось ждать целую неделю, пока туман вновь уступил место лету. Бурная вода унесла вечный осадок отсутствия. И однажды, невесть почему, солнце омыло небо и вернуло птиц, которые, казалось, вымерли. Жизнь пошла своим чередом, кипящая и хрупкая. Я дышала этой землей, больше всего на свете желая снова уплыть в бесконечность. Но мои зияющие раны постоянно напоминали мне о ночи, в которую я была погружена. Сердце по-прежнему липло к дегтю воспоминаний, накрывая каждое содрогание жизни, и голова шла кругом, повергая меня в яростные бури, нарушавшие равновесие моей души.

28

Через год после нашего переезда в Бейрут я проснулась от знакомой тошноты. Я снова ждала ребенка. Новый камень перегородил мою дорогу, вынудив меня жить в этом чужом теле. Во мне трепетало дыхание, но оно было не мое. Жорж был так счастлив, что я не посмела поделиться с ним своими страхами. Я играла любящую мать, и гордую, такую гордую! Луна мало-помалу приучалась меня ненавидеть, ведь я никогда не была по-настоящему с ней. Она постоянно бросала мне вызовы, наказывая за мое вечное отсутствие. Я знала, что надо сделать, чтобы прорвать плотину, но по-прежнему была неспособна протянуть ей руку и наблюдала, почти заворожено, как убывает моя луна.

Что я могу передать тебе, я, у которой ничего не осталось?

Мой живот стал круглым, как глобус в дедушкином кабинете. Мне вспомнилась маленькая девочка, тычущая пальчиком в глобус: «Смотри, дедушка, я обошла вокруг Земли!»

Я прижимала палец к своему животу.

Я обошла вокруг Земли… Кто ты, еще не родившийся?

Наверно, время все же отчасти притупило боль, потому что девять месяцев я прожила почти спокойно. Крошечное дыхание, трепетавшее во мне, вернуло мне немного жизни. Я стала разговаривать с этим некогда вытоптанным чревом.

Нас двое, кто бы ты ни был.

Однажды утром Луна застала меня согнувшейся пополам в ванной. Она побежала за отцом с криком:

– Мама умирает! Мама умирает!

Меня немедленно отвезли в больницу. Всю дорогу Жорж не выпускал мою руку. Боли скоро стали нестерпимыми. Я кричала.

Почему ты так сильно бьешься у меня в животе? Неужели тебе так не терпится родиться?

Меня привезли в белую палату. Надо мной склонился мужчина.

– Дедушка? Это я, Луиза! – сказала я ему.

Мне сделали укол. Я боролась, чтобы не провалиться в беспамятство.

– Не оставляйте меня одну в темноте!

Я снова увидела чужое лицо, меня обдало зловонным дыханием. Пустая дорога, багровая ночная рубашка. И то же ощущение, будто вдруг промокла.

– Нет, нет! Помогите!

Я узнала Жоржа.

Что он здесь делает?

– Жорж, не позволяй им! Жорж!

Я различила его лицо, искаженное страхом, потом все вновь погрузилось в темноту и тишину. Без сознания я оставалась долго, а когда наконец очнулась, мне почудился плач ребенка. Я увидела Жоржа, сидевшего рядом. Я умерла? Я хотела позвать его, но не смогла издать ни звука. Наверно, он услышал мой безмолвный зов, потому что наконец посмотрел на меня. Бесконечное счастье озарило его лицо.

– Луиза!

Он покрыл мои руки поцелуями.

На земле хоть один человек счастлив знать, что я жива.

Детский плач стал громче. Жорж встал. Я хотела сказать ему, чтобы он не приносил мне этого нового ребенка, я слишком устала, но тут он положил мне на грудь маленькую девочку, такую чистую, такую нежную, что она тотчас завладела моим сердцем. Она открыла глаза и пристально посмотрела на меня. Мне показалось, будто я вижу себя, и я поняла, что дедушка был прав. Я отчетливо услышала его голос: «Любовь никогда не умирает. Она может быть отдана кому-то, но существует сама по себе, независимо от того или той, кому отдана. Смерть – сорная трава, которой зарастает наш сад, и мы должны выпалывать ее, чтобы она не заразила весь сад и не замучила цветы и деревья, роста которых мы терпеливо ждем. Есть время для печали и время для возрождения. Мы – плодородная земля. Если мы будем старательно орошать ее каждый день, она даст прекрасные плоды. Но бывает, что землю бьет град и плоды погибают. Вся трудность тогда в том, чтобы не унывать, дать ей отдохнуть, а потом посеять семена завтрашнего дня». Он оставил мне завещание мудрости, к которому я могла припасть. Я поняла, что он, наверно, следовал за мной все эти годы, несмотря на столько раз испытанное мною чувство брошенности. Это дитя, прижатое к моей груди, затопило все мое существо такой любовью, какой я никогда не чувствовала после событий. В отличие от Луны, родившейся от моих пустынь, которую я так и не смогла полюбить, эта крошка омыла мои иссохшие поля, стирая кровь, пропитавшую мои борозды. Она была второй мной, и я чувствовала, что должна во что бы то ни стало ее защитить. Во мне родилось небо, огромнее всего, что я могла себе вообразить. Около месяца я оставалась в больнице и каждый день любовалась сокровищем, которое извлекли из моей истерзанной плоти. Я решила назвать ее Амброй. Амбра, она так походила на Марию!

С тобой я заново перепишу историю, и пепел наконец развеется.

Ко мне зашла медсестра и осторожно заговорила со мной.

– Мадам, во время родов произошли осложнения. Вы больше не сможете иметь детей.

Какая разница, если у меня есть это дитя? Какая разница, если бездна наконец сомкнулась?

Я вернулась домой с ангелом на руках. Я настаивала, чтобы она спала с нами, но Жорж не уступил. Ночами напролет я смотрела на нее спящую. Ее комната была цвета неба, чтобы Жиль, дедушка и мама могли присматривать за ней. Я готова была благословлять мою бессонницу. Когда она открывала глазки, я не давала ей плакать. Я сразу брала ее на руки, чтобы она чувствовала, как молоко и жизнь тихонько текут в ее горлышко. Потом я садилась рядом с ней и впитывала ее голодным взглядом. Когда ночь мало-помалу светлела и пробуждалась улица, я закрывала глаза, унося в мои сны Амбру, оправленную в любовь.

Жорж каждое утро отводил Луну в школу перед уходом на работу, а я проводила целые дни с Амброй. Мне так нравилось купать ее, одевать, целовать. Я воскресала от ее звонкого смеха. Жорж смастерил мне переноску, и я могла весь день носить ее на груди. Я слышала, как бьется ее сердечко у моего, чувствовала, как бегут ее соки в моих венах. Я всегда наносила на кожу несколько капель лаванды, чтобы она запомнила мамин запах. Так отсутствующие присутствовали – ближе, чем когда-либо. Какими отрадными были эти дни! Одно-единственное существо могло возродить к жизни, и я в изумлении созерцала это чудо.

Луна, которой отчаянно не хватало моей любви, всю ее перенесла на сестру. Я часто заставала ее в комнате Амбры. Она смотрела на нее глазами, полными любви, ласково разговаривала с ней, целовала и нежила. Она всегда оставалась как бы с краю, я по-прежнему была неспособна включить ее в мою радость. Она напоминала мне обо всех грозах, которые я хотела забыть, и мешала моему бегству. Поэтому она исчезала, когда я входила к Амбре, как будто понимала, что не ко двору. Ей было всего пять лет, но жемчужинки грусти уже поблескивали в ее глазах. Сколько раз потом я жалела о своем невнимании…

Вся моя жизнь была сосредоточена на Амбре. Жорж, видя, что я посвящаю Амбре все свое время, попытался заговорить со мной о Луне.

– Ты недостаточно ею занимаешься. Она страдает от этого, – сказал он.

Я ничего не хотела слышать, замкнувшись в тысяче своих убежденностей.

– Луна меня не любит, Жорж. Она любит тебя.

Он без устали пытался объяснить мне, что я ошибаюсь, но я оставалась глуха к его доводам, потому что мне было невыносимо сознавать, что он прав. Я не желала этого видеть. И главное, Амбра, вернув мне немного жизни, подарила возможность снова испытывать эмоции. Слова, которые я столько раз силилась возродить под моим пером в последние годы, мало-помалу возвращались. Я написала для нее мое первое настоящее стихотворение после событий:

Амбра с глазами клена, ты смеешься с ветром. Твоя кожа в блестках тумана зажигает в небе огни. Ты пишешь свои сны на мерцающих облаках. Дик твой запах, но не ранен твой берег… Амбра с глазами клена, не попади сердцем в болота… Амбра с глазами клена, ты бесценное сокровище завтрашнего дня, бриллиант, рожденный из дегтя. Амбра с глазами клена, в тебе человечность.

Саламе навестили нас в Бейруте. Жорж нашел им квартиру рядом с нашей. Для меня было большой радостью повидаться с ними. Селена была красива как никогда. Она собиралась замуж за художника.

– Мы объедем всю Европу, Луиза! Я наконец увижу Италию и Францию! – сказала она мне.

Жизнь всегда выполняла малейшие ее желания, ее мечты сбывались без всякого труда. Она привязалась к Луне и сразу влюбилась в Амбру, которая покорила всю семью. Даже Зияд растрогался. Она махала своими крошечными ручонками, словно приветствуя всех, и всегда улыбалась.

Это была волшебная девочка. Она почти никогда не плакала и была до такой степени привязана ко мне, что я не сомневалась: это дедушка послал ее мне, чтобы исцелить мои раны. Она как будто чувствовала минуты моей слабости, даже когда находилась в своей комнате, а я – на другом конце квартиры. Она начинала плакать без причины, умолкая при виде меня. И все мои горести улетучивались. Она сделала свои первые шаги в один из таких дней, когда дождливое утро застало меня потерянной, в осаде небытия. Вдруг я увидела ее: она стояла передо мной и смотрела на меня, улыбаясь.

– Мама!

И не было больше бездн, не было больше слез. Дедушка, мама и все мои родные жили в этом ребенке. Та, кем я была когда-то, жила в этом ребенке. Все призывало меня подняться и жить сильнее прошлого, выше неба.

Нежная моя Мария,

Амбра так на тебя похожа, что я как будто вернулась в наши былые дни. Если бы ты ее увидела, твое сердце наполнилось бы любовью. И ты, наверно, сказала бы мне, что она – неопровержимое доказательство существования Бога. Она – неопровержимое доказательство жизни, этой жизни, которая столько у нас отняла, а сегодня подарила это дитя света, словно исправляя свои ошибки. Я думаю о тебе каждый день, моя маленькая Мария с нежным сердцем, и надеюсь, что ты не забываешь меня в своих молитвах.

Луиза

Каждое утро я бросалась в комнату Амбры, чтобы напиться росы, омывавшей ее сонные глазки. Я следила, чтобы в комнате всегда витал запах лаванды. Так мама постоянно была рядом с нами. Каждая секунда, проведенная с ней, была огромной радостью. Она делала мир просторнее и заставляла вновь биться мое сердце. Даже шрам в форме звезды на моей щеке больше не вызывал у меня отвращения. Когда ей было четыре года, я застала ее однажды утром сияющей от радости. Она протянула ко мне ручонки.

– Мама, мне сегодня приснилась птица, она приглашала меня в свою клетку, но я не могла войти. Тогда я подула на солнце, и оно превратилось в птицу. А клетка исчезла, и птица взяла меня с собой в небо. А потом пришла ты, и мы вместе остались в небе, и…

Каждая частица моего существа таяла, слушая ее; я всматривалась в голубые глазки цвета бесконечности. Ее тонкий голосок, похожий на Мариин, поворачивал годы вспять, когда я будила ее утром и она рассказывала мне свои сны.

Однажды я была потрясена, услышав, как Луна разговаривает с Амброй.

– Давай играть, как будто я твоя мама, я буду любить тебя и целовать. Буду делать все, чего мама не делает со мной.

– Но я же тебя люблю, Луна! – ответила Амбра.

Вечером за ужином Амбра посмотрела на меня и проговорила своим мелодичным голоском:

– Мама, почему ты не любишь Луну?

Неужели так очевидно, что я не люблю мою старшую дочь? Даже Амбра почувствовала, и это глубоко опечалило меня.

– Полно, милая, я люблю ее!

С тех пор я пыталась быть добрее к Луне, расспрашивала ее о школе и подругах. Она удивилась и обрадовалась этой перемене, но я никак не могла заинтересоваться ею всерьез, и все мои попытки сблизиться повергали ее еще глубже в смятение. Она смотрела на меня пристально, словно хотела сказать: «Не притворяйся, что ты моя мать, я ведь знаю, что ты меня не любишь». Она закрывалась в своей комнате, и я ничего не делала, чтобы ее остановить.

Иногда я была готова открыть дверь и заключить ее в объятия, но так и стояла, держась за дверную ручку, наедине со своими слабостями.

* * *

Стыд душит меня, когда я пишу эти строки, дитя мое. Что ты подумаешь обо мне, о женщине с каменным сердцем, которая не сумела стать матерью? Я хотела бежать от воспоминаний, но слова, слишком долго прятавшиеся в моем аду, рвутся наружу, и я не могу их удержать. Мне бы так хотелось пощадить тебя, рассказать другую историю… Когда я думаю о малышке Луизе, такой восприимчивой, такой чистой, создававшей свои стихи из фрагментов жизни, собранных повсюду, меня охватывает ужас. Утренняя роса превратилась в грязь, и я не могу ничего другого, кроме как свидетельствовать обо всем этом…

* * *

Я любила гулять по Бейруту с Амброй, она была внимательна ко всему и всегда делала забавные и тонкие замечания. Мы шли, держась за руки, танцевали, перепрыгивая из одного дня в другой.

– Смотри, мама, цветы выросли в траве нарочно для тебя!

– Смотри, мама, зеленое солнышко хочет нам что-то сказать!

Я останавливалась и прислушивалась.

– Нет, мамочка, надо закрыть глаза!

Мы закрывали глаза, подставляя лица солнечным лучам.

– Ты слышишь, мама?

Я не двигалась.

– Солнышко говорит, что любит тебя больше неба.

Она клевала мою руку поцелуями.

– Оно говорит, что любит тебя больше всех на свете птиц.

Я прижимала ее к себе. Все торговцы и соседи ее обожали и всегда очень приветливо здоровались с нами.

– Доброе утро, Амбра. Куда это ты идешь?

– Мы с мамой идем поздороваться с птицами и деревьями.

Однажды мы услышали в небе гудение. Это был самолет, а за ним тянулась по небу белая полоса.

– Мама, смотри! Самолет везет облака!

Мы остановились в сказочно красочном саду и играли, как будто мы цветы. Надо было выбрать, какой ты цветок, и стоять, крепко упираясь ногами в землю. Амбра неизменно была розой, я – маргариткой.

– Не смейся, мамочка!

– Почему? Думаешь, цветы не смеются?

Она кинулась к венчику одного из окружавших нас цветов и все остальное время следила за ним, прижав ухо к лепесткам в надежде услышать, как расцветает бутон смеха.

– Да, мама, он смеется!

Мне тоже было предложено прижаться ухом к лепесткам цветка. Я смеялась, лежа в траве, пока стая ворон не потревожила мой покой. Я вся напряглась, я так ненавидела их, но и тут Амбра отогнала страхи.

– Мамочка, вороны глухие? – спросила она.

– Почему, милая?

– Потому что они все время спрашивают: «Как? Как?!»

Она прижалась ко мне, и я забыла все острия мира. Потом она бегала вокруг клумбы с цветами. Теперь она как никогда походила на чудесную бабочку с яркими переливающимися крылышками. Ее волосы будто гнались за ней, колыхаясь на легком ветерке. Она раскинула руки как крылья. Я встала и побежала с ней рядом. Вдруг она остановилась у дерева, листва которого шевелилась на ветру.

– Смотри, мама, кто-то танцует на дереве.

Я обернулась и вдруг почувствовала присутствие Жиля. Жиля, который подарил мне первый в жизни поцелуй под плакучей ивой… Я закрыла глаза и снова почувствовала, как его губы прикасаются к моим.

– Мама, с кем ты говоришь?

– Я говорю с теми, кого люблю.

– А где они?

– Они живут на облаке.

– Мы можем пойти к ним в гости?

– Это они приходят к нам. Закрой глазки. Ты чувствуешь их в своем сердце?

– Как они вошли в мое сердце, я ведь не открывала им дверь?

– Ты хочешь, чтобы они ушли?

– Нет. Я их люблю.

Я долго молчала, обласканная послеполуденным теплом, омытая солнечным светом. Амбра украдкой наблюдала за мной. Она обхватила ручонками мою шею.

– Мама, почему ты грустная?

Я путалась в объяснениях, как потерянный ребенок.

– Это из-за твоей мамы? Знаешь, она не пришла к нам, наверно, потому, что очень занята на своем облаке! Правда, мама?

Я закрыла лицо рукой, чтобы она не увидела моих слез, но скрыть их от нее не смогла.

– Мама, а в слезах плавают рыбки?

Ее бесконечные вопросы всегда начисто развеивали мою грусть. Жизнь не могла устоять перед ее невинностью и становилась прекраснее.

Я живу только для тебя.

Каждый вечер предвещал час разлуки. Я с кровью отрывала себя от этого зачарованного мира. Мы шли обратно по обрызганным светом улицам, держась за руки. Иногда покупали по дороге мороженое. Я вгрызалась зубами в эту летучую жизнь, которая сегодня как будто наконец успокоилась. Неужели надо было отнять у меня все, что я имела, чтобы подарить мне это чудесное дитя? Когда мы подходили к дому, я всегда медлила, мне хотелось, чтобы минуты, проведенные нами вместе, никогда не кончались. Но надо было возвращаться к Луне и Жоржу. Рассказать им, как прошел наш день, дать Амбре поиграть с сестрой.

Я живу в этом ребенке. Мы все живем в этом ребенке.

Порой она не слушалась. Наказания я всегда предоставляла Жоржу, сама не могла даже повысить на нее голос, сердце у меня разрывалось. Однажды он пригрозил конфисковать у нее куклу, которую она не пожелала убрать на место. Она долго размышляла, хмуря бровки, как когда-то Мария, и посмотрела ему прямо в глаза.

– Хорошо. Ты можешь ее забрать.

Жорж громко расхохотался, и никто больше словом не обмолвился о наказании. Через несколько месяцев она опрокинула вазу на красивый персидский ковер в гостиной, и Жорж, рассердившись, потребовал, чтобы она попросила прощения. Она удивилась.

– У кого я должна просить прощения, у ковра или у вазы?

Жорж отказался обсуждать этот вопрос и велел ей идти в свою комнату.

– Ты не выйдешь отсюда, пока не раскаешься в своих проступках.

Я молила ее про себя раскаяться как можно скорее, чтобы мы могли поужинать все вместе. Мое сердце подпрыгнуло в груди, когда я услышала, как она зовет Жоржа: я была уверена, что она извинится.

– Папа, иди сюда! Ты забыл закрыть дверь!

Амбра даже упрямилась так очаровательно, что он был не в силах привести свои угрозы в исполнение. Но она никогда не пользовалась терпимостью Жоржа, и в ней не было никакой дерзости. Однажды за ужином она горько заплакала. Ее плечики жалобно вздрагивали.

– Я одна в этой семье не умею читать и писать! – сказала она.

Луна тотчас обняла ее и поцеловала.

– Да, зато ты самая чудесная, Амбра, милая.

Она увела ее в свою комнату и стала читать ей сказку. Я хотела поцеловать Луну за то, что она любила Амбру так же, как я, но что-то, чего я по-прежнему не понимала, помешало мне это сделать. Я прижалась ухом к двери, чтобы послушать сказку и все же разделить эти минуты с ней, хотя она этого не знала.

Амбра обожала сестру и пыталась во всем ей подражать. Она постоянно задавала мне вопросы о ней: «Мама, вы достали Луну с неба?», «Скажи, мама, Луна знакома с солнцем? Она дружит со звездами?»

Однажды Луна пролила молоко на пол. Жорж велел ей сидеть в своей комнате. Амбра печально последовала за сестрой, но потом вдруг выбежала в гостиную. Она пнула Жоржа ногой и вернулась в комнату Луны.

– Ну вот, Луна, я наказала его за то, что он тебе сделал, – сказала она.

Дни текли мирно. Я держалась за единственный свет моей жизни, за ангела, посланного мне после стольких испытаний. Я врачевала мои открытые раны, находя убежище рядом с ней каждый раз, когда давала слабину. Иногда я протягивала руку, чтобы потрогать ее и убедиться, что это не сон, что она существует на самом деле.

Когда ей исполнилось шесть лет, пришлось набраться решимости и отдать ее в школу. Для меня это была новая рана. В школу мы отправились вместе, я шла со свинцом в сердце, она с крылатым нетерпением, почти танцуя.

– Ты идешь, мама? Я опоздаю!

Мы подошли к черной решетчатой ограде. Я увидела другую решетку… Амбра тысячу раз поцеловала мои щеки. Как будто тысяча птиц клевала горькие семена, забирая их у меня.

– Мама, ты обещаешь мне, что не будешь грустить?

Как она была прекрасна! Я не переставала восхищаться этим чудом. Она улыбнулась мне в последний раз и исчезла среди других детей. Две девочки, затерявшиеся в пансионе в Алеппо, всплыли в моей памяти…

Весь день я извлекала на свет горькие воспоминания, лихорадочно ожидая школьного звонка. Я пришла к ограде за час до конца уроков.

Я найду учительницу, которая будет давать ей уроки дома, чтобы ей не пришлось возвращаться сюда.

Прозвенел звонок. Двор наполнился фигурками, среди которых я узнала Амбру, оживленно болтающую. Она увидела меня и побежала ко мне.

– Мама! Я научусь читать и писать. Как ты! И у меня уже есть три настоящие подруги! – с восторгом сообщила она.

На обратном пути она рассказала мне, как прошел ее день. Целый день счастья. Мне стало грустно при мысли обо всех этих днях, которые придется провести без нее.

Амбра училась грамоте с огромным удовольствием. Мне нравилось смотреть, как она старательно выводит буквы. Я подарила ей маленький синий пенал, чтобы он всегда был с ней.

– Мама, смотри! Я написала настоящее стихотворение. Как ты!

Я взяла листок и увидела ее шаткий почерк.

Радуга: Радуги жевут ф небе. Гаварят, што радуги женят сонце и дошть. Патом сонце па-просит руки дошдя и дошть шдет этаго с нитирпением, но радуги этаго не хатят, патамушта если дошть женица на сонце, радуг больше не будит. Типерь они дражат от страха и паэтаму фсе време идет дошть.

– Тебе нравится, мама? Это для тебя!

Каждый год я получала письма от Марии. Все проходило цензуру монастыря, и она не могла писать мне свободно. Я чувствовала, как сквозят между строк усталость и печаль.

Нежная моя Мария,

Я получила твое письмо. Тебе обязательно надо немного отдохнуть, я настаиваю. Жизнь, которую ты ведешь в монастыре, так тяжела! Почему бы тебе не приехать сюда к нам на какое-то время? Я попрошу Жоржа сделать все, чтобы тебя отпустили на несколько недель. Мария, звездочка моя, я так тебя люблю! Амбра растет и с каждым днем все больше похожа на тебя. Остался один цветок, они не смогли его вырвать. Я всегда рассказываю ей о тебе, и она просит тебя поцеловать.

До очень скорого,

маленькая моя Мария.

Твоя Луиза

Любовь, которую я питала к Амбре, воскресила меня. Я стала мягче с Жоржем и Луной. Получив достаточно любви, я научилась и давать ее. Но Луне уже исполнилось десять лет, слишком поздно было исправлять ошибки. Ее сердце, чрезмерно долго остававшееся без живительной влаги, зачерствело. Она больше ничего от меня не ждала. Я подмечала, как она хмурится, когда я приближалась к ней. Всю свою любовь она перенесла на Жоржа и Амбру. Мы жили параллельными жизнями, которые пересекались только по прихоти географии. Я не смогла дать ей имя при рождении, а теперь она не могла называть меня мамой. Я была для нее Луизой.

– Луиза, ты опять убирала в моей комнате? Я же тебе сказала, не надо!

– Луиза, я сегодня вернусь поздно. Я иду к Нур.

Луиза то, Луиза сё. Однажды, выведенная из себя, я решила с ней поговорить.

– Я не хочу, чтобы ты называла меня Луизой.

Она испепелила меня взглядом.

– А как мне тебя называть?

– Мама.

У нее вырвался смешок, пронизанный равнодушием.

– Но ты мне не мать, Луиза. И никогда ею не была.

И она, отвернувшись, ушла.

Это правда, я никогда не была тебе матерью. Произошла ошибка на раздаче.

С этого дня меня вполне устраивало, что она зовет меня Луизой. Луиза и Луна, двое, не имеющие ничего общего, но живущие под одной крышей. Это было так, а не иначе, и нам все же удавалось, благодатной силой Амбры, сосуществовать почти нормально. Когда мы вчетвером выходили в Бейрут, мы были Саламе, дружной семьей. Мне удалось невозможное. Любовь вернулась ко мне в глазах ребенка, и я восстановила свою жизнь. Жорж в полной мере оценил перемену во мне. Нам было хорошо вдвоем. А дыры, скрывающиеся за моим радостным видом, стали меньше.

– Я так счастлив, что ты моя жена, Луиза, – часто говорил он мне.

А я счастлива, что ты подарил мне Амбру.

Я снова стала писать настоящие письма Жилю, который никуда не уходил из моих мыслей. Благодаря Амбре боль от его утраты значительно смягчилась. Я писала на листках бумаги, складывала их в виде птицы или кораблика и отпускала по воде.

Жиль,

Я теперь почти что целая женщина. Я залатала печаль и сшила дни бегства. Я думаю о тебе каждый день и знаю, что ты видишь, как я живу в радости, потому что рядом со мной Амбра. Рождалось ли на свет более восхитительное дитя? Она моя жизнь, Жиль. Вся моя жизнь. С ней все начинается вновь, и все снова возможно. Она надежда, и смех, и весь небесный свод. Жиль, я знаю, что частица твоей души бьется в ней, и я счастлива. Все поправимо, все беды, столь жестоко поразившие нас, потому что я сочиняю другую мелодию. Я уверена, что ее ноты дойдут до тебя.

Твоя Луиза

с деревянным сердечком в огне

27 января 1930 года Амбре исполнилось семь лет. Она как никогда походила на Марию – голубоглазая, светловолосая. Исходившая от нее нежность переворачивала мне душу. Я ласково разбудила ее.

– Мама! Знаешь, сегодня мой день рождения!

– Правда?

– Ну, мамочка, ты же знаешь, что я родилась двадцать седьмого января!

– С днем рождения, душа моя!

Она бросилась мне на шею. Я почувствовала, как ее теплое тельце затрепетало в складках утра. Я надела на нее красивое небесно-голубое платье и вплела ленты в волосы. Погода стояла великолепная.

– Смотри, Амбра, солнышко сегодня светит специально для тебя.

– А в другие дни оно светит для тебя, мамочка. Чтобы ты больше никогда не грустила.

– С тобой мне никогда не грустно, любовь моя.

Она достала из ящика стола листок бумаги и протянула мне.

– Это тебе, мамочка. Подарок на мой день рождения.

Я развернула белый листок. Она нарисовала меня маленькой девочкой в большом доме в виде солнца. Еще изобразила черные тучи и меня, большую, с маленьким солнышком над головой, в котором нарисовала себя. Над рисунком она написала большими буквами: «Я люблю тебя навсегда, мама. Да здравствует жизнь!» Я была так взволнована, что не смогла удержаться от слез. Она утешала меня, похлопывая по спине, как делала я, когда она плакала. Мы позавтракали все вместе. Жизнь казалась мне невероятно легкой в то утро.

Я собрала все осколки моего детства и создала это сокровище. Я соткала для нее горизонт счастья, чтобы ничто никогда не ранило ее.

Я осталась дома, чтобы приготовить настоящий праздничный обед. Жорж предложил отвести Амбру за покупками, она обожала бродить по восточным базарам. Она повисла у меня на шее, и я крепко обняла ее.

Она лечит меня от меня, она лечит меня от всего.

– Я тебя люблю, мамочка, – сказала она.

Я смотрела, как мое сокровище уходит, пританцовывая в чудесных белых туфельках с пряжками. Она обернулась и улыбнулась мне самой прекрасной своей улыбкой.

До скорого, мой ангел!

Я суетилась, чтобы все закончить вовремя, мне надо было приготовить все любимые блюда моей Амбры. Луна хотела мне помочь, но я не обращала на нее внимания, все мысли были заняты днем рождения любимой дочери.

Ненависть растет в саду луны, и я ничего не вижу. Я продолжаю свой бешеный бег, не замечая колючек.

Луна ушла и закрылась в своей комнате.

Она знает, что нелюбима, но ей всего одиннадцать лет. Ее сердце кровоточит уже давно, но она не находит слов.

В полдень я расставила все блюда на столе. Луна украсила квартиру. Все было готово. Прошел час, а зеница моего ока не вернулась. Глухая тревога нарастала во мне, но я постаралась ее прогнать, ведь это был день рождения, и не стоило сковывать его рамками расписаний. Я вышла на террасу, посмотреть, не задержались ли Жорж и Амбра на улице, болтая с соседями, но не увидела их. Все, что я приготовила с такой любовью, остывало на столе.

В дверь позвонили. Было в этом звонке что-то пугающее, словно сама судьба призывала к порядку. Я побежала, чтобы выбранить Жоржа, потому что он опоздал и забыл ключи. Я открыла дверь. Передо мной стоял незнакомый человек. Его лицо было помечено стигматами несчастья.

– Вы Луиза Саламе?

– Да. Что случилось?

Выражение моего лица напугало его. Он не решался сказать то, что должен был.

– В чем дело? – спросила я мертвым голосом.

– Произошла авария… Ваш муж и ваша дочь… Они погибли на месте…

Я замотала головой.

– Нет, нет, вы ошибаетесь! Мой муж скоро вернется с нашей девочкой. Сегодня ее день рождения, ей семь лет. Мы подарим ей лошадку-качалку. Деревянную лошадку, как сердечко Жиля… Вы можете их подождать. Налейте себе что-нибудь выпить. Они вернутся с минуты на минуту. Я сделала обед, все готово.

– Мадам, мне очень жаль…

Луна подошла ко мне и взяла меня за руку. Я почувствовала, как ее тепло разбилось о мою каменную ладонь.

Почему у меня отняли мою драгоценность? Почему не забрали другую?

Я превратилась в соляной столп, и еще живое воспоминание, то самое, от которого, я думала, мне наконец удалось бежать, вернулось, как удар в лицо. Два голубых глаза на пике, горящий дом, окровавленная дорога и выстрел в ночи.

Вороны победили.

Я стала другой – такой, как прежде, черпая в своей ненависти силу выжить.

Мне пришлось в последний раз увидеть ушедших.

Вы ли это, лежащие здесь, неподвижные узники льда?

На Амбре еще было ее голубое платьице, порванное и окровавленное.

Небо раскололось и упало на меня. Я хотела рухнуть, превратиться в смородиновый куст, чтобы моя кровь стала сладкой, а боль была лакомством. Я хотела бежать к другой памяти, перекрыть поток, опустошающий мою душу. Избыть пепел и горькие плоды.

Я убью тебя, Боже! Я убью тебя!

Похороны состоялись через три дня. Луна стояла рядом со мной, невидимая, даже не пытаясь больше меня утешить. Моя луна мало-помалу покрывалась кратерами. Все было слишком поздно и окончательно. Ничего никогда нельзя будет исправить. Я простилась с последней лаской пыли, и мои сухие глаза в последний раз впились в два гроба. Гробик Амбры был такой маленький… Только ангел мог в нем поместиться. Не закрывайте его совсем, ей будет страшно одной в темноте. Амбра, я слышу твое дыхание в глубине моего сна, когда мои веки забывают, что видели глаза. Я чувствую, как набухает твое сердечко в трепете моих ночей. Во мне течет ручеек памяти. Я жажду твоего смеха и твоих пронзительно голубых глаз. И твой мелодичный голос омывает берег моей души. Я поручаю ее тебе, Жиль. Позаботься о ней, прошу тебя. Я хочу, чтобы она жила на облаке рядом с вашим. Позаботьтесь о ее благости, чтобы ничто не ранило ее там, в небесах. Раскрасьте ее сны в голубой цвет, омойте ее лавандой и оставьте гореть все звезды, ведь она боится темноты. Расскажите ей сказку про разноцветную бабочку, возьмите ее на руки и скажите, что я тоже скоро приду. Утешьте Жоржа, ведь ему придется теперь жить без меня. Он пытался меня спасти, но не смог.

Саламе, приехавшие на похороны, пытались меня поддержать, несмотря на собственное горе. Они смотрели, как я брожу по квартире с каменным лицом, механически делая повседневные дела. Однажды утром Муна заставила меня сесть.

– Луиза, прошу тебя, поедемте с нами в Египет, ты и Луна. Вы не можете оставаться здесь одни.

Папа и мама познакомились здесь, в Бейруте. Быть может, они повесили на какой-нибудь кедр способ употребления жизни?

– Луиза, ты слышишь меня?

Я не могу тебя слышать, Муна. Никакие ваши слова не облегчат мою боль. Моя душа неизлечима. Она упала в пропасть, она засыпана землей. Я больше не могу дышать. Пусть меня наконец похоронят, все равно я больше ничто.

Саламе были заботливы, так заботливы, что я вздохнула с облегчением, когда они уехали в Египет и я смогла наконец предаться отчаянию. Я даже не пыталась противиться, это был напрасный труд. Высокая волна унесла меня на другой край моря. Я плыла по воле волн, наталкиваясь на все рифы, попадавшиеся на моем пути. Какая-то струна со звоном лопнула в моей душе, и я осталась одна, безнадежно одна перед опустошенной бесконечностью. Иногда я открывала глаза и видела у своей кровати Луну.

Что она здесь делает? Почему она еще жива?

Я отворачивалась, предпочитая смотреть в стену, чем видеть перед собой живую Луну.

У меня отняли любимую дочь и оставили мне другую, ту, которую я так и не сумела полюбить. Почему, почему? Я уплатила всю дань, какая только есть на свете, почему же у меня забрали душу?

Саламе оставили мне денег. Было на что жить, но я поняла, что должна чем-то заняться, если не хочу сойти с ума. Для начала я стала принимать заказы на швейные работы. Целыми днями шила, вышивала, штопала. Я жаждала все чинить, как будто смысл жизни заключался в рваных тканях, проходивших через мои руки. Я избегала общения, чтобы не читать в чужих глазах поразившее меня проклятье. Всем занималась Луна. Она готовила, убирала, ходила за покупками, и все это помимо учебы. Я не видела, что она отдаляется от меня с каждым днем. Я делала все машинально и просила все больше работы, потому что спала меньше, чем когда-либо. Я везде оставляла свет включенным. Ночные страхи накатили с новой силой. Однажды меня так напугал один из тех жутких кошмаров, не дававших мне покоя по ночам, когда я была слишком измучена, чтобы бодрствовать, что я дотащилась до комнаты Луны. Я села на пол у ее кровати. Мне нужен был кто-то рядом, все равно кто. Ее ровное дыхание мало-помалу успокоило меня. Я постаралась скрыться, пока она не проснулась, наверно, в очередной раз упустив дарованный нам шанс обрести друг друга. У нее никогда не было матери, теперь она унаследовала выжженную землю, и этот тяжелый климат заставлял ее покидать дом как можно чаще, оставляя меня в одиночестве, как я оставляла ее.

Дорогая Луиза,

Я узнала о постигшем тебя несчастье. Я буду молить Бога принять к себе нашу Амбру. Я молюсь и за тебя тоже, чтобы ты нашла в вере силу, в которой нуждаешься.

Да благословит тебя Бог.

Мария

Мне не нужен твой Бог, Мария. Мне не нужен этот Бог-душегуб, который убивает все наши радости.

Когда Луне исполнилось тринадцать лет, я вдруг поняла, что она стала женщиной, а я во всем оплошала. Что-то дикое и горделивое исходило от нее. Остатки ее любви, которую слишком долго не замечали, окрасились горечью. Я больше не могла обратиться к ней, не получив в ответ жестокого удара.

– Молчи, Луиза. Это по твоей вине они умерли!

Наши стычки будто выпускали из меня всю кровь. Я лежала на кровати и падала, падала, почти проваливаясь в безумие. Мне казалось, будто душа моя прозрачна и весь ропот мира заполоняет ее. Навалившаяся мука была такой густой, что я отчаянно цеплялась за прутья кровати, чтобы меня не погребло совсем. Я держалась за них, чувствуя, что у меня нет больше тела. Меня не было.

В день, когда мне исполнился тридцать один год, я почувствовала такое удушье, что вышла на террасу, готовая броситься в пустоту. Я тяжело села на парапет, глядя на улицу. Я ни о чем больше не думала. Наверно, в тот день я погрузилась в бездну глубже, чем когда-либо. Я уже собралась прыгнуть, как вдруг увидела одну из соседок у окна. Она держала на руках дочурку, стоя ко мне спиной. На девочке было такое же голубое платьице, как у Амбры в день аварии. Она помахала ручонкой и улыбнулась мне. Меня удержали ее ласковые глаза.

В руке у девочки был карандаш, как будто она хотела сказать мне: «Пиши, Луиза, пиши!» Потрясенная, я не могла отвести от нее глаз.

И снова ты спасаешь меня от моих бездн.

Соседка закрыла окно и задернула занавески. Девочка исчезла, оставив меня одну на парапете террасы, с висящими над пустотой ногами и сердцем.

Назавтра, не в силах больше сидеть взаперти в квартире, пронизанной воспоминаниями, я решила поставить перед домом стол, чтобы стать поэтессой для всех и продавать остатки эмоций прохожим. Мне пришлось сделать над собой нечеловеческое усилие, ведь соседи почти не видели меня в последние два года. Работу приносила мне Луна. Они пришли толпой поздороваться со мной, поговорить. Не раз меня одолевало искушение послать все подальше, и мне приходилось впиваться ногтями в ладони, чтобы не крикнуть им, что я не хочу ни их жалости, ни заботы. К счастью, через несколько дней парад искренних и любопытных закончился. Остались только те, кому нужна была помощь, чтобы написать письма. Поначалу я писала в основном административные и семейные послания.

Дорогой кузен,

Пишу тебе, чтобы сообщить, что мы с Лейлой приедем к тебе в следующем месяце. Нам хотелось бы ночевать в комнате, смежной с кухней, так мы никого не потревожим.

Искренне твой Амар

Дорогая мама,

Свершилось, я жду ребенка. Я уверена, что эта новость очень тебя порадует. Я знаю, что добираться тебе далеко, но мне бы очень хотелось, чтобы ты приехала, потому что я ужасно боюсь рожать.

Любящая тебя дочь Лама

Так продолжалось целый день. Мне приходилось расспрашивать этих людей, чтобы знать, каким тоном написать письмо, о котором они просили. Я терялась в осколках жизни. Это внезапно увлекло меня, потому что я поняла, что все мы, в разной степени, что-то пережили и выжили. Мучительное прошлое, молчание, лишний жест, недостаток любви. Я смотрела на их руки, когда они говорили, особенно на мужские. Они стыдились, что не умеют писать, и делали вид, будто просто осведомляются, все равно о чем, прежде чем согласиться сесть и сказать мне, что им на самом деле надо.

Один мужчина, которого я не раз видела у моего стола, наконец решился однажды сесть передо мной.

– У вас как у врача? – спросил он.

– Что вы имеете в виду?

– Есть что-то типа врачебной тайны?

– Я никому не повторяю того, что мне говорят, если вы спрашиваете об этом.

Он посмотрел на меня сурово, словно подозревал во лжи.

– Если я узнаю, что вы рассказали кому-то в квартале, берегитесь.

Я успокаивала его до тех пор, пока он не убедился, что я никому ничего не скажу.

– Помогите мне написать письмо, чтобы вернулась моя жена. Она сбежала к своим родителям. Я тут кое-что написал. Скажите мне, что вы об этом думаете.

Надия,

Предупреждаю тебя, что, если ты не вернешься домой в ближайшие часы, я сделаю тебе очень больно, ты знаешь, как я это умею. Ты должна повиноваться мне, как того требует традиция, и я не знаю, откуда взялось в твоей головенке это глупое желание независимости. Как говорил мой дед: в курятнике много кур, но петух один. Я петух и приказываю тебе вернуться немедленно.

Фади

Меня одолел смех, впервые за долгое время. Хотелось взять перо и умолять эту бедную Надию никогда не возвращаться и бежать как можно дальше.

– Что скажете? – снова спросил он.

– С вашего позволения, я думаю, мы могли бы написать что-нибудь более романтичное.

– Валяйте.

Я взяла перо и написала то, что пришло на ум.

Дорогая Надия,

Всего несколько дней, как ты исчезла из моей жизни, но мне кажется, что прошла вечность. Каждое утро я просыпаюсь без тебя, и боль с каждой секундой все ужаснее. Я скучаю по твоим улыбкам, скучаю по твоему взгляду. Я скучаю по тебе всей, по тебе и по радости, которую ты так хорошо умеешь вливать в мою жизнь. Я жалок и потерян без тебя, моя путеводная звезда, моя пламенная женщина, я измучился в разлуке с тобой. Моя рана кровоточит, и я не знаю, что делать, как выкричать тебе мою любовь. Прости, милый ангел, прости, что я такой, как есть, жалкий петушок, хромающий в пустом курятнике в поисках своей лучшей половины. Прости, жена, что я настолько хуже тебя. Прости, что кричал и дрался, чтобы доказать тебе, что я существую, вместо того, чтобы встать на колени и благословлять каждый прожитый с тобою день. Я вручаю тебе ключ от моей жизни, чтобы ты сделала из меня мужчину, настоящего, который дает волю своему сердцу и ничего больше не боится. Вернись, Надия, вернись в мою жизнь навсегда. Я люблю тебя.

Фади

Я перечитала письмо, улыбаясь про себя, но заколебалась, когда Фади устремил на меня свой острый взгляд. Он взял листок у меня из рук и начал читать. Гнев накрыл его с головой.

– Мне это совсем не нравится: «Я жалок и потерян без тебя». Слово «жалок» мне никак не подходит. Об этом не может быть и речи, – сказал он.

– Это чтобы она почувствовала, что вы горюете.

– Но я не горюю! – возразил он.

– Почему же тогда вы хотите, чтобы она вернулась?

– Потому что она моя жена.

Он продолжил чтение. Я опасалась худшего.

– А это что значит: «Прости, что я такой, как есть, жалкий петушок, хромающий в пустом курятнике в поисках своей лучшей половины. Прости, жена, что я настолько хуже тебя. Прости, что кричал и дрался, чтобы доказать тебе, что я существую, вместо того чтобы встать на колени и благословлять каждый прожитый с тобою день…» Это шутка?

Он вскочил и навис надо мной всей своей массой. Я не могла больше сдерживать свой гнев. Я тоже встала.

– Вам очень повезло найти жену, потому что вы просто грубиян и хам. Мы здесь не у вас дома, насколько мне известно. Так что или убирайтесь вон, или сядьте и делайте то, что я вам говорю!

Мы мерились взглядами, но у него не было ни малейшего шанса на победу. Он сдался первым и тяжело сел.

– Все-таки… «Жалкий петушок в поисках своей лучшей половины»…

– Это метафора, понимаете?

– Нет, не понимаю.

– Расслабьтесь немного, вам это пойдет на пользу.

Я почувствовала, что он растерялся. Но все же снова перешел в атаку.

– Вот это мне тоже не нравится: «Я вручаю тебе ключ от моей жизни, чтобы ты сделала из меня мужчину, настоящего, который дает волю своему сердцу и ничего больше не боится». Я не боюсь и никому не вручаю ключ от моей жизни. Так что уберите это.

– Вручить кому-то ключ от своей жизни – это образ. Это значит, что вы даете ей доступ к самому сокровенному в вас. Понимаете, Фади?

– Предположим, понимаю. Но есть еще загвоздка: «я люблю тебя» в конце тоже не годится.

– А что вы хотите написать? «Вернись, дорогая Надия, я тебя не люблю. Фади». Так?

Он не нашелся, что ответить.

– Вы хотите, чтобы она вернулась, не так ли?

– Конечно!

– Тогда доверьтесь мне и пошлите ей это письмо.

Он вырвал письмо у меня из рук и бросил на стол несколько ливанских фунтов. Я смотрела ему вслед, желая удачи бедной Надие.

Когда вечерело, я продолжала работать как можно дольше, при свече, потому что не хотела возвращаться домой и снова быть одна. Улица вдруг становилась другой, вечер располагал к близости. Мне часто приносили одеяло, чтобы я не простудилась, и я перебирала в темноте истории, как четки. Потом я убирала пенал, относила стол в лавку Валида на углу улицы и поднималась на пятый этаж, в квартиру. Я всегда медлила, прежде чем повернуть ключ в замке. В доме царила гнетущая тишина, потому что Луна, как правило, здесь не ночевала. На мгновение мне казалось, что сейчас появится Амбра. Я прислушивалась, ловя ее звонкий смех. Я зажигала все лампы, даже в комнатах, куда не заходила. Я почти ничего не ела и бродила по комнате Амбры, искала ее запах в каждой одежке, трогала то, чего касалась она. Рисунок, который она подарила мне на свой день рождения, висел на стене: «Я люблю тебя навсегда, мама! Да здравствует жизнь!»

Я ложилась на ее кровать и лежала, скорчившись, баюкая свою боль. Свет горел всю ночь. Я заставляла себя не спать до рассвета, боясь, что монстры снова явятся ко мне ночью. Когда в комнату проникал дневной свет, я могла уснуть, потому что находились другие души, готовые сразиться с ними.

Иногда Луна вообще не приходила домой по нескольку дней. Время от времени я заставляла себя ждать ее у школы после уроков. Я видела ее такой, какой никогда не знала, живой и веселой луной в окружении подруг.

Голосок Амбры звучал у меня в ушах: «Мама, вы достали Луну с неба? Скажи, мама, Луна знакома с солнцем? Она дружит со звездами?»

Когда Луна видела меня, ее лицо каменело, а взгляды, которые она на меня бросала, были полны ненависти.

– Что ты здесь делаешь, Луиза?

– Я пришла посмотреть, все ли с тобой хорошо.

– С каких пор тебя это интересует?

Я хотела с ней поговорить, но чаще всего не могла ничего ответить. Я молча уходила, не в силах разбить скалу горя, в появлении которой сама была виновата.

Я все испортила, дедушка. Как тебе, должно быть, стыдно за меня! Я хочу верить, ты видишь только то, что осталось во мне хорошего: память о тебе и об Амбре и мое перо, которое скользит по бумаге, рассказывая десятки жизней.

Я погружалась в чужие жизни, я вживалась в них, чтобы забыть свою, загубленную. Боль подстерегала меня с утра, ожидая, когда я проснусь. Она сопровождала меня весь день, совершая те же жесты, что и я. Питалась я кое-как. Когда в доме нечего было есть, я ела одни только фрукты у Валида.

– Я плачу тебе фруктами, поэтесса, – говорил он.

– Но ты еще не просил у меня никаких стихов!

– Дай срок…

Страдание покидало меня, только когда я достаточно глубоко погружалась в чужую жизнь. Я уносилась далеко от всего и хмелела. Только это и помогало мне держаться.

Вливание эмоций для спасения разбитого сердца…

Я проживала тысячи жизней, бережно собирая их обрывки, которые мне могли поведать. Как мы все были мужественны! Наши дороги были вымощены слезами, но с какой энергией продолжали мы свой путь! В обмен на мои стихи я получала деньги, пищу или маленькие подарки. Я бережно хранила их, помня, что сказал дедушка, когда я в первый раз получила деньги за одно из моих стихотворений: «Ты заработала это самым достойным образом: подарив радость».

Однажды утром Наиля Нава, женщина, живущая по соседству, пришла и села напротив меня. Она одна растила сына Гассама после смерти мужа четыре года назад. Я сразу поняла, что у нее что-то неладно.

– Луиза, я так не могу. Гассам больше не слушается меня. Ему семнадцать лет, и он делает, что ему вздумается. Уходит, приходит. Ни здравствуй, ни до свидания. Будь жив его отец, он бы так себя не вел.

По мере того как она говорила, во мне рождалось чувство, потому что я думала о Луне, тоже замкнувшейся в молчании по моей вине. Я стала расспрашивать Наилю.

– Гассам говорит о своем отце?

– Никогда. Ни разу с тех пор, как он умер. Когда я говорю о нем, он отвечает, что у него вовсе не было отца.

Наиля совсем приуныла. Мне очень хотелось отослать ее, потому что она принесла с собой эту смутную печаль, хорошо мне знакомую, от которой я так старалась бежать.

– Приходи завтра. Я напишу стихотворение для твоего сына, – сказала я ей.

Она поблагодарила меня. Я смотрела ей вслед.

Так много разбитых сердец в этом мире! Сколько иголок и ниток понадобится, чтобы все их залатать? Дедушка, исцелюсь ли я наконец, если сумею залечить все эти раны?

Остаток дня прошел за письмами. Осколкам жизни, брошенным на листок бумаги, предстояло отправиться в Сирию, в Египет и даже в Европу. Иногда это были жалобные просьбы о деньгах, адресованные родственнику или другу, когда становилось невозможно свести концы с концами. Я всегда старалась построить фразы так, чтобы это не было унизительным для просителя. Я вспоминала дедушку в его кабинете в Мараше, обращавшегося со всеми, кто к нему приходил, одинаково уважительно. Вспоминала и Сами, который вдохновил меня на стихотворение «Бродяга». Какую огромную радость он испытал, когда дед спросил, как его зовут, и потом из кабинета выходил уже человек с прямой спиной, человек достойный! Так легко было затоптать лежачего! Кому как не мне это знать – мне, прожившей несколько месяцев в пустыне.

Когда я возвращалась домой в этот вечер, мне вспоминалась каждая фраза Наили. Я поискала в квартире Луну, но она в очередной раз не пришла домой. Я уселась за маленькую парту Амбры и провела пальцем по моему красному пеналу. София, сестра Эмма… Где вы? Удалось ли вам выжить, как мне? Думаете ли вы иногда о малышке Луизе, как я думаю о вас? Почтовых ящиков для мыслей не существует, и я не знаю, слышите ли вы меня. Дедушка говорил, что нельзя остановить ход мысли, что она как мощная волна, которая катится над миром и заставляет нас расти над собой. Я посылаю вам тысячи мыслей. Когда мы достаточно вырастем, может быть, сможем увидеть друг друга, даже если окажемся на разных концах земли.

Я взяла перо. Гассам, сын Наили, для которого я должна была написать стихотворение, вдруг стал Луной. Луной, узницей моего молчания. Гассам стал и Луизой, безмолвной поэтессой, замурованной в своем горе.

Расскажи мне о своих ранах, о том, что зарыто в тебе, засыпано камнями жизни… Расскажи мне о своих ранах, о том, что вымыло твою память…

Расскажи мне о своих ранах, пройди в игольное ушко и попробуй соткать новый горизонт…

Я наслаждалась приятным чувством усталости, дарованным этим стихотворением, так много говорившим обо мне. Внезапно я уснула, обмякнув за партой, и мне приснилась Амбра. Я искала ее в небе и нашла лежащей на облачке. Она была в том же голубом платьице, что и в день аварии, но чистом, без малейших следов крови.

– Мама! Ты нашла меня? Почему ты плачешь?

Я вцепилась в нее.

– Идем, Амбра, идем домой.

– Но, мамочка, я не могу пойти с тобой! Я теперь ангел!

Я увидела вокруг нее звезды, птиц и бабочек. Узнала маленькую звездочку из сказки, которую я однажды рассказала Марии, чтобы она уснула, Пию и разноцветную бабочку из моего рассказа.

– Видишь? Это все мои друзья!

Она вытерла мои слезы. Я подошла к ней, чтобы обнять.

– Мама, ты всегда будешь писать стихи?

Я коснулась ее, ощутила мягкость нежнейшей кожи и вдруг проснулась. Я сидела, согнувшись, за ее партой и невольно искала ее взглядом – так реален был мой сон. Я пыталась снова уснуть, чтобы еще увидеть ее, но сон не шел, а ночь медленно проходила. Я помнила каждое мгновение, проведенное с ней, и безмолвно молила ее о помощи.

Утро принесло немного реальности в мои края. Я снова взялась за перо, чтобы писать истории каждого дня. Часто ко мне приходили просто поговорить обо всем и ни о чем, но вдруг на повороте безобидной фразы всплывала затаенная боль, тягостное молчание. Я собирала соки целых жизней. Я становилась теми, кто говорил со мной, видела пейзажи их детства и их пустыни тоже. Мало-помалу я стала «поэтессой из Ашрафии», как была когда-то «маленькой поэтессой из Мараша». Мне приносили мясо, яйца, фрукты и прочую снедь. Думать о покупках мне больше не приходилось. Я ела то, что лежало передо мной, и мне было все равно.

Однажды под вечер я увидела у своего стола мальчугана лет десяти, черноволосого и черноглазого. Я улыбнулась ему, но он не спешил подойти.

– Здравствуй. Как тебя зовут? – спросила я.

Он пристально посмотрел на меня. Его огненные глаза напомнили мне другой взгляд, затерянный в сиротском приюте. Он ничего не ответил.

– Меня зовут Луиза, – сказала я ласково.

Он отошел. Другие люди садились передо мной. Я написала много писем в тот день, но мальчик занимал все мои мысли. Стемнело, а он был по-прежнему где-то рядом. Я знала, что нет смысла его звать, и решила собираться. Тут он подбежал ко мне.

– Мадам!.. Подождите! – крикнул он.

Я снова села.

– Вы пишете письма для детей? – спросил он.

– Я пишу для всех, кто в этом нуждается.

Он достал из кармана мелкую монетку, осторожно положил ее на стол и с тревогой посмотрел на меня.

– Этого хватит?

Я вернула ему монетку.

– Кому ты хочешь написать?

– Моей маме.

– По какому-то случаю?

– Да… То есть нет… Я просто хочу ей написать, и все.

Он озирался в замешательстве, как будто хотел убежать.

– А все написанные письма читают? – вдруг спросил он.

Я почувствовала в его вопросе глубокое беспокойство. Я поняла его, потому что сама часто задавалась этим вопросом, когда писала Жилю.

– Конечно, их читают!

– Даже если нет адреса?

Его черные глаза молили об ответе. Они тронули меня, но я боролась с собой, чтобы не заключить его в объятия, зная, что он этого не захочет.

– Да. Что ты хочешь сказать своей маме?

Он надолго задумался. Сонм воспоминаний кружился перед его сияющими глазами.

– Моя мама – волшебница. Она приходит ко мне, и тогда мне больше не грустно. Она всегда была веселой.

Была? Он сообразил, что употребил прошедшее время, и уставился на меня, чтобы прочесть на моем лице, поняла ли я. Я ничего не сказала и взяла перо. Сегодня мы напишем отсутствующим в жизни, всем тем, кого не хватает нашим дням. Сегодня мы напишем солнцу и ангелам.

Мама,

Я наполняю дыханием свое сердце, чтобы оно стало воздушным шаром и долетело до тебя. Шар красный-красный, и я уверен, что ты сразу его заметишь. Я положил в него шарики и бабки, потому что ты любишь играть, засушенные цветы, чтобы украсить твой дом, и кусочек бабушкиного пирога, правда, он слишком сладкий, и, если съесть много, болит живот. Это совсем маленький кусочек, просто чтобы ты сохранила крошки прошлого. Я стараюсь вести себя хорошо, но иногда шалю, и папа ругает меня. Но мне не страшно, я все равно шалю. Я не знаю, где ты теперь живешь, но очень хочу тебя навестить. Я надел бы черный костюм, который ты мне купила для больших праздников, а волосы пригладил бы водой. И ты была бы довольна, потому что я выглядел бы шикарно. Я медленно шел бы к тебе, а ты увидела бы меня издалека. Ты побежала бы ко мне, и я на всю жизнь остался бы в твоих объятиях. Я буду каждый вечер смотреть на небо, чтобы прочесть там твои послания.

Любящий тебя сын…

– Как тебя зовут?

– Нахель.

«…Любящий тебя сын Нахель». Я перечитала письмо и протянула ему. Когда он дочитал, глаза его заблестели.

Я взяла велосипед Валида. Нахель сел сзади и ухватился за седло. Я с силой крутила педали. Теплый ветер выдул все наши мысли. Мы оба наслаждались благодатной минутой, которая выпала нам, ничего не требуя взамен. Я остановилась на горном карнизе над морем. Мелодичные волны накатывали на песок. Я закрыла глаза, чтобы еще явственнее ощутить ветер лицом. Луна была полна света и сияла красотой. Однажды, может статься, Луна будет похожа на эту луну. Однажды, может статься, она будет любима и найдет свое место в этом мире. Я протянула письмо Нахелю и показала ему, как сложить его лодочкой. Мальчик спустился к морю и положил его на воду. Он смотрел, как лодочка танцует на гребнях волн и медленно тонет.

Два сердца в море…

Я проводила его домой, в обшарпанное здание неподалеку.

– Спасибо, мадам.

– Луиза.

– Спасибо, Луиза.

– Ты можешь приходить ко мне, когда захочешь.

Он в последний раз помахал мне рукой и убежал, боясь, что отец будет его ругать. Я пошла домой не спеша, кружным путем, тянула время, боясь оказаться одна в пустой квартире. Озаренное небо казалось почти нереальным. Я шла медленно, скользя по одинокому вечеру.

Назавтра с утра пораньше Наиля ждала меня на улице, осунувшаяся от ночных тревог. Гассам не пришел домой, в точности как Луна.

Наши дети бегут от колокола печали, накрывшего наши жизни.

Я протянула ей стихотворение.

Две матери, не будучи матерями, стоят друг против друга в утреннем свете…

Она прочла и крепко обняла меня. Избавят ли нас эти несколько слов от наших тягот?

Валид, лавочник, у которого я держала свой стол, пришел однажды вечером «ко мне в кабинет», как он говорил. Пламя свечи плясало на его изможденном лице. Он выглядел смущенным.

– Я хочу написать любовное письмо… – сказал он.

Он говорил о женщине.

– Дорогая?..

– После. Сначала письмо.

Я начала писать.

Дорогая…

Я живу на улице фруктовых деревьев, апельсинов и земляники. Ты – вода, орошающая виноградник моей жизни. Каждый день я буду давить для тебя спелый виноград. Он потечет в наши иссохшие стаканы и утолит жажду наших сердец. Я каждый день вижу, как ты проходишь передо мной. Как сказать тебе, что ты озаряешь мои небеса? Как дать тебе знать, что я хотел бы всегда держать тебя за руку и вести в темноте? В моем доме есть яблоки и груши. В моем доме есть всевозможные истории. Они для тебя. Я соберу все сладкие плоды на свете и положу их к твоим ногам. Посмотри на меня, прошу тебя.

Валид

Я протянула ему письмо.

– Так хорошо? – спросила я.

Он посмотрел на меня как-то странно.

– Думаешь, она поймет, что я хочу ей сказать?

– Да.

Повисло молчание, едва нарушаемое уличным гулом.

– К кому же я обращаюсь?

Его взгляд устремился на меня.

– К Луизе.

Мое перо повисло в воздухе, отказываясь коснуться бумаги. Валид все понял без слов и, улыбаясь, похлопал меня по руке.

– И все-таки к Луизе, – сказал он.

Он ушел. Я слушала его затихающие шаги в вечернем сумраке. «Дорогая Луиза», написала я наверху письма и медленно перечитала его.

На моей улице валяются разбитые сердца, осколки стекла и безмолвные рыдания.

В квартире было темно, но я увидела, что приходила Луна со своими подругами, потому что кухня была загромождена грязными тарелками и стаканами. Никакого гнева я не почувствовала и принялась все отмывать.

Возвращаясь домой, Луна делает крюк, лишь бы не встречать мой взгляд. Это я стираю следы собственного хаоса. Эта грязь – единственное, что еще связывает меня с моей луной.

В следующие дни я старательно избегала встречаться взглядами с Валидом и убирала стол под лестницу. Однажды вечером он пришел ко мне.

– Твой стол по-прежнему желанный гость в моей лавке, Луиза. Если только он не в обиде на меня за что-то, – сказал он и улыбнулся мне.

Я знаю, он знает. Ничего страшного.

Все пошло как прежде, корзины с фруктами в подарок и мой стол в его лавке.

Я часто получала весточки от Саламе, которых старалась держать на расстоянии. Наверно, только такой ценой я могла выжить. Селена продолжала мне писать, хотя я отвечала ей редко. Может быть, надо было другому сердцу писать за меня письма.

Дорогая Луиза,

Я очень часто думаю о тебе. Хотелось бы знать, что с тобой сталось, ведь в твоих редких письмах ты ничего о себе не пишешь. Я уже больше года живу в Италии. Все восхищает меня в этой стране. Я очень жалела, что тебя не было на моей свадьбе, но у тебя наверняка были на то свои причины. Мой муж Александр – чудесный человек. Он бы тебе очень понравился. Зияд по-прежнему не женат и продолжает волочиться за девушками к вящему огорчению родителей. Камиль часто спрашивает о тебе и Марии. Он опубликовал некоторые свои стихи в журналах и целыми днями пишет, тоже к вящему огорчению родителей! Одна только я их не огорчаю. Но надолго ли? Они хотят, чтобы я родила ребенка, но я еще не готова стать матерью. Я хочу быть свободной и колесить по миру. Так что пока – нет!! Конечно, нельзя тянуть слишком долго, я и так затянула, но я хочу пожить! Как видишь, ничто во мне не меняется, особенно моя пресловутая независимость. Знаешь, недавно ночью я видела падающие звезды в небе и вспомнила ту ночь, когда мы смотрели на них в пансионе.

Я люблю тебя и думаю о тебе.

Твоя подруга

Селена

Я словно наяву увидела нас двоих, лежащих на траве…

«Смотри, Луиза! Загадай желание!..» «Я хочу ластик, который стирает память, хочу, чтобы ночью не было темно, хочу, чтобы детство никогда не уходило, хочу, чтобы у меня еще были эмоции, хочу, чтобы Мария всегда жила со мной, хочу поговорить с дедушкой, хочу увидеть маму, хочу увидеться с тем, кто подарил мне деревянное сердечко, хочу…»

Какое из этих желаний сбылось, Селена? Ты-то осталась той, кем была, все судьбы мира склоняются перед твоей волей, и твое письмо брызжет жизнью, которая всегда ослепляла меня в тебе.

«Дорогая Селена. Прости, что не пишу тебе чаще, но я так занята, что…»

И так далее, на целую страницу. Никакое письмо ни о чем, потому что поэтесса пишет для самой себя красивые пустые письма.

Под вечер Нахель иногда приходил со мной поздороваться. Он сильно отстал в учебе и согласился, чтобы я давала ему уроки письма. Он как никто напоминал мне Жиля – такой старательный, так склоняется над тетрадью. Я замечала за собой те же жесты, те же слова. Разговаривали мы мало, нам было хорошо молчать вдвоем. Мы делили похожее горе, которое ничто никогда не сможет утешить, и нам нравилось быть вместе. Когда он достаточно поверил в себя, я дала ему самому написать маме. Я же писала Жилю, Амбре, дедушке, и мы вместе ехали к морю на велосипеде Валида, чтобы пустить по воде бумажные лодочки, полные слов. Иногда я не видела его по несколько недель. Однажды он просто появлялся, и все. Я никогда не задавала ему вопросов. Мы были лишь тем, что давали друг другу увидеть.

Иной раз проливной дождь на несколько дней кряду накрывал Бейрут, вынуждая меня укрываться под лестницей, которая вела в мою квартиру. Эти дни муссона были худшими для меня, потому что прогоняли с улицы людей, что обычно толпились вокруг. Мне приходилось оставаться один на один с моим глубоким одиночеством, слушая, как утекает время. Один только Валид развеивал мое уединение. Мы пили кофе под лестницей, беседуя обо всем и ни о чем. Иногда он приносил мне наргиле. Я курила, откинувшись на стуле, как когда-то папа и дедушка на нашей террасе в Мараше. От табака щипало глаза, и я сама не знала, потому ли они наполнялись слезами, или из-за всего того, что я вспоминала и чего мне так отчаянно не хватало.

29

Талин положила тетрадь перед собой. Она начала читать еще в Афинах и продолжала в Бандоле. Погрузившись в трагедию, пережитую ее родными, она открывала Нону в новом свете. Бабушку никогда не любила ее мать, первые годы ее жизни были отмечены отторжением и одиночеством. Талин и не представляла, что прочтет такое. Она с ужасом обнаружила за картинкой чудесного детства, которую нарисовала для нее Нона, страшную действительность ее семейной истории. Она уже не знала, что думать, кого любить, кого обвинять. Она не могла держать зла на Луизу, однако последствия ее нелюбви подняли яростные волны, докатившиеся и до нее, Талин. Она вышла в сад и направилась к дому Теодора. Ей было необходимо как можно скорее поговорить с ним, он единственный мог ее понять. Единственный, кроме, может быть, Антона… Она нажала кнопку звонка, но никто не отозвался. А ведь он всегда быстро открывал дверь. Она позвонила еще раз, с тем же результатом, и заглянула в окно. Гостиная была пуста. Ее охватила тревога. Она завернула за угол дома и углубилась в сад. На земле валялась забытая шляпа. Молодая женщина подобрала ее и побежала, озираясь по сторонам.

– Теодор? – кричала она. – Теодор, где ты?

Воздух был тяжелым. Талин искала своего друга повсюду и наткнулась на принадлежавшую ему корзину. Чуть дальше она увидела его фартук. Обезумев от беспокойства и взмолившись небесам, чтобы с ним ничего не случилось, она прочесала все вокруг. Теодора нигде не было. Наконец она свернула на довольно крутую тропу в южном углу сада. И за деревом увидела его ботинки, торчащие из-под куста. Она кинулась к нему. Он лежал на земле, согнутой рукой прикрывая лицо. Охваченная тревогой, Талин склонилась над ним.

– Теодор, ты меня слышишь? – воскликнула она, опустившись на колени.

– Конечно, слышу, – слабо улыбнулся он. – Ты орешь мне прямо в ухо.

– Что с тобой? Что ты здесь делаешь?

– Помоги мне подняться.

Талин приподняла ему спину, потом взяла за руки и помогла встать. Она удивилась, какой он легкий. Он оперся на нее, приходя в себя, и они направились к дому.

– Что случилось? Ты давно здесь? – с тревогой спрашивала она.

– Всего час.

– Час! – воскликнула Талин. – Но ты на самом солнцепеке! Что с тобой было бы, если бы я не пришла?

– Ты же пришла, – ответил он, ласково похлопав ее по руке.

– Скажи мне, что случилось.

– Я старик, а желания у меня молодые. Мое тело просто призвало меня к порядку, я на него не в обиде.

Талин посмотрела на него вопросительно.

– Я пошел собирать ежевику. Немного закружилась голова, ничего страшного…

– Ты потерял сознание на солнцепеке, на другом конце сада?

– Боюсь, что так!

Талин подобрала шляпу и корзину и повела его в дом, подлаживаясь под его шаг. Наконец они добрались. Она настояла, чтобы Теодор сел и выпил воды. Он упирался, но в конце концов уступил. Тревога Талин мало-помалу перешла в гнев.

– Ты не имеешь права так себя вести! – воскликнула она. – У тебя есть обязанности, черт побери!

– Какие же?

– Жить для начала. Я не переживу, если ты тоже уйдешь.

Талин трясло. Страх потерять Теодора смешивался с недавними тягостными открытиями.

– Что останется, если все, кого я люблю, уйдут? – прошептала она.

– Останешься ты.

Глубинный ужас захлестнул молодую женщину.

– Что я без Ноны, без тебя? Кто будет помнить обо всем этом? – спросила она, доставая из сумки третью тетрадь.

Она обхватила голову руками.

– Нона вырастила меня, она знала обо мне все. Теперь, когда ее нет, не осталось свидетелей, понимаешь? Я боюсь, что память сотрется. Кем я буду, если никто не вспомнит обо мне, о нас?

Теодор понимал, что вопросы молодой женщины касаются не только ее, что они тесно связаны с трагедией предыдущих поколений. Это переплетение предстало ему во всей своей наготе. Он почувствовал себя беспомощным.

– Я помню, как ты сказал мне в тот день, когда я поделилась с тобой, что Нона оставила мне эти тетради… – начала она.

– Что я сказал?

– Что Нона была чудесной, но я должна прежде всего видеть в ней человека.

– Действительно. Она и была человеком.

Талин показала глазами на тетрадь.

– Ты это имел в виду?

Теодор поджал губы.

– В том числе, да.

Талин вздохнула. Что еще она узнает о женщине, которую любила больше всех на свете? Нона всегда была для нее образцом. Теодор прав, она боготворила ее и не была готова обнаружить ее слабости. Она решила сделать перерыв в чтении.

Путь от Парижа до Живерни она проделала очень легко. Солнце припекало, но воздух все равно был свежий. Талин припарковалась на городской автостоянке и, следуя указателям, вошла в кованые ворота. В этот час народу было еще мало. Поклонники блошиных рынков встречались здесь ежегодно, и теплая атмосфера очень нравилась Талин. Здесь можно было найти все – в частности, винтажные духи, очень ценимые любителями. Арам должен был приехать через полчаса, у нее оставалось время найти то, что она искала. Брат с сестрой были очень близки, но насыщенная жизнь обоих не позволяла им видеться так регулярно, как хотелось бы. Он позвонил ей три дня назад, хотел поговорить о Матиасе и о результате своих поисков. Она побаивалась этой встречи. Что же он ей откроет? Талин пробиралась между стендами, ведомая инстинктом. Флакон «Эр дю Тан» от Нины Риччи привлек ее внимание. Это была первая модель, созданная в 1948 году. Ей нравилась ее простота, прозрачное стекло и голубь сверху. Она перебросилась несколькими словами с продавщицей, и та дала ей понюхать аромат. Свежесть бергамота, цветочное сердце жасмина, розы и гвоздики, древесная и пудровая финальная нота сандала, кедра и ириса, фиалка, белый мускус… Эта цветочная композиция, покончившая со всем, что делалось до нее, по-прежнему приводила Талин в восторг, через много лет после того, как она понюхала ее в первый раз. Парфюмер Франсис Фаброн использовал всего лишь три десятка компонентов, чтобы создать эти духи, очень далекие от тяжелых запахов того времени. Он первым применил бензил-салицилат с зелеными нотками, придавший аромату особую чистоту и легкость. Талин вдохнула свежую и роскошную смесь, изысканную, женственную, чувственную и обволакивающую. Она любила отыскивать на блошиных рынках духи, созданные до того, как нормы Европейской комиссии вынудили парфюмеров модифицировать свои ингредиенты.

Каждый год в июне IFRA публиковала список продуктов, использование которых запрещено, ограничено или заключено в жесткие рамки, опираясь на мнение группы экспертов, состоящей, в частности, из дерматологов, медиков и специалистов по окружающей среде. Европейская комиссия использовала этот список в дальнейшем в своих директивах. Уже давно были исключены ингредиенты животного происхождения, такие как мускус, серая амбра, циветта и бобровая струя, как и потенциально аллергенное сырье – перуанский бальзам, производные кумарина, абсолют листьев инжира, бензиловый спирт, а также пирогенизированная береза, дубовый мох и лираль. Парфюмеры были вынуждены модифицировать формулы своих духов, приспосабливаясь к этим нормам и стараясь оставаться как можно ближе к оригинальным формулам своих творений. Поклонники иных духов, таких как «Опиум» или «Л’эр блё», могли лишь констатировать, что их любимые ароматы уже не те. Нона была в авангарде битвы, которую вели парфюмеры против этих норм, слишком, на их взгляд, узких и угрожавших их профессии. Дом Герлен, например, был вынужден прекратить продажу духов «Парюр», потому что не мог больше использовать необходимые для их производства ингредиенты. Талин входила в группу парфюмеров, пытающихся найти решение, как укладываться в европейские нормы, одновременно предпринимая попытки эти нормы смягчить. Талин купила флакон «Эр дю Тан» и пошла к выходу с блошиного рынка, где ее ждал Арам. Он обнял ее.

– Как поживаешь, сестренка?

– Все хорошо. Смотри, что я купила.

Она достала из сумочки флакон и дала ему понюхать.

– Это напоминает мне Нону, – сказал он. – Знаешь, после ее смерти я понимаю, до какой степени она на меня повлияла. Я, конечно, это знал, но теперь чувствую еще отчетливее.

Арам редко выражал свои эмоции, и Талин, слушая его, поняла, как сильно он скучает по Ноне. Они направились к стендам и несколько минут молчали.

– У меня есть сведения, о которых ты просила.

Талин продолжала молчать, боясь узнать правду о Матиасе.

– Матиас занимается сделкой, касающейся предприятия «Ситаксо». Кажется, оно проворачивало операции с его счетами, а он ничего не заметил.

Арам помедлил.

– Он вложился в один из его филиалов через хедж-фонд, акционером которого является. Но вся схема оказалась тухлой. «Ситаксо» – мошенники.

– Не понимаю.

Лицо Арама было серьезным. Ему хотелось пощадить Талин, но он должен был сказать ей правду. Он надеялся, что она наконец встряхнется.

– Матиас потерял много денег на этой операции.

У Талин подкосились ноги. Ей не хотелось верить, но она знала, что брат говорит правду.

– Теперь я лучше понимаю, почему он хочет во что бы то ни стало продать дом, – тихо сказала она.

Матиасу плевать на то, что важно для нее, он думает только о себе. Дом Ноны был оценен в два с половиной миллиона евро. Ему нужны эти деньги, и он манипулирует ею с самого начала, чтобы заполучить их.

– Почему ты не сказала мне раньше? – воскликнул Арам.

– Потому что это моя проблема.

– Что ты будешь делать?

– То, что должна была сделать уже давно.

Матиас смотрел на дорогу с напряженным лицом, не говоря ни слова. БМВ свернул налево на аллею Лоншан и по мосту Сюрен выехал на бульвар Анри Селье. Талин молчала, размышляя о последствиях откровений Арама. От перспективы предстоящего обеда ее бросало в дрожь. Через двадцать минут они приехали в Сен-Клу. Ворота сада были открыты. Матиас припарковал машину перед домом. Талин была в туфлях-лодочках на каблуках и с трудом прошла по засыпанной гравием аллее. Родители Матиаса, Николь и Анри, вышли на крыльцо встретить их. На матери был льняной бежевый брючный костюм и коралловая блузка, на отце костюм-тройка. Они всегда изысканно одевались, даже по воскресеньям. Николь поцеловала Талин без особой теплоты. На нее повеяло ароматом «Шанель № 5». Альдегиды, слишком ярко раскрывающиеся на коже свекрови, портили цветочное, восхитительно пудровое сердце этих легендарных духов. Жасмин, розу, ландыш, иланг-иланг, лимон и ирис забивал запах мыла. Создатель «№ 5», Эрнест Бо, парфюмер при царском дворе России, первым смешал синтетические ноты, пресловутые альдегиды, с цветочным букетом. Оригинальная композиция, составляющая особенность «№ 5». Но на некоторых кожах синтетические молекулы выступали на первый план и придавали духам кисловатый запах, от которого Талин тошнило. Она отвернулась от назойливых испарений духов. Исключительное обоняние было козырем в ее профессии, но в повседневной жизни порой мешало. Она улавливала любой запах – от людей, которых встречала, от мест, где находилась. Зачастую это было тягостно. Анри и Николь вошли в дом, беседуя с сыном и игнорируя Талин, которая всегда чувствовала себя исключенной из их семьи. Потенциальные свекор и свекровь так и не приняли ее. Они сели на веранде за аперитивом. Дом, большой и буржуазный, был окружен цветущим садом, совершенно безликим. Николь принесла бутылку шампанского и наполнила четыре фужера, расставленных на низком столике.

– Как твоя работа? – спросил отец Матиаса.

– Очень хорошо. На этой неделе лечу в Японию.

– Опять? – удивилась мать.

Талин не знала об этой поездке, но вздохнула с облегчением.

– Я работаю над сложным контрактом и должен заключить его в ближайшие дни.

Талин снова заметила напряжение в голосе своего гражданского мужа.

– Ситуация в экономике не слишком влияет на твою работу? – спросила Николь.

– Нет. Крупные предприятия продолжают приносить доход, несмотря ни на что. Перемещения продолжаются в четком ритме, что позволяет снижать издержки. А когда этого недостаточно, они избавляются от того, что тормозит рост прибыли.

– Иначе говоря, увольняют… – пробормотала Талин.

Матиас и его родители повернулись к ней, как будто она ляпнула что-то чудовищное.

– Разумеется! – воскликнул Матиас. – Что же еще? Издержки на персонал – сущее разорение. Готовятся крупномасштабные планы увольнений, чтобы взбодрить экономику.

– Но ведь это наемные работники обеспечивают богатство предприятия, – не сдавалась она.

Анри закатил глаза.

– Талин, бедняжка моя, вы решительно ничего не понимаете в экономике.

– Сколько я ни пытаюсь ей объяснить, до нее не доходит, – добавил Матиас. – Талин, в экономике есть правила, если вечно пытаться поставить во главу угла человеческий фактор, это ни к чему не приведет.

От сухого и покровительственного тона Матиаса Талин заледенела. Она окинула взглядом гостиную. Везде царил идеальный порядок – все тщательно расставлено, разложено, бездушно. Ничего теплого, живого. Талин ощутила поднимающуюся в ней тревогу и сосредоточилась на запахе жареной курицы, доносившемся из кухни. Она мысленно добавила тимьян, розмарин, базилик, кориандр, лук, лавровый лист и карри. Вдохнула каждый запах по отдельности, потом смешала их с запахом вынутой из духовки курицы. Надо было отменить обед, к чему этот маскарад? Она в очередной раз хотела пощадить чувства Матиаса. Этому пора положить конец.

– Объясните же мне, как вы обходитесь с вашим персоналом? – хохотнул Анри.

– Мы – семейное предприятие. Все друг друга знают, и мне бы и в голову не пришло перемещаться, чтобы сократить расходы. Моя бабушка создала очень человечную систему менеджмента, которая всегда работала, и уже много лет назад она решила позволить наемным служащим быть акционерами общества. Они с радостью приходят на работу, потому что их уважают, и продажи духов – в интересах каждого из нас. Это замкнутый круг, но не порочный.

– Понятно… но вы ведь очень маленькое предприятие, – коварно ввернул отец Матиаса.

– Не такое уж маленькое. Наши духи продаются по всему миру.

Талин хотелось произвести на него впечатление, ей был невыносим его снисходительный тон.

– Мы имеем дистрибьюторов в Европе, в России, в Объединенных Арабских Эмиратах, в Катаре в Бахрейне, в Саудовской Аравии, в Соединенных Штатах, в Канаде, в Мексике, в Сингапуре, на Тайване, в Австралии, в Южной Африке… Продолжать список? – с улыбкой спросила она.

– Все это плоды труда ее бабушки, которая недавно умерла, – добавил Матиас. – У нее было обостренное коммерческое чутье. Она это умела.

Талин поняла, что это камень в ее огород, и почувствовала себя плохо. Она снова усомнилась, что сможет принять бразды правления после Ноны. Такая ответственность тяготила. Перед глазами вдруг заплясало лицо Ефимии, как будто старуха была здесь и пришла ей на помощь.

– Мы сделали хорошие вложения на бирже в последнее время, – продолжал Анри, больше не обращая на нее внимания.

Талин заметила, как напряглось лицо Матиаса.

– Я тоже, – сказал он.

Они говорили о своих инвестициях на протяжении всего аперитива. Что она здесь делает? Ей вспомнились глаза Ноны, когда она говорила ей о Матиасе. Бабушка его не любила и не скрывала этого. Это единственное, в чем Талин ее не послушалась. Они перешли к столу. Талин знала, что обед затянется, и от тревоги у нее скрутило желудок. Николь подала курицу с зеленой фасолью и картофелем.

– Талин унаследовала дом своей бабушки в Бандоле, – сообщил Матиас.

Молодая женщина вынырнула из задумчивости, услышав свое имя.

– Мы собираемся его продать, – добавил он.

– Отличная идея, – одобрил Анри, – сейчас как раз подходящий момент. Дом большой?

– Да, и с довольно большим садом. Прекрасная недвижимость, и мы возьмем за нее хорошую цену.

Талин затошнило оттого, что они с такой легкостью говорили о доме Ноны. О ее доме.

– Есть одно препятствие – извечная сентиментальность Талин, но мы это скоро уладим, – продолжал ее гражданский муж.

– Как, она хочет его сохранить? – удивилась Николь.

– Пока да.

Николь закатила глаза и, покачав головой, повернулась к Талин.

– Ты не представляешь, каких это требует расходов, – продолжала она. – У тебя и правда нет головы на плечах.

Они говорили о Талин, как будто ее здесь не было. Ей стало ужасно грустно. Снова накатило чувство, что она чужая в собственной жизни. Она смотрела на Матиаса и его родителей. Они казались очень далекими, словно находились за миллионы километров. Неужели она до такой степени невидима? Она ощутила потребность потрогать свою руку, ущипнуть ее, чтобы доказать самой себе, что она есть, что она живая. До нее вдруг дошло, какие отношения связывают ее с Матиасом. Она ретировалась из собственной жизни, оставив все место ему. А он удобно в ней расположился и присвоил все, что принадлежало ей. Ненормальность этой ситуации бросилась ей в глаза.

– Я постоянно ей повторяю, что пора повзрослеть, – добавил Матиас.

Николь повернулась к сыну.

– Художники парят в облаках…

– Я никогда не продам этот дом.

Это прозвучал голос Талин, ясный, сильный, уверенный. Все трое удивленно повернулись к ней.

– Мы еще поговорим об этом вечером, – прошипел Матиас, испепелив ее взглядом.

– Почему же? Ты поднял тему, лучше покончить с этим сейчас. Этот дом мой и останется моим.

Они мерились взглядами. Николь и Анри, похоже, не ожидали такого поворота событий. Матиас постарался взять себя в руки.

– Смотри у меня, Талин.

Она осушила бокал шампанского.

– А то что?

– Извините ее, она слишком много выпила, – сказал Матиас, обращаясь к родителям.

– Наоборот, я, кажется, выпила недостаточно.

Она протянула пустой бокал.

– Николь, будьте так любезны, налейте мне еще.

Свекровь повиновалась.

– Нона завещала мне этот дом. В этом чудесном месте я выросла, я люблю его всей душой. Там все мои воспоминания детства, мои корни. Полагаю, для тебя это не имеет никакого значения, но для меня имеет, еще как. Этот дом мой, у тебя нет на него никаких прав. Мое решение принято, я никогда его не продам.

Матиас молчал. Она заметила побелевшие костяшки его пальцев, стиснутые челюсти, залившееся краской лицо и почерневшие глаза. Он с трудом сохранял самообладание. Талин было легче оттого, что они сейчас были не одни.

– Разумеется, если вы так привязаны к этому месту, это другой разговор, – сказала Николь, поджав губы. – Но привязанность – еще не все, такой дом требует значительных вложений, не знаю, понимаете ли вы это.

Грусть рассеялась, уступив место холодному гневу. Талин осушила второй бокал шампанского.

– В первую очередь я понимаю, что ваш сын делает все, чтобы я продала этот дом. И мне интересно знать, почему он так настаивает. По правде сказать, я начинаю задумываться.

– Тебе хватит пить, ты заговариваешься, – фыркнул Матиас.

– И я пришла к выводу, что ему понадобились деньги. Возможно, даже много денег.

Она повернулась к нему с вызывающим видом.

– Тебе нужны деньги?

Он грохнул кулаком по столу. Родители вздрогнули.

– Лучше заткнись, Талин.

– Почему? Твои родители имеют право быть в курсе твоих проблем. Объясни нам, что тебя так мучает? В конце концов, мы в семейном кругу.

Лицо Матиаса побагровело, он был вне себя.

– Довольно, прекрати сейчас же.

Талин спросила себя, с какой стати она вытерпела столько обедов и ужинов в этом пустом доме, в обществе мнимых свекра и свекрови, которых терпеть не могла, и Матиаса, который вытирал об нее ноги. Диссонанс был так очевиден, что не замечать его она больше не могла. В памяти всплыли слова Ефимии: «Вокруг тебя дурная энергия, что-то темное не дает тебе выхода». Талин чувствовала, что подошла к концу жизненного цикла. Матиас сменил тему, а она отвлеклась на создание духов Ноны. Ей не хватало чего-то ключевого, даже несмотря на белый цветок из Афин, но она по-прежнему не знала, чего именно. Когда Матиас наконец сказал: «Уходим», молодая женщина очнулась. Она попрощалась с Анри и Николь – она знала, что видит их в последний раз. Больше ноги ее не будет в этом доме. На обратном пути они с Матиасом ехали молча. Интуиция подсказывала Талин, что надо дать ему остыть, чтобы защитить себя. Остаток дня прошел спокойно, опасные темы больше не затрагивались. Назавтра, к великому облегчению Талин, Матиас встал с рассветом и улетел в Японию, не обменявшись с ней ни словом. Молодая женщина знала, что прямое столкновение ничего не даст. Само собой подразумевалось, что надо уходить. Она должна была воспользоваться его отсутствием, чтобы это сделать. Ее затошнило при виде своей одежды, идеально ровно развешанной в платяном шкафу, как на картинке в журнале, и она быстро сложила все в чемодан. Вещи, которые подарил ей Матиас, она оставила – они все равно никогда ей не нравились, – и позвонила Сибилле и Грегуару, которые помогли ей все унести. Она бросила последний взгляд на квартиру, в которой прожила два года, и почувствовала безмерное облегчение, закрыв за собой дверь. Жизненный цикл подошел к концу.

Она решила остаться в Бандоле, пока не найдет квартиру в Париже. Было странно снова жить в этом доме как в детстве. Арам провел с ней два дня и уехал. Она вдруг поняла, что на протяжении всей своей жизни никогда не жила одна, и Матиас, хоть она и не была с ним счастлива, тоже был рядом. Не умея самостоятельно заполнить свои пустоты, она предоставила заполнять их ему. Наедине с собой, в большом доме Ноны, который она по-прежнему не могла считать своим, молодая женщина впервые столкнулась с одиночеством. Матиас много раз пытался с ней связаться. Их ссоры выматывали ее, и она решила вообще не отвечать на его звонки. Он преследовал ее еще несколько дней, потом звонки стали реже, и он исчез из ее жизни, как будто его и не было никогда. Талин поняла, что его власть над ней она дала ему сама. Она не злилась на себя; недавние события показали ей, что она старалась как могла. Она проводила много времени в своей мастерской, работала не покладая рук. Духи памяти Ноны так и не были закончены, не хватало одного дыхания для завершения композиции.

Антон не раз звонил ей в этот период. Ей нравилось говорить с ним. Его интересовало, что она делает, думает, создает. Их содержательные беседы шли ей на пользу, но она больше не верила в себя и отказывалась видеть, какое место он занял в ее жизни. Когда он пригласил ее на три дня в свой семейный дом в Марселе, она долго колебалась, но все же согласилась. Дом родителей Антона был расположен в верхней части города – красивое здание из красного камня, окруженное провансальским садом. Дом сразу понравился Талин, потому что в нем царила теплая и веселая атмосфера. Отец Антона Акоп, невысокий крепыш с отменным чувством юмора, часто смеялся. Его глаза светились умом. Его жена Арпина была кругленькой и по-матерински ласковой. Талин с волнением ощущала всю любовь, пронизывающую это дружное и веселое семейство, так непохожее на ее собственное. Братья Антона, близнецы Давид и Левон, постоянно его поддразнивали, а он, несмотря на свое чувство юмора, был заведомо самым серьезным в семье. То, что она читала в его глазах, смущало ее. Матиас никогда не смотрел на нее так за все три года отношений. Антон, однако, не грешил поспешностью. Он проводил ее в комнату на последнем этаже.

– Моя комната прямо под твоей, – сказал он. – Я решил, что ты захочешь иметь свой уголок.

– Спасибо, я оценила.

Он стоял перед ней и даже не порывался ее обнять.

– Странно… – пробормотала она.

– Что же?

– Есть в тебе что-то такое, чего я не могу понять…

Он улыбался, но ей показалось, что это прозвучало фальшиво.

– …что-то проступает сквозь веселость, которую ты на себя напускаешь.

– ?..

– Что это?

Антон смотрел вдаль. Талин почувствовала, что его больше нет в комнате. Боль, написанная на его лице, испугала ее.

– Я рассказала тебе о себе, о Ноне… Может быть, ты тоже мог бы мне довериться?

– Да, конечно. Я не думал, что это так заметно.

– Это не заметно, – ответила Талин. – Это едва уловимо. Но я нос, нюхать – моя профессия.

– Я тоже потерял дорогого мне человека…

– Что случилось?

– У меня был старший брат, Севаг, он очень заботился обо мне. Мои родители очень много работали, когда я был маленьким, у них был свой магазин. Мама оставила работу, когда родились Давид и Левон, но до того родители уходили рано и возвращались поздно. Севаг был на восемь лет старше, и меня оставляли на его попечение. Я его обожал, как, впрочем, и все. Когда ему исполнилось восемнадцать, он получил водительские права, он очень любил водить машину. Мне было десять, и меня тогда отправили в летний лагерь с ровесниками, в двух часах езды от дома. Мы жили в палатках, учились разводить костер и все такое. Я этого терпеть не мог и позвонил родителям, чтобы они меня забрали. Они работали, и за мной поехал Севаг. Произошла авария…

Антон сделал паузу. Талин заледенела.

– На него наехал грузовик… Больше я его не видел. И понимаешь, как меня ни утешали, я так и не смог избавиться от мысли, что, останься я тогда в этом чертовом лагере, брат сейчас был бы с нами. Вот наверняка то, что ты уловила. Мой гнев, мою печаль, уверенность, что я виноват в его смерти, и чувство, что я должен был умереть вместо него.

– Мне правда очень жаль, – с трудом выговорила молодая женщина.

Антон грустно улыбался.

– Такие вещи остаются на донышке сердца… Но со мной все хорошо, не волнуйся.

Она шагнула к нему. Он обнял ее и поцеловал. И она наконец расслабилась, отдавшись его поцелуям, его любви, его ласкам.

Вернувшись в Бандоль, она вновь погрузилась в чтение третьей тетради, лежа в шезлонге на веранде. Как по волшебству, появился Прескотт, будто знал, в какой момент продолжится нить повествования.

30

Три года я перебирала чужие жизни. Время окончательно стало для меня абстрактным понятием. В эти три года я делала все, чтобы сблизиться с Луной, но она пресекала все мои попытки. Теперь настал мой черед страдать. 7 мая 1935 года ей исполнилось шестнадцать лет. Я предложила ей отпраздновать день рождения дома; она нехотя согласилась. Валид помог мне приготовить ее любимые блюда и тактично удалился. Но никто не пришел. Ни Луна, ни ее друзья. Я сидела одна в большой квартире перед празднично накрытым столом. Луна не хотела праздновать со мной свое шестнадцатилетие, она вообще ничего не хотела праздновать со мной. Я положила немного еды в корзинку и спустилась в лавку Валида. Он удивился, увидев меня, но ни о чем не спросил, просто расстелил на столе скатерть и расставил блюда, которые мы приготовили с такой любовью. Он налил мне вина. Я подняла тост.

– За жестокость наших детей и за нас, так хорошо их ей научивших.

Это был вечер дня рождения – годовщина всех моих неудач. Валид это почувствовал и говорил без умолку, рассказывал тысячу забавных историй, которые все же вызвали у меня улыбку.

Наутро я услышала, как поворачивается ключ в замке, и оказалась лицом к лицу с Луной. Она удивилась, увидев меня. В этот час я обычно сидела за столом на улице. Уже давно мы не бывали наедине, она всегда приводила с собой свидетеля, чтобы по возможности сократить наши разговоры. Она свирепо посмотрела на меня со своих крепостных стен.

– Ты не пришла вчера на собственный день рождения, – сказала я.

– Да, не пришла.

– Я все приготовила.

– Во что ты играешь, Луиза? В мать?

Мы поменялись ролями. Сегодня она отказывала мне в своей любви.

Неужели я была этой каменной женщиной?

Я стояла перед ней, беззащитная, ведь утрата Амбры лишила меня последних сил. Моя душа, выдубленная испытаниями, была обескровлена и тщетно пыталась приблизиться к далекой луне.

– Я ни во что не играю, Луна. Мне бы так хотелось, чтобы…

– Слишком поздно мучиться совестью, Луиза.

– Но…

– Замолчи, я не хочу тебя слышать. У тебя нет никаких прав на меня. Я тебе не дочь. И никогда ею не была!

Я пошла за ней в ее комнату. Она бросала какие-то вещи в сумку.

– Куда ты, Луна?

– Твое какое дело?

Она грубо отстранила меня с дороги и направилась к входной двери. Я прислонилась к стене, вновь втянутая моими безднами.

– Луна, прошу тебя! Скажи что-нибудь!

Она повернулась ко мне.

– Я тебя ненавижу!

Хлопнула дверь. Зазвучали ее шаги на лестнице. Я сползла на пол, вытаскивая все мои горести из тайников забвения.

Два месяца спустя Валид познакомил меня с Рим Ханун, дочерью ливанки и тунисца, переехавшей в Бейрут в 1910 году. Это была изможденная женщина лет сорока. Говоря, она ломала руки, словно цеплялась за них. В одно дождливое утро она села передо мной. От оглушительного шума ливня и фосфоресцирующего света наша беседа казалась почти нереальной. Дождь яростно стучал по фасадам домов, унося в свою круговерть весеннюю пыль.

– Мой отец болен. Не знаю, согласитесь ли вы, но… У него никого нет, кроме меня, а я не могу слова ему сказать, не расплакавшись… Видеть его таким, с болезнью печени… От разлития желчи он весь желтый… Простите меня…

Она заплакала. Шел проливной дождь, и не удивительно, что ставни одной жизни не выдержали и обрушились с глухим стуком именно в такой день. Я взяла ее за руку, не говоря ни слова, потому что внутренне тоже плакала. Но у меня не было больше слез, и щеки мои оставались совершенно сухими.

– Вы бы согласились прийти к нему и что-нибудь для него написать? – спросила она.

– Как его зовут?

– Соломон Ханун.

И Соломон Ханун стал мало-помалу одним из самых важных людей в моей жизни. Когда я пришла, он лежал в постели, устремив глаза в потолок. Я остановилась в дверях, боясь его потревожить.

– Так это вас зовут поэтессой из Ашрафии? – спросил он.

– Я вас не побеспокоила?

– Да, но уж коль вы здесь… Как я вам? Не ожидали такого ужаса?

– Я ничего не ожидала. Я вообще ничего больше не ожидаю.

Мы встретились взглядами. Его голубые глаза были похожи на другие голубые глаза, которые я так хорошо знала. В них была та же терпимость, та же глубина, и при этом сохранилась чудесная искорка лукавства.

– Никогда не надо ничего ожидать, но все принимать с радостью, барышня. Посмотрите-ка на меня, – сказал он.

Я внимательно посмотрела на него.

– Ну? Вы заметили? – настаивал он.

Я ничего не замечала.

– Я желтый. Видите?

Да, я видела.

– Я начал свою жизнь белым, а заканчиваю желтым.

– Значит, жизнь вас выкрасила?

– Точно. И я ничего не имею против. Пусть берет цветные карандаши, какие хочет. Я не буду возражать.

В комнату вошла Рим и спросила, как он себя чувствует.

– Папа, хочешь стакан воды… Хочешь журнал?.. Хочешь поесть?

Он от всего отказался, и она вышла, закрыв за собой дверь.

– Ее забота тяготит меня. Близкие думают, что могут удержать нас в живых, но на самом деле от этого только хочется уйти.

Он рассмеялся. Этот чистый, теплый смех вдруг словно отмел болезнь.

– Родился в Тунисе, умер в Бейруте. Мне нравится эта траектория.

– Покойником вы не выглядите!

– Это потому что я умею с достоинством держаться на публике.

– Публика – это я?

– В том числе, барышня. У вас и так печальный вид, я не хочу огорчать вас еще больше.

Он говорил, глядя прямо перед собой, как будто читал текст. Иногда мне казалось, что он уснул с открытыми глазами. Но вдруг его лазурный взгляд устремлялся в мои глаза, и я видела, что он вовсе не спит.

– Пригласить вас сюда было идеей Рим. Вы вольны уйти.

– Думаю, я побуду еще немного. Обожаю больных старых ворчунов.

Он снова рассмеялся своим чудесным смехом, сгребавшим жизнь в охапку.

– Видите эту комнату? Когда я был маленьким, мы спали ввосьмером в одном закуте. Больше всего меня тяготила невозможность побыть одному. Так что я при любой возможности уходил на улицу и искал местечко, где спрятаться. Так и сидел часами, ничего не делая. Я начал жизнь в нищете, а заканчиваю в роскоши, – сказал он.

Я коротко рассмеялась.

– А я наоборот.

Он снова устремил свой бесконечно голубой взгляд в мои глаза.

– Где вы родились?

Я помедлила: мне вдруг захотелось придумать себе другую жизнь.

– В Мараше.

– Армянка?

Я кивнула. Он посмотрел на меня долгим взглядом, мысленно выстраивая мой жизненный путь, и похлопал меня по руке смешным, но теплым жестом. Он напоминал мне гигантского орла, парящего над миром.

– Каким был Мараш тогда? – спросил он.

Я удивилась, что не чувствую боли и не хочу убежать. Я никому не рассказывала о своей прошлой жизни, храня ее в ларце памяти.

– Это было как детство. Огромное и в цвету. Дни были такие большие, что не могли нас вместить.

– А сегодня какие они – ваши дни?

– Их надо подталкивать, чтобы они катились.

– Она катятся к прошлому?

– Наверно.

– Тогда надо им изменить направление. Пусть двигаются туда.

Сказав это, он протянул руку перед собой. Мы долго молчали, не было никакой нужды заполнять словами этот умиротворяющий момент, родившийся из нашей с ним уверенности в эту минуту, что мы вполне друг друга поняли. Он закрыл глаза. Его ровное дыхание баюкало мою успокоенную душу. Я бесшумно вышла из комнаты и, перебросившись несколькими словами с Рим, покинула дом, настояв, что пойду пешком, потому что дождь перестал. Я медленно шла домой, погрузившись в свои мысли, перепрыгивала глубокие после дождя лужи и вдыхала запах мокрого жасмина.

Весь следующий год я навещала Соломона каждую неделю. Вскоре я уже ждала этих визитов с нетерпением. Я всегда заставала его сидящим на кровати, умытым и свежевыбритым. Могло даже показаться, то он сейчас встанет и отправится в рабочий кабинет.

– Не так часто меня навещают красивые молодые женщины, приходится себя блюсти. Что бы вы сказали, если бы застали меня грязным и небритым?

– Я бы ничего не сказала, Соломон. И вы это знаете.

Он любил поговорить.

– Вы знаете, что Тунис был первой арабской страной, которая в девятнадцатом веке упразднила рабство и приняла конституцию?

Я столь много не знала, что получала истинное удовольствие, слушая его.

– …Но экономические трудности, разорительная политика беев и иностранное влияние привели к серьезному финансовому и политическому кризису. Франция захватила нас и навязала беям свой протекторат, вызвав мощную антиколониальную реакцию в стране. Мне было тридцать три года, мы проводили бурные ночи, переделывая мир и мечтая выгнать французов из страны. А потом жизнь забросила меня в Ливан, на который Франция получила мандат в тысяча девятьсот двадцатом году! Я сделал вывод, что от судьбы не убежишь, и выучил французский!

Он рассказывал мне тысячи забавных историй шутливым тоном, в котором я улавливала порой тень боли.

– Я любил запах жасмина, когда вечер испускал свой последний вздох. Ночь накрывала все, и аромат цветов пьянил меня.

Я закрывала глаза и видела наш сад в Мараше, тоже полный бесконечных запахов.

– А торговка ботаргой[9] любила меня и всегда давала пару кусочков…

Он терялся в извилистых улочках своих воспоминаний. Вода его рек поднималась, без устали орошая выжженные берега.

– Вы становитесь почти моей родственницей.

– Предпочитаю быть вашей родственной душой.

– Что ж, договорились! Назначаю вас!

Рим запрещала ему есть сладости, потому что у него была больная печень, но он умолял меня принести ему печенье маамуль и молочный крем.

– Ставки сделаны, Луиза. Полно, не глупите!

В конце концов я уступила. Каждый раз я приносила старику запрещенные лакомства, доставлявшие ему такое удовольствие. Он подносил сладости ко рту с тем же изяществом, что и дедушка, не спеша, и давал им таять на языке, прежде чем проглотить, блестя глазами. Наевшись, он улыбался мне благодарной улыбкой. Рим ничего не знала об этих пиршествах, уж я постаралась. Мы все прятали, когда она входила в комнату, чтобы подать нам кофе. Но стоило ей закрыть дверь, как лавина сладостей выныривала из тени, целый мир фисташек, пирожных кадаифи и сахарной глазури. Соломон макал все в кофе. Кусочки печенья падали в чашку, плавали на поверхности и медленно таяли.

Каждый раз, когда я входила в комнату, он задавал один и тот же вопрос:

– Какой я сегодня желтый? Светло-желтый или темно-желтый? Золотистый или лимонный?

– Вы желтый как солнце, Соломон.

Однажды утром я получила письмо от Муны, и мне пришлось сесть, чтобы дочитать его, такую боль оно мне причинило.

Дорогая Луиза,

Я не знаю, говорила ли тебе Луна о своих планах, но, кажется, ей трудно живется в Бейруте. Наверно, слишком много воспоминаний. Она попросилась приехать к нам сюда, в Египет, чтобы окончить школу и жить с нами. Я пишу тебе об этом так запросто, потому что думаю, что это хорошая идея, ей надо развеяться. Смерть Жоржа и Амбры стала для нее тяжелым ударом, как и для всех нас. Наверно, пора ей сменить обстановку. Скажи мне, что ты об этом думаешь. Мы всегда любили тебя и считали своей дочерью, но ты не подпустила нас к себе. Я знаю, что жизнь тебя не щадила, и хочу тебе сказать, что мы с Самиром всегда готовы тебе помочь. Так же как и Селена, Камиль и даже негодник Зияд. Как мы с ним намучились, если бы ты знала! Луиза, я знаю, что все это наверняка тебя огорчит, но мы хотим только добра Луне.

Крепко тебя целуем.

Муна

Итак, Луна решила уехать и даже не потрудилась меня предупредить…

Я не знала, стоит ли в этот день идти к Соломону, но все же решила пойти, боясь снова кануть в зияющие бездны. К его дому я шла медленно. Ноги казались такими тяжелыми, словно асфальт засасывал меня. Я вспомнила, как ходила по Бейруту с Амброй, вспомнила наши танцевальные прогулки по залитым солнцем тротуарам. Как мне тебя не хватает, Амбра, еще и сегодня, после пяти лет без тебя! Пять лет, которых я не помню, пять долгих лет без твоего звонкого смеха…

Я вошла в комнату Соломона, силясь скрыть грусть, сжимавшую мне сердце. Но он видел меня насквозь.

– Поэтесса сегодня печальна.

Это был не вопрос, а утверждение, ответа не требовалось.

– Моя дочь уезжает.

– «Ваши дети – не ваши дети. Они – плод желания жизни самого по себе». Вам знакомы эти слова Халиля Джебрана? Раскройте ладони и дайте воде утечь. Бегайте, ешьте сладости, говорите с жалким старикашкой вроде меня и смейтесь, потому что вы живы, барышня.

– На что мне эта жизнь, такая душная?

– Составить компанию больному старику для начала!

– Соломон, вы никогда не бываете серьезным?

– Ни за что на свете! Вы разве не понимаете, что убегать от грусти надо со смехом? Только тогда она устанет вас догонять и найдет себе другую жертву.

– Я смеялась, но она вернулась.

– Может быть, вы недостаточно смеялись?

– Может быть, у меня больше нет никаких причин для смеха.

– Вот именно. Когда ничего не смешно, тогда и надо смеяться.

– Над чем же?

– Над своим горем, над своим невежеством, над своим бессилием и над своей глупостью.

– Действительно много причин для смеха.

– Ха, вот видите?

И его заразительный раскатистый смех зазвучал в комнате, совладав с моим смятением.

Накануне отъезда в Египет Луна собрала чемоданы. То, что не взяла с собой, она уничтожила. В ее комнате не осталось ничего. Никакой памяти о ней, ни детских рисунков, ни одежды. Казалось, там никто не жил веками. Не стой она передо мной, я бы подумала, что и она была всего лишь миражом. Я поняла, что больше всего на свете она хочет уничтожить свою память, и была этим глубоко удручена. Я приготовила ужин. Мы молча поели, сидя напротив друг друга. Впервые за пять лет мы делили трапезу. Мне так хотелось с ней поговорить, сказать ей все, что я не сумела сказать за шестнадцать лет, но всякий раз, открывая рот, я натыкалась, как на преграду, на ее взгляд. Она закончила ужин и закрылась в своей опустевшей комнате. Мне надо было бежать за ней, обнять, пусть она и оттолкнет меня, сказать, что я люблю ее, но вместо этого я неподвижно стояла в гостиной, слушая, как утекает время, с каждой секундой удалявшее меня от дочери.

Ты хотела, чтобы я любила тебя, но я не могла. А теперь я бы рада тебя любить, но ты больше не хочешь моей любви.

Ночь повергла меня в жестокую тревогу. Такая жуткая пустота возопила во мне, что даже комната Амбры не могла меня успокоить.

Я не сомкнула глаз до рассвета и вышла на террасу посмотреть, как потягивается в небе солнце. Мне вспомнилась Луна, на этой самой террасе много лет назад, отчаянно пытающаяся привлечь мое внимание. Вспомнилось, как она делала свои первые шаги и с мольбой тянула ко мне ручонки. Моя луна была полной тогда, а теперь от нее осталось только четвертушка. Все остальное съедено моим равнодушием.

Как я жалею, Луна! Как я жалею!

Я умылась и оделась. Луна вышла из своей комнаты через час и молча позавтракала. Настал час отъезда. Она заглянула в комнату Амбры, обошла всю квартиру и остановилась в коридоре. Я положила руку на ее локоть, но она грубо отстранилась. Я молча помогла ей вынести чемоданы. Заказанная машина, которая должна была отвезти ее в Египет, уже приехала. Шофер погрузил чемоданы в багажник. Я протянула к ней руки.

– Луна…

Она повернулась ко мне. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

– До свидания, Луиза.

Она села в машину и захлопнула дверцу. Автомобиль тронулся и заскользил по асфальту. Я побежала следом, но она не оглянулась. Мало-помалу она скрылась из вида, и я поняла, что не увижу ее целую вечность.

Из лавки вышел Валид и увидел меня, одну на улице, раздавленную тяжким бременем. Он помахал мне рукой. Потом в лавку вошел покупатель, и улица наполнилась людьми.

Жизнь продолжается…

Я поднялась в квартиру, чтобы убрать последние следы присутствия Луны. Потом спустилась и села за стол, неся печаль на вытянутых руках. Я писала десятки и десятки писем.

Это были дни на автомате, дни, когда надо жить, хоть это и ни к чему.

Нахель продолжал приходить ко мне, хотя матери теперь писал сам. Его молчаливое присутствие помогло мне выдержать отъезд Луны.

Через некоторое время после ее отъезда я получила письмо от Муны.

Дорогая Луиза,

Луна добралась благополучно, хоть и с опозданием. Мы позаботимся о ней, и ей здесь понравится, обещаю тебе. Ты можешь приехать к нам когда захочешь…

Вечерами мне было невыносимо возвращаться в квартиру, пустую как никогда. В первые дни я не могла привыкнуть видеть комнату Луны опустевшей, бездушной. Пустая комната, без следов, без воспоминаний, без прошлого.

«Я хочу ластик, который стирает память…»

Соломон очень поддержал меня в этот период. Я приходила к нему с сердцем, переполненным грустью, и ловила на себе его лукавый взгляд.

– Ну что, хорошие сегодня новости, поэтесса?

– Ужасные.

– А что может быть хуже ужасного?

– Отвратительные.

– Значит, все в порядке!

И я заливалась смехом…

Когда через несколько недель он испустил последний вздох, я даже не горевала – так хорошо нам было вдвоем все эти дни. Я не хотела идти на похороны, потому что я-то знала, что он не умер и еще ест сладости, вдыхая аромат жасмина, где-то в небесах. Стоило мне поднять голову, казалось, что и мне достаются крошки от его пиров. Я так и видела его, лежащего в постели: «Значит, жизнь вас выкрасила? – Точно. И я ничего не имею против. Пусть берет цветные карандаши, какие хочет. Я не буду возражать».

Я тоже была пейзажем, обработанным жизнью, белым, розовым, голубым и внезапно черным, изборожденным. Да, пусть она берет все цветные карандаши, какие хочет.

Нахель ждал меня за моим столом. Мы купили маамуль. Я раскрошила печенье в листок бумаги, на котором написала стихотворение для Соломона, и сложила его в виде птицы. Потом повела Нахеля к морю. Птица-лакомка поплыла по волнам. Немного сладости в рай…

Соломон на утесе жизни, позови забытые воспоминания. Беспечная улочка в Тунисе, долгие дни…

Соломон на утесе жизни, мы льем мед в твое сердце, звезды оденутся в траур по твоему изгнанию и будут светить в вечера ветров…

Соломон, выбери сон, чтобы грезить, и дорогу к иному горизонту.

Жизнь пошла своим чередом, петляя между моими камнями и сорной травой. Я писала Луне каждую неделю, хоть и была уверена, что она рвет мои письма, даже не потрудившись их прочесть. «Дорогая Луна, все здесь спрашивают меня о тебе и просят тебя поцеловать. Стоит лето, тяжелое от зноя, и нам иногда трудно дышать. Я караулю рассвет на террасе и пытаюсь представить себе, как ты живешь…»

Конечно, она никогда не отвечала. Каждый месяц я получала письмо от Муны, она объясняла, что Луна очень занята, у нее нет ни минутки свободной, чтобы написать мне. «…Луна просит крепко тебя поцеловать… Она очень по тебе скучает…»

Муна понимала все с самого начала, но ничего не говорила.

31

Так прошло еще два года, дорогое мое дитя. Шел 1937-й. Все более густая толпа окружала стол, потому что слава моя разнеслась далеко за пределы улицы, где я жила. Ко мне приезжали люди из всего Ливана, разных вероисповеданий. Дни стали неделями, недели месяцами.

Я – каждый человек, сидящий передо мной.

Иногда я ходила на восточный базар у Пушечной площади, чтобы вдохнуть знакомые запахи: мамину лаванду, дедушкин кожаный бювар, папин табак. Я медленно шла по улочкам. Меня больше не преследовали страхи, потому что все, чего я когда-то боялась, уже произошло. Я носила на шее единственную вещь, которая была мне по-настоящему дорога: деревянное сердечко Жиля. Люди здоровались со мной: для одних я писала, другие были обо мне наслышаны. Выйдя с базара, я шла по улице, где продавали свои вздохи проститутки. Мне особенно нравилась одна из них, Шерин. Она уже трижды приходила ко мне и просила написать письмо для ее десятилетней дочурки Лейлы, которая жила с родителями ее мужа в Алеппо. Они не хотели больше видеть невестку, и ею владела неодолимая печаль. У нее был детский взгляд, словно заблудившийся в теле молодой женщины, и это особенно трогало меня. Лейла, Луна… Сколько девочек росло без матерей…

Моя Лейла,

Все плоды, что я продаю, я продаю для тебя, чтобы скоро мы снова были вместе. Я все время думаю о тебе, моя красавица, и надеюсь, что в веселом кружении дней ты все же вспоминаешь свою мать, которая любит тебя сильнее всех в этом ураганном мире. Я очень скоро приеду за тобой, и мы снова будем жить вдвоем в Бейруте, как раньше…

Я писала все это, чего, я знала, никогда не будет, но слова на бумаге придавали Шерин сил. Она бежала, чтобы быть ближе, еще ближе к своим мечтам, и увлекала меня за собой. Сидя на лестнице в уличной тени, мы разговаривали обо всем и ни о чем, пока балет желаний шел своим чередом под палящим солнцем.

Я все больше привыкала приходить к людям домой, чтобы глубже проникнуть в их жизнь и открыть для себя ее самые тайные уголки. Я любила входить в дома, видеть комнаты, ковры, фотографии. Пейзаж каждой жизни многое мне говорил, открывая о каждом подробности, обогащавшие мои письма. Я стала кем-то вроде врачевателя душ, без устали выискивая нужное слово, чтобы облегчить страдания. Однажды утром я вошла в великолепное жилище. Меня привели к богато одетой женщине, о которой я, однако, сразу поняла, что она несчастлива.

– Я хочу, чтобы вы работали только для меня. Мне надо написать очень много писем. Я прошу об этом вас, – сказала она.

– Спасибо, но я не могу бросить всех, для кого пишу каждый день, – ответила я.

– Да что вы, это же ничтожные людишки! Здесь у вас будет обстановка и жалованье, которых вы заслуживаете!

– Ничтожные людишки? Боже мой, сударыня, эмоции на самом деле очень мало нужно для расцвета, но ей все-таки необходимо сердце. У вас-то оно есть?

Она уставилась на меня, ошеломленная непривычным для нее вопросом, и ничего не ответила. Я шагнула к ней и накрыла ее руку своей.

– Не стесняйтесь, приходите к моему столу, сударыня. Я напишу что-нибудь для вас.

Я покинула дом. Она так и сидела неподвижно, утопая в своей роскоши, и ее бедное сердце стучало в пустоте.

Однажды в мою дверь позвонила Рим Ханун. Я почти не виделась с ней после смерти Соломона и была рада встрече.

– У меня для тебя сюрприз, Луиза.

– Сюрприз?

Она протянула мне журнал «Базмавеп».

– Посмотри на седьмой странице.

Я лихорадочно листала страницы и вдруг увидела стихи, которые написала на смерть Соломона.

– Но как?..

– Он непременно хотел, чтобы я послала одно из твоих стихотворений в этот журнал. Он говорил, ты страдаешь оттого, что потеряла корни. Вот я и послала это.

Итак, спустя годы мое стихотворение вновь оказалось в журнале «Базмавеп»! Острое, как в детстве, волнение захлестнуло меня, и поток воспоминаний всплыл из моих глубин: «Смотрите, смотрите!.. – Твои слова теперь обойдут всю Землю…»

Соломон вернул мне целый пласт моей памяти, напомнив, что я армянка и должна этим гордиться. Я сохранила журнал и повсюду носила его с собой. Он привязал меня к моим корням.

Видишь, дедушка, хоть часть памяти и стерлась, но я не забыла, кто я.

Однажды утром ко мне пришла женщина, для которой я уже написала несколько писем. Я едва узнала ее с вылезшими на лоб глазами. Она вцепилась в меня.

– Идемте, умоляю вас, идемте… Моя племянница… На нее напал мужчина…

В ее мольбе звучало такое отчаяние, что я извинилась перед теми, кто ждал меня. Она потащила меня за собой по улицам Бейрута, опаленным солнцем, несмотря на утренний час. Во рту пересохло, и мне вдруг вспомнился другой переход, много лет назад. Я чуть не пошла на попятный. Наконец мы пришли к красивому зданию, оранжевый фасад которого был залит солнцем. Я поднялась за ней на третий этаж и вошла в большую квартиру, погруженную в сумрак. Тишину нарушал чей-то плач. Я последовала за женщиной в детскую, и печаль накрыла меня с головой. Девятилетняя девочка лежала на кровати, а мать сжимала ее безжизненную руку. Я не могла шевельнуться, не в силах отвести взгляд от этого такого красивого ребенка. Я почти утратила чувство реальности, укачанная волнами рыданий, от которых содрогалась комната. Горе сгустилось так, что, казалось, сердце земли трепещет и вот-вот разорвется. Словно наяву, я увидела другую девочку, она лежала на дороге изгнания и смотрела, как огромный мак накрывает ее всю целиком.

Я – эта девочка, утопающая в тысячах алых лепестков. Я – эта девочка и вся пролитая кровь.

Я села рядом с матерью. Она подняла на меня больные глаза. Я сжала ее руку в своей, чувствуя, как ее боль разливается по моим венам. И я стала писать, потому что могла противопоставить безобразию мира этот единственный ответ. Я писала этой отравленной жизни, нашим сердцам, брошенным на костер, всем нашим мукам. Писала нашим отчаянным крикам, писала, чтобы эмоция, несмотря ни на что, возродилась из наших руин и перламутр наших жизней не был совсем погребен под обломками.

Девочка солнца и ветра, ты стоишь на хрустальной звезде, и смех твой с корнем вырывает сомнения.

Девочка света и неба, трепещущая в дикой заре, твое незавершенное тело укусила акула, и твоя кровь разлилась в наших венах.

Девочка невинности, сколько ночей задыхается в нас душа; мы стоим на руинах одни, без ответа, мы не можем понять, почему же тебя не защитила заря…

Я положила стихотворение на кровать.

Каждый год я получала письмо от Марии, и в этих письмах она молилась за меня. С каждым разом мне было все труднее дочитать письмо до конца. Я отвечала не сестре Марии, нет, но маленькой Марии с нежным сердечком, которое так лихорадочно билось в груди. Маленькой угловатой Марии в пустыне, той, что сжимала мою руку в темноте: «Я хочу к маме… И к Прескотту… Я хочу домой…»

Год спустя Муна написала мне, что Луна уехала от них, потому что хочет посмотреть мир. Она остановится на время у Селены в Италии, потом поедет дальше. «…Все решилось очень быстро, мы не могли предупредить тебя раньше. Ты знаешь Луну лучше нас. Ни Самиру, ни мне не удалось ее вразумить…»

Луна отправилась искать свою жизнь, неуклонно увеличивая разделявшее нас расстояние. Моя луна в изгнании, небо погружено во мрак. Что найдет она, колеся по миру? Будет ли он достаточно велик для забвения?

У меня жгучий перец в сердце, и ожог никогда не заживет.

Что сказала бы прежняя Луиза, та, что гладила рукой водопад жизни, чтобы ощутить ее трепет? Что сказала бы она о той, кем я стала? Океан не сумел защитить свой остров. Он накрыл его волной своей засухи. Иногда наши сердца выходят в море и дают течь. Они кружатся, и незаметно их затягивает непроницаемая тьма. Кто увидит, что они безмолвно тонут? Кто спасет их?

Я взялась за перо.

Луна,

Я пишу слова о луне, слова, которых ты не прочтешь. Я отвергала тебя тысячу раз, а сегодня я так страдаю от твоего отсутствия, что не могу больше жить. Я понимаю, что и я тоже была палачом, и мое равнодушие разбило тебе сердце. Я не сумела протянуть тебе руку. Я не сумела с тобой поговорить. Луна, где бы ты ни была, я прошу у тебя прощения. Прости, что я не была матерью и хранила в себе все молчания мира. Я была неспособна дать тебе жизнь, потому что она для меня ничего больше не значила. Я ни на что не была способна. Я оказалась ввергнута в судьбу, которая не была моей. Смогу ли я рассказать тебе историю вдребезги разбитого детства? Сможешь ли ты когда-нибудь выслушать секреты, которые делают из нас то, что мы есть?..

Над Бейрутом шел дождь, но я все равно взяла велосипед Валида. Теплый дождь, ливший яростными порывами, без устали хлестал мое тело. Я побежала к морю и пустила в него свою лодочку, полную слов, чтобы она поплыла к луне. Дождь заколыхал ее, и я потеряла ее из виду. Я легла на мокрый берег. Что-то дикое рождалось во мне. Я впилась пальцами в песок и закричала – я кричала в лицо всем небесам мира. Наконец успокоившись, я пошла домой, оставляя на земле мокрые следы. Дождь перестал. Я села на террасе, чтобы вдохнуть запах, плененный этой проливной ночью. Небо прояснилось, и появилась пламенеющая луна. Я сидела на останках моей жизни и была одна в целом мире. Никаких страстей не было в моем сердце, никаких желаний. Я ничего больше не ждала.

32

Через несколько дней я нашла на своем столе мешочек с голубыми шариками. Мое сердце подпрыгнуло в груди, потому что они в точности походили на те, что были у Жиля. Как наяву я увидела его, складывающего их в посылки для сирот из Аданы. Я открыла мешочек и взяла шарики в руки. «Почему ты даришь мне эти стихи?.. – Я возьму стихи, только если ты возьмешь шарики».

Почему эти шарики оказались на моем столе? Я машинально огляделась, толком не зная, что надеюсь найти, но никого не увидела. Я взяла их с собой и поспешила в комнату Амбры, где моим воспоминаниям всегда находилось пристанище в кусочке неба. Мой взгляд вновь упал на ее рисунок: «Я люблю тебя навсегда, мама. Да здравствует жизнь!»

Шарики раскатились по ковру.

Они круглые, как Земля, и сквозь них можно видеть. Смогу ли я прочесть в них мое будущее?

На следующее утро я нашла у своей двери расколотое сердечко из кедра и журнал «Базмавеп», открытый на странице со стихотворением «Соломон». Я вздрогнула.

Это ребус моей жизни, его оставил здесь Мальчик-с-пальчик из прошлого.

Мне пришлось схватиться за дверь, чтобы не упасть, я не могла понять, кому понадобилось так шутить надо мной. Я подняла сердечко и журнал, думая, что это галлюцинация. Мои воспоминания бились друг о друга. Мне привиделся Жиль, глядящий на меня пылкими глазами: «Я должен переживать только прекрасные вещи, потому что у меня крепкая память, и я обречен помнить все. – Значит, ты и меня будешь помнить? – Нет, ты, Луиза, не будешь жить в моей памяти, ты будешь жить в моей жизни!»

День прошел как во сне, я все возвращалась к этим шарикам, к расколотому сердечку и журналу, не понимая, как они могли оказаться на моем пути.

Вечером я зажгла свечу, чтобы дописать письмо для одной старушки, которую очень любила. Тут на мой стол сел голубь. Я прогнала его, но он вернулся и снова сел рядом со мной. Я подняла было руку, но старушка остановила меня.

– Постойте, к нему что-то привязано! – сказала она.

Я посмотрела на голубя внимательнее и разглядела трубочку, привязанную к его лапке. Мое сердце заколотилась в груди, я подумала, что сейчас упаду и разобьюсь на тысячу осколков. Старушка отвязала трубочку, сама я не могла, так дрожали мои руки. Она положила ее на стол, ласково похлопала меня по руке и ушла в сгущающиеся сумерки. Я открыла ее. Внутри было пожелтевшее письмо, которое, должно быть, прошло долгий путь. Я сразу узнала волевой и немного неуклюжий почерк Жиля. И тут что-то во мне возопило с такой силой, что мне пришлось ухватиться за стол, чтобы не рухнуть наземь. Один-единственный из нас, не считая меня и Марии, пережил все ужасы, выпавшие нам на долю, и его письмо дошло до меня через столько лет – это ошеломило меня. Я прочла его медленно, смакуя каждую запятую. С волнением узнала в знаках препинания отпечаток тех уроков, что я время от времени давала ему. Его почерк окреп. Я видела в каждой написанной им букве, каким мужчиной он стал. Я дочитала до конца, и волна воспоминаний захлестнула меня и унесла на много лет назад, в пору воскресных дней в доме дедушки.

Луиза,

Не знаю, прочтешь ли ты когда-нибудь это письмо. Я напишу только твое имя на конверте, потому что не знаю, жива ли ты еще. Когда безумие вошло в Мараш, сметая все на своем пути, я думал, что умру. Я спасся только чудом и кинулся к дому твоего деда, к этому дому, что принес мне столько счастья. Я увидел только кучу пепла. Мне сказали, что вы все погибли. Я оставался там много часов, молясь, чтобы ты вышла из дымящихся развалин в окружении семьи. Вы спасли меня от беды, каждое произнесенное вами слово было для меня новым рождением. Ваша любовь подарила мне кров, подарила мне личность. Ты заметишь, что я пишу много лучше, чем прежде. Я хотел, чтобы ты гордилась мной, когда мы увидимся вновь. Луиза, с тех пор как я впервые увидел тебя, когда ты пришла в приют с дедом, я почувствовал, что наши с тобой сердца бьются в одном ритме. Мы были тогда еще детьми, но я знал, что в тебе живет древняя душа, из тех, что ткут вечность нитями жизни. С тех пор как ты спасла меня от молчания, я, бедный сирота, рожденный от камня, как ты написала мне в стихотворении, которое я всегда ношу с собой, не проходило ни одного дня, чтобы я не думал о тебе. Ты стала частью меня. Поэтому я хочу верить, что ты еще жива. Я это чувствую. Когда я закрываю глаза, мне слышится биение твоего сердца в тишине. Я не сплю ночами напролет, призывая тебя во тьме. Ты говорила, что душа похожа на птицу и иногда покидает насест нашего тела, чтобы улететь выше неба. Моя душа стала почтовым голубем, который кружит по миру в поисках тебя. Ведь ты где-то есть, может быть, ближе, чем мне кажется. Как ты жила, Луиза, в эти долгие месяцы агонии нашего народа? Что с тобой сделали, душа моя, с тобой, так любившей жизнь? Я жалкий боец, потому что не сумел тебя уберечь. Меня часто мучит совесть. Я жалею, что не был тогда мужчиной и мне пришлось встретить все это с единственным щитом из моих пятнадцати лет. Я всегда буду шептать твое имя и кричать его облакам, чтобы они донесли до тебя эхо моего голоса. Луиза, я ищу тебя на каждой улице, где иду, в каждой женщине, которую встречаю. Я живу лишь половину жизни и шагаю, хромая, по дороге отчаянной мольбы о помощи. Мы обменялись сердцами у водопада Хагиара. Ты помнишь? Твое сердце я ношу в своей груди, и оно кричит твое имя. Луиза, слова – наши вестники, пусть они донесут до тебя эту весть, где бы ты ни была.

Жиль

Это письмо было полно того, что мы всегда знали, с тех пор как наши глаза зацепились друг за друга в пустыне сиротского приюта. То, что я почувствовала, когда мы были детьми, было предвестием того, что он писал мне сегодня. От нас исходили одинаковые вибрации, и они объединились, прежде чем были обезглавлены. Дедушка часто говорил о необходимости никогда не забывать свои корни. Цветок нашей любви был грубо вырван, но корень его врос глубоко в землю и мог вновь зацвести. Это письмо было волшебным подарком. Словно кто-то пролил чудодейственный бальзам на мое израненное сердце. Это взволновало меня, ведь я была замурована заживо в своем горе, и вдруг оно настежь распахнуло окна. Как давно…

Я вдруг почувствовала, что рядом кто-то есть. Широко открыла глаза и увидела, что ко мне идет Жиль. Он был таким же, как в моих воспоминаниях, хотя мы расстались, когда ему было пятнадцать. Я помнила даже то, чего никогда не видела, его пробивающуюся бороду, морщины на коже, его сильные руки, его тело, внезапно такое большое, что страшно было в нем затеряться, те же волосы, все такие же взлохмаченные, те же глаза. Он. Мы были старше на двадцать три года. Секунда в вечности… Я не знала, что сказать. Свеча внезапно погасла, и это привело меня в себя.

Я взяла его за руку, запечатлевая в себе каждое мгновение, и повела за собой. Мы медленно поднялись по лестнице, которая видела мои редкие радости и мои многие беды. Я открыла дверь квартиры и как будто увидела ее впервые. Она была погружена в сумрак, но яркий свет озарял все на нашем пути. Я направилась в комнату, отпустив руку Жиля, чтобы перевести дыхание. Я еще не слышала звука его голоса, но знала, что сейчас он безмолвно говорит со мной, как не переставал говорить все эти долгие двадцать три года. Он подошел ко мне и погладил мое лицо.

– Луиза…

От его шепота я вздрогнула. Я стояла, замерев, прислушиваясь к каждому движению. Он вынул одну за другой шпильки, которыми были сколоты мои волосы. Они рассыпались по плечам медовыми волнами. Все мое существо ожило, и сердце пустилось в пляс в этой чудесной тишине. Он обвел пальцем контуры моего лица, задержался на шраме в форме звезды. Я закрыла глаза, наслаждаясь этим прикосновением, на которое столько надеялась. Он поцеловал каждый сантиметр моей кожи. Слезы подступили к моим глазам, шея расслабилась, я подалась к нему всем телом.

Жиль, перед тобой лишь половина тела…

Он медленно гладил мои груди. Стоны вырывались из моих приоткрытых губ. Он поцеловал их. Потом раздел меня, медленно, аккуратно снимая все доспехи с моего наслаждения, бережно уложил меня на кровать и прильнул ухом к моей нежной раковине, чтобы услышать волны моих морей. Он поцеловал раскрывшиеся венчиком губы, пылко впитывая каждую частицу меня. Я была далеко от всего. Я крепко-крепко сжимала его руку, целиком отдаваясь ему.

Жиль, ты был со мной всегда…

Я встала перед ним на колени, вдыхая его целиком. Его запах клена и сена опьянил меня. Я пила из его источника, как умирающая от жажды в человеческой пустыне. Я открывала хрустальные водопады, коралловые рифы. Меня выбросило на неведомые берега. Его телу не было конца.

Я обнимаю бесконечность…

Я кричала, заблудившись в полях вздохов. Наступила глубокая тишина, полная грез. Он вошел в меня, утонул в моих бурных морях. Я приняла его всего в свою истерзанную плоть. Величавые секунды улетали как тысячи птиц. Мы плыли вверх по теплому течению наших вод, плескались в них, выбирались на берег и ныряли снова. Наши вздохи, сливаясь, рождали теплый ветер, бесконечный мистраль, задавая ритм огромной ночи. Мой искрящийся смех вернул его на поверхность и снова вверг в бурные воды моих глубин. Он шептал незнакомые мне слова. Наши взгляды встретились, и я увидела его насквозь. Прошла секунда в небе вечности. И вдруг из наших влажных просторов родилась радуга. Пролился дождь из жемчуга и роз, и наш смех защекотал звезды. Неподвижные, накрытые волной наслаждения, мы дарили миру всеобъемлющую ласку, дыхание чуда, от которого вновь расцветает жизнь.

Так вот что такое заниматься любовью? Восторг каждой частицы тела? Как я могла жить до сих пор, не зная этого? Мне показалось, что все когда-то истребленное во мне внезапно возродилось. Вынырнув на поверхность, я глубоко вдохнула. Жиль помог собрать остатки меня, затерявшиеся в прошлом. Каждое его слово врачевало раны моего сердца. Он провел пальцем по моему звездному шраму.

– Луиза, боже мой, Луиза… Что с тобой случилось?

Я задумалась над его вопросом, потому что только он, глядя на меня, видел все целиком. Так было всегда, и сегодня, после всех этих лет разлуки, ничего не изменилось.

– Со мной случилось то, что случается с детьми, покинутыми небом. Внезапно становится черным-черно, и тени накрывают их целиком. Некого позвать, никто не придет и не зажжет солнце, никто их не спасет. Я столько всего видела… Я не знаю, можно ли еще верить в человека…

– Конечно, надо верить, Луиза! Твои слова всегда воспламеняли душу мира. Ты подбираешь звезды в сточных канавах, повсюду. Ты и меня подобрала.

– Но ты – самое что ни на есть ценное, самое достойное любви! Ты силен духом, ты воин, который никогда не отступает. А я всего лишь хрустальная женщина, сколотая со всех сторон.

– Поэтому мир звучит в тебе, вибрируя твоей чистотой. Луиза, все эти годы ты жила во мне, и сегодня я тебя нашел. Я говорил с тобой все это время, я любил тебя. Я никогда не переставал тебя любить.

– Но знаешь ли ты, что такое любовь? Можешь ли ты объяснить, что случилось с нами? Мой мир был надежен. Я так любила жизнь, дедушку, маму… я любила каждое мгновение, любила мою свободу, небо, луну, мой кедр, мою музыкальную шкатулку, Марию… Я любила тебя. Я была так молода!

– Нет, ты не была молода. Ты никогда не была молодой. В тебе всегда было слишком много кипения жизни. Ты всегда будешь ребенком, но ты никогда не была молодой.

Я не могла оторвать глаз от его лица, любуясь мужчиной, которым он стал. Его зеленые глаза остались трепетными и глубокими, такими глубокими, что порой я отводила взгляд, чтобы не утонуть в них совсем. Его волевое лицо было по-прежнему обрамлено густыми волосами, кудрявыми, великолепными, в которые так и хотелось запустить руку. Он показал на сердечко, которое я носила на шее с того дня, когда он мне его подарил.

– Я отдал тебе мое сердце.

– Но твое сердце из дерева!

– В дереве есть соки. Эти соки всегда текут для тебя.

Я расспрашивала его без устали, мне хотелось слышать слова, все равно какие, лишь бы от него.

– А ты – ты счастлив? Ты живешь той жизнью, о которой мечтал?

– Счастье ничего не значит для нас, Луиза, ты же знаешь. Счастье – красивое слово для тех, кто не побывал на той стороне. Нет, я не счастлив. После всего этого – нет. Я похож на мой народ – растоптанный, рассеянный по свету, но устоявший. Я не счастлив, я просто все сознаю.

– А у меня нет больше народа. Все эти люди, которые шли на моих глазах по пустыне, все эти трупы, брошенные в лицо небу. Это ли мой народ? Я не хочу принадлежать к народу. Я хочу быть свободной, забыть все это.

– Думаешь, ты сможешь забыть твою память и память миллиона душ, загубленных на пути изгнания?

– Я хочу забыть. Хочу все стереть.

Жиль смотрел на меня, и несказанная грусть была написана на его лице. Он словно хотел мне сказать: «Боже мой, Луиза, как ты, должно быть, страдала!» Он заговорил со мной с трогательной нежностью, чтобы я хорошенько поняла его слова.

– Ты хочешь, но не можешь. У тебя не получится, Луиза.

– Получится, я уже все забываю. Я пишу, чтобы прожить тысячу чужих жизней. Пишу, чтобы забыть.

– Нет, ты пишешь для памяти, поневоле.

Я хотела крикнуть ему, что он ошибается, что нет больше Луизы, нет прежних эмоций, которые едва не убили меня, но не смогла вымолвить ни слова.

– У меня отняли мою дочурку. Мою солнечную Амбру…

– Тебе оставили Луну. В ней тоже есть жизнь.

– Она бежала от всех моих молчаний. От моего равнодушия. Я не справилась, Жиль. Так, что мне стыдно.

– Хватит пытаться подчинить судьбу своей воле, Луиза. Если есть песчинка, то растопырь пальцы и дай ей утечь, куда она хочет.

Его глаза встретились с моими, он искал меня в моих глубинах. Я боролась, чтобы не поддаться.

Оставь меня там, где я есть, не спасай меня из моих бездн, ведь я приручила воронов.

Его блестящие глаза унесли меня с собой. Я отчаянно искала, что сказать, чтобы разорвать опутавшие меня чары, но так ничего и не нашла. Никакие слова не были уместны в эту минуту, и я бросилась в его объятия. Он прижал меня к себе с такой силой, что я полностью растворилась в нем и подумала, впервые за столько лет, что, быть может, я наконец спасена.

Он остался на несколько дней, которые длились вечность. Я наконец-то спала рядом с ним ночи напролет, без кошмаров и содроганий, без всех монстров, что неотступно преследовали меня после событий. Без этого панического страха перед ночью.

Это умиротворенные дни, дни выше неба.

– …Мне удалось спрятаться под брезентом, когда турки ворвались в приют. Они насаживали других детей на пики, насиловали их или уводили, чтобы забрать с собой. Луиза, я видел своими глазами столько ужасов, что тоже думал, будто никогда не смогу вновь пристать к континенту надежды. В борьбе я нашел способ избыть смерть, закупорившую каждую пору моей кожи. Я боролся, чтобы построить Армению. Срок еще не пришел, но однажды мы будем свободны.

Я слушала его рассказы об этой стране, которой не знала, находившейся под гнетом советского ига.

– Луиза, я не хочу снова тебя потерять. Не хочу после всех этих лет.

– Ты никогда меня не потеряешь.

– Поедем со мной в Армению.

– Ты не женат?

– Женат, но моя жена знает, что я люблю тебя. Я всегда любил тебя, Луиза. Я думал, что ты умерла, пока не прочел твое стихотворение в журнале «Базмавеп».

– Но я умерла! Наверно, тысячу раз. Я еще здесь, потому что смерти нет. Есть лишь мучительные раны и сопутствующее им невыносимое прозрение.

– Поедем со мной, Луиза.

– Но зачем нам снова сеять несчастье? Жить с тобой каждый день не будет большим счастьем, чем просто знать, что ты жив. Мы выжили, Жиль. Какая-то часть нас живет здесь, другая принадлежит мирозданию.

– Ты останешься здесь совсем одна?

– Я не буду одна. Я буду с тобой.

Мы смотрели друг другу в глаза. Я снова видела нас детьми, как будто время застыло. Жиль провел рукой по лицу хорошо знакомым мне жестом. Он выглядел растерянным.

– Я мало в чем в жизни уверен, но жить подле тебя всегда было очевидностью.

– Ты живешь во мне, с тех пор как я увидела тебя в первый раз, Жиль. Я думала, что ты ждешь меня на облаке, а ты дышишь одним воздухом со мной. Каждый день я буду жить с тобой. А ты продолжай жить своей мечтой. Ты боец, ты поможешь Армении стать свободной. Этого ты всегда хотел.

– Но почему ты не хочешь строить ее со мной?

– Потому что у меня другие битвы, и кончится тем, что я украду тебя у этой мечты. Эта любовь так велика, что надо дать ей свободу, иначе мы задушим ею мир.

Он протянул руку и погладил меня по щеке. Его ласка была как бальзам.

– Я столько раз мечтал о нашей встрече, столько раз представлял себе наш теперешний разговор. Но никогда я не думал, что уеду назад без тебя.

– Ты не уедешь без меня. Я с тобой, как всегда. Я счастлива, но я так устала… Я не могу покинуть Бейрут, снова уехать, я этого не переживу.

Он устремил на меня взгляд своих пламенных зеленых глаз. Меня окутало такой любовью, что я чуть не задохнулась. Я протянула руку, чтобы еще раз коснуться его, удостовериться, что это он передо мной. Еще на несколько дней он остался со мной, а потом настало время ему возвращаться в Армению. Он крепко-крепко прижал меня к себе. Наши сердца бились в унисон в молчании этого объятия.

– Все равно я увожу тебя с собой, – сказал он.

– Тебе не надо меня увозить. Я с тобой.

Я провожала глазами его машину. Он без конца оборачивался, чтобы не потерять ни секунды нашего единения. Его отъезд не разорвал мне душу. У меня было новое сердце, и оно билось куда сильнее, чем прежнее. Я не чувствовала никакой печали. Теперь я была не одинока. Жиль жил во мне, и наши два сердца соединились в одно. Я думала о нем каждый день, мы были глубинно связаны друг с другом. Иногда я ощущала его присутствие в течение дня и знала, что он думает обо мне в этот самый момент где-то в Армении. Я была полна им. Мы регулярно переписывались.

«Жиль, я просыпаюсь, и ты рядом. Ты со мной весь день. Каждая секунда полна твоим пламенным взглядом и звуком твоего смеха…»

«Луиза, мое второе я, никакие слова не смогут выразить всю мою любовь к тебе. Если кто-то один должен искупить все несчастья мира, то это, наверно, ты…»

Я менялась, с каждым днем все больше приближаясь к себе настоящей. Я столько раз сбивалась с пути, дорогое мое дитя! Как будто, вновь увидевшись с Жилем, я наконец взяла в руки свою жизнь. Я не жила больше на ее обочине, глядя, как она убегает вдаль и распыляется вокруг. Я снова находилась в ней, но научилась смотреть взглядом стороннего наблюдателя. Мой новый энтузиазм больше не питался иллюзиями. Я глядела жизни в лицо, без желания бежать, без потребности завуалировать события, без печали. Жиль был прав. Жизнь – непрерывное движение, и не к чему сжимать кулак, пытаясь сохранить ее неизменной. Я раскрыла руки и сердце, приняв наконец солнце и ветер.

Однажды утром 1942 года в мою дверь позвонили. Я невольно вздрогнула, вспомнив себя в тот день 27 января 1930 года, сбитую с ног ударом судьбы. Я открыла. Передо мной стояла маленькая девочка с чемоданом в одной руке и письмом в другой.

Луиза,

Как видишь, я тоже не мать. Всего лишь кусочек луны, упавший на землю не в том месте, не в то время. Я исколесила мир, чтобы забыть свое детство, чтобы забыть тебя. Я произвела на свет этого ребенка, но я тоже не люблю его и ни на что не гожусь. У нее нет имени: я не могу никак ее назвать. Я не хочу, чтобы она стала, как я, одиноким ребенком, вынужденным разговаривать со стеной своей комнаты, чтобы общаться хоть с кем-нибудь. Я поручаю ее тебе, Луиза. Ты мне не мать, я тебе не дочь, но, может быть, ты сумеешь раз в жизни проявить человечность и разорвать наконец генетическую цепь несчастий. Стань матерью, которой ты никогда не была, даже Амбре, она ведь была просто другой тобой, куклой, которую ты отчаянно пыталась защитить от самой жизни. Может быть, однажды ты расскажешь ей свою историю, эту историю, которой я так и не узнала, но должна была ежедневно выносить ее стигматы. Я дарю тебе это дитя ниоткуда. Ей четыре года, и, возможно, у нее еще есть шанс спастись от нас всех.

Луна

Я смотрела на девчушку, сжимавшую в руке куклу. Она подняла на меня большие голубые глаза. Мое сердце подпрыгнуло в груди. Казалось, небо вопрошает меня: ну, Луиза, что ты теперь будешь делать?

Я протянула ей руку.

– Здравствуй, меня зовут Луиза.

Она молчала.

– Идем, я покажу тебе твою комнату.

Я повела ее в комнату Амбры. Она приложила обе ладони к голубым стенам.

– Это мы где? – спросила она.

– Это дом Амбры.

– Это маленькая девочка?

– Да.

– А где она спит?

– На облачке.

Она показала пальчиком на облачко с веточками лаванды, нарисованное на стене.

– На этом?

Я кивнула. Она подошла и погладила его.

– Где она?

Я показала в окно на небо.

– Она там.

Девочка огляделась. Я прижала руку к сердцу.

– И здесь.

Этого объяснения ей как будто хватило. Я положила на кровать чемоданчик, в котором уместилась вся ее жизнь. Она помогла мне разложить свои одежки в шкафу Амбры. Я решила назвать ее Эстреллой, мне казалось естественным, что луна родила звезду. Маленькую звездочку, свет которой готов был погаснуть.

Ты мой вопрос, ты, чей мир сегодня лишен неба. Я должна раздуть твои угли, чтобы твое сердце воспламенилось.

Это была тихая девочка, пожиравшая жизнь большими голубыми глазами. Она привыкла к одиночеству, и мне пришлось изобретать тысячу уловок, чтобы достучаться до нее. Было в ней что-то дикое, унаследованное от Луны, что-то яростное и пылкое. Ожог в ее истории – от которого, впрочем, не осталось никаких следов – делал ее вспыльчивой и постоянно настороженной. Вечерами, когда она лежала в кроватке Амбры, я чувствовала странный покой. Я читала ей сказку про разноцветную бабочку, которая со времен Мараша и ночей Марии, а потом и Амбриных, все так же хорошо успокаивала. Я дарила ей лавандовые поцелуи, воскрешая в памяти мои. Она засыпала, держа меня за руку, и я смотрела на нее, очарованная ее прелестью.

Луна не оставила мне адреса, и я продолжала пускать по воде лодочки со словами.

Луна,

Как благодарить тебя за подарок, который ты мне сделала, поручив мне этого ребенка? Знаешь, я, кажется, становлюсь матерью, и это благодаря тебе. Твоя дочь – звездочка. Может быть, ты видишь, как она светит в небе ночами. Мы всегда смотрим на луну и думаем о тебе. Если бы я могла, я бы тысячу раз написала «прости» на бледном светиле…

Когда Эстрелла научилась читать и писать, я показала ей, как делать лодочки со словами. Она садилась за парту Амбры и писала маме своим детским неуклюжим почерком.

«Здраствуй мамачка, я палажу слава в лодачку и ты их прачтеш…»

Мы вместе пускали их в большие волны и смотрели, как они уплывают.

– Луиза, как ты думаешь, мама читает мои письма?

– Я думаю, что всегда надо высказывать то, что лежит на сердце.

Она смотрела на меня серьезно, и я не знала, обращаюсь ли к этой шестилетней девочке или ко всем нам, что были до нее.

Она открывалась мне медленно, но когда мне удалось завоевать ее доверие, это было навеки. Я получила право заходить, когда мне вздумается, в ее комнату. Меня не переставала восхищать жизнь, брызжущая из этой комнаты, мертвой до ее появления.

С тобой я исправляю мои прошлые ошибки. С тобой лава наконец-то возвращается в вулкан.

Каждый день я помогала ей расти и сама росла вместе с ней. Растерзанный ребенок, притаившийся в моих тенях, окончательно встал из могилы.

Жиль навещал меня каждый год. Эти несколько дней, проведенных вместе, утешали нас после всех разлук. Эстрелла сразу приняла его. Она не задавала о нем никаких вопросов, как будто было в порядке вещей, что этот большой человек с зелеными глазами и буйной гривой является раз в году и заполняет собой всю квартиру.

– Луиза, у тебя блестят глаза, когда ты на него смотришь!

– Если бы ты пригляделась хорошенько, то увидела бы, что блестят не только мои глаза. С ним все мое существо блестит!

– Значит, ты из золота?

– Из золота, из бриллиантов, из нефрита, из амбры…

33

Талин припарковалась на авеню Фош в 16-м округе Парижа. Она всегда терпеть не могла этот район – на ее взгляд, мрачный и наводящий уныние. Квартира ее матери находилась на последнем этаже очень красивого каменного дома, с большой террасы открывался вид на Париж. У подъезда Талин захотелось повернуть назад, как всегда, когда она приезжала к Элен. Она никогда не звала ее «мамой», просто не могла. В присутствии Арама ей было бы легче, но она должна была встретиться с матерью наедине. Много вопросов осталось без ответов, и молодая женщина не могла больше выносить молчания, сопровождавшего ее всю жизнь. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы позвонить матери и попросить об этой встрече. Элен расспрашивала ее, хотела знать, почему им так необходимо увидеться, но она постаралась не отвечать на вопросы. Талин набрала код, толкнула тяжелую дверь из светлого дерева и нажала кнопку видеофона. Включился резкий, неприятный свет. В холле зазвучал сухой голос матери, и открылась вторая дверь. Лифт поднял ее на седьмой этаж, и ей пришлось звонить несколько раз, прежде чем Элен соблаговолила впустить ее. Занятая телефонным разговором, она с легкостью переходила с французского на английский. Талин пошла за ней, невольно восхищаясь элегантностью матери, одетой в кремовый брючный костюм и туфельки без задников на низком каблуке. Она не выглядела на свой возраст.

– Сядь, – сказала мать приказным тоном. – Я сварила кофе.

Талин принесла кофейник и чашки, ожидая, пока мать закончит отправлять сообщения. Элен положила телефон на стол и повернулась к ней.

– Говори, зачем пришла.

У Талин было чувство, что перед ней чужая женщина, и хотелось убежать, как всегда. Но она заставила себя продолжать.

– Что ты знаешь о детстве Ноны? – в лоб спросила она.

Мать вздохнула.

– Вот, значит, почему ты хотела меня видеть, – нахмурилась она. – Зачем к этому возвращаться? Я ничего не знаю, Нона об этом не рассказывала. Впрочем, мне абсолютно все равно.

Талин всматривалась в ее лицо, не выражавшее никаких эмоций. Она ощутила в сердце знакомую боль. Оно сжималось, ему не хватало воздуха. Она сосредоточилась на запахе амбры, чтобы перевести дыхание. Она хочет ответов и не уйдет, пока их не получит.

– Перед смертью Нона оставила мне три тетради, – продолжала она.

Было видно, что эта информация неприятна Элен.

– Три тетради, написанные ее матерью, Луизой Керкорян. В них вся история нашей семьи.

– Как будто Ноне больше делать было нечего. Зачем ворошить это? Дело прошлое.

Талин почувствовала, как в ней поднимается гнев.

– О чем ты, собственно, говоришь? О полутора миллионах погибших, жертвах армянского геноцида?

– Ты в точности как она. Любишь громкие слова и склонна к преувеличениям. По правде сказать, я не знаю, что там в этих тетрадях, и мне на это наплевать с высокой колокольни.

Она посмотрела на часы.

– Ты сказала по телефону, что хочешь со мной поговорить. Уже поздно, а у меня много дел.

Талин душили грусть и гнев, но она заставила себя продолжать.

– В третьей тетради Луиза пишет о тебе. Она рассказывает, что однажды утром сорок второго года в ее квартиру в Бейруте позвонили. Когда она открыла, за дверью стояла ты с чемоданом. Тебе было четыре года. Она нашла в твоей сумке письмо от Ноны, та объясняла, что она тоже не мать и не может заниматься тобой. Луиза пишет, что она тебя вырастила, что у тебя не было даже имени, и это она назвала тебя Эстреллой.

Элен посмотрела на нее сурово.

– Все это лишь нагромождение лжи! – воскликнула она.

– Как это?

– Нет ни слова правды, кроме этого дурацкого имени, которое я поспешила сменить по достижении совершеннолетия.

– Да что ты говоришь? Это написано черным по белому.

– Ноги моей никогда не было у Луизы.

Элен, похоже, говорила правду. Талин уже не знала, кому верить.

– В таком случае, почему ты просто не расскажешь мне, что произошло?

– Ничего не произошло. По крайней мере, ничего, что касалось бы тебя.

– Что ты несешь? Речь идет о тебе и о Ноне – конечно, это меня касается! Вы никогда ничего мне не рассказывали. Я хочу знать, почему растила меня она, а не ты. И главное, почему ты всегда меня терпеть не могла!

Талин трясло. Она со злостью вытерла слезы. На лице ее матери читалось напряжение.

– Тебе всегда нужны были драмы, – припечатала она. – Еще совсем маленькой ты пристрастилась к мизансценам. Рассказывала всем, что я тебя не люблю. У тебя были такие требования…

– Требования? – воскликнула Талин. – Я просила лишь немного внимания. Четверти того, что ты уделяла Араму, мне хватило бы с лихвой!

– Ты ревнуешь к брату, с тех пор как научилась ходить.

– Почему ты не скажешь прямо, что предпочитаешь его мне?

– Потому что это неправда.

– Правда, и ты это прекрасно знаешь. Все всегда было только для него. Я не в обиде на Арама, я его очень люблю. Я в обиде на тебя. Я не уйду, пока ты не скажешь мне правду.

Слова вылетали со всей яростью, которую она копила в себе с детства. Это была их первая настоящая стычка, Талин всю жизнь избегала конфронтации с матерью, и раньше ее всегда защищала Нона.

– Достаточно, чтобы ты просто призналась.

– Мне не в чем признаваться, я ни в чем не виновата.

– Нет. Ты виновата в недостатке любви. Почему ты не хочешь ничего мне сказать? Ты не понимаешь, что мне это нужно? Не можешь в кои-то веки подумать о ком-нибудь, кроме себя любимой?

Слезы текли по щекам Талин. Элен смотрела на нее, не шевелясь. Она пригладила волосы в нерешительности. Странное волнение на несколько мгновений изменило выражение ее лица.

– Ты в самом деле хочешь знать правду? – тихо сказала она.

Талин вдруг захотелось убежать. Может быть, вообще не стоило приходить. Вдруг она недостаточно сильна, чтобы услышать правду?

– Ты всегда считала Нону своей матерью, она заняла мое место. Но твоя драгоценная Нона, которая тебя вырастила, которую ты любишь и боготворишь, никогда не привозила меня к Луизе.

Горькие складки у рта Элен стали глубже.

– Но что же тогда произошло?

– Она меня бросила.

– Как это? – оторопела Талин.

– Нона постоянно путешествовала ради своего личного комфорта, и я ей мешала. Она привыкла оставлять меня там и сям, у друзей. Поначалу заезжала меня навестить, потом и вовсе перестала.

Боль Талин нарастала.

– Нона меня бросила. И что с того, что потом она вырастила тебя как свою дочь?

– Нет, этого не может быть.

– Она всегда считалась только с собой, – злобно продолжала мать. – Ты боготворишь ее с первого дня. Все эти годы я не хотела лишать тебя иллюзий. Я бы и словом ни о чем не обмолвилась, не приди ты умолять меня сказать правду.

Как могла Нона так поступить? В шоке Талин не знала, что сказать. Она чувствовала себя странно пустой, словно под анестезией, и ощущала в глубине души огромное горе, которое была не в состоянии выпустить на волю. Ей хотелось что-нибудь сказать матери, но язык не поворачивался. Элен не поощрила ее ни единым жестом, глядя куда-то вдаль, ей не терпелось, чтобы дочь ушла. Добавить было нечего. Молодая женщина поставила кофейную чашку на стол, встала и направилась к двери. Уходя, она обернулась и встретила взгляд матери. Она прочла боль в ее глазах. На миг ей захотелось броситься к ней, обнять, наверстать все упущенное время. Она порывалась сказать хоть что-то, но Элен вся подобралась.

– Пока, – с трудом выговорила Талин.

Бронированная дверь захлопнулась за ней. Молодая женщина поспешила покинуть дом и пошла по тенистым аллеям авеню Фош. Ее вынесло на скамейку, и она села, раздавленная словами матери. Та, кого она всегда обожала, предстала в мрачном свете. Нона стала матерью для нее и спасла ее от равнодушия Элен, но в то же время она была корнем ее несчастья. Разрываемая противоречивыми чувствами, Талин уже не знала, что думать. Почему солгала Луиза? Почему Нона не сказала ей правду? Грусть мало-помалу сменилась гневом. По мере того как она осознавала, что жизнь ее была построена на лжи, незнакомая доселе ярость овладевала ею.

Вернувшись в Бандоль, Талин бросилась к Теодору. Он спокойно дал ей излить свой гнев, что разозлило ее еще больше. Он был невозмутим, не защищал Нону, не сочувствовал. Просто смотрел на нее с нежностью, по мере того как она вытаскивала из своего сердца застрявшие в нем колючки.

– Ты знал, что Нона бросила мою мать, правда?

– Да, – ответил он.

Его спокойствие удесятеряло ее ярость.

– И ты так и не счел нужным проинформировать об этом меня?

– Это должна была сделать Нона, не я.

– Но ты же знал, что она мне ничего не говорила!

– У нее были свои резоны, я их уважал.

– Ты сделал выбор, ты щадил ее! – вышла из себя Талин. – Что чувствовала я, тебе было безразлично. Вы думали только о себе.

Теодор вздохнул. Он помнил свои споры с Ноной. Он уговаривал ее открыть внучке семейные тайны, но она всегда противилась. Должен ли он был настоять?

– Нона не хотела, чтобы ты знала, что она сделала, она боялась, что ты затаишь обиду и разлюбишь ее.

– Нона, Элен, ты… Вы все мне лгали.

– Были ошибки, согласен, но они совершены из любви. Это не потому, что от тебя хотели что-то скрыть. Ты можешь во многом упрекнуть Нону, только не в том, что она недостаточно любила тебя.

– Если бы она меня действительно любила, то сказала бы мне правду.

– Какую правду?

– Правду о моей матери. Она выдавала себя за любящую мать, а сама была неспособна любить даже собственную дочь.

Талин вжалась в спинку дивана и уткнулась головой в колени.

– Поэтому ты сказал мне, что Нона была чудесной, но я должна видеть в ней человека?

– Именно. Человеком она и была.

– Но почему Луиза солгала об этом в своем рассказе?

– Луиза выдала желаемое за действительное. Она чувствовала себя виноватой, что так и не сумела полюбить Нону, и осознала последствия, увы, слишком поздно. Ей хотелось, чтобы Нона привезла к ней свою дочь, так она надеялась исправить свои ошибки. Вот она и вообразила это в последней тетради.

Талин вздохнула. Нона была для нее образцом, она выстроила себя с оглядкой на нее. Она всегда ею восхищалась. Нона и она, против всего остального мира.

– Я уже не знаю, куда иду и куда это меня приведет…

– Ты идешь в единственно верном направлении.

Талин посмотрела на него вопросительно.

– Ты идешь к самой себе. Нона совсем не хотела ранить тебя, наоборот. У нее, правда, не хватило духу рассказать тебе все это, но, завещав эти тетради, она дарит тебе забытую память.

– Это тяжело для меня.

Теодор не удивился.

– Конечно! Мы говорим о геноциде, в котором погибло больше миллиона человек, о его последствиях для целых поколений и для тебя лично. Как может быть иначе?

– Наверно, у меня недостаточно сил. То, что произошло с Луизой и с другими… Все эти ужасы, а теперь еще Нона… Благодаря ей в этом мире можно было жить. Теперь, когда я узнала о ней правду, он снова невыносим.

– Нона не заслуживала твоего обожествления при жизни, не заслуживает и твоего осуждения теперь. Она была неоднозначна, как все мы. Наверно, надо самому пережить опыт любви, чтобы научиться любить. Нона никогда не была любима Луизой и, в свою очередь, не смогла полюбить дочь. Зато она любила тебя. Я знаю, что всего это не искупает, но это значит, что любовь возможна. Наверно, поэтому в мире можно жить, ты не находишь?

– Может быть… – пробормотала Талин.

Теодор встал, открыл ящик секретера и протянул ей бежевый крафтовый конверт.

– Нона просила меня передать тебе это.

– Что это?

– Открой.

Талин повиновалась. Внутри было деревянное сердечко, которое вырезал и подарил Луизе Жиль до трагедии. Молодая женщина сжала его в ладони, словно хотела выжать сок своей памяти. Оно было с Луизой всю ее жизнь. Подаренное Жилем в Хагиаре в счастливые дни, оно висело у нее на шее, когда палачи выплескивали на нее свою ненависть… Талин держала в руке талисман, заряженный историей. Как будто Нона и Луиза доверили ей бьющееся сердце жизни, которую надо защитить, выкормить, передать дальше. Незнакомая доселе жизненная сила захлестнула ее. Впервые в жизни Талин подумала, что хочет жить. И ей больше не нужно для этого ничье разрешение. Она освободилась от родительского авторитета, за который всегда держалась, от своих иллюзий и комплекса вины. Настало время ей писать свою собственную историю. Она вдруг осознала, что находится в конце цепочки женщин, которые не смогли стать матерями. Впервые в жизни она подумала об Элен без грусти. Сейчас она видела в ней не свою мать, но нелюбимую и отвергнутую дочь. В сердце шевельнулась даже нежность к ней. В последней тетради Луиза вообразила то, что хотела бы совершить. Восстановить оборванную связь с Ноной, залечить их раны, связать узы родства, примирить поколения. Талин поняла, что должна отдать дань этой памяти. Что ужас, пережитый Луизой, продолжается в иных формах и ее долг сегодня положить этому конец.

Предвечернее солнце потягивалось в небе Бандоля в пятнышках розового света. Давящая жара мало-помалу смягчалась. Может быть, наконец пойдет дождь? Талин с утра работала в мастерской. Несколько раз она готова была бросить все, но чувствовала, что должна продолжать поиски. Духи Ноны были почти готовы. Маленький белый цветок из Афин все изменил, придав композиции воздушную живость, которой ей не хватало. И все же Талин не была удовлетворена. Нона научила ее раздвигать границы, не идти легкими путями, искать совершенства снова и снова. Все ее чувства обострились. Она постепенно вошла в состояние чувственного транса и синестезии, которое предшествовало ее лучшим творениям. Образы всплывали в ее памяти: мать Луизы целует дочку в лоб перед сном, две девочки, дрожащие от холода и страха в пустыне, флакончик, купленный Инес Батанян на базаре в Алеппо, запах счастливых дней на запястье Луизы сквозь решетку, маленькая Мария, такая хрупкая и чистая, облачко, нарисованное на стене квартиры в Бейруте… Она лихорадочно искала в своем наборе ароматов. Ну почему она не подумала об этом раньше? Взяв склянку, она вдохнула аромат, свежий, камфарный и сильный аромат лаванды. Добавив его к композиции, она поняла, что ее поиск наконец завершен. Аромат, над которым она работала со дня смерти Ноны, раскрылся, далеко превзойдя все, что она себе представляла. Густой, глубокий, таинственный, теплый, пьянящий, меланхоличный, воздушный… в нем один за другим всплывали оттенки жизни. Уходящий корнями в землю, с открытым и щедрым сердцем, с душой, улетевшей выше неба.

Она позвонила Антону, чтобы разделить с ним свое открытие. В трубке долго звучали протяжные гудки, и она уже хотела отключиться, как вдруг услышала его теплый голос.

– Я нашла! – воскликнула она.

– Что нашла?

– Аромат Ноны.

– Неужели? Тебе удалось?

– Кажется, да.

– Браво, Талин! Чем же он пахнет?

– Он пахнет жизнью.

– И только?

Она рассмеялась.

– Опиши мне его, – добавил он.

– Закрой глаза и постарайся почувствовать каждый компонент в отдельности. Потом смешай их и представь себе аромат. Ты готов?

– Да.

– Эссенция абсента, абсолют ладана, лимон, шафран и роза. Есть?

– Пытаюсь, да.

– Амбра, ночной цеструм и лаванда. Получается?

– Я не такой способный, как ты, но что-то чувствую.

– Ну и как?

– Чудесно. Это жизнь, как ты и говорила! – воскликнул Антон.

Повисла пауза.

– Я хочу тебя увидеть, – сказала Талин.

– Впервые ты мне это говоришь.

– Я знаю.

– Мне очень приятно, я уж думал, что ты никогда не скажешь.

Они встретились в Бандоле на следующей неделе, и она показала ему свой мир. Он был покорен домом Ноны, цветочным орга́ном и особенно Теодором, с которым у него, несмотря на разницу в возрасте, нашлось много общего. Впервые в жизни Талин чувствовала, что может быть собой с мужчиной. Антон, не в пример Матиасу, ничего от нее не требовал. Он радостно принимал ее, когда она шла навстречу, и не возражал, если она отдалялась или уходила в себя. Рядом с ним Талин была готова дочитать две последние главы третьей тетради.

34

В день, когда Эстрелле исполнилось четырнадцать лет, я устроила праздник. Она позвала в гости всех своих подруг. Еще я пригласила Нахеля, который был уже мужчиной, верного друга Валида, Рим с ее вечными тревогами, Шерин с памятью о Лейле, Наилю и ее сына Гассама, давно помирившихся и близких, как никогда, и других людей, которых любила. Вечер удался на славу. Я наблюдала за Эстреллой. Она шутила, непринужденно держась со всеми. Я вспоминала маленькую девочку с замкнутым лицом, которую оставили однажды утром у моей двери, и была счастлива, что помогла ей расцвести. Потом, когда все ушли, она помогла мне навести порядок. Ее звонкий смех разливался по квартире, петляя между открытыми дверями, отталкиваясь от стен и вдруг улетая в распахнутые в мир окна. Когда в квартире стало чисто, она села рядом со мной.

– Спасибо за все, Луиза.

Она крепко обняла меня. Мы сидели, окутанные бесконечным покоем. Дверной звонок вырвал нас из сладких грез. Она пошла открывать.

– Луиза, там какая-то дама…

Я медленно поднялась. Я всегда знала, что этот момент однажды настанет. Я направилась к двери и вдруг увидела ее. Мое сердце отчаянно заколотилось. Мне пришлось нырнуть в самые глубины, чтобы нащупать ниточку голоса.

– Луна, это Эстрелла… Эстрелла, это твоя мать.

Я закуталась в шаль и подошла к дочери.

– Я счастлива тебя видеть.

И я вышла, чтобы дать им познакомиться. Моя история – их история. Я не справилась и теперь наверстываю. Я сшиваю наши жизни нитью прощения.

Я нашла Луну, когда Эстрелла легла спать. Она сидела за столом в кухне, на том самом месте, где мы завтракали в последний раз, много лет назад.

– Спасибо за все, что ты сделала, Луиза.

– Это я должна тебя благодарить. Ты преподнесла мне самый чудесный подарок, о каком я только могла мечтать. Я наконец стала матерью благодаря тебе.

В кухне повисло молчание. Я украдкой наблюдала за ней. Ей было тридцать три года. Ее лицо утратило детскую округлость. Тело сохранило постоянную напряженность, словно она всегда готовилась принять удар. Я снова почувствовала невозможность контакта с ней. Ее взгляд был острым, словно нож, и я, как обычно, съежилась, когда он устремился на меня. Это был взгляд разочарованного детства, взгляд обделенного. Мне надо было выговориться, но я старательно избегала смотреть на нее.

– Прости, Луна.

Я почувствовала в ней злость и отчаянное желание убежать, лишь бы не слышать того, что я хотела ей сказать.

– Прости за все, чего я не сделала, прости за все, чего не сказала. Это не по твоей вине, Луна. Ничто и никогда не было по твоей вине. Это я была разбита вдребезги и не могла ничего дать.

– Ты же дала Амбре.

– Но с ней я тоже не была матерью, ты сама мне это написала.

– Луиза, я ничего у тебя не прошу. Я не за этим приехала.

– Я только хотела тебе сказать то, чего сказать так и не сумела. Сказать, что я люблю тебя.

Я посмотрела ей в лицо, но она отвернулась. Я обошла стол и обняла ее – за все те годы, когда она молила моей любви, и за все те годы, когда я ей в любви отказывала. За все те годы, когда она протягивала мне руку, и за все те годы, когда я ее отталкивала. За младенца, которому я не могла дать имя, за мои пустые дни, за мою историю, которой я ее обременила, и за мои бездны, в которые я ее увлекла. Она боролась с собой, чтобы не растрогаться, и вдруг припала ко мне, расслабившись в моих объятиях, которые были наконец материнскими тридцать три года спустя.

Она пробыла в Бейруте несколько дней, за которые успела приручить Эстреллу. Мы колесили по Ливану на машине Валида. Я смотрела, как проносится мимо пейзаж моей жизни. Ветер, врываясь в открытые окна, уносил остатки нашей горечи. Я берегла тонкую ниточку, связавшую нас друг с другом, ведь любой пустяк мог порвать ее вновь.

Когда настало время им уезжать, меня лишь слегка царапнуло. Луна, вернувшись за дочерью, в очередной раз показала мне, что у меня ничего нет. Я вспомнила слова, произнесенные дедушкой много лет назад, когда пропала Пия: «Птица тебе не принадлежит. Никто не должен ставить решетки в своем сердце».

Эстрелла обняла меня. Луна подошла и стояла передо мной, не зная, как себя вести. Я крепко прижала ее к себе. Они сели в белую машину Валида. Я провожала их взглядом, пока они не скрылись вдали.

Мать и дочь наконец-то соединились на дороге жизни…

Они поселились в Париже. Я регулярно получала от них весточки. Мне стало легче жить, потому что Луна больше не бежала от меня. Поначалу она приписывала лишь несколько слов, в спешке нацарапанных на письмах Эстреллы. Но мало-помалу я стала получать письма и от нее, коротенькие, немногословные, но настоящие. Я отвечала на них с легкостью, как приближаются к птице, боясь, что она улетит. Когда я давала волю своей любви, она не отвечала мне неделями. И я терпеливо ждала ее возвращения.

Эстрелла непременно хотела, чтобы я переехала к ним в Париж, и забрасывала меня умоляющими письмами.

Луиза,

Я уже украсила твою комнату. Я выкрасила стены в голубой цвет и нарисовала облачко для тех, кого ты любишь. Я ужасно по тебе скучаю. Я не понимаю, почему мне нельзя жить с тобой и с мамой. Здесь я скучаю по тебе, а если вернусь в Бейрут, буду скучать по ней. Ну что за головоломка? Я дочь вам обеим и почему-то всегда должна быть в разлуке с одной из моих матерей…

Эстрелла,

Спасибо тебе за облачко и за всю голубизну неба, но я не могу покинуть Бейрут. Я слишком много раз ступала на путь изгнания, и теперь моя жизнь здесь. Я не могу снова оторваться от своих корней. Ты должна радоваться, что у тебя две матери, которые тебя любят и заботятся о тебе. Не жалей о разлуке со мной, я ближе, чем кажется. Очень часто я мысленно переношусь в Париж. Будь ты внимательнее, почувствовала бы мое присутствие. Закрой глаза, и ты поймешь, что я совсем рядом. Не теряй времени, мучаясь разлукой, потому что я с тобой.

Луиза

Я продолжала быть поэтессой для всех, распутывала клубки жизней, ткала вечные узы, исправляла ошибки, объяснялась в горячей любви. И снова Жиль был прав. Я писала для памяти. Я больше не пыталась бежать от своей жизни, прячась в чужие.

Однажды Эстрелла сообщила мне о рождении дочери.

У нее чудесные светлые глаза, Луиза. Ты наверняка сказала бы, что небо хранит ее и подарило ей немного своего цвета, чтобы веселее были ее ночи. По вечерам я читаю ей сказку про разноцветную бабочку и дарю лавандовые поцелуи. Как бы ты полюбила ее!..

Луна, нам удалось разорвать генетическую цепь несчастий. Чтобы мы жили нашей настоящей жизнью, чтобы наша история была нашей историей, чтобы наши горести были нашими горестями, наши слезы нашими слезами, и чтобы наш смех уносил их с собой.

35

В 1975-м началась война, и в очередной раз рухнули мои мечты о спокойной жизни. Бомбежки разрывали ливанскую ночь, сметая безмятежность. Она расцветала, когда наступала тишина, и я слушала ее, потому что не спала; мне нужно было все меньше сна. От непрестанных конфликтов и нехватки свободы я снова споткнулась о жизнь, и печаль овладела моей душой. Ко мне приехал Жиль. Мне нравились наши морщины. Мы не могли состариться – мы, прошедшие через вечность.

– Луиза, я на год старше тебя, и я прошу тебя поехать со мной в Армению. Мы с женой позаботимся о тебе, – уговаривал он меня.

– Жиль, я на год младше тебя, и я останусь здесь!

Он больше ничего не сказал, понимая мое решение, хотя все рвалось вокруг и война производила на свет новое сломленное поколение.

– Я хочу покинуть Ашрафию, – призналась я.

Он повез меня в горы, в то самое место, куда возил Жорж, когда мы приехали в Ливан. Увидев тот маленький домик в долине Кадиши, я поняла, что мое изгнание подошло к концу. Фотография кедра, потерянная во время бегства из Мараша, и все чудеса моего детства были теперь передо мной. Это был настоящий кедровый лес с достаточно густой зеленью, чтобы развесить сушиться на солнце мою жизнь с ее радостями и ее вопиющими воспоминаниями. Жиль, Валид, Нахель и все остальные, для кого я писала столько лет, помогли мне устроиться, невзирая на людское безумие, бушевавшее вокруг.

Валид приезжал ко мне каждую неделю, несмотря на бомбежки, и привозил с собой множество просьб. Я садилась за стол, доставала красный пенал и занималась привычным делом. Писала письма, стихи и признания в любви, бросая вызов страху.

В тот год мне сообщили о кончине сестры Марии.

Маленькая Мария, разве выжила бы я без тебя? Разве могла бы продолжать дышать, если бы не была ослеплена все это время памятью о твоей прелести? Прескотт ждет тебя на облаке, в тени солнца, озарившего наши жизни. Все, кого мы любили, ждут тебя… Там, на облаке, дедушка, папа, мама, Пьер, Жорж и Амбра. На облаке все, кого я люблю. На облаке все, кого мы однажды потеряли. На облаке нет смерти. На облаке только вечность…

Когда закончилась война, в 1991-м, я поняла, что прожила девяносто лет. Я была очень старой женщиной… Я сумела пересадить в клочок земли то, что осталось от моего сердца, и оно стало плодоносящим деревом. Я любила свое лицо, на котором запечатлелась история моей жизни. 1991-й был еще и годом независимости Армении.

В прошлом году Луна приехала в Ливан с Эстреллой и ее дочерью. Четыре поколения смотрят в лицо истории. К тебе, дорогое мое дитя, к тебе, дочитавшей эти тетради, я обращаюсь. К тебе и твоим пылким мечтам, чтобы они не погасли в равнодушии мира. Вращайся с этой землей, держи ритм ее движения, а когда она медлит, подтолкни ее слегка, чтобы она не забывала никого из своих детей.

Мы прожили эту реальность бойцами, борясь за жизнь. Мы бились с тьмой и чиркали спичками под проливным дождем, чтобы осветить ледяные ночи. Быть может, мне сохранили жизнь для того, чтобы я могла свидетельствовать о нас, какими мы были. До такой ли степени отличается жертва от своего палача? Разве все мы не совершали в повседневной жизни мелких преступлений против человечности, не сохранив даже памяти о них? Разве то, что присутствует в каждом из нас в ничтожно малых дозах, не должно однажды выплеснуться в том или ином месте, дабы утолить поток наших мелких бытовых ненавистей?

Однажды утром Йорайя, дочь моих соседей, принесла мне письмо от Жиля, чье сердце все еще билось так же сильно, как и мое. Он присутствовал в моей жизни больше, чем многие люди, которых я встречала ежедневно все эти годы.

Луиза,

Еще одно твое стихотворение в журнале «Базмавеп», и твои слова потрясают нас! Что будем мы делать с нашей независимостью? Станет ли человек наконец человеком? Этого человека после человека мы так долго ждем…

Да, Жиль, будет человек после человека, предвестник лучезарной зари. Мы станем архитекторами бессмертия. Я пишу для моего народа, я пишу для всех народов, для всех, кого пытали, били, унижали. Я пишу для каждого из нас. Я пишу, чтобы палач в нас был изгнан и мы построили лучший мир.

Я открыла журнал «Базмавеп» на странице с моими стихами.

Армения

Почему я жива, когда все наши мертвы?

Живая и брошенная, как стихи в море

Падучая звезда над потоками яростного ветра

Они отрицали нашу жизнь

Сегодня они отрицают нашу смерть

Они стерли наши следы на песке

И высушили листья на наших деревьях

Они убили нашу смерть

Сделав ее невидимой в глазах живых

Как вы можете знать, что мы были?

Доносит ли ветер до вас наш былой смех?

Если вы уничтожите останки наших отцов

Откуда у нас останется память?

Я хочу сохранить их души во мне

Чтобы они не исчезли снова

Я хочу положить букеты ушедших в память времен

Но как я могу подарить, не получив?

Сколько теней в темной комнате наших жизней

Забвение шумно, оно вопит в пустыне

Биение наших сердец зарыли в землю

Вернемся ли мы однажды к жизни?

Кому принадлежит воспоминание?

Куда они сложили наши сияющие мечты?

Сможем ли мы однажды пристать к берегу надежды?

Доколе время будет молоть наши надежды в пыль?

Сможет ли наконец высохнуть наша кровь?

Никто никогда не отправит в изгнание наши мысли

Я брошу белые цветы в красные воды Ефрата

Пусть искупаются в нем ангелы и воскресят наш звонкий смех

Пусть расцветут в свете зари все лилии надежды

И пусть никто никогда не забудет нашу историю.

Мы должны записать наши жизни на небе, чтобы те, кто придет за нами, прочли на нем кровь наших битв, соль на наших ранах. Мы должны записать наши жизни на небе, чтобы те, кто придет за нами, прочли на нем наше вечное возрождение.

Моим домом стала Земля.

36

Талин с волнением закрыла третью тетрадь. Луиза была еще жива, когда ей было четырнадцать лет, и вообразила их встречу, обращаясь к ней письменно, чтобы оставить ей это потрясающее свидетельство. Она невольно пожалела, что Нона не оставила ей выбора и не дала узнать ее. Перед ней лежал конверт, полученный сегодня утром. Внутри был контракт на издание, который молодая женщина только что подписала. Талин последовала советам Антона, и три тетради Луизы скоро будут опубликованы, а духи, которые она создавала все эти месяцы в память Ноны, выпущены в продажу.

Пусть расцветут в свете зари все лилии надежды

И пусть никто никогда не забудет нашу историю.

Талин встала и посмотрела на Антона и Теодора, оживленно беседующих на террасе. Дом Ноны она увидела в новом свете. Она впервые в жизни почувствовала себя дома. До сих пор она держала свои корни в руках, не зная, куда их высадить, не понимая, как это сделать. Эти убитые корни, выкорчеванные четыре поколения назад, просились в землю, ибо таково естественное движение жизни. Одно за другим сменяющие друг друга поколения должны выполнять работу, убирать и чистить. Талин представляла себе эту человеческую цепь, и у нее кружилась голова, потому что она была ее звеном. Она понимала, что каждому, поколение за поколением, выпадает на долю своя работа. Если ее не выполнить, следующие поколения унаследуют это бремя. Подозвав Прескотта, она побежала в сад и подошла к матери, которую уговорила провести несколько дней в этом доме, куда та всегда отказывалась приезжать. Талин взяла ее за руку и не ощутила электрического разряда, который чувствовала всегда, стоило им соприкоснуться. Рука матери была теплой, ласковой. Талин повела ее вниз от дома, к кустам жасмина, где нашла первую тетрадь в кожаной обложке. Предвечернее солнце выписывало розовые арабески в облаках, под теплым ветром танцевала листва на деревьях. В этот миг Талин поняла, что наконец освободилась от бремени своих предков. Она еще не была уверена, что решит произвести на свет ребенка, но знала, что, если не захочет быть матерью, это будет ее собственный выбор, а не последствия драмы безмолвных и сломленных женщин, ее предшественниц. Она сама себя произвела на свет. Вернув голос безгласным, она могла наконец жить своей жизнью и больше не платить своей плотью и своей душой тяжкую дань целых поколений, которые хотели уничтожить. Слова Луизы зазвучали в ней:

«Нам удалось разорвать генетическую цепь несчастий. Чтобы мы жили нашей настоящей жизнью, чтобы наша история была нашей историей, чтобы наши горести были нашими горестями, наши слезы нашими слезами, и чтобы наш смех уносил их с собой».

Она сжала руку Элен в своей.

Мать и дочь наконец-то соединились на дороге жизни.

Наш дом – Земля.

Благодарности

Эта книга самая личная из всех, что я написала, и дороже всех она мне далась. Сейчас, когда я дописываю эти строки, мне кажется, будто я вернулась из очень долгого путешествия. Сочиняя ее, я чувствовала, как никогда прежде, до какой степени мы – человеческая цепочка, и часто меня посещало ощущение, что я пишу не одна. В этой книге частично рассказа история моей семьи, но главное – история армянского народа. Нет исцеления без признания, и это касается нас всех. Я хочу верить, как сказал мне Кристиан Бобен не так давно, что смогла «вернуть голос безгласным». Мой отец армянин и ливанец, моя мать француженка. Я родилась на перекрестке дорог и купалась в разных культурах. Я часто ощущала бремя наследия моих предков, порой слишком тяжкое бремя. Написать эту книгу было для меня необходимостью.

Я хочу сказать спасибо моей бабушке Мадлен Керлакян, которую мы звали Мамита. Эта книга для меня – дань твоей памяти и, через тебя, памяти многих поколений женщин.

Спасибо Жозефу Хайяту, моему голубоглазому деду.

Спасибо моей тете Лили. Не проходит дня, чтобы я не думала о тебе. Мне бы хотелось, чтобы ты видела, как я расту, но я чувствую, что ты со мной, где бы ты ни была.

Спасибо моей тете Пупи, покинувшей нас в 2018-м. Я искренне верила, что смерть тебя боится, и у меня до сих пор в голове не укладывается, что тебя больше нет на Земле.

Спасибо моим дядям Пьеро и Клоду.

Отдельное горячее спасибо моему отцу Доминику, который так поддерживал меня, когда я писала эту книгу. Это часть твоей истории, нашей истории я попыталась рассказать. Почтить память очень важно для меня. Я старалась как могла сложить пазл наших жизней, чтобы все это было не так тягостно для следующих поколений, Нур, Альмы, Исмаэля и других…

Спасибо моей матери Элизабет, вписанной в эту цепочку мужественных женщин.

Спасибо издателю Роберу Лаффону, поддержавшему меня в желании стать писателем.

Кристиану Бобену за слова, сказанные однажды по телефону, которые мне так помогли.

Фредерику Коскасу за то, что всегда поддерживал меня в работе, и за весь пройденный путь.

Спасибо, Эрве Капп, за твое спокойствие, твою доброжелательность и твою человечность.

Спасибо, Ариана Молху, за твою дружбу и слова ободрения.

Спасибо Калипсо Хатцианнакидис, открывшей мне другое лицо Афин.

Спасибо Анн-Шарлотт Саньям за то, что была со мной на всем протяжении редактирования этой книги.

Спасибо Данае Турран-Висиана за ее доверие, а также всем командам «Чарльстон» и особенно Алис Беркер за ее дельные советы.

Спасибо Татьяне де Роне за то, что прочла, полюбила и поддержала эту книгу.

Спасибо моим пациентам за преподанные мне уроки мужества и за их доверие.

Спасибо всем тем, кто ищет смысл своей жизни и делает все от них зависящее.

И спасибо читателям и читательницам этой книги, потому что, как пишет Луиза, слова всегда куда-то идут, это несомненно. Так память не будет забыта.

Об авторе

Ондин Хайят – француженка армянского и ливанского происхождения. Автор семи книг, действующий психотерапевт, соучредитель и посол благотворительного фонда «За лучший мир», объединяющего 15 общественных организаций по всему миру.

Живет и работает в Париже.

Фото: Céline Nieszawer

Примечания

1

Ин 4, 7. – Здесь и далее, если не указано иначе, примеч. переводчика.

2

International Fragrance Association – Международная ассоциация духов (англ.).

3

Вали – представитель султана в вилайетах. Вилайет Адана – провинция, населенная армянами в Османской империи. – Примеч. автора.

4

Глава финансового отдела.

5

«Нихон сёки» («Японские хроники») – древняя книга по японской истории, которую начали писать в VII веке, а закончили в VIII веке.

6

Мезе́ или меззе́ в Восточном Средиземноморье – набор закусок или маленьких блюд, часто подаваемых с алкогольными напитками, такими как арак, узо, ракы, ракия или различными винами.

7

Центральная площадь Бейрута, называемая также площадью Мучеников в память о ливанских мучениках, повешенных в 1916 г. османскими властями. – Примеч. авт.

8

Я, ты, он, мы, вы, они (фр.).

9

Ботарга, или боттарга – прессованная сушеная икра серой кефали или синего тунца, по форме напоминающая молоки: колбаски темно-оранжевого цвета длиной до 20 см. Известна практически во всех кухнях Средиземноморья.

Content

Ондин Хайят
Аромат изгнания

1

2

Первая тетрадь

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Вторая тетрадь

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Третья тетрадь

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Благодарности

Об авторе

Примечания