Бернгард Келлерман

Туннель

© Марков А. В., вступительная татья, 2022

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2023

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2023

Замковый камень утопии

– Перед нами книга об ударниках капиталистического труда, предвестник романа «Источник» Айн Рэнд, – скажут одни.

– Нет, это символистский роман, с постоянным восторгом и вниманием к каждым деталям, где туннель вдруг похож на симфонию, словно его писал Метерлинк или Ибсен, – скажут другие.

– Да нет же, это просто драма, уже не символистская, а близкая экспрессионизму, про сильные характеры и всемогущество судьбы, про то, как технический прогресс не только помогает людям, но и искажает их мысли и чувства, – такова реплика третьих.

– Ни один из ответов не верен: это проповедь социализма, показывающая, что, несмотря на все ужасы эксплуатации, общество станет рано или поздно более свободным, и равенство сделается законом для всего мира, – ответят четвертые.

И все окажутся правы. Бернгард Келлерман (1879-1951) – немецкий писатель, социалист, горячо приветствовавший Великую Октябрьскую революцию и написавший немало в поддержку электрификации и индустриализации в СССР. Но он же – тонкий символист, в своих ранних романах, таких как «Ингеборг» и «Море», показавший, как гамма сложных чувств мешает современному человеку слиться с обществом, как надлежит рвать со своим кругом, чтобы исполнить свое предназначение. В этих романах нюансы чувствительной мысли сочетались со смелыми набросками современного общества; и сатира всякий раз вводилась в действие, где обычный сюжет психологических конфликтов, недоразумений и бесплодных усилий заходил в тупик. «Туннель» (1913) – это первый зрелый роман писателя, в котором характеры и обстоятельства не так важны в сравнении с более общей идеей: а именно – идеей коммуникации, общения людей. В отличие от долгих диалогов в ранних романах, этот роман построен на кратких, телеграфных репликах, словно интертитрах немого кино или заголовках тогдашних газет.

Сюжет романа более чем прост: строительство трансатлантического туннеля, который для писателя делается символом равенства. На теплоходе есть привилегированный первый класс и трюм для большинства, а в поезде, хотя и есть первый, второй и третий классы, пассажиры так или иначе ведут схожий образ жизни. На теплоходе на верхней палубе бал, а в трюме – слезы и горечь оставленного прошлого; на поезде, пусть одни на мягких диванах, а другие – на жестких деревянных лавках, всё равно общее стремление к будущему, общее желание прибыть вовремя, коротая время за книгой. Действительно, телеграф и тоннели для начала ХХ века были тем же, что интернет – для начала XXI века: иллюзией равенства, что синхронизированное сообщение и даст всем возможность равно проявить себя в профессиональной и общественной жизни.

Вспомним: 30 июня 1905 года мир познакомился с исследованием молодого сотрудника Бернского патентного бюро Альберта Эйнштейна «К электродинамике движущихся тел». В начале этой статьи, положившей начало теории относительности, Эйнштейн сказал: «Если я, например, говорю: „Этот поезд прибывает сюда в семь часов“, то это означает примерно следующее: „Указание маленькой стрелки моих часов на семь часов и прибытие поезда суть одновременные события“». Для Эйнштейна такое простое согласование фактов означало, что время не может быть точкой отсчета, но только функцией различных синхронизаций. Но мы видим, что поезд оказывается в романе символом не столько прогресса или скорости (тогда уже были аэропланы, и главный герой романа Келлермана ставит целью, чтобы поезда ходили по тоннелю со скоростью аэро плана), сколько всеобщей слаженности мира, когда мы все знаем, во сколько прибудем на работу и сколько часов проведем в отпуске.

Все люди мира оказываются участниками одного трудового коллектива, одной армии прогресса, подчиняющимися часам так же, как солдаты повинуются приказам своих командиров, но эта мирная армия может разумно распоряжаться ресурсами, а значит, каждым новым большим делом способствовать всеобщему равенству. Впрочем, Келлерман понимает, что равенства сразу не добьешься: в финале романа первый поезд опаздывает. Почему так произошло, вы узнаете при чтении книги; пока что укажем, что это символ того, что прогресс не решает все проблемы. За движением по туннелю поезда, бросившего вызов аэропланам, наблюдает весь мир через «телекинематографы», но быть болельщиком недостаточно, чтобы обеспечить успех команде.

Мир строительства туннеля страшен: во время взрыва гибнет три тысячи человек, после чего чуть ли не весь мир погружается в кризис, а для бунтующих рабочих приготовлены, хотя, к счастью, не пущены в ход, пулеметы – еще один конвейер синхронизации, где выстрелу соответствует непременное смещение ленты. Но здесь нужно иметь в виду одно: образцом для туннеля стал трансатлантический телеграф, по которому передавались биржевые сводки, но по которому могла быть объявлена война. Телеграф с конца XIX века и стал главным средством поддержания колониального порядка: можно было вовремя отправлять корабли, выстраивать армии, запускать продажи и менять биржевые курсы, – и кто имел доступ к телеграфу, имел ключи и к разделяемому мировому господству. Не случайно по телеграфу играли и шахматные партии: шахматы тогда воспринимались как военно-стратегическая игра, жесткий вид спорта, наподобие бокса (в частности, именно поэтому набоковский Лужин – это совершенно метафорический персонаж, ведь такой живой человек не удержался бы в суровом бизнесе шахмат, тогда как Остап Бендер прекрасно понимал связь шахмат и международной дипломатии). В какой-то мере попыткой оспорить агрессию телеграфа сделался телефон: он стал разделяемым благом, раз один телефон принадлежал множеству абонентов, а значит, в чем-то оказался средством демократизации политики.

Почему немецкий писатель вдруг решил создать роман об американском бизнесе и специфической инвестиции в мегапроект? Здесь нужно заметить, что к 1913 году репутация Германии как промышленной державы еще не устоялась, несмотря на все усилия кайзерской власти. Хотя о немецкой пунктуальности уже сложилось немало анекдотов, вроде того что министр образования, посмотрев на часы, может сказать, какой именно глагол сейчас зубрят на уроках во всех школах Германии, эти рассказы больше выдавали желаемое за действительное: например, этот анекдот символизировал культуркампф, политику Бисмарка по замене католических школ на общегражданские с утвержденной бюрократами программой. Немецкие товары проигрывали английским до начала ХХ века, и по требованию промышленников они клеймились унизительной надписью на английском языке Made in Germany – «немецкое качество» означало для англичан конца XIX века примерно то же, что «китайское качество» в конце ХХ века. Америка для немецкого писателя была тем же англоязычным миром, но менее замкнутым, чем Англия: если построить туннель, то множество американских инженеров помогут не только Германии, но и всей Европе справиться с бедностью и отсталостью.

Не меньшие надежды писатель, объездивший в конце 1900-х годов весь мир, побывавший не только в США, но и в Российской империи, возлагал на русский народ и Россию. Его восхищала способность русских людей не только работать самоотверженно, но и, принимая любые решения, не оглядываться на господствующие предрассудки – в этом он предвосхитил размышления антифашиста Дитриха Бонхёффера, который, находясь в нацистских застенках, объяснял движение СССР к победе именно этим – отсутствием предрассудков, привычной для него осторожности и осмотрительности, жизни по готовым правилам. Еще один народ, восторгавший Келлермана, – китайцы, в которых он увидел не только образец трудолюбия, но и умение согласовывать действие, на ходу вырабатывать инструкции, в том числе технические; и здесь он опять же оказался пророком.

Туннели не были в новинку на Западе: уже в 1825 году началось строительство туннеля под Темзой в Лондоне, в 1860 году там же, в Лондоне, стала строиться первая линия метро, в 1869 году туннельный фуникулер появился в Стамбуле, а как раз когда Келлерман побывал в Нью-Йорке, там сооружались туннели под Гудзоном. Но туннель его романа – это особое сооружение, представляющее собой систему шахт, что-то вроде завода, производящего сам себя. Это не просто одно из городских сооружений наравне с водопроводом и электростанцией, это проект, который должен затмить собой шахты и обречь десятки тысяч людей на тяжелый труд ради того, чтобы освободить десятки миллионов людей от тяжелого труда.

Телеграфный стиль романа очень отвечает скорости строительства туннеля, который нужно сдать как можно быстрее, и счет идет не на минуты, а на секунды. Опять же, дело не в том, чтобы побыстрее увидеть готовый объект: дворцы или водопроводы тоже могли строить поспешно и по ночам. Дело в новом отношении к времени: именно счет на секунды определяет и распределение финансовых потоков, и успехи дипломатии, и технические новации, которые должны прибыть на объект. Мак Аллан, будучи энтузиастом мировой стройки, при этом более чем зависим от обстоятельств, помнит о бедном детстве и если убеждает людей, то своими простыми историями, которые сильнее любых плакатов. Именно в этом умении героя всем нравиться, вызывать всеобщую симпатию и тайна романа, и его отличие, как от советских производственных романов вроде «Цемента» Ф. В. Гладкова или «Как закалялась сталь» Н. А. Островского, так и от капиталистических эпопей Айн Рэнд, от утопий и антиутопий. Герой не то чтобы «свой» для рабочих и для инвесторов, вовсе нет, напротив, ему никто не прощает техногенных катастроф. Но он – источник тех слов, тех простых объяснений, что именно происходит, которые и примиряют с прогрессом людей разного происхождения и позволяют русскому, китайцу, американцу и немцу на стройке найти общий язык.

Герою противоположны другие персонажи, которые могут быть неплохими людьми, но не умеют быть симпатичными. Банкир Ллойд, манхэттенский инвестор, который труслив, зависим от денег и биржевых курсов, поверил Мак Аллану только потому, что увидел в нем стратегический ум, архитектора будущего, можно сказать, казну новых валют на двух ногах, но не потому, что ему так уж нужен туннель. Венгерский еврей Вульф, гениальный финансист, но суетливый, не способный совладать со своими страстями к темным махинациям и красивым девушкам. Ллойд и Вульф при этом не могут быть названы антигероями – каждый из них по-своему необходим туннелю; они вовсе не злодеи, но они находятся внутри платонической схемы. Платон представлял разум как возничего, погоняющего двух коней души – гнев и вожделение. Так и Мак Аллан должен справиться с гневливым банкиром и чересчур эмоциональным финансистом, с тем различием, что он не имеет над ним власти, напротив, они имеют над ним полную власть. Единственное, что у него есть, – великое музыкальное чувство, чувство ритма, и особая любовь и к первой, и ко второй жене, но продолжать дальше – значит уже пересказывать роман.

То, что Келлерман был социалистом, видно по тому, что он описал настоящий соцгород – Мак-Сити, где к услугам рабочих все социальные институты – от прачечной до театра – и где можно прожить жизнь, не выходя за пределы города. Эту тему соцгородов он развил потом в романе «Братья Шелленберг» (1925), где предлагалось покрыть всю Германию соцгородами и колхозами, исправив климат, обогатив неплодородные почвы и научившись выращивать правильно леса для грандиозных строек. Для нас это может быть сухая и скучная утопия, но в Германии после Первой мировой войны такой проект показывал, что можно в жизни не спешить, можно не торопиться там, где лес продолжает расти, а земля даст хороший урожай только через несколько лет.

Неудивительно, что Келлерман сразу возненавидел нацистов, будучи убежденным интернационалистом: он немедленно понял, что их торопливость и жажда легких побед приведет страну к катастрофе. Несмотря на все симпатии Келлермана к СССР, власти Третьего рейха его не тронули – возможно, потому, что один из фильмов по «Туннелю» нравился Гитлеру, вероятно, карикатурным изображением еврея Вульфа и американцев, чего не было в самом романе. Келлерман писал в основном в стол и в 1938 году закончил работу над романом «Голубая лента», где изобразил гибель океанского лайнера как результат жадности капиталистических промышленников и нездоровой конкуренции между странами, из-за чего никто не думает о мерах безопасности, а только о рекордах. Понятно, что в преступной Германии, любившей рекорды и победы, такой роман пришелся не ко двору. Только после победы союзников Келлерман вновь получил возможность широко печататься, став одним из организаторов литературной жизни в ГДР.

Можно сказать, что «Туннель» – это первый намек на будущую постгуманистическую литературу наших дней: здесь ошибается не столько человек, сколько техника, а человек – соучастник, но не виновник ее ошибок. Сейчас мы можем читать этот роман как размышление о большой политике накануне Первой мировой войны, прослеживая, где мог взять верх альтруизм и могла бы мировая история пойти иначе, будь этот туннель построен. Но мы знаем, что ни туннели, ни интернет не оставили в прошлом конфликты и взаимные упреки, и поэтому мы можем увидеть в романе то, чего не замечали современники: сколь часто конфликты возникают на пустом месте и как всё же, несмотря на это, в мире много любви и кротости. Эта любовь и кротость кружатся вокруг главного героя, как птицы и ангелы вокруг святого Франциска, несмотря на всю его энергичность и часто отчаянную деловитость – просто мы понимаем, что не в деловитости его успех. Так мы начинаем сознавать, что суть романа – не в коллизиях, конфликтах и интригах, а в умении совпасть с современностью и когда какой-то один роман совпадает с настроением нашей эпохи, мы лучше понимаем и все прочие романы.

Александр Марков, профессор РГГУ

26 июля 2022 г., Вязники

Туннель

Часть первая

1

Самым крупным событием зимнего сезона в Нью-Йорке в этом году было открытие нового великолепного концертного дворца, выстроенного на Мэдисонской площади. Открытие новой залы ознаменовалось необычайным концертом. Оркестр состоял из двухсот двадцати музыкантов, и каждый из них был всемирно прославленным артистом. Дирижировать этим удивительным оркестром был приглашен немецкий композитор, окруженный ореолом мировой славы, получивший за один вечер неслыханный гонорар в шесть тысяч долларов.

Цены на места поразили даже Нью-Йорк. Дешевле тридцати долларов не было ни одного места в зале, а барышники, торговавшие билетами, поднимали цену за ложу до двухсот долларов и выше. Но каждый, кто считал себя принадлежащим к «обществу», не смел пропустить этого вечера.

К восьми часам Двадцать шестая, Двадцать седьмая и Двадцать восьмая улицы, а также Мэдисон-авеню были запружены шипящими и нетерпеливо вздрагивающими автомобилями. Барышники, торгующие билетами, всю свою жизнь проводящие среди фыркающих автомобилей, покрытые потом, несмотря на двенадцатиградусный мороз, бросались с безумной отвагой, зажав в руке пачку долларов, в середину бесконечного, стремившегося к площади потока яростно гремящих экипажей. Барышники вскакивали на подножки, на места шоферов и даже на крыши автомобилей и пытались заглушить грохот моторов своими охрипшими голосами: «Here you are! Here you are!»[1] – «Два места в партере, десятый ряд! Одно место в ложе… Два места в партере!..» Косой град внезапно очистил улицу, точно залп пулеметов.

Но как только открылось окно в автомобиле и раздавалось: «Сюда!», барышники мгновенно появлялись опять и ныряли среди экипажей, как водолазы. Пока они устраивали свои дела и набивали карманы деньгами, на лбу у них замерзали капли пота…

Концерт должен был начаться в восемь часов, но и в четверть девятого необозримая вереница экипажей ждала очереди, чтобы подъехать к сверкающему огнями среди мрака и сырости красному балдахину у входа в новый музыкальный дворец. Под крики барышников, фырканье моторов и стук града, барабанившего по крыше балдахина, выходили из подъезжавших экипажей всё новые и новые группы людей, на которых толпа, стоявшая темной стеной у входа, смотрела с жадным любопытством: драгоценные меха, затейливые прически, сверкающие камни, возгласы, смех и ножки в шелковых чулках и белых туфельках…

Представители изысканного общества Пятой авеню, Бостона, Филадельфии, Буффало и Чикаго наполняли торжественный гигантский натопленный зал, весь в золоте и пурпуре, воздух которого в течение всего концерта дрожал от тысяч быстро колыхавшихся вееров. От белых плеч женщин поднималось облако одуряющих ароматов, иногда совершенно исчезавших в простых запахах лака, штукатурки и масляной краски, присущих новым зданиям. Неисчислимые электрические лампочки на потолке и на хорах блестели так ярко и резко, что только очень крепкие и здоровые люди могли выносить этот поток света.

Парижские художники ввели в моду в эту зиму маленькие венецианские чепчики, которые дамы надевали на низкие прически. Паутинные ткани из кружев, серебро, золото, вышивки и кисти из драгоценностей, жемчуг, бриллианты ослепительно сияли. Так как веера непрерывно дрожали и головы были в постоянном движении, то над перекошенным партером непрерывно искрились и сверкали снопы лучей и то там, то тут вспыхивали огнями бриллианты.

Над этим обществом, столь же новым и пышным, как и концертный зал, неслись звуки музыки старого, давно вышедшего из моды композитора…

Инженер Мак Аллан со своей молодой женой Мод занимал маленькую ложу у самого оркестра. Гобби, его друг, строитель дворца на площади Мэдисон, предоставил в распоряжение Аллана эту ложу бесплатно. Аллан приехал сюда из Буффало, где находилась его фабрика стальных инструментов, не для того, чтобы слушать музыку, в которой он ничего не понимал, а ради десятиминутного разговора с железнодорожным магнатом и банкиром Ллойдом, одним из самых могущественных людей в Соединенных Штатах и одним из богатейших людей земного шара. Встреча с ним имела огромное значение для Аллана.

Вечером, в поезде, Аллан не мог победить своего волнения, и в тот момент, когда он увидел, что ложа, находившаяся напротив – ложа Ллойда, – была пуста, им овладело то же странное беспокойство. Но через несколько минут он заставил себя смотреть на вещи спокойно.

Ллойда еще не было. Но, может быть, он и не будет здесь! А если даже приедет, то и это еще ничего не решает, несмотря на торжествующий тон телеграммы Гобби.

Аллан сел, как человек, решивший ждать и вооружившийся для этого необходимым терпением. Он удобно расположился в кресле, утонув широкими печами в мягкой спинке, вытянул ноги и спокойно осмо трелся кругом. Он не был высок, но широкоплеч и крепко сложен, как боксер. У него была крупная голова, скорее четырехугольной, нежели продолговатой формы, а безбородое сухое лицо отличалось необычайной смуглостью и было покрыто веснушками. Даже теперь, зимой, на щеках у него виднелись следы веснушек. Как у всех, волосы его разделялись ровным пробором; они были темны, мягки, с медно-красным оттенком. Глаза Аллана лежали глубоко в глазных впадинах – светлые, голубовато-серые, с детским выражением. Аллан в общем был похож на морского офицера, только что вернувшегося из плавания, надышавшегося свежим воздухом и сегодня случайно надевшего фрак, который был ему не совсем впору. По первому взгляду он производил впечатление здорового, немного грубоватого, но всё же добродушного человека, довольно интеллигентного, ни в коем случае не выдающегося.

Аллан старался возможно лучше скоротать время. Музыка не подчинила его своей власти, и вместо того, чтобы сосредоточивать и углублять его мысли, она только рассеивала их. Он измерял взглядом размеры огромного зала, удивляясь устройству потолка и лож. Взглянув на колыхавшееся море вееров в партере, он подумал: «Много денег в Соединенных Штатах. Здесь можно предпринять то, что я задумал». Он стал вычислять, во что обходится в час освещение этого концертного дворца. Остановившись на круглой цифре в тысячу долларов, он стал изучать некоторые мужские лица. Женщины его не интересовали. Затем он снова взглянул на пустую ложу Ллойда, на оркестр, правое крыло которого он мог видеть из ложи. Как все люди, не понимающие в музыке, он удивлялся той механической точности, с которой работал оркестр. Аллан даже наклонился немного, чтобы видеть дирижера, рука которого, размахивающая палочкой, иногда поднималась над перилами. Этот худой, узкоплечий изящный джентльмен, которому заплатили за вечер шесть тысяч долларов, был для него настоящей загадкой. Аллан наблюдал за ним долго и внимательно. Даже внешность этого человека казалась ему необыкновенной. Его голова – с крючковатым носом и маленькими живыми глазами, с плотно сжатым ртом и мягкими, откинутыми назад волосами – напоминала голову коршуна. Казалось, он состоял только из кожи, костей и нервов. Однако он спокойно стоял среди хаоса звуков и управлял ими по своему желанию одним мановением белых и, по-видимому, бессильных рук. Аллан восхищался им, как волшебником, проникнуть в тайны которого он и не пытался. Этот человек казался Аллану принадлежащим к отдаленным временам, к какой-то чуждой, непонятной расе, обреченной на вымирание.

В это мгновение дирижер поднял руки вверх, потряс ими, точно в сильном гневе, и в его руках ожила вдруг сверхъестественная сила. Оркестр загремел с неистовой страстью и сразу замолк.

Лавина аплодисментов прокатилась по зале, оглушительно гремя в огромном помещении. Аллан выпрямился и вздохнул, намереваясь встать. Но он ошибся. Музыка возобновилась, и деревянные духовые инструменты начали адажио. Из соседней ложи донесся до него конец разговора:

– …двадцать процентов дивиденда!.. Блестящее дело!..

И Аллану пришлось снова сесть на свое место и ждать. Он принялся изучать кольцо лож, устройство которых было ему не совсем понятно. А в это время жена его, сама хорошая пианистка, всем своим существом отдалась во власть музыки. Рядом со своим мужем Мод казалась нежной и маленькой. Она сидела, склонив набок темную красивую голову, поддерживая ее рукой, затянутой в белую перчатку, и ее прозрачное ушко впитывало волны звуков, которые неслись к ней снизу, сверху, со всех сторон. Вибрация, которой наполняли воздух двести инструментов, потрясала каждый ее нерв. Возбуждение ее было так велико, что на ее нежных матовых щеках появились круглые красные пятна.

Никогда – так казалось ей – она не чувствовала музыки так глубоко и сильно. Даже незначительная мелодия, второстепенный музыкальный мотив будили в ней незнакомое раньше блаженное ощущение. Отдельный звук вдруг вскрывал в ее душе какой-то неведомый ей источник счастья, которое вдруг заливало ее. И чувства, которые вызывала в ней эта музыка, были чистейшей радостью и красотой. Все образы, возникавшие перед ней под влиянием музыки, были окружены сиянием такой красоты, какой действительность не могла ей дать.

Жизнь Мод была так же скромна и проста, как и сама Мод. В этой жизни не было никаких крупных событий, ничего замечательного, и она была похожа на жизнь многих тысяч молодых девушек и женщин. Мод была родом из Бруклина, где у ее отца была типография, и выросла в имении, в Беркшайр-Хилле, воспитанная своей матерью-немкой. Мод получила хорошее образование в школе, посещала в течение двух лет курсы в Чаутакуа и набила свою маленькую голову всевозможной мудростью, чтобы затем всё это позабыть. Хотя она и не обладала большими музыкальными способностями, она всё же хорошо изучила фортепианную игру и закончила музыкальное образование в Мюнхене и Париже у первоклассных профессоров. Она путешествовала со своей матерью (отец ее давно умер), занималась спортом и флиртом с молодыми людьми, как и все молодые девушки. У нее было увлечение в ранней молодости, о котором она теперь и не вспоминала. Она отказала Гобби, архитектору, потому что любила его только как друга, и вышла замуж за инженера Мак Аллана, потому что влюбилась в него. Еще до замужества умерла ее горячо любимая мать, и Мод долго оплакивала ее. На втором году своей супружеской жизни она родила девочку, которую страстно любила. Вот и всё. Ей было двадцать три года, и она была счастлива.

В то время как она в блаженном оцепенении наслаждалась музыкой, в ней, точно под влиянием волшебства, расцветали воспоминания, необычайно отчетливые и полные особого значения. И вдруг ее собственная жизнь показалась ей таинственной и глубокой. Она видела перед собой лицо матери, но чувствовала при этом не горе, а, наоборот, радость и невыразимую любовь. Мать как будто находилась еще среди живых. Одновременно с этим перед ней появился весь ландшафт Беркшайр-Хилля, – те места, где она часто каталась на велосипеде. Но ландшафт этот был полон таинственной красоты и удивительного блеска. Она вспомнила о Гобби и в ту же минуту увидела перед собой свою девичью комнату, заставленную книгами. Она увидела самое себя, сидящую за роялем и разыгрывающую упражнения. А затем снова появился Гобби. Он сидел возле нее на скамье у площадки для тенниса, которую в темноте трудно уже было рассмотреть, и только белые полоски, разделявшие площадку на квадраты, выделялись на темном фоне. Гобби, заложив ногу на ногу, стучал ракеткой по кончику своего белого башмака и ораторствовал. Она ясно увидела, как она улыбалась, потому что Гобби болтал разный любовный вздор. Но веселая музыка, зазвучавшая в оркестре, унесла прочь образ Гобби и вызвала в ее памяти веселый пикник, на котором в первый раз увидела она Аллана. Она гостила у своих знакомых, Линдлеев, летом в Буффало. Пред ней встала картина: два автомобиля, компания, человек двенадцать мужчин и дам. Она ясно различала каждое лицо в эту минуту. Было жарко. Мужчины сняли пиджаки. Земля была сухая и горячая. Решили приготовить чай, и Линдлей крикнул: «Аллан, не разложите ли вы костер?» Аллан ответил: All right[2]. Мод казалось теперь, что уже с той минуты она полюбила его голос – его мягкий, грудной голос. Она видела отчетливо и теперь, как он раскладывал костер, как тихо собирал и ломал сучья и вообще как он работал. Она видела, как он с засученными рукавами сидел на корточках у огня, тщательно раздувая его. И вдруг она заметила на правой руке у Аллана бледно-голубую татуировку – скрещивающиеся молотки. Она указала на это Грации Гордон, и Грация Гордон (та самая, супружество которой недавно кончилось таким скандалом) взглянула на нее с удивлением и сказала: Don’t you know, my dear?[3], и она сообщила ей, что этот Мак Аллан был раньше конюхом в шахте «Дядя Том», рассказала ей о романтической юности этого смуглого, веснушчатого юноши, а он всё сидел на корточках, не обращая внимания на болтающую веселую компанию, и раздувал огонь. И она уже любила его в эту минуту! Конечно, тогда уже она любила его, но только не знала этого до нынешнего дня! И Мод отдалась воспоминаниям о своей любви к Маку Аллану. Она припомнила его удивительное сватовство, венчание, первые месяцы брачной жизни. Затем настало время ожидания ребенка, и появилась на свет ее дочка, маленькая Эдит. Мод никогда не забудет, каким нежным и любящим был Мак, какою заботливостью окружал он ее в то время, которое для каждой жены является мерилом любви мужа.

И вдруг Мод поняла, что и Мак нуждается в ее заботах, как дитя. Никогда она не забудет того времени, когда она узнала, как добр Мак! Волна любви наполнила ее сердце, и она закрыла глаза. Воспоминания и лица вдруг исчезли, и музыка овладела ею всецело. Она больше ни о чем не думала, только слушала…

Вдруг в ушах Мод раздался грохот, точно обрушилась стена. Мод очнулась и глубоко вздохнула. Симфония была окончена. Мак уже стоял, расправляя усталое от неподвижности тело. Партер бесновался.

И Мод встала, немного растерянная, чувствуя легкое головокружение, и начала вдруг неистово аплодировать.

– Аплодируй же, Мак! – крикнула она вне себя от восторга, вся пунцовая от волнения.

Аллан засмеялся над необычным возбуждением Мод и громко зааплодировал, чтобы доставить ей удовольствие.

– Браво! Браво! – кричала Мод звонким, высоким голосом, с влажными от волнения глазами, и перегнулась через барьер ложи.

Дирижер оркестра вытирал побледневшее от утомления лицо и непрерывно раскланивался. Аплодисменты не утихали, и дирижер указал на оркестр. Такая скромность была явным лицемерием и пробудила в Аллане его всегдашнее недоверчивое отношение к артистам, которых он не признавал за настоящих людей и, говоря откровенно, считал их ненужными для жизни. Но Мод присоединилась к новой буре восторженных аплодисментов.

– Мои перчатки лопнули! Посмотри, Мак. Что за артист! Разве всё это не чудесно?

Ее губы дрожали, глаза блестели, точно драгоценные камни, и Мак находил, что она была необычайно хороша в своем экстазе. Он улыбнулся и ответил несколько равнодушнее, чем хотел:

– Да, ловкий парень!

– Он – гений! – воскликнула Мод и снова восторженно зааплодировала. – Ни в Париже, ни в Берлине, ни в Лондоне я не слышала ничего похожего!

Она замолчала и повернулась к двери; в ложу входил Гобби, архитектор.

– Гобби! – воскликнула Мод, продолжая хлопать, потому что она, как и тысячи других, желала, чтобы дирижер вышел еще раз. – Аплодируй же! Он должен выйти. Браво! Браво!

Гобби заткнул уши и свистнул, как уличный мальчишка.

– Гобби, как ты смеешь!

И Мод топнула возмущенно ногой. В этот момент снова показался дирижер, обливавшийся потом и вытиравший затылок носовым платком, и Мод опять бешено зааплодировала.

Гобби выждал, пока шум несколько утих.

– Совсем сошли с ума! – сказал он, громко смеясь. – Такая овация! Я засвистел только для того, чтобы увеличить шум, Мод! Как ты поживаешь, girl? And how are you, old chap?[4]

Только теперь они могли наконец обменяться приветствиями.

На редкость искренняя дружба связывала этих трех людей. Аллан прекрасно знал о прежних чувствах Гобби к Мод, и хотя об этом никогда не было сказано ни слова, но это обстоятельство всё же придавало особую теплоту и даже некоторую пикантность отношениям обоих мужчин. Гобби всё еще был немного влюблен в Мод, однако он был достаточно умен и тактичен, чтобы не показывать этого. Но женский инстинкт Мод нельзя было обмануть. Она знала, что он любит ее, и это наполняло ее гордой радостью, которая временами отражалась во взгляде ее нежных карих глаз. Она относилась к Гобби как искренно любящая сестра.

Все трое всегда старались быть полезными друг другу, оказывать различные услуги, и Аллан в особенности считал себя обязанным Гобби: благодаря посредничеству и личному поручительству Гобби Аллан смог достать несколько лет назад пятьдесят тысяч долларов для производства технических опытов и устройства фабрики! Гобби, кроме того, защищал интересы Аллана у железнодорожного короля Ллойда, и благодаря его посредничеству в этот вечер должно было состояться свидание Аллана с банкиром. Гобби готов был сделать для Аллана всё, что мог: он искренно восхищался им. Уже в то время, когда Аллан еще ничего другого не изобрел, кроме особого сорта стали, названной алланитом, Гобби говорил всем своим знакомым:

– Как, вы не знаете Аллана? Того, который изобрел алланит? Ну, вы еще услышите о нем!

Друзья виделись ежегодно несколько раз. Алланы приезжали в Нью-Йорк, или Гобби навещал их в Буффало. Летом они обыкновенно проводили вместе три недели в скромном поместье Мод, на ферме Беркшайр-Брук, в Беркшайр-Хилле. Каждое новое свидание являлось для них большим событием. Они чувствовали себя опять возвращенными к прошлому, к тому, что было пережито ими три-четыре года назад; всё это вдруг оживало, когда они снова оказывались вместе…

Эту зиму они не виделись, и радость свидания была сильнее обычного. Они осматривали друг друга с головы до ног, точно большие дети, и находили друг друга изящными и красивыми. Мод посмеивалась над франтовскими лакированными ботинками Гобби, у которых носки были похожи на рог носорога из блестящей кожи, а Гобби с видом знатока рассматривал модное платье Мод и новый фрак Аллана. Как всегда после продолжительной разлуки, они обменивались сотней быстрых вопросов и быстрых ответов, не останавливаясь долго ни на одном из них. Гобби, разумеется, пережил за это время множество самых невероятных приключений и рассказывал то об одном, то о другом.

Затем разговор перешел на концерт, на события дня, на общих знакомых.

– Как нравится вам этот Концертный дворец? – спросил Гобби с торжествующей улыбкой, так как знал уже, что ответят друзья.

Аллан и Мод, конечно, не скупились на похвалы. Они восхищались всем.

– А фойе?

– Грандиозно, Гобби!

– Только зал кажется мне чересчур пышным, чересчур роскошным, – заметила Мод. – Лучше, если бы он был более интимным.

Архитектор добродушно рассмеялся:

– О, конечно, Мод! Это было бы верно, если бы люди собирались сюда, чтобы слушать музыку. Но об этом публика не думает. Сюда приходят, чтобы удивляться и вызывать удивление. «Создайте нам нечто волшебное, – сказал мне консорциум. – Зал должен убить всё, что существовало до сих пор в этом роде».

Аллан согласился с Гобби. Впрочем, его поражало в этом зале не его декоративное великолепие, а смелая конструкция лож, кольцо которых висело в воздухе.

Гобби улыбался, польщенный.

– Да, это было не так просто, – сказал он. – Пришлось поломать голову. Когда заклепывали кольцо, то всё качалось при каждом шаге, вот так! – Гобби стал на цыпочки и начал раскачиваться. – Рабочих охватил страх…

– Гобби! – закричала Мод и испуганно отошла от барьера ложи. – Ты меня пугаешь!

Гобби, смеясь, прикоснулся к ее руке:

– Не бойся, Мод! Я сказал рабочим: «Подождите, пока не будет замкнуто кольцо». И вот теперь никакая сила в мире, разве только динамит… Алло! – воскликнул он вдруг, перегнувшись через барьер ложи.

Какой-то его знакомый, свернув в трубку программу и сделав из нее подобие рупора, звал Гобби. Гобби тотчас же вступил с ним в разговор. Все в зале могли слышать каждое слово, если бы одновременно не начались такие же громкие разговоры повсюду.

Характерная голова Гобби скоро была узнана всеми. У Гобби были самые светлые волосы во всем зале, серебристо-белокурые. блестящие, тщательно причесанные, с безукоризненным пробором. Его насмешливое, тонкое, лукавое лицо ярко выраженного английского типа, с несколько вздернутым носом и почти белыми ресницами, отличалось необычайной подвижностью. В противоположность Аллану Гобби был тонок, нежен и гибок, как девушка.

Мгновенно все бинокли обратились на него, и со всех сторон раздавалось его имя. В Нью-Йорке Гобби был самым популярным человеком. Его чудачества и талант быстро составили ему славу. Не проходило недели, чтобы газеты не рассказали про него какой-нибудь новый анекдот. Четырех лет он поражал своим умением рисовать цветы, а в шесть – своим искусством рисовать лошадок; он мог в пять минут набросать на бумаге целое стадо бешено мчащихся лошадей. А теперь он – гениальный строитель зданий из железа и бетона и строит небоскребы. У Гобби были удивительные любовные похождения, а в двадцать два года он проиграл в Монте-Карло состояние в сто двадцать тысяч долларов. Он погряз в долгах по самую свою светловолосую макушку (несмотря на огромные доходы), ни на секунду не беспокоясь об этом. Он проехал однажды верхом на слоне среди белого дня по Бродвею, а год назад в течение четырех дней он разыгрывал собою миллионера: поехал в экспрессе в Иеллоустонский парк, а назад вернулся пешком, как погонщик скота. Он побил рекорд продолжительности игры в бридж – сорок восемь часов! Его знал всякий трамвайный вожатый и был с ним почти на дружеской ноге. Бесчисленные остроты его повторялись везде, так как Гобби по природе своей был шутник. Вся Америка смеялась над его шуткой во время конкурсного перелета Нью-Йорк – Сан-Франциско. Гобби полетел в качестве пассажира с известным миллионером и спортсменом Вандерштифтом и на лету бросал с высоты тысячи метров записочки: «Иди сюда, мы должны тебе что-то сказать!» Эта шутка так понравилась самому Гобби, что он повторял ее в течение всего перелета, продолжавшегося два дня. Еще недавно он ошеломил всех своим проектом превратить Нью-Йорк в Венецию. Так как в деловом квартале нельзя было приобрести уже ни пяди земли, то он предлагал построить гигантские небоскребы на Гудзоне, Ист-Ривере и в Нью-Йоркской бухте, провести целые улицы на бетонных столбах, которые соединились бы подъемными мостами, так что океанские пароходы могли бы свободно проходить под ними. В газете «Геральд» были помещены рисунки и чертежи Гобби, что произвело большую сенсацию, и Нью-Йорк был восхищен этим проектом.

Гобби один давал пищу толпе репортеров. Он день и ночь только и думал, как бы удивить мир: положительно, он не мог существовать без постоянного напоминания обществу о своем бытии.

Таков был Гобби, и вместе с тем он был самый талантливый и самый известный архитектор Нью-Йорка.

Покончив разговоры со знакомыми, Гобби опять обратился к своим друзьям.

– Ну, расскажи подробно о маленькой Эдит, Мод! – сказал он, хотя уже раньше выслушал сообщение о девочке, которая была его крестницей.

Ничто не могло так растрогать Мод, как вопросы о ее ребенке. В этот момент она была просто в восторге от Гобби и, покраснев, взглянула на него с горячей благодарностью.

– Я сказала уже тебе, что Эдит с каждым днем становится прелестнее, – ответила Мод с материнской нежностью в голосе, и глаза ее засияли.

– Она всегда была прелестна.

– Да, но, Гобби, ты не можешь себе представить, как она развивается! Она уже начинает говорить.

– Расскажи ему историю с петухом, Мод! – вставил Аллан.

– Ах да! – И Мод, веселая и счастливая, передала смешную историю, в которой ее девочка и петух играли главные роли.

Все трое смеялись, как дети.

– Я хочу ее повидать как можно скорее! – сказал Гобби. – Через две недели приеду к вам. Ты говоришь, было скучно в Буффало?

– Deadly dull[5], – быстро ответила Мод. – Уф, Гобби! – Мод приподняла свои тонкие брови, и на миг ее лицо приняло страдальческое выражение. – Линдлеи переселились в Монреаль, ты знаешь это?

– Очень жаль!

– Грэс Коссат уже с осени в Египте! – И Мод начала изливать Гобби свои печали. – Такая скука бывает днем и так тоскливы вечера! – Тоном шутливого упрека она добавила: – Ты ведь знаешь, какой веселый собеседник Мак! Он еще меньше прежнего обращает на меня внимание. Иногда он целые дни проводит на фаб рике. К разным прекрасным вещам, которые он там изготовляет, он прибавил опыты с особого рода бурами, сверлящими днем и ночью гранит, сталь и еще бог весть что! Он ухаживает за этими сверлами, точно за больными, Гобби! Они даже снятся ему по ночам…

Аллан громко расхохотался.

– Предоставь ему свободу, Мод! – сказал Гобби, и его белые ресницы задрожали. – Он сам знает, чего он хочет. Ведь не станешь же ты ревновать его к этим сверлам?

– Я их просто ненавижу! – отвечала Мод. – Ты думаешь, – прибавила она, вся покраснев, – что он приехал бы со мной сюда, если бы у него не было здесь дела?

– Но, Мод! – воскликнул с упреком Аллан.

Слова Мод напомнили Гобби то, что он хотел сообщить Аллану. Он вдруг принял серьезный вид и, взяв Аллана за борт фрака, сказал, понижая голос:

– Слушай, Мак! Боюсь, что ты понапрасну приехал из Буффало. Старый Ллойд не совсем здоров. Час назад я телефонировал Этель Ллойд, но она не могла сказать мне наверное, будет ли он здесь. В самом деле, это всё очень неприятно…

– Ну, что ж! Встреча может произойти и не сегодня, – возразил Аллан, стараясь скрыть свое разочарование.

– Во всяком случае, я буду увиваться около него, как сатана. У него не будет больше ни одного спокойного часа. А пока прощайте!..

В следующую минуту Гобби уже входил с громким приветствием в соседнюю ложу, где сидели три рыжеволосые девушки с матерью.

Дирижер, с сухой головой коршуна, внезапно появился опять у пульта, и от литавр поднялся всё нарастающий гром. Фаготы выводили вопросительную, нежно звучащую мелодию, которую они повторяли и усиливали до тех пор, пока скрипки не подхватили ее.

Мод снова отдалась музыке.

Аллан сидел с холодными глазами, сдерживая волнение. Он раскаивался теперь в том, что приехал сюда. Он согласился на предложение Ллойда переговорить с ним в ложе концертного зала, потому что знал капризы этого богача, знал, что он почти никого не принимал в своем доме. Аллан готов был извинить Ллойда, если тот действительно был нездоров. Но всё же он требовал исключительного внимания к своему проекту, грандиозность которого подчас даже его самого пугала. Он работал над этим проектом день и ночь в течение пяти лет, и о его планах знали пока только двое: Гобби, который умел так же хорошо молчать, когда это было нужно, как и болтать, затем Ллойд. Мод не знала ничего.

И ему хотелось, чтобы Ллойд, несмотря на болезнь, притащился хоть как-нибудь на концерт или, по крайней мере, известил его о своей болезни и назначил ему свидание в другом месте!

Если Ллойд этого не сделает, тогда он, Аллан, не захочет больше иметь никакого дела с капризным больным миллионером!

Возбужденная атмосфера концертного зала, наполненная оглушающими звуками музыки, ароматами духов, потоками света и сверканием драгоценных камней, делала мысль Аллана напряженной и необыкновенно ясной.

Голова его работала быстро и точно, хотя сейчас его внезапно охватило сильное волнение. Этот проект был для него всем. В нем заключалась его гибель или его спасение. Он пожертвовал своим состоянием для опытов и подготовительных работ, и ему придется теперь начинать всё с начала, если его планы не осуществятся. Проект был его жизнью. Он мысленно старался определить свои шансы на успех, решить этот вопрос, как алгебраическую задачу. Прежде всего он мог бы заинтересовать своим проектом стальной трест, который сильно пострадал от конкуренции сибирского железа. Трест должен ухватиться за его проект. Десять против одного, что это будет так. А если нет, то с трестом можно начать беспощадную войну! Он может повести атаку на крупный капитал – на Моргана, Вандербильта, Гуда, Маккея, Астора, Гевмейра, Бельмонта, Уайтнея и всех других, как их там зовут! Можно открыть огонь против крупных банков; наконец, он может, если ничего не удастся, заключить союз с печатью.

Можно достигнуть цели окольным путем и обойтись без Ллойда. Но с Ллойдом, как союзником, атака была бы сразу выиграна и не нужно было бы брать с боя каждую пядь земли.

И Аллан, сидя в ложе с полузакрытыми глазами, не слыша и не видя ничего, обдумывал план кампании в мельчайших подробностях.

Вдруг словно трепет пробежал по молчаливому залу, завороженному музыкой. Головы зашевелились, драгоценные камни засверкали сильнее, стекла биноклей заблестели.

В оркестре только что началось нежнейшее пиано. Дирижер сердито повернул голову, так как в зале раздался шепот. По-видимому, произошло что-то, пересилившее гипноз двухсот двадцати музыкантов, дирижера и бессмертного композитора.

В соседней ложе кто-то вполголоса произнес:

– На ней розовый бриллиант из сокровищницы Абдул-Гамида… Оценивается в двести тысяч долларов!

Аллан поднял глаза и взглянул на ту темную ложу, находившуюся напротив. Ллойд приехал!..

В темной ложе неясно виднелся знакомый всем тонкий профиль Этель Ллойд. Ее светло-золотистые волосы слабо поблескивали в темноте, а над левым виском, повернутым к публике, сверкал красноватым огнем огромный бриллиант.

– Взгляните на эту шею, на этот затылок! – продолжал соседний глухой голос. – Видали вы когда-нибудь такую линию? Говорят, что Гобби, архитектор… Да, этот блондин, который только что был рядом в ложе…

– Ну, что ж, это возможно! – прошептал другой голос с чисто английским акцентом, и вслед за тем раздался тихий смех.

Задняя часть ложи Ллойда была отделена от передней занавеской, и по одному движению Этель Аллан заключил, что именно там сидит Ллойд. Нагнувшись к Мод, Аллан шепнул ей на ухо:

– Ллойд всё-таки приехал, Мод!

Но Мод была загипнотизирована музыкой. Она не поняла, что сказал ей Аллан. Быть может, она была единственной в зале, не знавшей о том, что Этель Ллойд сидела в своей ложе и что на ней был розовый бриллиант. Под влиянием душевного волнения, вызванного музыкой, она протянула Аллану свою маленькую руку. Аллан взял ее и машинально погладил, в то время как в голове у него проносился вихрь смелых мыслей и планов, а ухо улавливало отрывки разговора, долетавшие из соседней ложи.

– Бриллианты? – спросил один голос шепотом.

– Да, – отвечал другой. – Говорят, он так начал. В австралийских копях…

– Он спекулировал?

– В своем роде. Он был маркитантом, содержал буфет для рабочих.

– Но у него не было своей копи, говорите вы?

– Была своя собственная алмазная копь.

Тихий, заглушенный смех…

– Так говорят. У него была своя алмазная шахта, которая не стоила ему ни одного цента… Рабочих, как вы знаете, тщательно обыскивают… Они проглатывают бриллианты…

– Для меня это новость!

– Ллойд, как говорят… подмешивал что-то в виски… чтобы у них делалась морская болезнь… Это и были его алмазные россыпи.

– Невероятно!

– Так говорят. А теперь он жертвует миллионы на университеты, обсерватории, библиотеки…

– Невероятно!.. – прошептал голос, окончательно подавленный этим открытием.

– К тому же он тяжко болен, избегает людей… Толстые бетонные стены окружают его жилые комнаты, чтобы ни один звук не проникал туда… Точно пленник…

– Т-с-с! – Мод с негодованием повернула голову, и голоса замолкли.

Во время антракта все видели, как светловолосый Гобби вошел в ложу Ллойда и пожал руку Этель Ллойд как добрый приятель.

– Видите, я был прав! – сказал громко голос в соседней ложе. – Гобби – счастливчик. Впрочем, там и Вандерштифт…

А вскоре после этого в дверях ложи Аллана появилась голова Гобби.

– Иди, Мак! – крикнул Гобби. – Старик хочет говорить с тобой.

2

– Вот Мак Аллан! – сказал Гобби, хлопнув Аллана по плечу.

Ллойд сидел съежившись, с опущенной головой, в полутемной ложе, из которой он мог видеть лишь часть ослепительного кольца лож, наполненных смеющимися дамами и джентльменами. Но Ллойд не поднимал глаз и, казалось, ничего не слышал. Однако через минуту он произнес медленно и задумчиво, сухим, скрипучим голосом:

– Искренно рад вас видеть, мистер Аллан! Я подробно изучил ваш проект. Он очень смел, грандиозен и… возможен. Всё, что я могу сделать, я сделаю. – И с этими словами он протянул Аллану свою мягкую, как шелк, безжизненную руку с короткими четырехугольными пальцами и повернул к нему лицо.

Гобби уже подготовил Аллана к тому, что он должен был увидеть, тем не менее Аллан с трудом подавил дрожь ужаса, когда увидел Ллойда. Лицо его напоминало морду бульдога. Нижние зубы выдавались вперед; вместо ноздрей – два круглых отверстия; маленькие глаза – воспаленные, слезящиеся – узкими косыми щелями прорезывали темное, неподвижное, высохшее лицо. Череп был совершенно лыс. Отвратительная экзема изгрызла голову Ллойда. Мускулы сморщились и узлами обтягивали кости, кожа стала табачного цвета…

При виде его лица люди бледнели, а некоторые падали в обморок, и только крепкие нервы могли выносить это зрелище без содрогания. Лицо его внушало ужас, точно ожившая голова мертвеца. Оно напоминало Аллану те страшные мумии индейцев, на которые он наткнулся при постройке железной дороги в Боливии. Мумии лежали скорчившись в четырехугольных ящиках. Их головы были высушены, зубы блестели за полуоткрытыми, сухими губами; глаза были жутко похожи на живые: в глазные впадины были вставлены коричневые и белые камни.

Ллойд, прекрасно знавший, как действует его лицо, остался доволен впечатлением, произведенным на Аллана, и пытливо разглядывал его своими маленькими влажными глазками.

– Да, действительно, ваш проект – самый грандиозный и смелый из всех, о которых мне приходилось слышать, – заметил Ллойд, – и вместе с тем выполнить его возможно…

Аллан поклонился.

– Я очень рад, – сказал он, – что заинтересовал мистера Ллойда своим проектом.

К своему удивлению, Аллан чувствовал себя совершенно спокойным, хотя наступил самый решительный момент в его жизни. Волнение, которое он испытывал еще при входе в ложу, теперь исчезло, и он мог ясно и обстоятельно отвечать на краткие, точные вопросы Ллойда. Аллан чувствовал удивительную уверенность в присутствии этого человека, наружность которого, жизненная карьера и богатство производили на тысячи других ошеломляющее впечатление. Почему он испытывал такую уверенность, Аллан не мог себе объяснить.

– Подготовили ли вы свой проект настолько, чтобы завтра же выступить с объяснением его публично? – спросил Ллойд.

– Нет, мне надо еще три месяца.

– Так не теряйте же ни минуты! – сказал Ллойд тоном приказания. – Рассчитывайте на меня вполне! – Притронувшись слегка к рукаву Аллана, он указал ему на дочь. – Это Этель Ллойд, – сказал он.

Аллан взглянул на Этель, которая всё время его разглядывала, и поклонился.

– How do you do[6], мистер Аллан? – сказала Этель приветливо и непринужденно, протянув ему руку, и пристально посмотрела на него. – Так вот какой вы! – прибавила она после короткой паузы, шутливо улыбаясь и стараясь скрыть под этой улыбкой интерес, который он возбуждал в ней.

Аллан почувствовал смущение, так как совсем не знал, как держать себя с молодыми дамами.

Он заметил, что Этель была сильно напудрена. Она напоминала ему картину, писанную пастелью: так нежны и прозрачны были краски – золото ее волос, лазурь ее глаз и нежно-розовый оттенок ее губ. Она держала себя с ним как важная светская дама, но в голосе ее звучало что-то детское, словно ей было не девятнадцать лет (он знал это от Гобби), а только двенадцать.

Аллан пробормотал какую-то вежливую фразу; на губах его оставалась всё время смущенная улыбка.

Этель всё еще рассматривала его с детским любопытством, хотя и старалась придать себе важный вид влиятельной дамы, от милости которой зависит стоящий перед ней человек.

Этель Ллойд была типичная американская красавица: тонкая, гибкая, женственная. Ее пышные волосы были чудесного золотистого оттенка, и многие дамы, у которых волосы не могли сравняться с волосами Этель, утверждали, что она красится. Поразительно длинные ресницы, на которых виднелись следы пудры, точно вуалью прикрывали ее темно-голубые глаза. Линии ее профиля, лба и шеи были красивы и породисты. Но на правой щеке уже виднелись следы той ужасной болезни, которая изуродовала ее отца. От подбородка к углу рта шла темно-коричневая, почти закрытая пудрой линия, как волокно на листе.

– Я люблю разговаривать с моей дочерью обо всем, что меня интересует, – опять заговорил Ллойд, – поэтому вы не должны гневаться на меня за то, что я рассказал ей о вашем проекте. Она умеет молчать.

– О, да, я умею молчать! – с оживлением повторила Этель и, улыбаясь, кивнула Аллану. – Мы целыми часами изучали ваши чертежи, и я так много разговаривала об этом с папой, что он наконец действительно увлекся проектом. Не правда ли, папа? – Маска Ллойда осталась неподвижной. – Папа восхищается вами, мистер Аллан! Вы должны посетить нас. Вы согласны?

Глаза Этель точно из-под вуали заглядывали в глаза Аллана, и приветливая улыбка затрепетала на ее красивых губах.

– Вы очень любезны, мисс Ллойд! – сказал Аллан с легкой улыбкой в ответ на ее настойчивость.

Этель понравилась его улыбка. Она непринужденно смотрела на его белые, крепкие зубы, засверкавшие, когда он улыбнулся, и открыла рот, собираясь что-то сказать, но в этот миг заиграл оркестр. Она быстро прикоснулась рукой к колену отца, чтобы попросить у него извинения за то, что она еще говорила – Ллойд был большой любитель музыки и не терпел, когда ему мешали слушать, – и с важным видом шепнула Аллану:

– В моем лице у вас верная союзница, мистер Аллан! Даю вам слово, что я не допущу, чтобы папа изменил свое мнение. Вы знаете, это бывает с ним иногда! Я заставлю его всё сделать для вас. До свидания!

Аллан ответил на ее рукопожатие вежливым, но довольно равнодушным поклоном, несколько разочаровавшим ее. Разговор, решивший вопрос его жизни и создавший новую эпоху в сношениях Старого и Нового Света, окончился.

Взволнованный этой победой и теми мыслями и ощущениями, которые она вызвала в нем, Аллан вышел из ложи вместе с Гобби.

Открыв дверь, они наткнулись на юношу лет двадцати, который едва успел отскочить в сторону. Очевидно, он пытался подслушать, что говорили в ложе. Молодой человек улыбнулся и попросил извинения. Это был репортер газеты Herald, которому была поручена светская хроника. Он без церемонии загородил Гобби дорогу и спросил:

– Мистер Гобби, кто этот джентльмен?

Гобби остановился и, хитро улыбнувшись, спросил в свою очередь:

– Вы его не знаете? Это Мак Аллан, владелец фабрики стальных изделий в Буффало, изобретатель алмазной стали алланит, чемпион бокса из Грин-Ривера и первейшая голова в мире!

– Вы забываете о голове Гобби, мистер Гобби! – смеясь, возразил журналист и затем, указывая на ложу Ллойда, шепотом спросил: – Есть что-нибудь новенькое, мистер Гобби?

– Да, – ответил Гобби, улыбаясь и быстро шагая по коридору, – вы будете поражены. Мы строим виселицу в тысячу футов вышиной, и на этой виселице будут повешены четвертого июля все репортеры Нью-Йорка.

Конечно, эта шутка Гобби появилась на следующий же день в газете вместе с фальшивым портретом мистера Мак Аллана, изобретателя алланита – алмазной стали, которого Ч. Г. Л. (Чарльз Горас Ллойд) принимал в своей ложе для переговоров о новом миллионном предприятии.

3

Мод всё еще наслаждалась музыкой, хотя, оставшись одна, не могла слушать с прежним увлечением. Она наблюдала за тем, что происходило в ложе Ллойда. Она знала, что Мак был занят каким-то новым «великим планом», как он говорил. Какое-то изобретение, какой-то проект, о котором она никогда его не расспрашивала, так как ничто ей не было более чуждо, чем машины и техника. Она понимала всё же, как ценен дли Аллана союз с Ллойдом, но ей было неприятно, что он избрал именно этот вечер для своих деловых разговоров.

В первый раз за всю зиму они отправились вместе в концерт, и Мод не в состоянии была понять, как это Аллан мог подумать о делах, слушая такую музыку! Иногда ей казалось, что она не подходит для этой американской жизни, где у всех на первом месте «бизнес», и только «бизнес»; она думала, что, пожалуй, лучше чувствовала бы себя в Старом Свете, где всё же умеют отделять отдых и развлечения от дел! И не только это одно тревожило Мод. Инстинкт любящей женщины внушал ей опасение, что этот «великий план» и эти Ллойды – или как их там зовут! – с которыми теперь придется иметь дело Маку, еще больше будут отнимать у нее ее мужа, чем это делала до сих пор его фабрика в Буффало.

Веселое настроение Мод омрачилось, и на лбу появились складки. Однако вскоре лицо ее повеселело: музыка, по какой-то загадочной ассоциации, вызвала в ее воображении очаровательный образ ее ребенка. Ей захотелось услышать в музыкальной мелодии предсказание о будущем ее маленькой дочери. Сначала всё шло хорошо. Радостная, веселая мелодия раздавалась в зале. Да, такою и должна быть жизнь ее Эдит, веселой и счастливой! Но вдруг характер мелодии изменился, веселость исчезла, раздались мрачные звуки, maestoso sostenuto[7], и вызвали у нее дурные предчувствия. Но скоро сердце Мод стало биться спокойно. Нет, жизнь ее дорогого ребенка не должна быть похожа на эту музыку! Разве не безумие искать аналогий? Она мысленно наклонилась над своей малюткой, чтобы прикрыть ее своим телом от этой тяжелой, гнетущей музыки, и через некоторое время ей удалось дать другое направление своим мыслям. Музыка пришла к ней на помощь, как и раньше, и она вся обратилась в слух. Звуки подхватили ее и понесли с собой, как буря оторвавшийся от ветки листок. Но вдруг появилось какое-то препятствие, и страстные звуки, точно ударившись о скалу, как волна, внезапно превратились в отдельные плачущие, дрожащие и испуганные голоса. Мод показалось, что и она тоже должна остановиться и подумать о чем-то, ей неизвестном и таинственном. Тишина, внезапно наступившая после бури звуков, была полна такого очарования, что все колыхавшиеся в зале веера вдруг остановились. Но вот снова раздались звуки, сначала нерешительные и колеблющиеся – веера опять пришли в движение, – и эти звуки, точно с трудом создавшие мелодию, навеяли на Мод задумчивость и печаль. Она подумала о своей жизни и точно впервые поняла ее. Она не была счастлива, хотя Мак обожал ее, и она любила своего мужа так, что готова была молиться на него! Нет, нет, чего-то всё же недоставало ей!..

Как раз в эту минуту Мак прикоснулся к ее плечу и шепнул ей на ухо:

– Извини, Мод, в среду мы едем в Европу. Мне многое надо подготовить в Буффало. Если мы отправимся сейчас, то поспеем на ночной поезд. Как ты думаешь?

Мод ничего не отвечала. Она сидела неподвижно. Глаза ее медленно наполнились слезами. Так прошло несколько минут. Она была глубоко возмущена Маком в этот миг. Так грубо увозить ее с концерта только потому, что этого требовали его дела!

Аллан видел, что она тяжело дышит, и заметил, что щеки ее покраснели. Он положил ей руку на плечо и ласково прошептал:

– Ну, что ж, дорогая, останемся. Я только предложил тебе! Мы можем, конечно, поехать завтра с ранним поездом.

Но настроение Мод было испорчено. Музыка теперь только мучила ее и вызывала тревогу. Она колебалась еще несколько секунд, но вдруг заметила случайно, что Этель Ллойд бесцеремонно направила на нее бинокль, и тотчас же решила уехать. Она заставила себя улыбнуться мужу, чтобы Этель Ллойд увидела это, и Аллан был очень удивлен тем, что она нежно взглянула на него еще влажными от слез глазами:

– Поедем, Мак!

Она обрадовалась, что муж предупредительно помог ей встать, и, весело улыбаясь, со счастливым видом вышла из ложи.

4

Они приехали на центральную станцию как раз в тот момент, когда поезд тронулся.

Мод, засунув руки в карманы мехового пальто, лукаво посмотрела на Мака из-за поднятого воротника.

– Твой поезд уходит, Мак! – сказала она не без злорадства.

– Жаль! – отвечал спокойно Аллан, вынимая часы и смотря на них. – Леон, – обратился он к своему слуге, старому китайцу, который держал их дорожные вещи, – мы едем обратно в отель.

В автомобиле он сказал Мод, что ему неприятно, в особенности из-за нее, что они пропустили поезд. Наверное, ей придется много повозиться с укладкой вещей.

Мод слегка усмехнулась.

– Почему это? – спросила она, мельком взглядывая на мужа. – Разве ты уверен, что я с тобой поеду, Мак?

Аллан посмотрел на нее с удивлением:

– Я думал, что поедешь… Разве нет?

– Я еще не знаю. Не рискованно ли ехать зимой с Эдит? А без нее я не поеду…

– Я об этом не подумал, – заметил Аллан после крат кого колебания. – Да, Эдит… впрочем, мне кажется, всё это можно будет устроить…

Мод ничего не возразила.

Она ждала. Так легко он на этот раз не получит ее согласия!

После паузы Аллан прибавил:

– Ведь пароход всё равно что отель, Мод! Я возьму лучшую каюту и устрою вас как можно удобнее.

Мод отлично знала своего Мака. Он больше не станет ее упрашивать. Он не скажет больше ни слова и не будет на нее в претензии, если она отпустит его одного. Она видела, что он уже старается примириться с этой мыслью. Он задумчиво и разочарованно смотрел перед собой. Ему и в голову не приходило, что ее отказ был только комедией: он никогда в жизни не играл комедий. Его прямота и искренность всегда поражали Мод.

Под влиянием внезапного прилива нежности она взяла его руку.

– Разумеется, я поеду с тобой, Мак! – сказала она, ласково взглянув на него.

– А, я так и знал! – отвечал он и с благодарностью пожал ей руку.

Мод вдруг стало радостно и легко, и она начала весело болтать. Заговорила о Ллойде и об Этель.

– Этель была любезна с тобой? – спросила она. – А как она тебе понравилась?

– Она была очень мила со мной. Мне она показалась безыскусственной, немного наивной, почти как ребенок.

– Ха! Ха! Ха! – расхохоталась Мод. Неизвестно почему ответ мужа слегка раздосадовал ее. – О, Мак! Как мало ты знаешь женщин! Этель Ллойд… и безыскусственность и наивность! Ха! Ха! Ха!..

Аллан тоже рассмеялся.

– Право, она мне такой показалась, – уверял он.

Но Мод продолжала горячиться.

– Нет, Мак! – воскликнула она. – Я никогда ничего смешнее не слыхала! Вот каковы вы все, мужчины! Нет более искусственного существа, чем Этель Ллойд. Я хорошо знаю это, Мак! Ее естественность – величайшее ее искусство. Этель, поверь мне, Мак, утонченная кокетка, и всё в ней рассчитано. Ей хотелось бы подчинить своей власти всех мужчин. Можешь мне поверить, я знаю ее! Ты заметил, что у нее глаза сфинкса?

– Нет.

Аллан сказал правду.

– Не заметил? Она сказала как-то Мабель Гордон: «У меня глаза сфинкса. Все говорят это». А ты находишь ее наивной! Она страшно тщеславна, эта очаровательная Этель! Ее портреты по крайней мере раз в неделю появляются в газетах. Она день и ночь делает себе рекламу, совсем как Гобби. Даже благотворительностью она занимается для рекламы!

– Но, может быть, у нее действительно доброе сердце, Мод? – сказал Мак.

– У Этель Ллойд? – Мод рассмеялась, а затем вдруг внимательно посмотрела в глаза Маку и спросила: – А она действительно красива, эта Этель?

– Да, она красива, Мод! Но только зачем она так сильно пудрится?

У Мод разочарованно вытянулось лицо.

– Может быть, ты влюбился в нее, Мак, как и все остальные? – спросила Мод тихо, с притворным страхом.

Аллан засмеялся и привлек ее к себе.

– Ах ты, глупенькая! – воскликнул он и прижал ее лицо к своей щеке.

Мод снова успокоилась. Что это с нею сегодня? Каждая мелочь раздражает ее. Что ей за дело до Этель Ллойд?..

Мод помолчала несколько мгновений и потом сказала задушевным тоном:

– А может быть, и в самом деле у Этель доброе сердце. Я теперь даже верю этому…

После ужина, который был подан в номер, Мод легла, а Аллан остался в салоне, чтобы написать несколько писем. Однако Мод не могла спать. Она с раннего утра была на ногах и так устала, что теперь не могла сразу заснуть. Сухой, жаркий воздух комнаты в отеле вызывал у нее легкую лихорадку. Все впечатления этого дня: путешествие, концерт, толпа людей, Этель Ллойд, – всё снова проносилось в ее утомленной голове. Она опять слышала музыку, в ушах ее звучали различные голоса.

Внизу гудели автомобили, издали доносился шум поездов. Как раз когда она начала дремать, ее разбудили стуки в трубах парового отопления. Она слышала слабое пение поднимающегося лифта. В щели двери видна была полоска света…

– Ты всё еще пишешь, Мак? – спросила она, почти не раскрывая губ.

Мак ответил:

– Go on and sleep[8].

Его голос звучал так нежно, что она, полусонная, улыбнулась.

Она заснула наконец, но вдруг почувствовала резкий холод и проснулась в странной тревоге и тоске. Она не могла понять, что с нею, но потом вспомнила свой сон: она вошла в комнату Эдит, и кто же сидел там? Этель Ллойд! Этель Ллойд, ослепительно красивая, с бриллиантами в волосах, заботливо укладывала девочку в постельку, точно была ее матерью…

Мак сидел без пиджака в уголке дивана и писал. Скрипнула дверь, и вошла Мод в ночной рубашке, щурясь от света. Волосы ее были распущены. Юная, цветущая, как молоденькая девушка, но в глазах ее была тревога и печаль.

– Что с тобой? – спросил Аллан.

Мод смущенно засмеялась.

– Ничего, – сказала она. – Мне приснились разные глупости. – Она села в кресло и пригладила волосы. – Почему ты не ложишься, Мак?

– Письма должны быть отправлены завтра с пароходом. Тебе будет холодно здесь, дорогая!

Мод отрицательно покачала головой.

– О, нет! – сказала она. – Здесь, наоборот, очень жарко. – Затем она испытующе заглянула в глаза Мака. – Послушай, Мак, – прибавила она, – почему ты не скажешь мне, какие у тебя дела с Ллойдом?

Мак улыбнулся и ответил задумчиво:

– Ты меня никогда не спрашивала, Мод! А я не хотел говорить тебе, пока дело это висело еще в воздухе.

– Ну а теперь ты можешь мне сказать?

– С удовольствием, Мод!

И он рассказал ей, о чем шли переговоры. Прислонившись к спинке дивана и улыбаясь, он спокойно принялся излагать ей свои планы: дело шло как бы о постройке моста через Ист-Ривер. Мод сидела, широко раскрыв глаза, и ничего не понимала. Но потом, по мере того как она начала понимать, ее удивление всё возрастало, а глаза раскрывались всё шире и шире. Голова ее пылала! Она вдруг поняла его работу за последние годы, его опыты, его модели, чертежи! Она поняла также, почему он спешил уехать: он не может терять ни минуты! Поняла, почему все эти письма должны быть отправлены завтра же с пароходом. Всё это было так чудесно, что казалось ей новым сном…

Когда Аллан кончил, она сидела неподвижно, смотря на него большими блестящими глазами, в которых застыли удивление и восторг.

– Ну, теперь ты всё знаешь, маленькая Мод! – сказал Аллан и попросил ее лечь спать.

Мод подошла к нему, обняла его так крепко, как только могла, и поцеловала в губы.

– Мак, мой Мак! – прошептала она.

Но когда Аллан еще раз сказал, что она должна идти спать, она послушно вышла из комнаты. «Дело Мака, – подумала она, – так же велико, как та симфония, которую я только что слышала, но только в другом роде».

К удивлению Аллана, через несколько минут она вернулась. В руках у нее было одеяло. Она закуталась, в него и легла на диван возле мужа.

– Работай! Работай! – прошептала она, кладя ему голову на колени, и вскоре спокойно заснула.

Аллан взглянул на нее, спящую, и подумал: «Какая она хорошенькая… и трогательная, моя маленькая Мод!» Он тысячу раз готов пожертвовать для нее жизнью!

Затем снова принялся быстро писать.

5

В следующую среду Аллан с Мод и маленькой Эдит сели на германский пароход, который шел до Европы всего три дня. Гобби сопровождал их: он «тоже ехал на недельку».

Мод была в чудесном настроении. Она была весела. Она снова обрела свое веселое девичье настроение, хотя на пароходе видела Мака только за столом, во время еды, и вечером.

Смеясь и весело болтая, расхаживала она взад и вперед по ледяным коридорам верхней палубы в тонких лакированных башмачках, закутанная в мех.

Гобби немедленно стал самым популярным человеком на пароходе. Он везде был как дома, начиная с каюты врача и счетовода и кончая капитанским мостиком, самым недоступным для простых смертных местом на пароходе. С раннего утра до позднего вечера везде раздавался его звонкий голос.

Но Аллана не было ни слышно, ни видно. Он был занят целые дни. Две пароходные переписчицы всё время путешествия были заняты перепиской его писем. Сотни писем лежали готовыми, с напечатанными адресами, в его каюте.

Аллан готовился к своей первой битве.

Сначала они поехали в Париж, оттуда в Кале и Фолькстон, где снова возобновились теперь работы по постройке туннеля под Ла-Маншем, после того как Англия победила свой страх перед вражеским вторжением, которое можно было остановить одной батареей. Оттуда они отправились в Лондон, Берлин, Лейпциг, Франкфурт и обратно в Париж. Во всех этих местах Аллан прожил по несколько недель. До обеда он работал один, а после обеда у него ежедневно происходили совещания с представителями крупных фирм, инженерами, техниками, изобретателями, геологами, географами и океанографами, статистиками и учеными различных специальностей. Целая армия выдающихся умов из всех стран Европы: Франции, Англии, Германии, Италии, Норвегии и России!

Вечером он обедал с Мод вдвоем, если у него не было посетителей. Мод была в прекрасном настроении. Ее воодушевляла та атмосфера работы, которая окружала Аллана. Три года назад, тотчас после свадьбы, она совершила почти такое же путешествие с Алланом, но тогда она с трудом прощала ему, что он оставлял ее одну и занимался какими-то непонятными ей работами или проводил время в переговорах с посторонними людьми. Теперь смысл всех этих конференций стал ей понятен, и всё приняло в ее глазах другой вид.

У нее оставалось много свободного времени, но она с пользой употребляла его. Часть дня она посвящала ребенку, затем посещала музеи, храмы и другие достопримечательности. Во время первого своего путешествия она не могла часто пользоваться этим. Тогда Мак всюду сопровождал ее, куда она выражала желание пойти, но она скоро заметила, что все эти великолепные картины, скульптуры, старые ткани и украшения не особенно интересовали его. Он с гораздо большим удовольствием осматривал машины, фабрики, большие промышленные выставки, аэропланы, технические музеи, а в этом она ничего не понимала.

Но теперь она могла на досуге восхищаться всем тем, чем ей была дорога Европа. Она посещала театры, концерты так часто, как ей хотелось. Она старалась насытиться ими и на будущее время – в Америке. Она целыми часами бродила по улицам и узким переулкам, фотографируя каждый покривившийся дом и каждую старую лавочку, которые чем-нибудь восхищали ее. Она покупала книги, репродукции картин из музеев и открытки с видами старых и новых зданий. Эти открытки предназначались для Гобби, которого она искренно любила и который просил ее об этом. Ей приходилось тратить немало усилий, чтобы собрать нужный материал, но ради Гобби никакой труд ей не был тяжел…

В Париже Аллан оставил ее одну на неделю. Недалеко от Нанта, в Ле-Сабль, на бискайском берегу, у него было назначено свидание с землемерами и сонмищем агентов. Затем вместе с землемерами, инженерами и агентами Аллан и Мод отправились на Азорские острова. Аллан больше трех недель работал на островах Файяль, Сан-Йорго и Пико, между тем как Мод наслаждалась с Эдит самой чудесной весной, какую только ей пришлось переживать. С Азорских островов на грузовом пароходе (они были там единственными пассажирами, к великой радости Мод) поплыли по Атлантическому океану на Бермудские острова. Там, в Гамильтоне, они нашли Гобби, который совершил эту маленькую поездку, чтобы встретить их. Дела на Бермудах были скоро окончены, и они вернулись в Америку. Аллан нанял дачу в Бронксе и продолжал в Америке так же напряженно работать, как он работал в Лондоне, Париже и Берлине. Ежедневно совещался он с разными агентами, инженерами и учеными, приезжавшими из всех городов Соединенных Штатов. Так как он часто вел продолжительные переговоры с Ллойдом, то общественное внимание было сильно возбуждено. Журналисты нюхали воздух, как учуявшие падаль гиены. В Нью-Йорке стали распространяться самые фантастические слухи…

Но Аллан и его доверенные молчали. Мод, от которой хотели выведать что-нибудь, смеялась и не говорила ни слова.

В конце августа все подготовительные работы были окончены. Ллойд разослал тридцати главным представителям капитала, крупной промышленности и крупных банков приглашения на собрание. Приглашения эти были написаны им собственноручно и разосланы со специальными курьерами, чтобы подчеркнуть значение предстоявшей конференции.

И восемнадцатого сентября эта памятная конференция состоялась в отеле «Атлантик» на Бродвее.

6

В Нью-Йорке в те дни стояла удушающая жара, и Аллан решил устроить собрание в саду, на крыше отеля «Атлантик».

Приглашенные, по большей части проводившие лето где-нибудь за городом, начали съезжаться с утра, а некоторые прибыли накануне.

Приезжали в огромных автомобилях, покрытых пылью, с женами, дочерьми и сыновьями из своих летних резиденций в Вермонте, Гэймшайре, Мэне, Массачусетсе и Пенсильвании.

Одинокие и холостяки прикатили в экстренных поездах, промчавшихся без остановок из Сен-Луиса, Чикаго и Цинциннати. Трое чикагских богачей – Килгаллан, Мюлленбах и С. Моррис – явились на воздушных кораб лях, и расстояние в семьсот миль, отделявшее Чикаго от Нью-Йорка, они покрыли в восемь часов. А известный спортсмен-миллионер Вандерштифт опустился на своем моноплане прямо на крышу «Атлантик». Некоторые пришли пешком, как скромные путешественники, с небольшими чемоданчиками в руках.

Но они явились все! Некая солидарность, которую создают деньги, заставила их дружно откликнуться на призыв.

Ллойд называл в своем послании таинственный проект «самым грандиозным и самым смелым предприятием всех времен». Этого было достаточно, чтобы все богачи выползли из своих берлог: создание новых предприятий было для них так же важно, как сама жизнь!

Приезд стольких представителей крупного капитала не мог, разумеется, пройти незамеченным в Нью-Йорке. С утра уже на бирже наблюдалось легкое волнение. Небольшое вознаграждение в такой момент могло доставить богатство! Газеты поместили список имен всех, явившихся в отель «Атлантик», не забывая при этом прибавить, в какую сумму оценивается каждый из них. Общая цифра капитала, представленного в отеле «Атлантик», к пяти часам дня достигла нескольких миллиардов. Предстояло что-то необычайное. В этом не было сомнения! Какое-то гигантское состязание капиталов!

Некоторые газеты многозначительно намекали, что их сотрудники были на завтраке у Ллойда, что им всё известно, но что Ллойд потребовал от них молчания. Другие шли дальше и печатали, что «их друг Ллойд» открыл им за десертом: «Ничего необыкновенного». Продолжение однорельсовой электрической железной дороги от Чикаго до Сан-Франциско. Сеть воздушного сообщения должна быть распространена по всем Соединенным Штатам, чтобы можно было летать во все города так, как теперь в Бостон, Чикаго, Буффало и Сен-Луис. Идея Гобби «Нью-Йорк – Венеция Америки» тоже близка к осуществлению…

Репортеры шныряли вокруг отеля, точно полицейские собаки, напавшие на след. Они проделывали своими каблуками дыры в размягченном от жары асфальте Бродвея и так долго и внимательно смотрели на тридцать шесть этажей отеля «Атлантик», что белая стена вызывала у них галлюцинации. Одному из репортеров пришла в голову гениальная мысль проскользнуть в отель под видом телефонного рабочего, и он действительно пробрался в комнату телефонов, где надеялся услышать что-нибудь из происходивших разговоров. Но управляющий отелем открыл его там и вежливо заметил ему, что все телефонные аппараты отеля в полном порядке.

Совершенно уничтоженный репортер вышел на улицу; он вдруг исчез, чтобы испробовать еще новую выдумку. Через час он подъехал к отелю под видом путешественника в автомобиле, который был наполнен чемоданами и сундуками с наклеенными ярлыками, и потребовал для себя комнату в тридцать шестом этаже. Но так как тридцать шестой этаж был занят служебным персоналом отеля, то управляющий с лицемерно-деловым видом предложил ему комнату под номером 3512. Заняв этот номер, репортер попытался подкупить юношу китайца, который обсаживал сады на крыше. Репортер предложил ему хорошее вознаграждение за то, что он спрячет в каком-нибудь растении, стоящем в кадке, маленький аппарат величиной с кодак. Китаец согласился. Но репортер не принял во внимание, что алланит – твердая сталь, которую нельзя пробить никакими усилиями. Аллан потребовал от управляющего отелем, чтобы все его инструкции выполнялись точнейшим образом. Как только приглашенные соберутся в саду на крыше, лифт не должен подниматься выше тридцать пятого этажа. Слуги не должны уходить с крыши, пока не удалится последний из приглашенных. На собрание были допущены только шесть представителей печати и три фотографа (они были нужны Аллану так же, как и он им), но с них взяли слово, что до окончания конференции они не будут входить ни в какие сношения с внешним миром.

За несколько минут до девяти часов Аллан появился на крыше, чтобы осмотреть и удостовериться, что все его распоряжения исполнены. Он мгновенно открыл беспроволочный телеграфный аппарат, запрятанный в одном из лавровых деревьев. Через четверть часа после этого изобретательный репортер получил свой аппарат в запечатанном пакете, направленном в комнату под номером 3512. Он, впрочем, нисколько не удивился, потому что перед этим в приемнике ясно услышал голос, говоривший с раздражением: «Немедленно уберите эту штуку!..»

С девяти часов вечера лифт начал работать.

Приглашенные, обливаясь потом и отдуваясь, проплывали в лифте через весь огромный отель, пышущий жаром, несмотря на вентиляторы и охлаждающие аппараты. Выйдя из лифта, все тотчас же снимали пиджаки, попросив предварительно извинения у присутствующих дам. Дамы эти были: Мод, оживленная и сияющая, в белоснежном туалете, и миссис Броун, маленькая, сморщенная и плохо одетая старуха, тугая на ухо и с выражением скаредности на желтом лице, самая богатая женщина в Соединенных Штатах и ростовщица, пользовавшаяся дурной славой.

Приглашенные были все, без исключения, знакомы друг с другом. Они встречались на различных полях битв капиталов и часто сражались бок о бок или друг против друга. Их взаимное уважение не было очень велико, но всё же они ценили друг друга. Почти у всех были седые и даже белые волосы. Все держались спокойно, с достоинством; все были сдержанны и благоразумны, как осень; у многих были добродушные, приветливые, почти детские глаза. Некоторые из них, одинокие и нелюдимые, сидели отдельно, развалившись в креслах, и молча, с холодным и несколько неприязненным выражением лица разглядывали персидский ковер, разостланный на полу. Время от времени они вынимали часы и бросали взгляд на лифт: опоздавшие всё еще прибывали.

Внизу клокотал Нью-Йорк, и это кипение как будто усиливало зной. Нью-Йорк обливался потом, как боксер после работы, и пыхтел, как локомотив, пробежавший триста миль и въезжавший в вокзал. Автомобили, вязнувшие на размякшем асфальте мостовой, жужжали и шумели на Бродвее. Нагонявшие друг друга вагоны трамвая громко давали сигналы; издалека доносился звук колокольчика: это пожарный обоз мчался по улицам. От всех этих звуков в воздухе стоял звон, точно от гигантских колоколов, смешиваясь с отдельными криками, как будто где-то вдали избивали людей.

Кругом сияли огни, сверкавшие в темно-синей знойной ночи. С первого взгляда трудно было решить, были это огни земные или небесные. С крыши отеля видна была часть Бродвея, делившего Нью-Йорк, точно глубокое ущелье длиной в двадцать километров, на две части. Город казался раскаленной плавильной печью, в разноцветном пламени которой носились микроскопические частицы пепла – люди. Ближайшая боковая улица блестела, словно поток расплавленного свинца. Над более отдаленными поперечными улицами поднимался прозрачный серебристый туман. Отдельные небоскребы возвышались, как белые привидения на залитой ярким светом площади. Группы других домов-башен, тесно прижавшись друг к другу, стояли мрачные и молчаливые, точно гигантские надгробные памятники, возвышаясь над соседними домами в двенадцать – пятнадцать этажей, которые рядом с ними казались лишь карликовыми постройками, прижавшимися к земле. Вдали на небе выделялись сияющие матовым блеском окна двенадцати этажей, причем нельзя было заметить ни малейших признаков самого здания. То тут, то там возвышались сорокаэтажные башни, на которых горели матовые огни. Это были сады на крышах отелей «Регис», «Метрополитен», «Вальдорф», «Астория», «Републик». На горизонте сияли огни Гобокена, Джерси-Сити, Бруклина и восточного Нью-Йорка. В щели между двумя небоскребами то и дело мелькал двойной световой луч, похожий на электрическую искру, перескакивавшую с одного дома на другой: это сверкал поезд воздушной железной дороги на Шестой авеню…

Вокруг отеля «Атлантик» сиял фейерверк ночи. Фонтаны света и снопы разноцветных лучей поднимались с улиц к небу. Один такой луч внезапно осветил отель сверху донизу, и над отелем появился сверкающий огненный сапог. Другой дом осветился ярким пламенем, и среди огня появился красный бык с надписью: «Bull Durham, табак». К небу взлетали ракеты, взрывались и рассыпались словами. Фиолетовое солнце, бешено вращаясь высоко в воздухе, бросало огненные лучи на Манхэттен. Бледные лучи прожекторов ощупывали горизонт и освещали белые ряды домов. А высоко в небе над сверкающим Нью-Йорком висели бледные, незаметные, печальные звезды и луна.

С мягким жужжанием пропеллера быстро пронесся рекламный воздушный корабль с двумя большими огненными глазами. На его брюхе постепенно появлялись слова: «Здоровье!.. Успех!.. Влияние!.. Богатство!.. Пайн-Стрит, 14».

А глубоко внизу, вокруг тридцатишестиэтажного оте ля, двигались сотни шляп: репортеры, агенты, маклеры и любопытные (в ослепительном потоке света все фигуры были без тени) возбужденно гудели, не спуская глаз с гирлянды огней на крыше здания. Гул голосов вдруг пронизали громкие крики газетчиков: «Экстренный выпуск! Экстренный выпуск!..» Газета World одержала в последнюю минуту победу над всеми своими соперниками. Всезнающая газета сообщала, в чем заключается проект, заставляющий миллиардеров потеть там, наверху отеля: это – подводная пневматическая почта между Европой и Америкой. «А. Е. L. M.» «America – Europa – Lightning – Mail» – точно такая, какая существует между Нью-Йорком и Сан-Франциско и доставляет письма через подземные трубы посредством давления сжатого воздуха. Через гигантские трубы, которые будут проложены, подобно телеграфному кабелю, будет отправляться почта в Европу. В пути только три часа! Через Бермуды и Азоры. (Очевидно, газета действительно проведала маршрут Аллана.)

Даже самые спокойные нервы наверху, на крыше, не могли избежать влияния волнующейся улицы бурлящего и сверкающего Нью-Йорка и влияния раскаленного зноя.

Каждая новая минута ожидания всё более напрягала нервы, и поэтому все почувствовали облегчение, когда светловолосый Гобби с важным видом объявил заседание открытым. Он взмахнул телеграммой и сказал, что Ч. Г. Ллойд очень сожалеет, что по болезни не может лично приветствовать собравшихся. Ллойд поручает ему, Гобби, представить собранию Мак Аллана, долголетнего сотрудника эдисоновской компании и изобретателя алмазной стали алланит.

– Вот это он сидит здесь, – сказал Гобби, указывая на Аллана, сидевшего в соломенном кресле рядом с Мод.

Аллан был без пиджака, как и все остальные.

– Мистер Аллан, – прибавил Гобби, – желает сообщить нечто собранию. Он намерен представить проект, который, как вам известно, мистер Ллойд называет самым смелым и самым грандиозным проектом. Мистер Аллан обладает талантом и подготовкой, необходимыми для его выполнения, но ему нужны ваши деньги. – К Аллану: – Go on, Mac![9]

Аллан встал.

Но Гобби сделал ему знак выждать еще момент и, бросив взгляд на телеграмму, прибавил небрежно:

– Я забыл сказать… Если проект будет принят собранием, то Ч. Г. Ллойд становится участником и подписывает двадцать пять миллионов долларов. – К Аллану: – Now, my boy![10]

Аллан занял место Гобби. Наступила тяжелая, гнетущая тишина. Снизу ясно доносился гул толпы на улице. Все глаза устремились на него. Так вот тот, который намерен сообщить им нечто необыкновенное! Мод от испуга открыла рот. Но Аллан ничем не выдал своего волнения перед аудиторией. Он окинул собрание спокойным взором, и никто не заметил его внутренней тревоги. Не шутка выступать перед такими людьми и класть голову им в пасть. И, кроме того, он совсем не был оратором. Впервые он говорил перед таким большим и избранным собранием. Однако, когда он начал, голос его звучал спокойно и ясно.

Аллан сперва заметил, что боится разочаровать собрание. Его проект едва ли можно счесть более грандиозным, чем проект Панамского канала или моста, связующего Цейлон с Индией. По существу, проект весьма прост.

Затем Аллан вынул из кармана брюк кусок мела и провел две линии по доске, стоящей позади него. Вот тут Америка, вот Европа. Он обязуется в пятнадцатилетний срок построить подводный туннель, который соединит два континента, и поезда будут в двадцать четыре часа пробегать расстояние между Америкой и Европой. Вот его проект!

В этот момент вспыхнул ослепительный свет магния, и фотографы начали свою работу.

Аллан сделал короткую паузу. С улицы послышались крики – там поняли, что битва началась.

Казалось сначала, будто проект Аллана, который должен был составить эпоху в истории двух континентов и который даже для нашей современности не был обычным, не произвел в ту минуту почти никакого впечатления на присутствующих. Некоторые были даже разочарованы: им чудилось, что они уже слышали о нем; в воздухе носился и этот, как и многие другие проекты, но всё же лет пятьдесят или двадцать назад об этом нельзя было бы заговорить без того, чтобы не вызвать улыбки. Здесь собрались люди, которые зарабатывали за одну минуту больше, чем массы людей за целый месяц. Здесь были люди, которые не моргнули бы и глазом, если бы завтра же земной шар взорвался, как бомба, но среди этих людей не было ни одного, который позволил бы, чтобы его заставили скучать. И этого они боялись больше всего. Ведь и Ллойд мог один раз ошибиться! Могло оказаться, что этот парень явится с какой-нибудь старой идеей, вроде орошения Сахары или чего-нибудь в этом роде. Нет, проект его, во всяком случае, не был скучен. Это уже значило немало. Особенно были довольны молчаливые и одиноко сидевшие джентльмены: они вздохнули с облегчением.

Аллан, впрочем, не рассчитывал поразить аудиторию своим проектом и был доволен тем впечатлением, которое произвело его сообщение. Большего он пока не мог требовать. Он мог бы постепенно и подробно рассказать собранию о своей идее, но он сразу изложил суть проекта, чтобы одним ударом пробить панцирь кажущегося равнодушия, усталости и расчетливости своих слушателей, которые могли обескуражить любого оратора. Он должен был заставить эти семь миллиардов себя слушать: это была его первая задача. И это как будто удалось ему. Кожаные кресла заскрипели, некоторые уселись поудобнее, закурили сигары. Миссис Броун прибегла к помощи своей слуховой трубки. Виттерштейнер из Нью-Йоркского центрального банка шепнул что-то на ухо Морзе, крупному медному промышленнику…

И Аллан продолжал бодро и уверенно.

Туннель начнется в ста километрах к югу от Нью-Йорка, от берега Нью-Джерси, коснется Бермудских и Азорских островов и Северной Испании и окончится у бискайского берега Франции. Обе океанские станции, на Бермудских и Азорских островах, неизбежны по техническим условиям. Кроме того, они повысят доходность туннеля. Несомненно, океанские станции сделаются такими же узловыми пунктами всемирных сношений, как Нью-Йорк и Лондон. Без пояснений понятно всем, какую роль должны будут играть на земном шаре в будущем эти американские и европейские станции. Отдельные европейские правительства вынуждены будут дать свое согласие на сооружение такого туннеля. Да, он, Мак Аллан, сумеет их принудить к тому, чтобы они допустили на своей бирже акции синдиката туннеля, так как иначе их промышленность понесет убытки в тысячи миллионов.

– Туннель Берингова пролива, начатый три года назад, – сказал Аллан, – и туннель Кале – Дувр, который в этом году будет окончен, доказали с достаточной очевидностью, что сооружение подводных туннелей не представляет никаких затруднений для современной техники. Туннель Дувр – Кале длиною приблизительно пятьдесят километров. Мой туннель будет длиной около пяти тысяч километров. Моя задача, следовательно, будет состоять исключительно в том, чтобы увеличить во сто раз работу англичан и французов. Мне незачем говорить вам, что там, где современный человек может установить машину, там он у себя дома. В финансовом отношении осуществление этого проекта зависит от вашего согласия. Ваши деньги мне не нужны – хотя Гобби и сказал вам, что они нужны мне, – потому что я буду строить туннель на европейские и американские деньги, на деньги всего мира!.. Техническое выполнение проекта в пятнадцатилетний срок зависит целиком от моего изобретения, от алланита, твердость которого, как вы знаете, лишь немного ниже твердости алмаза. Он даст возможность просверливать и обрабатывать самые твердые каменные породы, и благодаря ему возможно дешевое изготовление бесчисленного количества сверл любой величины…

Аудитория слушала. Казалось, собрание заснуло, но это именно и означало, что в головах слушателей происходила работа. Большая часть седых и белых голов поникла, и только три лица, блестящие от пота, были подняты к небу, где слабо мерцали звезды. Один из слушателей, кусая сигару, одобрительно щурился; другой, подперев подбородок рукой, задумчиво кивал головой. Почти у всех исчезло прежнее равнодушное, детское выражение глаз, уступив место сосредоточенному и пытливому взгляду. Миссис Броун пристально смотрела на губы Аллана, и рот ее принял насмешливое, почти злобное выражение… Все эти головы, в которые Аллан вбивал свои идеи и аргументы, начали усиленно работать. Проект Аллана не был обыкновенным проектом. Он стоил того, чтобы над ним подумать; такие проекты не валяются на улицах. Одним это дело сулило горы золота, без особенного риска для угольной, железной или стальной промышленности. Другим нажива представлялась здесь сопряженной с большим риском… Но надо было сразу определить свое положение. Дело шло о сотрудничестве с Ллойдом, всемогущим Ллойдом, шествующим по земному шару как призрак золота, созидающий и разрушающий. Ллойд хорошо знает, что он делает, а он выдвигает теперь этого Аллана. В последние недели заключались на Уолл-стрит[11] крупные сделки на ценные бумаги горной промышленности. Все знали, что это было дело Ллойда, действовавшего через подставных лиц. Ясно было, что Ллойд, сидевший в эту минуту среди своих сокровищ и покуривавший сигару, подготовил всё это, и Аллан был игрушкой в его руках. Всегда Ллойд был первым и всегда умел находить для себя самые прибыльные дела. Но пока еще есть время опередить Ллойда! Нужно разослать теле граммы по всему миру сегодня же, немедленно после собрания!

Многие из слушавших внимательно рассматривали Аллана. Слушая его, подробно разъяснявшего, как он построит туннель, как будет проводить штольни, освещать и вентилировать их, они изучали его, начиная с кожаных желтых башмаков (белоснежные фланелевые брюки, его пояс, воротник, галстук) и кончая влажными от пота волосами. Лицо Аллана, покрытое потом, блестело, как бронза, но на нем не было заметно и тени усталости после часовой речи. Напротив, оно стало более значительным и непреклонным. Его глаза, детски-добродушные вначале, теперь были суровы и сверкали, как алланит, почти равный по твердости алмазу. И было ясно, что не часто у этого человека так сверкают глаза. Когда он набрасывал чертеж на доске, все внимательно изучали его загорелую руку с нататуированным на ней изображением двух скрещивающихся молотков. Это была рука хорошо тренированного фехтовальщика и игрока в теннис. Слушатели изучали Аллана, как боксера, за которого хотят держать пари. Несомненно, Аллан производил впечатление силы. Даже проиграв на нем, можно было не испытывать стыда. Всем было известно, что Аллан двенадцать лет был конюхом в угольных копях и собственными силами поднялся из-под земли, с глубины восемьсот метров, где находился тогда, до высоты сада на крыше отеля «Атлантик». Это уже значило кое-что. И то, что он выработал такой проект, тоже представляло нечто. Но самое трудное и самое удивительное было то, что он сумел заставить тридцать человек, для которых каждый час составлял капитал, собраться сюда и слушать свой доклад при температуре девяносто градусов по Фаренгейту!

Перед их глазами разыгрывалось изумительное зрелище: к ним, на вершину, явился человек, потребовавший себе место среди них! И он доказал свое право на это!

Аллан сказал:

– Для оборудования штолен и производства работ мне нужна сила тока, равняющаяся той, которую вырабатывают все электрические станции Ниагары, вместе взятые. Ниагара нам служить не может, поэтому я решил соорудить собственную Ниагару!

И все очнулись от своих мыслей и впились глазами в лицо Аллана.

Еще одно понравилось собранию в этом смелом человеке: в продолжение всего доклада он ни разу не улыбнулся, не позволил себе ни одной шутки. Юмор, по-видимому, не был свойствен ему. Только раз у его слушателей явился повод рассмеяться: это было, когда фотографы начали борьбу между собой, кому снимать первому, и Аллан властно крикнул:

– Stop your nonsense![12]

Аллан прочел в заключение мнение первейших авторитетов мира о своем проекте: мнение инженеров, геологов, океанографов, статистиков и финансистов Нью-Йорка, Бостона, Парижа, Лондона, Берлина.

Огромный интерес возбудило резюме Ллойда относительно финансирования и доходности проекта. Аллан прочитал это под самый конец, и тридцать голов заработали с величайшей быстротой и отчетливостью.

Жара как будто еще усилилась. Обливаясь потом, лежали все в креслах, и ручьи текли по лицам. Расставленные между растениями холодильные аппараты, безостановочно выделявшие холодный воздух, насыщенный озоном, не приносили облегчения. Китайские слуги, одетые в белоснежное прохладное полотно, бесшумно скользили между креслами и предлагали лимонад, horses-neck, gin-fizz и ледяную воду. Ничто не помогало! Как удушливый газ, жара поднималась с улиц на крышу и, как раскаленный вал (казалось, его можно было ощутить руками), катилась через сад на крыше. Нью-Йорк – город железобетона и асфальта – являлся как бы огромным аккумулятором, который выталкивал теперь весь зной, поглощенный им в предыдущую неделю. И непрерывно, глубоко внизу, ревел и бесновался похожий на ущелье лихорадочный Бродвей. Нью-Йорк, этот кипящий, беспокойный город, казалось, подхлестывал самого себя всё к большему, неслыханному напряжению. Сам Нью-Йорк, этот мозг Америки, напряженно размышлял над каким-то небывало грандиозным планом…

В это мгновение Аллан оборвал свою речь. Почти посредине фразы. Он оставил свою речь без заключения, прервал ее среди наибольшего напряжения. Конец был так неожидан, что все остались сидеть в прежних позах, всё еще слушая, когда Аллан уже исчез, предоставив им обсуждать свой проект без себя…

Рекламный воздушный корабль пронесся в это время над крышей-садом и полетел дальше, над Манхэттеном. На брюхе его сверкали слова: «Продление жизни на двадцать пять лет! Гарантия! Д-р Джости, Бруклин».

7

Аллан спустился вместе с Мод в свой номер на десятый этаж, чтобы пообедать. Он промок насквозь от пота и должен был совершенно переодеться. Но и после этого капли пота немедленно выступали у него на лбу. Его глаза всё еще были затуманены, взгляд блуждал без цели от прежнего напряжения. Мод намочила полотенце в ледяной воде и освежила ему лоб и виски.

Мод сияла. Она весело болтала и смеялась от возбуждения. Что за вечер! Это собрание! Эти гирлянды огней! Сад на крыше! Волшебный Нью-Йорк! Никогда она не забудет этой картины! Они все сидели полукругом. Все те, имена которых она постоянно слышала с самой ранней молодости, и один звук этих имен вызывал в ее уме представление о богатстве, могуществе, смелости, скандалах. И все они сидели и слушали ее Мака! Мод была бесконечно горда Маком. Его триумф наполнял ее восторгом. Она ни на мгновение не сомневалась в его успехе.

– Как я боялась, Мак! – воскликнула она и обняла его за шею. – Но как ты говорил! Я просто не верила своим ушам! Боже мой, Мак!

Аллан засмеялся:

– Я бы охотнее выступил перед целым сонмом дьяволов, нежели перед этими молодчиками, поверь мне, Мод!

– Как ты думаешь, сколько времени это продолжится?

– Час, два часа. Может быть, всю ночь!

– Всю ночь?!

– Возможно, Мод! Во всяком случае, у нас будет время спокойно пообедать.

Спокойствие вернулось к Аллану. Его руки больше не дрожали, и в глазах; появилось прежнее выражение. Он вспомнил о своих обязанностях супруга и джентльмена и положил Мод на тарелку лучший кусок мяса со спаржей и бобами, как она любила. Затем деловито позаботился и о себе. Он почувствовал, что бешено голоден. Мод продолжала так возбужденно болтать, что почти ничего не ела. Она перебирала всё общество. Ей понравилась красивая голова Виттерштейнера, она удивлялась моложавости Килгаллана, а Джона Эндрума, горнозаводского короля, она сравнивала с бегемотом. Ч. Б. Смит, банкир, представлялся ей маленькой, седенькой, хитрой лисичкой! А эта старая ведьма миссис Броун, третировавшая ее как школьницу! Правда ли, что она из скупости никогда не зажигает огня у себя дома?..

В середине обеда в комнату явился Гобби. Он осмелился без пиджака спуститься в лифте отеля!

Мод бросилась к нему навстречу.

– Ну, что там, Гобби? – закричала она.

Гобби захохотал и бросился в кресло.

– Ничего подобного я еще не видывал! – воскликнул он. – Точно на Уолл-стрит после выборов! Они спорят до того, что готовы вцепиться друг другу в волосы. Ч. Б. Смит хотел удрать, объявив, что проект ему кажется чересчур смелым. Но они вытащили его из лифта и заставили остаться. Это надо было видеть. Я не лгу! Килгаллан стоит посредине, повторяет слова Мака и кричит: «Против этого вы ничего не можете возразить! Против этого вы ничего не можете сказать!»

– Ну, конечно, Килгаллан! – вставил Мак. – Килгаллан ничего не имел бы против! (Килгаллан был главой стального треста.)

– А миссис Броун! Хорошо, что фотографы остались там наверху! Она похожа на огородное пугало в экстазе. Право, она сошла с ума, Мак! Она чуть не выцарапала глаза Эндруму и кричала изо всех сил: «Аллан – величайший человек в мире! Будет позор для Америки, если его проект не осуществится!»

– Миссис Броун! – вскричала Мод с удивлением. – Ведь она даже огня не зажигает от скупости!

– И всё-таки, Мод! – Гобби снова расхохотался. – Дьявол знает людей, девочка! Она и Килгаллан помогут тебе, Мак!..

– Не хочешь ли пообедать с нами, Гобби? – спросил Мак, который в это время был занят обгладыванием куриного крыла.

– Да, Гобби, садись! – И Мод поставила ему тарелку.

Но у Гобби не было времени. Он волновался гораздо больше, чем Аллан, хотя всё это дело мало касалось его. Гобби снова выбежал из комнаты. Через каждые четверть часа он прибегал, чтобы сообщить, в каком положении дело.

– Миссис Броун подписала десять миллионов долларов, Мак! Начинается!

– Боже мой! – воскликнула Мод и всплеснула руками от удивления.

Аллан, очищая грушу, спросил:

– Так. А дальше?

Гобби был слишком взволнован, чтобы сидеть спокойно, он бегал взад и вперед, вытащил сигару из кармана и откусил кончик.

– Она вынимает из кармана свой блокнот, – начал он, закуривая сигару, – блокнот, который я бы и щипцами не решился взять, так он грязен, и пишет. Молчание! Все оцепенели! А потом и другие опускают руку в карман… Килгаллан обходит всех и собирает записки. Никто не произносит ни слова. Только фотографы напряженно работают. Твое дело выиграно, Мак, I will eat my hat…[13]

Затем Гобби долго не появлялся.

Прошел целый час.

Мод совсем присмирела. Аллан сидел в кресле и задумчиво курил трубку.

Наконец Мод не выдержала и спросила вполголоса:

– А что, если они не решатся, Мак?

Аллан вынул трубку изо рта, с улыбкой взглянул на Мод и ответил спокойно:

– Тогда я вернусь в Буффало и опять буду фабриковать свою сталь… – Но затем, уверенно тряхнув головой, он прибавил: – Они решатся, Мод!

В это мгновение зазвонил телефон. Это был Гобби.

– Сейчас же иди наверх!

Когда Аллан опять появился на крыше, глава стального треста Килгаллан пошел ему навстречу и, хлопнув по плечу, сказал:

– You are all right[14], Мак!

Аллан победил. Он передал груму в красной куртке пачку телеграмм и тотчас исчез в лифте.

Спустя несколько минут сад на крыше опустел, и слуги тотчас же принялись за работу, быстро убирая кадки с растениями и кресла, чтобы дать место огромной птице Вандерштифта.

Вандерштифт влез на свою машину и зажег фонари. Пропеллер заработал, и поднявшийся в воздухе вихрь загнал в дальний угол слуг отеля. Машина про бежала несколько шагов и поднялась в воздух. Большая белая птица пронеслась через светящийся туман Нью-Йорка и исчезла…

8

Через десять минут после этого заседания по телеграфу уже шли распоряжения в Нью-Джерси, Францию, Испанию, на Бермудские и Азорские острова. Через час агенты Аллана уже приобрели на двадцать пять миллионов долларов земельных участков.

Эти участки находились в местах, наиболее удобных для постройки туннеля; Аллан выбрал их сам несколько лет назад.

Большею частью это были дюны, болота, степи, бесплодные острова, скалы, песчаные мели. Двадцать пять миллионов, конечно, были ничтожной суммой, если принять во внимание, что всё пространство купленной земли равнялось почти целому герцогству. Купленные земли лежали вдали от больших городов, города эти были не нужны Аллану. На его пустошах и дюнах в будущем должны вырасти новые города, как только туннель будет построен.

Пока мир еще спал, телеграммы Аллана уже летели по кабелю и по воздуху на все мировые биржи! Утром Нью-Йорк, Чикаго, Америка, Европа, весь мир были потрясены словами «Синдикат Атлантического туннеля»!

Дворцы газет всю ночь были ярко освещены. Ротационные машины типографий работали с максимальной быстротой. Herald, Sun, World, Journal, Telegraph, – все издававшиеся в Нью-Йорке английские, немецкие, французские, итальянские, испанские, еврейские, русские газеты вышли в огромном количестве экземпляров, и миллионы газетных листов засыпали Нью-Йорк при наступлении утра. На трамваях, на движущихся тротуарах и лестницах станций воздушных железных дорог, на перронах подземной дороги, где каждое утро шла борьба из-за мест в битком набитых вагонах, на сотнях перевозов через реки и каналы и в тысячах трамвайных вагонов, начиная от Баттери до Двухсотой улицы, происходили форменные свалки из-за не просохших еще газетных листов. На всех улицах фонтанами сыпались на толпу экстренные выпуски, все протягивали к ним руки…

Новость была необычайна, неслыханна, невероятна!

Мак Аллан! Кто он? Откуда он явился? Кто был этот человек, в одну ночь завоевавший славу?

Глаза всех впивались в те строки, где были сообщены мнения о туннеле разных выдающихся лиц в кратком телеграфном стиле:

Ч. Г. Ллойд: «Европа сделается предместьем Америки!»

Табачный король X. Ф. Гербст: «Можно будет отправлять вагоны с товаром из Нового Орлеана в Петербург без перегрузки».

Архимиллионер Белл: «У меня будет возможность видеть мою дочь, которая замужем в Париже, вместо трех раз двенадцать раз в год!»

Министр путей сообщения де ля Форест: «Туннель для каждого дельца означает лишний год сбереженного времени…»

Все требовали подробных сведений и, конечно, имели право требовать. Перед дворцами газет стояла такая толпа, что вагоновожатые должны были непрерывно звонить, чтобы заставить толпу расступиться.

Газеты сообщали подробности заседания на крыше отеля «Атлантик»; и это заседание изображалось кинематографически на огромном экране на втором этаже дворца газеты «Геральд», перед которым постоянно стояла несметная толпа. Картины сменяли одна другую, изображая отдельные моменты заседания:

«В саду представлены в лицах семь миллиардов».

«Мак Аллан излагает свой проект перед собранием миллиардеров».

«Миссис Броун подписывает десять миллионов».

«Банкира Смита вытаскивают из лифта».

«Мы одни только можем показать прибытие Вандерштифта на моноплане вплоть до того момента, как он опустился на крыше отеля. Наш фотограф был сбит с ног его машиной…»

На картине виден белый небоскреб, весь состоящий из окон. Над ним появляется белая бабочка, постепенно превращающаяся в маленькую птицу, затем в чайку и, наконец, в моноплан. Он описывает дугу и, взмахнув гигантскими крыльями, опускается. Конец…

«Портрет фотографа Спиннавея, нашего фотографа, которого машина Вандерштифта свалила с ног и тяжело ранила».

Другая серия: Мак Аллан прощается в Бронксе с женой и ребенком, отправляясь в свою контору.

И опять начинается та же серия. Вдруг, около одиннадцати часов, серия прерывается. Что-нибудь новое? Взоры всех обращены вверх, и все ждут.

Портрет: «Мистер Гунтер, маклер, Тридцать седьмая улица, двести двенадцать, вписывает в книгу свой билет на первую поездку из Нью-Йорка в Европу».

Толпа смеется, аплодирует. Машут шляпами…

Телефонные станции, телеграфы и кабель не могли справиться с той работой, какая от них требовалась теперь. В Нью-Йорке у общественных телефонных станций – а их насчитывалось тысячи в городе – стояла толпа у аппарата, ожидая очереди. Все хотели переговорить немедленно о новом событии со своими компаньонами и друзьями. Весь Манхэттен был охвачен лихорадочным возбуждением! С сигарой во рту, сдвинув шляпу на затылок, сбросив пиджаки, обливаясь потом, деловые люди в волнении вскакивали со своих мест, снова садились, кричали, жестикулировали. Банкиры, маклеры, агенты, клерки вырабатывали предложения. Необходимо было занять как можно скорее определенную позицию, и позицию наиболее выгодную. Предстояла жесточайшая кампания, гигантская международная битва капиталов, в которой можно погибнуть, если не принять заранее мер. Кто будет финансировать это гигантское предприятие? Как всё это случилось? Какое положение занимает в этом Ллойд? Виттерштейнер? Кому известны подробности? И кто этот черт Мак Аллан, который в одну ночь скупил на двадцать пять миллионов земельных участков, стоимость которых должна скоро возрасти в три, пять, сто раз?

Больше всего волновались в крупных трансатлантических пароходных компаниях. Мак Аллан был убийцей пассажирского пароходного сообщения. Как только будет готов его туннель – а возможно, что он будет готов когда-нибудь! – станут ненужными огромные суда вместимостью во много тысяч тонн, и роскошные трансатлантические пароходы, пожалуй, придется обратить в плавучие санатории для легочных больных или подарить их африканским неграм. Не прошло и двух часов, как образовался антитуннельный трест, который, посредством телефона и телеграфа, уже подготовил запросы различным правительствам. Из Нью-Йорка волнение распространилось на Чикаго, Буффало, Питтсбург, Сант-Луис, Сан-Франциско, и туннельная лихорадка перескочила в Европу и охватила Париж, Лондон, Берлин.

Когда полуденный зной несколько уменьшился и на улицах снова появилась толпа, всех поразили колоссальные плакаты, возвещавшие о вызове «ста тысяч рабочих».

Стало известно наконец и местопребывание синдиката: «Бродвей, Уолл-стрит». Там высилось белое, еще не вполне законченное здание в виде башни в тридцать два этажа.

Через полчаса по появлении плакатов на улицах Нью-Йорка армия безработных, насчитывающая в любой момент в Нью-Йорке не менее пятидесяти тысяч, начала стекаться к зданию синдиката. На нижнем этаже, который был еще завален лестницами, бочками красок и строительным материалом, агенты Аллана, опытные, хладнокровные, обладающие проницательным взглядом работорговцев, сразу определяли пригодность каждого из рабочих, его мускульную силу, его здоровье. Никакие ухищрения не могли обмануть их. По повороту плеча, по сгибу руки они узнавали силу рабочего. Прикидываться бодрым, румяниться, красить волосы было совершенно лишнее. Они неумолимо отвергали каждого, казавшегося им слабым, старым или изнуренным убийственными условиями нью-йоркской работы. И хотя перед ними проходили сотни людей в течение нескольких часов, горе тому, кто попытался явиться на осмотр во второй раз: его встречали таким ледяным взглядом, что у него кровь застывала в жилах, и, конечно, агент больше уже никогда не видел его в залах синдиката…

9

И в этот же день на всех пяти станциях предполагаемого туннеля, на французском, испанском и американском берегах, на острове Бермуде и на острове Сан-Йорго (один из Азорских островов), появились группы странных людей. Они приехали в повозках и автомобилях, взятых напрокат, которые с трудом прокладывали себе путь по полям, увязали в болотах, подскакивали на кочках, пробирались к дюнам. В каком-нибудь пункте, который решительно ничем не выделялся из окружавших его пустошей, они останавливались, вылезали из экипажей, вынимали аппараты для нивелировки, измерительные инструменты, связки палок для отметок нужных пунктов и принимались за работу.

Со спокойной сосредоточенностью они определяли данный пункт, измеряли, делали вычисления совершенно так же, как будто дело шло просто о планировке сада. Капли пота блестели у них на лбу. Они отделяли вехами какую-нибудь полоску земли, спускающуюся под определенным углом к морю и назад, к материку. Затем они разбрелись по разным направлениям и стали работать каждый отдельно.

В степи появилось несколько возов, груженных балками, досками, кровельным толем и различными строительными материалами. Эти телеги, казалось, совершенно случайно появлялись здесь и не имели ничего общего с землемерами и инженерами, которые даже и не взглянули на весь этот обоз. Повозки остановились. Балки и доски были выгружены на землю. Лопаты заблестели на солнце, пилы завизжали, молотки застучали…

Затем, подпрыгивая по неровной, кочковатой степи, подъехал еще один автомобиль, и оттуда выскочил человек, громко кричавший и жестикулировавший. Он взял под мышку связку землемерных вех и направился к землемерам. Он был тонок, гибок, светловолос. Это был Гобби, начальник американской станции.

Гобби воскликнул:

– Алло! – Засмеялся, вытер пот с лица – он обливался потом – и сообщил громким голосом: – Через час здесь будет походная кухня и повара!

Затем он вложил в рот два пальца и пронзительно свистнул. Из телеги вышли четверо с вехами на плечах и подошли к Гобби.

– Вот эти джентльмены расскажут вам, что нужно делать, – сказал он, указывая на инженеров.

А затем Гобби, перепрыгивая с одной кучи досок на другую, быстро пошел назад, где выгружали строительный материал.

Вскоре он исчез в своем автомобиле, чтобы осмотреть работы в Лэкхерсте, где уже начали проводить временную телефонную линию. Гобби кричал, бранился и ехал всё дальше вдоль железнодорожного полотна между Лэкхерстом и Лэквудом, которое пересекало земельный участок синдиката. На железнодорожном пути, на выгоне, где пасся скот, стоял дымящийся товарный поезд из пятидесяти вагонов с двумя паровозами. Вслед за ними пришел поезд с пятьюстами рабочими. Было пять часов. Эти пятьсот рабочих были приняты агентами синдиката в Нью-Йорке до двух часов дня, а в три выехали из Гобокена. Все они были веселы и счастливы, что вырвались из раскаленного Нью-Йорка и нашли работу на свежем воздухе. Они бросились на пятьдесят вагонов товарного поезда и стали выгружать оттуда доски, жесть, кровельный толь, походные кухни, провиант, палатки, мешки, тюки! Гобби чувствовал себя превосходно. Он кричал, свистел, распоряжался работами, перелезал с ловкостью обезьяны через вагоны и груды досок. Через час были готовы полевые кухни, и повара стояли за работой; двести рабочих поспешно строили бараки для ночлега, другие же всё еще разгружали вагоны.

Когда стемнело, Гобби приказал своим «парням» прекратить работу и ложиться спать, где кто может. Затем он вернулся к землемерам и инженерам и телефонировал оттуда свой рапорт в Нью-Йорк. Закончив рабочий день, Гобби отправился с инженерами на дюны купаться. После купания все бросились, не раздеваясь, на дощатый пол барака и мгновенно заснули, чтобы на рассвете снова приняться за дело.

В четыре часа утра прибыли еще сто вагонов с материалом. В половине пятого явились пять тысяч рабочих, которые провели ночь в поезде и приехали усталыми и голодными. Полевые кухни работали с рассвета, и хлебопеки уже вынимали готовый хлеб.

Гобби был пунктуален. Работа доставляла ему наслаждение, и хотя он проспал всего несколько часов, всё же он был в прекрасном настроении и сразу завоевал симпатии рабочих. Он достал себе лошадь и без устали разъезжал на ней целый день.

У линии железной дороги накопились уже горы материалов для постройки. В восемь часов утра прибыл поезд в двадцать вагонов, нагруженный только балками, рельсами, тачками и двумя маленькими паровозами для узкоколейной железной дороги. В девять часов пришел второй поезд. Он выбросил целый батальон инженеров и техников, и Гобби отрядил тысячу человек на постройку узкоколейной железной дороги, которая должна была соединить этот пункт с другим местом работ, находившимся на расстоянии трех километров. Вечером поезд привез две тысячи железных походных кроватей и одеял. Гобби по телефону просил прислать ему еще рабочих, и Аллан обещал ему на следующий день новые две тысячи человек.

И действительно, на рассвете две тысячи рабочих были на месте. За ними потянулись нескончаемые поезда с материалами. Гобби изрыгал проклятия: Аллан буквально заваливал его; но затем Гобби покорился своей судьбе: он узнавал темп работы Аллана. Это был американский темп, достигший в этот период особого напряжения. И Гобби подчинился неизбежному, хотя у него дух захватывало от такой быстроты.

На третий день уже была готова линия узкоколейной железной дороги, и к вечеру маленький локомотив засвистел при громких криках «ура!» в лагере рабочих. Он тащил за собой бесконечный ряд платформ, груженных досками, балками и жестью. Две тысячи рабочих с лихорадочной быстротой стали сооружать бараки, походные кухни, сарай. Однако ночью разразилась буря и смела весь городок, созданный Гобби…

Гобби на эту злую шутку ветра ответил длинным проклятием. Он попросил у Аллана отсрочки на двадцать четыре часа, но Аллан не внял этой просьбе, и поезда продолжали подходить один за другим, так что у Гобби потемнело в глазах.

Вечером в этот день, в семь часов, приехал на автомобиле Аллан вместе с Мод. Он объехал все работы, шумел, кричал, бранился, объявил в заключение, что работа идет медленно и что синдикат, платя большие деньги, требует самой напряженной работы. Уехал он так же внезапно, как приехал, вызвав всеобщее изум ление и уважение.

Но Гобби был не такой человек, чтобы потерять мужество от первых неудач. Он решил, что работы по туннелю должны быть закончены в пятнадцатилетний срок, и метался теперь как дьявол. Аллан увлекал его за собой своим быстрым темпом. Часть рабочих была занята сооружением насыпи для железнодорожной линии в Лэквуде для регулирования поездов, и ржавое облако пыли указывало направление работ. Другая часть бросалась на приходящие поезда и быстро разгружала их, третья занята была устройством шахты, а четвертая строила бараки. Всеми работами руководили инженеры, которых можно было узнать только по непрестанным окрикам и оживленной жестикуляции.

Гобби был вездесущ. Рабочие называли его «веселым Гобби», а Аллана звали просто «Мак». Главного же инженера Гарримана, мрачного, упорного человека, они прозвали «быком».

Среди этих сотен лихорадочно работавших людей расхаживали землемеры со своими инструментами, как бы не замечая всей этой суеты, и повсюду расставляли пестро раскрашенные колышки и вехи.

Через три дня после того, как был сделан первый удар лопатой, будущий туннельный город представлял уже обширный лагерь. Еще через день он превратился в поселок, а через неделю – в огромный барачный город, в котором разместились двадцать тысяч человек и где уже были все необходимые учреждения: бойни, молочные фермы, булочные, базары, трактиры, почта, телеграф, больница и кладбище. В стороне от барачного города была уже проложена целая улица из эдисоновских патентованных домов, которые отливались тут же на месте и через два дня были совсем готовы для жилья. Весь город был покрыт таким густым слоем пыли, что казался совсем белым; трава и кустарник исчезли под кучами цемента. Улицы состояли из шпал и рельсов, а низенькие бараки тонули в целом лесе кабельных мачт.

Еще через неделю в барачном городе появился черный, ревущий и пыхтящий дьявол – гигантский американский товарный локомотив на высоких красных колесах. Он притащил бесчисленное множество вагонов и остановился в поле, усеянном грудами обломков, извергая огромные клубы черного густого дыма, заслонявшего солнце. Все восторженными криками приветствовали появление чудовищного локомотива: это была Америка, прибывшая в туннельный город!

На следующий день их явилось еще несколько, а через неделю – целая стая этих черных, изрыгающих дым и чад дьяволов. Барачный город утопал в чаду. Порою дым был так густ, что в потемневшем воздухе разряжалось электричество и в самую лучшую погоду над туннельным городом раздавался гром. Город бесновался, кричал, свистел, выл, рычал, гремел!..

Ночью и днем над городом поднимался громадный столб пыли, образовывавший нечто вроде облаков, замечаемых при извержении вулканов. Эти облака уносились ветром, и пароходы в море наблюдали их за много километров от берега.

Иногда туннельная пыль осыпала Нью-Йорк как мелкий дождь из пепла.

Место, где происходили работы, имело в ширину четыреста метров и уходило в глубь земли на пять километров. Оно спускалось террасами – всё глубже и глубже. Основание террас у входа в туннельные штольни должно было находиться на двести метров ниже уровня моря.

Сегодня это была песчаная равнина, на которой были расставлены бесчисленные пестрые колышки, завтра это было песчаное русло, а послезавтра – уже каменоломня, ворохи щебня, гравия, песчаника, известняка. Наконец возникало глубокое ущелье, в котором копошились какие-то червячки. Это были люди, казавшиеся сверху крошечными, белыми от пыли, покрывавшей их лица, волосы и ресницы и превращавшейся на губах в серую кашицу. Двадцать тысяч человек работали день и ночь в этой яме, и, точно море, блестели внизу их заступы и кирки. Трубный сигнал – поднимается облако пыли, каменный колосс колеблется, падает и рассыпается, и людская масса копошится в пыли. Землечерпальные машины скрипят и стонут, водочерпалки визжат, краны с треском поднимаются и опускаются, тележки со свистом проносятся в воздухе, а насосы день и ночь выкачивают потоки грязной воды через огромные трубы.

Стаи маленьких локомотивов шныряют под землечерпальными машинами, тащатся между грудами щебня и кучами песка. Но, достигнув наконец свободного пространства и прочного пути, они мчатся по рельсам, неистово свистя и звеня, между бараками, туда, где нужны песок и камни. Там уже горы мешков с цементом, и толпы рабочих заняты постройкой больших казарм, в которых могли бы поместиться сорок тысяч человек зимой.

В пяти километрах от шахты, где террасы под тупым углом начинают опускаться, стоят в облаках дыма четыре черные машины на новых блестящих рельсах, ждут и чадят. Перед их колесами блестят заступы и лопаты. Обливаясь потом, массы рабочих прокладывают дорогу, устраивают насыпь, укрепляют ее камнями и щебнем. На камни кладут шпалы, еще липкие от смолы, и на них привинчивают рельсы. А когда оказывается готов таким образом путь в пятьдесят метров, четыре черных чудовища начинают шевелить своими стальными членами и двигаются по вновь проложенному пути, останавливаясь у того места, где снова сверкают заступы и лопаты…

Так постепенно подвигаются вперед четыре черных чудовища. Вот они уже глубоко внизу, между горами щебня, а затем, еще через день, они останавливаются под террасами, в колодце с бетонными стенами, и смотрят глазами циклопа в каменную стену, где в тридцати шагах пробиты две огромные арки – устье туннеля.

Часть вторая

1

Как в туннельном городе на американском берегу, так и в других пунктах – во Франции, в Финистерре и на океанских станциях, – армии обливающихся потом рабочих всё дальше и дальше углублялись в недра земли. День и ночь над этими пятью пунктами земного шара вздымались огромные столбы дыма и пыли. Стотысячная армия рабочих была набрана из американцев, французов, англичан, немцев, итальянцев, испанцев, португальцев, мулатов, негров и китайцев. Здесь говорили на всех существующих на земле языках и наречиях. Батальоны инженеров состояли по преимуществу из американцев, англичан, французов и немцев. Но вскоре к месту работ явились новые добровольцы из всех высших технических школ мира: японцы, китайцы, скандинавы, русские, поляки, испанцы, итальянцы.

На различных пунктах французского, испанского и американского берегов, на Бермудских и Азорских островах появились инженеры Аллана и рабочие массы. Их задачей было создать новый источник энергии, устроить «Ниагару» Аллана, которая была необходима ему, чтобы перевозить поезда из Америки в Европу, а также освещать и проветривать чудовищной величины штольни. Аллан усовершенствовал немецкую систему Шлика и Литманка и выстроил огромные резервуары, куда во время прилива вливалась вода из моря, а затем низвергалась в нижележащие бассейны и приводила в движение турбины, развивавшие ток в динамо-машинах. При отливе вода возвращалась обратно в море.

Железоплавильные и железопрокатные заводы Пенсильвании, Огайо, Оклахомы, Кентукки, Колорадо, Нортумберленда, Дурхэма, Южного Уэльса, Швеции, Вестфалии, Лотарингии, Бельгии, Франции завалены были огромными заказами Аллана. Медь, сталь, цемент неслыханно повысились в цене. Угольные копи увеличили добычу угля, чтобы удовлетворять повышенным требованиям. Большие машиностроительные заводы Америки и Европы работали при двойных сменах рабочих. В Швеции, России, Венгрии и Канаде вырубались огромные леса.

Целый флот грузовых пароходов и парусных судов совершал рейсы между Францией, Англией, Германией, Португалией, Италией и Азорскими островами, между Америкой и Бермудом, доставляя материалы и рабочих к главным пунктам постройки.

Четыре парохода туннельного синдиката сновали по океану, чтобы при помощи первоклассных ученых авторитетов (большей частью – французов и немцев) исследовать и контролировать спроектированную на основании океанографических измерений кривую линию туннеля.

От всех станций туннеля, от всех мест работы, от пароходов, промышленных центров тянулись нити к зданию туннельного синдиката на углу Бродвея и Уолл-стрит, а оттуда в одну руку – руку Аллана.

После нескольких недель напряженной работы Аллан привел в движение свою чудовищную машину. Его имя, никому раньше не известное, теперь сверкало как метеор над миром. Тысячи газет и журналов занимались Алланом, и вскоре не было на свете ни одного газетного читателя, которому не была бы хорошо известна биография Мака.

История его жизни не была обыденной: с десяти до тринадцати лет Аллан принадлежал к армии тех безвестных миллионов, которые всю свою жизнь проводят под землей и о которых никто не думает.

Аллан родился в западном каменноугольном округе, и первое впечатление, оставшееся навсегда в его мозгу, был огонь. Этот огонь появлялся ночью на небе, точно огненные головы на грузных чудовищах, и пугал его. Иногда он принимал вид пылающей горы в огромной печи напротив, и он видел, как люди направляли на эту пламенеющую гору струи воды, превращавшейся в огромное облако пара, в котором всё исчезало. Люди появлялись всегда группами на улице, вдоль которой тянулись потемневшие от дыма и угольной пыли кирпичные домики. Люди приходили группами и уходили группами. Они всегда были черны, и даже по воскресным дням в глазах у них была угольная пыль. Во всех их разговорах постоянно повторялись слова: «Дядя Том».

Отец и брат Фред работали в шахте «Дядя Том», как и все, кто жил тут. Улица, на которой вырос Мак, почти всегда была покрыта блестящей черной грязью. В конце улицы протекал мелкий ручей. Чахлая трава, растущая по его берегам, была не зеленая, а черная. Сам ручей был грязен, и на поверхности его плавали большие масляные пятна радужного цвета.

За ручьем стоял уже ряд печей для обжигания кокса, а за ними возвышались черные железные и деревянные мосты, по которым беспрерывно двигались тачки. Всего больше интересовало маленького Мака огромное колесо, вертевшееся в воздухе. Иногда оно на мгновение останавливалось, а затем начинало жужжать и вертелось с такой быстротой, что нельзя было разглядеть его спиц. Но вот снова были видны спицы, движение замедлялось, и колесо останавливалось. А затем опять начинало жужжать и вертеться…

На пятом году Мак был посвящен своим братом Фредом и другим маленьким конюхом шахты в тайну добывания денег: можно было продавать цветы, открывать дверцы в автомобиле, подавать упавшую палку, подзывать джентльмену автомобиль, собирать газеты в трамваях и опять продавать их. Маленький Мак очень гордился своей работой в городе. Каждый полученный цент он отдавал Фреду, и за это ему разрешалось проводить воскресные дни в салуне с юными конюхами. Он достиг такого возраста, когда изобретательный мальчуган может уже разъезжать по целым дням, не платя за проезд ни одного цента. И он жил как паразит на всем, что двигалось и что могло перевозить его. Потом он стал собирать на постройках пивные бутылки и продавал их, говоря: «Отец послал меня». Но однажды его поймали и больно избили. Выгодное предприятие этим и закончилось…

На восьмом году Мак получил от отца серую шапку и большие сапоги, которые носил раньше его брат Фред. Сапоги были так широки, что Мак мог их швырнуть в противоположный угол одним движением ноги. Отец взял его за руку и повел в шахту «Дядя Том».

Этот день оставил в памяти Мака неизгладимое впечатление. Он и теперь еще живо помнит, как он, испуганный и взволнованный, шел за своим отцом по шумному двору шахты. Работа была в полном разгаре. Воздух дрожал от крика, свиста; тачки летали по воздуху, катились по рельсам вагонетки. Всё находилось в движении. А наверху вертелось колесо подъемника, которое Мак уже много лет наблюдал издали. Сзади, из коксовых печей, поднимались столбы огня и облака дыма. Копоть и угольная пыль падали с неба. В широких трубах свистело и гудело. Из холодильников с шумом лилась вода, а из толстой и высокой фабричной трубы поднимался к небу дым, черный как смола.

Чем ближе они подходили к закопченному кирпичному зданию с потрескавшимися оконными стеклами, тем громче и страшнее становился шум. В воздухе раздавался визг, точно кричали тысячи истязуемых маленьких детей. Земля дрожала.

– Что это кричит, отец? – спросил Мак.

– Уголь кричит.

Никогда Мак не думал, что уголь может кричать.

Отец поднялся с ним по лестнице большого, содрогавшегося от движения машин здания с трещинами на стенах и чуть приоткрыл дверь.

– Здравствуй, Джосиа! Я хочу показать мальчугану твои машины! – крикнул он и плюнул на лестницу. – Ну, идем, Мак!

Мак заглянул в большой чистый зал, пол которого был выложен плитами. Джосиа сидел на стуле и смотрел на гигантский барабан в глубине зала. Раздался сигнал – звон колокола. Тогда Джосиа повернул рычаг, и большие машины справа и слева начали шевелить своими частями. Барабан, казавшийся Маку величиной с дом, вертелся всё быстрей, и на него накручивался черный проволочный канат толщиной с руку.

– Корзинка идет в шестую штольню, – объяснял отец. – Она падает быстрее, чем камень, Джосиа работает с машинами в тысяча восемьсот лошадиных сил.

У Мака совершенно помутилось в голове. На белом шесте перед барабаном двигалась стрелка, и когда она опустилась, Джосиа опять повернул рычаг, и барабан стал кружиться медленней и остановился.

Мак никогда не видел более мощной подъемной машины.

– Thanks[15], Джосиа! – сказал отец, но Джосиа не обернулся.

Они обошли кругом всё машинное отделение и поднялись по узкой железной лесенке, по которой Маку было очень трудно идти в своих огромных сапогах.

В помещении, куда они вошли, их встретили детские крики. Там стоял такой шум, что нельзя было разобрать ни одного слова. Это был огромный сарай, темный, наполненный угольной пылью, и здесь непрерывно, с шумом, катились взад и вперед железные тачки, груженные углем.

Сердце у Мака сжалось.

Как раз там, где визжал и кричал уголь, отец передал Мака каким-то черным людям и ушел. Мак, к своему удивлению, увидел ручей из угля! Перед ним непрерывно лилась шириной в метр лента из мелких кусков угля, которая низвергалась через широкое отверстие в полу, точно бесконечный черный водопад, в желез нодорожные вагоны. По обеим сторонам этой длинной движущейся ленты стояли черные мальчуганы, маленькие карапузы, такие же как и Мак, и быстро выбирали из угля камни и бросали их в железные тачки.

Один из мальчуганов крикнул в ухо Маку, чтобы он внимательно смотрел. У мальчугана лицо было засыпано угольной пылью, и Мак только через несколько мгновений узнал его по заячьей губе. Это был мальчик, живший с ним по соседству, с которым у Мака накануне была потасовка из-за того, что Мак кинул ему его прозвище – Заяц.

– Мы отбираем камни, Мак! – крикнул ему на ухо Заяц. – Камни нельзя продавать вместе с углем.

На следующий день Мак уже научился отличать так же хорошо, как и другие мальчики, уголь от каменной породы по его блеску и излому, а через неделю ему казалось, что он уже годы стоит в этом черном сарае, полном шума и угля. Он простоял на этой работе два года, и тысячи тонн угля прошли через его быстрые маленькие руки.

Каждую субботу он получал свою заработную плату, которую должен был отдавать всю до последнего цента отцу. Когда же ему минуло девять лет, он уже считал себя взрослым мужчиной и, отправляясь в свободное воскресенье в салун[16], надевал воротничок и шляпу котелком. В зубах у него была трубка, он жевал резину и говорил как мужчина. Только у него был звонкий голос мальчика, проводившего дни за работой среди оглушительного шума. Он был наблюдателен и знал относительно всего, что касалось угля, гораздо больше, чем его отец и брат Фред. Большинство мальчиков не имели ни малейшего понятия, откуда берется тот бесконечный поток угля, который изливается в вагонетки. День и ночь, не переставая, гремели железные двери шахты, день и ночь железные тачки поднимались наверх и, высыпав уголь, убегали обратно. Подъемник поднимал каждый раз пятьдесят центнеров угля. Затем уголь встряхивался в огромных ситах. Звук, который слышался при этом, и назывался «криком угля». Падающий через сито уголь попадал в бассейн с текущей водой, которая уносила его с собой, а камни опускались на дно. Промытый уголь, двигаясь дальше, проходил через пять сит с разными отверстиями. Крупный уголь опускался вниз и грузился в вагоны.

Всё это знали и другие мальчики, но десятилетний Мак уже знал и то, что ни угольная пыль, ни мелкий уголь не пропадают даром. Их «высасывают», пока ничего не остается. Угольный мусор спускался по дырявой железной лестнице. Эта чудовищная лестница, покрытая сероватой грязью, казалась неподвижной, но если к ней присмотреться, то можно было заметить, что она медленно, очень медленно движется. Через два дня каждая ступенька достигала верха, опрокидывалась и высыпала угольную пыль в громадную воронку. Оттуда этот мусор шел в коксовые печи, превращался в кокс, а из угольных газов извлекались разные химические продукты. Это было химическое производство шахты «Дядя Том № 1», и Мак знал всё это. Когда ему исполнилось десять лет, он получил от отца желтую суконную куртку углекопа, шерстяной шарф на шею и спустился в первый раз туда, где добывался уголь.

Железная решетка звякнула, колокол загудел, корзинка стала спускаться. Сперва медленно, затем с бешеной быстротой – так стремительно, что Маку показалось, будто доска, на которой он сидел, разламывается. На секунду у него потемнело в глазах и засосало под ложечкой, но он быстро справился с собой. С оглушительным шумом неслась вниз железная корзина на глубину восемьсот метров.

Мак уверил себя, что всё, очевидно, так и должно быть. В течение двух лет Мак ежедневно вместе с группой шахтеров его смены, похожих с их лампочками на светляков в темной пещере, спускался и поднимался в железной корзине, и только два раза за всё это время произошло нечто необычайное: один раз корзина поднялась под самую крышу, и поднимавшиеся ушибли себе головы, а второй раз оборвался канат, и два штейгера и один инженер упали в болото.

Вдруг корзина остановилась. Они были на рудничном дворе штольни № 8, и сразу наступила тишина. Их встретили две полуголые фигуры, вымазанные так, что узнать их было нелегко.

– Ты привел с собою своего мальчика, Аллан?

– Yes (Да).

Мак очутился в жаркой узкой галерее в полной темноте. Но скоро впереди заблестела лампа, показалась лошадь и рядом с ней Джей, мальчик-конюх, которого Мак давно уже знал, а позади них двадцать железных тачек, наполненных углем.

Джей засмеялся.

– Алло! Ведь это Мак! – закричал он. – Мак, я вчера выиграл после тебя еще три стаканчика в покер. Хей, хей, стоп, Бони!

Вот этому Джею и отдали Мака на обучение. Целый месяц Мак, как тень, ходил рядом с Джеем, пока тот не передал ему все свои знания по уходу за лошадью. Затем Джей исчез, и Мак стал работать один.

Он привык к штольне № 8 и чувствовал себя там как дома. Ему никогда не приходила в голову мысль, что мальчик в десять лет может быть кем-нибудь другим, кроме конюха.

Вначале темнота и жуткая тишина галереи угнетали его. Да, каким он был дураком, когда думал, что здесь, внизу, со всех сторон раздаются стуки! Хотя в штольне № 8 работали сто восемьдесят человек, но Мак редко видал кого-нибудь, и его постоянно окружало безмолвие могилы. Только в одном месте этой галереи стоял всегда ужасный шум – там, где работали с бурильными машинами. Два человека, управлявшие пневматическими бурами и сверлившие скалу, давно уже должны были оглохнуть. Для Мака было событием, когда в каком-нибудь месте темной штольни показывался огонек лампочки углекопа. Мак должен был ходить взад и вперед по черным, низким галереям, собирать угольные тачки и отвозить их к шахте, по которой ходила корзина вверх и вниз. Он прекрасно изучил весь лабиринт штолен, каждую отдельную балку, поддерживавшую свод, и все угольные пласты, носившие различные названия: «Джордж Вашингтон», «Веселая тетка», «Жирный Билли» и т. п. Он знал сложное устройство дверей и вентиляции штолен, трубы, которые выводили наружу, вредные газы. Каждый день он спускался вместе со своими товарищами в корзине в шахту и так же поднимался из нее, совершенно не думая об опасности. Он садился в скрипевшую, качавшуюся корзину так же спокойно, как садится в лифт какой-нибудь клерк, поднимаясь в свою контору или спускаясь из нее на улицу.

Там, в штольне № 8, Мак привязался к старой белой лошади, которою управлял; эта лошадь прежде называлась Наполеон Бонапарт, но теперь ее кличка была просто Бони. Она уже много лет провела в темноте под землей и была слепая, жирная и очень флегматичная. Всегда она шла одним и тем же размеренным шагом, и ничем нельзя было заставить ее двигаться быстрей. Она привыкла к такому темпу и не могла изменить его. Мак мог ее бить, толкать. Она только еще ниже опускала свою, всегда опущенную к земле голову, но не прибавляла шагу.

Мак обращался с ней не очень нежно: он толкал ее коленом в брюхо, когда ему нужно было, чтобы она повернулась, бил ее кулаком по носу, когда она засыпала во время работы, но, несмотря на всё это, они были добрыми друзьями. Иногда, истощив весь свой репертуар песенок, которые он насвистывал для развлечения, Мак хлопал старую клячу по шее и начинал разговаривать с ней:

– He, old Boney, how are you today, old fellow? All right, are you?[17]

После полугодового близкого знакомства с лошадью Мак открыл, что Бони была грязна. Мак купил скребницу и принялся чистить старую лошадь, давно уже отвыкшую от такого комфорта. Мак пытался также мыть Бони водой, так как он мечтал сделать ее белоснежной, но прикосновение воды действовало на нее как электрический ток, и она начинала дрожать всем телом. Пришлось ограничиться сухой скребницей.

Если Мак долго чистил ей бока и спину, старая Бони вдруг вытягивала шею и издавала дрожащие, плачущие звуки, похожие на собачий вой, – подо бие веселого ржания!.. Тогда Мак так смеялся, что в штольнях гудело эхо.

Мак, конечно, любил старую лошадь. Даже теперь еще он иногда вспоминал о ней. Он всегда проявлял необычайный интерес к старым, изуродованным клячам, иногда останавливался перед такой лошадью, похлопывал ее по плечу и говорил:

– Вот такой была и Бони, Мод, как раз такой!

Но Мод видала уже так много различных старых кляч, о которых он говорил то же самое, что она сомневалась в сходстве этой лошади со старой Бони. Года через два после замужества она открыла его симпатию к старым лошадям. Как-то раз в Беркшайр-Хилле он вдруг остановил автомобиль.

– Посмотри вон туда, Мод! – сказал он, указывая на старую, жалкую лошадь, запряженную в крестьянскую тележку.

Мод засмеялась:

– Но, Мак, таких старых лошадей тысячи! Что в ней особенного?

– Да, может быть, и так, Мод, но у меня была когда-то точно такая же старая лошадь.

– Когда?

– Когда? – Мак посмотрел на нее смущенно. Ничего не было для него труднее, как говорить о себе. – Это было давно, Мод! В шахте «Дядя Том»…

Почти три года пробыл Мак в штольне № 8 – до того дня, когда там произошла катастрофа, о которой многие помнят еще и теперь. Она стоила жизни двумстам семидесяти двум углекопам, но она принесла счастье Маку.

Взрыв произошел на третью ночь после Троицы, в самой нижней штольне «Дяди Тома».

Мак отвозил назад пустые тачки и насвистывал песенку, которую каждый вечер играл граммофон в салуне Джонсона. Вдруг ему послышался сквозь лязг железных тачек отдаленный грохот, и он машинально оглянулся, всё еще продолжая насвистывать. Он увидел, что деревянные балки и подпорки начали гнуться и в глубине штольни посыпались камни. Он рванул лошадь изо всей силы и громко крикнул ей в ухо:

– Хей! Хей!

Лошадь испугалась треска, который слышался сзади, попробовала бежать галопом, вытянув свое неуклюжее тело и почти пригибаясь к земле, но груда каменных обломков завалила ее. Мак бросился бежать как безумный, но, к своему ужасу, он увидел, что перед ним рушился потолок, и услышал, как кругом трещали балки. Обхватив голову руками, он несколько раз покружился на месте, как волчок, и бросился в боковой проход. Штольня сзади обрушилась с грохотом, боковая галерея затрещала, и Мак, подгоняемый градом сыпавшихся камней, побежал вперед, прижимая руки к вискам и крича изо всех сил.

Он дрожал всем телом и почти терял сознание. Он увидал, что прибежал в конюшню, что сделала бы и старая лошадь, если бы обвал не преградил ей дорогу. Мак должен был сесть, потому что ноги у него подкашивались. Целый час просидел он так, ничего не соображая. Наконец он занялся своей лампочкой, которая едва мерцала, и огляделся. Он оказался в конюшне, совершенно засыпанной камнями и углем. Мак пытался понять, что произошло, но мысли его были бессвязны.

Так он просидел многие часы. Он плакал от отчаяния и заброшенности, затем немного овладел собой, и к нему вернулась его жизненная энергия.

Было ясно, что в шахте произошел взрыв рудничного газа. Лошадь засыпало обвалом, но его-то наверняка откопают!

Мак сидел на земле, рядом со своей маленькой лампочкой, и ждал. Он прождал часа два. Потом его вдруг охватил леденящий ужас. Он вскочил испуганный. Взяв лампочку, он сделал несколько шагов направо и налево, ища выхода. Нет… Выхода не было!.. Ничего другого не остается, как ждать.

Обыскав ящик с кормом, он снова сел на землю, предоставив своим мыслям идти, как они хотят. Он думал о Бони, об отце и Фреде, которые вместе с ним спустились в шахту, о кабачке Джонсона, о песенке фонографа, об игре с Джонсоном в рулетку. И ему представлялось, что он бросает на ставку пять центов, вертит рулетку и всегда выигрывает.

От этих мыслей его пробудил какой-то странный звук, точно звонок телефона. Мак напряженно прислушался. Потом вдруг он понял, что ничего не слышал. Кругом была тишина. Эта могильная тишина была невыносима. Он засунул в уши указательные пальцы и потряс их. Потом откашлялся и громко сплюнул. Прислонив голову к стене, он долго сидел и смотрел на солому, приготовленную для лошади. Потом улегся на эту солому с мучительным чувством глубокой безнадежности и заснул.

Он проснулся (как ему показалось) спустя несколько часов вследствие ощущения сырости; лампа погасла, и он шлепал ногами по воде, когда пробовал сделать несколько шагов. Он был голоден и, взяв горсть овса, принялся его жевать. Сидя на корточках в конюшне Бони, он смотрел в темноту и грыз зерно за зерном, напряженно прислушиваясь. Но он не слышал ни голосов, ни стука, а только журчание воды и плеск водяных капель…

Темнота была ужасна. Через мгновение он вдруг вскочил, заскрежетал зубами, схватил себя за волосы и, как безумный, бросился вперед. Он натыкался на стены, ушиб раза два голову и, не сознавая, что делает, бил кулаками по камню. Его отчаянное бешенство длилось недолго, он опять ощупью пробрался назад к стойлу и начал снова жевать овес, а слезы лились у него из глаз.

Долгие часы просидел он там. Нигде ничего не было слышно. О нем забыли!..

Мак сидел, жевал овес и думал. Его детская голова усиленно работала. Он стал хладнокровно размышлять. В эти страшные часы должен был проявиться настоящий характер Мака. И он проявился.

Вдруг он опять вскочил и, потрясая кулаком в воздухе, закричал:

– Если эти проклятые дураки меня не хотят откапывать, то я сам себя откопаю!

Однако он не сразу принялся копать. Снова присел он на загородку стойла и долго думал, стараясь мысленно воспроизвести план штольни, взяв за исходную точку конюшню. Пробраться через южные штольни нельзя. И если вообще можно как-нибудь выбраться отсюда, то лишь через штольню «Веселая тетка» или через пласт Петерсона. Мак знал, что разработка этого пласта находится в семидесяти, восьмидесяти или девяноста шагах от конюшни. Это он знал вполне точно. Уголь в «Веселой тетке» сделался хрупким под давлением горных пластов, а это было очень важно. Еще за час до катастрофы он говорил Патерсону:

– Эй, Пат! Гиккинс жалуется, что мы доставляем только мусор!

Потное лицо Пата появилось тогда перед ним, освещенное лампочкой, и Пат крикнул ему с бешенством:

– Пусть Гиккинс убирается к дьяволу в ад, скажи ему, Мак! В ад! «Веселая тетка» уже вся превратилась в мусор: гора раздавила ее. Пусть же он держит язык за зубами, скажи ему, Мак! Лучше бы они перевели нас отсюда.

Пат скрепил этот пласт новыми солидными подпорками, так как боялся обвала. Пласт был высотой два с половиной метра и вел к штольне № 7.

Мак начал считать шаги. Отсчитав семьдесят шагов, он испытал чувство леденящего страха. Но когда он отсчитал еще пятнадцать шагов и наткнулся на камень, то вскрикнул от радости.

С холодной энергией, напрягая все свои мускулы, он тотчас же принялся за работу. Медленно и осторожно ощупывал он камни сверху и с боков, чтобы предохранить себя от обвала. Он подпирал камнями висевшие глыбы, которые угрожали рухнуть, притащил из конюшни доски и балки для подпорок и выкатывал прочь куски скалы. Так он проработал много часов, пока не стал задыхаться. Совершенно обессилев, свалился на доски и заснул.

Проснувшись, он прислушался, но так как ничего не услышал, то вновь принялся за работу.

Он рыл и рыл. Так проработал он несколько дней, а всего надо было пробить лишь четыре метра! Сотни раз потом ему снилось, что он копает и копает, чтобы выбраться из груды камней…

Наконец он почувствовал, что приблизился к месту выхода пласта. Он ощущал это вполне ясно по тонкой угольной пыли и осыпавшемуся углю. Мак наполнил карманы овсом и стал взбираться по пласту наверх.

Большинство подпорок в этой штольне еще уцелело, и Мак задрожал от радости, когда заметил, что ему стало легче прокладывать путь.

Ему надо было пройти еще два с половиной метра. Назад он уже не мог вернуться, потому что уголь осыпался под его ногами и заваливал ему обратный путь. Вдруг он почувствовал под рукой чей-то сапог и по некоторым признакам догадался, что это стоптанный сапог Петерсона. Бедняга был тут засыпан! Мак, скованный ужасом, долго не мог двинуться с места…

Когда он наконец овладел собой, то начал медленно пробираться дальше. Работа шла всё труднее, хотя в нормальном состоянии эту часть штольни можно было пройти в полчаса. Но Мак очень ослабел и с трудом мог продвигаться вперед. Обливаясь потом, разбитый, он достиг подъема в штольню № 7. Здесь были проложены рельсы для тачек, и путь этот вел из штольни № 8 прямо в штольню № 7.

Наконец он выбрался наверх! Штольня была свободна!

Мак присел на корточки, пожевал овса и полизал мокрые руки. Затем пошел дальше, по направлению к шахте, где опускалась корзина. Он так же хорошо знал штольню № 7, как и штольню № 8, но обвалы в разных местах заставляли его менять направление. Он бродил по штольне много часов, пока от утомления у него не зашумело в ушах. Но он должен выйти на рудничный двор, туда, где действовала подъемная машина! Там колокол… можно дать сигнал…

И вдруг, как раз в ту минуту, когда он начал приходить в отчаяние при мысли, что может оказаться запертым здесь, он увидал красноватые огоньки. Лампочки! Их было три.

Мак раскрыл рот, чтобы закричать, но не издал ни звука и рухнул без чувств.

Возможно, что Мак всё же слабо крикнул: двое из нашедших его людей клялись, что они не слышали ничего, но третий говорил, что ему показалось, будто он слышал легкий крик.

Мак почувствовал, что его кто-то несет. Затем он ощутил движение поднимающейся корзины, очень медленное, и на мгновение очнулся. Затем почувствовал, что его накрыли одеялом и снова понесли, и больше он ничего уже не сознавал…

Мак пробыл под землей восемь дней, хотя он думал, что прошло только три дня. Из всех людей, работавших в штольне № 8, только один Мак и спасся. Как призрак вышел мальчик-конюх из разрушенной штольни! Его история в свое время облетела все американские и европейские газеты. Конюший мальчик из шахты «Дядя Том»! Везде появились его портреты: как его выносили из шахты, как он сидел на кровати в больнице. Весь мир, читающий газеты, смеялся над первыми словами пришедшего в себя Мака. Он спросил у врача: «Нет ли у вас, сэр, резины для жеванья?» Через неделю Мак уже был здоров. Ему сообщили, что его отец и брат погибли во время взрыва. Мак закрыл лицо руками и заплакал, как может заплакать тринадцатилетний мальчик, внезапно оставшийся один на свете…

Однако о нем позаботились другие. В больницу ему присылали пирожные, деньги, вино. Но, вероятно, этим бы всё ограничилось, если бы одна богатая дама из Чикаго не заинтересовалась судьбой осиротевшего мальчика и не занялась его воспитанием.

Мак не представлял себе никакой другой профессии, кроме профессии горняка, и поэтому его патронесса поместила его в горную академию. Кончив учение, он вернулся уже инженером в шахту «Дядя Том» и прослужил там два года. Оттуда он отправился на серебряные рудники Жуан Альварес в Боливии, а потом строил туннель в Андах. Здесь у него и возникла его идея. Осуществление ее зависело от усовершенствования способа бурения скал, и Мак засел за работу. Алмаз в буровой машине должен быть заменен более дешевым материалом, но такой же твердости. Мак поступил в эдисоновские мастерские и пытался получить твердую сталь. Когда он был близок к цели, он покинул мастерские и начал работать самостоятельно. Его алланит скоро доставил ему хорошие средства к жизни. В это время он познакомился с Мод. До тех пор он был так занят работой, что у него не было времени обращать внимание на женщин. Но Мод понравилась ему с первого взгляда. Ее темная головка с личиком мадонны, большие сияющие глаза, ее несколько печальный вид (она только что похоронила мать) – всё ее нежное очарование произвело на Мака глубокое впечатление. Он удивлялся и тому, как мужественно это нежное существо боролось с тяготами жизни. Она давала уроки музыки в Буффало и была занята с утра до вечера. Мак влюбился в Мод и стал таким же глупым, как все влюбленные. Он чувствовал пред ней такую робость, что не решался высказать ей свои чувства. Но однажды он заметил в ее взгляде что-то такое, что придало ему мужество. Он сделал ей предложение, и через несколько недель они поженились. Он посвятил после этого еще три года разработке своей идеи. И вот теперь он был Мак, просто «Мак», о котором певцы распевали песенки во всех мюзик-холлах предместья.

2

В первые месяцы новой работы Аллана Мод редко видела его.

Она узнала в первые же дни, что новая работа ее мужа была совсем другого рода, чем работа на фабрике в Буффало, и без лишних слов покорилась неизбежному. Случалось, что он не показывался дома в течение нескольких дней. Он или оставался на постройке и в испытательных мастерских в Буффало, или же у него происходили важные совещания. Аллан начинал свою работу с шести утра и часто заканчивал ее только поздно ночью. Совершенно измученный, он предпочитал переночевать на кожаной кушетке в своем кабинете, нежели тащиться ночью в Бронкс.

Мод покорилась и этому. Она устроила ему (чтобы он мог пользоваться в таких случаях максимальным комфортом) спальню с ванной и столовую во дворце синдиката: маленькую квартирку, где у него были табак, трубка, воротнички, белье, – одним словом, всё, что ему могло понадобиться. Она приставила к нему для услуг китайца Леона, так как никто не умел так хорошо служить Маку, как этот китаец. Леон мог с чисто азиатским спокойствием сто раз повторить ему через известные промежутки одну и ту же фразу: «Обед, сэр! Обед, сэр!» Леон никогда не терял терпения, всегда был в хорошем настроении. Его не было видно, но он находился всегда под рукой. Работал бесшумно и равномерно, точно хорошо смазанная машина, и всегда всё вокруг него было в образцовом порядке.

В последнее время Мак стал еще реже возвращаться домой, но Мод держалась храбро. Пока позволяла погода, Мод по вечерам устраивала интимные обеды на крыше дворца синдиката. Эти обеды в небольшом кругу друзей и сотрудников Мака доставляли ей большое удовольствие. Она не сердилась, даже если Мак появлялся только на несколько минут.

Впрочем, воскресные дни Аллан обыкновенно проводил в Бронксе, посвящая весь этот день Мод и Эдит и сам веселясь, как большой ребенок. Иногда он вместе с Мод ездил в Нью-Джерси на строительные работы, чтобы «взвинтить Гобби», как он выражался.

Весь месяц происходили заседания с учреждениями и крупными акционерами синдиката, с финансистами, инженерами, агентами, гигиенистами и архитекторами. В Нью-Джерси натолкнулись во время работы на большое количество воды, а на Бермудах прокладывание извилистого туннеля встретило неожиданные затруднения. На Финистерре строительный материал оказался недостаточно хорошего качества, и надо было заменить его другим. Словом, количество работы возрастало с каждым днем.

Аллан работал иногда двадцать часов подряд. Разумеется, в такие дни Мод не могла ни на что претендовать. Мак уверял, что через несколько недель будет легче. Мод была терпелива. Она боялась одного, что Мак переутомился.

Мод гордилась тем, что она – «миссис Мак Аллан». Ей нравилось, когда газеты называли Аллана «завоевателем подводного материка» и прославляли гениальность и смелость его проекта. Но она всё еще не могла привыкнуть к тому, что Мак внезапно сделался знаменитым человеком. Она иногда рассматривала его с изумлением и благоговением. Но всегда она находила при этом, что он такой же, как и был: по-прежнему скромный, и ничего необыкновенного в нем нет. Она даже боялась, что ореол, окружавший его, померкнет, когда люди узнают, какой он на самом деле простой человек. Она усердно собирала статьи и заметки о Маке и туннеле в газетах и иногда заходила в кинематограф, чтобы посмотреть на самое себя, на «жену Мака», как она в туннельном городе выходит из автомобиля. Журналисты пользовались всяким случаем, чтобы ее интервьюировать, и она хохотала до упада, читая на следующий день в газетной статье: «Жена Мака говорит, что он – самый лучший муж и отец во всем Нью-Йорке!»

Хотя она и не сознавалась в этом, но всё же ей было приятно, когда на нее с любопытством смотрели в магазинах, где она делала покупки. Величайшим же триумфом для нее было, когда однажды Этель Ллойд, проезжая мимо, остановила экипаж, чтобы показать ее своим подругам.

В хорошую погоду она ездила кататься с маленькой Эдит по парку в Бронксе, и они часто заезжали в зоологический сад, где простаивали часами возле клеток обезьян, весело смеясь над их проделками. Мод забавлялась не меньше своей дочки. Но когда наступила осень с ее туманами, развлечение это прекратилось.

Мак обещал приехать на Рождество и провести с ними три дня, забыв о работе. Мод радовалась заранее. Они проведут его так, как свое первое Рождество после их женитьбы. На второй день праздника должен приехать Гобби, и они будут играть в бридж. Мод выработала длиннейшую программу на эти три дня.

В течение всего декабря ей почти не удавалось видеться с мужем. Аллан был ежедневно занят совещаниями с финансистами, так как они подготовляли финансовую кампанию, которая должна была начаться в январе.

Аллану нужна была немалая сумма – три миллиарда долларов! Но он ни на мгновение не сомневался, что получит ее.

В течение многих недель здание синдиката осаждалось журналистами, так как печать делала блестящие дела всякими сообщениями в связи с туннелем: каким способом будет построен туннель? какая администрация стоит во главе? как туннель будет снабжаться воздухом? каким образом определена и высчитана кривая линия туннеля? и как могло случиться, что линия туннеля, несмотря на то что делает небольшой уклон, оказывается лишь на одну пятидесятую короче морского пути? («Проколи иглой глобус, и ты узнаешь это!») Все эти вопросы волновали и интересовали публику.

В заключение в газетах загорелась новая туннельная война, вызвавшая такой же шум, как и первая.

Враждебная печать выдвигала свои прежние аргументы: никто не в состоянии просверлить такие чудовищные пространства гранита и гнейса на глубине четырех-пяти тысяч футов, никакой строительный материал, а также и люди не выдержат невероятной жары и страшного давления. Весь план должен будет потерпеть жалкое фиаско.

Но дружественная печать убеждала читателей:

«Нужны время, пунктуальность и уверенность! Поезда будут пробегать через этот туннель так же спокойно, как и на поверхности земли. Путешествие из Америки в Европу и обратно не будет находиться в зависимости от стихии, и никому не будет угрожать опасность стать добычей акул где-нибудь среди океана!»

Газеты напоминали катастрофу с «Титаником»[18], когда погибли тысяча шестьсот человек, и участь «Космоса», исчезнувшего в океане с четырьмя тысячами человек!.. Воздушные же суда пока не могут иметь значение для массового сообщения.

В эти недели нельзя было взять в руки ни одной газеты, ни одного журнала, чтобы не натолкнуться на слово «туннель» и не увидеть каких-либо иллюстраций, относящихся к его постройке. Но с ноября известия о ходе работ стали более скудными и, наконец, совсем прекратились. Аллан запретил доступ к своим строительным работам, и поэтому нельзя было помещать новых иллюстраций. Возбуждение, которое газеты поддерживали в публике, улеглось, и туннель превратился в нечто обыкновенное. Интерес общества был прикован к другой сенсационной новинке – международному состязанию в полете вокруг Земли.

Туннель был забыт!

Этого и желал Аллан. Он знал, что первое воодушевление не принесет ему ни одного миллиона долларов. Он намеревался вызвать снова такое же воодушевление, которое будет вытекать не только из сенсации.

В декабре в газетах появилось известие, вызвавшее усиленные толки: питтсбургская Smelting and Refining Company купила за двенадцать с половиной миллионов долларов право на поставку всего необходимого для постройки туннеля материала, вырабатываемого заводским способом. Одновременно появилось известие, что эдисоновская компания биоскопа приобрела исключительное право за один миллион долларов фотографировать и кинематографировать постройку туннеля. Компания объявила на своих громадных плакатах, что она хочет «передать потомству историю величайшего творения человеческого гения». Первые туннельные фильмы компания намеревалась демонстрировать сперва в Нью-Йорке, а затем во всех тридцати тысячах театров земного шара.

Трудно было составить лучшую рекламу для туннеля!

Эдисоновские биоскопы принялись за работу в тот же день, и все двести театров, принадлежащие этой компании в Нью-Йорке, были битком набиты.

На экране воспроизводились известные уже сцены на крыше отеля «Атлантик», затем фонтаны камней, вызываемые взрывами динамита, кормление ста тысяч рабочих, утреннее выступление их на работы. Показан был также рабочий, которому камнем раздавило грудную клетку и который еще дышал. Показано было и кладбище туннельного города с пятнадцатью свежими холмиками. Показаны были канадские дровосеки, вырубающие лес для Аллана, и ряд нагруженных вагонов; на всех были буквы А. Т. С. (Атлантический туннельный синдикат). Этот фильм, длившийся десять минут, производил сильнейшее впечатление. Только товарные поезда – ничего больше! Товарные поезда в Швеции, России, Австрии, Венгрии, Германии, Франции, Англии и Америке. Поезда тянулись бесконечно; они проходили мимо, увозя руду, бревна, уголь, рельсы, листовое железо, трубы. В конце концов зрителям казалось, что они слышат шум бесконечно двигающихся поездов.

В заключение показали коротенький фильм: Аллан отправляется с Гобби на постройки в Нью-Джерси.

Каждую неделю эдисоновский биоскоп показывал какой-нибудь новый фильм, и в нем всегда появлялся Аллан.

За четыре дня до Рождества в Нью-Йорке и во всех маленьких и больших городах американских штатов были выставлены громадные плакаты, перед которыми всегда толкались любопытные, несмотря на предпраздничную деловую лихорадку. Эти плакаты изображали феерический город, море домов с птичьего полета. Никто не видел ничего подобного даже во сне! В центре этого города, который светился, как светится Нью-Йорк в тумане солнечного утра, возвышалось грандиозное здание железнодорожного вокзала, по сравнению с которым вокзалы Гудзон-Ривер, Центральный и Пенсильванский казались детской игрушкой. От вокзала тянулись глубоко лежащие трассы[19], над которыми, так же, как и над главной трассой, ведущей к отверстию туннеля, были перекинуты бесчисленные мосты. Трассы были усеяны арками, фонтанами и цветущими клумбами. Вокруг вокзальной площади тянулись небоскребы, блестевшие тысячами окон: отели, магазины, банки, конторы. А на бульварах и авеню кишела толпа, проносились автомобили, трамваи, воздушные железные дороги… Бесконечные ряды кварталов терялись в туманной дали. На переднем плане, слева, виднелись огромные склады, набережные, доки, пристани, где кипела лихорадочная работа, и возвышался целый лес мачт и пароходных труб. Справа тянулся бесконечный, залитый солнцем песчаный берег, усеянный купальнями, и над ними возвышался роскошный гигантский курортный отель. А под изображением этого сверкающего сказочного города стояла надпись:

«Город Мака Аллана через десять лет».

А сверху две трети этого гигантского плаката были заняты небом, и совсем у края плаката вырисовывался аэроплан. Он казался величиной не больше чайки. Можно было различить, что пилот держит что-то в руках и затем бросает его вниз. Сначала это имело вид песчинок, которые разлетались в воздухе, но они постепенно увеличивались и, достигая города, превращались в листки объявлений, на которых можно было прочесть слова:

«Покупайте места для построек!»

Всё это было придумано Гобби. В его голове постоянно возникали различные планы хитроумных реклам. Этот плакат в тот же день появился во всех больших газетах, а затем весь Нью-Йорк был покрыт такого рода афишами. Во всех конторах, ресторанах, барах, салунах, на станциях, поездах, пароходах – повсюду можно было видеть изображение чудесного города, который Мак Аллан воздвигнет на дюнах. Смеялись, удивлялись, но вечером все уже верили в возможность существования этого города.

– Действительно, этот ловкий парень умеет заставить говорить о себе.

– Bluff! The greatest bluff of the world![20]

Но между десятью кричавшими «Блеф!» всегда находился один, который еще сильнее кричал:

– Блеф? Ерунда!.. Помните, это обещает Мак! Вот увидите! Мак всегда делает то, что говорит!..

Могли ли в будущем появиться такие города? – вопрос, которым занялись многие. В газетах появились ответы знаменитых статистиков, экономистов, банкиров, крупных промышленников. Все авторитеты сходились на том, что уже одно управление туннелем и техническое обслуживание потребуют много тысяч людей, и этого будет достаточно для населения целого города. Пассажирское движение между Европой и Америкой перейдет, по мнению некоторых авторитетов, на три четверти, а по мнению других – на девять десятых к туннелю. Теперь между этими двумя материками находится в пути ежедневно в среднем пятнадцать тысяч человек. С открытием туннеля это движение, несомненно, должно увеличиться в шесть или даже в десять раз. Неслыханные массы людей будут направляться в новые города.

Возможно, что через двадцать, пятьдесят, сто лет эти туннельные города примут такие размеры, которых мы с нашим скромным воображением даже представить себе не можем.

Аллан на следующий день объявил цены на земельные участки. Правда, цена была не так высока, как в Манхэттене, где за квадратный метр уплачивалась тысяча долларов, но всё же его требования многим показались чрезмерными. Дельцы, занимавшиеся перепродажей земель, пришли в неописуемое волнение. Откуда явился этот плут, расстроивший их планы разбогатеть в несколько лет? Откуда он взял право все деньги припрятать в свой карман? Как можно допустить такую спекуляцию?!

Мак скупил по низкой цене бесчисленные гектары никуда не годной земли, а теперь продавал эту землю квадратными метрами! Он продавал землю в своих городах, которых даже и не было еще, в сто и тысячу раз дороже, чем он сам заплатил за нее!

Аллан имел при этом наглость заявить, что эти выгодные условия покупки продержатся только в течение трех месяцев!

Посмотрим, найдутся ли дураки, которые будут платить за простую воду, как за виски!

Однако такие люди нашлись. Как раз те пароходные компании, которые с такой злобой обрушивались на Аллана, первые обеспечили себе участки, где должны были находиться набережные, пристани, доки. Банк Ллойда купил громадный участок, а за ним – и торговый дом Ваннамекера.

Каждый день газеты сообщали о новых закупках земель. Невероятные суммы уплачивались за песок и камень в городе-блефе. Но все боялись опоздать! Часто подобным же образом начинались дела, исход которых невозможно было предсказать! Отступать было нельзя!

Аллан не давал ни минуты отдыха! Он довел всеобщее возбуждение до необходимой температуры и теперь хотел этим воспользоваться.

На четвертый год постройки во всех газетах появилось объявление, приглашающее подписываться на три миллиарда акций; две трети этой суммы должны были пасть на Америку, а одна треть – на Европу. В объявлении сообщались все подробности, касающиеся стоимости постройки, открытия туннеля, его доходности, процентной уплаты, амортизации. Тридцать тысяч пассажиров ежедневно должны уже приносить доход, но, без сомнения, их будет сорок тысяч и больше. Сюда же надо прибавить другие громадные доходы: за фрахт, пневматическую спешную почту, телеграммы…

Всё это были такие цифры, которые никогда не предъявлялись миру.

При чтении их у людей кружилась голова, перехватывало дыхание.

Воззвание было подписано основателями и крупными акционерами синдиката, видными банкирами и промышленниками.

Главой финансового управления назначался, к великому удивлению Нью-Йорка, человек, который всем был известен как правая рука Ллойда – С. Вульф, до сих пор занимавший пост директора в банке Ллойда.

3

Ллойд сам выдвинул Вульфа на это место и связал на веки вечные его имя с туннелем. Портрет Вульфа появился в вечерних газетах: представительный, серьезный, несколько толстоватый джентльмен восточного типа. Толстые губы, энергичный, с горбинкой нос, короткие черные вьющиеся волосы, короткая борода, темные меланхолические глаза. «Начал с торговли старым платьем, теперь финансовый руководитель синдиката с содержанием двести тысяч долларов в год. Говорит на двенадцати языках».

История со старым платьем была басней, которую Вульф однажды сам, шутя, пустил в ход. Но, во всяком случае, он действительно вышел из самых низов. До двенадцати лет он, называвшийся тогда Самуэлем Вольфсоном, копошился в грязи маленького венгерского городка и питался луковицами. Его отец был по профессии могильщик и обмывал мертвых. Тринадцати лет Самуэль поступил учеником в один из банков в Будапеште и пробыл там пять лет. К концу пятого года он, по его выражению, почувствовал, что «платье узко ему». Честолюбие, отчаяние, стыд и жажда власти не давали ему покоя. Он начал учиться с неистовой энергией и быстро овладел языками английским, французским, итальянским, испанским, русским и польским.

Он испробовал разные профессии, вплоть до карманника. Сначала он перебрался в Вену, затем в Берлин. Самуэль Вольфсон искал свою дорогу. Он выучил на память множество сведений из иностранных газет. Через три года поступил за нищенское вознаграждение корреспондентом к одному биржевому маклеру в Берлине. Но в Берлине «платье всё еще было ему узко». Здесь он всё-таки был венгерцем и евреем. Он убедился, что его путь лежит через Лондон, и стал бомбардировать своими предложениями Лондонский банк.

Всё было безуспешно. Лондону он не был нужен, но он, Самуэль Вольфсон, решил заставить Лондон принять себя. Его инстинкт толкнул его к китайскому языку, и его мозг одолел и этот язык. Учился он у одного студента-китайца, для которого доставал вместо вознаграждения почтовые марки. В это время Самуэль жил хуже собаки. Он имел мужество никогда не давать на чай кельнерам, никогда не ездил в трамваях и огромные расстояния проходил пешком, несмотря на боль в ногах вследствие мозолей и плоской ступни; он давал уроки иностранных языков за восемьдесят пфеннигов в час, делал переводы. Денег!.. Денег!.. Он не переставал мечтать о богатстве. Самые смелые надежды роились у него в мозгу. Он не давал себе ни минуты отдыха, не знал ни сна, ни покоя, ни любви. Он сгибал спину под ударами и унижениями, которыми награждала его судьба, но тотчас же выпрямлялся снова. И вдруг решился всё поставить на карту: отказался от места, заплатил тридцать марок за чистку и пломбировку зубов, купил элегантные ботинки, заказал себе английский костюм у лучшего портного и поехал в Лондон как джентльмен. Там, после четырех недель напрасных поисков, ему наконец улыбнулось счастье. В банкирском доме «Тойлер и Терри» он натолкнулся на другого, подобного ему Вольфсона, который уже проделал такую же метаморфозу, как и он. Этот Вольфсон говорил на стольких же языках, как и Самуэль, и заранее торжествовал победу над новым искателем приключений. Но Самуэля спас китайский язык. Это был величайший успех в его жизни. Его соперник был несказанно удивлен, услышав, как новый Вольфсон бойко разговаривал с китайцем-переводчиком по-китайски. Через три дня Вольфсон вернулся в Берлин, но уже не для того, чтобы там оставаться. Теперь он уже был англичанином, благородным туристом, и говорил только по-английски. В тот же вечер он уехал, как пассажир первого класса, в Шанхай, приводя в трепет прислугу спальных вагонов своими требованиями. В Шанхае он чувствовал себя свободнее, он видел перед собой новые горизонты. Но его «платье всё еще было ему тесно». Там он не был англичанином, хотя и старался копировать своих клубных сотоварищей. Он крестился, принял католичество, хотя никто этого не требовал от него. Он сделал сбережения (его старый отец мог теперь бросить свое ремесло могильщика) и уехал в Америку.

Наконец он мог свободно дышать! Наконец он чувствовал на себе спокойное, удобное платье! Перед ним лежал открытый путь, и он мог приложить свою энергию к делу. Он быстро превратился в американца: Самуэля переделал в Сама, Вольфсона – в Вольфа, причем писал свою фамилию через два «о» и выговаривал ее «Вульф», чтобы никому в голову не пришло заподозрить в нем немца. Окончательно отказавшись от английского акцента, он сбрил свои английские усы, стал говорить в нос, громко и оживленно, первый снимал пиджак во время жары и ходил по улице в одном жилете. Он разваливался по-американски в кресле чистильщика сапог. Однако время превращений уже прошло. Это было ему нужно раньше, чтобы сделаться тем, чем он стал, но теперь – точка!

Несколько лет он работал на бирже хлопка в Чикаго, а затем перекочевал в Нью-Йорк. Его знания, талант и неслыханная работоспособность быстро выдвинули его в первые ряды биржевых дельцов. Он наконец нашел свое место, обойдя земной шар, и мог топтать теперь других, как прежде топтали его. Он принял важную осанку, бросил прежние развязные манеры биржевого маклера и в доказательство, что может поступать как угодно, отпустил маленькие бакенбарды, придав своему лицу индивидуальный характер.

В Нью-Йорке на его долю выпало такое же счастье, как в Лондоне за несколько лет до этого. Он натолкнулся на второго С. Вульфа, но только на Вульфа огромного калибра. Он натолкнулся на Ллойда. В то время С. Вульф не занимал еще видного места на главной бирже, но судьба захотела, чтобы он провел на бирже небольшой маневр против Ллойда. Вульф сделал два искусных шахматных хода, и Ллойд, прекрасный знаток такого рода игры, почувствовал сразу, что здесь ему пришлось столкнуться с настоящим талантом. Ллойд привлек Вульфа в свое предприятие. Вульф поднимался всё выше и выше. Он не успокоился, пока не достиг самых высоких финансовых сфер. И вот в возрасте сорока двух лет, немного ожиревший, наживший астму, он занял видный пост в синдикате атлантического туннеля.

На всем своем длинном и трудном пути он сделал только одну короткую паузу: в Чикаго он влюбился в хорошенькую венку и женился на ней. Однако красота этой венки быстро увяла. Она превратилась в сварливую, вечно хворую супругу, преследовавшую его своей ревностью. За шесть недель до приглашения его в синдикат жена Вульфа умерла. Вульф поместил своих двух сыновей в пансион, не в Европе, а в Бостоне, где из них должны были сделать образованных американцев, и почувствовал себя наконец свободным.

Он устроил одной молоденькой, белокурой шведке, обучавшейся пению, квартиру в Бруклине и затем начал свою работу в синдикате.

В первый же день он знал по именам весь свой огромный штат: директоров, кассиров, бухгалтеров, клерков, стенографисток. Во второй – взял в руки все бразды правления, а на третий – всё шло так, как будто он на этом посту был уже много лет.

Ллойд рекомендовал Аллану Вульфа как самого выдающегося финансового деятеля. Личность Вульфа была не очень симпатична Аллану, но через несколько дней он должен был признать, что работник Вульф удивительный.

4

Как только была опубликована подписка на акции, туннель начал проглатывать деньги. Акция стоила тысячу долларов, а шеры – сто, двадцать и десять долларов. Громадный зал Нью-Йоркской биржи дрожал от страшного шума и гула толпы в день выпуска акций, хотя уже давно на денежном рынке не появлялось бумаг, будущность которых было бы так трудно предвидеть, как будущность этих акций.

Вульф за много недель до этого проводил ночи в спальном вагоне, разъезжая по стране и стараясь определить, какое положение занимает по отношению к синдикату крупная промышленность, наиболее заинтересованная в туннеле. Он не заключал ни одного договора, пока не убеждался в том, что его будут поддерживать. И действительно, в первый же день подписки агентами крупной промышленности было приобретено акций на семьдесят пять миллионов долларов.

Плотина была прорвана…

Но Аллан прежде всего хотел получить деньги от масс. Туннель должен быть построен не на деньги одной только кучки капиталистов и спекулянтов. Он должен сделаться собственностью народа, Америки, всего мира!

И трудовые деньги не заставили себя ждать.

Люди всегда удивляются смелости и богатству. Смелость – это торжество над смертью, богатство – торжество над голодом. А ничего на свете люди так не боятся, как смерти и голода!

Неспособные к творчеству, они всегда набрасываются на чужие идеи и согревают и воспламеняют ими свою душу, чтобы убежать от собственной глупости и скуки. Большинство газетных читателей состоит именно из таких людей, которые трижды в день, за газетой, воодушевляются судьбой неизвестных им лиц. Сюда же относятся и миллионы зрителей, восхищающихся изумительными прыжками, сопряженными с опасностью для жизни, и всякого рода головоломными штуками, испытывая при этом тайную досаду и горечь по случаю собственного бессилия и нищеты. Лишь немногие могут позволить себе роскошь пережить что-нибудь выдающееся. Остальным не хватает для этого времени, денег и храбрости. Жизнь ничего не дает им. Они бывают только захвачены ее водоворотом. Тот, кто терял голову, пугался и падал, того давили колеса жизни и никто о нем не заботился. Сострадание стало роскошью. Старые культуры уже обанкротились и едва заслуживали внимания. Что давали эти культуры? Немного искусства, немного религии, христианской науки, армия спасения, теософия и спиритическое жульничество – ровно столько, сколько нужно для удовлетворения духовных потребностей небольшой кучки людей. Немного дешевых развлечений: театры, кинематографы, боксерские состязания и музыка, когда на два часа останавливается машина трудовой жизни, – вот и всё, чтобы немного отдохнуть. Многие не развлекались, а усиленно занимались физическими упражнениями для укрепления тела, чтобы у них хватило сил тянуть жизненную лямку. Эти упражнения называли они спортом.

Жизнь катилась быстро и бессмысленно. Хотелось услышать новую мелодию, а не повторение старой уличной песенки.

И Аллан сделал это. Он создал новую мелодию из лязга железа и треска электрических искр, и она всем была понятна: это была современная мелодия, такт которой слышался в грохоте поездов воздушной железной дороги, проносившихся над головой.

Аллан не обещал никаких небесных благ, он не утверждал, что у человеческой души семь ступеней совершенства, не манил обещаниями в далеком будущем. Он воплощал настоящее. Он обещал то, что было понятно для всех: он хотел проделать дыру в земле… и только!

Но, несмотря на простоту его проекта, каждый сознавал, что он необычайно смел. И притом – всех ослепляли миллионы!

Сначала деньги «маленьких людей» притекали скудно, но потом потекли целыми потоками. Вся Америка загудела словами «туннельные акции», которые раздались сперва лишь в Нью-Йорке, Чикаго, Сан-Франциско.

Вспомнились акции других промышленных компаний, покупка которых многим доставила богатство. Туннельные же акции в этом отношении могли затмить все, выходившие раньше. Тут дело шло не о том, чтобы заработать на тысячу долларов больше или меньше, а о том, чтобы обеспечить себя на всю жизнь.

Целыми неделями поток людей двигался по гранитной лестнице синдиката. Хотя эти акции и шеры можно было покупать в разных других местах, но каждому хотелось получить их свеженькими, из самого источника.

Сюда приходили кучера, шоферы, кельнеры, служащие у лифта, клерки, продавщицы, ремесленники, воришки, евреи, христиане, французы, немцы, русские, поляки, армяне, турки – люди всех национальностей, всех оттенков кожи; все они стекались сюда, к зданию синдиката, и вели здесь оживленные разговоры об акциях, шерах, дивидендах и барышах. Запах денег носился в воздухе.

Не казалось ли всем, что банковые билеты сыплются из серого зимнего неба на Уолл-стрит?

Иногда толпа была так велика, что служащие не успевали прятать в кассу поступавшие взносы. Они просто, как в далекие дни синдиката Франклина, бросали деньги на пол и продолжали принимать взносы, стоя по самые лодыжки в банковых билетах. Служители же только и делали, что выносили деньги из кассы бельевыми корзинами. И этот непрерывный денежный ноток постоянно возрастал, зажигая в глазах людей, толпившихся у окошечка кассы, какую-то безумную алчность. Стояло им бросить лишь горсть денег в эти окошечки, и они, бывшие до сих пор только машинами, автоматами, становились людьми! Они отходили от кассы, чувствуя легкое головокружение, опьяненные мечтами, с блеском в глазах. Миллионеры!..

В Чикаго, Сент-Луисе, Фриско, во всех больших и маленьких городах Соединенных Штагов разыгрывались подобные же сцены. Нельзя было найти ни одного фермера, ни одного ковбоя, ни одного рудокопа, который не спекулировал бы акциями синдиката «Атлантический туннель».

А туннель с жадностью поглощал деньги, точно гигантское чудовище, одержимое неутолимой жаждой…

5

Огромная машина работала с величайшей быстротой, и Аллан заботился о том, чтобы темп этот не изменялся. Его принципом было исполнять работу в половину того времени, которое предназначалось.

Все, приходившие в соприкосновение с Алланом, невольно заражались его темпом. В этом была сила Аллана.

Огромное тридцатидвухэтажное здание синдиката, как человеческий улей из железа и бетона, шумело от непрерывной работы. Восемьсот комнат были заняты директорами, клерками и стенографистками. Двадцать лифтов, не переставая, двигались вверх и вниз. Некоторые из них останавливались только на десятом, двадцатом или последнем этаже. Ни одна пядь не оставалась неиспользованной в этом тридцатидвухэтажном здании. Всю ширину четырех верхних этажей занимала картинка-реклама, придуманная Гобби и сооруженная из многих тысяч электрических лампочек. Она изображала гигантскую карту Атлантического океана, его берега и острова, представленные разноцветными огнями. На голубой поверхности океана, ближе к берегам Европы, виден был пароход. А внизу, под светящейся голубой лентой волн, изгибалась красными огнями линия туннеля, ведущая через Бермудские и Азорские острова к берегам Испании и Франции. И в то время, когда пароход на поверхности океана оставался почти неподвижным, по туннелю взад и вперед сновали сверкающие огнями поезда из шести вагонов, пробегавшие всё расстояние за пять секунд!..

Над картиной поднимался светящийся туман, среди которого выделялась гигантская ослепительно-белая надпись: «Атлантический туннель».

В этой возбужденной, лихорадочной атмосфере Аллан чувствовал себя превосходно. Его глаза утратили детское выражение; взгляд стал твердым и проницательным. Даже рот изменился: губы стали полнее, и на них всегда играла чуть заметная улыбка. У него был здоровый аппетит, он хорошо спал и спокойно работал.

Зато Мод поблекла и потеряла свою прежнюю юношескую свежесть. Она стала зрелой женщиной. Мод страдала. В феврале и марте она провела несколько чудных недель, которые вознаградили ее за скучную и пустую жизнь зимой. Она побывала с Маком на Бермудских и Азорских островах и в Европе. Во время морского путешествия Мак не покидал ее ни на один час, и тем труднее ей было переносить свое одиночество по возвращении в Бронкс. Мак находился постоянно в разъездах и жил в поездах прямого сообщения между Чикаго, Питтсбургом, Буффало, Туннельным городом и пунктами работ по берегам океана. В Нью-Йорке его ждала всегда гора работы.

Он ездил в Бронкс даже чаще, чем обещал, но всегда привозил с собой работу, которую нельзя было откладывать. Часто он приезжал только затем, чтобы поспать, выкупаться и позавтракать, и тотчас же уезжал обратно.

В апреле снова появилось солнце на небе. Мод начала гулять по парку с Эдит, которая бойко бегала около нее. Они опять посещали зоологический сад, стояли подолгу у клеток с обезьянами, Эдит каталась на крошечном пони, бросала хлеб медведям, смотрела маленьких львят. Так проходило время среди дня.

Иногда Мод осмеливалась отправиться с ребенком в шумное, пыльное Сити, испытывая желание видеть движение и жизнь. Обыкновенно она останавливалась на своем любимом пункте возле Аквариума. Здесь были скамьи. Мод садилась, а Эдит бегала или играла в песке. Мод смотрела на бухту Гудзонова залива, по которому в разных направлениях сновали десятки судов. Вдали, в солнечном тумане, рисовался светлый силуэт Статуи Свободы, как бы парящий над водой. Из пароходных труб струился белый пар, из бухты доносились пронзительные свистки буксирных пароходов и глухой рев корабельной сирены. Иногда совсем вблизи слышался свисток приближавшегося парохода, и громаднее судно, палуба которого была усыпана людьми, проходило мимо, рассекая грязные воды залива.

– Эдит, пошли привет пароходу! – говорила Мод.

Эдит поднимала голову, размахивала в воздухе маленьким ведерком и кричала пронзительно, как свисток парохода…

Мод снова усердно принялась за музыку. Она начала брать уроки. Несколько недель она посещала все большие концерты; сама играла на двух благотворительных вечерах. Музыка доставляла ей наслаждение, но всегда к этому примешивалась мучительная скрытая тоска. Мод музицировала всё реже и наконец совсем прекратила свои занятия. Она стала посещать публичные лекции по воспитанию детей, гигиене и этике. Ее имя даже появилось в списке дам Комитета вспомоществования инвалидам и воспитания сирот, который представлял собою одну из тех современных амбулаторий, где перевязываются раны, нанесенные немилосердной борьбой за существование…

Однако она всё же не могла заполнить пустоты жизни, которую ощущала. По вечерам она всегда звонила Маку, и ей становилось легче, когда она слышала в телефоне его голос.

– Ты приедешь сегодня к обеду, Мак? – спрашивала она с тревогой.

– Сегодня?.. Нет… сегодня нельзя. Но завтра я приеду… Устрою это. Как себя чувствует Эдит?

– Лучше, чем я, Мак! – Но Мод смеялась при этом, чтобы не огорчать мужа.

– Можешь подвести ее к телефону?

Мод, счастливая, что он вспомнил о ребенке, поднимала Эдит к телефону, и та что-то болтала отцу в аппарат.

– Ну, прощай, Мак! Сегодня, так и быть, я не сержусь, но завтра тебе не будет никакого снисхождения. Слышишь?..

– Да, слышу. Завтра непременно. Спокойной ночи, Мод!

Но всё чаще случалось, что Леону не удавалось оторвать Мака от дела и заставить его подойти к телефону. И Мод, несчастная и раздраженная, бросала трубку и начинала плакать.

По вечерам она читала. Но скоро решила, что большинство книг лжет. Жизнь совсем не такова! Случалось, однако, что в какой-нибудь книжке она находила подтверждение своего горя. Тогда, совершенно расстроенная, в слезах, она ходила взад и вперед по пустым, безмолвным комнатам. И вот ей пришла в голову чудесная мысль самой написать книгу! Это будет совсем особенная книга, и она поразит Мака. Мысль эта опьянила ее. Целый день Мод бродила по городу, думая о книге и ища подходящую тетрадь в переплете. Наконец она нашла то, что ей было нужно: дневник в переплете из крокодиловой кожи и с изящной желтоватой бумагой. Сейчас же после обеда она написала на первой странице: «Жизнь моей маленькой дочурки Эдит и то, что она говорила. Записано ее матерью Мод». На второй странице она написала: «Да хранит судьба мою дорогую Эдит!» На третьей: «Моя маленькая дорогая дочка родилась…»

Эту книгу она предназначала в подарок Маку к Рождеству. Работа увлекла ее и заполнила много одиноких вечеров. Мод тщательно записывала все мелочи, забавные слова и выходки девочки, все ее наивные и мудрые вопросы и замечания. Но иногда она забывала о книге и снова погружалась в собственные мысли и заботы.

Она жила от воскресенья до воскресенья – Мак приезжал домой.

Эти дни были для нее праздником. Она украшала дом, приготовляла изысканные блюда. Но иногда Мак не мог приехать и в воскресенье. Один раз его вызвали в Буффало, в другой раз он привез с собой инженера Шлоссера и весь день провел с ним в обсуждении технических вопросов.

Однажды Мод явилась в необычное время во дворец синдиката и послала Леона сказать Маку, что ей надо его видеть.

Она ждала его в столовой, рядом с рабочим кабинетом Мака, и слышала, как чей-то голос перечислял названия различных банков.

Она узнала голос С. Вульфа, которого терпеть не могла.

Вдруг он замолчал, и Мод услышала, как Мак крикнул:

– Сейчас! Скажи сейчас, Леон!

Леон шепотом передал ей ответ.

– Я не могу ждать, Леон…

Китаец в смущении взглянул на нее и бесшумно вышел. Но тотчас же после этого вошел Мак, разгоряченный работой и в самом лучшем настроении.

Он нашел Мод горько плачущей.

– Мод, что случилось? Что-нибудь с Эдит? – спросил он с испугом.

Мод зарыдала сильнее. Да! Да! Он думал только об Эдит, а не о ней. Разве с ней не может что-нибудь случиться?

Как ребенок, начавший плакать, она не могла остановиться.

– Я не в силах больше жить так! – прошептала она.

Мак постоял с минуту в смущении и наконец, положив ей на плечо руку, сказал:

– Слушай, Мод, ведь я же не виноват, что инженер Шлоссер испортил нам последнее воскресенье! Ведь он приехал со своей станции и не мог остаться больше двух дней.

– Это так… пусть… Но вчера… вчера был день рождения Эдит!.. Я ждала… я думала…

– День рождения Эдит? – растерянно повторил Мак.

– Да. Ты об этом забыл!

Мак стоял сконфуженный и смущенно говорил:

– Не понимаю, как я мог… Еще третьего дня я думал об этом! – Помолчав немного, он прибавил: – Слушай, дорогая, у меня теперь в голове сколько дел… Но ведь это только до тех пор, пока всё будет налажено…

Мод вскочила, заливаясь слезами, вся красная от волнения, и топнула ногой.

– Всегда то же самое! – крикнула она. – Я слышу это уже много месяцев! О, что это за жизнь!

Она упала в кресло и, уткнувшись лицом в платок, снова разрыдалась. Мак стоял около нее, красный и смущенный, как школьник. Никогда он не видел Мод в таком состоянии.

– Ну, послушай, Мод! – начал он. – Работы у меня столько, что я едва могу справиться с нею теперь. Но потом будет лучше…

И он стал просить ее быть терпеливее, развлекаться, посещать театры, концерты.

– О, я всё это испытала! Скучно!.. И всё ждать и ждать!..

Мак качал головой и беспомощно смотрел на Мод.

– Что же мне с тобой делать, девочка? – тихо спросил он. – Может быть, ты съездила бы на несколько недель к себе, в Беркшайр?

Мод подняла на него заплаканные глаза.

– Ты от меня хочешь избавиться, отослать меня?

– Ах, нет, нет! Я хочу устроить тебя так, чтобы тебе было лучше, дорогая моя! Мне тебя жаль… Так жаль…

– Я не хочу, чтобы ты жалел меня, не хочу!.. – И она снова зарыдала.

Мак усадил ее к себе на колени, ласкал и старался успокоить обещаниями.

– Завтра вечером я приеду в Бронкс, – сказал он в заключение, точно этим всё приводилось в порядок.

– Хорошо, – сказала Мод, вытирая распухшее от слез лицо, – но если ты приедешь позже половины девятого, то я разведусь с тобой! – Она густо покраснела, когда произнесла эту фразу. – Я часто думала об этом, да, Мак!.. Не смейся! Так нельзя обращаться с женой… – Она обняла его и, прижавшись горячей щекой к его смуглому лицу, прошептала: – О, я так люблю тебя, Мак, так люблю!..

Ее глаза блестели, когда она спускалась в лифте с тридцать второго этажа. Она чувствовала себя спокойнее, и на сердце у нее было тепло, но она стыдилась немного своего поведения. Она вспоминала смущение Мака, его беспомощный, огорченный вид и скрытое изумление, что она так мало понимает, как необходима вся эта работа.

«Ах, я глупая гусыня! – бранила она себя. – Ну что Мак будет думать обо мне? Что у меня нет ни терпения, ни мужества, ни понимания? И как глупо было лгать ему, что я часто думаю о разводе!..»

Эта мысль лишь в то мгновение пришла ей в голову.

– Да, я вела себя как настоящая гусыня, – проговорила она вполголоса, когда садилась в экипаж, и тихонько засмеялась, чтобы прогнать неловкость, которую ощущала, вспоминая свое поведение.

Мак приказал Леону «вышвырнуть» себя из конторы ровно в три четверти восьмого. Тотчас же побежал он в магазин, накупил подарков для Эдит и Мод без долгого выбора, потому что он ничего не смыслил в такого рода вещах.

«Мод права», – думал он, когда мчался на автомобиле по длинной и прямой, как шнур, Лексингтон-авеню, простирающейся на шесть миль. Он размышлял о том, как устроить в будущем дела так, чтобы ему можно было больше времени посвящать семье, но ничего не мог придумать. Работы становилось с каждым днем всё больше и больше…

«Что же мне делать? – думал он. – Если бы я мог заменить кем-нибудь Шлоссера! Он такой несамостоятельный!..»

Вдруг он вспомнил, что у него в кармане несколько важных писем. Он перечитал их, поставил свою подпись и велел остановиться у почтового отделения, чтобы бросить письма. Было двадцать минут девятого.

– Поезжай по Бостонской дороге, Анди! – сказал он шоферу. – Дай полный ход! Только не задави никого!..

Автомобиль полетел по дороге. Мак положил ноги на сиденье и, закурив сигару, утомленно закрыл глаза. Он уже начал дремать, когда автомобиль вдруг сразу остановился. Дом был ярко освещен.

Мод, как девочка, сбежала с лестницы и бросилась на шею Маку.

– О, какая я глупая, Мак! – воскликнула она, не стесняясь шофера. – Теперь я буду терпеливее и никогда больше не буду жаловаться! Клянусь тебе, Мак!

6

Мод сдержала слово, но это далось ей нелегко. Она не жаловалась больше, когда Мак не появлялся в воскресенье или же привозил с собой столько работы, что едва мог посвятить жене несколько минут. Она знала, что Мак взял на себя такой труд, который был не под силу обыкновенному человеку. Она не должна увеличивать его бремя. Наоборот, она должна постараться скрасить ему, насколько это возможно, те немногие часы отдыха, которые он оставлял себе. Поэтому она стремилась быть всегда веселой в его присутствии, хотя перед этим по целым дням тосковала. И, странно, Мак никогда не спрашивал ее ни о чем, и ему в голову не приходило, что она может страдать…

Лето прошло. Наступила осень, и парк Бронкса принял унылый вид от пожелтевших листьев. Мак спросил ее вдруг, не хочет ли она переехать в Туннельный город. Она была поражена. Мак думал, что так будет лучше, и только опасался, что она, пожалуй, будет там скучать в одиночестве…

– Будет не хуже, чем в Бронксе, Мак! – ответила Мод, засмеявшись.

Переселение должно было состояться весной. Но Мод, приготовляясь к этому, часто со страхом думала: «Что я буду делать в этой цементной пустыне?»

Она должна найти какое-нибудь дело для себя… Мод решила, что она будет работать в больнице Туннельного города, и поэтому начала заниматься в детской клинике доктора Вассермана.

Она хотела сохранить это в тайне от Мака, но выдержала недолго и поделилась с ним своими планами.

– Не смей смеяться, Мак, это серьезно! – сказала она. Мак был удивлен.

– Ты уже начала заниматься в клинике? – спросил он.

– Да, Мак, уже четыре недели. Теперь, когда я приеду в Туннельный город, у меня будет дело, иначе я не выдержу.

– Пожалуй, это будет хорошо, Мод, если ты найдешь себе занятие, – сказал он. – Только зачем же это должна быть непременно больница?.. – Но вслед за тем он весело рассмеялся: он представил себе свою маленькую Мод в костюме сиделки!..

– Чего доброго, ты потребуешь большое жалованье? – заметил он.

Мод была немного раздосадована его шуткой. Очевидно, он смотрел на это как на каприз, как на детскую игру. Он не верил в ее стойкость, не понимал, что работа стала для нее потребностью. Ее огорчало, что он не дает себе труда понять ее.

«Прежде меня это совсем не огорчало, – думала она на следующий день. – Должно быть, и я стала другая!»

И Мод, терзавшаяся день и ночь, потому что она потеряла уверенность в своем счастье, начала понимать теперь, что женщине нужно нечто большее, нежели только любовь и поклонение.

Вечером она была одна. Лил дождь, на дворе было холодно, и она делала записи в своем дневнике.

Она записала некоторые выражения маленькой Эдит, ясно обнаруживавшие наивную жестокость и детский эгоизм ее дочки. Впрочем, эти черты свойственны всем детям, и Мод не забыла упомянуть об этом; затем ее мысли унеслись дальше…

«Мне кажется, – писала она, – что только матери и жены могут быть самоотверженными. Дети и мужья не обладают этим качеством. Мужчины отличаются в этом отношении от детей только тем, что они могут быть самоотверженными и не думают о себе лишь в ничтожных, чисто внешних и – я бы сказала – несущественных вопросах. Они совершенно неспособны пожертвовать своими глубокими чувствами и желаниями ради любимой женщины. Мак – мужчина, и потому он такой же эгоист, как и все мужчины. Я не могу не сделать ему этого упрека, хотя и люблю его всем сердцем».

Убедившись, что Эдит спит, она накинула шарф и вышла на веранду. Здесь она села в плетеное кресло, вслушиваясь в шум дождя. Юго-западная часть неба была окрашена темным заревом – Нью-Йорк…

Когда она вернулась в свою комнату, ее взгляд упал на раскрытый дневник на письменном столе. Она прочла еще раз свою заметку, покачала головой и приписала внизу:

«Через час после того, как я сидела на веранде и слушала, как шумит дождь. Не делаю ли я Маку несправедливых упреков? Не эгоистична ли я сама? Разве Мак требует чего-нибудь от меня? Не я ли требую от него жертвы? Я думаю, что всё, написанное мною раньше, просто глупость. Сегодня я не могу больше искать, где правда. Хорошо шумит дождь… Он приносит покой и сон. Мод, маленькая глупышка Мака».

Часть третья

1

А тем временем бурильные машины Аллана в пяти главных пунктах работ внедрились уже на многие мили внутрь мрака. Отверстия туннеля казались грозными воротами, ведущими в подземный мир.

Из этих ворот днем и ночью выходили бесконечно длинные поезда, двигавшиеся со скоростью экспрессов. Они увозили камень и подвозили рабочих и материал для постройки. Двойные штольни походили на огромные раны, воспаленные, почерневшие, источавшие гной и поглощавшие всё новые количества свежей крови. А там, в глубине, бесновался тысячерукий человек!

Работа Аллана не была обычной работой, которую знал до сих пор мир. Это было бешенство, адская борьба из-за каждой секунды. Мак прокладывал себе дорогу через камень.

С прежними методами работы, даже при его машинах и новой стали, ему понадобилось бы на постройку туннеля тридцать лет. Но он работал не восемь часов ежедневно, а двадцать четыре. Работал и по праздникам, и умел заставить своих людей делать в четыре часа ту же самую работу, которую они делали в восемь часов обыкновенным темпом. То место, где работала бурильная машина, известно было у туннельных рабочих под именем «ада». Там царил ужасающий шум, и все рабочие в большей или меньшей степени становились глухими, хотя и затыкали уши ватой. Под натиском бура, изобретенного Алланом, скала оглушительно визжала, кричала, как тысячи перепуганных детей, хохотала, как толпа безумцев, и, наконец, гремела, как водопад.

Ничего нельзя было расслышать в этом адском шуме, и все приказания отдавались оптическими сигналами. Гигантские прожекторы бросали яркий свет, то белый, то кроваво-красный, в хаос обливающихся потом и копошащихся человеческих тел, падающих камней, на которые были похожи и человеческие тела, на облака пыли. А посреди этого хаоса катилось, дрожа, серое, покрытое пылью огромное чудовище, напоминавшее чудовищ первобытных времен, ворочавшихся в пыли, – бурильная машина Аллана. Она походила на гигантскую панцирную каракатицу, в брюхе которой были кабель и электромоторы, в черепе – голые человеческие тела, а хвостом служили провода и проволоки, тянувшиеся за ней. Чудовище сотрясалось, как бы охваченное первобытною яростью, и с наслаждением, рыча и завывая, въедалось в камень. Его щупальцами и губами были буры с наконечниками из алланита, пустые внутри и постоянно охлаждаемые водой. А через эти полые трубы чудовище извергало в проделанные в камне отверстия взрывчатое вещество. Меняя свой цвет, как морская каракатица, чудовище отодвигалось назад, окутанное красноватым туманом, и затем снова ползло вперед. Вперед и назад, день и ночь, весь год без остановки!..

Как только цвет чудовища изменялся и оно отодвигалось назад, толпа рабочих быстро взбиралась по скалистой стене, скручивала проволоки, висящие из отверстий, и, точно гонимая ужасом, тотчас же бросалась назад. Раздавались взрыв и грохот. Разрушенная скала бросалась с угрозами за бегущими, но дождь из камней обрушивался на панцирные щиты машины. Поднимались облака пыли, освещенные красным сиянием. Внезапно всё освещал ослепительно-белый свет, и толпы полуголых людей устремлялись в облака пыли и выбрасывали еще дымящуюся кучу обломков прямо в гигантскую пасть чудовища. Оно перемалывало всё своими страшными челюстями и выводило через заднее отверстие наружу в виде бесконечного потока камней…

Сотни черных чертей, обливавшихся потом, старавшихся сохранить равновесие на катящихся камнях, тянули цепи, кричали, быстро разгребали камень. Скорей, скорей убрать обломки с пути чудовища! Повсюду у его покрытого грязью серого тела копошились человечки. Они проделывали отверстия в скалах сверху, по бокам, внизу, чтобы их можно было во всякое время наполнить патронами и взорвать.

Адская, лихорадочная работа кипела вокруг машины, и такой же грохот раздавался позади нее, откуда вытекал бесконечный поток камней. Камни надо было убирать, чтобы машина могла немедленно отодвинуться на двести метров назад, и ждать взрыва.

Как только камень начинал сыпаться из брюха машины на вечно движущуюся заднюю решетку, на нее прыгали самые сильные рабочие, опоясывали цепями такие обломки скалы, поднять которые было возможно без особых приспособлений, и прикрепляли цепи к кранам, и краны поднимали камни.

И вечно движущаяся решетка позади машины, пожиравшей камень, просеивала каменные обломки, которые с треском сыпались в низкие железные тележки, похожие на тачки углекопов. Тачки этой бесконечной вереницей переводились с помощью соединительного пути, делающего полукруг, с левого пути на правый и задерживались под решеткой столько времени, сколько нужно было, чтобы забрать обломки скал. Нагруженные тачки увозились электрическим маленьким локомотивом. Группы людей с бледными лицами, с кашей из грязи на губах, возились около решетки и тележек, откатывали камни, рыли, работали лопатами и кричали. Яркий свет прожекторов безжалостно освещал их, в то время как воздух вентиляторов свистел вокруг них, как ураган.

Работа с бурильной машиной была крайне тяжелой, и ежедневно оказывались раненые, а часто и убитые.

Через четыре часа такого остервенения наступала смена. Совершенно истомленные, сварившиеся в собственном поту, бледные и почти терявшие сознание от сердечной слабости, люди падали на мокрые камни вагона и мгновенно засыпали, чтобы проснуться только на следующий день.

Сотни рабочих убегали из «ада», многие погибали после непродолжительной работы. Но всегда на их место являлись новые!

2

Маленькие подземные локомотивы перевозили нагруженные тачки по туннелю до того места, где стояли большие вагоны. Тачки поднимались кранами, и содержимое их высыпалось в вагоны. Когда все вагоны были нагружены, поезд отправлялся, а на его место приходил новый, с материалом и людьми. В течение часа приходило и уходило двенадцать, а иногда и больше поездов.

К концу второго года американские штольни продвинулись уже на девяносто пять километров вперед, и на всем этом огромном пространстве не прекращалась эта спешная работа. Аллан требовал всё большего и большего напряжения – ежедневно, ежечасно. Без церемонии увольнял он инженеров, которые не могли дать требуемого числа кубических метров в сутки, безжалостно рассчитывал ослабевших рабочих.

Там, где проезжали железные тачки, рабочие заняты были укреплением стен туннеля. Техники прокладывали электрические кабели и трубы для воды и накачивания воздуха. У поездов суетились рабочие, разгружавшие их.

Через каждые триста метров группа грязных людей лихорадочно работала с перфораторами (ручными бурами) у стены штольни, между столбами и подпорками. Они пробивали в стене нишу в рост человека. Когда раздавались свистки приближающегося поезда, они бросали работу и разбегались. Но скоро ниша становилась настолько глубока, что работающим там можно было уже не беспокоиться относительно проходящих мимо поездов, и после нескольких дней работы за стеной слышалась пустота; они взрывали преграду и оказывались в параллельной штольне, где так же бежали поезда, как и в той штольне, откуда они начали пробивать поперечный коридор. Затем эта группа рабочих проходила вперед по штольне триста метров и начинала пробивать следующий поперечный проход. Такие поперечные проходы должны были соединять параллельные главные штольни туннеля через каждые триста метров на всем его протяжении. Они служили для вентиляции, для запасных складов и для сотни других целей.

За группой рабочих, пробивавших эти поперечные галереи, следовала по пятам другая группа, задача которой состояла в том, чтобы эти маленькие галереи, соединявшие обе главные штольни, тщательно укрепить, облицевав кирпичом и каменными плитами. Год за годом они только и делали это. Но каждая двадцатая поперечная галерея оставлялась в том виде, в каком она была по окончании работ по прорытию. Дальше, вперед!

А у двадцатой поперечной галереи останавливался поезд. Почерневшие рабочие выпрыгивали из вагонов и, взвалив на плечи буры, железные подпорки, мешки с цементом, рельсы и шпалы, с быстротой молнии бросались в нее, когда позади уже нетерпеливо звонили задержанные поезда. Дальше! Поезда мчались. Поперечная галерея проглатывала почерневших рабочих, буры впивались в стены галереи, камни сыпались, галерея становилась всё шире и шире, железо и бетон покрывали ее стены, потолок; через нее прокладывался рельсовый путь. Это была короткая соединительная ветка.

Эти ветки имели огромное значение: они давали возможность в любой момент через каждые шесть километров переводить вагоны и нагруженные камнем поезда из одной штольни в другую, что очень облегчало и ускоряло движение поездов.

Там, где есть «ад», там есть и «чистилище». В том месте работ, которые называли чистилищем, туннель уже был расчищен. Здесь было много простора; вагоны катились непрерывно, наполненные людьми. Работа начиналась одновременно в ста метрах: канонада, трубные сигналы, сверканье прожекторов. Штольни увеличивались до необходимой ширины и высоты. Здесь стоял такой шум, как если бы тяжелые орудия бомбардировали броненосец. Туннель в этой части уже получал окончательную отделку. Старые рельсы снимались. Стены и пол укреплялись железными брусьями и заливались бетоном. Шла напряженная работа: повсюду виднелись искривленные рты, вздувавшиеся мускулы, на висках бились жилы, тела прижимались друг к другу. Рабочие тащили огромные железные двойные брусья, которые должны были сделаться рельсом туннельных поездов (туннельная железная дорога должна была быть однорельсовой). Группы инженеров с инструментами и аппаратами для измерений лежали на земле и работали, обливаясь потом, оставлявшим грязные полосы на их полунагих телах. Брусья в четыре метра длиной и восемьдесят сантиметров толщиной заливались бетоном. Затем укладывались шпалы. Сотни людей, точно муравьи, тащившие соломинку, волочили тяжелые, тридцать метров длиной, рельсы, которые укреплялись на шпалах. За ними ползли другие, тащившие тяжелые железные ребра, которые, соединяясь вместе, должны были образовать род железной клетки, имевшей форму эллипса. Все части были сделаны из толстого железа и плотно привинчивались одна к другой, и все такие клетки тщательно прикреплялись одна к другой. Железные ребра клеток заливались бетоном, и таким образом туннель получал свой панцирь из железобетона толщиной в один метр, и никакая сила в мире не смогла бы разрушить его…

По обеим сторонам рельсов прокладывались трубы всех размеров: трубы для телефонных и телеграфных проводов, огромные трубы для воды и воздуха (машины безостановочно, днем и ночью, накачивали в штольни воду и воздух), специальные трубы для пневматической почты. Поверх труб сыпались песок и щебень и прокладывались шпалы и рельсы для обыкновенных грузовых поездов, – солидный железнодорожный путь, позволявший поездам с материалом и камнями идти с быстротой скорых поездов.

Как только скрепились последние ребра клетки, был готов и путь на протяжении шести километров. Поезда уже шли в то время, когда каменщики еще висели на железных скрепах.

На расстоянии тридцати километров от бурильной машины туннель был уже готов.

3

Но это было еще не всё. Тысячу мелочей нужно было предусмотреть заранее. Как только американские штольни соединятся со штольнями, идущими им навстречу от Бермудских островов, всё это пространство надо будет приспособить к правильному движению поездов. Аллан давно уже подробно проработал свои планы. Через каждые двадцать километров должны были находиться маленькие станции в скале, где будут жить сторожа линии. Через каждые шестьдесят километров Аллан проектировал станции большего размера, а через двести сорок километров – большие станции. Все эти станции служили складами для запасных аккумуляторов, машин и съестных припасов. На больших станциях находились трансформаторы, вентиляционные и охлаждающие машины, станции высокого вольтажа. Кроме того, нужно было продолжить еще боковые штольни, где могли бы найти себе место запасные поезда. Для всех этих работ нужны были батальоны рабочих, которые всё далее и далее внедрялись в каменный массив и отделяли от него целые лавины камня.

Как вулкан во время извержения, устья туннеля днем и ночью выбрасывали камни. Постоянно, один за другим, вылетали из этих зияющих отверстий груженные камнем поезда, легко беря подъем и останавливаясь на минуту наверху. Как только они показывались снаружи, из их вагонов соскакивали почерневшие, неузнаваемые существа. Поезда же по сотням соединительных путей проходили через «город Мака» (так называли Туннельный город) и достигли берега моря, где их и выгружали. Здесь рабочие работали весело и охотно, так как у них была легкая неделя.

Мак Аллан выбросил уже двести километров камня – количество, достаточное, чтобы соорудить стену от Нью-Йорка до Буффало. В распоряжении Аллана находились величайшие каменоломни мира, и ни один камень не пропал у него даром. Он поднял и выровнял морской берег на протяжении нескольких километров. Там, где море было уже глубоко, ежедневно высыпались вагоны камня, и медленно поднимался из моря огромный мол. В двух милях от этого места инженеры Аллана принялись за устройство величайшего морского курорта. Здесь должны были вырасти гигантские отели…

Но собственно «город Мака» представлял собой площадь громадных размеров, засыпанную щебнем и мусором, где не росло ни одно деревцо, ни один кустик и где не было ни животных, ни птиц. Под яркими лучами солнца здесь всё сверкало так, что глазам становилось больно. Вся эта площадь была изрезана вдоль и поперек рельсами, по которым шныряли поезда, свистя и пофыркивая. Во временной гавани Аллана стояли дымящиеся пароходы и множество парусных судов, подвозивших железо, дерево, цемент, зерно, скот, провиант всякого рода из Чикаго, Монреаля, Портленда, Нью-Порта, Чарльстона, Нового Орлеана, Гальвестона. На северо-востоке стояла непроницаемая стена дыма – товарная станция.

Бараки уже исчезли. На террасах блестели стеклянные крыши машинных сараев, электрических станций, окружавших высокое здание центральной конторы. Посреди каменной пустыни возвышался двадцатиэтажный отель «Атлантический туннель». Новенький, с иголочки, сияющий своей белизной. Там останавливались инженеры, агенты, представители разных крупных фирм и тысячи любопытных, являвшихся сюда каждое воскресенье из Нью-Йорка.

Напротив Ваннамекер воздвиг временный двенадцатиэтажный магазин. Широкие улицы, вполне готовые, прямыми линиями прорезали мусорную площадь; через глубокие канавы, которые шли ко входу в туннель, перекинуты были мосты. На периферии каменной пустыни устроены были рабочие поселки со школами, площадками для игр, салунами и барами, которые были открыты бывшими боксерами или наездниками, состязавшимися на бегах и скачках. Вдали, среди рощицы карликовых сосен, стояло одинокое, забытое, мертвое здание крематория, напоминавшее синагогу, с длинными пустыми коридорами. Только в одном коридоре стояли уже погребальные урны. И на всех были одинаковые надписи – под английскими, французскими, русскими, немецкими, итальянскими и китайскими именами: «Погиб при постройке Атлантического туннеля». Точно надписи на могилах павших воинов…

Вблизи моря высились новые белые здания больниц, построенные по всем принципам современной науки. Немного поодаль, в свежепосаженном саду, виднелась новая вилла: здесь жила Мод…

4

Мод постаралась сосредоточить в своих маленьких руках как можно больше власти. Она сделалась начальницей Приюта для выздоравливающих женщин и детей в «городе Мака». Кроме того, она вошла в комитет, организованный врачами, заботившийся о гигиене рабочих жилищ и оказывавший помощь роженицам и новорожденным. По своей инициативе она основала школу рукоделия и домоводства для молодых девушек, где каждую пятницу устраивались небольшие лекции и музыкальные вечера. Она взяла на себя очень много работы. У нее была «контора», как у Мака, и ей помогали ее личный секретарь и стенографистка. Под ее руководством работали десятки учительниц и воспитательниц – дочери видных семейств из Нью-Йорка.

Мод со всеми была приветлива, внимательна, искренно принимала участие в чужой судьбе, и все ее любили и уважали. В качестве члена гигиенического комитета она посетила почти все дома рабочих. В итальянских, польских и русских кварталах она энергично боролась с грязью и насекомыми. Настаивала на том, чтобы все дома время от времени дезинфицировались и обметались сверху донизу. Дома рабочих были выстроены почти целиком из цемента, и их можно было мыть, как прачечные. Благодаря частым посещениям рабочих кварталов Мод сблизилась с рабочими и всегда помогала им, чем могла. Все места в ее школе домоводства всегда были заняты. Она пригласила опытных учительниц как для обучения кулинарному искусству, так и для портняжных мастерских. Мод сама наблюдала за всеми своими учреждениями. Чтобы приобрести необходимые теоретические знания, она прочла целую библиотеку. Ей пришлось потратить немало труда, чтобы устроить всё как следует, так как она не обладала выдающимися организаторскими талантами. Но всё шло хорошо, и Мод гордилась похвалами, которые расточали газеты ее учреждениям.

Предметом ее особой заботливости был Приют для выздоравливающих женщин и детей. Приют находился рядом с ее виллой, ей нужно было пройти лишь два сада. Она являлась туда каждый день, ровно в девять часов утра, обходила больных, интересуясь каждой мелочью, и часто помогала неимущим из собственных средств, если бюджет приюта был истощен. Но особенно заботливо она относилась к детям, доверенным ее уходу… У нее была теперь своя серьезная работа, свои радости, успехи, но всё же она откровенно признавалась самой себе, что всё это не может ей заменить супружеского счастья!

Два-три года она была счастлива с Маком, но явился туннель и отнял его у нее. Мак любил ее еще. Да, конечно! Он был внимателен и любезен с нею, но он уже не был больше таким, как прежде. Зачем лгать? Однако она видела Мака теперь чаще, чем в первый год постройки. У него оставалась контора в Нью-Йорке, но свой рабочий кабинет он устроил в Туннельном городе, где проводил иногда целые недели с небольшими перерывами. На это она не могла жаловаться. Но Мак очень изменился. Его беспечная веселость, которая в начале их брака так пленяла ее, теперь понемногу исчезла. Дома он оставался серьезным, как на работе и в обществе. Он старался казаться веселым, как раньше, но это у него не выходило. Он был рассеян и вечно поглощен своими мыслями. Черты его лица стали резче и суровее.

Прошло то время, когда он сажал ее на колени и ласкал. Он ее целовал и теперь всякий раз, когда приходил или уходил, смотрел ей в глаза и улыбался, но женский инстинкт Мод нельзя было обмануть. Странным казалось ей, что он, поглощенный своей работой, больше не забыл ни одного из «торжественных дней»: годовщину их свадьбы, день ее рождения или день рождения Эдит. Но однажды Мод случайно увидела в его записной книжке, что эти дни были подчеркнуты красным. Она покорно улыбнулась: он запоминал эти дни механически, сердце ему не напоминало о них!..

Впрочем, ее судьба, в сущности, ничем не отличалась от судьбы большинства ее подруг, чьи мужья проводили всё свое время на фабриках, в банках и лабораториях. Возвращаясь домой вечером и провожая своих жен в театр, они думали только о делах. Такова была жизнь, но Мод находила это ужасным. Она предпочла бы жить в бедности и неизвестности, вдали от людей, лишь бы у нее была вечная любовь, вечная ласка. Несомненно, только этого и желала она, хотя иногда находила это глупым.

Мод любила, покончив с дневными занятиями, усесться с работой в руках и отдаться во власть своих мыслей. Она думала о том времени, когда Мак начал ухаживать за ней. Как он был молод и наивен! Он совсем не знал женщин и не мог найти какой-нибудь собственный способ, чтобы дать ей понять о своих чувствах. Цветы, книги, билеты в театр и концерты, мелкие рыцарские услуги – всё, как самый банальный молодой человек. И всё же ей это нравилось в нем теперь больше, чем тогда. А затем он вдруг переменил свое поведение и стал больше походить на того, каким она знает его теперь. После одного ее уклончивого ответа он сказал ей решительно и почти невежливо: «Подумайте об этом. Даю вам срок до завтра, до пяти часов вечера. Если вы не придете ни к какому решению к тому времени, то больше вы от меня не услышите ни одного слова об этом. Прощайте!» И, действительно, ровно в пять часов он явился… Мод всегда с улыбкой вспоминала эту сцену, но не забыла она и той тоски и страха, которые испытала она в ту ночь и на следующий день…

Чем больше туннель отнимал у нее Мака, тем упорнее и чаще возвращалась ее мысль к первым прогулкам, разговорам и мелким, но в то же время столь значительным событиям первых месяцев их брачной жизни. У нее в сердце кипела злоба против туннеля. Она ненавидела его за то, что он оказался сильнее ее. Ах, мелкое тщеславие первых дней постройки туннеля давно испарилось! Теперь ей было всё равно, известно ли имя Мака на всех пяти материках или нет! Когда ночью ослепительный свет Туннельного города проникал в ее окна, она ощущала прилив такой ненависти, что закрывала ставни, чтобы ничего не видеть. Иногда она плакала украдкой, плакала от ненависти. Когда она видела, как поезда исчезали в штольнях, она качала головой. Это было безумие! А Мак не понимал этого! Но, несмотря ни на что, она надеялась, что Мак вернется к ней. Туннель даст ему свободу когда-нибудь. Когда пройдет первый поезд…

Однако сколько лет до этого! Мод вздыхала. Терпение! Терпение! Пока нужно жить работой. У нее есть еще дочка, ее любимая Эдит, которая так быстро развивается и уже приглядывается к жизни умными, пытливыми глазками… И Мак бывает теперь дома чаще, чем прежде. У нее есть и Гобби, который заходил к ней почти каждый день и увеселял ее своими шутками и рассказами. Мак иногда приводил к ней гостей, знаменитых людей с громкими именами, настолько громкими, что Мак разрешал им доступ в своей туннель. Мод радовалась каждому такому посещению. Эти знаменитости по большей части были старыми джентльменами, с которыми ей легко было разговаривать. Они изумляли Мод простотой своего обращения и даже застенчивостью.

Однажды Мод посетила дама.

– Мое имя Этель Ллойд, – сказала она и подняла вуаль.

Да, это была Этель! Она покраснела, потому что у нее не было никакого повода к такому визиту. И Мод тоже покраснела, так как она подумала в эту минуту о нахальстве Этель и тотчас же испугалась, что Этель прочитала эту мысль у нее в глазах.

Но Этель быстро овладела собой.

– Я так много читала о школах, устроенных вами, – начала она, – что у меня явилось желание познакомиться с ними.

В манерах Этель было много достоинства и в то же время простоты и задушевности. Она была очень хороша, хотя и не напоминала больше портрета, сделанного пастелью, как это было раньше. Ее нежная, хрупкая красота стала более зрелой. Всё теперь в ней было более ярко: глаза, рот, волосы. Пятнышко на подбородке чуть-чуть увеличилось и немного потемнело, но она уже не прикрывала его пудрой.

Из вежливости Мод должна была лично показать ей всё: больницы, школы, детский сад и скромное помещение женского клуба. Этель нашла всё восхитительным. Однако она умела с тактом расточать свои похвалы, не переходя границ, и в конце концов спросила, не может ли она быть чем-нибудь полезной. Нет? Этель спокойно приняла отказ. Дома она так мило болтала с Эдит, что девочка тотчас почувствовала к ней симпатию.

Мод постаралась преодолеть свою необъяснимую антипатию к Этель, была с нею любезна и даже пригласила ее обедать. Этель телефонировала своему «па» и осталась.

Мак привел к обеду Гобби. Присутствие Гобби придало Этель большую уверенность и развязность, которую она никогда бы не нашла в себе, если бы за столом был только молчаливый и сдержанный Мак. Сперва Мод почувствовала ревность. «Наверное, она явилась сюда ради Мака», – подумала она. Но Мак, к великому удовольствию Мод, выказывал Этель только самую необходимую вежливость. Он смотрел на прекрасную, избалованную Этель такими же равнодушными глазами, как на любую свою стенографистку.

– Библиотека женского клуба, по-видимому, нуждается в книгах, – заметила Этель.

– Она будет пополнена со временем…

– Может быть, вы позволите мне прислать несколько книг? Гобби, помогите мне…

– Пожалуйста, если у вас есть лишние книги, – сказала Мод.

На следующий день Этель прислала около пяти тысяч томов. Мод сердечно поблагодарила ее, но всё же пожалела, что была с нею слишком предупредительна.

После этого визита Этель несколько раз посещала Мод и делала вид, будто очень дружна с нею, и осыпала подарками маленькую Эдит.

Как-то раз она спросила Мака, не может ли она съездить в туннель. Мак с удивлением посмотрел на нее, потому что в первый раз с таким вопросом к нему обратилась дама. Он резко и почти сердито ответил:

– Нет, это невозможно!

Но Этель не обиделась. Она искренно рассмеялась и спросила его, чем она могла так рассердить его.

После этого она стала приезжать реже, и Мод была довольна. Она не могла полюбить Этель. А Мод принадлежала к таким людям, которые могут быть близки лишь с теми, кто внушает им искреннюю симпатию. Поэтому ей было так приятно общество Гобби. Он являлся ежедневно к завтраку или к обеду – всё равно, был или не был Аллан дома. Мод так привыкла к нему, что ей не хватало его даже тогда, когда с нею бывал Мак…

5

– Гобби всегда в чудесном настроении! – часто говорила Мод.

И Аллан отвечал:

– Да, он всегда был веселым малым, Мод! – Аллан улыбался, не подавая вида, что в ее словах он слышит упрек себе.

Он был не такой, как Гобби. Он не обладал ни его веселостью, ни его легкомыслием. Он не мог после двенадцатичасовой работы плясать негритянский танец, петь и проделывать всевозможные глупости! Разве видел кто-нибудь Гобби другим? Нет, он не Гобби! – говорил себе Аллан. Он не мог веселиться, хохотать и веселить других. Единственное, что ему оставалось, это не мешать веселью других. И Аллан старался поступать именно так. Но это разрушало прежнюю искренность в его отношениях с Мод. Для такого человека, как он, лучше было бы не иметь семьи, думал он иногда, несмотря на горячую любовь к Мод и к Эдит.

Гобби, кончив свою работу, мог считать себя свободным. Но работа Аллана никогда не кончалась! Туннель вырастал, а с ним вырастала и работа. Кроме того, у Аллана были свои сокровенные заботы, о которых он ни с кем не говорил ни слова!

Он уже видел, что постройка туннеля не будет закончена в пятнадцать лет. Конечно, при особенно благоприятных условиях это было бы возможно. Он спокойно назначил такой короткий срок потому, что если бы он удлинил его еще на десять лет, то никто не дал бы ему денег. Но едва ли в этот срок можно будет закончить двойные штольни Бискайя – Финистерра и Америка – Бермуда.

К концу четвертого года штольни с американского берега протянулись вглубь на двести сорок километров, а от Бермуды – на восемьдесят километров. С французской стороны было готово двести километров от Бискайи и семьдесят – от Финистерры. Таким образом, из американской части туннеля не была готова даже шестая часть. А оставалось еще громадное расстояние от Финистерры до Азорских островов и от Азорских до Бермудских островов! К тому же начались финансовые затруднения. Подготовительные работы в Бермуде поглотили гораздо большие суммы, чем Аллан предвидел в своих вычислениях. А раньше наступления шестого года постройки нельзя было и думать о выпуске нового займа. Возможно, что ему придется, продолжая работы, ограничиться проведением лишь одиночных штолен, а это очень затруднит работу. Как вывозить при одиночных штольнях то неимоверное количество камней, которое уже теперь грозит загромоздить туннель? Камни лежали везде: между железнодорожными путями, в поперечных галереях, на станциях, – и поезда пыхтели под их тяжестью.

Аллан проводил месяцы в туннеле, изобретая новые способы ускорения работы. Каждая новая машина подвергалась предварительному испытанию в американских штольнях, так же как и каждое новое усовершенствование, прежде чем оно вводилось в других пунктах работы. В американской штольне тренировались рабочие. Они должны были постепенно привыкать к бешеному темпу работы и к высокой температуре. Непривычный человек мог бы погибнуть в первый же час работы в «аду».

Аллан изыскивал всевозможные способы сократить расходование сил, времени и денег. Он ввел тщательное разделение труда, так что каждый рабочий из года в год исполнял одну и ту же функцию и в конце концов мог исполнять ее совершенно автоматически и всё с большей и большей быстротой. У Мака были свои специалисты, обучавшие отряды рабочих и устанавливавшие рекорды скорости (например, при разгрузке вагона), и эти рекорды превращались затем в норму работы. Если бы человек терял непроизводительно в минуту только одну секунду, то это составило бы при ста восьмидесяти тысячах рабочих, из которых постоянно работали шестьдесят тысяч, потерю двадцати четырех тысяч рабочих часов в один рабочий день. Аллану удалось постепенно повысить работоспособность на пять процентов. Но всё же работа подвигалась слишком медленно!..

Особенно заботило его то, что нельзя было ускорить бурение. Невозможно было увеличить число людей на последних пятистах метрах. Там было слишком тесно. Аллан производил опыты с различными взрывчатыми веществами, пока наконец не нашел такого состава – «туннель № 8», который разрывал скалу на довольно правильные куски, и куски эти было легко увозить. Целыми часами он выслушивал доклады своих инженеров, обсуждал их предложения, определял ценность этих предложений, делал испытания.

Неожиданно, словно вынырнув из моря, появился он на Бермуде. Шлоссер слетел. Он был послан в строительное бюро в «город Мака». На его место был назначен молодой, едва достигший тридцатилетнего возраста англичанин Джон Фарбей. Аллан созвал всех инженеров, уже изнемогавших от нестерпимого темпа работ, и заявил им, что они должны ускорить работу еще на одну четверть. Должны! Потому что он обязался окончить постройку туннеля в пятнадцатилетний срок. Как они этого достигнут, это их дело…

Внезапно появился он на Азорах, где работами заведовал немец Микаэль Мюллер. Он весил два с половиной центнера и был известен под именем Толстого Мюллера. Рабочие любили его отчасти за то, что он был толст и давал повод к веселым шуткам, а также за то, что он был неутомимый работник. Работы в его штольнях подвигались даже быстрее, чем у Аллана и Гарримана в Нью-Джерси. Мюллер – эта вечно смеющаяся гора – был действительно баловнем счастья. Место его работ было самое интересное и самое продуктивное в геологическом отношении. Оно сравнительно еще недавно лежало на поверхности земли. Он наткнулся на богатые залежи калия и на железную руду. Акции питтсбургской Smelting and Refining – компании, в свое время купившей право на все ценные материалы, которые могли быть добыты при прокладке туннеля, – поднялись на шестьдесят процентов. Добывание этих залежей железа и калия не стоило компании ни одного цента: инженеры компании отмечали только вагоны, которые надо было отделить. В последние месяцы Мюллер наткнулся на угольный пласт толщиной пять метров. Первоклассный уголь! – сказал он. Но это было еще не всё. Пласт шел по оси штольни и был бесконечен. Мюллер шел сквозь угольную гору. Его единственным врагом, заклятым врагом, была вода. Его штольни находились на глубине восьмиста метров под дном моря, и в них всё-таки попадала вода. Мюллер поставил целую батарею насосов, выкачивавших непрерывно потоки грязной воды в море…

Аллан появился в Финистерре и Бискайе и заявил здесь так же, как на Бермуде, что ему для окончания туннеля в срок необходимо ускорение темпа работ. Он уволил главного инженера Гальяра, элегантного француза, очень способного, и на его место назначил американца Стефена Олин-Мюлленберга, не обращая внимания на крик, который подняла по этому случаю французская печать.

Точно выскочив из-под земли, появлялся Аллан на отдельных станциях, и ничто, никакая мелочь не ускользала от его глаз. Когда он уезжал, инженеры вздыхали с облегчением.

Аллан приехал и в Париж, и газеты тотчас же посвятили ему длиннейшие статьи и напечатали выдуманные интервью с ним. Через неделю в газетах по явилось извещение, что некая французская компания приобрела концессию на постройку железной дороги Париж – Бискайя для того, чтобы туннельные поезда могли прямо следовать в Париж. Одновременно с этим во всех европейских городах появились громадные плакаты, на которых изображался один из сказочных городов Гобби – станция туннеля «Азора». В Европе, так же как в свое время в Америке, картины волшебного города, плод фантазии Гобби, вызывали, с одной стороны, неумеренные восторги, с другой – недоверчивое покачивание головой. Гобби снова дал волю своей фантазии. В одном месте гигантского плаката он показал настоящее и будущее положение земель, принадлежавших синдикату. Синдикат приобрел земли на острове Сан-Йорго и ряд маленьких островов и песчаных отмелей. В несколько лет это пространство земли должно было увеличиться в четыре раза. Острова были соединены огромными широкими плотинами и вместе с отмелями образовали как бы материк. В первый момент никому не пришло в голову, что Аллан мог выбросить в море на этом строительном участке четыре тысячи кубических километров камня (и даже больше, если бы захотел) и, следовательно, создать огромный остров… Здесь, на этом острове, должен был вырасти город Азора с огромной гаванью, с дамбами, молом, маяками, великолепными отелями, террасами, парками и необъятным курортным пляжем.

Цены, объявленные синдикатом за участки в его владениях на Азорских островах, окончательно ошеломили европейских капиталистов. Но синдикат холодно и беспощадно устремил свой взор на европейский капитал, точно змея на птичку. Однако всем было понятно, что Азора, которая будет находиться на расстоянии четырнадцати часов от Парижа и шестнадцати от Нью-Йорка, быстро сделается самым знаменитым в мире местом морских купаний, куда будет стекаться всё знатное общество Англии, Франции, Америки. И европейский капитал сдался…

Из Парижа, Лондона, Ливерпуля, Берлина, Франкфурта, Вены потекли деньги в «большой карман» Вульфа, в big pocket С. Вульфа – карман, который вошел в поговорку в самых широких кругах Америки и Европы.

6

Вульф забирал эти деньги так же, как раньше он забрал три миллиарда, на которые подписались американцы, и те суммы, которые доставили Бермуда, Бискайя, Финистерра и «город Мака». Он забирал деньги без всякой благодарности. В свое время не было недостатка в предостерегающих голосах, предсказывавших целый ряд банкротств, если такой огромный поток денег будет направляться только в одну сторону. Эти пророчества финансистов-дилетантов сбылись лишь в очень незначительной степени. Только несколько промышленных предприятий очутились в трудном положении, но и те скоро оправились.

Деньги не залеживались у Вульфа. Они мгновенно опять начинали свой круговой бег, едва прикоснувшись к его рукам. Он посылал их в непрерывные путешествия вокруг земного шара. Золотой поток мчался через Атлантику во Францию, Англию, Германию, Швецию, Испанию, Италию, Турцию, Россию. Он перескакивал через Урал и несся дальше, в леса Сибири и горы Байкала. Он проносился над Южной Африкой, Капской землей, Оранжевой республикой, Австралией, Новой Зеландией. Он несся в Миннеаполис, Чикаго, Сент-Луис, в Скалистые горы, Неваду и Аляску…

Доллары Вульфа являлись миллиардами маленьких энергичных воинов, сражавшихся с деньгами всех наций и всех рас. Они все были маленькими Вульфами, все были исполнены инстинктом Вульфа, лозунгом которого было: деньги! Они устремлялись целыми армиями по электрическим проводам на морское дно и мчались по воздуху. Достигнув поля битвы, они претерпевали превращения: они становились то маленькими стальными молоточками, день и ночь не знающими покоя, то проворными челноками ткацких станков в Ливерпуле, то вдруг превращались в готтентотов, разрабатывающих алмазные копи Южной Африки. Они были поршнями паровой машины в тысячу лошадиных сил, гигантскими рычагами из блестящей стали, и в течение двадцати четырех часов ежедневно неистово боролись с паром, который постоянно отбрасывал их назад, когда они его побеждали. Они катились в виде товарного поезда, нагруженного рельсами и отправляющегося из Омска в Пекин. Они превращались в корабельный трюм, наполненный хлебным зерном, посылаемым из Одессы в Марсель. Они устремлялись в Южном Уэльсе в рудники, в подъемной корзине, на глубину восьмиста метров и появлялись оттуда в виде угля. Они скрывались в тысячах зданий всего мира и умножались там посредством ростовщичества! Они собирали хлеб в Канаде и превращались в табачные плантации на Суматре…

Они сражались! По знаку Вульфа они покидали Суматру и отправлялись добывать золото в Неваду. Они оставляли Австралию и набрасывались толпой на хлопчатобумажную биржу в Ливерпуле…

С. Вульф не давал им покоя. День и ночь он заставлял их претерпевать сотни превращений. Сидя в кресле в своей конторе, он жевал сигару, потел и диктовал одновременно дюжины телеграмм и писем, не отнимая телефонной трубки от уха и разговаривая в то же время с доверенным. Правым ухом он слушал то, что передавал ему аппарат, а левым – то, что докладывал ему служащий. Он отвечал тихим голосом служащему и кричал в телефон. Он следил одним глазом за стенографами и переписчиками на машине, нужно ли давать им продолжение, а другим смотрел на часы. Он думал одновременно о том, что Нелли уже двадцать минут дожидается его и будет недовольна, что он опоздал к обеду, и о том, что его доверенный поступил как идиот в деле с угольными копями Ранда, но в деле с братьями Гарнье он оказался дальновидным… А в самой глубине своей косматой, потной головы он размышлял о предстоящей на другой день решительной битве на Венской бирже – битве, которую он выиграет, конечно…

Каждую неделю он разменивал больше полутора миллионов долларов для уплаты жалованья служащим и каждую четверть года вынимал сотни миллионов из обращения для выплаты процентов. Когда наступали эти сроки, он не выходил из своей конторы по целым дням. Битва была тогда в полном разгаре, и С. Вульф выигрывал ее, теряя при этом много жира и пота и с трудом переводя дыхание. Он призывал назад свою армию. И она возвращалась к нему, и каждый доллар – маленький героический воин – приносил свою добычу в восемь, десять, двадцать центов. Многие, впрочем, возвращались искалеченными, а некоторые даже совсем погибали. Это была война!..

Такую непрерывную, бешеную, неустанную борьбу С. Вульф вел в течение многих лет день и ночь, не отдыхая ни минуты, то отступая, то наступая вновь. Ежечасно рассылал он приказания своим главнокомандующим в пяти частях света и ежечасно проверял их донесения о битвах.

С. Вульф брался только за первоклассную работу. Он был денежным гением и чувствовал запах денег на большом расстоянии. Он контрабандой пересылал в Европу бесчисленные миллионы акций и шер, полагая, что американские деньги будут прочнее, если он призовет, когда это потребуется, под ружье свою золотую резервную армию. Он составлял проспекты, которые читались как стихи Уолта Уитмена. Он знал, как никто другой, кого и когда надо подкупить. Благодаря такой тактике в менее цивилизованных странах (как Россия и Персия) он делал такие дела, которые порой приносили ему от двадцати пяти до сорока процентов. Синдикат на последнем общем собрании увеличил его годичный оклад до трехсот тысяч долларов. С. Вульф был незаменим. Вульф работал так, что все его легкие скрипели. На каждом клочке бумаги, который он брал, всегда оставался жирный отпечаток его большого пальца, несмотря на то что он сто раз в день мыл руки. Он извел тонны талька, но руки его становились от этого еще жирнее. Но как только он, кончив работу, обливал потную голову холодной водой, расчесывал волосы и бороду и выходил из конторы, он немедленно превращался в почтенного, важного джентльмена, который никогда никуда не спешил. Усевшись в свой элегантный, черный как смоль автомобиль, серебряный рожок которого ревел, как сирена океанского парохода во время тумана, Вульф мчался через Бродвей, чтобы насладиться вечером…

Обедал он обыкновенно у одной из своих молодых приятельниц. Он любил хорошо поесть и выпить за обедом стакан дорогого крепкого вина.

Каждый вечер, в одиннадцать часов, он появлялся в клубе, где играл два часа в карты. Играл он всегда благоразумно, ни по очень высокой, ни по очень низкой ставке, молчаливо и серьезно, изредка улыбаясь в бороду толстыми красными губами. В клубе он выпивал одну чашку кофе, ничего больше…

С. Вульф был образцом джентльмена.

У него был лишь один порок, который он тщательно скрывал от всех: чрезмерная чувственность. От взгляда его темных, по-звериному блестящих глаз, с черными густыми ресницами, не ускользало ни одно красивое женское тело. Кровь начинала стучать у него в ушах, когда он видел молоденькую, хорошенькую девушку с круглыми бедрами. Каждый год он – по крайней мере, четыре раза – ездил в Париж и Лондон. В обоих городах он содержал одну или двух хорошеньких девушек, для которых он обустраивал роскошные квартиры с альковами среди зеркал. Он давал ужины с шампанским для десятка молодых красивых созданий, куда он являлся во фраке, красавицы – только в их прекрасной, ослепительной коже. Часто он привозил из своих путешествий «племянниц», которых поселял в Нью-Йорке. Эти девицы всегда были одного типа: юные блондинки, пухленькие и хорошенькие. Особенное предпочтение он отдавал англичанкам, немкам и шведкам. С. Вульф мстил таким образом за бедного Самуэля Вольфсона, которого конкуренция хорошо сложенных игроков в теннис и богатых банкиров лишала всех красивых женщин. Он мстил надменной белокурой расе, когда-то топтавшей его, тем, что теперь покупал женщин этой расы. Он вознаграждал себя за все лишения молодости, когда у него не было ни времени, ни возможности утолить свою жажду наслаждений…

Из каждого путешествия он привозил победные трофеи: локоны и пряди светлых женских волос, от серебристо-белокурых до ярко-рыжих, которые он хранил в японском шкафчике в своей нью-йоркской квартире. Но об этом не знал никто; Вульф упорно молчал о своей слабости…

Он любил свои путешествия в Европу еще и по другим причинам: он навещал своего старого отца, к которому был очень привязан. Два раза в год приезжал Вульф в свой родной маленький венгерский городок Ченти, и всё местечко приходило в волнение. Знаменитый сын старого Вольфсона! Счастливец! Это голова! Он приехал!

С. Вульф построил своему отцу прекрасный дом и кругом развел сад. Почти как вилла. Музыканты играли в саду, когда Вульф приезжал к отцу, а все жители местечка толпились за железной решеткой сада.

Старый Вольфсон проливал слезы радости:

– Как ты стал велик, мой сын! Кто бы мог подумать: Ты – моя гордость! Я каждый день благодарю бога!

С. Вульфа любили жители местечка: он был прост и обходителен со всеми по-американски. Такой знаменитый и такой скромный!

У старого Вольфсона было теперь только одно желание: прежде чем призовет его бог, он хотел увидеть Аллана.

– Я хочу увидеть его, – говорил старик, – что это за человек, боже мой!

– Ты увидишь его, отец! – говорил Вульф. – Как только он поедет в Берлин или Вену, я тебе телеграфирую. Ты пойдешь к нему в отель и скажешь, что ты мой отец. Он будет рад видеть тебя…

Но старый Вольфсон качал маленькой седой головой и охал:

– Нет, никогда я не увижу этого мистера Аллана… У меня никогда не хватит смелости заговорить с ним. Я не устою на ногах перед ним…

Прощание отца с сыном всегда было очень трогательным: оба плакали в вагоне, плакали затем у открытого окна купе. Но как только поезд двигался и окно закрывалось, С. Вульф вытирал глаза и становился прежним непроницаемым Вульфом.

Вульф сумел проложить себе дорогу. Он был богат, знаменит, он внушал страх, и министры финансов великих государств принимали его с большою предупредительностью. Он был здоров (только – астма) и мог удовлетворять свой аппетит и свою страсть к женщинам. И всё же он не был счастлив!..

Его несчастьем было то, что он всегда анализировал всё и что у него было время, путешествуя в пульмановских вагонах и на креслах палуб, раздумывать о людях, с которыми ему приходилось сталкиваться в жизни. У него был критический ум, и, сравнивая себя с другими людьми, он, к своему удивлению, приходил к выводу, что сам он – совершенно заурядный человек! Он не был личностью. Нет! Его отец, который отстал от него на две тысячи лет, был, несмотря на это, личностью больше, чем он. Он, Сам Вульф, был сначала австрийцем, потом немцем, англичанином, американцем. При всех этих превращениях он оставлял частицу своей кожи – и теперь что он такое? Да сам черт не скажет, кто он теперь! Его память, необыкновенная память, всё удерживавшая в себе, была его вечной совестью. Он знал с точностью, откуда он почерпнул ту или другую мысль, которую выдавал за оригинальный продукт своего ума, свою манеру говорить, смеяться, снимать шляпу, измерять взглядом человека, который надоел ему… Его важность, молчаливость, вот эта поза – всё взято у других людей. Он думал об Аллане, Гобби, Ллойде, Гарримане. Все они были настоящими людьми! Он считал их – даже Ллойда – ограниченными, ни о чем, в сущности, не думавшими, и всё же они были людьми – людьми, которые выделялись как индивидуальности. Он думал об Аллане, о достоинстве, с которым он держался и которое всеми признавалось. В чем оно заключалось? Кто мог сказать, почему все считали Аллана достойным уважения? Никто! Вульф часто наблюдал смуглое, покрытое веснушками лицо Аллана. На нем не было ни печати гениальности, ни особого благородства. Откуда же бралась у него его власть над людьми? Даже страх, который он внушал? Никто не мог сказать. У этого Аллана не было никакой позы. Он всегда был естествен, прост, был самим собой. И в то же время как он влиял на людей! Никто не мог и подумать нарушить его приказания. Одного его слова было достаточно, чтобы все повиновались ему.

Ну, конечно, эти мысли не всегда занимали Вульфа – не такой он был человек. Иногда лишь он отдавался им, когда ехал по железной дороге или на пароходе. Главным пунктом его размышлений было его отношение к Аллану. Аллан ценил Вульфа и относился к нему предупредительно, как к коллеге, но всё же он обращался с ним не так, как с другими, и Вульф это замечал.

Он слышал, как Аллан почти всех инженеров и служащих называл просто по фамилии и только его называл всегда: «Мистер Вульф». Из уважения к нему? О, нет, этот Аллан уважал только себя. И как это ни смешно, но самым сокровенным желанием С. Вульфа было, чтобы Аллан в один прекрасный день хлопнул его по плечу и сказал бы ему: «Алло, Вульф, how do you do?[21]» Но он напрасно ждал этого многие годы!..

И чем больше он думал об Аллане, тем яснее становилось ему, что он ненавидит Аллана. Да, ненавидит без всякой причины! Он желал, чтобы положение Аллана пошатнулось и чтобы Аллан очутился от него в зависимости. Разве это невозможно? Разве он, Вульф, не может стать абсолютным властителем синдиката? Ему надо для этого иметь только милли ард акций за спиной, тогда Аллан увидит, что такое Сам Вульф!..

Вульф закурил сигару и погрузился в свои честолюбивые мечты…

7

Эдисоновский биоскоп делал блестящие дела со своими туннельными фильмами, еженедельно выпуская новый фильм.

Биоскоп показывал черное облако пыли, вечно висевшее над товарной станцией «города Мака». Показывал множество вагонов, влекомых сюда тысячами дымящихся локомотивов из всех штатов Америки. Разгрузочные мостки, подъемные краны, лебедки работали над их разгрузкой. Другие фильмы изображали «чистилище» и «ад» с надрывающимися на работе людьми, а фонограф в то же время воспроизводил шум, который раздавался по всем штольням в двух милях от «ада». Хотя он передавался тут заглушенным, однако был всё еще так силен, что аудитория затыкала уши.

Биоскоп развертывал перед глазами зрителей всю библию современной работы. И всё в ней служило одной определенной цели – туннелю.

И зрители, десять минут назад восхищавшиеся ужасной мелодрамой, чувствовали теперь, что все эти пестрые, шумные, полные движения картины труда – не что иное, как сцены гораздо более величественной и могущественной драмы, героем которой является современность.

Биоскоп изображал эпос железа, более великий и сильный, нежели все поэмы древности.

Железные копи Бильбао, Северной Испании, Джеливара, Швеции. Городок шахтеров в Огайо, где воздух насыщен пеплом, а дымовые трубы поднимаются к небу, как пики. Пылающие доменные печи в Швеции, языки пламени до края ночного горизонта. Ад! Железопрокатный завод в Вестфалии. Стеклянные дворцы, машины, изобретения человеческого гения, огромные чудовища, а рядом с ними – карлик-человек, выдумавший их и управляющий ими. Группа толстых чертей в виде башен, огромные печи, опоясанные железными поясами, выбрасывающие к небу огненные снопы. Взбегают наверх тележки с рудою и высыпают ее в жерло печи. Ядовитые газы бегут по внутренностям этого толстого дьявола, накаляя струи воздуха до тысячи градусов, так что уголь и кокс начинают тлеть. Триста тонн чугуна выплавляет в сутки такая печь! Разбивают дверцу печи, и поток раскаленного железа мчится в литейную, где люди с трудом дышат от жары, и лица их мертвенно-бледны… Бессемеровские и томассовские груши для выплавки стали, колоссальные паукообразные сооружения вышиною в несколько этажей, приводимые в движение водою, то поднимаясь, то опускаясь, продувают воздух сквозь чугун, посылая струи воды и снопы искр. Грохот, жар, ад и победа! Печи Мартини, вращающиеся печи, паровые молоты, вальцевальные машины, дым, пляска искр, пылающие фигуры рабочих, на каждом дюйме проявление гения, на каждом дюйме победа!.. Пылает и трещит железная балка, пробегая между рядами фальцевальных машин, падает на валы и тает, как воск, становится всё длиннее и длиннее, вытягивается в последний раз и ложится, горячая и покрытая потом, черная, побежденная, готовая…

Надпись: «Крупп, Эссен, прокатка туннельных рельсов».

В заключение – штольня в угольной копи. Лошадиная голова, затем вся лошадь и мальчик в высоких сапогах, а за ним – бесконечный ряд угольных тачек. Лошадь всё ниже опускает голову, мальчик поворачивает к публике покрытое пылью бледное лицо и улыбается.

Конферансье заявляет:

– Таким мальчиком был Мак Аллан, строитель туннеля, двадцать лет назад!..

Публика разражалась неистовыми рукоплесканиями!

В этом мальчике она приветствовала человеческую энергию и силу… и себя, свои собственные надежды!

В тридцати тысячах театров фильм этот повторялся ежедневно. Не было такого захолустья, не исключая Сибири и Перу, где не глазели бы на эту картину. Понятно поэтому, что все главные сотрудники Аллана стали известны всему миру так же, как и сам Аллан. Их имена запечатлевались в памяти масс, как имена Стефенсона, Маркони, Эрлиха, Коха. Только сам Аллан не мог выбрать времени взглянуть на себя, хотя эдисоновская компания всячески старалась притащить его туда. Тогда она могла бы рассчитывать на громадный успех нового фильма: «Мак Аллан смотрит на самого себя в эдисоновском театре!..»

8

– Где же Мак? – спросил Гобби.

Мод остановила качалку.

– Представь себе, Гобби, в Монреале!

Это было вечером. Они сидели на веранде первого этажа виллы, откуда открывался вид на море. Сад молчаливо дремал в темноте. На берег устало набегали волны, а вдали бурлила и шумела работа. Мод и Гобби сыграли четыре партии в теннис, поужинали и теперь отдыхали.

В доме было сумрачно и тихо. Гобби устало зевнул, хлопнув себя по губам. Равномерный шум моря усыплял его…

А Мод сидела и качалась, глаза ее следили за Гобби.

В белом костюме и со своими светлыми волосами, он казался почти белым в темноте. Только лицо и галстук были у него темного цвета. Точно негатив… Мод улыбнулась – она вспомнила историю, которую ей рассказал Гобби за ужином: одна из «племянниц» С. Вульфа, которую он выгнал, подала на него в суд… От этой истории мысли Мод снова вернулись к Гобби. Он ей нравился. Даже его дурачества нравились ей. Мод и он были хорошими товарищами, и у них не было тайн друг от друга. Случалось, что он начинал рассказывать ей даже такие вещи, которые она не хотела слышать, и она приказывала ему молчать. С Эдит он был очень дружен и обращался с нею как отец. И часто казалось, что Гобби – хозяин дома.

«Гобби мог быть моим мужем, как Мак», – подумала Мод и почувствовала, что краснеет.

В этот в момент Гобби тихонько засмеялся.

– Чему ты смеешься, Гобби? – спросила Мод.

– Я подумал, как я проживу эти семь недель, – отвечал он, потягиваясь в кресле так, что оно заскрипело.

– Ты опять проигрался?

– Да. Разве я могу беречь деньги, когда они у меня есть? Я проиграл шесть тысяч долларов. Выиграл Вандерштифт. Богачи всегда выигрывают.

Мод засмеялась:

– Тебе стоит только сказать слово Маку…

– Ну да, да! – возразил Гобби, зевая и снова хлопая себя по губам. – Всегда так бывает, когда ты дурак…

И снова оба углубились в свои мысли. Мод нравилось раскачиваться в качалке, и она подвигалась с нею то вперед, то назад, всё время не спуская глаз с Гобби. Ее сердце было полно смятения, покорности и каких-то смутных желаний.

Гобби закрыл глаза, и вдруг Мод спросила его, придвинувшись к нему:

– Франк, что было бы, если бы я вышла за тебя замуж?

Гобби открыл глаза, и тотчас же исчезла его дремота. Вопрос Мод испугал его, а его собственное имя странно и чуждо прозвучало в его ушах, так как никто уже в течение многих лет не называл его так. Он вздрогнул, потому что лицо Мод очутилось совсем близко от него, а между тем за минуту перед этим оно находилось на расстоянии двух шагов по крайней мере! Ее нежные маленькие руки лежали на подлокотниках его кресла.

– Ну, как я могу знать? – отвечал он смущенно и постарался улыбнуться.

Глаза Мод в упор смотрели на него. Золотистое, теплое сияние светилось из их глубины. Ее лицо было бледно и печально.

– Почему я не вышла за тебя замуж, Франк? – проговорила она.

Гобби затаил дыхание.

– Потому что Мак тебе больше нравился, – сказал он после минутного молчания.

Мод кивнула.

– А могли бы мы быть счастливы вместе? – спросила она.

Смущение Гобби возрастало. Он не мог пошевельнуться, чтобы не оказаться слишком близко от нее.

– Кто знает, Мод!

– Ты действительно любил меня тогда, Франк? – шепнула она.

– Да, любил…

– А ты был бы счастлив со мной, Франк? Как ты думаешь?

– Думаю, что да…

Мод задумчиво посмотрела вверх.

– Да… – прошептала она еще тише, с радостью и тоской.

Гобби не мог дольше выносить этого. Чего это пришло в голову Мод касаться всей этой старой истории? Ему хотелось сказать ей, что всё это пустяки и не стоит вспоминать об этом… Да, черт возьми, Мод и теперь еще нравится ему, а тогда он пережил тяжелые дни…

– А теперь мы стали добрыми друзьями, Мод, не правда ли? – спросил он, стараясь говорить обычным беспечным тоном, насколько это было возможно сейчас.

Мод чуть-чуть кивнула. Она по-прежнему не спускала с него глаз, и они просидели так две-три секунды. И вдруг это случилось!.. Он не в силах был дольше сидеть спокойно на своем месте и сделал небольшое движение, и губы их коснулись друг друга, точно непроизвольно…

Мод отскочила назад. Она слабо вскрикнула, простояла неподвижно несколько мгновений и затем исчезла в темноте. Дверь захлопнулась…

Гобби медленно поднялся с плетеного кресла и с блуждающей бессознательной улыбкой всматривался в темноту, ощущая на своих губах прикосновение мягких, теплых губ Мод. Им вдруг овладела какая-то слабость. Однако он скоро взял себя в руки. Он услышал рокот прибоя и шум приближающегося поезда. Вынув часы, он поглядел на них и прошел в темные комнаты.

«Никогда больше! – думал он. – Stop, my boy![22] Мод меня не скоро увидит!»

Он снял шляпу с вешалки, закурил папиросу дрожащими руками и вышел из дома, всё еще взволнованный; смущенный и счастливый.

«Да, черт возьми, как это могло случиться?» – подумал он снова и замедлил шаги.

А в это время Мод сидела, согнувшись, в своей комнате, обхватив руками колени, и, смотря на ковер испуганными глазами, шептала:

– Какой позор!.. Какой позор!.. О, Мак, Мак!

Она тихо и горько заплакала. Никогда у нее не хватит мужества посмотреть Маку прямо в глаза! Она должна ему всё рассказать, должна с ним развестись… Да, она должна. А Эдит? Сможет ли она гордиться теперь своей матерью?

Она вздрогнула. Она слышала, как Гобби прошел по комнатам. «Как легка его походка, как легка!» – подумала она, и сердце ее забилось сильнее. Может быть, нужно встать и позвать: «Гобби, иди сюда!..» Лицо ее пылало, и она ломала руки. Нет, нет!.. Такой позор! Как это случилось? Целый день сегодня она не могла оторвать глаз от Гобби, и в голове у нее бродила мысль… Да, она хочет быть искренней сама с собой! Она думала о том, что будет, если Гобби поцелует ее…

Мод еще долго плакала, лежа в кровати, от горя и раскаяния. «Я всё расскажу Маку, когда он приедет, попрошу у него прощения, поклянусь ему… Не оставляй меня одну, Мак! – скажу ему. А всё-таки это было приятно! Как Гобби испугался!.. Надо спать, спать, спать…»

На другое утро, купаясь вместе с Эдит, она чувствовала лишь легкое сжимание в груди, когда думала о вчерашнем. Всё будет опять хорошо, конечно! Ей казалось даже, что она еще никогда не любила Мака так горячо, как теперь. Но он не должен так мало обращать на нее внимания!.. Однако по временам горячие, волнующие, беспокойные мысли снова овладевали ею, и она смотрела перед собой ничего не видящими, неподвижными глазами…

А что, если она в самом деле полюбила Гобби?..

Гобби не является три дня. Он работал как черт весь день, а вечером уезжал в Нью-Йорк, играл в карты и пил виски. Он взял взаймы четыре тысячи долларов и проиграл всё до последнего цента…

На четвертый день Мод написала ему, что ждет его вечером, так как хочет договорить с ним.

Когда Гобби вошел, Мод покраснела, увидев его, но приняла его весело и просто.

– Никогда мы больше не повторим этой глупости, Гобби! – сказала она. – Слышишь? О, я так упрекала себя! Я не могла заснуть всю ночь! Нет, нет, никогда больше! Это я виновата, а не ты. Я не скрываю этого. Сначала я хотела во всем признаться Маку, но потом решила этого не делать. Или, ты думаешь, я должна?..

– Ты можешь сказать это при случае, Мод, или я…

– Нет, нет – слышишь? – ты не должен этого говорить, Гобби! При случае… да, я могу, ты прав! А теперь мы будем по-прежнему старыми добрыми товарищами, Гобби!

– All right![23] – отвечал Гобби, беря ее за руку и думая при этом, как красиво блестят ее волосы, как идет ей смущение, какая она преданная и добрая, и о том, что этот поцелуй стоил ему четыре тысячи долларов! Never mind![24]

– Мячи и мальчик уже на теннисе. Хочешь играть?

И снова они стали прежними старыми товарищами, и только Мод иногда не могла удержаться и взглядом напоминала Гобби об их общей тайне…

Часть четвертая

1

Мак Аллан, точно грозный призрак, стоял над землей и подгонял людей к работе.

Весь мир, затаив дыхание, следил за прокладыванием дороги под океаном. Как во время войны читатели, беря газету, ищут прежде всего известия с театра военных действий, так и теперь они искали в газетах сведения о ходе работ в туннеле: все газеты завели у себя постоянные отделы, где помещались эти сведения.

В первую неделю седьмого года работ на Аллана обрушилось несчастье. В американских штольнях в октябре произошла катастрофа, повредившая всему делу.

Мелкие несчастья и неудачи случались ежедневно. То обрушившаяся скала засыпала рабочих, то они попадали под поезд или погибали при взрыве. Смерть была у себя дома в туннеле и каждый день брала свои жертвы. Несколько раз вода врывалась в штольни, и насосы лишь с большим трудом выкачивали ее, и тысячам людей грозила опасность утонуть. Часто эти мужественные люди работали по пояс в воде. И часто бывало, что вода, ворвавшаяся в штольни, была горяча, и от нее поднимался пар, как от гейзера. Однако большею частью можно было заранее предвидеть возможность появления воды и принять меры против этого. При помощи особого аппарата (похожего на аппарат, посылающий волны в беспроволочном телеграфе), сооруженного по системе доктора Леви (Геттинген), можно было заранее определить присутствие больших количеств воды или рудных пластов. Часто бурильную машину засыпали обвалы, и при таких несчастьях смерти были неизбежны. Отравление окисью углерода и острое малокровие были обычными явлениями. Туннель вызвал даже новую болезнь, вроде той, которая бывает у рабочих в кессонах. Аллан устроил для этих больных особую больницу на берегу моря. В общем, число жертв за шесть лет работы в туннеле было не больше, чем в других крупных технических предприятиях: тысяча семьсот тринадцать человеческих жизней – цифра сравнительно небольшая. Крупные технические предприятия никогда не обходятся без таких жертв.

Но 10 октября, на седьмом году работ, было мрачным днем для Аллана…

Ежегодно в октябре Аллан производил генеральный осмотр американских строительных работ, и на это обыкновенно уходило несколько дней. Среди инженеров и служащих этот объезд Аллана назывался «страшным судом». 4 октября он осматривал «город», посещал дома рабочих, бойни, больницы и бани. Он посетил также Приют для выздоравливающих женщин и детей, и Мод целый день провела в волнении. Его похвала ее управлению заставила Мод густо покраснеть. В следующие дни он посетил здания контор, товарные станции, громадные машинные сараи и помещения, где гудел бесчисленный ряд динамо-машин и работали нагнетательные насосы, коловороты и вентиляторы.

Затем вместе с Гобби, Гарриманом и инженером Берманом Аллан отправился в туннель.

Осмотр работ в самом туннеле должен был продлиться несколько дней, так как Аллан очень подробно исследовал каждую станцию, каждую машину, каждую поперечную галерею, каждый склад. Как только заканчивался осмотр одного пункта, они сигналом останавливали идущий мимо поезд, вскакивали в него и ехали дальше.

В штольнях было темно, как в погребе. Лишь тогда появились снопы света, когда проходил поезд. Тогда можно было разглядеть железные брусья, человеческие тела у железных подпорок; на паровозе сиял красный фонарь, звенел колокол поезда – тени разбегались в стороны…

Штольни были наполнены грохотом пробегавших поездов. Из далекой тьмы доносились пронзительные крики. Иногда слышались звуки, напоминавшие вой волков или фырканье и хрюканье бегемотов. Порою как будто раздавались мощные голоса циклопов, и даже, казалось, можно было различить каждое слово. Иногда словно громкий хохот разносился по штольням, и все эти странные, непривычные звуки соединялись в такой гул и грохот, что нельзя было расслышать собственных слов… На расстоянии сорока километров от бурильной машины туннель гремел, точно гигантская адская труба. Здесь всё было залито ярким светом прожекторов и сверкало, словно раскаленная белая плавильная печь…

Известие, что Аллан в туннеле, распространилось с необычайной быстротой. Где бы он ни появлялся, покрытый густым слоем пыли и грязи, его тотчас же узнавали, и рабочие начинали хором петь «Песню про Мака» в честь его: Three cheers and a tiger for Mac![25]

На платформах, груженных камнем, сидели сменяющиеся рабочие, и грохот поезда, увозившего их, сливался со звуками пения, которому вторило громкое эхо штолен.

Мак был популярен среди рабочих, насколько это допускала давняя вражда между рабочими и капиталом. Но Мак был ведь создан из такого же материала, как и рабочие, хотя сила и энергия у него была в сто раз больше! «Мак!.. – говорили они. – Мак – это парень!..» Это было всё, но это была величайшая похвала.

Особенно содействовали его популярности «воскресные аудиенции». Каждый мог приходить к нему, и рабочие даже сложили по этому поводу песню, в которой говорилось: «Напиши Маку, если у тебя есть забота. / Он справедлив, и он – один за нас. / А еще лучше иди к нему в воскресенье. / Я знаю его: он не отпустит тебя, не выслушав. / Он понимает сердце рабочего…»

В «чистилище» шум машин был оглушителен, но и здесь рабочие пели. Белки глаз блестели на черных от копоти лицах, рты были раскрыты, но не слышно было ни одного звука…

Последние тридцать километров штольни, проложенной в южном направлении, надо было или пройти пешком, или проехать на очень медленно двигавшихся товарных поездах. Тут штольня представляла собой сплошной лес балок и столбов, постоянно сотрясавшихся от страшного грохота. От жары (48 °С) столбы и балки трескались, несмотря на то что их обрызгивали водой, и огромные вентиляторы постоянно нагоняли в штольню свежий, охлажденный воздух. Всё же воздух в штольне был очень тяжел – отравленный воздух рудников.

В маленькой поперечной галерее лежал выпачканный маслом полуголый труп. Это был монтер, внезапно умерший от паралича сердца. Кругом него кипела работа, мимо спешили рабочие. Никто не позаботился даже закрыть ему глаза!..

Затем Аллан и его спутник вошли в «ад». Среди облака пыли стоял неподвижно, словно статуя, землисто-бледный японец и отдавал приказания посредством световых сигналов. Его рефлектор отбрасывал то красный, то белый, то зеленоватый сноп света на группу копошившихся людей, которые в зеленых лучах казались двигавшимися мертвецами.

Здесь на пришедших никто не обратил внимания. Ни пения, ни приветствий. Изнемогавшие люди почти бессознательно продолжали свою работу. Мак и его спутники должны были то и дело внимательно следить, как бы запыхавшиеся рабочие не задели их балкой или каменной глыбой, которую они взваливали на платформу.

В этом месте штольня была уже очень глубока: ниже уровня моря на четыре тысячи четыреста метров. Раскаленная атмосфера, наполненная каменной пылью, царапала горло. Гобби зевал не переставая, ощущая недостаток воздуха, а глаза Гарримана почти вылезали из орбит, лицо было красно – он задыхался… Но легкие Аллана привыкли к воздуху, в котором было мало кислорода. Грохот работы и быстро двигавшиеся взад и вперед группы людей действовали на него бодрящим образом. В зрачках его появилось властное, торжествующее выражение. Он вышел из своего обычного равновесия и молчаливости, стал необычайно подвижен, кричал, жестикулировал, и его мускулистая спина блестела от пота. Гарриман пробрался к нему с куском каменной породы в руках и поднес ее к глазам Аллана. Приложив руку ко рту, он крикнул в самое ухо Аллана:

– Это – неизвестная руда!..

– Руда? – повторил Аллан также прямо в ухо Гарримана.

Это была темно-красная неизвестная руда, названная «субмариниум» (подводная), – первое геологическое открытие во время туннельных работ. Она была радиоактивна, и питтсбургская Smelting and Refining компания[26] ждала со дня на день, что будут найдены большие залежи этой руды. Гарриман прокричал и об этом, вертя кусок в своих руках.

Аллан засмеялся:

– Да, это было бы им на руку!..

Из бурильной машины выскочил огромный рыжий человек, с длинными, как у гориллы, руками. Какая-то колонна из грязи и масла! Серая грязь лежала густым слоем у него на веках, из-под которых мерцали полусонные глаза. У него был вид каменотеса, но это был главный инженер Аллана – ирландец О’Нейль. Его правая рука была покрыта кровью, смешавшейся с грязью в черную массу, напоминавшую колесную мазь. Он выплевывал пыль и чихал. Рабочий поливал его водой, как это делают со слонами. О’Нейль, голый, кружился и сгибал спину под струей воды, а затем пошел навстречу Аллану. Аллан протянул ему руку и указал на его рану. Ирландец небрежно кивнул и огромной лапой смахнул с волос воду.

– Гнейс становится всё более серым! – крикнул он в ухо Аллану. – Красный гнейс ничего не значит перед этим гнейсом! Нам приходится каждый час насаживать новые наконечники на наши буры. И жара же, черт возьми!

– Мы скоро будем опять подниматься, – отвечал Аллан.

– Да, через три года!

– Воды нет впереди вас?

– Нет.

Вдруг их осветил прозрачный зеленый свет. Это маленький японец направил на них свой рефлектор.

О’Нейль оттащил Аллана в сторону: бурильная машина отступала.

Аллан пробыл в «аду» три смены, а потом влез на платформу, нагруженную камнем, и поехал назад с Гарриманом и Гобби. И тот и другой, совершенно измученные, тотчас же заснули. Аллан, хотя он тоже спал, чувствовал каждую остановку поезда на всем длинном пути в четыреста километров. В одном месте, когда поезд остановился, послышались возгласы и заблестел красный свет. Аллан очнулся и различил темные фигуры, перелезавшие через него.

– Это Мак! Не наступи на него!..

Наконец Аллан забылся глубоким сном. Он проснулся, когда яркий, беспощадный свет дня, как блестящий нож, резанул ему глаза.

Поезд остановился у станционного здания, и «город Мака» вздохнул свободно: «страшный суд» миновал благополучно.

Инженеры тотчас же отправились в купальню. Гобби лениво лежал в бассейне и курил папиросу. Гарриман фыркал, как бегемот.

– Придешь к завтраку, Гобби? – спросил Аллан. – Мод уже, вероятно, встала. Теперь семь часов.

– Мне надо выспаться, – отвечал Гобби. – Ночью ведь я опять должен быть в туннеле. Но я приду к ужину.

– Жаль. Меня тогда не будет.

– Нью-Йорк?

– Нет, Буффало. Мы испытываем одну новую бурильную машину, изобретенную Толстым Мюллером.

Гобби, однако, не очень интересовался этим изобретением, а заговорил о Толстом Мюллере.

– Пенльдтон написал мне вчера из Азоры, Мак, – сказал он сонным голосом, – что Мюллер страшно пьет.

– Немцы все пьют, как быки, – заметил Аллан небрежно, отмывая щеткой ногти.

– Пенльдтон пишет, что он устраивает попойки у себя в саду, на которых все напиваются так, что сваливаются под стол…

Мимо них прошел маленький японец. Он был уже вымыт, вычищен. Он проработал две смены в туннеле. Он вежливо поклонился им.

Гобби приоткрыл один глаз.

– Good morning, Jap![27] – крикнул он.

– Славный, умный парень, – сказал про него Аллан, когда японец вышел и запер за собой дверь.

Через двадцать четыре часа этот «славный парень» был мертв…

2

На следующее утро, около четырех часов, произошла катастрофа.

Место, где бурильная машина просверливала в это ужасное 10 октября скалу, находилось на расстоянии четырехсот двадцати километров от устья туннеля. В тридцати километрах позади работала бурильная машина в параллельной штольне.

Скала была только что взорвана. Прожектор, которым управлял маленький японец, освещал ярким белым светом катившиеся камни и полунагих людей, быстро расчищавших дымившуюся груду щебня. И вдруг в это мгновение один из рабочих вытянул вперед руки, другой упал на него, а третий внезапно провалился куда-то. Дымящаяся груда щебня с невероятной быстротой покатилась вперед, засыпая людей, точно снежная лавина. Неистовый шум, производимый работами, сразу потонул в глухом рокоте такой силы, что человеческое ухо не в состоянии было его вынести. Маленький японец внезапно провалился. Наступила черная ночь. Никто из всех этих людей, работавших в «аду», не мог ничего расслышать. Чудовищная бурильная машина (которую двигала вперед сила двух локомотивов курьерского поезда) была внезапно приподнята с рельсов, как жестяная игрушка, отброшена к стене и раздавлена. Человеческие тела полетели в воздух, точно снаряды, среди града камней. Железные тачки и дрезины были сдвинуты и превращены в бесформенные комья; лес столбов и подпорок затрещал и обрушился вместе с падающими камнями, похоронив всё под собой…

Всё это совершилось в несколько секунд. Через мгновение в этом месте уже наступила мертвая тишина, а раскаты взрыва гремели вдали…

Взрыв произвел разрушения на протяжении двадцати пяти километров, но грохот слышался на расстоянии восьмидесяти километров, как будто океан ворвался в штольню! А дальше страшная, жуткая тишина! Только неслись облака пыли и дыма. Туннель горел!..

Из этого дыма вынырнули поезда, увешанные гроздьями перепуганных людей. Потом из темноты выбежали какие-то призрачные тени, и больше никто уже не появлялся…

Катастрофа произошла, к несчастью, как раз во время смены, и на пространстве двух километров в эту минуту собрались две тысячи пятьсот человек. Более половины их в одну секунду были засыпаны камнями и раздавлены, но никто не слыхал ни одного крика…

Но затем, когда грохот взрыва затих вдали, гнетущую тишину штольни, погруженной во мрак, прорезали отчаянные вопли, проклятия, безумный смех, звериный рев… Во всех углах что-то зашевелилось, послышался треск, скрипение. Тьма была беспросветная. Пыль продолжала падать, точно густой дождь пепла…

Одна балка зашевелилась, и из-под нее вылез, задыхаясь, человек и упал на груду камней.

– Где вы? – крикнул он. – Отвечайте, ради бога!

Он несколько раз повторил этот возглас, но в ответ раздавались только дикие крики, вопли и стоны. Однако он продолжал кричать всё громче от ужаса и боли. Голос его становился всё пронзительнее и безумнее.

Вдруг он замолчал. В темноте сверкнуло пламя. Оно вырывалось из груды обломков, как пылающий сноп. И среди этого пламени показалась человеческая фигура. Человек (негр), испускавший до этой минуты крики ужаса, при виде огненного призрака сразу онемел. Фигура поднималась вверх, всё выше и выше, и затем соскользнула вниз. В это мгновение что-то шевельнулось в мозгу негра. Он узнал этот призрак.

– Гобби! – закричал он. – Гобби!

Но Гобби не слышал и не отвечал. Он шатался, падал на колени, потом опять поднимался, сбрасывая с себя искры, и тяжело дышал. На мгновение он присел, освещенный огнем, потом повалился на руки и начал медленно, механически ползти вперед, словно инстинктивно подвигаясь к тому месту, откуда слышался голос, зовущий его по имени. Неожиданно он наткнулся на темную фигуру и остановился. Негр сидел на корточках, с лицом, залитым кровью, и ревел. Сверкал то один, то другой белок, так как глаза поминутно заливало кровью, хотя негр судорожно таращил их…

Негр и Гобби безжизненно смотрели друг на друга. Наконец Гобби прошептал:

– Прочь отсюда! – И поднялся на ноги.

Негр ухватился за него.

– Гобби! – закричал он в ужасе. – Гобби!.. Что случилось?

Гобби облизал языком губы, силясь подумать.

– Бежать! – прошептал он хриплым голосом, всё еще оглушенный.

Негр вцепился в него, желая подняться, но с криком свалился на землю.

– Моя нога!.. – заревел он. – Что с моей ногой?

Гобби не размышлял. Инстинктивно он сделал то, что делают, когда видят падающего: нагнулся, чтобы помочь ему подняться. И вдруг упал вместе с ним на землю, причем так ударился подбородком о какую-то балку, что боль отдалась в голове. Это сразу привело его в сознание. В первую минуту он, еще ничего не соображая, подумал, что его кто-то ударил, и приготовился к защите, но вдруг увидал, что перед ним нет противника, а его кулаки зарылись в мусор… Внезапно он понял, что находится в штольне и что произошло что-то ужасное… Он задрожал, как никогда в жизни; мускулы на его спине конвульсивно задвигались, как мускулы испуганной лошади. «Катастрофа!..» – мелькнуло в его сознании.

Он приподнялся и увидал, что горит бурильная машина. К удивлению своему, он увидел, что кругом в ужасных позах на груде щебня лежат кучи голых и полуголых неподвижных человеческих тел. Они лежали – с открытыми ртами, с разбитыми черепами – между сломанными столбами, балками, тачками. Гобби зашатался от ужаса. Ему нужно было собрать всю свою волю, чтобы снова не упасть. Он увидел разорванные на куски тела и понял, что означали странные звуки, наполнявшие штольню: это были стоны и крики тех, кто еще мог стонать и кричать… Рядом с Гобби сидел человек, у которого кровь текла струей изо рта, как из колодца. Человек не дышал больше, он держал у рта руку, повернутую ладонью, и Гобби слышал, как кровь лилась и капала… Гобби узнал его. Это был маленький японец! Вдруг рука его опустилась, и он упал вниз головой.

– Прочь! Скорее отсюда! – шептал Гобби, дрожа от ужаса. – Нужно бежать!

Негр уцепился за пояс Гобби, и они вместе потащились вперед среди хаоса балок, трупов и камней. Крики и звериные вопли раздавались кругом них.

– Гобби! – стонал негр, рыдая от ужаса. – Мистер Гобби! The lord bless your soul[28], не оставляйте меня здесь, не оставляйте меня! Сжальтесь надо мной!.. У меня жена и двое маленьких детей… Не покидайте бедного негра!.. Сжальтесь!

Горящая бурильная машина бросала яркие, зловещие отблески, и черные фантастические тени плясали кругом. Гобби приходилось осторожно пробираться, чтобы не наступать на головы, руки и ноги, торчавшие из груды щебня. Вдруг между двумя опрокинутыми железными тачками он увидал какую-то фигуру, и чья-то рука ощупала его. Гобби отступил. Он увидел лицо, искаженное безумием.

– Что тебе надо? – спросил испуганно Гобби.

– Выйти отсюда! – прохрипел человек.

– Ты идешь не туда! – отвечал Гобби. – Это неверный путь.

Выражение лица человека не изменилось. Однако он отодвинулся назад и беззвучно исчез, точно груда мусора поглотила его.

Голова Гобби прояснялась, он пытался собрать свои мысли. Он чувствовал боль в обожженных местах, и из его левой руки сочилась кровь, но всё же он был невредим. Он припомнил, что Аллан послал его к О’Нейлю с каким-то поручением. За десять минут до взрыва он разговаривал с рыжим ирландцем. Затем взобрался на бурильную машину. Дальше он ничего не понимал. Почувствовал вдруг, что почва под ним колеблется. Он увидел перед собой два удивленных глаза… и больше не видел уже ничего! Для него было загадкой, как он мог выбраться из бурильной машины? Может быть, его выбросило оттуда взрывом?

Обдумывая свое положение, он всё-таки не терял надежды. Если бы ему удалось достичь поперечной галереи, где лежал вчера мертвый монтер, то он был бы спасен. Там были перевязочные средства, кислородные аппараты и лампочки на случай катастрофы. Эта поперечная штольня находилась с правой стороны, но на каком расстоянии? Три мили? Пять миль? Этого он не знал. Если же ему не удастся добраться до этого места, то он неминуемо задохнется, потому что с каждой минутой дым становился сильнее. И Гобби с отчаянием пополз дальше…

Вдруг он услыхал вблизи голос, звавший его по имени.

– Сюда! – хрипел кто-то, задыхаясь. – Это я – О’Нейль!..

Да, это был огромный ирландец. Он, занимавший всегда так много места, был втиснут между двумя железными балками. Правая половина лица у него была залита кровью, он едва дышал…

– Я погиб, Гобби! – хрипел он. – Что случилось?.. Я погиб, и я страдаю ужасно! Застрели меня, Гобби!

Гобби попробовал сдвинуть одну балку. Он собрал все свои силы, но непонятным образом сам повалился на землю.

– Не стоит, Гобби! – сказал О’Нейль. – Я всё равно погиб… И я страдаю!.. Убей меня и спасайся сам!..

Гобби знал; что О’Нейль говорил правду. Он вынул револьвер из кармана. Оружие показалось ему невероятно тяжелым: он едва мог поднять его.

– Закрой глаза, О’Нейль!..

– Зачем? – О’Нейль нашел в себе мужество улыбнуться с отчаянием. – Скажи Маку, что я не виноват… Спасибо, Гобби!..

…Дым ел глаза, но свет огня становился слабее, и Гобби надеялся, что пожар скоро прекратится. Тогда опасности не будет никакой. Но вдруг раздались два коротких взрыва.

«Это взрывчатые гильзы!» – подумал он.

Тотчас же стало светлее. Загорелся высокий столб и далеко осветил штольню. Гобби увидел, как некоторые из засыпанных вылезали наружу и медленно ползли, подвигаясь вперед шаг за шагом, голые, грязные. Казалось, груда камней ожила, из нее высовывались руки, точно манившие кого-то скрюченными пальцами. Временами куча шевелилась и вздымалась, а затем снова опадала…

Гобби продолжал ползти. Он задыхался. Пот лился ручьями у него с лица. Он находился в полусознательном состоянии от страшного напряжения сил. Он не замечал ни руки, высунувшейся из груды щебня и пытавшейся схватить его за ногу, ни лужи крови, через которую он переползал равнодушно…

Негр, с которым судьба связала его в этот страшный час, цеплялся, плакал от боли и страха, иногда целовал его волосы и умолял не оставлять его.

– Мое имя Вашингтон Джаксон, – хрипел негр. – Я родом из Джорджии, я женат на Аманде Белль из Даниельвилля. Три года назад я поступил в туннель на работу как грузчик. У меня двое детей… шести и пяти лет!..

– Молчи, дурак! – крикнул Гобби. – Не цепляйся за меня так крепко.

– О, мистер Гобби! – начинал льстить Джаксон. – Вы добрый, все говорят это. О, мистер Гобби! – И он поцеловал волосы и ухо Гобби. Но вдруг негра охватила бешеная ярость, когда Гобби ударил его по руке. Он подумал, что Гобби хочет его убить. Охватив со всей силой руками шею Гобби, он захрипел: – Ты думаешь, что можешь покончить со мной?! Ты думаешь… Ах!

С громким криком негр свалился на землю, так как Гобби крепко нажал рукой его глаза.

– Гобби, мистер Гобби! – умолял он, стараясь отнять руки Гобби от лица. – Не покидайте меня! Не бросайте меня! Сделайте это ради вашей матери, вашей доброй старой матери!..

Гобби с трудом освободился от него. Но когда отдышался, то решил опять идти вместе с негром.

– Пойдем, проклятый черт! – крикнул он. – Но если ты опять будешь душить меня, то я тебя брошу! Помни это! Нам надо проползти под этим поездом!

– Гобби, дорогой мистер Гобби! – стонал негр и, плача, полез под поезд, уцепившись одной рукой за пояс-ремень Гобби.

– Скорее! – крикнул Гобби, чувствуя, что виски его готовы лопнуть от напряжения…

Штольня на протяжении трех миль была почти совсем разрушена и засыпана камнями, сломанными балками и столбами. Повсюду ползли задыхающиеся и стонущие люди, покрытые кровью. Они перелезали через поезда с камнями и материалами, сброшенные с рельсов, через кучи щебня и обломков, протискивались между балками. Чем дальше, тем больше попадалось таких людей, и все они спешили вперед. Здесь было совсем темно, лишь изредка вдруг залетал откуда-то бледный свет. Дым несся вслед за ними, и как только люди ощущали его едкое прикосновение, немедленно в отчаянии напрягали последние силы, стараясь ползти скорей. Они грубо переваливались через тела более медленно ползущих раненых, дрались, чтобы определить хоть на один шаг других, а кто-то выхватил нож и ударял им каждого, кто загораживал ему дорогу.

В одном узком проходе, между опрокинутым вагоном и нагромождением столбов, произошла настоящая битва. Револьверные выстрелы и крики, стоны раненых смешались с ревом дерущихся. Когда же более сильные один за другим исчезли в этой щели, то раненые со стоном поползли за ними… Но вот путь стал свободнее. Здесь стояло меньше поездов, и не все столбы были разрушены взрывом. Однако тут была уже полнейшая темнота. Задыхаясь, скрежеща зубами и обливаясь потом и кровью, люди ползли вперед. Скорей! Вперед! Вперед!..

Ярость вдруг ослабевала, пробуждалось опять чувство товарищества…

– Сюда!.. Здесь путь свободен!.. Здесь можно пройти. Вправо от вагонов!..

Через три часа после катастрофы те, кто шел впереди, выбрались наконец из разрушенной деревянной штольни в параллельную. Но и здесь освещение было повреждено. Полная ночь. Раздались крики ярости. Ни поезда, ни ламп! Работавшие здесь люди давно бежали, все поезда ушли…

Дым начал проникать и сюда, и тогда снова началось безумное бегство. Многие выбившиеся из сил падали на землю в отчаянии.

– Нет смысла напрягать силы! – кричали они. – Мы не в состоянии пробежать четыреста километров!..

– Что ж нам делать?..

– Ждать, пока за нами явится кто-нибудь!

– Явится! Кто придет к нам?

– Мы голодны!

– Где склады?

– Где запасные лампы?

– Да где мы?

– Мак…

– Да, подожди, Мак!

И вдруг проснулось чувство мести.

– Подожди, Мак! Дай только нам выбраться отсюда!..

Но дым догонял, и это заставляло возобновить бегство, пока снова не подкосились ноги.

– Алло!.. Тут станция!

Станция была темна и покинута. Машины стояли. В панике всё было разрушено. Люди бросились на станцию. Там должны находиться запечатанные ящики с припасами, которые надо только раскрыть. В темноте раздался треск разламываемых крышек. В сущности, никто еще не ощущал голода, так как ужас прогнал его. Однако все, как волки, набросились на пищевые продукты. Набивали карманы. Совершенно обезумев от ужаса и прилива ярости, рассыпали мешки с сухарями и сушеным мясом, разбивали бутылки!..

– Тут лампы! – раздались голоса.

Это были запасные лампочки на случай несчастья, с сухими элементами, которые надо было только включить.

– Стой! Стреляю! Не трогать!

– Почему нельзя?

– Может произойти взрыв…

Этого было достаточно, чтобы заставить всех замереть от ужаса. Но появился дым, и снова началось бегство.

Вдруг раздались крики и выстрелы. Свет!..

Все бросились через поперечную галерею в параллельную штольню и увидали издали кучку людей, сражавшихся за место в вагоне. Кулаки, ножи, револьверы – всё было пущено в ход!..

Поезд тронулся. Оставшиеся падали в отчаянии на землю и кричали:

– Подожди, Мак! Подожди, пока мы выйдем отсюда!..

3

Паника охватила туннель. Тридцать тысяч человек бежали по штольням. Рабочие в неповрежденных штольнях тотчас же побросали работу, как только услы шали отдаленный грохот взрыва.

– Море идет! – закричали они и пустились бежать. Инженеры кулаками и револьверами возвращали их назад. Когда же облако каменной пыли ворвалось в штольни и прибежали рабочие с искаженными от ужаса лицами, никакие угрозы не могли больше удержать людей.

Они бросились к поездам, на которых вывозили камни, чтобы выбраться из туннеля. Но один поезд на обходной, боковой ветке сошел с рельсов, и все остальные десять поездов внезапно задержались.

В это время в параллельные штольни устремились толпы людей. Они останавливали поезда, становясь на рельсы, и кричали. Но поезда уже были переполнены, и из-за мест происходили жестокие битвы.

Паника усиливалась еще и потому, что в действительности никто не знал, что случилось. Знали только, что произошло нечто ужасное. Инженеры пробовали вразумить рабочих, но когда послышались крики «Туннель горит!» и из темных штолен начал ползти дым, то даже и их охватил животный страх.

Все поезда направлялись к выходу; те же, которые въехали в туннель с материалами и рабочими для следующей смены, останавливались вследствие диких криков толпы, бежавшей навстречу, и тотчас же отправлялись обратно.

И поэтому через два часа после катастрофы туннель на пространстве ста километров совершенно опустел. Даже машинисты на внутренних станциях бежали, и машины остановились. Лишь в немногих местах еще оставались наиболее мужественные из инженеров.

Инженер Берман защищал последний поезд.

Поезд этот состоял из десяти вагонов и находился в готовой уже части «чистилища», в двадцати пяти километрах от места катастрофы.

Электрическое освещение было прервано и здесь, но Берман поставил лампочки с аккумуляторами, и они светились сквозь дым.

На этом поезде он хотел вывезти последнюю тысячу человек, оставшуюся в этой части туннеля. В «чистилище» работали три тысячи человек, но две тысячи уже убежали.

Рабочие прибывали группами и бросались к вагонам. Но Берман терпеливо ждал. Он знал, что там, в глубине, еще оставались рабочие, которым надо пройти до поезда три километра.

– Надо ехать! Ехать!

– Мы должны подождать других! – кричал Берман. – У меня шесть патронов в револьвере…

Берман был седой, маленький человек, упорный, с которым шутки были плохи.

Он ходил взад и вперед вдоль поезда и ругал тех, кто угрожающе поднимал к нему кулаки, среди дыма, наполнявшего штольню:

– Не надо делать подлости! Все успеете выехать!..

Берман держал револьвер наготове. (Катастрофа обнаружила, что все инженеры были вооружены револьверами.)

В конце концов, когда угрозы стали раздаваться громче, Берман стал рядом с машинистом и пригрозил, что застрелит его, если он вздумает пустить поезд без его приказания. Каждый буфер, каждая цепь поезда была унизана людьми, и все кричали: «Ехать! Ехать!» Но Берман всё еще ждал, хотя дым становился невыносимым.

Вдруг раздался выстрел. Берман упал. Поезд тронулся.

Толпы рабочих, не подоспевших вовремя, оставшихся на расстоянии четырехсот километров от выхода, в отчаянии бросились за поездом и, задыхаясь, с пеной у рта, в изнеможении падали на землю, а затем, поднявшись, плелись дальше. И чем дальше они шли, тем грознее раздавались крики:

– Мак, ты конченый человек!

А из недр туннеля прибывали всё новые и новые толпы. Началось то ужасное бегство ради спасения жизни, о котором потом так подробно рассказывали газеты.

Чем дальше бежали люди, тем безумнее они становились. Они разрушали склады и машины и, даже достигнув той части туннеля, где электричество еще горело, продолжали безумствовать. Когда же пришел первый спасательный поезд, который должен был вывезти всех, и никакой опасности больше не угрожало никому, люди всё же сражались, с ножами и револьверами, чтобы первыми попасть в поезд…

Когда в туннеле глубоко под землей разразилась катастрофа, над «городом Мака» висела ночь. Было еще темно. Но тяжелые облака на небе пылали красным заревом от огней этого самого бессонного города в самую бессонную эпоху.

«Город Мака» кипел и шумел, как и днем. До горизонта земля была покрыта вечно движущимся потоком лавы, из которой поднимались искры, молнии и пар. Мириады движущихся огоньков появлялись то тут, то там, как инфузории в микроскопе. Стеклянные крыши машинных отделений на террасах, спускающихся к входу в туннель, блестели, как зеленый лед в светлую, лунную зимнюю ночь. Свистки и звонки перекликались; повсюду гремело железо и вздрагивала земля от напряжения чудовищных машин.

Поезда приходили и отходили, как всегда. Исполинские динамо-машины, насосы и вентиляторы вертелись и стучали в ярко освещенных помещениях.

Было прохладно, и сменившиеся рабочие, прибывшие из жаркого туннеля, спешили, стуча зубами, как только останавливался поезд, в кабачки, чтобы напиться горячего кофе или грога. Затем они вскакивали в электрические вагоны, которые и развозили их по домам и казармам…

Уже через несколько минут после четырех часов пронесся слух, что в туннеле произошло несчастье. В четверть пятого разбудили Гарримана, и он пришел в центральное бюро заспанный, почти падающий от усталости.

Гарриман был энергичный и решительный человек, закаленный в битвах труда. Но на этот раз он был неузнаваем. Он проплакал всю ночь. Накануне вечером он получил телеграмму, извещавшую, что его сын – последнее, что осталось у него в жизни, – умер от лихорадки в Китае. Гарриман жестоко страдал и к утру принял двойную дозу снотворного средства, чтобы заснуть. Он спал еще и теперь, когда телефонировал в туннель, чтобы узнать, что случилось. Никто ничего не знал, и Гарриман сидел в кресле, апатичный и безучастный, и спал с открытыми глазами.

В это время в сотнях домов рабочей колонии появились огни, послышались голоса и топот ног. Женщины и мужчины ринулись к огромному зданию центральной конторы. Скоро ее окружила толпа, кричавшая:

– Гарриман!.. Гарриман!.. Мы хотим знать, что произошло!..

Вышел клерк с довольно равнодушным видом.

– Мы сами не знаем ничего определенного.

– Долой клерка! Нам не нужен клерк! Нам нужен Гарриман!.. Гарриман!

Толпа всё увеличивалась. Со всех сторон к зданию конторы подходили новые группы.

Наконец появился Гарриман, бледный, старый, усталый и заспанный, и сотни голосов на всех языках прокричали один и тот же вопрос:

– Что произошло?

Гарриман сделал знак, что хочет говорить, и толпа смолкла.

– В южной штольне, у буровой машины, произошел взрыв… Больше мы ничего не знаем!

Гарриман говорил с трудом, язык у него во рту лежал, точно металлический кляп.

В ответ ему раздался яростный рев толпы:

– Лжец!.. Обманщик!.. Ты не хочешь нам сказать!..

Кровь бросилась в лицо Гарриману. Глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит от гнева. Однако он сдержал себя, хотел говорить, но мозг его еще плохо работал. Он повернулся и захлопнул дверь за собой.

Тотчас же ему вслед полетел из толпы камень. Раздался звон стекла, и в разбитое окно можно было видеть испуганного клерка, убегавшего из комнаты…

– Гарриман! Гарриман!

Гарриман снова появился в дверях. Вид у него стал бодрее: он облил голову холодной водой.

– Что за безумие разбивать окна?! – закричал он. – Я сказал вам всё, что нам известно. Будьте благоразумны.

Сотни голосов закричали все вместе:

– Мы хотим знать, сколько убитых!.. Кто убит? Хотим знать имена! – послышались голоса женщин.

– Вы глупые бабы! – крикнул он гневным голосом. – Как я могу это знать уже теперь?

И Гарриман повернулся и снова вошел в дом, цедя проклятия сквозь зубы.

– Гарриман! Гарриман!

Снова полетели камни в окна. Гарриман появился опять взбешенный.

– Покажи нам телеграмму! – кричали голоса.

– Телеграмму? У меня нет никакой телеграммы. Только телефонное сообщение.

– Давай его сюда!

– Хорошо, вы получите его.

Гарриман ничем не выдал себя и ушел.

Через минуту он появился снова с листком из своего телефонного блокнота в руке и громко прочел:

– «Буровая машина… Южная штольня… Взрыв. От двадцати до тридцати убитых и раненых. Гобби».

И Гарриман передал листок первому, стоявшему поблизости, и ушел в дом.

В одно мгновение записка была разорвана на сто кусочков: все торопились прочесть ее как можно скорее. Толпа успокоилась на некоторое время. Двадцать – тридцать убитых! Конечно, это ужасно, но всё же это не такая уж большая катастрофа! Успокоительнее всего подействовало то обстоятельство, что это известие было подписано Гобби.

Однако женщины не расходились. Удивительно! Их прежняя тревога вскоре опять овладела ими. Что, если Гарриман солгал?!

Женщины побежали к станции, куда прибывали поезда из туннеля, и ждали, дрожа от холода и кутаясь в платки. Со станции можно было видеть вход в туннель. Мокрые рельсы блестели при свете электрических фонарей, пока не исчезали в двух темных отверстиях. В одном из них вдруг появился яркий свет, и вскоре затем показался поезд, нагруженный камнем. Перерыва в движении еще не было, и грузовые поезда приходили и уходили регулярно по-прежнему, как в течение всех этих шести лет, днем и ночью. Женщины обступили рабочих, прибывавших с этими поездами, забрасывали их вопросами.

Но те ничего не знали – они находились уже в пути, когда произошла катастрофа.

Трудно понять, как мог распространиться слух о катастрофе чуть не через десять минут после того, как она произошла! Может быть, неосторожное слово какого-нибудь инженера или невольное восклицание у телефона дали повод к такому слуху. Однако тотчас не были приняты меры, чтобы никакие известия не проникали в город, и поэтому поезда продолжили ходить в туннель регулярно до шести часов. Но, согласно тайному приказу они останавливались в пятидесяти километрах от входа.

В шесть часов утра рабочим, которые должны были отправиться в туннель, было объявлено, что один грузовой поезд сошел с рельсов и поэтому надо раньше расчистить путь. Однако они все должны быть наготове отправиться при первой возможности.

Наиболее опытные из рабочих переглянулись, услышав это заявление. «Дело плохо», – подумали они.

Женщинам было приказано очистить станцию, но они оставались глухи ко всяким приказаниям. Они стояли неподвижно, устремив глаза на спуск к туннелю. Толпа всё возрастала: подростки, дети, свободные рабочие, просто любопытные. Туннель по-прежнему выплевывал камень. Непрерывно.

Вдруг кто-то обратил внимание, что поезда стали реже отправляться в туннель и наконец отправка совсем прекратилась. Толпа взволновалась. Никто не верил басне о том, что сошедший с рельсов поезд загромоздил путь. Ведь такие случаи бывали каждый день, но движение поездов не останавливалось!

Наконец совсем рассвело. Нью-йоркские газеты поспешили уже извлечь выгоды из катастрофы и выпустили сообщение: «Океан ворвался в туннель! 10 000 убитых!» Холодный белый свет раннего утра шел с моря. Мгновенно везде погасло электричество, и лишь на набережной вдали светил один огонек. Его забыли потушить. Но через несколько минут и он потух. Огромный и бездушный расстилался перед глазами сказочный город, со своими бесчисленными перекрещивающимися рельсами, тысячами поездов, мачтами для кабелей и отдельными небоскребами, над которыми тянулись серые облака.

Все лица казались желтыми, утомленными, съежив шимися и посиневшими от холода, так как с моря вместе с холодным светом потянуло ледяным ветром и пошел холодный дождь. Женщины послали домой детей за платками, пальто и пледами. Но сами не двигались с места…

Поезда, выходившие из туннеля, были вместо камней нагружены людьми. Отправившиеся незадолго перед тем туда поезда с рабочими и материалами тоже пришли обратно.

Возбуждение всё возрастало…

Но прибывавшие из туннеля рабочие ничего не могли рассказать о катастрофе. Наконец в девять часов пришли первые поезда, где буквально человек сидел на человеке. Все яростно жестикулировали, всё еще во власти паники. Они кричали:

– Туннель горит!

Толпа подняла неистовый рев. Люди стали беспорядочно бегать. Тогда появился Гарриман. Он влез на вагон, замахал шапкой и закричал. В лучах холодного утреннего света он казался застывшим, бледным трупом, и каждый при виде его решил, что произошло несчастье.

– Гарриман! Тише! Он хочет говорить!

– Клянусь, что я говорю правду! – крикнул Гарриман, когда толпа успокоилась. При каждом слове изо рта у него поднимались клубы пара. – Нелепость, будто туннель горит! Бетон и железо не могут гореть! Вследствие взрыва загорелись две балки под бурильной машиной, и это вызвало панику. Наши инженеры уже принялись за тушение пожара. У вас нет причин…

Ему не дали договорить. Раздались свистки, дикие крики; женщины схватили камни, чтобы бросить в него. Гарриман соскочил с вагона и вернулся на станцию. Без сил он упал на стул. Он чувствовал, что всё погибло и что только Аллан мог бы предотвратить дальнейшую катастрофу. Но Аллан не мог приехать раньше вечера!..

Холодная, неуютная станционная зала была полна служащими, инженерами, врачами. Все готовились к оказанию первой помощи.

Гарриман выпил литр черного кофе, чтобы победить влияние снотворного порошка. Но силы иногда оставляли его, и два раза с ним делался обморок. Да что он должен делать? Единственное разумное сообщение он получил от Бермана. По телефону с шестнадцатой станции один инженер передал ему по поручению Бермана описание катастрофы. По мнению Бермана, произошло самовозгорание столбов и балок вследствие жары, и огонь вызвал взрыв патронов со взрывчатыми веществами. Это было довольно разумное объяснение. Однако в таком случае взрыв не мог быть так силен, чтобы его слышали даже на двенадцатой станции!

Спасательные поезда, посланные тотчас же Гарриманом, вернулись назад, потому что все четыре пути были заняты поездами, спешившими вон из туннеля.

В половине пятого Гарриман телеграфировал Аллану, который получил эту телеграмму в спальном вагоне по дороге из Буффало в Нью-Йорк. Аллан ответил, что приедет с экстренным поездом. Взрыв он считал невозможным, потому что эти взрывчатые вещества в огне только сгорали. В бурильной же машине количество взрывчатого вещества было очень невелико. Послать спасательные поезда! Все станции занять инженерами! Горящие штольни залить!

Хорошо было командовать Аллану! Не было никакой возможности послать в туннель ни одного поезда, хотя Гарриман и распорядился отводить поезда на боковые пути, выходившие наружу.

Никто больше не телефонировал из туннеля. Только на пятнадцатой, шестнадцатой и восемнадцатой станциях еще оставались инженеры, сообщившие, что все поезда ушли.

Дорога наконец стала свободнее, и спустя некоторое время удалось пустить четыре спасательных поезда. Толпа мрачно, молча пропустила поезда. Только две-три женщины послали ругательства по адресу инженеров. Около десяти часов пришли наконец первые поезда с рабочими из «чистилища».

Теперь не оставалось больше никаких сомнений, что катастрофа была ужаснее, чем это можно было предполагать. Рабочие, прибывшие с этими поездами, кричали:

– Все на последних тридцати километрах погибли!..

4

Люди с грязными, желтыми лицами, спасавшиеся из туннеля, были окружены и засыпаны тысячью вопросов, на которые они не могли ответить.

Сотни раз они повторяли то, что было им известно о катастрофе, а это укладывалось в десять слов. Женщины, нашедшие своих мужей, с криком радости бросались им на шею, не обращая внимания на других, которые в ужасе метались из стороны в сторону. С мучительным страхом, они беспрестанно спрашивали прибывших, не видели ли они их мужей. Они тихо плакали, потом суетились, крича и толкаясь, и снова останавливались и стояли неподвижно, вглядываясь вниз, туда, где, шла дорога в туннель, пока новый прилив тревоги не заставлял их бежать…

Еще не исчезла надежда, потому что в словах: «Все на последних тридцати километрах погибли!» – заключалось несомненное преувеличение.

Наконец пришел поезд, отправление которого задерживал инженер Берман, пока его не убили. Этот поезд привез первого мертвеца – одного итальянца, который, однако, погиб не во время катастрофы, а от удара ножом в борьбе из-за места в вагоне со своим amico[29]. Но всё же это был первый убитый в туннеле. Фотографы эдисоновского биоскопа поспешили сделать с него снимок…

Толпа пришла в сильнейшее возбуждение, когда труп убитого понесли в станционное здание. Бешенство охватило всех. И вдруг все закричали (точно так, как и в туннеле):

– Где Мак? Он должен поплатиться за это!..

И этим крикам вторили истерические рыдания жены убитого, которая рвала на себе одежду и волосы и кричала:

– Чезаре! Чезаре!

Но когда взволнованные рабочие, преимущественно негры и итальянцы, приехавшие с этим поездом, объявили, что больше поезда не будет, толпа затихла.

– Не будет больше поездов!

– Мы – последние!

– Как последние?..

– Последние! Мы – последние!

Женщины упали на землю и зарыдали, дети закричали. И вдруг толпа задвигалась и загудела. Широкоплечий поляк, с темным лицом, с усами, закрученными вверх, взобрался на большой камень и крикнул:

– Мак устроил мышеловку для них, мышеловку! Отомстим за товарищей!

Толпа пришла в движение. В каждой руке вдруг очутился камень – это оружие народа, – а камней здесь было много! (Одна из причин, почему в больших городах устраивают асфальтовую мостовую.) В следующие три секунды ни одного целого окна не осталось в станционном здании.

– Гарриман! Давайте сюда Гарримана!

Но Гарриман больше не выходил. Он вызвал по телефону милицию, потому что несколько полисменов, находившихся в Туннельном городе, были бессильны. Гарриман сидел в углу бледный и тяжело дышал. Он не мог ни о чем думать. По его адресу раздавались ругательства, и толпа готова была уже разгромить станцию, но поляк внес другое предложение. Все инженеры вместе виноваты, поэтому надо всем им отомстить! Надо поджечь их дома, и пусть они сгорят вместе со своими женами и детьми!

– Тысячи… тысячи убитых!

– Все должны быть убиты, все! – кричала итальянка, мужа которой убил его друг. – Месть за Чезаре!

И она побежала вперед, как фурия, в разорванной одежде, с развевавшимися волосами.

Толпа устремилась через поле, покрытое мусором и щебнем, не обращая внимания на дождь, с неистовыми криками. Мужья, кормильцы, отцы – все убиты! Впереди нужда, мука! Месть виновникам! Месть инженерам!

Сквозь яростный рев толпы прорывалось порой пение «Марсельезы» и «Интернационала». Слепое бешенство и жажда разрушения охватили обезумевших людей, ломавших телеграфные столбы, сторожевые будки! Полисменов осыпали камнями. Казалось, все забыли свое горе. Разъяренные женщины бежали впереди, увлекая за собой остальных, по направлению к виллам и домам инженеров…

А в туннеле, под океаном, в это время продолжалось отчаянное бегство. Все, еще уцелевшие, непрерывно бежали вперед, преследуемые смертью. Бежали в одиночку, бежали вдвоем и целыми партиями, цепляясь друг за друга, плача и крича. Раненые ползли, напрягая последние силы, или, лежа, молили бегущих мимо помочь им подняться. Многие не могли двинуться с места, парализованные страхом. Мысль о невозможности пройти пешком всё расстояние до выхода отнимала у них последнее мужество, и они покорно ложились, чтобы умереть…

Спасательные поезда громко звонили, чтобы известить о том, что они идут на помощь. Навстречу им из темноты бросались люди, рыдая от радости, что спасение близко. Первый спасательный поезд прошел в глубь туннеля. Но в пяти милях от него стоял другой поезд, и к нему побежали те, которые еще не совсем лишились сил.

Поезд подвигался в глубь туннеля медленно, потому что обезумевшие люди набросали массу камней, чтобы освободить место на платформах последнего поезда, вышедшего из туннеля. Эти камни заграждали путь, и их приходилось сбрасывать с рельсов, прежде чем двинуться вперед. Всего ужаснее был дым, который становился всё гуще и затруднял дыхание. Но поезд шел вперед, пока лучи прожекторов не перестали проникать сквозь завесу едкого черного дыма. С этим поездом отправились инженеры, не боявшиеся рисковать жизнью. Они соскочили с поезда, с масками на лицах, защищавшими их от дыма, и побежали вперед в штольни, наполненные дымом, звоня колокольчиками. Им удалось подобрать небольшое количество окончательно выбившихся из сил людей, уже потерявших всякую надежду на спасение. Но и этот поезд должен был скоро вернуться. Проникнуть дальше было невозможно. Многие из инженеров заболели от отравления дымом, а двое умерли на другой день в больнице…

5

Мод долго спала в этот день. Накануне она дежурила в больнице и только в два часа ночи вернулась домой. Когда она проснулась, маленькая Эдит уже сидела в своей постельке и, чтобы занять себя чем-нибудь, заплетала свои чудесные светлые волосы в тоненькие косички. Едва Мод начала говорить с Эдит, как вошла служанка и подала Мод телеграмму.

– В туннеле произошло большое несчастье, – сказала она.

– Почему вы не принесли мне телеграмму раньше? – спросила Мод.

– Мистер Аллан мне телеграфировал, чтобы я вас не будила.

Телеграмма Аллана, присланная с пути, была следующего содержания: «В туннеле катастрофа. Не выходи из дому. Приеду около шести вечера».

Мод побледнела. «Гобби», – подумала она. Ее первая мысль была о нем…

Он уехал в туннель вчера после ужина. Весело, с шутками он попрощался с нею.

– Что такое, мама? – спросила Эдит.

– Несчастье произошло в туннеле, Эдит!

– И много людей умерло? – спросила девочка беспечно, певучим голоском, продолжая заплетать косы.

Мод не отвечала. Она устремила взор в пространство и думала: был ли он там, в глубокой штольне, в это время?..

Эдит охватила ручками шею матери и сказала успокоительно:

– Тебе не надо печалиться. Папа ведь в Буффало!..

И Эдит засмеялась, чтобы убедить Мод, что папа в безопасности.

Мод накинула купальный халат и протелефонировала в центральную контору. Долго ее не соединяли. Но там ничего не знали или делали вид, что ничего не знают. Гобби?.. Нет, о мистере Гобби нет никаких известий!..

На глазах Мод показались слезы, но она быстро вытерла их, так как никто не должен был их видеть. Взволнованная, она пошла с Эдит в ванную комнату. Это удовольствие она доставляла себе каждое утро. С такою же детской радостью, как и Эдит, она любила плескаться в воде, громко смеясь и забавляясь тем, что голоса их так гулко раздавались в ванной комнате, пускать горячий душ, а потом делать его всё холодней и холодней. Эдит хохотала, когда вода делалась почти ледяной и щекотала ее. После купания Мод занималась своим туалетом, а затем завтракала с Эдит. Это были самые счастливые часы для Мод. После завтрака Эдит отправлялась в «школу». У нее были собственная школьная комната с черной доской – она так пожелала – и ученическая скамья. Без этого комната не была бы похожа на школу!

В этот день, однако, Мод недолго оставалась в ванной. Эдит всячески старалась развеселить мать, и эта детская заботливость растрогала Мод до слез. После ванны она снова телефонировала в центральную контору. Наконец ее соединили с Гарриманом, и он намекнул ей, что катастрофа, к несчастью, гораздо значительнее, чем это можно было предположить вначале.

Тревога Мод всё усиливалась. Только теперь задумалась она над странным советом телеграммы: «Не выходи из дому…» Почему? Она не понимала Мака. Она прошла через сад в больницу и поговорила с дежурными надзирательницами. Там тоже было тревожное и подавленное настроение. Она пробовала болтать с больными детьми, но была так рассеянна, что ничего не понимала. Еще более взволнованная она вернулась домой.

«Почему я не должна выходить из дому?» – думала она. Нехорошо было со стороны Мака запрещать ей выходить! Она попробовала еще раз протелефонировать в контору, но без всякого результата.

Накинув платок, она прошептала:

– Я хочу сама видеть! Мак может говорить, что хочет! Почему я должна оставаться дома? Как раз в такую минуту! Женщины там в большом горе, и надо, чтобы кто-нибудь был возле них и мог их утешить…

Однако она всё же положила платок обратно и, принеся из спальни телеграмму Мака, в десятый раз перечла ее.

Почему? Почему она не должна выходить? Разве катастрофа так велика?..

Но если так, то именно тогда ей и нельзя оставаться в стороне. Ее долг – поддержать женщин и детей. Она рассердилась на Мака и решила выйти. Она должна точно знать, что случилось. И всё-таки она колебалась нарушить его странный приказ. Какой-то страх поднимался в ней. Она не знала почему. Наконец она решительно надела желтое резиновое пальто и повязала платком голову.

Но в дверях ее снова охватила тревога. Именно сегодня она не должна оставлять Эдит одну. Ах, этот Мак! Что он наделал своей глупой телеграммой!

Она вызвала Эдит из «школы», укутала обрадованную девочку в теплое пальто, надела капор на ее белокурую головку.

– Я вернусь через час, – сказала Мод горничной и вышла с Эдит.

На мокрой дорожке в саду прыгала лягушка. Мод испугалась, так как едва не наступила на нее…

Эдит ликовала:

– Какая маленькая лягушка, мама! Какая она мокрая! Зачем она выходит на дождь?..

День был угрюмый, больной, жуткий. На улице ветер ревел сильней, чем в саду, и гнал косыми полосами холодный дождь. «А вчера еще было совсем тепло!» – подумала Мод. Эдит забавлялась тем, что большими шагами переступала через лужи. Через несколько минут Мод и Эдит увидели Туннельный город; он лежал перед ними со своими конторами, трубами и лесом мачт для кабеля – серый и пустынный, в дожде и грязи. Мод сразу заметила, что из туннеля не выходили поезда с камнем. За все эти годы это было в первый раз! Но трубы дымили, как всегда…

«Почему он должен быть непременно на том месте, где произошла катастрофа? – подумала Мод. – Туннель так велик!» Но всё же ее не оставляли мрачные предчувствия…

– Послушай! – сказала она Эдит.

Девочка прислушалась и затем взглянула на мать. До них доносился гул голосов. А затем они увидели и людей – тысячеголовую серую движущуюся массу. Но в тумане трудно было разглядеть, в каком направлении толпа движется.

– Почему все кричат? – спросила Эдит.

– Они взволнованы несчастьем, Эдит! Когда отцы маленьких детей находятся в опасности, то матери, конечно, сильно тревожатся…

Эдит кивнула и через минуту спросила:

– А большое несчастье случилось, мама?

Мод вздрогнула.

– Я думаю – да, – отвечала она в раздумье. – Должно быть, это большое несчастье. Пойдем поскорее, Эдит!

Мод сделала несколько шагов вперед. Она хотела… да, чего она хотела? Она хотела заговорить с толпой…

Вдруг она с удивлением заметила, что толпа сама приближается к ней.

Крики стали громче. Мод увидела, что телеграфные столбы, которые минуту назад еще стояли прямо, теперь падали и исчезали. Проволоки дрожали у нее над головой. Она не слушала больше вопросов Эдит и быстро пошла вперед. Что они делали? Что случилось? Тревога охватила ее, и на одно мгновение мельк нула мысль возвратиться домой и запереться там, как приказал ей Мак. Но ей показалось трусостью бежать от несчастных людей из страха столкнуться с чужим несчастьем. Если она и не сможет быть им очень полезной, то кое-что она всё же сумеет сделать. И все они ведь знают ее – и женщины, и мужчины. Они всегда кланяются ей и оказывают маленькие услуги, где бы она ни появилась. «А Мак? Что бы сделал Мак, если бы он был здесь? Он, наверное, был бы среди них», – думала Мод.

Толпа всё придвигалась.

– Отчего они так кричат? – спрашивала Эдит, которая уже начала бояться. – И почему они поют, мама?

Да, действительно, они пели. Пение становилось всё явственнее. Сквозь него прорывались крики и возгласы. Это была целая армия, рассыпавшаяся по серому полю, усеянному каменным мусором. И Мод увидела, что толпа разрушила маленький полевой локомотив.

– Мама?!

«Что это? Я не должна была выходить!» – подумала Мод и остановилась в ужасе. Но возвращаться было поздно…

Ее уже заметили. Она увидала, что первые ряды шедших вдруг переменили направление. К ужасу своему, она поняла, что они бежали к ним. Но мужество снова вернулось к ней, когда она увидела, что толпа почти вся состояла из женщин. «Это только женщины…»

Она пошла им навстречу, охваченная безграничным состраданием к этим несчастным.

Первая группа женщин, задыхаясь, подбежала к ней.

– Что случилось? – крикнула Мод, желая как-нибудь высказать свое участие, но вдруг побледнела, увидав женщин ближе: растрепанные, вымокшие под дождем, полуодетые! Пламя сверкало в сотнях глаз. Ее не слушали. Ей не отвечали. Искаженные рты кричали пронзительно и торжествующе…

– Все погибли! – вопили голоса на всевозможные лады и на всех языках.

И вдруг один женский голос пронзительно закричал:

– Это жена Мака, убейте ее!..

И Мод увидала – она не верила своим глазам, – как одна из этих женщин, в разорванной блузе, с горящими от ярости глазами, подняла и швырнула в нее камень. Он пролетел по воздуху, задев ее руку. Она инстинктивно схватила бледную маленькую Эдит и прижала ее.

– Что вам сделал Мак? – крикнула она, озираясь с ужасом.

Никто не слышал ее. Толпа узнала ее. Раздался угрожающий рев. Со всех сторон полетели камни. Мод сжалась и задрожала всем телом. Теперь она видела, что это было серьезно. Она была окружена со всех сторон. И во всех глазах, где ее испуганный взор искал помощи и сочувствия, блестел всё тот же огонь безумия и ненависти. Холодный пот выступил у нее на лбу.

А один женский голос кричал, не переставая:

– Убейте ее!.. Мак должен поплатиться!

Камень ударил в грудь Эдит так сильно, что девочка зашаталась.

Маленькая Эдит не закричала. Только ее ручка задрожала в руке матери. Эдит взглянула на Мод испуганными, удивленными глазами.

– Что вы делаете? – вскричала Мод, нагнулась и обняла Эдит. И слезы полились у нее из глаз – слезы отчаяния и ужаса.

– Мак должен поплатиться за всё!.. Мак должен узнать, каково это!..

– Го! Го!..

О, все эти бешеные тела и беспощадные глаза и руки, бросающие камни!

Может быть, если бы Мод была труслива, если бы она упала на колени и протянула руки к толпе, может быть, она в последнее мгновение смогла бы пробудить в этих разъяренных людях человеческое чувство. Но Мод, маленькая, сентиментальная Мод, вдруг стала мужественной. Она видела, что изо рта смертельно-бледной Эдит течет кровь и камни продолжают лететь в воздухе. Но она не просила пощады. Она вдруг выпрямилась, прижимая к себе ребенка, и крикнула, сверкая глазами:

– Вы – звери! Подлые, трусливые звери! Если бы у меня был револьвер, я застрелила бы вас!

Камень, брошенный с особой яростью, ударил ее в висок, и она упала на землю без единого звука, закрыв своим телом Эдит.

Безумный взрыв торжества охватил толпу. Крики, смех, яростные возгласы:

– Мак должен поплатиться! Он должен почувствовать на собственной шкуре!..

Но ни одного камня не было брошено больше. Толпа внезапно двинулась дальше…

Оставьте их лежать. Потом сами встанут!..

Только разъяренная итальянка наклонилась над лежащими и плюнула на Мод.

– А теперь к домам инженеров! Вперед! Все должны поплатиться!

Но ярость толпы остыла после того, как упала Мод. У всех было смутное чувство, что здесь случилось что-то несправедливое. Толпа рассеялась по пустынному полю, покрытому мусором. Сотни людей незаметно отстали. И когда свирепый передовой отряд под предводительством итальянки подошел к виллам инженеров, он был уже так малочислен, что и один полисмен мог остановить его движение. Постепенно и этот отряд рассеялся…

И снова вернулись горе, боль и отчаяние. Повсюду метались плачущие женщины, закрывая лица фартуками, бегали под дождем и ветром. Они не останавливались и не смотрели на землю…

Мод и Эдит долго лежали в поле, никем не замеченные.

Затем к ним подошла двенадцатилетняя девочка в красных чулках, съехавших вниз. Она видела, как толпа забросала каменьями «жену Мака». Девочка знала Мод, потому что в прошлом году несколько недель пролежала в ее больнице. Теперь она прибежала сюда под влиянием сострадания, но не решалась подойти к лежавшим. На некотором расстоянии от них стояли две женщины и несколько мужчин, тоже не решающиеся подойти. Наконец девочка, бледная от страха, подошла ближе и услышала тихий стон. Она испуганно отскочила и бросилась бежать к больнице. Но позвонить она не осмелилась. Она ждала у решетки. Когда случайно открыла дверь надзирательница, девочка вышла из-за решетки и сказала, указывая по направлению к станции:

– Они там лежат…

– Кто? Кто лежит там?

– Mac’s wife and his little girl![30]

А из штолен в это время всё еще бежали люди…

6

Аллан по прибытии в Нью-Йорк узнал из телеграммы Гарримана, что Мод и Эдит подверглись нападению жен рабочих. Больше ничего… У Гарримана не хватило ни мужества, ни грубости сказать Аллану всю страшную правду: что Мод убита, а Эдит умирает…

Вечером этого страшного дня Аллан выехал из Нью-Йорка на автомобиле. Он правил сам, как всегда, когда ему нужно было развить скорость. Его автомобиль промчался к зданию станции сквозь бесчисленную толпу женщин, рабочих, журналистов и любопытных, стоявших под зонтиками.

Шумная, возбужденная толпа тотчас же окружила автомобиль.

– Это Мак! – кричали женщины.

– Это он! Мак! Мак!

Но когда Аллан поднялся, всё смолкло. Ореол, который окружал его – ореол славы, таланта, силы, – всё еще не померк, и даже сейчас Мак не казался сраженным ударами судьбы. А между тем эти люди в ярости клялись убить его, где бы ни встретили!..

– Дайте дорогу! – крикнул Аллан. – Мы все жалеем о несчастье, которое произошло. Мы спасем всех, кого еще можно спасти!

Теперь со всех сторон загудели голоса. Те самые возгласы, которые раздавались в толпе с утра:

– Ты виноват!..

– Тысячи погибли!..

– Ты заманил их в западню!..

Аллан не потерял самообладания. Стоя на подножке автомобиля, он холодным взором смотрел на толпу, хотя его широкое лицо было взволнованно и бледно. Но вдруг, когда он открыл рот, чтобы заговорить, он вздрогнул. Он услышал яростный крик женщины. И больше не слышал уже никаких голосов.

– Они убили твою жену и ребенка!..

Аллан выпрямился. Его голова вдруг странно качнулась на широких плечах, смуглое лицо стало серым; его взгляд впился в глаза окружавших его людей. В этих глазах он прочел, что страшный голос сказал правду. Все глаза кричали ему ужасную весть!..

Тогда Аллан потерял власть над собой. Он был сын рудокопа, такой же рабочий, как все они, и его первое чувство было не горе, а бешенство.

Он отстранил шофера и пустил машину, прежде чем он еще сел за руль. Автомобиль врезался в толпу, шарахнувшуюся в ужасе и с криками в разные стороны. Толпа долго смотрела вслед автомобилю, исчезнувшему в дождливых сумерках.

– Так ему и надо! – кричали злобные голоса. – Теперь он знает, каково это!

Но некоторые покачивали головами и говорили:

– Несправедливо это было! Женщина, ребенок!

А разъяренная итальянка злобно кричала:

– Я бросила в нее первый камень! Я! Я ударила ее в лоб! Все они должны погибнуть!..

– Он виноват, Мак!.. Его и нужно было убить. Но его жена… Она была добрая женщина!

– Убить его!.. – кричала итальянка высоким дискантом на плохом английском языке. – Kill him! Убейте его, как собаку!

Дом, где жила Мод, казался необитаемым в унылых сумерках. При взгляде на него Аллан всё уже знал. Пока он шел по гравию садовой дорожки, ему вспомнился случай из его прежней жизни, когда он работал на постройке железной дороги в Андах, в Боливии. Он жил тогда со своим другом в бараке, и в его отсутствие один забастовщик убил его друга. Ничего не подозревавший Аллан возвращался с работы и шел к бараку, в котором лежал его убитый друг. И вдруг этот барак показался ему странно изменившимся и чужим. Такая же чуждая атмосфера окружала теперь его дом.

В передней пахло карболовой кислотой и эфиром. При виде маленького белого мехового пальто Эдит у Аллана потемнело в глазах, и он едва не упал. Но он услышал плачущий голос служанки, кричавшей: «Мистер Аллан! Мистер Аллан!..» И этот чужой голос заставил его взять себя в руки.

Он вошел в полутемную комнату. Навстречу ему вышел доктор:

– Мистер Аллан…

– Я приготовлен ко всему, – сказал ему Аллан тихо, таким спокойным, обычным голосом, что врач с удивлением взглянул на него. – И девочка тоже, доктор?

– Боюсь, что спасти ее нельзя: повреждено легкое…

Аллан ничего не сказал и пошел наверх. Ему казалось, что он слышит звонкий смех своей девочки… У дверей спальни Мод стояла сестра милосердия. Он вошел. В комнате горела одна свеча…

Мод лежала на кровати, вытянувшаяся, необыкновенно тонкая и неподвижная. Лицо ее было красиво и спокойно, но казалось, что какой-то вопрос застыл в ее обескровленных чертах и легкое удивление стояло в ее полуоткрытых, бледных губах. Края ее закрытых век были влажны, как будто на них остался след последней слезы… Никогда в жизни Аллан не мог потом забыть этого влажного блеска между бледными закрытыми веками Мод! Но он не плакал, не рыдал, он молча сидел возле ее последнего ложа и смотрел на Мод. Он не мог понять, что произошло, и это непостижимое парализовало его ум. Он не мог владеть своими мыслями: они беспорядочно пробегали у него в голове. Ведь здесь была она, его маленькая мадонна! Он любил ее! Он женился на ней по любви. Он доставил ей, происходившей из скромной семьи, блестящее положение. Он берег ее и ежедневно советовал ей быть осторожной, катаясь на автомобиле. Он всегда беспокоился о ней, хотя никогда не говорил ей об этом! В последние годы, захваченный своей работой, он часто оставлял ее одну. Но он не переставал ее любить! Свою маленькую дурочку, добрую, милую Мод, которая теперь лежит здесь! Будь проклята безмозглая судьба!..

Он взял маленькую круглую руку Мод и смотрел на нее пустыми, воспаленными глазами. Рука была холодная, но она должна быть такой, потому что она мертва, и холод не пугал его. Он знал каждую линию на этой руке, каждый сустав. На левом виске Мод он видел синеватое пятно, которое старались прикрыть ее темными волосами. Вон туда попал камень – тот самый, который он извлек из-под морского дна, из глубины тысячи метров! Да будут прокляты люди и он сам! Да будет проклят туннель!..

Отчего она не послушалась? Но ведь он хотел защитить ее только от оскорблений!.. О том страшном, что произошло, он не думал! Отчего он не был здесь как раз сегодня?..

Аллан вспомнил, как он сам однажды застрелил двух человек, бросившихся разрушать копи Хуан Альварен. Он, не задумываясь, застрелил бы сотню людей, чтобы спасти Мод. Но его не было здесь! Он последовал бы за ней на дно моря – это не фраза, – он защитил бы ее от сотни диких зверей, пока мог бы двигать хоть одним пальцем! Но его не было здесь.

Мысли путались у него в голове. Отдельные ласковые слова и проклятия срывались с его губ, но думать он не мог.

Кто-то робко постучал в дверь:

– Мистер Аллан?

– Да!

– Мистер Аллан… Эдит…

Он встал и посмотрел, хорошо ли стоит свечка, не может ли она упасть. Затем он пошел к двери и оттуда взглянул на Мод еще раз. Ему показалось, что он упал на труп любимой жены, обнял ее, рыдая, кричал, просил у нее прощения за каждое мгновенье, в которое она была несчастлива… В действительности же он стоял в дверях и смотрел на нее…

Затем он вышел.

В комнате, где на постели умирала девочка, собрались все: врачи, и сиделки, и слуги, громко рыдавшие. Даже у врачей навернулись на глаза слезы. Один Аллан стоял безмолвный, с сухими глазами. Он глубоко и печально вздохнул. Идя сюда, он собрал все свои последние силы и, чтобы подкрепить их, старательно припоминал все ужасные минуты своей жизни, всех несчастных, которые были разорваны динамитом или раздавлены обрушившейся скалой. Он вспомнил и того рабочего, который был подхвачен маховым колесом… А когда он переступил порог комнаты, он подумал: «Вспомни, как ты в засыпанной штольне нащупал под углем стоптанный сапог Петерсона!.. Вспомни, вспомни всё это, – мысленно повторял он себе, – и не падай духом перед людьми!..»

Врач нагнулся над девочкой и выпрямился. Аллан надеялся, что все выйдут из комнаты. Но никто не шевельнулся. Тогда он подошел к кровати и провел рукой по волосам Эдит. Будь он один, он прижал бы ее к своей груди. Но теперь он не осмеливался это сделать…

Он вышел из комнаты.

Внизу он наткнулся на сиделку. Она остановилась, так как увидела, что он хочет сказать ей что-то.

– Мисс… – сказал Мак наконец с усилием, – мисс, как вас зовут?

– Мисс Эвелин.

– Мисс Эвелин! – продолжал Аллан холодно. – Я хотел попросить вас об одной услуге. Я сам не хочу, не могу это сделать. Я хотел бы получить пряди волос моей жены и ребенка. Согласны ли вы это сделать для меня? Но никто не должен знать об этом. Вы мне обещаете?

– Да, мистер Аллан!

Она видела, что глаза его полны слез.

– Я буду вам благодарен всю жизнь…

В темной комнате сидела в кресле стройная женщина и тихо плакала, пряча лицо в платок. Когда он проходил мимо, женщина встала и, протянув ему бледные руки, прошептала:

– Аллан!..

Но он прошел мимо, и только спустя несколько дней ему вдруг пришло в голову, что эта женщина была Этель Ллойд…

Аллан спустился в сад. Он ощущал сильный холод, как будто наступила глубокая зима. Несколько минут он ходил взад и вперед по площадке для тенниса, потом прошел через мокрые кусты к морю. Волны с равномерным рокотом катились к берегу, оставляя клочья пены на гладком мокром песке.

Аллан взглянул через кусты на крышу дома. Там лежали они! Он взглянул на юго-восток, к морю. Там, внизу, лежали другие! Там, внизу, лежал Гобби, со скрюченными пальцами, задыхавшийся в дыму.

Становилось всё холоднее. Да, от моря неслось морозное дыханье. Аллан совершенно обледенел. Его руки и лицо окоченели, как в самый суровый зимний холод. Около часа Аллан проходил по замерзшему песку. Настала ночь. Потом он прошел через опустевший, замерзший сад на улицу.

Анди, шофер, зажег фонари автомобиля.

– Вези меня к станции, но вези тише!.. – сказал Аллан почти беззвучно и сел в автомобиль.

Аллан вытер нос рукавом; его лицо было мокро от слез…

Аллан поднял воротник пальто и надвинул шапку на глаза.

«Странно, – подумал он, – когда я услышал о катастрофе, то прежде всего вспомнил о туннеле, а потом уже о людях…»

Он зевнул. Он чувствовал такую усталость, что не мог пошевельнуть рукой.

На улицах по-прежнему стояла толпа, дожидавшаяся возвращения спасательных поездов. Но никто не кричал больше, не грозил кулаком. Аллан был теперь таким же несчастным, как и все; у него была своя доля страдания. Толпа расступилась перед ним, когда он вышел из автомобиля. Никогда они не видали такого бледного лица…

7

Аллан вошел в холодную комнату, служившую для совещаний на станции. Обыкновенно в Туннельном городе не существовало никаких формальностей и церемоний. Никто никогда не снимал шляпы перед старшим и вообще не отрывался от работы. Но теперь все моментально замолкли, когда вошел Аллан, а сидевшие поднялись со своих мест. Гарриман вышел навстречу Аллану с намученным, страшным лицом.

– Аллан… – сказал он, заикаясь, как пьяный.

Аллан прервал его, махнув рукой:

– Потом, Гарриман…

Он приказал принести себе чашку крепкого кофе из буфета и, глотая напиток, слушал донесения инженеров. Лицо его было бескровно. Посиневшие иссиня-серые веки почти закрывали глаза. Правое веко, нервно подергивавшееся, было опущено больше, чем левое. Глаза блестели стеклянным, злым, нечеловеческим блеском. Временами его небритые щеки вздрагивали, и он судорожно сжимал челюсти.

– Это уже установлено, что Бермана убили?

– Да.

– А о Гобби ничего не известно?

– Нет. Но его видели в туннеле.

Аллан кивнул и открыл рот, точно желая зевнуть.

– Do on![31]

– Туннель был в полном порядке на протяжении трехсот сорока километров, и все машины, обслуживаемые инженерами, находились в действии. Инженер Робинзон, отправившийся со спасательным поездом, телефонировал, что дым не позволяет проникнуть дальше трехсот семидесяти километров. Он возвращается назад со ста пятьюдесятью двумя спасенными.

– Сколько же погибло?

– Судя по контрольным жетонам, приблизительно две тысячи девятьсот человек…

Длинная, глубокая пауза. Синие губы Аллана дрожали, точно он усиленно старался удержать рыдания. Он еще ниже наклонил голову и начал жадными глотками пить кофе.

– Аллан! – воскликнул с рыданием Гарриман.

Но Аллан посмотрел на него холодно и удивленно.

– Робинзон телефонировал затем, что Смит, работающий на станции на триста пятьдесят втором километре, утверждает, будто один из воздушных насосов там, в глубине туннеля, еще продолжает действовать, но телефонное сообщение оттуда прервано.

«Гобби!» – мелькнуло в голове Аллана. Но он не стал высказывать этой надежды.

Затем Аллан перешел к событиям, разыгравшимся в городе. Роль Гарримана была далеко не блестящей. Он ничего не сделал, чтобы не допустить бунта.

– Где же вы были, Гарриман? – презрительно спросил его Аллан.

Гарриман сидел усталый, подперев руками голову, с полузакрытыми глазами. Вопрос Аллана заставил его вздрогнуть.

– Поверьте мне, Аллан, я всё сделал, что мог! – отвечал он взволнованно. – Я пробовал удержать людей… Не мог же я стрелять в них!..

– Не могли! – вскричал Аллан грозным тоном. – Вы должны были броситься на этих взбесившихся людей, даже рискуя своей головой! Разве у вас нет кулаков, что ли? Вы могли бы даже стрелять! Почему бы нет, черт возьми?! Ваши инженеры были тут… Вам нужно было только приказать!

Лицо Гарримана стало багровым.

– Что вы говорите, Аллан? Вы не видали этих людей! – возразил он. – Вы не видали их! Вас тут не было!..

– Да, не было, к сожалению! Я думал, что могу на вас положиться. Я ошибся. Вы стали стары, Гарриман! Вы мне больше не нужны! Убирайтесь к черту…

Гарриман вскочил и положил на стол свои красные кулаки.

– Да, убирайтесь к черту! – еще раз крикнул Аллан.

Гарриман весь побелел и, онемев, смотрел в глаза Аллану. Эти глаза сверкали презрением, грубостью и жестокостью.

– Уходите! Не требуйте от меня в эту минуту никакой вежливости. Уходите! – И Аллан указал рукой на дверь.

Гарриман зашатался и вышел. Он хотел было сказать Аллану, что у него умер сын и что в эту ночь он принял двойную дозу снотворного средства. Но… не сказал ничего. Он ушел…

Как дряхлый, разбитый старик, спускался он по лестнице, упорно смотря вниз. Без шляпы…

– Гарриман слетел! – издевались рабочие.

– Бык слетел!

Но он ничего не слышал. Он тихо плакал…

После ухода Гарримана Аллан так же быстро расправился еще с пятью инженерами, покинувшими свои посты и выехавшими из туннеля вместе с бежавшими рабочими. Он уволил их всех. Никто не возразил ни слова. Затем Аллан потребовал, чтобы к телефону вызвали Робинзона, находившегося в туннеле со спасательным поездом.

Телефонист вызвал туннельные станции и приказал остановить поезд Робинзона. В это время Аллан изучал план разрушенных штолен. Было так тихо, что слышно было, как дождь залетает в комнату через разбитые окна…

Через десять минут Робинзон был у аппарата в туннеле. Аллан вступил с ним в длинный разговор. Никаких известий о Гобби! Но Робинзон не исключал возможности, что в штольнях, наполненных дымом, еще находятся люди.

Аллан отдал приказания. Через несколько минут поезд из трех вагонов, с врачами и инженерами, пронесся по рельсам и исчез в туннеле.

Аллан сам вел поезд и пустил его таким сумасшедшим темпом в пустом туннеле, что спутники Аллана, хотя и привыкшие к быстрой езде, почувствовали беспокойство. Через час они встретили поезд Робинзона, переполненный рабочими. Узнав при свете фонарей Аллана, которому они поклялись отомстить, рабочие мрачно взглянули на него и только громким ропотом выразили свое негодование. Но Аллан проехал мимо, не уменьшая скорости, пока не очутился среди дыма.

Даже здесь, в наполненной дымом станции, инженеры продолжали работать. Воздушные насосы беспрерывно доставляли им свежий воздух, и только благодаря этому, да еще кислородным аппаратам инженеры могли оставаться в такой атмосфере. Но для них, как и для Аллана, туннель был таким делом, ради которого они готовы были пожертвовать жизнью!..

На станции, на триста пятьдесят втором километре, Аллан нашел Смита и двух машинистов. Смит подтвердил, что дальше, в глубине, должен работать воздушный насос, и Аллан снова подумал о Гобби. Если бы судьба сохранила ему хоть друга!..

Поезд подвигался теперь очень медленно, так как везде были навалены камни. Дым был так густ, что свет прожектора не проникал через него, как через стену. Через полчаса поезд наткнулся на гору трупов. Аллан соскочил с поезда, надев предохранительную маску, и лампочка, которую он держал в руках, мгновенно исчезла.

Кругом него была полная тишина. Аллан застонал. Тут его никто не слышал. Его грудь была сплошной раной. Он стонал и скрежетал зубами, как раненый зверь, подвигаясь всё время вперед, и порой ему казалось, что он не выдержит невероятной тяжести своего горя и страданий. На каждом шагу он натыкался на трупы… Он освещал их своей лампочкой и убеждался, что это были уже мертвецы со страшно искаженными лицами, смотревшие на него стеклянными глазами. Гобби между ними не было. Вдруг он услыхал вздох и поднял лампочку. Чья-то рука схватила его, и послышался задыхающийся шепот:

– Sauvé![32]

Аллан увидал полураздетого юношу, который приподнялся, но тотчас же упал в изнеможении. Аллан взял его на руки и отнес к поезду, вспомнив при этом, что когда-то и его так же вынесли из темной штольни. Врачи быстро привели рабочего в чувство. Это был молодой канадец Шарль Ренар, который сообщил, что там, дальше, еще действует воздушный насос, и это спасло ему жизнь. Его спросили, заметил ли он еще признаки жизни в этой штольне.

– Да, – отвечал он. – Я иногда слышал смех…

– Смех?

Все с ужасом переглянулись.

– Да, смех. Совершенно явственно…

Аллан потребовал по телефону присылки еще поездов и людей. Поезд отправился дальше, подвигаясь среди густого дыма, и к полудню достиг триста восьмидесятого километра. Тут они вдруг услыхали пронзительный смех, донесшийся к ним из глубины штольни. Этот звук в безмолвной, дымящейся штольне был самым ужасным из всего, что они слышали!.. На мгновение все словно окаменели, затем быстро поспешили вперед. Смех становился всё отчетливее. Это был безумный смех, подобный тому, который случается слышать водолазам в потонувшем подводном судне, где задыхаются люди…

Наконец они добрались до маленькой станции, и там, среди дымного тумана, увидали нескольких человек, которые прыгали, плясали и катались по полу, пронзительно смеясь… Воздушный насос, не переставая, работал, и поэтому несчастные уцелели. Поблизости находились нетронутыми аппараты с кислородом. Увидав перед собой внезапно свет и людей в масках, несчастные закричали от ужаса и побежали в угол, где лежал, вытянувшись, мертвец. Там они прижались друг к другу и начали плакать и молиться…

Это были итальянцы.

– Есть среди нас говорящие по-итальянски? – спросил Аллан. – Возьмите маску.

Один из врачей, задыхаясь от кашля, подошел к безумцам и заговорил с ними.

– Что они говорят?

Врач от ужаса с трудом мог ответить.

– Если я правильно понял их, они думают, что находятся в аду, – сказал он, запинаясь.

– Образумьте их! Скажите, что мы явились, чтобы отвезти их на небо! – крикнул Аллан.

Врачу пришлось много говорить, пока они поняли. Они плакали, падали на колени, простирали руки, но когда к ним приближались, то с ними делался припадок бешенства. Пришлось их связать и отнести в поезд. Один умер во время пути. Двое остались безумными, и лишь один выздоровел…

Аллан вернулся из этой экспедиции на станцию Смита почти без сознания. Неужели всем этим ужасам не будет конца? Он сидел на станции, быстро дыша, совершенно изнеможенный. Он не спал тридцать шесть часов. Но врачи напрасно убеждали его ехать обратно.

8

Дым всё полз и полз вперед… Медленно, шаг за шагом, точно сознательное существо, которое сперва осторожно пробует почву и затем делает шаг. Он наполнял поперечные галереи, стлался внизу, поднимался к потолку штолен… Но вентиляторы работали неустанно, и наконец дым начал редеть…

Аллан проснулся и, вглядываясь воспаленными глазами в молочно-белый туман, не сразу мог понять, где он находится. Он видел перед собой огромное вертящееся колесо. Наконец сознание вернулось к нему. Он понял, что находился всё еще на станции Смита.

Какая-то фигура двигалась в тумане.

– Это вы, Смит?

Фигура подошла ближе, и он узнал Робинзона.

– Я сменил Смита, Аллан! – сказал Робинзон, длинный худой американец.

– Долго я спал?

– Нет, один час.

– А где другие?

Робинзон сообщил ему, что остальные заняты расчисткой пути. Дым немного рассеивается, и дышать стало легче. На девятнадцатой станции (на триста восьмидесятом километре) еще остались в живых семь человек. На девятнадцатой станции инженер Штром остался у машины. Он подобрал шесть человек, и все они были в хорошем состоянии. К нему еще не удалось добраться, но инженеры восстановили телефонное сообщение и говорили со станцией.

– Гобби с ними? – спросил Аллан.

– Нет.

Аллан потупился и после небольшой паузы спросил:

– Кто этот Штром?

Робинзон пожал плечами.

– В этом-то и есть самое странное! Его никто не знает. Он – не туннельный инженер…

Аллан вспомнил, что Штром был электротехник, работавший на Бермудских островах. Он не служил в туннеле и приехал туда только для осмотра электрических работ. Во время взрыва он уже находился на расстоянии трех километров от девятнадцатой станции, которую осматривал за час перед тем. Не особенно доверяя служебному персоналу станции, он тотчас же вернулся туда и был единственный из всех, который побежал назад в туннель, вместо того чтобы бежать из него к выходу.

Часа через два Аллан уже был на этой станции. Там он нашел Штрома, молодого немца из русских прибалтийских провинций. Штром проработал сорок восемь часов, но никто бы не заметил у него и признака усталости. Аллану бросилось в глаза, что даже волосы у него были так же аккуратно причесаны, как раньше. Штром был невысокого роста, узкогрудый человек, едва тридцати лет от роду, с худым, подвижным лицом, темными глазами и черными усиками-стрелками.

– Я хочу, чтобы мы были друзьями, Штром! – сказал Аллан, пожимая ему руку.

Выражение лица Штрома не изменилось, и он лишь коротко и вежливо поклонился.

Штром собрал на станции шесть рабочих. Всё время, не переставая, он накачивал воду и воздух в горящую штольню, а щели в дверях по направлению к ней законопатил паклей, пропитанной маслом, так что воздух на станции был сравнительно сносный. Но Штром знал, что он может продержаться еще часа три, не более, а потом неминуемо должен будет задохнуться. Это он знал наверное!..

С этой станции пришлось уже идти дальше пешком мимо опрокинутых вагонов, обрушившихся балок, столбов и камней, наваленных кучами. Надо было подвигаться вперед медленно, шаг за шагом, всё глубже уходя в дымную мглу. Тут они наткнулись на кучу трупов. Затем путь стал свободнее, и можно было идти быстрее. Вдруг Аллан остановился.

– Слушайте! – сказал он. – Ведь это голос!

Все остановились, прислушиваясь. Никто ничего не слышал.

– Я слышал ясно голос! – настаивал Аллан. – Слушайте внимательнее! Я закричу…

Действительно, на зов Аллана отозвался чей-то слабый, тихий голос откуда-то издалека, где господствовал мрак.

– Кто-то есть в штольне, – сказал Аллан взволнованно.

Тогда и другие расслышали слабый, тихий зов… Продолжая кричать и постоянно прислушиваясь, они стали исследовать темную поперечную галерею, где усиленно работал вентилятор, вгоняя сильную струю воздуха. Там сидел какой-то старик, опершись головой о стену, а возле него лежал мертвый негр, оскалив зубы. Сидевший слабо улыбнулся, он производил впечатление столетнего, худого, изможденного старца. Струя воздуха, вдуваемого вентилятором, шевелила его тонкие, снежно-белые волосы. Он не мог двигаться, он только улыбался.

– Я знал, Мак, что ты приедешь за мной! – тихо прошептал он.

Тогда Мак узнал его.

– Ведь это Гобби! – закричал он, испуганный и обрадованный, и тотчас же притянул к себе старика.

– Гобби? – повторили другие с недоверием: никто не узнавал его.

– Гобби? – спросил Аллан, с трудом сдерживавший радость и волнение…

Гобби слабо кивнул.

– I am all right[33], – прошептал он. – А вот негр доставил мне много хлопот, но в конце концов он умер!..

Долго после того Гобби пролежал в больнице между жизнью и смертью, но его сильный организм всё же одержал победу. Только он уже не был прежним Гобби…

Замечательно, что он никак не мог вспомнить, как он приплелся в эту поперечную галерею, где его нашли. При нем были кислородные аппараты и лампочка, взятые из той поперечной галереи, где за день до катастрофы лежал мертвый монтер. Джаксон, негр, которого тащил за собой Гобби, не задохнулся, а умер от голода и истощения…

Поезда продолжали отправляться в туннель, и инженеры выдерживали геройскую борьбу с дымом, наполнявшим штольни. Эта борьба была небезопасна. Десятки инженеров заболели тяжелой формой отравления, и пятеро из них умерли: три американца, один француз и один японец. Рабочие же побросали работу… Все машины, вентиляторы, насосы обслуживались инженерами, которые падали от усталости…

К рабочим, собиравшимся толпой, примешивались любопытные, которых притягивала в город атмосфера ужаса, царившая там. Поезда, приходившие из Нью-Йорка, каждый час привозили новые группы пассажиров. Железнодорожная ветка Гобокен – Туннельный город делала блестящие дела. В одну неделю было получено два миллиона, так как синдикат немедленно повысил проездную плату. Туннельный отель был переполнен газетными репортерами. Тысячи автомобилей проезжали по городу с нарядными дамами и джентльменами, желавшими взглянуть на место катастрофы. И все с ужасом смотрели на четыре столба черного дыма, постоянно поднимавшегося высоко к небу над стеклянной крышей, покрывавшей вход в туннель. Это был дым, который вентиляторы вытягивали из штолен. А там, внизу, всё еще оставались люди!

Толпа любопытных часами стояла и ждала, хотя ничего не видела, так как трупы погибших вывозили из туннеля только ночью. Сладковатый запах хлорной извести доносился из здания станции…

Работы по очистке туннеля потребовали многих недель. В выгоревших штольнях приходилось подвигаться очень медленно, шаг за шагом. Трупы лежали грудами, и часто невозможно было сразу различить обуглившийся труп от обуглившегося столба. Трупы были везде: они лежали под грудой щебня, или, скорчившись, торчали из-под обгорелых балок, – и люди на каждом шагу натыкались на них. Даже самые мужественные испытывали ужас в этом царстве мертвых!..

Аллан был неутомим, всегда во главе отряда.

В покойницких и палатах больницы разыгрывались потрясающие сцены, которые бывают после каждой катастрофы. Плачущие мужчины и женщины, обезумевшие от горя, искали своих близких и, найдя их, вскрикивали и падали без чувств. Но в большинстве случаев погибшие не могли быть опознаны…

Крематорий, стоявший в стороне от города, работал день и ночь.

Много ночей уже этот маленький крематорий в лесу был ярко освещен, а во дворе всё еще стояли бесконечные ряды деревянных гробов…

Около разрушившейся бурильной машины было найдено четыреста восемьдесят трупов. В общем катастрофа погубила две тысячи восемьсот семнадцать человеческих жизней.

Когда были удалены остатки бурильной машины, вдруг открылось зияющее отверстие. Буры пробили громаднейшую полость. При свете прожекторов можно было заключить, что полость эта имела в ширину около ста метров, в вышину же – пятьдесят-шестьдесят метров… Причину катастрофы так и не удалось установить. Некоторые из компетентных ученых высказали предположение, что именно эта полость, эта пещера, образовавшаяся путем химического разложения и наполнения газами, явилась причиной катастрофы. Газы ворвались в штольни и вызвали взрыв.

Аллан в тот же день исследовал эту удивительную пещеру, в тысячу метров длиной и совершенно сухую. Ее дно и стены состояли из той неизвестной рыхлой руды, которая была названа геологами субмариниум и которая содержала много радия…

Наконец штольни были приведены в порядок, и инженеры могли регулярно проезжать по всему туннелю.

Но работы были приостановлены…

9

Аллан опубликовал обращение к бастующим рабочим. Он давал им три дня сроку для возобновления работ, грозя увольнением.

На мусорных полях за «городом Мака» происходили многолюдные митинги. Шестьдесят тысяч человек теснились голова к голове перед десятью трибунами (вагоны), на которых ораторы произносили речи.

В холодном октябрьском воздухе постоянно раздавались слова:

– Туннель… Мак… Катастрофа… Три тысячи человек… Синдикат… – И опять: – Туннель… Туннель…

Туннель поглотил три тысячи жизней и внушал рабочим ужас. Как легко может повториться такая катастрофа? Они содрогались при одной мысли об «аде». Страх охватил массы рабочих. То же самое наблюдалось на других местах постройки туннеля: на Азорских и Бермудских островах, в Европе. Везде работы остановились.

Но синдикат подкупил нескольких рабочих лидеров и послал их на ораторские трибуны.

Подкупленные начали убеждать рабочих возобновить работу.

– Нас уже шестьдесят тысяч! – кричали они. – А с рабочими на других станциях нас сто восемьдесят тысяч. Зима у ворот… Куда же мы денемся с женами и детьми? Кто даст нам кусок хлеба? Наше появление на рынке труда понизит заработную плату, нас будут проклинать!..

Эти слова были понятны каждому.

– В «чистилище» и в «аду» мы получали пять и шесть долларов в день, – говорили ораторы. – Разве это ложь? А теперь придется заниматься чисткой сапог на улицах да уборкой мусора!

– Посмотрите на ваши жилища, ваши сады, площадки для игр, ванны и читальни! – взывали ораторы. – Мак сделал из вас людей, и ваши дети вырастут в чистоте и здоровье. Отправляйтесь-ка на работу в Нью-Йорк и Чикаго! Там вас заедят клопы и вши!

Против этого нечего было возразить! Но внезапно страх снова охватил рабочих, и победить его не могли никакие убеждения. Ораторам свистели, бросали в них каменья и заявляли им в лицо, что они подкуплены синдикатом.

– Никто не должен пошевелить рукой ради этого проклятого туннеля! – выступали другие ораторы. – Никто!..

Гром аплодисментов и крики одобрения покрывали эти слова. Противники возобновления работ вычисляли, сколько жертв поглотил туннель еще до катастрофы. Тысячу восемьсот человек в шесть лет! Разве это пустяки? Нужно вспомнить и об этих погибших!

– Мак – вовсе не друг рабочих! – кричали эти ораторы, из которых многие были подкуплены пароходными обществами. – Мак – это палач на службе капитала! Волк в овечьей шкуре! Сто восемьдесят тысяч погубил он! Двадцать тысяч ежегодно отправляет он в свои больницы искалеченных на его работе. Пусть привозит из Африки чернокожих для своего «ада»! Или пусть покупает у правительства каторжников!.. Взгляните на ряд гробов! Ведь он растянулся на два километра!.. Решайте…

Крики, яростный рев и вой! Это был ответ…

Борьба длилась целый день. Тысячу раз повторялись одни и те же аргументы.

На третий день заговорил сам Аллан.

Утром он присутствовал в крематории на сожжении тел Мод и Эдит и, еще ошеломленный страданием, в течение нескольких часов говорил перед десятками тысяч рабочих. Чем дальше он говорил, чем громче кричал в рупор, тем ярче чувствовал, что к нему возвращаются его прежние силы и его прежняя вера в свое дело…

Его речь была переведена на немецкий, французский, итальянский, испанский, польский и русский языки и расклеена одновременно во всех местах, где производилась постройка туннеля. В сотнях тысяч экземпляров она была распространена по всему миру.

Рабочие встретили Аллана молчанием. Они расступились, когда он проходил в толпе, и некоторые даже взялись за шляпы, но не раздалось ни одного восклицания…

Когда он появился на верхушке вагона, среди моря голов, среди собравшихся произошло движение. Это был тот самый Мак, которого все знали, который с каждым из них говорил в свое время и каждому пожимал руку, который когда-то был конюхом в шахте и всем было хорошо известен! Но массы продолжали хранить молчание…

Аллан закричал в мегафон. Каждую фразу он выкрикивал в четырех направлениях:

– Я тут, перед вами, туннельные рабочие! Я – Мак Аллан, и вы хорошо знаете меня. Вы кричите, что я убил три тысячи человек. Это ложь! Судьба сильнее человека. Их умертвила работа. Она умерщвляет на земле ежедневно тысячи людей. Труд – это битва, а во всякой битве бывают убитые. В одном только Нью-Йорке, вы знаете, работа убивает ежедневно двадцать пять человек. Но никому не приходит в голову бросать из-за этого работу в Нью-Йорке! Море убивает ежегодно двадцать тысяч человек, но никто не думает прекращать работу на море! Вы потеряли близких и друзей, я знаю это. Но и я тоже потерял близких, так же как и вы. Мы квиты. Как в работе, так и в понесенных потерях мы – товарищи! Туннельные рабочие…

Развивая дальше свою мысль, Аллан старался пробудить в рабочих то воодушевление, благодаря которому он мог в течение шести лет заставлять их работать так, как они никогда не работали раньше. Он сказал им, что строит туннель не для собственного удовольствия, что туннель соединит Америку и Европу, два мира, две культуры, что туннель даст хлеб тысячам других рабочих. Туннель вовсе не предназначается для обогащения отдельных капиталистов: он принесет пользу народу, он принадлежит народу!

– Вам самим принадлежит этот туннель, рабочие туннеля! Ведь и вы – акционеры синдиката.

Искра была брошена. Возгласы, крики, движение! Контакт восстановился.

– Я сам – рабочий, такой же, как вы! Я ненавижу трусов. Пусть они уйдут! Пусть останутся мужественные люди. Труд не является только средством быть сытым. Труд – это идеал! Труд – религия нашего времени!..

Крики… Казалось, всё шло хорошо. Но как только он потребовал возобновить работу в туннеле, опять наступила ледяная тишина. Страх снова охватил всех… Аллан проиграл битву! Вечером лидеры рабочих снова созвали митинг, продолжавшийся до зари. А утром уполномоченные рабочих объявили Аллану, что работы возобновлены не будут…

Рабочие океанских и европейских станций туннеля присоединились к своим американским товарищам.

В это же утро Аллан уволил сто восемьдесят тысяч рабочих. Им было заявлено, что они должны в течение сорока восьми часов очистить свои жилища.

В туннеле наступила тишина. Туннельный город точно вымер.

Только виднелись то тут, то там стоящие на часах солдаты милиции с ружьями в руках…

Часть пятая

1

Эдисоновская компания биоскопа в эти недели нажила огромные суммы. Она показывала катастрофу даже в самом туннеле и страшное бегство людей в штольнях. Затем – митинги, наконец – Мака, произносящего свою речь. На этом фильм заканчивался. Огромные суммы собрали и газеты; издатели поглаживали животы.

Уволенные рабочие держали себя угрожающе. Но Аллан сумел не допустить никаких враждебных актов с их стороны. На всех бараках, углах улиц и кабельных мачтах было расклеено следующее объявление:

«Туннельные рабочие! Синдикат не дозволит безнаказанно взять ни одного винта. Мы заявляем, что во всех зданиях синдиката установлены пулеметы. Шутить мы не намерены…»

Откуда так внезапно появились у Аллана пулеметы? Оказалось, что эти орудия несколько лет были тайно установлены на случай опасности… Этот Мак был молодчина! Его не так-то легко было обойти. Ровно через сорок восемь часов после расчета рабочих во всей рабочей колонии уже не было ни воды, ни освещения. Рабочим волей-неволей пришлось уйти, если они не намеревались вступить в открытую борьбу с синдикатом. Но всё же они не захотели спокойно оставить «город Мака». Надо было показать себя миру…

На следующий день пятьдесят тысяч человек отправились в Нью-Йорк. Они выехали на пятидесяти поездах и в двенадцать часов были – целая армия! – в Гобокене. Полиция не имела права запретить им войти в Нью-Йорк, но полицейские телефоны работали непрерывно. Полиция следила за движением этой массы.

По туннелю Гудзон – Ривер на два часа прекратилось всякое сообщение. Рабочие из «города Мака» шли через туннель бесконечной извивающейся лентой, и туннель гудел от их шагов и пения. Как только рабочие вышли из туннеля, они выстроились колоннами, как на парад, повернули на Кристофер-стрит. Впереди шли музыканты, производившие варварский шум. Затем – знаменосцы с огромным флагом, на котором красными буквами было написано: «Туннельные рабочие». За этим флагом следовал лес красных знамен Международной лиги рабочих и сотни флагов всех наций мира: впереди усеянный звездами флаг Соединенных Штатов, а затем флаги Канады, Мексики, Аргентины, Бразилии, Чили, Уругвая, Венесуэлы, Гаити, Франции, Германии, Италии, Дании, Швеции, Норвегии, России, Испании, Португалии, Турции, Персии, Голландии, Китая, Японии, Австралии, Новой Зеландии. За пестрым лесом флагов шествовали ряды негров. Среди них возвышался плакат с гигантской надписью: Hell men («Рабочие ада»). Затем шла группа, тащившая виселицу. На виселице болталась кукла – Аллан.

Его можно узнать по огненно-красному парику на круглой голове, которая была сделана из старого мешка, по белым зубам, нарисованным белой краской. На кукле было надето сшитое из конской попоны широкое пальто, похожее на верблюжий ульстер Аллана.

На огромном плакате, который несли перед повешенным Алланом, была надпись:

«Мак Аллан – убийца 5000 человек».

Над потоком голов, кепок, шапок и котелков, который устремлялся через Кристофер-стрит и через Вашингтон-стрит к Бродвею, качался целый ряд таких чучел.

За Алланом несли чучело Ллойда на виселице. Голова куклы была выкрашена в темно-ореховый цвет, и на ней были нарисованы ужасные глаза и зубы. Плакат, который несли перед этой мумией, гласил:

«ЛЛОЙД – МИЛЛИАРДЕР, ГРАБИТЕЛЬ.

Питается человеческим мясом…»

За ним следовал Гобби в светло-соломенном парике и такой худой, что он, как тряпка, болтался на виселице. Его плакат гласил:

«ГОББИ, ВЫРВАВШИЙСЯ ИЗ КОГТЕЙ ДЬЯВОЛА И ПОВЕШЕННЫЙ».

Затем – Вульф. В красной феске на голове, с громадными черными глазами и толстыми красными губами. На шее у него висело ожерелье из кукол.

«С. Вульф с гаремом. Чемпион мошенников».

За ними следовали крупные финансисты и главные инженеры различных станций. Особенно выделялся Толстый Мюллер с Азорских островов. Он был круглый, как шар, и вместо головы на нем красовалась только старая шляпа котелком.

«Жирный кусок для ада».

Рабочие кричали, свистели, пели, хохотали. Каждый старался производить как можно больше шума. Некоторые группы пели «Интернационал», другие – «Марсельезу», третьи – что придет в голову. Но главный тон давал шум шагов, глухой такт тяжелых сапог, который в течение часа повторял одно и то же слово «туннель, туннель, туннель…».

Казалось, сам туннель пришел в Нью-Йорк…

В середине процессии двигалась группа людей, возбуждавшая всеобщее внимание. Это были калеки, жертвы туннеля. Впереди них развевались флаги всех национальностей и огромный плакат с надписью:

«Калеки Мака».

Рабочие туннеля шли по десять в ряд, и процессия растянулась на пять километров. Хвост ее только еще вступил из туннеля Гудзон – Ривер, а головная часть находилась уже на Уолл-стрит. Толпа прошла в полном порядке по Бродвею, и асфальтовая мостовая, отшлифованная постоянной ездой автомобилей, теперь покрылась бесчисленными следами сапожных гвоздей, которые были видны и на следующий день.

Движение на улице было прервано. Бесконечный ряд трамваев, карет, автомобилей дожидался прохода процессий. Все окна и витрины магазинов были заняты любопытными. Каждый хотел увидеть людей, работавших под дном океана. Они были там, в темных штольнях, где так ужасно погибли их товарищи!

Фотографы со всех сторон наводили на них свои аппараты, кинематографы заготовляли снимки. Из парикмахерских выскакивали люди с намыленными физиономиями, подвязанными салфетками, из магазинов обуви – дамы в одном ботинке, из магазинов готового платья – мужчины без пиджаков и даже в одном нижнем белье.

В одном из автомобилей, задержанных процессией, сидели Ллойд и Этель. Она вся трепетала от волнения и любопытства и радовалась случаю увидеть эту процессию.

– Отец, они несут Аллана! Алло! Видишь ты его?

Ллойд, сидевший в самой глубине автомобиля, за спущенными шторами, посмотрел в окно и заметил равнодушно:

– Да, вижу, Этель!

Когда пронесли мимо чучело самого Ллойда, Этель захохотала вне себя от радости и, отскочив от окна, крепко обняла отца:

– Это ты, папа! Видишь?

– Вижу, Этель…

Этель стукнула в окошечко автомобиля, когда мимо проходили негры. Они засмеялись и прижали к оконцу свои ладони кирпично-красного цвета. Остановиться они не могли, потому что на них напирали задние ряды.

– Только не открывай окна, дитя! – равнодушно сказал Ллойд.

При виде «калек Мака» Этель подняла брови.

– Отец, – сказала она изменившимся голосом, – видишь ты их?

– Вижу, дитя…

(На следующее утро Этель велела разделить десять тысяч долларов между «калеками Мака».)

Ее веселость исчезла. В душе вдруг поднялось горькое чувство против жизни. Она подняла оконце впереди и велела шоферу ехать.

– Я не могу, – ответил шофер, – всякое движение прекратилось.

Однако веселое настроение к ней скоро вернулось. Когда она увидала японцев, подпрыгивавших, как обезьяны, она снова захохотала.

– Отец, видишь ты japs[34]?

– Вижу, Этель, – был стереотипный ответ Ллойда.

Ллойд знал, что жизни их обоих угрожает непосредственная опасность. Но он не выдал себя ни одним словом. Стоило только кому-нибудь крикнуть «Это экипаж Ллойда», как их немедленно вытащили бы из экипажа и задавили… В лучшем случае им пришлось бы совершить на плечах негров прогулку по всему Нью-Йорку вместе со всей процессией…

Он удивился Этель, которой он всегда удивлялся. Она и не помышляла об опасности. В этом отношении она была похожа на свою мать.

Ллойд вспомнил один эпизод из своей жизни в Австралии, когда они были еще бедняками. Разъяренная собака бросилась на мать Этель. Что же она сделала? Она дала пощечину собаке, крикнув с негодованием: Tou, go on![35] И собака убежала. Ллойд вспомнил это, и кожа на его лице собралась складками: он улыбнулся.

Автомобиль вдруг зашумел и двинулся. Тогда Ллойд объяснил дочери, какой опасности они подвергались в течение часа.

– Я не боюсь, – заметила Этель и, улыбаясь, добавила: – Как можно вообще бояться людей?..

– Ты хорошо делаешь, дитя мое! Человек, подверженный страху, живет только наполовину.

Этель было уже двадцать шесть лет. Она была вполне независима и была тираном своего отца. Но Ллойд всё еще смотрел на нее как на девочку. Она не возражала против этого, так как в конце концов делала всё что хотела.

Когда красный лес флагов продвинулся к зданию синдиката, рабочие нашли тяжелые двери дома запертыми, окна двух первых этажей – закрытыми железными ставнями. Ни одно лицо не показалось ни в одном из четырехсот окон дома, выходивших на улицу. На гранитной лестнице перед тяжелой дубовой дверью стоял один-единственный полицейский. Это был толстый великан-ирландец в сером суконном мундире и такой же шапке, с ремешком под розовым двойным подбородком. У него было лицо круглое, как полная луна, рыжевато-золотистые усы, и он добродушно смотрел на рабочих веселыми голубыми глазами, успокоительно простирая огромную руку в белой шерстяной перчатке – руку, похожую на лопату, полную снега, – и повторял со смехом всё одну и ту же фразу:

– Keep your shirts on, boys! Keep your shirts on, boys![36] Будто бы случайно медленно двигались по Лайн-стрит три пожарных насоса и, задержанные процессией, остановились и терпеливо ждали. Не следует умолчать и о том, что добродушный ирландец не имел при себе никакого оружия. Но в кармане у него был свисток, при одном звуке которого пожарные насосы, выбрасывавшие в минуту девять тысяч литров воды, направили бы эту струю на толпу. А затем в окне первого этажа появилась бы надпись: «Внимание! В здании синдиката двести констеблей. Осторожно». Но пока у розового великана-ирландца не было повода браться за свисток…

Крики толпы у здания синдиката были заглушены звуками музыки. Затем «Мак» был еще раз вздернут на виселицу. В первый раз веревка оборвалась, и «Мак» упал на головы толпы. Но веревку опять связали, и казнь возобновилась под свист толпы. Потом один рабочий влез на плечи товарищей и произнес краткую речь. В страшном шуме ничего нельзя было расслышать. Но он говорил с пеной у рта и грозил кулаками зданию синдиката. И речь его была всем понятна. Больше двух часов около здания синдиката стоял адский шум, заставивший клерков и машинисток пережить неприятные ощущения.

Затем процессия двинулась через Пир-стрит и Бовери к Третьей, а оттуда к Пятой авеню, где высились безвкусные дворцы миллионеров. Дворцы были тихи и безжизненны…

Перед желтым дворцом Ллойда в стиле Ренессанс шествие остановилось, чтобы «повесить» «Ллойда». Дом Ллойда был таким же тихим и мертвым, как и другие дворцы. Только в угловом окне первого этажа стояла женщина и глядела на улицу. Это была Этель. Но так как никто не допускал мысли, чтобы у кого-нибудь из семьи Ллойда хватило мужества посмотреть в окно, то ее приняли за горничную. Процессия двинулась мимо Центрального парка к площади Колумба. Оттуда – назад на Мэдисоновскую площадь, где и были сожжены все куклы при громких восторженных криках. Это было концом демонстрации. Рабочие разбрелись по салунам в Ист-Ривере, и через час огромный Нью-Парк поглотил их. В десять часов рабочие должны были снова собраться у туннельной станции в Гобокене. Но здесь их ждал сюрприз. Станция охранялась выстроившимися перед ней рядами констеблей, каждый закрывал ее своей широкой грудью. Плакаты извещали, что холостым рабочим нечего делать в «городе Мака», и поэтому они не будут пропущены. Вернуться туда могут только женатые. Агенты лишь под строгим контролем пропускали желавших ехать обратно. Поезда в «город Мака» отправлялись через каждые полчаса. В шесть часов утра был отправлен последний поезд…

2

В то время как демонстрация шумела перед зданием синдиката, внутри его у Аллана с Вульфом и вторым финансовым директором синдиката Расмуссеном происходило совещание.

Финансовое положение синдиката хотя и не внушало особых опасений, но всё же было не вполне удовлетворительно. К январю подготовлялся второй миллиардный заем, но при сложившихся условиях нечего было, разумеется, и думать об этом.

Грохот взрыва в американских штольнях, гул забастовки отразились на всех биржах мира. Бумаги сразу упали на двадцать пять процентов, потому что все пожелали поскорее от них отделаться, не желая рисковать в дальнейшем. Через неделю после катастрофы крах казался неминуемым. Но Вульф с отчаянной энергией бросился на помощь пошатнувшемуся финансовому зданию, и оно снова укрепилось. Он очаровал общественное мнение хорошо сфабрикованным балансом, подкупил армию биржевых репортеров и засыпал печать Старого и Нового Света успокоительными сообщениями.

Курс бумаг синдиката снова пошел в гору. Вульф вел отчаянную борьбу. В своей конторе, на десятом этаже дворца синдиката, он работал с удесятеренной энергией, фыркая и отдуваясь, точно бегемот.

В то время, когда внизу волновались рабочие, он ознакомил Аллана со своими планами. Залежи калия и железной руды Толстого Мюллера должны быть разработаны. Можно воспользоваться также и электрической энергией станции и добывать субмариниум из роковой пещеры. Судя по результатам бурения, пласт этой руды достигает в толщину десяти метров. Целое состояние! Вульф сделал предложение питтсбургской Smelting and Refining С° заняться разработкой руды, при условии, что сбыт возьмет на себя синдикат. Но за это Вульф потребовал шестьдесят процентов чистой прибыли. Компания хорошо знала, что синдикату приходится круто, и, в свою очередь, предложила тридцать процентов. Но Вульф клялся, что он скорее даст себя замуровать живьем, нежели согласится на такой позор. Он немедленно вступил в переговоры с компанией American Smelters, и тогда питтсбургская компания дала ему сорок процентов.

Вульф назначил пятьдесят процентов и пригрозил, что в случае несогласия синдикат не даст в будущем ни одной горсти руды, а проложит штольни или под пластом, или же просто обойдет его. Тогда компания пошла на новые уступки, и наконец сошлись на сорока шести с третью процентах.

За последнюю треть процента Вульф сражался так жестоко, что представители питтсбургской компании заявили, что скорее готовы иметь дело с «дьяволом», нежели с этой «акулой».

С. Вульф заметно изменился за последние два года. Он больше разжирел, и одышка у него усилилась. Черные восточные глаза его сохранили еще свой блеск и черные густые ресницы, казавшиеся почти выкрашенными. Но прежнего огня в глазах уже не было… Вульф начал сильно седеть и отпустил теперь длинную бороду.

Своей наружностью он напоминал американского буйвола, из тех, которые живут одиноко, будучи изгнаны из стада за строптивый характер. Это сходство усиливали налитые кровью глаза, так как Вульф в последнее время непрерывно боролся с приливами крови к голове…

Когда крики внизу усиливались, Вульф вздрагивал и блуждающим взглядом смотрел по сторонам. Он был не трусливее других, но чрезмерно быстрый темп работы последних лет расстроил его нервы.

Притом же у него были другие заботы, заботы совсем особого рода, о которых он никому не говорил…

После совещания Мак снова остался один. Он ходил взад и вперед по своему рабочему кабинету. Лицо его похудело, в глазах стояло мрачное страдальческое выражение. Как только он оставался один, им тотчас же овладевало беспокойство, и он начинал бегать по комнате. Иногда он вдруг останавливался и задумывался, сам не зная о чем…

Он телефонировал в госпиталь Туннельного города и спросил о здоровье Гобби. Гобби лежал в лихорадке, и к нему никого не пускали. Овладев собой, Мак снова принялся за работу. Он размышлял теперь над различными проектами разработки пещеры субмариниума. Там можно соорудить огромную станцию, склады и машинное помещение. Он мог туда выбросить восемьдесят кубических километров камня! Эта роковая пещера, в которой смерть миллионы лет подстерегала туннельных рабочих, могла оказаться неоценимым сокровищем… Проекты занимали Аллана и прогоняли печальные видения. Он не должен задумываться ни одной секунды над тем, что оставалось позади!..

Поздно ночью ложился он спать и был счастлив, если мог проспать два часа без кошмаров.

Только один раз он обедал у Ллойда.

Этель разговаривала с ним перед обедом и выказала столько искреннего сочувствия по поводу смерти Мод и Эдит, что Аллан стал смотреть на нее другими глазами. Она вдруг показалась ему на много лет старше.

После катастрофы Аллан провел в туннеле несколько недель.

Приостановка работ вследствие отказа рабочих пришлась кстати. Инженеры были изнурены лихорадочной работой, безостановочно продолжавшейся в течение стольких лет, и нуждались в отдыхе. Но во время производства работ всякая остановка влекла за собой неисчислимые финансовые потери, и, следовательно, об отдыхе нельзя было и думать. Аллан не придавал большого значения протестам и стачкам рабочих даже тогда, когда профессиональные союзы монтеров, электротехников, железобетонных рабочих, каменщиков и столяров наложили запрет на работы в туннеле. Конечно, надо было позаботиться о том, чтобы привести в порядок и поддерживать заброшенные штольни. Но для этой работы в распоряжении его были восемь тысяч инженеров и добровольцев. Эти восемь тысяч не щадили героических усилий, чтобы охранять грандиозное сооружение.

Монотонно звонили звонки отдельных поездов, проходивших через опустевший туннель. Туннель безмолвствовал, и все долго не могли привыкнуть к могильной тишине в штольнях, где раньше стоял непрерывный гул…

Лишь в одной роковой пещере кипела работа. Тысячи полуголых, покрытых потом рудокопов, с буравами, взрывчатыми гильзами, добывали субмариниум. Пещера гремела и гудела от работы, как будто никогда ничего и не случалось здесь. Ежедневно добывали руду на огромную сумму. Но в других местах туннеля стояла гнетущая тишина. Туннельный город казался вымершим. Отель и магазины Ваннамекера были закрыты. В рабочей колонии жили только вдовы и дети погибших рабочих…

3

Судебный процесс, начатый против синдиката, окончился через несколько недель, так как было очевидно, что катастрофа была вызвана force majeure[37].

Пока длился процесс, Аллан был прикован к Нью-Йорку. Но когда процесс окончился, он немедленно уехал.

Он провел зиму на Бермудских и Азорских островах и несколько недель прожил в Бискайе. В последний раз его видели на острове Квессан, но затем след его был потерян.

Аллан прожил весну в Париже под именем купца Ч. Конора из Денвера. Он жил в старом отеле на улице Ришелье. Никто не узнал его, хотя его портреты были выставлены повсюду. Он выбрал этот старый отель намеренно, чтобы избежать самого ненавистного ему общества: богатых, праздных болтунов, кочевавших из одного отеля в другой и торжественно восседавших за обедами и завтраками.

Аллан жил один. Ежедневно после обеда он сидел за мраморным столиком в скромном кафе на бульваре, пил кофе и равнодушно созерцал уличное движение. Нередко он устремлял взгляд на балкон второго этажа в отеле напротив: там несколько лет назад он жил вместе с Мод… Иногда там появлялась женщина в светлом платье, и Аллан не мог отвести глаз от балкона… Он ходил ежедневно в Люксембургский сад – туда, где играют тысячи детей. Здесь стояла скамья, на которой он сиживал с Мод и Эдит. Он всегда опускался на эту скамью и смотрел, как играли дети. И теперь, спустя полгода, мертвые и горе о них властвовали над ним! В течение весны и лета он проделал такое же путешествие, какое некогда совершил вместе с Мод и Эдит. Он побывал в Лондоне, Ливерпуле, Берлине, Вене, Франкфурте, преследуемый горестными и вместе с тем сладкими воспоминаниями…

Он останавливался в тех же отелях, иногда даже в тех же самых комнатах. Часто подолгу стоял он перед дверьми, которые когда-то открывала и закрывала Мод. Ночи он проводил без сна в кресле в темной комнате. Он сидел неподвижно, с открытыми воспаленными глазами. Иногда шепотом разговаривал с Мод и делал ей те самые напоминания, которые часто повторял, когда она была жива: «Иди теперь спать, Мод!.. Береги свои глаза…» Он мучил себя упреками, что так необдуманно связал с собою Мод, несмотря на то что уже тогда задумал свое большое дело. Ему казалось, что он никогда не выказывал ей достаточно любви, вообще недостаточно ее любил, не так, как он любил ее теперь. Мучимый горем и угрызениями совести, он вспоминал, как Мод упрекала его за его невнимание к ней, и эти упреки становились ему в тягость. Нет, он не сумел сделать счастливой свою дорогую маленькую Мод!.. С воспаленными глазами сидел он в безмолвной комнате всю ночь до утра. «Уже утро, птички чирикают, слышишь?» – как будто говорила ему Мод. И Аллан отвечал: «Да, я слышу, дорогая!» А затем, тихо плача, бросался в постель…

Наконец ему пришло в голову приобрести из этих, дорогих ему по воспоминаниям комнат какие-нибудь предметы: подсвечник, часы, письменный прибор. Хозяева отелей, принимая его за богатого чудака-американца, заламывали с него неимоверные цены. Но Аллан платил какую угодно цену…

В августе он опять вернулся в Париж и поселился в том же отеле на улице Ришелье. Он стал еще молчаливее и печальнее, и в глазах его горел мрачный огонь. Он производил впечатление душевнобольного, не замечающего окружающей жизни и погруженного только в свои страдания. Неделями он не произносил ни слова…

Однажды вечером, проходя по одной из оживленных кривых улиц Латинского квартала, он внезапно остановился. Кто-то произнес его имя. Он оглянулся, но кругом были всё чужие, равнодушные люди. Вдруг он увидел свое имя, выделявшееся громадными буквами прямо перед глазами. Это был яркий плакат биоскопа Эдисона: «Mac Allan, constructeur du „Tunnele“ et Mr. Hobby, ingenieur en chef conversant avec les collaborateurs à Mac Gity. Les tunnel-trains allant et venant du travail» («Мак Аллан, строитель туннеля, и мистер Гобби, главный инженер, разговаривающие со своими помощниками в „городе Мака“. Туннельные поезда, идущие в туннель и возвращающиеся обратно»).

Аллан не говорил по-французски, но смысл афиши он понял. Побуждаемый любопытством, он вошел в темный зал. Показывали уже какую-то мелодраму, и ему было скучно. Но он увидел на экране девочку, которая отдаленно напоминала ему Эдит, и этого было достаточно, чтобы удержать его на полчаса в переполненном зале. У маленькой Ивонны была та же манера говорить с серьезностью взрослых людей, как и у Эдит.

Вдруг он услыхал, что референт произносит его имя, и в тот же момент на экране появился «его город», сверкающий в солнечных лучах, окруженный пылью и дымом. У станции стояла группа инженеров – хорошо знакомые Аллану лица! Точно по сигналу, они повернулись к медленно подъезжающему автомобилю. В автомобиле сидел он сам, а рядом с ним – Гобби. Гобби поднялся в автомобиле, что-то крикнул инженерам, и все рассмеялись. Сердце защемило у Аллана, когда он увидел Гобби, свежего, бодрого, а теперь и его сломил туннель, как и многих других! Автомобиль медленно поехал дальше, и Аллан увидел себя.

Инженер, стоявший пред ним, притронулся к шляпе в знак того, что он понял.

Референт: «Гениальный строитель отдает приказания своим сотрудникам».

Человек, притронувшийся к шляпе, смотрел ищущим взглядом в публику, прямо на Аллана, точно он только теперь увидел его. И Аллан узнал его: это был Берман, застреленный в туннеле 10 октября!

Затем появились туннельные поезда: они катились вниз по наклонной равнине, один за другим, и над ними взвивалось облако пыли…

Сердце Аллана забилось. Лицо у него покраснело, и он так тяжело дышал, что соседи его начали посмеиваться.

А поезда всё мчались…

Аллан встал.

Выйдя на улицу, он подозвал такси и вернулся в отель. Там он осведомился, когда отходит ближайший скорый пароход в Америку. Управляющий, всё время обращавшийся с Алланом с нежной заботливостью, как с тяжелобольным, ответил, что пароход отходит из Ливерпуля завтра утром. Но вечерний скорый поезд уже ушел.

– Закажите мне сейчас же экстренный поезд, – сказал Аллан.

Управляющий взглянул на мистера Конора, удивленный его голосом и тоном. Что могло так сразу изменить его? Перед ним стоял совсем другой человек.

– Хорошо, – отвечал управляющий, – но нужны, мистер Конор, определенные гарантии…

Аллан, входя в лифт, заметил спокойно:

– Зачем? Скажите, что поезд заказывает Мак Аллан из Нью-Йорка…

Тогда только управляющий узнал его и, пораженный, отступил, скрыв свое изумление в поклоне…

Аллан словно преобразился. Он уехал в поезде, который мчался, не останавливаясь ни на одной станции. В эту ночь Аллан спал превосходно. В первый раз за долгое время! Только один раз он проснулся. Поезд, грохоча, проходил через туннель. «Они сделали туннель слишком узким!» – подумал он и снова заснул. Утром он почувствовал себя вполне здоровым, бодрым, полным решимости. В поезде он говорил по телефону с капитаном парохода и дирекцией пароходного общества. В десять утра он уже был на пароходе, который, дрожа от нетерпения, извергая клубы пара, ожидал его. И едва он успел стать одной ногой на борт, как винты уже завертелись и вода вокруг них запенилась…

Через полчаса все на пароходе знали, что опоздавший пассажир не кто другой, как Мак Аллан!

В пути Аллан начал с поспешностью рассылать телеграммы. На Бискайю, Азоры, Бермуду, Нью-Йорк и «город Мака» посыпался дождь депеш. По темным штольням под океаном покатилась живительная струя: Аллан снова взял руль в свои руки…

4

Прежде всего навестил Аллан Гобби.

Вилла Гобби стояла несколько в стороне от «города Мака». Она состояла главным образом из лоджий, веранд и балконов и примыкала к молодой дубовой роще.

Когда Мак позвонил, никто не пришел открыть двери. Звонок, по-видимому, не действовал. Дом производил впечатление давно покинутого, хотя все окна были открыты настежь. Садовая калитка была тоже заперта, и Аллан, недолго думая, перелез через забор. Не успел он спрыгнуть в сад, как на него набросилась с лаем большая овчарка. Аллан заговорил с нею, и собака успокоилась. Она дала ему дорогу, но шла за ним, не выпуская его из виду. Сад был весь покрыт опавшими дубовыми листьями и имел такой же запущенный вид, как и дом. По-видимому, Гобби куда-нибудь вышел…

К своему удивлению, Аллан вдруг увидел Гобби перед собой. Он сидел на ступенях веранды, подперев голову рукой, в глубокой задумчивости. По-видимому, он даже не слышал лая собаки.

Гобби был, по обыкновению, элегантно одет, но его щегольской костюм производил странное впечатление: это было платье молодого человека на старике. На нем было дорогое белье с цветными полосками, лакированные ботинки с кокетливыми шелковыми шнурками, желтые шелковые носки, светло-серые брюки с тщательно выутюженной складкой спереди. Пиджака на нем не было, несмотря на прохладную погоду.

Гобби сидел в позе здорового, нормального человека, и Мак почувствовал радость. Но когда Гобби поднял голову и Мак увидел перед собой его глаза и морщинистое, бледное лицо, лицо старика, он понял, что Гобби еще далеко не оправился.

– Ты вернулся, Мак! – сказал Гобби, не протягивая Аллану руки и не двигаясь с места. – Где ты был?

Вокруг глаз и рта у Гобби появились мелкие веерообразные складки. Он улыбался. Но его голос звучал хрипло и чуждо, хотя Аллан и слышал в нем звуки прежнего голоса Гобби.

– Я был в Европе, Гобби! Ну а как твое здоровье, дружище?

Гобби смотрел рассеянно перед собой.

– Лучше, Мак!.. Моя проклятая голова уже работает…

– Ты живешь совсем один, Гобби?

– Да, я разогнал слуг. Они слишком шумят…

Только в этот момент Гобби как будто понял, что перед ним стоит Аллан.

Он вдруг встал, пожал ему руку и с радостью посмотрел на него:

– Входи, Мак!.. Да, вот как всё идет, видишь?..

– Что говорит доктор?

– Доктор доволен. «Терпение, – он говорит, – терпение!»

– Отчего у тебя открыты настежь окна? Ведь ужасно сквозит, Гобби!

– Я люблю сквозной ветер, Мак! – сказал Гобби со странной улыбкой.

Он дрожал всем телом, и его белые волосы развевались от ветра, когда они вошли в его рабочую комнату.

– Я опять работаю, Мак! Ты увидишь! Это нечто великолепное!

И Гобби слегка подмигнул правым глазом, как будто он подражал прежнему Гобби.

Он показал Маку несколько листов, испещренных кривыми, слабыми штрихами. Это были рисунки, которые должны были изображать его новую собаку, но они мало чем отличались от детских рисунков… А вокруг на стенах висели его прежние великолепные проекты вокзалов, музеев, магазинов, на которых был ясно виден отпечаток крупного таланта…

Аллан, желая доставить удовольствие другу, похвалил его наброски.

– Да, они действительно хороши! – с гордостью заметил Гобби и дрожащими руками налил в два стакана виски с водой. – Опять начинается, как видишь, Мак! Только я скоро устаю… Скоро я покажу тебе птиц. Птиц! Когда я так сижу, то часто вижу в своем воображении удивительнейших птиц. Миллионы, и все они двигаются… Пей, дружок, пей, пей, пей!

Гобби опустился в старое кожаное кресло и зевнул.

– Мод была с тобою в Европе? – спросил он вдруг.

Аллан вздрогнул и побледнел. Он почувствовал даже легкое головокружение.

– Мод? – спросил он тихо, и это имя странно прозвучало в его ушах, точно он не имел права произносить его.

Гобби зажмурил глаза и напряженно задумался. Затем он встал и сказал:

– Хочешь еще виски?..

Аллан покачал отрицательно головой:

– Благодарю, Гобби! Я не пью ничего днем.

Аллан печально посмотрел кругом и стал глядеть на море, мелькавшее сквозь ветви осенних деревьев. Маленький черный пароход медленно плыл к югу… Аллан машинально следил за его движением.

Гобби снова сел, и они долго молчали. Ветер дул через комнаты и срывал листья с деревьев.

Над дюнами и морем быстро неслись серые облака, пробуждая в душе чувство безнадежности и вечно нового страдания…

Гобби опять заговорил.

– Так бывает иногда с моей головой, – сказал он. – Понимаешь? Я, конечно, знаю всё, что произошло… Но иногда мои мысли путаются. Мод, бедная Мод! Слыхал ли ты, кстати, что доктор Герц взлетел на воздух со всей своей лабораторией? Взрыв образовал на улице большую яму, и тринадцать человек погибло…

Доктор Герц был химик, работавший над взрывчатыми веществами для туннеля. Аллан получил известие об этом несчастье еще на пароходе.

– Это очень жаль! – прибавил Гобби. – Новое вещество, над которым он производил опыт, должно быть очень хорошим! – Он грубо захохотал. – Жаль!

Аллан постарался перевести разговор на овчарку Гобби, и Гобби некоторое время говорил о ней. Затем он опять вернулся к прежнему разговору.

– Что за милая девушка была Мод! – воскликнул он неожиданно. – Ребенок! И всё же она всегда поступала как самая умнейшая из всех женщин. Последние годы она была не очень довольна тобой…

Аллан задумчиво гладил собаку.

– Я знаю это, Гобби! – сказал он.

– Да, она жаловалась иногда, что ты ее слишком часто оставляешь одну. Я говорил ей: «Видишь ли, Мод, иначе нельзя…» Мы даже поцеловались с нею однажды. Сначала мы играли в теннис, а потом Мод спрашивала меня о всевозможных вещах. Боже мой, как ясно я слышу ее голос в эту минуту! Она сказала мне: «Франк…»

Аллан пристально взглянул на Гобби, но не спросил ничего. Гобби смотрел вдаль, и глаза его блестели…

Через минуту Аллан встал. Гобби проводил его до садовой калитки.

– А что, Гобби, не поедешь ли ты со мной? – спросил Аллан.

– Куда?

– В туннель…

Гобби покраснел, и щеки у него задрожали.

– Нет… нет… – ответил он, и в глазах его появилось испуганное, растерянное выражение.

И Аллан, раскаявшийся в своем предложении, увидал, что Гобби дрожит всем телом…

– Прощай, Гобби, завтра я приду опять…

Гобби стоял у калитки, немного наклонив голову, с печальным взором, и ветер играл его тонкими белыми прядями. Желтые, сухие дубовые листья кружились вокруг его ног.

Когда собака бешено залаяла на Аллана, Гобби засмеялся странным детским смехом, который еще и вечером звучал в ушах Аллана…

Уже в следующие дни Мак снова вступил в переговоры с рабочим союзом. Ему казалось, что теперь можно скорее достигнуть соглашения. И действительно, союз больше не мог настаивать на своем запрете работать в туннеле. С наступлением зимы много фермерских рабочих осталось без дела, и тысячи пришли из западных штатов искать работу. В прошлую зиму союз израсходовал огромные суммы на поддержку безработных, а в эту зиму расходы должны были еще возрасти. С тех пор как прекратились работы в туннеле, уменьшилось производство в угольных копях, рудниках, на железных и машинных заводах, и массы рабочих были выброшены на улицу. Заработная плата поэтому понизилась так, что даже те, кто имел работу, влачили жалкое существование…

Союз устраивал митинги и собрания, и Аллан выступал с речами в Нью-Йорке, Цинциннати, Чикаго, Питтсбурге и Буффало. Он был упорен и неутомим. Его грудной голос звучал, как прежде, и его кулак с силой рассекал воздух в то время, когда он говорил. Теперь, когда его эластичная натура снова выпрямилась, казалось, что вновь ожила в нем его былая мощь. Печать снова повторяла его имя. Дела его поправились. Аллан надеялся в ноябре и самое позднее – в декабре снова начать работы.

Но над синдикатом, совершенно неожиданно для Аллана, разразилась вторая гроза, последствия которой оказались более гибельными, чем октябрьская катастрофа!

Всё гигантское финансовое здание синдиката трещало…

5

С. Вульф с таким же достоинством, как и прежде, разъезжал на своем 50 РS автомобиле по Бродвею. Так же, как и прежде, он являлся ровно в одиннадцать часов в клуб для игры в покер и выпивал обычную чашку кофе. Он хорошо знал: ничто так не возбуждает подозрений в обществе, как перемена в образе жизни, и потому старался до мелочей выдерживать свою роль.

Но он был уже не прежний Вульф. У Вульфа были свои заботы, которые он должен нести один. А это было нелегко. Ему уже недостаточно было поужинать с одной из своих «племянниц» и «богинь», чтобы вернуть себе хорошее настроение. Его истрепанные нервы требовали оргий, эксцессов, цыганской музыки, танцовщиц, чтобы почувствовать некоторое освежение. Ночью, когда он, дрожа от переутомления, лежал на кровати, мозг его пылал. Дошло до того, что он каждый вечер должен был напиваться, чтобы заснуть…

Однако С. Вульф был хорошим хозяином, и его огромные доходы покрывали все его прихоти. Не это беспокоило его. Но два года назад он попал в водоворот иного рода и, несмотря на всё свое уменье плавать, видел, что омут с каждым месяцем всё сильнее втягивает его. Лохматая голова Вульфа таила одну, наполеоновскую, мысль: к этой мысли он постоянно возвращался. Он не расставался с нею ни во время развлечений, ни в часы работы. И мысль эта выросла теперь, как злой дух в бутылке, которую нашел арабский рыбак, как видение из дыма. С. Вульф мог сперва приказывать этому видению прятаться в бутылку, мог носить его в своем боковом кармане. Но в один прекрасный день дух сказал: «Довольно!» Он страшно вырос, он стал как небоскреб, он сверкал глазами, гремел и не желал больше возвращаться в бутылку! С. Вульф должен был решиться…

Деньги он презирал. Давно уже прошли те времена, когда деньги сами по себе имели для него значение. Теперь он мог отовсюду извлекать деньги: из уличной грязи, из воздуха; они миллионами лежали в его мозгу; ему нужно только было лишь пожелать извлечь их оттуда! Без имени, не имея ни гроша в кармане, он мог бы в один год составить теперь состояние. Деньги были ничто! Только средство достигнуть известной цели. С. Вульфа мучило сознание, что он был лишь спутником, вращавшимся вокруг Аллана. А он хотел быть центром, вокруг которого другие должны были вращаться. Это была высокая, достойная усилий цель, и С. Вульф решился…

Почему бы ему не поступить так, как поступали многие другие: эти Ллойды и окружавшие его? В сущности, это будет то же самое, что сделал молодой Вульф сон двадцать лет назад, когда он всё поставил на карту, заказал себе элегантный костюм, истратил тридцать марок на свои зубы и поплыл в Англию. Какой-то его собственный закон принуждал Вульфа действовать таким же образом в известные периоды.

В такой момент Вульф как будто перерастал самого себя…

План у него был готов, он созрел в его всклокоченной голове. Через десять лет он станет здесь новой великой силой. Через десять лет он завладеет туннелем!

И Вульф принялся за работу.

Он делал то, что делали до него тысячи других, только никто еще не работал в таком огромном масштабе. Он рассчитал, что для осуществления его плана ему необходимо пятьдесят миллионов долларов. Он решил добыть их! Он действовал смело, хладнокровно, без угрызений совести, без предрассудков…

Вульф стал спекулировать за свой счет, хотя договор с синдикатом и запрещал ему это. Но ведь договор был лишь клочком бумаги, мертвой и ничтожной, и это условие было навязано ему как раз теми, которые хотели отнять у него инициативу. О договоре он мало тревожился. Он скупил все акции компании, разрабатывавшей хлопок в Южной Флориде, перепродал их через неделю и заработал на этом два миллиона долларов. Имея синдикат за своей спиной, Вульф обделывал личные дела, и для этого ему не нужно было брать ни одного доллара из средств синдиката. В течение года он накопил таким образом пять миллионов долларов. Тогда он решил вложить их в вест-индские табачные плантации. Но циклон уничтожил эти плантации, и из войска в пять миллионов воинов вернулся жалкий, искалеченный остаток…

Однако Вульф не покинул поля битвы. Он опять вернулся к хлопчатобумажным акциям, и они остались верны ему. Он выиграл, но затем неожиданно попал в ловушку. Он попробовал играть на медных акциях, но так как на рынке оказались неизвестные ему огромные запасы этого металла, то Вульф потерпел страшное поражение. Тогда-то он и сделал заем из резервных сумм синдиката… Водоворот захватил его. Он старался выплыть на поверхность, напрягал все силы, но омут засасывал. Вульф боролся отчаянно, клялся, что, если спасется, никогда больше не будет предпринимать никаких авантюр…

Таковы были заботы С. Вульфа, которых никто не мог облегчить ему…

В прошлом году ему всё же удалось представить удовлетворительный баланс. Пока еще он пользовался полным доверием синдиката. Но теперь времена стали тяжелее. Октябрьская катастрофа опустошила денежный рынок, и С. Вульфа пробирала дрожь при мысли о предстоящем январе.

Вопрос шел о жизни или смерти.

– Денег! Денег! Денег!

Ему не хватало от трех до четырех миллионов долларов. Сравнительно ничтожная сумма! Два-три удачных удара, и он стал бы на ноги.

С. Вульф защищался геройски.

Он принялся за менее рискованные спекуляции, но когда лето прошло и результаты оказались ничтожными, он вынужден был рискнуть. Вульф не отказался бы броситься в огонь. Он попробовал еще раз сыграть на хлопчатобумажных акциях, занявшись одновременно оловом. Если бы эта гигантская спекуляция удалась даже отчасти, он был бы спасен!..

Целыми месяцами он жил в спальных вагонах и пароходных каютах. Он объехал всю Европу, зондируя почву. Свои собственные расходы он ограничил насколько возможно. Больше не было ни экстренных поездов, ни вагон-салонов. Он разъезжал просто в купе первого класса. В Лондоне и Париже он расстался со своими красавицами, поглощавшими крупные суммы. Они с пеной у рта защищали свое положение. Но не рассчитали, с кем имели дело. Вульф уже целый год носился с мыслью распустить свой женский «придворный штат», и сыщики его давно следили за поведением «богинь». Каждой из них Вульф с хорошо сыгранным чувством негодования представил доказательства, что «такого-то и такого-то числа» они имели свидание с «такими-то и такими-то» молодыми людьми… Когда же фонограф воспроизвел им с точностью все их разговоры и Вульф показал им, что в полу и в потолке комнат, где они находились, были просверлены незаметные отверстия для наблюдений днем и ночью, то с красавицами сделались сердечные припадки. Вульф выгнал их всех на улицу…

Точно дух мести, носился он по Европе, увольняя своих агентов и служащих…

Он продал рудники в Вестфалии и железоделательные заводы в Бельгии и капиталы вложил в крупную промышленность. Без всякой пощады он разорял крупных земельных спекулянтов в Лондоне, Париже и Берлине, обладавших земельными ценностями в Бискайе и Азорах и вследствие кризиса задержавших платежи. Это вызвало крахи разных мелких банков. Но Вульф не щадил никого: он боролся за свою жизнь! В Петербурге он заплатил три миллиона рублей, чтобы получить стомиллионную лесную концессию в Сибири, приносившую двадцать процентов дохода. Он обратил это предприятие в акционерное общество и таким образом получил обратно половину денег синдиката. Многие из его манипуляций переходили границы законности. Но он умел дать взятку в нужную минуту, и ему всё сходило с рук…

Такой человек, как Вульф, мог полагаться лишь на свой инстинкт. Вульфу придавало силы убеждение в том, что всё, что он делал, было единственно правильным. Вульф следовал своему инстинкту. Он должен был победить! Он верил в это.

Погоня за деньгами в Европе поглощала всё его время, и, тем не менее он не мог вернуться обратно в Америку, не повидавшись со своим отцом. Он задал пир в родном городке, продолжавшийся три дня. В пиршестве принимало участие всё население городка. И здесь, на родине, в том самом венгерском городишке, где бедная семья произвела его на свет, он получил первые тревожные телеграммы…

Не удались некоторые из его мелких спекуляций; были разбиты форпосты его армии. Первую телеграмму, сообщавшую ему об этом, он равнодушно сунул в карман брюк; вторая ошеломила его настолько, что он мгновенно перестал слышать певца, а получив третью, он тотчас же велел запрягать и покатил на станцию. Он больше не замечал хорошо знакомого ему, залитого солнцем родного ландшафта; глаза его с тревожным и напряженным вниманием смотрели вдаль, и он видел перед собой Нью-Йорк и лицо Аллана…

В Будапеште его ожидали новые печальные вести. Его агент осведомлялся, не продать ли ему хлопчатобумажные акции, которые нельзя было держать дольше, не рискуя громадными потерями. Вульф колебался, не зная, как поступить. За три дня перед тем он мог бы заработать миллионы на этих акциях, но он не хотел пустить их ниже назначенной им цены. Он хорошо знал эти бумаги, так как спекулировал ими в течение трех лет. Он знал рынки (Чикаго, Ливерпуль, Нью-Йорк, Роттердам), знал каждого маклера, хорошо изучил все законы курса и биржевые дебри. Он воспринимал своим тонким слухом малейшее колебание рынков, малейшее движение курса. Он получал бесчисленные телеграммы по беспроволочному телеграфу из всех концов мира. Из Будапешта он тотчас же экспрессом поехал в Париж, но уже из Вены дал приказ о продаже своему агенту в Ливерпуле. Он понес огромные потери, но не находил больше в себе мужества рисковать… Через час Вульф раскаивался. В первый раз в своей жизни он не поверил своему инстинкту!

Вульф чувствовал себя утомленным и заснул, точно после оргии, не приняв никакого решения и словно ожидая чего-то. Ему казалось, будто яд проник в его жилы. Его мучили дурные предчувствия, и временами он дрожал как в лихорадке. Он забылся в полусне, но вскоре опять проснулся. Ему снилось, что он говорит из своей конторы по телефону со всеми представителями больших городов, и все, один за другим, заявляют ему, что всё погибло. Он проснулся, когда все эти голоса слились в общий хор жалующихся голосов, но, открыв глаза, он услышал только шум тормоза на повороте пути. Он взглянул на лампу в потолке вагона, затем вынул свою записную книжку и стал считать. И вдруг он почувствовал слабость в руках и ногах, и сердце у него на мгновение перестало биться: он не решился вывести цифры своих потерь в Ливерпуле!..

– Я не должен продавать! – прошептал он. – Надо телеграфировать с первой же станции. Отчего у них нет телефонов в поезде, у этих отсталых людей?! Если я продам, я погиб, если только олово не принесет сорок процентов, а это невозможно. Я должен рисковать всем, до последней возможности!..

Он говорил по-венгерски. Это было удивительно. Обо всех денежных делах он всегда говорил по-английски, считая, что о деньгах можно говорить только по-английски.

Когда поезд остановился, им овладело отчаяние. Он думал о том, что вся его денежная армия, со всеми ее резервами, двинута на линию огня. Но на это сражение он уже не надеялся, нет! Его голова была полна чисел. Куда он ни обращал свои взоры, он видел лишь бесконечные ряды чисел, семи-, восьмизначных, холодных, точно вырезанных из железа. Эти числа внезапно появлялись и произвольно переходили из дебета в кредит или так же внезапно исчезали. Это был настоящий, запутанный калейдоскоп цифр! Холодный пот выступил у него на лбу. Он боялся сойти с ума. От своей беспомощности он заплакал…

Смертельно измученный всеми этими вычислениями, Вульф приехал в Париж. Лишь через несколько дней он немного успокоился. Но всё же он чувствовал себя человеком, который, будучи совершенно здоровым, вдруг упал на улице без сознания и затем, очнувшись, не мог отделаться от ужаса при мысли о повторении подобного припадка…

Через неделю он узнал, что инстинкт не обманывал его.

Проданные им хлопчатобумажные акции были скуплены одной компанией. Консорциум, продержав их неделю, продал их затем с миллионным барышом!

Вульф был вне себя от бешенства. Если бы он послушался своего инстинкта, то теперь стоял бы на твердой почве! Это была его первая крупная ошибка, но за ней он совершил другую. Он продержал лишних три дня оловянные акции. Он выиграл на них кое-что, но этот выигрыш был бы вдвое больше, если бы он продал их раньше. Вместо двенадцати процентов, которые он получил теперь, он получил бы двадцать пять. Двадцать пять! Тогда он мог бы стать на ноги! Вульф побледнел, узнав об этом…

Почему он теперь совершает одну ошибку за другой? Хлопчатобумажные акции он продал слишком рано, а оловянные – слишком поздно. Он стал нерешительным. Руки его с тех пор всегда были покрыты потом и дрожали, на улице на него нападала страшная слабость, и у него часто не хватало мужества перейти площадь.

Был октябрь. Как раз 10 октября, годовщина катастрофы. У него были еще три месяца и, значит, кое-какая возможность спастись. Но он должен был отдохнуть и немного успокоиться. Он поехал в Сан-Себастьян.

Но через три дня, когда он уже настолько отдохнул, что начал интересоваться дамами, он вдруг получил телеграмму от Аллана: личное присутствие Вульфа в Нью-Йорке было необходимо. Аллан ожидал его с ближайшим пароходом.

С. Вульф выехал следующим поездом.

6

Однажды, в октябре, к большому изумлению Аллана, его навестила Этель Ллойд.

Она вошла, окинув быстрым взглядом комнату.

– Вы одни, Аллан? – спросила она, улыбаясь.

– Да, совершенно один, мисс Ллойд! – отвечал он.

– Это хорошо! – Этель тихо засмеялась. – Но не бойтесь, я не грабитель. Папа посылает меня к вам. Я должна вам передать его письмо только в том случае, если вы будете одни.

– Благодарю! – сказал Аллан и взял письмо.

– Это, конечно, очень странно, – продолжала Этель с оживлением, – но у папы бывают разные причуды.

И Этель начала болтать весело и, как всегда, непринужденно и скоро втянула в разговор Аллана, всегда скупого на слова.

– Вы были в Европе? – спросила она. – А мы совершили чудную прогулку этим летом. Нас было пять человек: два джентльмена и три дамы. Мы отправились в Канаду в цыганском возке. Всё время на свежем воздухе. Спали под открытым небом, сами готовили пищу. У нас были палатка и маленькая лодка, помещавшаяся на крыше фургона… А это проекты?..

Со свойственной ей живостью, с улыбкой на ярко накрашенных губах, она начала оглядывать комнату. На Этель было шелковое манто цвета темных слив, маленькая круглая шляпа, тоном светлее, с которой ниспадало почти до плеч серовато-голубое страусовое перо. Матовый серовато-голубой цвет ее костюма делал ее глаза еще более синими, чем они были на самом деле. Как темная сталь!

Рабочий кабинет Аллана был обставлен очень скромно: потертый ковер, два кожаных кресла и с полдюжины рабочих столов, заваленных чертежами и пробными кусками стали. По бокам – полки со свертками и папками. Стены большой комнаты были сплошь увешаны огромными плакатами, изображавшими отдельные строительные участки туннеля.

На этих планах была прекрасно нарисована морская глубина и изображена тонкими штрихами кривая туннеля. На первый взгляд казалось, будто это были рисунки висячих мостов.

Этель рассмеялась.

– Какой у вас во всем порядок! – воскликнула она.

Ее нисколько не удивляла скромность обстановки рабочего кабинета Аллана. Она вспомнила кабинет своего отца, вся обстановка которого состояла из письменного стола, кресла, телефона и плевательницы.

– Я думаю, Аллан, ваша работа – самая интересная, какую когда-либо делал человек! – сказала она, взглянув на него с искренним восхищением. Вдруг она вскочила и с восторгом захлопала в ладоши. – Боже мой, что это такое?

Ее взгляд упал в окно, и она увидела Нью-Йорк. Над бесчисленными плоскими крышами поднимались прямо к солнцу тонкие белые столбы пара. Нью-Йорк работал; он стоял под парами, как машина, у которой пар вырывается из всех клапанов. Блестели на солнце ряды окон высоких, точно башни, домов, тесно придвинувшихся друг к другу. Глубоко внизу, в тени ущелья Бродвея, копошились муравьи, движущиеся точки, и крошечные автомобили. Сверху эти дома, улицы и дворы представлялись ячейками пчелиного улья, и невольно приходило на мысль, что люди при постройке их руководились таким же животным инстинктом, как и пчелы при постройке сот. Между двумя грунтами белых небоскребов виднелся Гудзон, по которому плыл пароходик-игрушка с четырьмя трубами – океанский гигант водоизмещением пятьдесят тысяч тонн…

Этель попрощалась. В дверях она спросила у Аллана, не хочет ли он принять участие в небольшой прогулке на ее яхте.

– У меня сейчас идут переговоры, которые отнимают у меня всё время, – сказал он, вскрывая письмо ее отца.

– Ну, так в другой раз. Good bye![38] – весело воскликнула Этель и ушла.

Письмо Ллойда было без подписи и содержало только следующие слова: «Следите за С. В.».

С. В. – был Вульф. Аллан почувствовал, как зашумела кровь у него в ушах.

Если Ллойд предостерегал его, то, значит, у него были основания! Откуда у него явились подозрения? Предостерегал ли инстинкт Ллойда? Или шпионы Ллойда? Алланом овладели мрачные предчувствия. Он никогда не вмешивался в денежные дела синдиката и не интересовался тем, что делал Вульф. Это касалось совета правления, и до сих пор всё шло отлично.

Аллан призвал Расмуссена, представителя Вульфа. Самым обычным тоном Аллан попросил созвать комиссию, которая вместе с Расмуссеном точно определила бы финансовое положение синдиката. Аллан сказал ему, что намерен в скором времени приступить к работам в туннеле и поэтому ему нужно знать, какими суммами располагает синдикат сейчас.

Расмуссен был швед, который, несмотря на свое двадцатилетнее пребывание в Америке, сохранил вежливость и хорошие манеры европейца. Он поклонился и спросил:

– Угодно вам сегодня же созвать комиссию, мистер Аллан?

Аллан покачал головой:

– Ну, это не так спешно, Расмуссен! Лучше завтра утром. Вы успеете до тех пор выбрать комиссию?

Расмуссен улыбнулся:

– Разумеется!

В этот вечер Аллан с большим успехом говорил на собрании делегатов рабочих союзов.

И в этот же вечер Расмуссен застрелился.

Аллан побледнел, узнав об этом. Он тотчас же вызвал телеграммой С. Вульфа и назначил тайную ревизию. Телеграф работал день и ночь. Ревизия сразу же обнаружила невообразимый хаос. Открылись хищения, размеры которых еще нельзя было определить с точностью из-за фальшивых записей в книгах и разных утонченных манипуляций, которыми они прикрывались. Кто был тут виноват – Расмуссен, Вульф или другие, – пока еще не было выяснено. Затем было установлено, что последний баланс Вульфа прикрывал растрату и что в резервном фонде недоставало шести-семи миллионов долларов…

7

Вульф переплыл океан, не имея ни малейшего представления о том, что его сопровождают два сыщика.

Он пришел к убеждению, что лучше всего будет сообщить Аллану о своих потерях, прибавив при этом, что эти потери могут быть вознаграждены разными другими выгодными сделками. Вульф почувствовал себя спокойнее. Но когда он получил радиотелеграмму о самоубийстве Расмуссена, им овладел ужас. Он посылал в Нью-Йорк одну телеграмму за другой. Он заявил, что берет на себя ответственность за Расмуссена и тотчас же по приезде назначит ревизию. Аллан отвечал ему, чтобы он больше не телеграфировал, а немедленно по прибытии в Нью-Йорк пришел к нему.

Вульф не подозревал, что нож над ним уже занесен. Он всё еще надеялся, что будет лично руководить ревизией и найдет выход. Может быть, мертвый Расмуссен даже будет его спасением. Он был готов на всё, чтобы выгородить себя, даже на обман. И если он согрешит против мертвого Расмуссена, то может загладить это, вознаградив оставшуюся после него семью…

Не успел пароход причалить в Гобокен, как Вульф уже сидел в своем автомобиле и мчался к Уолл-стрит. Он немедленно приказал доложить о себе Аллану.

Аллан заставил его ждать: пять минут, десять, четверть часа…

Это удивило Вульфа. Он чувствовал, как с каждой минутой падает его мужество, которым он запасся в пути. Когда наконец Аллан позвал его, то Вульф скрыл свое замешательство под астматическим кашлем, который для него был вполне естественным.

Он вошел, сдвинув котелок на затылок, с сигарой во рту, и уж в дверях начал говорить.

– Вы, однако, заставляете ждать своих служащих, мистер Аллан, должен я вам сказать! – прохрипел он со смехом и, сняв шляпу, вытер вспотевший лоб. – Ну, как вы поживаете?

Аллан поднялся.

– А, это вы, Вульф! – сказал он спокойно (голос его нисколько не изменился), разыскивая что-то глазами на своем письменном столе.

Тон Аллана опять ободрил Вульфа. Он увидел просвет, но его вдруг точно ударили в спину холодным ножом: Аллан назвал его просто «Вульф», а не «мистер Вульф»! Когда-то он мечтал о такой интимности, но теперь она казалась ему плохим признаком.

Кряхтя и задыхаясь, он упал в кресло; достал новую сигару и начал закуривать ее.

– Что скажете вы о Расмуссене, мистер Аллан? – начал он, тяжело дыша и размахивая горящей спичкой. Когда она погасла, он бросил ее на пол. – Такой удивительно способный человек!.. Жаль его… Но он мог бы создать нам большую путаницу… Как я уже телеграфировал, за Расмуссеном стою я…

Он оборвал фразу, почувствовав на себе взгляд Аллана. Взгляд был только холоден – больше ничего! Он был лишен всякого человеческого участия, всякого интереса и подействовал на Вульфа как оскорбление. Он замолчал.

– Расмуссен сам по себе, – возразил Аллан деловым тоном и взял со стола пачку телеграмм. – Но мы не станем прибегать к обходам и будем прямо говорить о вас, Вульф!

Ледяной ветер засвистел в ушах Вульфа.

Он нагнулся, как человек, признающий свою вину. Затем, глубоко вздохнув, он взглянул на Аллана серьезным горящим взглядом:

– Я вам уже телеграфировал, мистер Аллан, что мне на этот раз не повезло. Хлопчатобумажные акции я продал на неделю раньше, послушавшись этого идиота, моего ливерпульского агента, а оловянные акции – слишком поздно. Я глубоко сожалею об этих потерях, но ведь они могут быть возвращены. Поверьте, мне не доставляет никакого удовольствия сознаваться в том, что в голове у меня была каша, – закончил он, тихо засмеявшись, и, кряхтя, повернулся в кресле. Но смех его звучал фальшиво.

Аллан сделал нетерпеливое движение. Внутри него кипела ярость. Пожалуй, он еще никогда ни одного человека так не ненавидел, как в эту минуту этого волосатого астматика! После безвозвратно потерянного года, после всех своих усилий, потраченных на то, чтобы вновь наставить дело на твердую почву, вдруг является этот преступный биржевой игрок – и всё снова летит в преисподнюю! Нет, у Аллана не было никаких оснований мягко поступать с ним, и он не желал щадить его!

– Не в этом дело, – возразил он спокойно, как и прежде, только ноздри его раздувались. – Синдикат, конечно, ни минуты не колеблясь, покрыл бы все ваши потери, которые вы понесли, служа его интересам. Но… – Аллан встал и, не спуская с Вульфа глаз с расширенными зрачками, горевшими возмущением, сказал: – Ваш прошлогодний баланс – сплошная выдумка! Вы спекулировали за свой счет и растратили семь миллионов долларов!..

Вульф упал, как подрубленное дерево. Он стал землисто-серый. Лицо его помертвело, и он схватился рукой за сердце, задыхаясь. Рот его был беспомощно открыт, и налитые кровью глаза готовы были выскочить из орбит…

Аллан то бледнел, то краснел попеременно, стараясь овладеть собой. Затем прибавил с прежним спокойствием и холодностью:

– Вы можете сами в этом убедиться.

И он небрежно швырнул пачку телеграмм, и они упали к ногам Вульфа, рассыпавшись по полу.

Вульф по-прежнему лежал в кресле и задыхался. Почва уходила из-под его ног, и он не в состоянии был двинуться с места, а вырвавшееся у него из груди громкое дыхание отдавалось в его собственных ушах, как шум водопада. Он был так оглушен своим падением с этой огромной высоты, что даже не почувствовал оскорбления, когда Аллан швырнул ему телеграммы. Землисто-серые веки опустились на глаза. Он ничего не видел. Он видел лишь ночь, он думал, что умирает, он молил себе смерти… И вдруг он очнулся и понял, что никакая ложь больше не спасет его.

– Аллан! – пролепетал он.

Аллан молчал.

Вульф снова закружился в вихре водоворота, стараясь выбраться на поверхность. Он выпрямился в кресле и открыл свои провалившиеся тусклые глаза.

– Наше положение было отчаянное, – начал он, ловя ртом воздух. – Я хотел достать денег во что бы то ни стало…

Аллан, возмущенный, вскочил. Конечно, каждый, находящийся в безвыходном положении, может солгать для своего спасения. Но к этому человеку он не чувствовал никакого сострадания, ничего, кроме ненависти и ярости. Он решил сразу покончить с ним. Губы Аллана побелели от волнения, когда он заговорил:

– Вы положили на имя Вольфсона в будапештский банк полтора миллиона, в петербургский – миллион, а, проездом, в лондонский и в бельгийский банки, – еще около трех миллионов. Вы вели дела за свой собственный счет и в конце концов сломали себе шею. Даю вам сроку до шести часов вечера завтрашнего дня. Завтра в шесть часов вы будете арестованы. Ни одной минуты раньше и ни одной минуты позже!

Вульф поднялся, шатаясь, желтый, как мертвец. Он инстинктивно, для самозащиты, хотел броситься на Аллана, но не мог пошевелить рукой. Он совершенно обессилел и непрерывно дрожал. Вдруг к нему на секунду вернулось сознание. Он стоял, тяжело дыша, с каплями пота на лбу, и смотрел в пол. Его глаза машинально прочитывали подписи разных европейских банков на телеграммах, рассыпанных на полу. Не сказать ли Аллану, зачем он предпринял все эти спекуляции? Объяснить мотивы этого… Сказать, что деньги не играли для него никакой роли… Нет, Аллан был слишком узким, ограниченным, слишком простодушным человеком, чтобы понять эту жажду власти. Он не поймет этого, он, обладающий этой властью, без стремления к ней и даже без сознания этого. У этого строителя машин было в голове не больше двух-трех мыслей, а он ничего не понимал и не знал жизни. Но даже если бы Аллан и понял его, то всё же Вульф натолкнулся бы на гранитную стену, на стену буржуазных предрассудков, узких понятий о честности, которые, конечно, вполне правильны в применении к мелочам, но в крупных явлениях было бы глупо подчиняться им… Аллан! Да, тот самый Аллан, на совести которого лежит смерть пяти тысяч человек, который извлек из народных карманов миллиарды, не будучи уверенным, что он когда-нибудь сможет выполнить свои обещания. Но пробьет и его час! Вульф предсказывает это. А сегодня этот человек судит его и думает, что имеет на это право! Голова Вульфа отчаянно работала. Выход! Спасение! Он вспомнил всем известное добродушие Аллана. Куда же оно девалось? Отчего он схватил его зубами акулы? Как видно, добродушие и милосердие – разные вещи…

Этот человек, подавленный отчаянием, так углубился в свои мысли, что забыл обо всем окружающем. Он не слышал, как Аллан позвал слугу и приказал принести воды, так как «мистер Вульф почувствовал себя дурно». И чем больше думал Вульф, тем мертвеннее становилось его лицо и тем большая слабость охватывала его.

Он очнулся, когда кто-то дотронулся до его руки и чей-то голос произнес: «Сэр!» Это был слуга Аллана Леон, подававший ему стакан воды.

Он выпил весь стакан, перевел дух и взглянул на Аллана.

Вдруг ему показалось, что не всё погибло. Если бы ему удалось тронуть сердце Аллана! Овладев собой, он сказал твердым голосом:

– Слушайте, Аллан! Мы работаем с вами семь-восемь лет. Я заработал синдикату миллионы…

– Это была ваша обязанность.

– Конечно! Но слушайте, Аллан, я признаюсь, что уклонился от прямого пути. Не ради денег, нет!.. Я объясню вам всё. Вы узнаете истинные причины… Но вы не можете желать моей гибели. Всё еще можно уладить. И я единственный человек, который может наладить дело. Если вы меня погубите, то погибнет и синдикат…

Аллан сознавал, что Вульф прав. Черт с ними, с семью миллионами! А скандал будет равносилен катастрофе. И всё-таки он остался неумолим.

– Это мое дело! – ответил Аллан.

Вульф тряхнул косматой головой. Он не мог поверить, что Аллан действительно решил погубить его. Это было невозможно. И он отважился еще раз заглянуть в глаза Аллана. Но, заглянув, он понял, что от этого человека ему нельзя ждать пощады, никакой пощады! И он вспомнил, что Аллан был настоящий, прирожденный американец, а он, Вульф, только сделался американцем. Аллан был сильнее!

Слабая надежда, появившаяся у Вульфа, растаяла. Он погиб. И снова им овладело отчаяние.

– Аллан! – закричал он вдруг. – Вы не можете этого желать!.. Вы толкаете меня на смерть! Этого ли вы добиваетесь?

Он боролся уже не с Алланом. Он боролся с судьбой. Но судьба послала ему Аллана.

– Вы не можете этого желать, – повторил он, потрясая кулаками. – Вы толкаете меня на смерть!..

– Я вам всё сказал!

Аллан повернулся к двери.

Лицо Вульфа покрылось холодным потом.

– Я возмещу деньги, Аллан! – крикнул он диким голосом, взмахнув руками.

– Tommy rot![39] – крикнул Аллан и пошел к двери.

Вульф закрыл лицо руками и с глухим шумом упал на колени, как убитый буйвол…

Дверь хлопнула.

Аллан ушел…

Вульф с трудом поднялся, полуоглушенный. Его грудь сотрясалась от бесслезных рыданий. Он взял шляпу, машинально пригладил ворс и медленно направился к выходу.

У дверей он снова остановился. Аллан был в соседней комнате и услышал бы, если бы он позвал его. Вульф открыл рот, но не издал ни звука. Не всё ли равно?..

Он вышел. Он скрежетал зубами от гнева, унижения и отчаяния. Слезы ярости навернулись у него на глазах. О, как он ненавидел теперь Аллана! Он ненавидел его так сильно, что ощущал вкус крови на языке. Но пробьет час и для Аллана!..

Точно осужденный, вошел он в лифт. Затем сел в свой автомобиль.

– Riverside-Drive!

Шофер, мельком взглянувший на Вульфа, был поражен происшедшей в нем переменой и подумал:

«Ну, готов!..»

Согнувшись, с провалившимися глазами, сидел Вульф, ничего не видя и не слыша. Ему было холодно, и он кутался в пальто, прячась в него, точно улитка в свою раковину. Порой он думал с горьким чувством: «Он хладнокровно убил меня… Он меня зарезал!..»

Становилось темно, и шофер спросил его, не надо ли ехать домой.

Вульф сделал усилие подумать. Затем сказал беззвучным голосом:

– Сто десятая…

Это был адрес Ренэ, его последней любовницы. У него никого не было, с кем он мог бы поговорить: ни друзей, ни знакомых, – поэтому он поехал к ней.

Боясь, что шофер что-нибудь заметит, он постарался овладеть собой и, выйдя из автомобиля у дома Ренэ, сказал ему своим обычным равнодушным и несколько высокомерным тоном:

– Ждите!

Но шофер подумал: «А всё-таки ты конченый человек!..»

Ренэ не выказала ничем своей радости по поводу его возвращения. Она дулась. Ей было смертельно скучно, и она чувствовала себя глубоко несчастной. Она была так занята своей собственной тщеславной и ничтожной особой, что даже не заметила перемены в Вульфе…

Эта высшая степень женского эгоизма заставила Вульфа засмеяться. Но смех этот, к которому примешивалось также и отчаяние, вернул его к тому тону, каким он обыкновенно разговаривал с Ренэ. Он говорил с нею по-французски. Этот язык превращал его в другого человека. Он шутил с Ренэ, называл ее «маленьким избалованным ребенком», «злой куколкой», «сокровищем» и «игрушкой» и целовал ее хорошенький пухленький ротик своими холодными, влажными губами. Ренэ была красивая золотистая блондинка родом из Лилля, которую Вульф в прошлом году вывез из Парижа… Он солгал ей, говоря, что привез ей из Парижа чудную шаль и великолепные перья, и Ренэ расцвела. Она приказала накрыть стол и начала болтать о своих заботах и своем настроении.

О, она ненавидела этот Нью-Йорк и американцев, относящихся к дамам с величайшим почтением и с величайшим равнодушием. Ее возмущало, что она должна сидеть в квартире и ждать. Oh, mon dieu, oui[40], она предпочла бы оставаться скромной модисткой в Париже!

– Может быть, тебе и можно будет скоро туда вернуться, Ренэ! – сказал Вульф, улыбаясь.

За обедом он не мог проглотить ни одного куска, но зато пил много бургундского. Он пил и пил. Кровь приливала к голове, но он не пьянел.

– Закажем музыку и танцы, Ренэ, – сказал он.

Ренэ телефонировала в ближайший венгерский ресторан в еврейском квартале, и через полчаса к ним уже явились танцоры и музыканты.

Директор хора знал вкус Вульфа, а поэтому привез с собой молоденькую хорошенькую девушку, только что приехавшую из провинциального венгерского городка. Девушку звали Юлиска, и она пела народную венгерскую песенку, но так тихо, что ее едва было слышно… Вульф обещал этой венгерской труппе сто долларов при условии, чтобы они не делали ни одной паузы. Поэтому музыка, пение и танцы сменяли друг друга без перерыва. Вульф лежал в кресле, как труп, и только глаза его блестели. Он продолжал пить красное вино, но не пьянел. Ренэ, поджав ноги, сидела в кресле, укутанная в великолепную красную шаль. Ее зеленые глаза были полузакрыты, как у рыжей пантеры. Вид у нее был скучающий. Как раз это ее беспримерное равнодушие и восхищало Вульфа…

Хорошенькая венгерка, которую привез изящный директор, понравилась Вульфу. Он часто поглядывал на нее, но она всегда смущенно отворачивалась. Вульф сделал знак директору и что-то шепнул ему. Вскоре после этого Юлиска исчезла…

Ровно в одиннадцать часов Вульф простился с Ренэ. Он подарил ей одно из своих бриллиантовых колец. Ренэ, лаская губами его ухо, шепотом спросила его, отчего он не остается с ней.

Он, как всегда, отговорился делами, и Ренэ наморщила лоб и надула губки…

Юлиска уже ждала в квартире Вульфа. Она задрожала, когда Вульф притронулся к ней. У нее были темные мягкие волосы. Вульф налил ей стакан вина, и она, послушно глотнув, сказала с рабской покорностью: «За ваше здоровье, господин!» Затем по его желанию она пропела ему по-венгерски грустную народную песенку, опять так же тихо, что ее почти не было слышно.

– Két locnya volt a falunak, – пела она. – Két virago, mind a kettö ùgy vàgyott a baldogsagra…[41]

Сотни раз в своей молодости Вульф слыхал эту песню. Но сегодня она произвела на него потрясающее впечатление. В ней он слышал свой приговор. Он сидел и пил, а из глаз у него текли слезы. Он плакал от жалости к себе, и слезы медленно ползли по его желтым, губчатым щекам…

Через несколько минут он высморкался и тихо сказал:

– Ты хорошо спела. Ну а что ты еще знаешь, Юлиска?

Она взглянула на него печальными черными глазами, напоминавшими глаза антилопы. Тряхнув головой, прошептала:

– Ничего, господин…

Вульф нервно рассмеялся.

– Это немного, – сказал он. – Слушай, Юлиска, я дам тебе тысячу долларов, если ты сделаешь то, что я тебе скажу.

– Хорошо, господин! – ответила Юлиска покорно и боязливо.

– Так разденься. Поди в соседнюю комнату.

Юлиска наклонила голову:

– Хорошо, господин…

Пока она раздевалась, Вульф неподвижно сидел в кресле и смотрел перед собой, ничего не видя.

«Если бы Мод Аллан была жива, я мог бы еще надеяться», – подумал он. Когда он через некоторое время оглянулся, он увидел, что Юлиска стоит у дверей, раздетая, полуприкрытая портьерой. Он совсем позабыл о ней!

– Подойди, Юлиска!..

Юлиска сделала шаг вперед. Правая рука всё еще держала портьеру, точно боялась расстаться с этим последним убежищем…

Вульф смотрел на нее взглядом знатока, и обнаженное тело девушки навело его на другие мысли. Хотя Юлиске еще не было семнадцати лет, но она была уже вполне сложившейся женщиной. Ее бедра оказались шире, чем это можно было предполагать, когда она была одета, ноги стройные и круглые, а груди маленькие и твердые. Кожа у нее была темная. Вся она казалась вылепленной из глины и высушенной на солнце.

– Умеешь ты танцевать? – спросил Вульф.

Юлиска покачала головой. Она потупила глаза:

– Нет, господин!

– Разве ты никогда не танцевала во время сбора винограда?

– Танцевала, господин!

– Ты танцевала чардаш?

– Да, господин!

– Ну, так танцуй чардаш!

Юлиска беспомощно оглянулась. Затем она начала танцевать больше из страха, нежели ради крупного вознаграждения. Она производила неловкие движения руками и ногами. Раздетая, она не знала, что делать со своим телом, и топталась на месте, точно под ногами у нее было битое стекло.

Глаза у нее были полны слез, а щеки горели от стыда. Ах, ее ноги, ее ноги! Они были не особенно чисты, и она не знала, как спрятать их…

Но всё же она была прелестна. Давно уже Вульф не видел такой трогательной стыдливости. Он не мог вдоволь налюбоваться ею.

– Танцуй, Юлиска!..

И Юлиска неловко поднимала руки и ноги, откинув голову назад, а слезы крупными каплями струились у нее по щекам и падали на грудь. Наконец она остановилась, вся дрожа.

– Чего ты боишься, Юлиска?

– Я не боюсь, господин!

– Ну, подойди ближе…

Юлиска подошла.

«Теперь он это сделает!» – промелькнуло в ее голове, и она стала думать о деньгах.

Но Вульф «этого» не сделал. Он привлек ее к себе и посадил на колени:

– Не бойся и смотри на меня…

Она подняла на него глаза. Вульф поцеловал ее в щеку. Он прижал ее к себе, чувствуя в груди своей прилив отеческого чувства, и слезы выступили у него на глазах.

– Что ты будешь делать здесь, в Нью-Йорке? – спросил он.

– Я не знаю…

– Кто привез тебя сюда?

– Мой брат. Но он теперь уехал на запад…

– А ты что делаешь теперь?

– Я пою с Гилой.

– Оставь Гилу одного и не пой больше с ним. Он – негодяй. Да ведь ты и не умеешь петь?..

– Да, господин!

– Я дам тебе денег, но ты должна сделать то, что я тебе скажу.

– Конечно, господин!

– Хорошо. Выучись говорить по-английски. Купи себе простые хорошенькие платья и поищи место продавщицы… Но слушай внимательнее, что я тебе скажу. Я дам тебе две тысячи долларов за то, что ты хорошо танцевала. На это ты можешь прожить три года. Посещай вечерние курсы. Научись бухгалтерии, стенографии, работать на пишущей машине. Всё остальное придет само собой. Ты сделаешь это?

– Да, господин, – со страхом ответила Юлиска.

Она боялась Вульфа. Он казался ей страшным, и она слыхала, что в Нью-Йорке убивают молодых девушек.

– Одевайся!

И Вульф протянул ей пачку банковых билетов. Но Юлиска боялась взять их.

«Как только я возьму их, он убьет меня», – думала Юлиска.

– Бери же! – сказал Вульф, смеясь. – Мне эти деньги не нужны, потому что завтра ровно в шесть часов вечера я буду мертв…

Юлиска задрожала от ужаса.

Вульф нервно расхохотался:

– Вот тебе еще два доллара! Возьми первый автомобиль, какой ты увидишь, и поезжай домой. Дай Гиле сто долларов и скажи ему, что я тебе больше не дал. Никому не говори, что у тебя есть деньги. Самое главное в мире – это иметь деньги, но только другие не должны знать, что они у тебя есть. Бери же!..

И он сунул ей в руку банковые билеты, Юлиска ушла, даже не поблагодарив его.

Вульф остался один, и черты его лица опустились.

– Глупая девчонка! – шептал он. – Всё равно она пропадет…

Он закурил сигару, выпил коньяку и начал ходить по комнатам. Зажег все лампы. Он не мог выносить полутьмы. Остановившись у лакированного японского шкафчика, он открыл его. Шкафчик был наполнен локонами женских волос: белокурых, золотистых и темно-рыжих.

К каждому локону был приколот билетик с надписью, точно рецепт на аптечной склянке. На билетике стояло число. Вульф посмотрел на эту охапку волос и засмеялся с презрением, потому что он презирал женщин, как все мужчины, вращающиеся в обществе продажных женщин.

Но его собственный смех поразил его. Он напомнил ему чей-то очень знакомый смех, который он слышал когда-то. Да, так смеялся его дядя, и этого дядю он ненавидел больше всего на свете! Это было удивительно!..

Он снова заходил по комнате. Но стены и мебель – всё постепенно тускнело. Комнаты стали просторнее, пустыннее. Он не мог больше выносить одиночества и поехал в клуб…

Было три часа ночи. Улицы были пусты. Однако за три дома от него стоял автомобиль, и шофер залез под мотор, как будто что-то исправляя. Но лишь только Вульф отъехал, автомобиль этот тотчас же отправился вслед за ним. Вульф ухмыльнулся: шпионы Аллана! Приехав в клуб, он отпустил шофера, приказав ему вернуться домой, и дал ему на чай два доллара. «Да, он совсем уже конченый человек!» – подумал шофер.

В клубе стояли три стола для игры в покер. Игра была в полном разгаре. Вульф подсел к знакомым. Поразительно, как шла к нему сегодня карта. Так еще никогда не бывало!.. «Это Юлискины две тысячи долларов», – подумал он, засовывая в карман брюк выигрыш. В шесть часов утра игра кончилась, и Вульф пошел домой пешком. За ним шли, болтая, двое рабочих, держа лопаты на плечах. А у своего дома он увидал еще одного рабочего, который шел, шатаясь, и тихо и фальшиво, как пьяный, пел.

– Have a drink?[42] – проворчал Вульф.

Пьяный, однако, не ответил на его замечание, а продолжал бормотать что-то непонятное и прошел мимо.

«Переодетые шпионы Аллана…»

Дома он выпил рюмку виски, настолько крепкого, что у него захватило дух. Но он не опьянел, а как будто перестал сознавать, что с ним происходит. Он сел в ванну и заснул в ней. Проснулся только тогда, когда встревоженный слуга начал стучать в дверь. Вульф оделся во всё новое с головы до ног и вышел из дому. Было совсем светло. На противоположной стороне стоял автомобиль. Вульф подошел к нему и спросил шофера, свободен ли он.

– Занят, – отвечал шофер, и Вульф презрительно засмеялся: Аллан следил за ним, Аллан окружил его шпионами!..

Из дверей дома вышел джентльмен с маленькой черной папкой в руке и пошел за ним по другой стороне улицы. Вульф вскочил в трамвай, надеясь таким путем ускользнуть от этого шпиона.

Вульф выпил кофе в каком-то салуне и бродил всё утро по улицам…

Нью-Йорк начал свой непрерывный бег, продолжающийся без передышки двенадцать часов… Нью-Йорк спешил. Автомобили, экипажи, грузовые фургоны, люди, – всё это мчалось. Грохотали воздушные железные дороги. Люди выскакивали из домов, из экипажей, из трамваев. Они появлялись из отверстий в земле, ведущих в штольни подземной железной дороги длиной двести пятьдесят километров! И все они двигались быстрее Вульфа. «Я остаюсь позади», – подумал он. Он пошел скорее, но тем не менее все обгоняли его. Точно в гипнозе, все спешили куда-то. Их притягивал и всасывал в себя Манхэттен, большое сердце города, выбрасывавшее их затем назад по тысячам жил. Все эти люди были атомы, блестевшие вследствие взаимного трения и обладавшие не большей самостоятельностью движения, чем молекулы всех вещей…

Город двигался своей громыхающей походкой. Каждые пять минут пробегал по Бродвею серый, огромный как слон электрический омнибус. В этих омнибусах можно было позавтракать, получить чашку кофе и бутерброд по дороге в контору…

Между маленькими, торопившимися по своим делам людьми мелькали громадные призраки-плакаты, кричавшие: «Удвой свои доходы!», «Зачем тебе быть толстым?», «Мы сделаем тебя богатым. Пришли открытое письмо!», «Easy Wacker» «Stop having fits!» («Секретное лечение пьяниц!» «Удвоенная сила!»). Эти плакаты были теми укротителями, которые подчиняли себе массу. Вульф засмеялся довольным смехом. Ведь это он поднял рекламу на ступень искусства!..

В Баттерси он увидел в воздухе три лимонно-желтых аэроплана, которые один за другим перелетали над заливом, чтобы завербовать клиентов, плывущих в Нью-Йорк. На их желтых крыльях значилось: «Ваннамекер – распродажа остатков…»

Кому из тысячи проходивших мимо него людей могло прийти в голову, что это он двенадцать лет назад изобрел «летающие плакаты»?..

Вульф не мог оторваться от Нью-Йорка. Он на себе испытывал влияние центростремительной силы этого чудовища. Вульф бродил по городу весь день. Он обедал в одном месте, пил кофе в другом, опрокидывал рюмку коньяку то там, то сям. Как только он останавливался, у него начиналось головокружение, и он опять шел вперед. В четыре часа он пришел в Центральный парк – полуоглушенный, ни о чем не думающий. Он прошел через воздухоплавательный парк компании Чикаго – Бостон – Нью-Йорк и двинулся дальше по дорожке. Начался дождь, и парк опустел. Вульф засыпал во время ходьбы, потом внезапно просыпался в испуге: он пугался своей собственной походки! Он шел согнувшись, спотыкаясь, с дрожащими коленями, совершенно так, как ходил старый Вольфсон, которого судьба обрекла на унижение. И голос шептал ему отчетливо и ясно:

– Сын могильщика…

Испуг заставил его очнуться. Где он? А, Центральный парк! Зачем он тут? Зачем он не убежал куда-нибудь? К дьяволу! Зачем он целый день шатался по Нью-Йорку?.. Он взглянул на часы. Было начало шестого. У него впереди еще целый час: Аллан ведь держит слово!

Голова его быстро заработала. В кармане у него было пять тысяч долларов. С этими деньгами он может далеко уехать. Он убежит! Аллан его не получит!..

Вульф оглянулся: кругом никого. Значит, ему удалось ускользнуть от сыщиков Аллана. Эта удача ободрила его, и он начал быстро действовать. Зайдя в парикмахерскую, он велел сбрить себе бороду, и, пока его брили, он обдумал план бегства. Он находился на площади Колумба. Он проедет по подземной железной дороге до Двухсотой улицы, пройдет немного пешком и сядет в первый попавшийся поезд.

Без десяти минут шесть он вышел из парикмахерской, купил себе по пути сигар и без семи минут шесть спустился к станции подземной железной дороги.

К своему удивлению, он увидал среди ожидавших на перроне одного знакомого, с которым он вместе переплыл океан в последний раз. Этот человек даже посмотрел на него, но – о, счастье! – он его не узнал. А ведь они вместе каждый день играли в покер в курительном салоне!

С быстротой молнии промчался экспресс, наполнив станцию грохотом и ветром. Вульф почувствовал нетерпение и взглянул на часы. Осталось пять минут…

Внезапно он потерял из виду знакомого пассажира, но, оглянувшись, увидал, что он стоит за его спиной, погрузившись в чтение газеты. И Вульф в этот же момент задрожал всем телом.

Страшная мысль проснулась в нем: «Что, если этот пассажир – тоже один из сыщиков Аллана, сопровождавший меня от самого Шербурга?»

Оставалось еще три минуты до шести часов. Вульф сделал в сторону несколько шагов и украдкой взглянул на пассажира. Тот продолжал спокойно читать, но в газете была щель, и в эту щель Вульф увидел зорко следивший за ним глаз!..

Вульф глянул в этот глаз. Всё погибло! В этот миг поезд подходил к перрону, и Вульф, к ужасу всех, прыгнул вниз, на рельсы…

8

В шесть часов без двух минут колеса поезда подземной железной дороги раздавили Вульфа, а через полчаса весь Нью-Йорк был наполнен криками:

– Extra! Extra! Here you are! Нуа! Нуа! All about suicide of Banker Woolf! All about Woolf![43]

По тем самым улицам, по которым бродил Вульф, скакали, точно дикие лошади, продавцы газет, выкрикивая непрерывно его имя:

– Вульф! Вульф! Вульф!

– Вульф разрезан на три части!

– Туннель поглотил Вульфа!

– Вульф! Вульф! Вульф!

Все ньюйоркцы сотни раз видели его великолепный 50 РS автомобиль, скользивший по Бродвею, с серебряным сигнальным рожком, который ревел, как сирена океанского парохода. Всякому была знакома его косматая буйволовая голова. Вульф был частицей Нью-Йорка – и теперь он мертв! С. Вульф, который управлял величайшими капиталами в мире! Газеты, дружественно расположенные к синдикату, писали: «Несчастный случай или самоубийство?» А газеты враждебнее: «Сперва – Расмуссен, теперь – Вульф».

Аллан узнал об ужасной смерти Вульфа через пять минут после случившегося. Сыщик сообщил ему об этом по телефону.

Расстроенный, ходил Аллан взад и вперед по кабинету. Улицы потонули в тумане, и только верхушки небоскребов поднимались над туманом, тускло освещенные заходящим солнцем. Но в глубине Нью-Йорк волновался и шумел: готовился скандал. Аллану лишь спустя некоторое время удалось переговорить с управляющим бюро печати и с временным директором финансового отдела синдиката. Всю ночь Аллана преследовал образ Вульфа, лежащего в кресле, смертельно бледного, с трудом хватающего воздух судорожно открытым ртом.

– Это туннель! – говорил Мак.

Он чувствовал, как надвигается несчастье, и вздрагивал. Он видел перед собой безнадежные времена.

«Пройдут, может быть, долгие годы в бездействии», – думал он и ходил взад и вперед по комнате всю ночь…

Смерть Вульфа тысячам людей не дала спать в эту ночь. Когда застрелился Расмуссен, все стали нервничать. Смерть Вульфа ужаснула всех. Синдикат пошатнулся! Все крупные банки мира участвовали в туннеле, промышленность с ее миллиардами и весь народ, вплоть до продавцов газет… Волнение охватило всех – от Сан-Франциско до Петербурга, от Сиднея до Капштадта. Печать всех стран еще сильнее раздувала эту тревогу. Бумаги синдиката стремительно летели вниз! Смерть Вульфа была началом «великого землетрясения»…

Созванное немедленно собрание крупных акционеров продолжалось двенадцать часов и походило на отчаянное сражение, в котором люди, бывшие до того благоразумными и сдержанными, яростно рвали друг друга на куски. Синдикат должен был 2 января уплатить сотни миллионов процентов и частичных платежей – огромные суммы, которые нечем было покрыть.

Собрание опубликовало сообщение, в котором заявляло, что, несмотря на не совсем благоприятное финансовое положение, синдикат не теряет надежды расплатиться по всем обязательствам. Это сообщение заключало в себе, по необходимости в скрытой форме, всю роковую правду…

На следующий день можно было уже приобрести за один доллар шеры, стоившие десять долларов. Массы, увлеченные несколько лет назад спекулятивной горячкой, были окончательно разорены. В первый же день насчитывалось около десятка жертв… Банки брались приступом. Не только те, относительно которых было известно, что они принимали большое участие в жизни синдиката, но и те, которые не имели к нему никакого отношения, с утра до вечера осаждались посетителями, требовавшими назад свои вклады. Ряд банков вынужден был закрыть свои кассы, потому что наличность была исчерпана. Кризис 1907 года был шуткой в сравнении с этим! Некоторые из незначительных банков лопнули в самом начале. Но даже крупные банки заколебались под влиянием налетевшего на них урагана. Тщетно старались они успокоить общественное мнение разными сообщениями. Нью-Йоркский банк, банк Моргана и Ко, банк Ллойда выплатили в течение трех дней головокружительные суммы. Телеграфисты падали от усталости. Великолепные дворцы банков были ярко освещены всю ночь. Директора, кассиры, секретари в течение нескольких дней не раздевались. Деньги всё дорожали. Паника 1907 года привела к вздорожанию денег, при котором за наличные деньги платили от 80 до 110 процентов, а теперь платили от 100 до 130 процентов! Иногда нельзя было нигде достать тысячи долларов. Банк «Нью-Йорк-Сити» поддерживался Гульдом; банк Ллойда защищал сам себя до последней крайности; Американский банк получал поддержку из Лондона. Помимо этого банка, нельзя было получить ни одного цента из европейских банков, потому что они сами очутились в затруднительном положении. На биржах Нью-Йорка, Парижа, Лондона, Берлина, Вены начался невообразимый хаос. Множество фирм прекратило платежи. Не проходило дня без банкротства и жертв. Тот способ, каким покончил с собою Вульф, начал принимать эпидемический характер: ежедневно разорившиеся бросались под колеса поездов подземной железной дороги. Финансовой организации всех пяти частей света была нанесена огромная рана, грозившая ей смертельным кровотечением. Громадная машина современного мира, двигающая торговлю, промышленность и все мировые сношения, отапливаемая миллиардами и выбрасывающая миллиарды, работала теперь медленно, с большими усилиями и, казалось, готова была остановиться с часу на час…

Туннельно-земельная компания, занимавшаяся скупкой и продажей участков земли на туннельных станциях, обанкротилась в одну ночь, разорив огромное число людей.

Газеты в эти дни напоминали газеты во время войны по количеству известий о смертях.

«Туннель поглощает всё больше и больше жертв».

Мистер Гарри Стилуэл, банкир из Чикаго, застрелился. Маклер Вильямсон с Двадцать шестой улицы разорился и отравил себя и свою семью… Фабрикант Клепштедт из Гобокена бросился под поезд подземной железной дороги…

Известие о том, что старый Яков Вольфсон повесился в своем родном венгерском местечке, прошло совершенно незамеченным…

Это была паника. Она охватила Францию, Англию, Германию, Австрию, Россию. Германия подверглась ей раньше всех и в течение недели пребывала, как и Соединенные Штаты, в тревоге и страхе.

Промышленность, едва оправившаяся после октябрьской катастрофы, снова потерпела крушение. Бумаги промышленных компаний, достигшие благодаря туннелю невероятной высоты, железо, сталь, цемент, медь, уголь, машины теперь полетели вниз, увлеченные падением туннельных акций. Угольные короли, нажившие на туннеле громадные состояния, не хотели поступиться ни одним центом. Они тотчас же понизили заработную плату, сократили число рабочих рук и тысячи рабочих выбросили на улицу. Но оставшиеся массы заявили о своей солидарности с уволенными товарищами. Они объявили стачку и не дали себя увлечь никакими обещаниями. Раньше они помогали предпринимателям наживать миллионы, а теперь, когда наступили тяжелые времена, предприниматели вышвыривают их на улицу! Пусть же рудники будут затоплены водой, а доменные печи покроются шлаком!

Стачка началась, как всякая обычная стачка. Она вспыхнула в бассейне Лилля, Клермон-Феррана и Сент-Этьена и перекинулась оттуда в бассейн Мозеля, Саара и Рура, а затем в Силезию. Английские рудокопы и углекопы объявили забастовку из сочувствия к германским и французским товарищам. Канада и Соединенные Штаты присоединились к ним. Искра перебросилась через Альпы в Италию и через Пиренеи – в Испанию. Тысячи фабрик остановились. Города затихли. Доменные печи были потушены, лошади подняты из шахт, пароходы стояли неподвижно в гаванях-кладбищах. Каждый день стоил громадных сумм. Паника охватила и другие отрасли промышленности, и миллионная армия безработных возрастала с каждым днем. Положение становилось критическим! Железные дороги, электрические станции, газовые заводы остались без угля.

В Америке и Европе движение поездов сократилось до одной десятой, а пароходство по Атлантическому океану почти совсем остановилось…

Дело дошло до бурных столкновений. В Вестфалии раздались ружейные выстрелы, а в Лондоне произошла кровавая стычка между полицейскими и рабочими в доках. Это было 8 декабря. Улицы, прилегающие к вест-индским докам, были в этот вечер покрыты трупами рабочих и полицейских. 10 декабря Английский рабочий союз объявил всеобщую забастовку. Его примеру последовали французские, немецкие, русские и итальянские рабочие союзы, а в конце концов к ним присоединился и Американский союз…

Это была настоящая война! Не стычки на форпостах, а серьезная битва по всей линии. Рабочие и капитал выступили друг против друга сомкнутыми рядами.

Ужасы этой борьбы обнаружились уже через несколько дней. Пищевые продукты, заготовленные для многих миллионов людей, оставались гнить и портиться в товарных вагонах и в трюмах судов. Правительства призвали на помощь военную силу. Но войска, состоявшие из таких же пролетариев, как и рабочая масса, оказывали пассивное сопротивление: они работали, но работа их не двигалась с места, а времена были не такие, чтобы можно было прибегать к строгим репрессиям. К Рождеству большие города – Чикаго, Нью-Йорк, Лондон, Париж, Берлин, Гамбург, Вена, Петербург – остались без света, и им грозил голод. Люди мерзли в своих жилищах, а слабые и больные погибали. Ежедневно происходили пожары, грабежи, саботажи…

Интернациональный рабочий союз, однако, не сдавался и требовал издания таких законов, которые защитили бы рабочих от произвола капитала.

Среди всех этих ужасов и волнений туннельный синдикат всё еще держался. Он был расшатан, трещал, но всё еще стоял. Это было делом Ллойда. Ллойд созвал собрание всех крупных кредиторов синдиката и лично выступил перед ними, чего он не делал уже двадцать лет ввиду своей болезни. Синдикат не должен пасть! Его падение причинит несказанное бедствие всему миру. Туннель должен быть спасен! Если теперь будет допущена тактическая ошибка, его судьба будет решена раз навсегда, и развитие промышленности приостановится на двадцать лет. Всеобщая стачка не продолжится более трех недель, так как рабочие голодают. Кризис кончится к весне. Крупные кредиторы должны не только повременить со своими требованиями, но и поддержать синдикат новыми ссудами. Акционеры 2 января должны получить проценты полностью, иначе может начаться вторая паника…

Ллойд первый принес большие жертвы. Ему удалось поддержать синдикат. Это совещание не было тайным. Газеты сообщили на другой день, что дела синдиката поправляются и что 2 января акционерам будут уплачены проценты.

9

Знаменательный день 2 января приближался…

1 января в Нью-Йорке все театры, мюзик-холлы, рестораны переполнены. Но в это 1 января всюду была мертвенная тишина. Только в некоторых больших отелях бурлила обычная шумная жизнь. Трамваи не ходили. По воздушной и подземной дорогам лишь изредка проносились поезда, их вели вместо машинистов инженеры. В гаванях неподвижно стояли океанские чудовищные пароходы с погасшими печами, окутанные туманом, окованные льдом. Улицы по вечерам были мрачны: фонари горели кое-где, рекламные картины погасли…

Уже в полночь огромная цепь людей стояла у здания синдиката, готовая продежурить всю ночь. Каждому хотелось спасти свои пять, десять, двадцать, сто долларов процентов. Шли толки, что 3 января синдикат закроет свои двери, и никому не хотелось рисковать своими деньгами. Очередь всё росла…

Ночь была очень холодна: двенадцать градусов по Цельсию ниже нуля. Мелкий снег, как белый песок, сыпался с черного неба, нависшего над верхними этажами молчаливых, похожих на башни домов. Люди жались друг к другу, чтобы согреться. Разговоры о синдикате, шерах и акциях, полные опасений и тревог, еще больше волновали их. Они стояли такой плотной массой, что могли бы стоя спать, но никто не мог сомкнуть глаз: страх был слишком велик. Двери синдиката могут в конце концов остаться закрытыми. Тогда их шеры потеряют всякую ценность. С посиневшими от холода лицами, с глазами, полными страха, ждали они решения своей участи.

Деньги! Деньги! Деньги!..

В деньгах – вся их трудовая жизнь, усилия, унижения, бессонные ночи, седые волосы, опустошенное сердце… Более того, их старость, два-три года покоя перед смертью… Если деньги погибнут – погибло всё, загублено двадцать лет жизни!..

Волнение и страх возрастали с минуту на минуту. Если они потеряют теперь все свои сбережения, то они расправятся судом Линча с Маком Алланом, с этим чемпионом всех мошенников!

К утру толпа еще больше увеличилась. Цепь тянулась до Уоррен-стрит… Наступил наконец серый день.

Ровно в восемь по толпе пробежала волна: в окнах молчаливого, окутанного холодным туманом здания синдиката зажглись первые лампы.

В девять – с ударом колокола – открылись тяжелые, точно церковные, двери здания. Толпа вкатилась в роскошный вестибюль, а оттуда пошла к кассам. Армия свежих, вымытых, выспавшихся чиновников уже сидела у своих окошечек. Выплата по купонам производилась с молниеносной быстротой: мелькали руки, отсчитывавшие бумажные деньги, на мраморных плитах звенело серебро. Кто получал расчет, того толпа сама выпирала к выходу…

Но после десяти часов наступила маленькая заминка. Три кассы одновременно закрылись за отсутствием разменных денег. Публика заволновалась, и кассиры других касс осаждались одновременно десятью – двадцатью нетерпеливыми клиентами. Тогда было вывешено объявление, что кассы закроются на пять минут. Публику просят иметь при себе мелкие деньги, чтобы не задерживать платежей. Кассы закрылись…

Положение ожидающих было не из приятных. Толпа, численность которой достигала, по словам газеты, тридцати тысяч человек, продолжала неуклонно протискиваться внутрь здания. Как механическая пила медленно и непрерывно врезывается в ствол дерева, так же безостановочно втискивались всё новые звенья бесконечной цепи, тянувшейся вдоль улицы, в здание синдиката. Вот кому-то удалось поставить ногу на первую ступеньку лестницы у входа. Через минуту, приподнятый толпой, он стоит уже обеими ногами на этой ступеньке. Еще десять минут – и он уже наверху и втискивается в вестибюль. А еще десять минут – и он уже в зале, где кассы. Он стал какой-то механической фигурой, его движения непроизвольны, и тысячи стоящих за ним точно повторяют все его движения с такой же скоростью.

Вследствие заминки у касс колоссальный зал оказался в несколько минут переполненным. Часть стоявших в вестибюле поднялась на верхние этажи здания.

Положение стоявших в очереди у касс становилось всё более неприятным: после десятичасового ожидания на улице теперь на них так нажимали у касс, что им грозила опасность быть снова вышвырнутыми на улицу.

Все они провели бессонную ночь, промерзли, как собаки, потеряли много времени. Их ждали тысячи неприятностей по службе; понятно, что настроение их было отвратительное. Они кричали и свистели, и этот шум через вестибюль вырывался на улицу.

Волнение охватило собравшихся.

– Кассы закрыты!

– У них не хватило денег!

И напиравшая толпа становилась всё более нетерпеливой и настойчивой. Рвали одежду, раздавались крики и проклятия людей, которым нечем было дышать…

У касс давка доходила до того, что люди задыхались. Крики и ругательства становились всё громче. Какой-то шофер вышиб кулаком стекло в окошечке кассы и, весь красный и задыхающийся, кричал:

– Мои деньги! Эй вы, мошенники! У меня здесь триста долларов! О, дайте мне мои деньги, грабители, воры!

Побледневший клерк холодно посмотрел на крикуна:

– Вы знаете, что шеры не оплачивают. Вы можете требовать лишь проценты.

Окошечки вдруг зазвенели и открылись во всех углах, и клерки начали с лихорадочной поспешностью выдавать деньги, но было уже поздно… В задних рядах не знали, что происходило впереди, и крики тех, которые получили деньги и, задыхаясь, не могли выйти, были ложно истолкованы. Толпа ринулась к кассам. Раздался треск сломанных решеток. Клерки, схватив кое-как книги, шкатулки и деньги, бросились бежать. Толпа, ища выхода, надавила на дубовые перегородки и бросилась к дверям. Но оттуда нажимали новые ряды из вестибюля. Эти новые пришельцы нашли только разрушенный и разграбленный банк, перевернутые пюпитры, разбросанные бумаги, разлитые чернила, кучи мелкой разменной монеты, растоптанные долларовые бумажки.

Всё стало ясно для них! Их деньги погибли! Конец! Погибли их сбережения, их надежды – всё!..

Здание синдиката огласилось криками бешенства и отчаяния. Толпа начала разрушать всё, что можно было разрушить. Звенели стекла окон, трещали столы, стулья, и взрывами дикого ликованья встречалось всякое разрушенье…

Дворец синдиката штурмовался. Тридцать тысяч человек – а некоторые насчитывали даже больше – бросились внутрь здания и побежали по лестницам на верхние этажи.

Несколько полицейских, находившихся для порядка во дворце, были бессильны. Более мирные люди искали возможности поскорее выбраться из толпы, другие же старались излить свою ярость на чем попало…

В этот день здание было почти пусто, так как было решено ради экономии сохранить только самые нужные помещения для синдиката, остальные же сдавать внаем. Большинство отделов было уже раньше переведено в «город Мака», а те этажи, которые были сданы в аренду разным фирмам, еще не были заняты ими.

Второй и третий этажи были наполнены тюками писем, счетов, квитанций, планов, которые предположено было перевезти в первых числах января в новое помещение.

Толпа, обезумевшая от ярости, начала выбрасывать эти пачки в окна на улицу и завалила ими лестницы.

Во всех окнах, вплоть до седьмого этажа, появились люди. Три молодых парня – механики – проникли даже на тридцать второй этаж, к Аллану.

– Мак должен отдать нам наши деньги. – Это было у всех навязчивой идеей. – Алло! – кричали они около лифта. – Go on, boy[44], мы хотим к Маку!

Мальчик, прислуживавший у лифта, не соглашался поднять их, но они его оттолкнули и стали подниматься сами… Они хохотали и строили ему гримасы, наслаждаясь его бессильным гневом. Лифт всё поднимался, и наконец наступила тишина. Шум почти не достигал двадцатого этажа, оттуда он казался отдаленным уличным гулом.

Лифт пролетел мимо опустившихся коридоров. На верхних этажах оставалось очень мало людей, и они не подозревали, что творится внизу. Один клерк равнодушно приоткрыл двери своей рабочей комнаты, а на тридцатом этаже два джентльмена сидели на подоконнике с сигарами во рту и, смеясь, разговаривали.

Лифт остановился. Механики вышли и принялись кричать:

– Мак! Мак! Где ты? Выходи, Мак!

Они подходили к каждой двери и стучали. Вдруг из одной двери вышел Аллан, и они увидели того, чей портрет рассматривали так часто. Парни оторопели и не могли вымолвить ни слова.

– Чего вы хотите? – спросил хмуро Аллан.

– Мы хотим получить свои деньги.

Аллан подумал, что они пьяны.

– Убирайтесь к черту! – крикнул он и захлопнул дверь.

Они стояли и смотрели на дверь. Они пришли во что бы то ни стало вытребовать деньги от Мака, а теперь мало того что они не получили ни цента, их еще послали к черту! Они посоветовались между собой и поехали на лифте обратно…

На двенадцатом этаже они увидели дым, а на восьмом мимо них пролетел горящий лифт.

Ошеломленные, полубезумные от страха, они достигли наконец вестибюля, откуда волна бегущих людей вынесла их на улицу…

10

Никто не знал, как это случилось. Никто не знал, кто это сделал. Никто не видел этого. Но всё-таки «это» свершилось…

На подоконнике на третьем этаже вдруг появился человек. Он приложил руки ко рту в виде трубки и, не переставая, кричал изо всех сил толпе, продолжавшей двигаться к подъезду дома синдиката:

– Пожар! Здание горит… Назад!

Это был Джемс Блэкстон, банковый клерк, оттесненный толпой на третий этаж. Вначале никто его не слышал, потому что все кругом кричали. Но мало-помалу автоматически выкрикиваемые слова обратили наконец на себя внимание. Несколько человек взглянули наверх, и вдруг улица поняла, что кричал Блэкстон с третьего этажа. Толпа разобрала только одно страшное слово: «пожар». Толпа поняла, что серое, как бы туманное облачко, окружавшее Блэкстона в окне, не было холодным паром от дыхания кричавшего человека, а было дымом от пожара. Дым становился всё гуще и, поднимаясь из окна, начинал клубиться около головы Блэкстона, а затем совсем окутал Блэкстона. Но Блэкстон не покинул своего поста. Он продолжал кричать и заставил собравшихся наконец отступить от здания. Только находчивость Блэкстона предотвратила ужасную катастрофу. Его крик пробудил сознание у обезумевшей массы. В самом здании находились в то время многие тысячи людей. Они бросились к выходам, но там наткнулись на живую стену людей, стремившихся проникнуть внутрь здания. Казалось, будто толпа любопытных хотела поглазеть, что там делается. Но, услышав наконец крики Блэкстона, они отхлынули, разлившись потоками по боковым улицам… А по широкой гранитной лестнице низвергался человеческий каскад вниз на улицу… Все бежавшие по лестнице внутри здания видели самое ужасное – горящие лифты! Лифты, наполненные горящими свертками бумаг, летели вверх, и из них выбивалось пламя…

Среди дыма вдруг снова появился Блэкстон. Он точно вырастал на глазах толпы и несся на нее… Он выпрыгнул из окна и упал в группу бегущих людей, никому не причинив вреда. Люди мгновенно разлетелись в стороны, точно брызги грязи… Они попадали, но тотчас же снова вскочили на ноги, и только Блэкстон остался лежать. Его унесли, но он быстро оправился: у него оказалась вывихнутой нога.

От первого крика Блэкстона до его прыжка на улицу прошло не более пяти минут. Через десять минут Пайн-стрит, Уолл-стрит, Томас-стрит и Бродвей были наполнены пожарными, дымящимися паровыми насосами и каретами скорой помощи. Все пожарные депо Нью-Йорка прислали сюда свои команды.

Келлей, начальник пожарной команды, мгновенно понял, какая страшная опасность угрожает всей торговой части Нью-Йорка. Он вызвал на помощь даже «66-й пожарный округ», то есть Бруклин, чего не случалось со времени грандиозного пожара в здании Эквитебль. Северный проезд Бруклинского моста был заперт, и восемь пожарных насосов с обозами промчались в Манхэттен по висячему Бруклинскому мосту, казавшемуся призрачным сооружением в тумане зимнего дня. Здание синдиката извергало дым из всех своих отверстий и щелей, точно гигантская тридцатидвухэтажная печь. А кругом него беспрестанно раздавались сигналы, оглушительный звон колокольчиков, пронзительные свистки…

Пожар начался на третьем этаже. Подложены были бумаги в лифтах, которые были пущены вверх. Никто не мог сказать потом, кто решился на это дьявольское дело…

Горящие лифты обрушивались с треском один за другим. Из подвалов, вслед за их падением, поднимались облака раскаленной пыли. В вестибюле, в шахте лифтов гремели пушечные выстрелы и трещал огонь. Стены и подпорки с треском обламывались и падали. Всё пространство шахты было наполнено громадным раскаленным столбом воздуха, который со свистом устремился вверх, увлекаемый горящими тюками писем в лифтах. Этот столб пронизал крышу, и оттуда посыпался целый фонтан искр. Здание превратилось в вулкан, выбрасывавший горящие клочки бумаг, которые ракетами поднимались в воздухе и падали на Манхэттен, словно снаряды…

Вокруг пылавшего кратера кружился с безумной смелостью аэроплан, точно хищная птица у своего горящего гнезда: фотографы эдисоновского био снимали для кинематографа с высоты птичьего полета вид здания синдиката, окруженного покрытыми снегом вершинами небоскребов.

Из шахты лифтов огонь проник через двери и на другие этажи.

Оконные стекла лопались со звоном, и осколки их разлетались в разные стороны… Железные оконные рамы коробились от жары и, падая, кружились в воздухе с шумом, напоминавшим жужжание пропеллеров. Жестяная оправа рам и цинк желобов на крышах, расплавившись, падали вниз огненными каплями (за эти остывшие кусочки цинка платили потом большие деньги)…

Келлей вел героическую борьбу. Он выбрасывал сотни тысяч галлонов воды на горящее здание через сто двадцать пожарных рукавов и труб длиной двадцать пять километров. В общем, на этот пожар было вылито двадцать пять миллионов галлонов воды, и городу Нью-Йорку он обошелся в сто тридцать тысяч долларов – на тридцать тысяч долларов больше, чем пожар здания Эквитебль в 1911 году.

Келлей вел борьбу с огнем и холодом одновременно. Вода быстро превращалась в лед. Улица была покрыта ледяной корой толщиной в фут! Лед окружал пылающее здание. Поднявшийся ветер гнал струи воды в разные стороны, и водяные капли ледяными зернами сыпались градом на улицу. Келлей со своими батальонами окружил врага и в течение восьми часов отбивал все его вылазки. Батальоны Келлея, задыхаясь от дыма, покрывались на крышах ледяной корой (при морозе 10 °С). Тут же между ними сновали журналисты и кинематографщики, производившие снимки окоченевшими от холода руками. Они работали тоже до изнеможения…

Здание синдиката было построено из железобетона и поэтому не могло гореть, но оно раскалилось так, что все окна в соседних зданиях потрескались. Внутри здания всё выгорело…

11

Аллан бежал из горевшего здания по крыше дома «Меркантиль Сейф К°», который был на восемь этажей ниже дворца синдиката.

Аллан заметил пожар, когда вышел на крик трех молодых механиков. Когда испуганный Леон вбежал к нему, Аллан уже был в пальто и шляпе. Он вынимал из ящика стола какие-то письма, торопливо рассовывая их по карманам.

– Дом горит, сэр! – задыхаясь, крикнул китаец. – Лифты горят!

Мак бросил ему ключи.

– Открой кассу и не кричи! – сказал он. – Здание это сгореть не может.

Лицо Аллана было желто; он был оглушен новым несчастьем, обрушившимся на него.

«Это конец!» – подумал он.

Он не был суеверен, но после всех перенесенных им ударов судьбы у него невольно являлась мысль, что над туннелем лежит проклятие… Совершенно машинально он начал собирать планы, чертежи, бумаги.

– Маленький ключик с тремя зубками, Леон!.. – обратился он к китайцу. – Только не хнычь, пожалуйста! Не хнычь!.. – повторил он несколько раз, смущенный и растерянный.

Зазвонил телефон. Это был Келлей. Он сказал, что Аллан должен спуститься по восточной стене на крышу соседнего дома. Телефон трещал каждую минуту, и непрерывно раздавался голос: «Спешите, медлить нельзя!» – до тех пор, пока Аллан не снял трубку с аппарата…

Аллан продолжал ходить от стола к столу, от полки к полке, доставал бумаги и планы и бросал их Леону со словами:

– Положи всё это в несгораемую кассу…

Леон почти обезумел от страха, но не смел произнести ни слова, и только губы его шевелились, как будто он молился своему старому богу. Одного взгляда, брошенного на Аллана, было достаточно, чтобы понять, в каком тот находился волнении, и Леон боялся вызвать бурю…

Вдруг в дверь постучали. Удивительно! В дверях появился русский немец – инженер Штром. Он был в коротком пальто, со шляпой в руке; с полным спокойствием и без всякой навязчивости он остановился в дверях, точно имел намерение терпеливо ждать, и сказал:

– Пора уходить, мистер Аллан!

Появление Штрома показалось Аллану загадочным, но размышлять об этом было некогда. Он просто подумал, что, быть может, Штром приехал в Нью-Йорк, чтобы поговорить с ним об уменьшении числа инженеров на станции.

– Идите вперед, Штром! – возразил Аллан ворчливо. – Я иду сейчас.

И он снова принялся рыться в бумагах. Снаружи дым пролетал мимо окон, а снизу доносились к ним сигналы пожарных.

Взглянув снова на дверь через минуту, Аллан увидел Штрома, по-прежнему неподвижно ожидавшего со шляпой в руке.

– Вы всё еще здесь?

– Я жду вас, Аллан! – отвечал бледный Штром скромно, но решительно.

Внезапно в комнату ворвалось облако дыма, и вместе с дымом появился офицер пожарной команды в белой каске на голове. Он закашлялся и крикнул:

– Меня прислал Келлей! Через пять минут уже нельзя будет выбраться на крышу, мистер Аллан!

– Мне только и надо пять минут! – отвечал Аллан, продолжая собирать бумаги.

В этот момент они услыхали щелканье фотографического аппарата и, обернувшись, увидали фотографа, который только что снял Аллана.

Офицер в белой каске отступил в изумлении.

– Как вы сюда попали? – спросил он возмущенно.

Фотограф снял и офицера.

– Я лез за вами, – ответил он.

Аллан не мог удержаться от смеха, несмотря на свое подавленное состояние.

– Запирай, Леон! – сказал он. – Теперь идем!

И, не бросив больше ни одного взгляда на свой рабочий кабинет, Аллан прошел в дверь.

Коридор был наполнен едким черным дымом. Медлить нельзя было ни минуты. Постоянно перекликаясь, они кое-как пробрались по узкой железной лестнице на крышу, с трех сторон которой дым поднимался стеной и заслонял вид.

Они достигли крыши как раз в тот момент, когда рухнул стеклянный купол и посреди крыши разверзся кратер, выбрасывавший дым, искры, огонь, клочья горящей бумаги. Зрелище было такое страшное, что Леон начал громко стонать…

А фотограф исчез. Он сфотографировал кратер, а затем стал фотографировать улицы Нью-Йорка внизу и группу людей на крыше. Он так увлекся своей работой, что офицер вынужден был схватить его за шиворот и потащить к лестнице.

– Stop you fool, boy![45] – крикнул взбешенный офицер.

– Что вы сказали? Как вы смеете? – отвечал оскорбленный фотограф. – Вы за это мне заплатите! Я могу снимать здесь сколько мне угодно. Вы не имеете права!..

– Now shut up and go on![46] – крикнул офицер.

– Что вы сказали? Shut up![47] Вы за это поплатитесь! Мое имя Гаррисон, из газеты «Геральд». Вы еще услышите обо мне…

– Джентльмены, есть у вас перчатки? Иначе ваши руки пристанут к железным перилам, – сказал офицер.

Он приказал фотографу спускаться первым. Но фотограф хотел сделать снимок спускавшихся с крыши и запротестовал.

– Вперед! – сказал Аллан. – Слезайте скорей! Не делайте глупостей!

Фотограф повесил аппарат через плечо и начал спускаться.

– Вы один имеете право прогнать меня с вашей крыши, мистер Аллан! – отвечал он оскорбленным тоном, медленно спускаясь по лестнице. Когда сверху можно было видеть только его голову, он прибавил:

– Очень жаль, что вы называете это глупостями. От вас я этого не ожидал…

После фотографа спустился Леон, со страхом смотревший вниз. За ним последовал Штром, потом Аллан и, наконец, офицер.

Им надо было спуститься по лестнице на восемь этажей. Дым здесь был не так густ, но дальше, внизу, лестница была покрыта толстым слоем льда, и на ступенях едва можно было держаться. К довершению всего струя воды постоянно поливала спускавшихся и тотчас же, замерзая, покрывала их лица и платья кристаллами льда.

Крыши и окна соседних домов были усеяны любопытными, наблюдавшими за спуском людей с крыши горящего здания. Спуск казался, впрочем, издали опаснее, чем это было на самом деле…

На крыше соседнего дома, куда они благополучно спустились, их уже ожидал фотограф, который тотчас пустил в дело свой аппарат.

Крыша своим видом напоминала глетчер. Когда Аллан спустился, то увидел, что к нему приближается маленькая ледяная гора. Этот живой ледник оказался начальником пожарной команды Келлеем. Между двумя старыми друзьями произошел следующий диалог, который в тот же вечер был воспроизведем всеми газетами.

Келлей: I am glad. I got you down, Mac![48]

Аллан: Thanks, Bill![49]

12

Во время этого гигантского пожара, одного из величайших пожаров в Нью-Йорке, погибло, к немалому изумлению всех, лишь шесть человек. Слуга в зале касс Джошуа Джильмор, кассир Рейхгардт и управляющий кассами Вебстер были застигнуты пожаром в стальной камере. Железные решетки были перепилены, и Рейхгардт и Вебстер спаслись. Когда же хотели вытащить Джильмора, то на него обрушилась лавина мусора и льда. Джильмор примерз к решетке. Архитекторы Капелли и О’Бриен спрыгнули с пятнадцатого этажа и разбились насмерть. Пожарный Ривет, к ногам которого они свалились, умер от нервного потрясения через три дня. Пожарный командир Дей был увлечен вниз рухнувшим полом третьего этажа и засыпан обломками. Юный грум, китаец Син, был найден мертвым в глыбе льда. Когда эту глыбу раскололи, то обнаружили в ней пятнадцатилетнего китайца в голубом фраке и фуражке с буквами «А. Т. S.» (Атлантический туннельный синдикат).

Героем держался машинист Джим Бутлер. Он проник в горящее здание и погасил восемь топившихся паровых котлов, в то время как кругом него бушевал огонь. Таким образом он предупредил взрыв котлов, который мог бы вызвать еще более роковые последствия. Он исполнил свой долг и не требовал никакой награды, но, разумеется, не был настолько богат, чтобы отказаться от предложения одного антрепренера, который за две тысячи долларов в месяц возил его по всей Америке, и Джим выступал во всех мюзик-холлах, распевая каждый вечер в течение трех месяцев свою маленькую песенку:

Я – Джим, машинист синдиката

Атлантического туннеля.

Огонь бушевал вокруг меня,

Но я говорил себе: «Джим, туши свои котлы!..»

Весь Нью-Йорк был долго пропитан запахом гари и гулом пожара.

Дым еще не успел рассеяться, клочки обгорелой бумаги еще продолжали носиться в воздухе, как уже в газетах появились фотографические снимки, изображавшие разные сцены во время пожара, сражавшиеся батальоны Келлея, портреты погибших и спуск Аллана и его спутников.

Пожар нанес синдикату смертельный удар. Потери были огромные. Даже громадная страховая премия не могла возместить убытков. Беснующаяся толпа, ворвавшаяся в здание синдиката, произвела страшный погром, разбросала всё, а затем пожар довершил катастрофу, уничтожив миллионы писем, квитанций, планов…

Общее собрание акционеров должно было состояться в первый вторник после Нового года. Этот вторник совпал с четвертым днем после пожара, и синдикат объявил себя банкротом; организовалось конкурсное управление.

Это был конец!

Вечером в день объявления конкурса перед отелем «Центральный Парк», где жил Аллан, собралась колоссальная толпа. Она кричала и свистела. Управляющий отеля, опасаясь за целость своих стекол, передал Аллану полученные им письма, угрожавшие взрывом отеля, если Аллан останется там.

Аллан вернул ему письма с горькой, презрительной улыбкой:

– Я понимаю!..

Он поселился под чужим именем в отеле. Но на следующий же день должен был выбраться оттуда. Через три дня уже ни один отель в Нью-Йорке не соглашался принять его. Те самые отели, которые прежде выставили бы за дверь любого владетельного принца, если бы Аллан пожелал занять там комнаты! Аллан должен был покинуть Нью-Йорк. Он не мог поселиться в «городе Мака», так как ему угрожали и там. И он уехал ночным поездом в Буффало, где его стальные мастерские охранялись полицейскими властями. Но, разумеется, его пребывание не могло остаться тайным – стали грозить взорвать мастерские… Аллан не считал себя вправе подвергать их опасности, так как они уже не были его собственностью. Они были заложены, до последнего гвоздя, богатой ростовщице мисс Броун после самоубийства Вульфа.

Аллан уехал в Чикаго. Но и там были тысячи потерявших на туннеле свои сбережения и поэтому преследовавших его. Стекла отеля, где он остановился, были выбиты ночью…

Аллана отовсюду гнали, везде преследовали. Еще так недавно он был могущественнейшим человеком в мире, его осыпали почестями все правители; многие высшие учебные заведения поднесли ему почетные дипломы, он был почетным членом множества ученых обществ и академий. Его имя прославляли в течение многих лет, и стоило ему появиться где-нибудь, как тотчас же устраивались овации, напоминавшие древний культ героев. Если он случайно входил в залу отеля, то непременно раздавался чей-нибудь восторженный возглас: «Мак Аллан в зале! Да здравствует Мак! Three cheers for Mac![50]» Журналисты и фотографы день и ночь преследовали его по пятам. Он не смел сделать ни одного шага, не мог проронить ни одного слова, чтобы это не стало тотчас же достоянием гласности…

После катастрофы в туннеле его простили. Тогда дело шло лишь о трех тысячах человеческих жизней. Но теперь погибли деньги! Это поразило общество в самое сердце, и оно оскалило зубы.

«Аллан украл у народа миллионы, миллиарды! Своим безумным проектом он заставил бедных людей отдать ему последние сбережения!.. Аллан хуже грабителя на большой дороге!.. Он – и с ним этот „честный Вульф“! Ведь Аллан для того только и придумал этот туннельный фарс, чтобы создать сбыт своему алланиту и ежегодно получать чистой прибыли миллион долларов! Взгляните-ка, что представляет собой теперь его фабрика в Буффало. Это – город! Конечно, Аллан сумел припрятать свои денежки, прежде чем начался крах!»

Каждый мальчишка, прислуживавший у лифта, и каждый трамвайный кондуктор кричали на всех перекрестках, что Мак – величайший в мире мошенник.

Вначале некоторые газеты пробовали стать на сторону Аллана. Но на редакции посыпались угрозы, и, что хуже всего, никто не покупал этих газет. Черт возьми! Потребитель не хотел читать того, что противоречило его взглядам, да еще платить при этом за такие статьи деньги! И газеты, вступившие было на ложный путь, поспешили исправить свою ошибку. А Вульфа, погибшего столь бесславной смертью, Вульфа, который умел давать взятки вовремя и пожимать вовремя нужную руку, не было…

Аллан появлялся в разных городах, но всегда должен был исчезать через короткие сроки.

Он был гостем Вандерштифта на его образцовой ферме, но спустя несколько дней там сгорели три гумна. Проповедники воспользовались этим обстоятельством и именовали Аллана в своих проповедях антихристом, и это неизменно привлекало к ним слушателей! Никто не смел больше принимать Аллана…

На ферме Вандерштифта Аллан получил от Этель Ллойд телеграмму: «My dear, мистер Аллан! Папа приглашает вас в наше имение Тертль Ривер в Манитобе. Вы можете прожить там столько времени, сколько хотите. Папа будет очень рад иметь вас своим гостем. Вы можете там ловить форелей и кататься верхом на хороших лошадях. В особенности рекомендую вам Тэдди. Мы приедем к вам летом. Нью-Йорк становится спокойнее. Well, I hope you have a good time. Yours truly Ethel Lloyd[51]».

В Канаде Аллан наконец обрел спокойствие. Никто не знал, где он находится. Он исчез. Некоторые из газет, пробавлявшиеся сенсационными известиями, напечатали, что он покончил с собой. Разумеется, эта новость произвела впечатление: «Туннель поглотил Аллана…»

Но те, с кем он был близок, предсказывали, что Аллан снова вынырнет. И действительно, он вернулся в Нью-Йорк раньше, чем ожидали…

Банкротство синдиката повлекло за собой еще много других банкротств.

Общее финансовое положение было так плохо, что вряд ли могло быть хуже. Такого тяжелого и печального времени не было уже около ста лет… Стачка начала ослабевать, но торговля и промышленность всё еще были парализованы. Последствия кризиса отразились даже на Аляске, в Байкальских горах и в лесах Конго. На Миссури, Миссисипи, на Амазонке, Волге и Конго стояли без движения целые флотилии торговых судов.

Ночлежные приюты были набиты битком, большие города – переполнены нищими. Повсюду горе, голод и нужда!..

Было бы, однако, нелепо винить во всем этом Аллана. Всякого рода экономические кризисы содействовали этому. Но газеты продолжали упорно обвинять только Аллана. Они ежедневно повторяли на все лады, что Аллан выманил фальшивыми обещаниями деньги у народа. Семь лет прошло, а закончена едва одна треть туннеля. Никогда он сам не предполагал, что может закончить постройку в пятнадцать лет, он бесстыдно лгал народу!..

Наконец, в середине февраля появилось в газетах объявление, что Мак Аллан, строитель Атлантического туннеля, привлекается к судебной ответственности за злоупотребление общественным доверием.

Через три дня после этого весь Нью-Йорк был потрясен еще более сенсационным известием: «Мак Аллан в Нью-Йорке. Он сам отдался в руки правосудия!..»

Конкурсное управление синдиката предложило внести за Аллана огромный залог. То же самое сделал Ллойд. Но Аллан отклонил оба предложения. Он остался в подследственной тюрьме на улице Франклина. Там он ежедневно принимал Штрома, которому было передано управление туннелем, и совещался с ним. Штром ни одним словом, ни одним жестом не выразил своего сожаления, что Аллан очутился в таком неприятном положении, и ничем не выразил своей радости, что снова увиделся с ним. Он только докладывал ему – и больше ничего…

Аллан усиленно работал, и время не тянулось для него слишком медленно. В его мозгу накапливалась энергия, которая позже должна была превратиться в мускульную силу. Во время своего заключения он работал над новым методом прокладки одноштольного туннеля при его продолжении. Кроме Штрома, он принимал лишь своих защитников. Больше никого! Этель Ллойд один раз пришла навестить его, но он ее не принял…

Процесс Аллана начался 3 апреля. Уже за несколько недель перед этим все места в зале были распределены. Посредникам, добывавшим билеты для входа, в зал, платили бешеные деньги.

В особенности дамы добивались возможности попасть в зал: они хотели видеть, как будет держать себя Этель Ллойд!..

Председателем суда был один из самых страшных судей Нью-Йорка, доктор Сеймур. Защищали Мак Аллана четыре самых знаменитых в Соединенных Штатах адвоката: Бойер, Винзор, Коген и Смит.

Процесс продолжался три недели, и три недели Америка пребывала в сильнейшем волнении и напряжении. На суде разбиралась подробнейшим образом вся история синдиката, его финансовая организация, строительство туннеля, его управление. Подробно излагались разные несчастные случаи и октябрьская катастрофа. Дамы, дремавшие за чтением лучших произведений литературы, теперь со вниманием слушали такие подробности, которые могли быть понятны только специалистам.

Этель Ллойд не пропустила ни одного часа, сидя неподвижно на своем месте и внимательно слушая.

Появление Аллана в зале суда вызвало сенсацию, соединенную с некоторым разочарованием. Все ожидали увидеть человека, сраженного ударами судьбы, которому можно было бы подарить сострадание. Но, подумайте, Аллан остался таким же, каким был раньше: здоровый, с медно-красными волосами, широкоплечий, – и так же, как и раньше, он слушал всё, казалось, рассеянно и равнодушно! Речь его была, как и прежде, медленна и немногословна, и говорил он всё на том же западноамериканском наречии, которое иногда вызывало в памяти мальчика-конюха из шахты «Дядя Том»…

Сильное впечатление произвел Гобби, вызванный в качестве свидетеля. Его блуждающий взгляд, беспомощность, его слабый голос…

Неужели этот старик – тот самый Гобби, который проехал на слоне по Бродвею?..

Аллан сам погубил себя, к ужасу своих защитников, когда они уже были уверены в его оправдании. Главным пунктом обвинения было обещание Аллана построить туннель в пятнадцать лет, и на семнадцатый день процесса доктор Сеймур весьма осторожно подошел к этому щекотливому вопросу.

После небольшой паузы он начал самым безобидным образом:

– Вы обязались построить туннель в пятнадцать лет и, следовательно, через пятнадцать лет пустить первые поезда?

Аллан. Да.

Доктор Сеймур. Были ли вы убеждены, что сможете закончить постройку в такой срок?

Задавая этот вопрос, доктор Сеймур бросил взгляд на публику. Все ожидали, что Аллан ответит утвердительно. Но он этого не сделал. С его защитниками чуть не случился удар, когда он позволил себе совершить большую ошибку – сказать правду!

Аллан ответил. Убежден я не был. Но я надеялся при благоприятных обстоятельствах закончить постройку в этот срок.

Доктор Сеймур. Вы рассчитывали только на благоприятные обстоятельства?

Аллан. Конечно, я имел в виду и могущие возникнуть затруднения. В этом случае постройка могла бы затянуться еще на два-три года…

Доктор Сеймур. Значит, вы были убеждены, что постройку нельзя закончить в пятнадцать лет?

Аллан. Я этого не говорил. Я сказал, что надеялся, если всё пойдет хорошо, закончить к сроку…

Доктор Сеймур. Вы объявили срок в пятнадцать лет, чтобы легче провести свой проект?

Аллан. Да.

(Адвокаты сидели, как трупы.)

Доктор Сеймур. Ваша любовь к правде делает вам честь, мистер Аллан…

Мак сказал правду и должен был нести на себе за это все последствия.

Доктор Сеймур начал свое summing up (резюме). Он говорил с двух часов дня до двух часов ночи. Дамы, бледневшие от гнева, если их заставляли ждать в магазине лишние пять минут, сидели терпеливо до конца. Сеймур развернул перед публикой картину всех бедствий, которые принес с собою туннель всему миру. Катастрофа, стачка, банкротства! Сеймур уверял, что два таких человека, как Мак Аллан, в состоянии вызвать экономическое разорение всего мира. Аллан с изумлением посмотрел на Сеймура…

На следующий день в девять часов утра начались речи защитников, продолжавшиеся до поздней ночи. Защитники из кожи лезли, чтобы расположить присяжных к своему подзащитному.

Последний день был днем величайшего напряжения. Тысячная толпа окружала здание суда. Каждый из этих людей потерял из-за Аллана двадцать, сто, тысячу долларов. Они требовали жертвы – и получили ее…

Присяжные не осмелились отрицать вину Аллана. Они не имели ни малейшего желания погибнуть от взрыва динамитной бомбы или от револьверного выстрела на лестнице своего дома. Поэтому они обвинили Аллана в том, что он сознательно ввел публику в заблуждение, то есть признали его виновным в обмане. Опять недоставало Вульфа, который сумел бы вовремя позолотить кое-кому руки!..

Аллан был приговорен к шести годам и трем месяцам тюремного заключения.

Это был один из тех американских приговоров, которые приводят в недоумение Европу… Аллан спокойно выслушал приговор и тотчас же подал апелляционную жалобу.

Аудитория несколько минут находилась точно в оцепенении.

Затем в зале раздался дрожащий от негодования женский голос:

– В Штатах не существует больше правосудия! Судьи и присяжные подкуплены пароходными компаниями!..

Это сказала Этель Ллойд. За свое замечание она поплатилась штрафом и десятью тысячами долларов, уплаченными адвокатам, когда ее привлекли к судебной ответственности. Но на суде она снова оскорбила судей, и ее приговорили к трем дням ареста за непристойное поведение на суде. Однако она не хотела платить добровольно ни одного цента. Когда к ней явились описывать имущество, она передала судебному приставу свои перчатки с бриллиантовыми пуговицами…

– Я еще должна что-нибудь? – спросила она.

– Нет, благодарю вас, – отвечал пристав и ушел с ее перчатками…

Но когда пришло время садиться в тюрьму, она, разумеется, не захотела этому подчиниться. Три дня jail! No, sir![52]

Она перебралась на свою яхту «Золотой Карт» и крейсировала в двадцати милях от берега, где ее никто не мог арестовать. Она ежечасно переговаривалась с отцом по беспроволочному телеграфу. Беспроволочные станции газет перехватывали все ее разговоры, и неделю Нью-Йорк забавлялся этим. Старый Ллойд хохотал до слез над проделками своей дочери и обожал ее еще больше. Но так как он не мог жить без Этель, то он упросил ее вернуться. Он был болен. Этель тотчас же повернула руль к Нью-Йорку и там немедленно попала в руки правосудия…

Этель три дня просидела в тюрьме, и газеты считали часы до ее освобождения. Она вышла из тюрьмы, смеясь, а у подъезда ее уже поджидало множество автомобилей, которые и проводили ее с триумфом домой…

Между тем Аллан отбывал тюремное заключение в государственной тюрьме в Атланте. Он не терял мужества, потому что относился к приговору иронически. В июне начался пересмотр его дела. Однако приговор был оставлен в силе, и Аллан вернулся в Атланту.

Дело Аллана перешло в Верховный суд. И через три долгих месяца процесс был пересмотрен в последний раз. Дело приняло серьезный оборот: для Аллана это был вопрос жизни и смерти.

Финансовый кризис между тем ослабевал. Торговля, транспорт, промышленность снова оживились. Фанатическая ненависть к туннелю в массах ослабела. По многим признакам можно было догадаться, что кто-то старается уладить дело Аллана. Уверяли, будто это делает Этель Ллойд… В газетах стали появляться более благоприятные статьи. Состав присяжных изменился…

Вид Аллана поразил всех, когда он предстал перед Верховным судом. Цвет лица у него был землисто-желтый. На лбу появились глубокие морщины, которые не исчезали, даже когда он говорил. Виски поседели, и он сильно исхудал. Блеск его глаз потух. Иногда он казался безучастным ко всему…

Волнения последних месяцев и судебные процессы не могли его сразить, и только заключение в тюрьме надломило его здоровье. Такой человек, как Аллан, оторванный от жизни и деятельности, должен был погибнуть, как машина, оставшаяся без движения. Он стал беспокоен, плохо спал. Его терзали страшные сны, и по утрам он вставал совсем разбитый. Туннель преследовал его своими ужасами. То он видел, что в штольню врывается океан, и тысячи людей уносятся водой к устью туннеля… Туннель всасывает в себя, как водоворот, решительно всё, поглощает машинные здания, дома… Туннельный город скользит в бездну, и даже Нью-Йорк начинает склоняться и падает туда же… То ему снилось, что Нью-Йорк ярко пылает, а он бежит по крышам разрушающегося города. Порою он видел Вульфа, разрезанного на три части, и каждая из этих частей была жива и умоляла его о пощаде…

Верховный суд оправдал Аллана. Приговор был встречен всеобщим ликованием. Этель Ллойд махала носовым платком, точно флагом. Аллана пришлось отвести под конвоем к его автомобилю, так как, пожалуй, его разорвали бы на части, чтобы оставить что-нибудь себе на память. Толпа опять кричала:

– Мак Аллан! Мак Аллан!..

Ветер подул в другом направлении…

Но у Аллана была лишь одна мысль, которую он хотел осуществить с последним остатком энергии: не видеть людей, найти место, где он был бы в полном одиночестве.

Он уехал в «город Мака»…

Часть шестая

1

Туннель был мертв…

Шаги гулко раздавались в опустевших штольнях, а человеческий голос звучал точно в погребе. На станциях тихо и равномерно, день и ночь, жужжали машины, работавшие под управлением молчаливых и угрюмых инженеров. Изредка отдельные поезда пробегали по туннелю туда и обратно. Только в пещере субмариниума рабочие компании Refining and Smelting всё еще производили раскопки. Туннельный город опустел, покрылся пылью, точно вымер. Воздух, который раньше звенел от грохота бесчисленных поездов и стука машин, был тих, и земля не дрожала больше. В гавани стояли ряды мертвых пароходов… Машинные помещения, сверкавшие раньше огнями, точно волшебные дворцы, были темны и безжизненны, словно развалины. Маяк в гавани погас…

Аллан поселился на пятом этаже здания центральной конторы. Его окна выходили в беспредельное пространство, покрытое рельсами, теперь ненужными и запыленными. В первые недели своего пребывания в городе Аллан не выходил из дому. Затем провел несколько недель в штольнях. Он ни с кем не виделся, кроме Штрома. Друзей у него не было в «городе Мака». Гобби давно покинул свою виллу. Он бросил свою профессию и купил ферму в Мэне. В ноябре Аллан три часа беседовал с Ллойдом, и беседа эта разрушила его последние надежды. Огорченный и обескураженный, Аллан в тот же день выехал в море на пароходе синдиката. Он посетил океанские и европейские станции, и в газетах были напечатаны краткие заметки об этом. Но никто их не читал. Мак Аллан умер для всех, как и туннель. Новые имена заблистали над миром…

Когда Аллан вернулся весной в Туннельный город, о нем уже никто не вспоминал. Кроме Этель Ллойд…

Этель прождала несколько недель визита Аллана к старому Ллойду. Но так как Аллан не давал о себе знать, то она написала ему коротенькую дружескую записку: она случайно узнала, что он опять здесь. Они с отцом будут очень рады, если Аллан навестит их. Тысяча приветов…

Но Аллан не ответил.

Этель была удивлена и оскорблена.

Она вызвала тогда к себе лучшего сыщика в Нью-Йорке и поручила ему собрать немедленно сведения об Аллане. На следующий же день сыщик сообщил ей: Аллан работает все дни в туннеле. Между 7 и 12 часами ночи он возвращается домой. Живет полнейшим отшельником, и никто не был у него после его возвращения. Попасть к нему можно только через Штрома, но Штром неумолим, как тюремный сторож…

В тот же день, под вечер, Этель появилась в мертвом Туннельном городе, чтобы повидаться с Алланом. Ей сказали, что она должна обратиться к мистеру Штрому. Этель уже приготовилась к этому. Она видела Штрома во время процесса. Она одновременно и ненавидела Штрома, и восхищалась им. Она возмущалась его нечеловеческой холодностью и презрением к людям, но восхищалась его мужеством. Теперь он должен столкнуться с Этель Ллойд! Она оделась самым изысканным образом: мех серебристой сибирской лисицы, на шапке – голова и лапы лисицы. Она была убеждена, что ослепит Штрома…

– Я имею честь говорить с мистером Штромом? – начала она вкрадчивым голосом. – Я – Этель Ллойд. Я хотела бы повидаться с мистером Алланом…

У Штрома не дрогнул на лице ни один мускул. На него не произвели никакого впечатления ни ее знаменитое имя, ни сибирская лисица, ни красивый, улыбающийся рот.

Этель почувствовала даже, что ее присутствие смертельно скучно ему…

– Мистер Аллан в туннеле, мисс Ллойд! – сказал он холодно.

Его взгляд и дерзость, с которой он лгал, возмутили Этель; она побледнела от гнева и мгновенно сбросила с себя маску любезности.

– Вы лжете! – возразила Этель с легкой презрительной усмешкой. – Мне только что сказали, что он здесь!

Штром не двинулся с места.

– Я не могу заставить вас верить мне. Прощайте! – ответил он. – Вот и всё…

Этель Ллойд никогда не переживала такого оскорбления. Дрожащая и бледная от бешенства, она крикнула:

– Вы еще вспомните обо мне! До сих пор никто не осмеливался обращаться со мной подобным образом!

Когда-нибудь я, Этель Ллойд, покажу вам на дверь! Слышите?

– Я не буду тогда тратить так много слов, как это делаете вы, мисс Ллойд! – холодно возразил Штром.

Этель взглянула на его мертвенное лицо и на его ледяные глаза. Ей хотелось сказать ему, что он не джентльмен, но она овладела собой и замолчала. Бросив на него презрительный взгляд (ну и взгляд, милосердные боги!), она вышла. Когда она спускалась по лестнице и слезы обиды застилали ей глаза, она думала: «Он тоже сошел с ума, это чудовище! Туннель всех сводит с ума. Стоило пробыть в нем только два года…»

Этель плакала от гнева и разочарования, возвращаясь в Нью-Йорк.

– Я заставлю этого телохранителя Аллана вспомнить Этель Ллойд! – говорила она, улыбаясь злой улыбкой. – Я куплю весь туннель только для того, чтобы иметь возможность выгнать Штрома! Just wait a little![53]

В этот вечер, сидя за обедом со своим отцом, она была бледна и молчалива.

– Подайте соусницу мистеру Ллойду! – приказала она слуге. – Разве вы не видите?

И старый слуга, хорошо знавший смену настроения у Этель, беспрекословно исполнил ее приказание… Ллойд робко смотрел в холодные и властные глаза красивой дочери…

Затруднения никогда не пугали Этель. Она подарила свое внимание Аллану. Она хотела видеть его и говорить с ним и поклялась, что добьется этого во что бы то ни стало. Но ни за что на свете она не хотела обращаться еще раз к Штрому. Она презирала его. Она была убеждена, что и без этого Штрома, который не был джентльменом, она достигнет своей цели…

В следующие вечера старый Ллойд принужден был обедать без дочери. Этель испросила заранее прощение у отца. Она уезжала ежедневно в четыре часа в Туннельный город и возвращалась домой в половине одиннадцатого, с вечерним поездом. От шести до девяти часов вечера в наемном автомобиле, заказанном ею из Нью-Йорка, она ждала в десяти шагах от главного входа в здание конторы, Закутавшись в меха, сидела она, дрожа от холода, взволнованная приключением и в то же время пристыженная ролью, которую взяла на себя, и смотрела сквозь замерзшие стекла, согревая их время от времени дыханием. Несмотря на несколько дуговых фонарей, разрывавших ночь ярким светом, в «городе Мака» было темно, и только тускло мерцала сеть расходившихся в разные стороны рельсов.

Как только раздавались шаги, Этель приникала к окну, и сердце ее стучало…

На третий вечер она в первый раз увидела Аллана. Он проходил с кем-то по насыпи, и Этель тотчас же узнала его по походке. А спутником Аллана был Штром… Этель проклинала его! Они оба прошли совсем близко от ее автомобиля, и Штром повернул голову и взглянул на блестящее замерзающее окно. Этель подумала, что он догадался, кто сидит в автомобиле, и боялась, что он укажет Аллану на экипаж. Но Штром прошел мимо, не проронив ни слова.

Через несколько дней после этого Аллан возвратился из туннеля в семь часов. Он соскочил с медленно двигавшегося поезда и не спеша прошел через рельсы. Чем ближе подходил он к дому, тем медленнее и задумчивее шел. Когда он был уже у входа в здание конторы, Этель открыла дверцу экипажа и окликнула его.

Аллан на мгновение остановился и оглянулся. Затем сделал вид, что хочет продолжать свой путь.

– Аллан! – еще раз позвала Этель и поспешила вый ти из экипажа.

Аллан повернулся к ней, стараясь рассмотреть ее через вуаль.

На нем было широкое коричневое пальто, кашне и высокие сапоги, испачканные грязью. Лицо – худое и суровое. С минуту они молча смотрели друг на друга.

– Этель Ллойд? – спросил Аллан медленно, глухим, равнодушным тоном.

Этель смутилась. Она с трудом узнала его голос. Она не решалась поднять вуаль, чувствуя, что краснеет.

– Да, – сказала она нерешительно, – это я! – И приподняла вуаль.

Аллан посмотрел на нее серьезными светлыми глазами.

– Что вы здесь делаете? – спросил он.

Но Этель уже овладела собой. Она поняла, что ее дело будет проиграно, если она в эту секунду не найдет верного тона. И она инстинктивно нашла его. Весело и искренне рассмеялась она, как ребенок:

– Недостает, чтобы вы меня выбранили за это! Мне надо поговорить с вами, а так как вы никого к себе не пускаете, то я целых два часа прождала вас здесь, в этом экипаже.

Выражение глаз Аллана не изменилось, но голос его зазвучал дружелюбнее, когда он пригласил ее войти.

Этель вздохнула с облегчением. Опасный момент миновал. Она почувствовала себя веселой и счастливой, когда вошла в лифт.

– Я вам написала, Аллан! – сказала она, улыбаясь.

Аллан не глядел на нее.

– Да-да, я знаю, – сказал он рассеянно, не поднимая глаз. – Но, откровенно говоря, я тогда…

И Аллан пробормотал что-то, чего она не поняла, В этот момент лифт остановился. Леон отворил дверь квартиры Аллана. Этель обрадовалась и удивилась, увидев Леона.

– Ах, это наш старый Леон! – воскликнула она и протянула тощему китайцу руку, точно давнишнему доброму знакомому. – Как поживаете, Леон?

– Благодарю вас! – прошептал едва слышно смущенный Леон и низко поклонился.

Аллан попросил у Этель извинения, что он оставит ее на минуту, и Леон провел ее в большую, хорошо натопленную комнату и сейчас же вышел. Этель расстегнула пальто и сняла перчатки. Комната производила унылое впечатление. Мебель была безвкусна, окна без занавесок, в черных четырехугольниках окон блестели звезды…

Снова вошел китаец с чаем и поджаренным хлебом. Вслед за ним появился и Аллан. Он переоделся, и на нем уже не было высоких сапог.

– Я к вашим услугам, мисс Ллойд! – сказал он спокойно и серьезно, садясь в кресло. – Как здоровье вашего отца?

И Этель увидела по его лицу, что она нисколько не нужна ему.

– Папа здоров, благодарю! – отвечала Этель рассеянно.

Теперь она могла хорошо рассмотреть Аллана. Он сильно поседел, и обострившиеся черты лица были неподвижны; в них застыли глухое упорство и горечь. Глаза были холодны, безжизненны и не позволяли ее взгляду проникать в них…

Этель предполагала завести с ним вначале какой-нибудь незначительный разговор, чтобы дать ему время освоиться с ее посещением. Она даже хотела пожаловаться на Штрома, но когда увидела Аллана таким изменившимся, таким чуждым всему окружающему, то вся поддалась вдруг своему бессознательному порыву. Сердце ей подсказало, что есть только одна возможность овладеть Алланом и удержать его.

И она заговорила с ним сердечным и задушевным тоном, как будто они раньше были самыми близкими друзьями.

– Аллан, – сказала она, смотря на него сияющим взглядом своих голубых глаз и протягивая ему руку, – вы и представить себе не можете, как я рада вас видеть!

Она с трудом скрывала свое волнение. Аллан подал ей свою огрубевшую, жесткую руку. Он слабо улыбнулся ей. В его глазах засветилось легкое презрение к такого рода женскому сочувствию.

Этель это не беспокоило. Она больше не робела перед ним.

Взглянув на Аллана, она покачала головой.

– У вас нехороший вид, Аллан! – продолжала она. – Жизнь, которую вы ведете, не годится для вас. Я понимаю, что на некоторое время вам нужен был отдых и уединение, но долго вы не можете так жить! Не сердитесь, что я говорю вам это. Вам нужна работа, вам недостает туннеля…

Она поняла верно. Она коснулась самого больного места у Аллана. Он сидел и смотрел на Этель. Он не возразил на ее замечание ни одним словом и не сделал ни малейшей попытки прервать ее. Она говорила так быстро, что вообще было невозможно вставить в ее речь хоть одно слово. Она упрекала его за то, что он совершенно отстранился от всех своих друзей, что он похоронил себя в этом мертвом городе, она рассказала ему о своем столкновении со Штромом, говорила о Ллойде, об общих знакомых и то и дело возвращалась к туннелю. Кто, кроме него, может закончить постройку туннеля? Кому общество может доверить эту задачу? Наконец, помимо всего, она должна откровенно сказать ему: он погибнет, если теперь же не примется опять за работу…

Серые глаза Аллана потемнели. Сколько горечи, разочарования, потерянных надежд подняли в нем слова Этель!

– Зачем вы всё это говорите мне? – спросил он, и Этель поймала его недовольный взгляд.

– Да, я не имею права говорить вам об этом. Я хорошо это знаю, – ответила она. – Разве только по праву друга или знакомой… Но я говорю вам потому… – Этель не могла придумать никакой причины и не докончила фразы. – Я только упрекаю вас за то, что вы погребли себя в этой ужасной комнате, вместо того чтобы перевернуть небо и землю и закончить туннель!..

Аллан задумчиво покачал головой и покорно улыбнулся.

– Я не понимаю вас, мисс Ллойд! – сказал он. – Я действительно перевернул небо и землю и теперь ежедневно делаю всё, что могу. Но пока нельзя и думать о возобновлении работ…

– Почему?

Аллан взглянул на нее с удивлением.

– У нас нет денег, – ответил он кратко.

– Кто же может создать деньги, если не вы? – быстро возразила Этель с улыбкой. – Но пока вы будете сидеть взаперти, никто не даст вам средств…

Аллана утомил этот разговор.

– Я испробовал всё, – сказал он, и по тону его голоса Этель поняла, что она наскучила ему.

Она взяла перчатки и, надевая левую, спросила:

– А вы говорили с отцом?

Аллан кивнул, избегая ее взгляда.

– С мистером Ллойдом?

– Конечно! – ответил он.

– И что же?

– Он не оставил мне ни малейшей надежды…

– Когда это было?

Аллан задумался на мгновение.

– Это было осенью.

– Да, осенью… – сказала Этель. – Руки отца были связаны тогда. Теперь положение изменилось… Папа сказал недавно: «Я, может быть, возобновил бы постройку туннеля. Но я, конечно, не могу предложить этого Аллану первый. Аллан должен сам прийти ко мне».

Она произнесла это легко и спокойно.

Аллан сидел неподвижно, погрузившись в свои думы. Он ничего не ответил. Этими словами Этель бросила ему огонь в сердце… Он вдруг услышал шум работ. Возможно ли это?! Ллойд?! Его волнение было так сильно, что он должен был встать.

Он молчал несколько секунд, а затем взглянул на Этель. Она застегивала перчатки, и это занятие, казалось, поглощало всё ее внимание. Этель встала и улыбнулась Аллану.

– Конечно, папа не поручал мне передавать вам это, Аллан! Он не должен знать, что я была у вас, – сказала она тихо и протянула ему руку.

Аллан взглянул на нее благодарным теплым взглядом.

– В самом деле, было очень любезно с вашей стороны навестить меня, мисс Ллойд! – сказал он и пожал ей руку.

Этель тихо засмеялась.

– Нисколько! – заметила она. – Мне нечего было делать в эти дни… и пришло в голову посмотреть, чем вы тут занимаетесь. Good bye!

И она вышла.

2

В этот же вечер, во время обеда, Этель была в таком прекрасном настроении, что у старика Ллойда сердце переполнилось радостью. После обеда она обняла его и спросила:

– Будет ли у моего дорогого папочки завтра утром время поговорить со мной об одном важном деле?

– Можно и сегодня, если ты хочешь, Этель!

– Нет, завтра! А мой дорогой папочка сделает то, о чем его попросит Этель?

– Если только это возможно, дитя…

– О да, для тебя это возможно, папа!

На следующий день Аллан получил собственноручную записку Ллойда с чрезвычайно любезным приглашением, изобличавшую, что она была написана под диктовку Этель.

«Мы будем только втроем», – писал Ллойд.

Аллан нашел Ллойда в превосходном настроении. Старик еще больше согнулся, и Аллану даже показалось, что он начинает впадать в детство. Ллойд совсем забыл о его осеннем визите. Он опять рассказал Аллану все подробности процесса Этель и до слез смеялся, вспоминая, как она одурачила судей, отправившись в море. Затем он заговорил о разных событиях, случившихся осенью и зимой, о скандалах и о выборах. Несмотря на то что память у него начала ослабевать, он всё же живо интересовался всем новым и был по-прежнему проницательным и хитрым. Аллан рассеянно отвечал ему, занятый своими мыслями. Но ему никак не удавалось навести разговор на туннель. Ллойд показывал ему проекты обсерваторий, которые он намеревался построить и принести в дар обществу, а когда Аллан собрался перевести разговор на то, что лежало у него на сердце, слуга доложил, что мисс Ллойд ожидает их в столовой к обеду.

Этель была одета, как на придворный бал. Она ослепляла! Если бы не проклятое пятнышко на подбородке, ее можно было бы признать первой красавицей Нью-Йорка. Аллан был поражен, когда увидел ее. В самом деле, он никогда не замечал, как она красива. Но еще более поразил его ее талант притворяться, какой она проявила при встрече с ним.

– Ах, это вы, Аллан! Как давно мы не видались! – воскликнула она, смотря ему прямо в глаза сияющими искренними голубыми глазами. – Где это вы прятались всё время?

Ллойд сказал укоризненно:

– Не будь такой любопытной, Этель!..

Этель рассмеялась. Она была в чудесном настроении. Они обедали за большим круглым столом, который она сама ежедневно убирала цветами. Голова Ллойда казалась особенно нелепой – точно темный череп мумии – между кустами цветов. Этель непрерывно ухаживала за отцом; он должен был есть только то, что она ему позволяла, и он по-детски смеялся, когда она ему запрещала что-нибудь. Всё, что ему нравилось, было запрещено врачами…

На лице старика расплылось удовольствие, когда Этель положила ему на тарелку немного майонеза из омаров.

– Сегодня, папочка, мы не будем так строги, потому что мистер Аллан у нас в гостях!.. – сказала она.

– Приходите почаще, Аллан! – засмеялся Ллойд. – При вас она лучше обращается со мной…

Этель старалась при всяком удобном случае дать понять Аллану, как она рада его визиту.

После обеда пили кофе в высоком зале, похожем на пальмовую беседку. В громадном камине в стиле Ренессанс, представлявшем великолепное художественное произведение, чрезвычайно искусно были сымитированы громадные пылающие буковые поленья. Где-то журчал невидимый фонтан… В зале царил полумрак, и можно было различать лишь очертания предметов. Ллойд должен был беречь свои воспаленные глаза…

– Спой нам что-нибудь, дитя! – сказал Ллойд, закуривая большую черную сигару. Эти сигары, приготовлявшиеся специально для него в Гаване, были единственной роскошью, которую он позволял себе.

Этель покачала головой:

– Нет, папочка. Аллан не любит музыки…

Темная голова Ллойда, похожая на голову мумии, повернулась к Аллану.

– Вы не любите музыки?

– У меня нет слуха, – ответил Аллан.

Ллойд кивнул.

– Впрочем, это понятно, – начал он с важностью старца. – У вас есть покоряющая вас мысль, и музыка вам не нужна… И со мной происходило то же в прежние времена. Но по мере того как я становился старше и у меня появлялась потребность мечтать, я внезапно полюбил музыку. Музыка существует только для детей, женщин и слабых голов…

– Фи, отец! – послышалось восклицание Этель, полулежавшей в качалке…

– Я наслаждаюсь привилегией старческого возраста, Аллан! – продолжал Ллойд. – Впрочем, Этель воспитала у меня музыкальный вкус, моя маленькая Этель, которая сидит вот здесь и насмехается над своим отцом…

– Разве папа не мил? – воскликнула Этель, взглядывая на Аллана.

Затем после короткого шутливого спора между отцом и дочерью, в котором Ллойд был окончательно разбит, он вдруг сам заговорил о туннеле:

– Ну, как идет дело с туннелем, Аллан?

По всему было видно, что Этель уже раньше говорила об этом с отцом и хорошо подготовила почву…

– Немцы хотят наладить правильное воздушное сообщение между Европой и Америкой, – заметил Ллойд. – Вы увидите, Аллан, что дела опять начнут развиваться!

Наступил подходящий момент, и Аллан сказал уверенно и просто:

– Дайте мне ваше имя, мистер Ллойд, и я начну работы завтра же!

Ллойд задумчиво возразил:

– Я давно уже собирался сделать вам соответствующее предложение, Аллан! Даже хотел написать вам об этом, когда вы уехали. Но Этель сказал мне: «Подожди, пока он сам придет к тебе». Она мне не позволила…

И Ллойд торжествующе взглянул на дочь, довольный, что нанес ей удар. Но на лице его появилось выражение испуга, так как Этель вдруг вскочила в негодовании, побледнев до уголков рта, и крикнула, сверкая глазами:

– Папа, как ты осмеливаешься говорить так обо мне?!

И она сердито вышла из комнаты, хлопнув дверью так, что весь зал задрожал.

Аллан сидел бледный и безмолвный: Ллойд ее выдал!

Ллойд с недоумением и тревогой вертел головой.

– Что я сделал? – бормотал он. – Ведь это же была только шутка. Я ничего не имел в виду. Что я сказал дурного?.. О, как она может сердиться иногда!..

Старик старался овладеть собой и казаться по-прежнему веселым.

– Ничего, она опять придет, – заметил он тихо. – У нее такое прекрасное сердце, Аллан! Только она вспыльчива и своенравна: характер покойной матери. Но через минуту она уже успокаивается, становится около меня на колени, ласкает меня и говорит: «Прости, папа, сегодня я не в духе…»

Качалка, на которой сидела Этель, еще продолжала раскачиваться. Невидимый фонтан еле журчал… На улице гудели автомобили, как пароходы в тумане.

Ллойд смотрел на Аллана, безмолвно сидевшего в кресле. Затем он перевел глаза на дверь и прислушался. Через несколько минут он позвонил.

– Где мисс Ллойд? – спросил он.

– Мисс Ллойд ушла в свою комнату…

Старик опустил голову.

– Ну, мы ее больше не увидим сегодня, Аллан! – сказал он немного погодя упавшим голосом. – И завтра я ее тоже не увижу. А без Этель день для меня потерян. У меня нет ничего, кроме Этель…

И он долго качал своей маленькой лысой головой…

– Обещайте мне, что вы придете завтра, Аллан, и мы умиротворим Этель. Кто может понять девушку?.. Если бы я только знал, в чем моя вина!..

Ллойд был удручен. Умолкнув, он сидел с поникшей головой и производил впечатление потрясенного отчаянием человека.

Аллан встал и, попросив извинения, простился с Ллойдом.

– Я вам испортил настроение своей глупостью, – сказал Ллойд, подавая Аллану маленькую, мягкую, как у женщины, руку. – Она так радовалась, что вы пришли! Она была в таком прекрасном настроении! Весь день она называла меня «папочкой»…

И Ллойд остался один в полутемном пальмовом зале, такой маленький в этой огромной комнате!.. Старый… покинутый всеми человечек!..

Между тем Этель в своей комнате изорвала с полдюжины носовых платков от стыда и гнева, осыпая упреками отца:

– Как он смел сказать!.. Как он мог только!.. Что теперь подумает обо мне Аллан?..

Аллан надел пальто и, кутаясь, вышел из дома Ллойда. Он отказался сесть в ожидавший его автомобиль Ллойда и медленно пошел пешком по авеню. Бесшумно, мягкими хлопьями падал снег, и почти бесшумны были шаги Аллана по снежному ковру…

Горькая улыбка блуждала на губах Аллана. Он понял! Сам он по своей натуре был простым, искренним человеком и редко думал о мотивах, руководивших теми или иными поступками ближних. У него не было никаких страстей, и он не понимал их у других.

Интриги и утонченная хитрость были ему совершенно чужды и непонятны. Он не видел ничего предосудительного в том, что Этель посетила его в Туннельном городе. Она и раньше бывала у него в доме, несколько лет подряд, и между ними существовали дружеские отношения. То, что она навестила его и сообщила о готовности отца прийти к нему на помощь, он рассматривал как простую дружескую услугу. Но теперь вдруг у него открылись глаза. Она хочет, чтобы он был обязан всем ей лично. Он должен был думать, что это она уговорила отца на новый риск… Одним словом, от Этель Ллойд зависит, будет ли он продолжать постройку туннеля или нет. Но Этель Ллойд, несомненно, поставит свои условия. Он сам явится вознаграждением за эту услугу! Этель хотела им завладеть, но Этель не знала его…

Он замедлил шаги. Ему казалось, что он постепенно погружается в снег, в ночь, в горе и разочарование. Его последней надеждой был Ллойд. Но при таких условиях об этом нечего было и думать! Эта надежда была слаба, но сегодня и она бесповоротно рухнула…

На следующее утро он получил телеграмму от Ллойда, в которой старик настойчиво просил его приехать вечером. «Я попрошу Этель ужинать с нами, и я уверен, что она не ответит отказом. Сегодня я еще не видал ее», – телеграфировал Ллойд, Аллан ответил, что он никак не может приехать в этот вечер, так как в северные штольни ворвалась вода. Это было правдой, но всё же его присутствие отнюдь не было обязательным.

День за днем он опять проводил в мертвых штольнях, чувствуя себя лучше среди мрака.

Вынужденная бездеятельность грызла его, как безнадежная печаль…

Через неделю, в ясный зимний день, Этель Ллойд приехала в «город Мака».

Она вошла в кабинет Аллана как раз тогда, когда он совещался со Штромом. Она вся была закутана в белый мех, сияла молодостью и свежестью.

– Аллан! Аллан! – начала она без всяких обиняков, точно ничего не случилось. – Как хорошо, что я вас застала! Папа прислал меня: я должна вас увезти…

Штрома она как бы не замечала.

– Мистер Штром, – сказал Аллан, пораженный непринужденностью и самоуверенностью Этель.

– Я уже имел честь… – пробормотал Штром, поклонился и вышел.

Этель не обратила на это ни малейшего внимания.

– Да, – весело продолжала она, – я приехала за вами!!! Сегодня вечером концерт Филармонического общества, и папа просит вас поехать с нами. Мой автомобиль стоит внизу.

Аллан спокойно посмотрел ей в глаза.

– У меня есть еще работа, мисс Ллойд! – сказал он.

Этель выдержала его взгляд.

– Боже мой, Аллан! – воскликнула она. – Я вижу, вы всё еще сердитесь на меня! Правда, я поступила тогда бестактно, но разве было хорошо со стороны папы сказать то, что он сказал? Точно я интригую против вас! Вон теперь папа сказал, чтобы я непременно привезла вас. Если вы заняты, я могу подождать. Погода чудесная – я покатаюсь. Могу я на вас рассчитывать? Я сейчас же телефонирую папе…

Аллан хотел отказаться. Но когда он посмотрел ей в глаза, он понял, что этот отказ смертельно оскорбит ее, и тогда надежды его рушатся навсегда. Однако даже при этих соображениях он не мог заставить себя дать обещание и отвечал уклончиво:

– Может быть… Но я пока еще не могу сказать…

– Но к шести часам вы сможете решить? – спросила Этель скромно и дружески.

– Я думаю. Но не уверен, что мне удается поехать…

– До свидания, Аллан! – весело крикнула Этель. – Я буду в шесть часов… и надеюсь, что мне посчастливится…

Ровно в шесть Этель подъехала к дому. Аллан выразил сожаление, что он не может принять приглашение: занят, – и Этель уехала.

3

Аллан сжег за собой мосты.

Однако, несмотря на безнадежность положения, он решился сделать еще одну попытку. Он обратился к правительству – что он уже однажды сделал, – но безуспешно. Он пробыл три дня в Вашингтоне, был принят президентом. Все выказывали ему внимание и уважение. Но об участии в постройке туннеля правительство пока не могло и помышлять. Затем Аллан пытался в последний раз обратиться к банкам и крупным финансистам, но тоже без успеха. Некоторые банки и капиталисты дали ему понять, что они согласились бы участвовать, если бы Ллойд сделал первый шаг. Таким образом, Аллан вынужден был снова вернуться к Ллойду…

Ллойд принял его очень дружески в своем тихом рабочем кабинете. Говорил с ним о бирже, о мировом рынке, подробно рисовал положение нефти, стали, сахара, хлопка и фрахта. Говорил о неслыханном падении цен после неслыханного повышения. Мир в своем экономическом развитии всё еще был отброшен назад, по крайней мере на десять лет…

Как только появилась возможность прервать Ллойда, Аллан заговорил о цели своего визита. Он рассказал ему об отношениях правительства, и Ллойд слушал его с поникшей головой.

– Это всё верно. Вам ничего не преувеличивали, Аллан! В конце концов, вы можете подождать еще от трех до пяти лет.

Лицо Аллана передернулось.

– Нет, это невозможно! – воскликнул он. – От трех до пяти лет! Все свои надежды я возлагаю на вас, мистер Ллойд!

Ллойд задумчиво покачивал головой.

– Нет, ничего не выйдет! – сказал он решительно и поджал губы.

Они замолчали. Всё было кончено!..

Когда Аллан хотел попрощаться, Ллойд попросил его остаться обедать. Аллан был в нерешительности. Однако он не мог оставить Ллойда в таком настроении. Хотя это было совершенно бессмысленно, но Аллан всё еще питал слабую надежду.

– Этель от изумления онемеет! Она и не подозревает, что вы здесь…

«Этель… Этель!»

Как только Ллойд упомянул имя своего божества, он уже ни о чем другом не мог говорить. Он изливал Аллану свою душу.

– Представьте себе, – говорил он, – Этель две недели плавала на своей яхте! Как раз тогда, когда была ужасная погода. Я подкупил телеграфиста – да, подкупил, иначе я не могу поступать с Этель, – но он всё-таки не телеграфировал мне ничего. Этель догадалась об этом. Она в дурном настроении, и мы опять поссорились. А для меня мучение каждый день, прожитый без нее! Я сижу здесь и жду ее. Я старый человек, Аллан, и у меня нет никого, кроме моей дочери…

Этель была чрезвычайно удивлена, когда вдруг увидела входившего Аллана. Она нахмурилась сначала, но затем быстро пошла ему навстречу и приветливо протянула руку, слегка покраснев:

– Вы здесь, Аллан? Как хорошо! Я не очень добро отзывалась о вас… много недель. Должна вам сказать это откровенно и честно!

Ллойд улыбался. Он знал, что Этель опять придет в хорошее настроение.

– Я не мог тогда поехать на концерт…

– Аллан, зачем вы лжете? Слушай, папа, как лжет Аллан! Вы не хотели? Скажите откровенно!..

– Ну, я не хотел.

Ллойд сделал испуганное лицо. Он опасался грозы. Этель могла разбить тарелку и выбежать из комнаты. Ллойд был удивлен, когда Этель только расхохоталась:

– Видишь, папа, каков Аллан! Он всегда говорит правду.

И весь вечер Этель была весела и любезна.

– Слушайте, друг мой Аллан! – сказала она ему, когда они прощались. – Второй раз вы не должны так поступать со мной. Я вам этого больше не прощу!

– Постараюсь, – ответил шутливо Аллан.

Этель посмотрела на него. Ей не понравился тон, которым он сказал это, но она ничем не выдала себя и сказала, смеясь:

– Ну… я увижу.

Садясь в автомобиль Ллойда и кутаясь в пальто, Аллан думал: «Старик ничего не сделает без нее и сделает всё ради нее!..»

Через несколько дней Аллан входил с Этель в ложу Ллойда в концертном зале на Мэдисонской площади…

Они вошли, когда концерт начался, и вызвали своим появлением такое волнение в зале, что увертюра Эгмонта прошла незамеченной.

– Этель Ллойд и Мак Аллан!..

Платье Этель представляло собой целое состояние. Это было произведение трех первоклассных художников-портных Нью-Йорка. Платье из тончайшей ткани было вышито серебром и отделано горностаем. В волосах у Этель красовался небольшой пучок перьев цапли, приколотых бриллиантовым аграфом.

Аллан и Этель были в ложе вдвоем. В последний момент Этель убедила отца остаться дома, уверяя, что у него плохой вид. Она называла его my dear little dad and pa[54], что сделало его безмерно счастливым, и он согласился просидеть в кресле три часа, дожидаясь возвращения дочери…

Этель хотела, чтобы все видели ее с Алланом одну, и приказала даже осветить ложу. Во время антракта все бинокли были обращены на ложу, и в зале раздавались возгласы:

– Мак Аллан, Мак Аллан!

Прежняя слава вернулась к нему в то мгновение, когда он появился рядом с дочерью миллиардера. Аллан скрывался в глубине ложи, но Этель намеренно обращалась к нему с непринужденной улыбкой, как бы подчеркивая свою дружескую близость с ним. Она подошла к барьеру ложи, чтобы все могли ее видеть, и, сверкая в очаровательной улыбке прелестными зубами, наслаждалась своим триумфом…

Чтобы перенести эту сцену, Аллан напряг всю свою волю. Он думал о том вечере, когда сидел с Мод в ложе напротив этой и ждал, что Ллойд позовет его к себе. Он так ясно вспомнил в эту минуту прозрачное розовое ушко Мод и ее покрасневшие от волнения щечки и мечтательный взгляд, устремленный в пространство… Но так же ясно он помнил и голос Этель, когда она в первый раз протянула руку и сказала: «How do you do[55], мистер Аллан?» Он мысленно вдруг задал себе вопрос, желал бы он, чтобы Ллойд не пришел тогда и чтобы постройка туннеля никогда не начиналась? И он ужаснулся самого себя, когда внутри у него прозвучал ответ: «Нет!» Даже ради Мод и Эдит он не мог пожертвовать своим делом!..

Уже на следующее утро бумаги Туннельного синдиката поднялись на семь процентов. Одна бесстыдная газета поместила утром заметку, что в следующем месяце состоится помолвка Этель Ллойд и Мака Аллана.

В полдень в другой газете появилось опровержение Этель Ллойд.

Мисс Ллойд заявляла: «Человек, распространивший это известие, величайший лгун в мире. Я – друг Мака Аллана. Это правда, и я горжусь его дружбой!»

Но репортеры не унимались. Через несколько недель они с многозначительными намеками сообщили, что Аллан переехал в Нью-Йорк. Это соответствовало истине, но не имело никакого отношения к Этель Ллойд. Аллан поместился в здании туннельной станции в Гобокене. Это здание еще не было вполне готово и строилось по проекту Гобби. Среднее здание было в тридцать этажей, с фасадом в пятьдесят окон, а по обеим сторонам находились башни шириною в десять окон и высотою в двадцать пять этажей. Среднее здание и башни покоились на колоссальных арках, которые вели прямо в огромный железнодорожный вокзал. Башни соединялись со средним зданием четырьмя мостами. На крышах предполагалось возвести колоннаду и сад. Здание было совсем готово до шестого этажа, и сверху были готовы двадцать девятый и тридцатый этажи. Между этими этажами виднелся еще железный остов здания, в котором днем копошились и стучали крошечные человечки…

Аллан поселился на первом этаже, как раз над главной аркой. Он устроил свой рабочий кабинет в большом зале будущего ресторана, откуда открывался чудесный вид на Гудзон и Нью-Йорк.

Этель позаботилась об украшении этого неуютного огромного зала, вид которого должен был наводить тоску на людей. Она прислала туда целый вагон комнатных растений из своих оранжерей в Массачусетсе, а затем сама привезла ковры…

Ей не нравился вид Аллана. Цвет лица у него был бледный, нездоровый. Он быстро седел. Плохо спал и мало ел.

Этель послала ему повара своего отца, художника кулинарного искусства, француза. Ему достаточно было взглянуть на человека, чтобы определить, какая в данном случае нужна диета. Далее Этель заявила Аллану, что ему необходимо как можно больше быть на свежем воздухе, так как штольни отравляли его. Без лишних слов она каждый день ровно в шесть часов появлялась со своим автомобилем и увозила Аллана кататься в течение часа. Аллан не протестовал. Во время прогулки они иногда не обменивались ни единым словом…

Слух о скорой помолвке снова передавался газетами. Последствием этого было новое повышение бумаг синдиката. Когда акции стояли очень низко, Ллойд тайно скупил их на сумму десять миллионов и теперь заработал целое состояние.

Бумаги крупных промышленных предприятий тоже поднялись… Одно то обстоятельство, что автомобиль Этель ежедневно в шесть часов стоял у Гобокенской станции, уже оказывало влияние на мировую биржу. Аллана угнетала вся эта комедия, и он решил действовать прямо.

Во время одной поездки он сделал Этель предложение. Но она весело рассмеялась, взглянув на Аллана большими изумленными глазами.

– Не говорите глупостей, Аллан! – воскликнула она.

Аллан приподнялся и постучал в окно шоферу. Он был мертвенно бледен.

– Что вы хотите сделать, Аллан? – спросила испуганная Этель. – Мы в тридцати милях от Нью-Йорка.

– Это всё равно! – ответил Аллан резко и выскочил из автомобиля.

Два часа бродил он по полям и лесам, скрежеща зубами от негодования и стыда. Теперь всё кончено с этой интриганкой! Кончено навсегда! Никогда больше, никогда в жизни он не увидит ее лица! Она может отправляться к дьяволу!..

В конце концов он добрался до железнодорожной станции и поехал в Гобокен. Поздно ночью возвратился он домой. Немедленно заказал автомобиль и отправился в «город Мака».

Много дней провел он безвыездно в туннеле. Он не хотел видеть ни людей, ни дневного света…

4

Этель предприняла экскурсию на своей яхте и восемь дней провела в море. Она пригласила с собой Вандершифта и так измучила его, что он готов был броситься за борт и поклялся больше никогда не попадаться на пути жестокой Этель…

Вернувшись в Нью-Йорк, Этель в тот же день отправилась в Гобокен, чтобы разузнать об Аллане. Ей сказали, что Аллан работает в туннеле. Немедленно она послала телеграмму в «город Мака». Она просила Аллана простить ее. Его предложение поразило ее, и она в растерянности сделала большую глупость. Она просит его завтра вечером приехать к обеду. Она не ждет ответа на свою телеграмму, из этого он может заключить, что она твердо уверена в его приезде… Аллан еще раз выдержал тяжкую борьбу. Он получил телеграмму в туннеле и прочел ее при свете лампочки рудокопа.

Не больше десятка таких ламп насчитывал он в темных штольнях. Перед ним тянулись мертвые штольни… Он видел упавших духом инженеров, измученных однообразной работой на заброшенных станциях туннеля. Сколько сотен уже покинуло его, будучи не в состоянии вынести эту скучную, однообразную работу. Глаза его горели. Когда он развернул телеграмму Этель, у него зашумело в ушах. Он услышал вдруг грохот поездов – туннельных поездов, – победоносно мчавшихся из Америки в Европу!.. Этот равномерный шум опьянял его.

Этель встретила его шутливыми упреками: он должен был знать, что она – капризное и своенравное существо… С этого дня ее автомобиль снова стоял каждый день в шесть часов у туннельной станции. Но Этель изменила теперь свою тактику. Прежде она окружала Аллана своим вниманием. Теперь она умела заставить Аллана исполнять ее маленькие прихоти. Она говорила:

– Бланш играет завтра. Мне бы хотелось пойти ее посмотреть, Аллан…

Аллан заботился о ложе и смотрел, как играет Бланш, хотя ему было противно созерцать, как смеется и плачет эта истерическая женщина…

Этель почти ежедневно проезжала по Бродвею в автомобиле Аллана. Аллан сам правил, как в те времена, когда еще чувствовал себя совершенно здоровым. Этель сидела в глубине, укутанная в пальто и вуаль, и сияющими глазами смотрела на улицу…

Этель настойчиво упрашивала Аллана, чтобы он взял ее с собой в туннель. Аллан исполнил и это ее желание. Когда поезд спустился по террасам в туннель, Этель вскрикнула от радости, и в самом туннеле она приходила в восторг от всего. Она изучила всю литературу, относившуюся к туннелю, но ее фантазия еще не была достаточно изощрена в технических вопросах, и поэтому она не могла составить себе ясного представления о штольнях.

Она даже не подозревала, что это такое – четыреста километров темного туннеля! Грохот поезда раздавался так гулко в туннеле, что нужно было кричать при разговоре. И это вызывало у нее приятный испуг. Станции приводили ее в восхищение. Она не имела понятия, какие громадные машины работают здесь днем и ночью! И всё это находилось под дном океана! А эти громадные вентиляторы, свистевшие, как ураганы!..

Через несколько часов они увидали во тьме красный свет, точно огонь маяка. Поезд остановился. Они подъехали к пещере, где произошла катастрофа. При виде громадного ущелья Этель онемела. Она знала, что эта пещера глубиной от шестидесяти до восьмидесяти метров и ста метров ширины и что день и ночь там работает тысяча человек, добывая руду. Но теперь она видела, какая это страшная глубина – восемьдесят метров; это равнялось глубине двадцати этажей! Глубоко внизу, в облаке пыли, копошились люди, освещенные дуговыми фонарями.

Вдруг снизу поднялось маленькое облачко пыли и раздался пушечный выстрел, грохот которого отдался в туннеле.

– Что это такое?

– Они произвели взрыв…

Затем Аллан и Этель опустились в корзинке на дно ущелья. Они летели вниз мимо электрических фонарей, и люди быстро как бы поднимались к ним навстречу. Они очутились внизу, и Этель удивилась той высоте, с какой они спустились сюда!

Отверстие туннеля казалось оттуда лишь черной дверцей. По стенам ущелья двигались гигантские тени, тени страшных демонов…

Этель вернулась из туннеля совершенно ошеломленная и очарованная. Весь вечер она рассказывала Ллойду о туннеле и говорила, что шлюзы Панамского канала – детские игрушки по сравнению с этим туннелем…

На другой день весь Нью-Йорк знал, что Этель была с Алланом в туннеле. В газетах печатались длиннейшие интервью.

А еще через день было объявлено о помолвке Этель с Алланом. Появились их портреты…

В конце июня состоялась свадьба. В день свадьбы Этель Ллойд основала пенсионный фонд в восемь миллионов долларов для туннельных рабочих. Свадьба была отпразднована с величайшей пышностью в банкетном зале «Атлантик» – того самого отеля, на крыше которого в саду происходило знаменитое совещание миллиардеров девять лет назад. Три дня газеты ни о чем другом не писали, как только об этой свадьбе… Sunday Mirror особенно интересовались приданым Этель. Двести пар ботинок! Тысяча пар шелковых чулок! Белье Этель описывалось до мельчайших подробностей, и если бы Аллан читал в эти дни газеты, то он узнал бы из них, какое сказочное счастье выпало на долю бывшего маленького конюха в шахте «Дядя Том», получившего в жены Этель Ллойд, у которой даже подвязки были усеяны бриллиантами!..

Много лет Нью-Йорк не видел такого блестящего общества, какое собралось на этой свадьбе. Но старого, нелюдимого Ллойда не было. Он плавал на яхте «Золотой Карп» вместе со своим врачом…

Этель была ослепительна. На ней красовался знаменитый «розовый бриллиант», и она сияла молодостью, счастьем и весельем…

Аллан тоже старался казаться счастливым. Он даже шутил и смеялся. Никто не должен был думать, будто он продался Этель! Но он всё делал точно в лихорадке. Он думал о Мод, и горе и отвращение сжимали ему грудь. Однако никто не заметил этого… В десять часов вечера он с Этель уехал в дом старого Ллойда, где они хотели прожить первые недели. По пути оба они молчали, и Этель не требовала, чтобы он говорил. Аллан полулежал в автомобиле, усталый и измученный, и смотрел безучастно полузакрытыми глазами на шумную улицу с ее огнями. Один раз Этель попыталась пожать его руку, но она нашла эту руку холодной и безжизненной…

Около Тридцать третьей улицы автомобиль их был задержан скоплением экипажей. Взгляд Аллана упал на гигантский плакат с ярко освещенными кроваво-красными буквами:

«Туннель. Сто тысяч рабочих!»

Аллан открыл глаза, и зрачки у него расширились, но страшная душевная усталость не покидала его…

Этель велела осветить пальмовый зал и просила Аллана немного побыть с нею. Она не переоделась и, в своем великолепном свадебном туалете, с «розовым бриллиантом» на лбу, сидела в кресле и курила папиросу, поднимая иногда длинные ресницы и украдкой взглядывая на Аллана.

Аллан ходил взад и вперед по комнате, точно он был один, и с рассеянным видом осматривал мебель и цветы…

В зале было тихо, чуть слышно журчал невидимый фонтан. Изредка таинственно шелестели листья пальм… Казалось, можно было даже разобрать слова проходивших по улице людей.

– Ты очень устал, Мак? – спросила Этель после долгого молчания. Голос ее звучал тихо и кротко.

Аллан остановился и посмотрел на Этель.

– Да, – сказал он беззвучным голосом, прислонившись к камину. – Так много было людей…

Между ним и Этель было не более десяти шагов, но их разделяли мили… Никогда не было более печальных и одиноких новобрачных…

Аллан был мертвенно бледен. Глаза его потускнели. У него не хватало сил притворяться. Но именно теперь он казался Этель наконец настоящим человеком, таким, как она, человеком, имеющим сердце, способное чувствовать и страдать…

Она встала и подошла к нему.

– Мак! – тихо позвала она.

Аллан взглянул на нее.

– Слушай, Мак! – начала она нежно. – Я должна поговорить с тобой. Выслушай меня. Я не хочу, чтобы ты был несчастен, Мак! Напротив, я хочу, хочу от всего сердца, чтобы ты был счастлив. Поверь мне! Не думай, что я так глупа, что верю, будто ты женился на мне по любви. Нет, я не настолько глупа. Я не имею никаких прав на твое сердце. Ты свободен – так же, как был раньше. Тебе вовсе не нужно делать усилий и притворяться, что ты меня немного любишь. Нет! Я от тебя ничего не требую, решительно ничего! Только права находиться возле тебя, которым я пользовалась уже в течение нескольких недель…

Этель на мгновение замолкла. Но Аллан ничего не сказал.

Этель продолжала:

– Я теперь не играю комедии, Мак! Это всё прошло. Я должна была играть комедию, чтобы добиться своей цели и получить тебя. Но теперь, когда цель достигнута, мне это уже не нужно. Я могу быть совершенно искренней, и ты увидишь, что я не только капризное и гадкое существо, умеющее лишь мучить людей. Слушай, Мак, я должна всё сказать тебе, чтобы ты узнал меня… Ты мне понравился с первого раза, как только я увидела тебя. Твоя работа, твоя смелость, твоя энергия восхитили меня!.. Я богата, и я это знала с детства. Я думала, что моя жизнь будет необыкновенно хороша. Как это случится, я не представляла себе. Я только чувствовала это. В шестнадцать лет я мечтала выйти замуж за принца, а в семнадцать хотела раздать свое состояние бедным. Всё это было одинаково глупо. В восемнадцать у меня уже не было никаких планов. Я жила, как живет вся молодежь, имеющая богатых родителей. Но это скоро наскучило мне ужасно! Я не была несчастной, но в то же время я не была счастлива. Я жила изо дня в день, развлекаясь, и старалась как-нибудь убить время. Мне кажется, что я тогда совсем не думала ни о чем. И вот к отцу явился Гобби с твоим проектом. Из простого любопытства, потому что они так таинственно разговаривали вдвоем, я заставила папу посвятить меня в это дело. Я изучала вместе с Гобби твои планы и поняла всё. Твой проект необыкновенно заинтересовал меня, это правда! Гобби много мне рассказывал о тебе, какой ты удивительный человек, и в конце концов мне очень захотелось тебя увидеть. И я увидела тебя! Ты внушал мне такое уважение, какого никогда еще не питала ни к одному человеку в мире! Ты понравился мне. Ты был таким простым, сильным и здоровым! Я думала: «Разве я не могу понравиться ему?» Но ты был совершенно равнодушен. Как часто я вспоминала об этом вечере! Я знала, что ты женат – Гобби всё рассказал мне, – и мне даже в голову не приходило, что я могу быть для тебя чем-нибудь больше, нежели просто другом. Но потом я начала ревновать тебя к Мод… Прости, что я произношу ее имя… Всюду только и говорили о тебе тогда. И я думала: «Почему я не могу занять место Мод? Как это было бы хорошо! Тогда стоило бы быть богатой!..» Но я знала, что это невозможно, и поэтому готова была удовлетвориться твоей дружбой. Чтобы добиться этого, я стала чаще бывать у вас только из-за этого! Но если я и таила в себе безумные планы заставить тебя полюбить меня – так полюбить, чтобы ради меня ты покинул жену и ребенка, – то всё же я и сама серьезно не считала всё это возможным. Однако и как друг я не стала тебе ближе, Мак! Ты замкнулся! У тебя не было ни времени, ни мыслей для меня… Я не сентиментальна, Мак, но тогда я была очень, очень несчастна!..

Затем произошла катастрофа… Поверь мне, я отдала бы всё, чтобы не было этого ужаса. Клянусь тебе! Это было так ужасно, и я невыносимо страдала тогда! Но я – эгоистка, Мак! Большая эгоистка! В то время, когда я еще оплакивала Мод, у меня уже мелькала мысль, что ты стал свободным. Мак, ты был свободен! С того момента я начала стараться приблизиться к тебе, я хотела завладеть тобой… Стачка, остановка работ, банкротства – всё это было мне на руку: судьба вдруг заработала в мою пользу. В течение долгих месяцев я убеждала отца помочь тебе. Но папа говорил: «Это невозможно…» В январе этого года я снова атаковала его, но папа сказал: «Это совершенно невозможно». Тогда я сказала ему: «Это должно быть возможно, папа! Подумай о том, чтобы сделать это возможным…» Я мучила папу, а я всем существом люблю его… Мучила долгие дни! Наконец он сдался. Он хотел тебе написать и предложить свою помощь. Но тогда я подумала: «Что же потом? Мак примет помощь, раза два пообедает у нас, а затем уйдет с головой в свою работу, и больше я не увижу его…» Я знала, что у меня есть только одно оружие против тебя: деньги отца и его имя. Прости, Мак, что я так откровенна… Я не поколебалась воспользоваться этим оружием. Я потребовала от папы, чтобы он один раз в своей жизни сделал то, что я хочу, не спрашивая меня о причинах. Я даже погрозила ему – моему дорогому, любимому, старенькому отцу, – что я покину его, если он не послушается меня, что я больше никогда не увижу его!.. Это было дурно с моей стороны, но я не могла поступить иначе. Конечно, я не оставила бы папу, потому что люблю и уважаю его, но я должна была сломить его упорство… Остальное тебе известно, Мак! Я действовала не очень красиво, но у меня не было другого пути к тебе. Я страдала от этого, но решила идти на крайнее средство. Когда ты мне сделал предложение в автомобиле, мне очень хотелось тотчас же принять его. Но мне хотелось также, чтобы и ты сделал некоторое усилие, чтобы получить меня, Мак…

Этель говорила тихо, часто только шептала. Она улыбалась кротко и нежно или морщила лоб, и тогда лицо ее принимало грустное выражение. Она качала красивой головой и часто умолкала, охваченная волнением.

– Ты слышишь меня, Мак? – спросила она.

– Да, – сказал Аллан тихо.

– Всё это я должна была сказать тебе, Мак, откровенно и честно. Теперь ты знаешь… Может быть, мы могли бы, несмотря ни на что, стать добрыми товарищами и друзьями?

Она с мечтательной улыбкой заглянула в глаза Аллана, усталые и печальные, как и раньше. Он взял обеими, руками ее красивую голову и нагнулся к ней.

– Надеюсь, Этель! – ответил он, и его бледные губы задрожали.

Этель прижалась на мгновение к его груди, затем, глубоко вздохнув, проговорила, смущенно улыбаясь:

– Еще одно, Мак!.. Если я решила всё сказать тебе, то должна добавить еще: я хотела добиться тебя – и достигла этого. Но слушай теперь: я хочу, чтобы ты доверял мне и полюбил меня! В этом заключается теперь моя задача. Я верю, Мак, что добьюсь этого. Если бы я не верила в это, я была бы безнадежно несчастна… Спокойной ночи, Мак!

И медленно, точно испытывая головокружение, Этель вышла из комнаты.

Мак остался стоять у камина. Когда его усталый взор блуждал по зале, в которой всё было чуждо ему, он вдруг подумал, что, пожалуй, жизнь его с этой женщиной будет не так уж безнадежна, как он опасался…

5

«Туннель»

«СТО ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК»

Они пришли… Сельские рабочие, рудокопы, поденщики, бродяги. Туннель всех притягивал к себе, как гигантский магнит. Они шли из Огайо, Иллинойса, Айовы, Висконсина, Канзаса, Небраски, Колорадо… Из Канады и Мексики. Экстренные поезда мчались через штаты. Из Северной Каролины, Алабамы, Теннесси и Джорджии явились черные батальоны. Многие тысячи из прежней большой туннельной армии, бежавшие из туннеля под влиянием страха, возвращались туда. Из Германии, Англии, Бельгии, Франции, России, Италии, Испании и Португалии стремились рабочие к месту работ.

Опустевшие заводы снова зашумели и застучали. Запыленные локомотивы вышли из сараев… Подъемные корзины в копях задвигались с удвоенной скоростью, спускаясь в шахту. Огромная промышленная машина, еле двигавшаяся со времени кризиса, вдруг пошла полным ходом. Приюты для безработных, больничные палаты опустели, бродяги исчезли с больших дорог. Банки и биржи были охвачены невероятным волнением…

Мертвые туннельные города проснулись. В огромных стеклянных машинных сараях опять засияли белые луны, снова задвигались краны; волны пара поднимались к небу; клубился черный дым; всё так же, как и раньше! Железные каркасы новых построек сверху донизу кишели людьми.

Земля дрожала; гудя и воя, мусорные города опять выбрасывали к небу пыль, пар, черный дым, снопы огня и света…

Промышленные акции начали быстро повышаться. Дух предприимчивости и смелость снова вернулись к дельцам. Туннельные акции опять были в чести…

«Ллойд берет туннель в свои руки, один Ллойд!..»

Туннель ожил. Точно гигантский насос, он начал втягивать в себя людей и снова выбрасывать их, и через неделю работа шла уже с прежней быстротой. В штольнях гремели бурильные машины, визжали, как и раньше, буравы из алланита, впивавшиеся в камень. Штольни дрожали, хохотали, выли. Группы обливавшихся потом людей по-прежнему сновали взад и вперед, освещаемые прожектором. Как будто ничего никогда и не случалось! Стачка, катастрофа – всё было забыто… Аллан по-прежнему доводил работы до адского темпа, и даже ему самому казалось, что так было всегда, что никогда в штольнях не было иначе!

Постройка американской линии туннеля оказалась легче других. Роковая пещера поглотила восемьдесят кубических километров камня! Днем и ночью в глубину ее с грохотом катились лавины камня и щебня. Плотина шириной триста метров пересекала ее. На плотине были уложены рельсы, и поезда, груженные камнем, беспрерывно проходили из штолен и выбрасывали вниз свое содержимое. Северная часть была уже через год заполнена, выровнена, и в ней были установлены огромные динамо-машины, холодильники и озонаторы. Через пять лет по возобновлении работ американские и бермудские штольни настолько приблизились друг к другу, что Аллан уже мог без проводов телефонировать через горы Штрому, руководившему работами на Бермудах. Аллан проложил проверочные штольни, и весь мир с напряжением следил за работами в туннеле и ожидал того момента, когда штольни сойдутся. Даже в ученых кругах находились люди, сомневавшиеся в том, что штольни встретятся. Огромные каменные толщи, жара, массы железа и электрической энергии должны были влиять даже на самые точные инструменты. Но когда проверочные штольни приблизились друг к другу на пятнадцать километров, то сейсмографы уже стали отмечать взрывы в штольне, с которой американская штольня должна была встретиться. На пятнадцатый год работ проверочные штольни сошлись. Отклонение оказалось всего на тринадцать метров в высоту, а боковые только на десять метров, что, разумеется, легко было исправить. Через два года двойные штольни Америка – Бермуды были заключены в железобетонную оболочку. Это было чрезвычайно важно для синдиката. Поезда могли уже прямо подвозить в Бермуды железо, цемент, рельсы, рабочих… Акции туннеля повысились еще на двадцать процентов!

Труднее оказалась прокладка французской части туннеля, хотя там прокладывали лишь одну штольню. На четырнадцатый год работы в штольню ворвались жидкие массы ила и воды. Штольня наткнулась на одну из океанских «складок». Три километра уже готовой штольни погибли вместе с дорогими машинами и аппаратами. Пришлось построить из железобетона стену толщиной двадцать метров, чтобы преградить доступ илу и воде. При этом несчастье погибли двести семьдесят два человека… Штольню повели в обход, чтобы миновать опасное место. Но при дальнейших работах опять натолкнулись на большие пласты ила, которые удалось преодолеть лишь с большим трудом. Пять километров в этой части туннеля обошлись в шестьдесят миллионов долларов! На двадцать первый год постройка французской линии была закончена. С окончанием работ в американской и французской части туннеля расходы на постройку значительно снизились. Каждый месяц можно было сокращать число рабочих. И всё-таки туннель продолжал поглощать миллиарды. Этель бросила в туннель всё свое громадное состояние до последнего цента. Если бы туннель не был закончен, она стала бы нищей… Положение Ллойда тоже сильно пошатнулось, и он должен был пустить в ход всю свою финансовую стратегию, чтобы спасти положение…

Самые большие затруднения встретились при прокладке атлантической части туннеля. Чем глубже проникали люди в дно океана, тем затруднительнее становились перевозка и доставка продовольствия и тем сильнее становилась жара. Здесь главным врагом рабочих была жара, а не вода. Штольни в этих местах проходили на глубине шести тысяч метров ниже уровня моря! Жара была невыносимая! При такой высокой температуре нельзя было употреблять дерево для подпорок, и приходилось заменять его железом. Воздух в длинной, глубокой и жаркой штольне был ужасен, так как здесь прокладывали одну штольню, а лишь при двух штольнях можно было рассчитывать на удовлетворительную вентиляцию. На расстоянии каждых десяти километров в каменных стенах выдалбливались станции, где работали холодильные машины, озонаторы, воздушные насосы…

Это был сложнейший труд, какой когда-либо выполнял человек.

С двух сторон врезывались бурильные машины в каменные глыбы всё глубже и глубже. Толстый Мюллер направлялся от станции Азорских островов, а Штром – от Бермуд. Штром совершал чудеса. Рабочие не особенно любили его, но удивлялись ему. Это был человек, который мог много дней подряд оставаться без еды, без питья и без сна.

Почти ежедневно он являлся в штольню и лично в течение долгих часов руководил работами. Иногда он целыми днями не выходил из раскаленной штольни… Рабочие прозвали его «русским чертом»…

Ежедневно штольни выплевывали четыре тысячи вагонов камня на Азорскую станцию и три тысячи вагонов – на Бермудскую. Камни засыпали песчаные дюны, мели, утесы, острова и проливы между островами. Аллан создавал новый материк!..

Морские инженеры Аллана соорудили новые доки, верфи, молы, волнорезы и маяки по последнему слову науки и техники. Самые большие океанские пароходы могли заходить в новые гавани. Инженеры-строители Аллана создали новые города на мусоре. Там были отели, банки, товарные склады, магазины, школы. Особенностью пяти новых городов было полное отсутствие растительности. Но через десять лет они покрылись зеленью, появились сады и парки, как в Лондоне, Париже и Берлине. Землю для этих садов привезли на грузовых судах; на судах же были привезены для посадки деревья и растения. Правда, это были довольно грустные парки с запыленными пальмами и деревьями и жалкой травой! Зато новые города обладали самыми широкими и прямыми улицами и самыми прекрасными пляжами на свете. Все города эти походили друг на друга, как родные братья. Все они были форпостами американского капитала, в них кипела деятельная жизнь и чувствовалась непоколебимая воля…

В «городе Мака» к концу туннельного строительства насчитывалось уже более миллиона жителей…

Конечно, работы в туннеле и теперь не обходились без катастроф и несчастий. Но это случалось нечасто и не выходило за пределы случаев, наблюдавшихся в больших технических предприятиях. Аллан сделался чрезвычайно осторожным и боязливым. Он уже не обладал прежними нервами! Малейшее несчастье с людьми тяжелым бременем ложилось на его душу. Штольни были полны множеством всякого рода регистрирующих и предохранительных аппаратов, и при малейшем признаке, предписывавшем соблюдение осторожности, Аллан замедлял темп работы. Аллан стал совсем седым, и рабочие называли его уже Old gray Mac[56]. Здоровье его было подорвано. Он почти не спал и всё время пребывал в тревоге, ожидая какого-то несчастья… Он сделался совершенно нелюдимым, и единственным его развлечением была прогулка в парке, куда он отправлялся один по вечерам и гулял около часа. Что творилось в мире, интересовало его весьма мало. Творец туннеля, он превратился в его раба! В его мозгу не рождалось других ассоциаций и идей, кроме машин, станций, аппаратов, новых типов вагонов, кубических метров, лошадиных сил… Почти все человеческие чувства в нем притупились. Единственным другом его был Ллойд. Аллан и Ллойд часто проводили вместе вечера: сидели оба в своих креслах, курили и молчали…

На восемнадцатом году строительства туннеля вспыхнула стачка, продолжавшаяся два месяца. Только хладнокровие Штрома прекратило в самом начале панику, охватившую массу рабочих. Однажды в штольнях температура сразу поднялась на пять градусов. Рабочие отказались ехать в штольни. Они боялись, что вдруг прорвутся скалы и на них хлынет раскаленная лава. Находились люди, выдвигавшие нелепую мысль: штольни приблизились к раскаленному ядру земного шара! Многие ученые тоже высказывали предположение, что ось туннеля достигла неизвестного кратера подводного вулкана… Работы были прекращены, были предприняты новые точные исследования соответствующего участка морского дна. Однако никаких следов вулкана или горячих источников обнаружено не было…

Штром набрал добровольцев и оставался с ними четыре недели безвыходно в туннеле. «Русский черт» сдался только тогда, когда свалился без чувств. Но через неделю он снова появился в «аду». Люди работали здесь совершенно нагими…

Как грязные масляные ящерицы, скользили они по штольне в полубессознательном состоянии, поддерживая себя возбуждающими средствами…

Когда наступил двадцать четвертый год строительства, вычисления показали, что лишь шестьдесят километров отделяли последние штольни друг от друга. Штрому удалось снестись с Толстым Мюллером через разделявшие их гранитные массы. Через полгода кропотливой работы штольни должны были бы находиться очень близко одна от другой, тем не менее сейсмографы Штрома не отметили ни одного взрыва поблизости, хотя в штольнях Мюллера ежедневно происходило не менее тридцати взрывов. Во всех газетах появились тревожные вести: штольни разошлись в разные стороны! Инженеры обеих проверочных штолен находились, однако, в постоянной связи друг с другом. Расстояние от Азор до Бермуд было измерено самым точным образом – как на поверхности моря, так и под ним… Уклонение могло выразиться лишь несколькими километрами. Были изобретены весьма чувствительные аппараты, выдерживавшие высокую температуру, но и эти аппараты никак не реагировали!..

Ученые из Берлина, Лондона и Парижа поспешили на помощь. Некоторые из них рискнули даже спуститься в горячую штольню и производили там свои исследования – увы, безуспешные!

Аллан проложил несколько штолен вверх и вниз и целую сеть косых боковых штолен. Эта работа, вследствие темноты и неизвестности, была до крайности изнурительна. Жара губила людей, как чума…

Врачи ежедневно констатировали приступы помешательства. Хотя нагнетательные насосы постоянно и накачивали холодный воздух в штольни, всё же стены их были горячи, как раскаленные плиты. Инженеры, совершенно голые, покрытые грязью, полуослепшие от жары и пыли, сидели в штольнях на корточках, наблюдая за регистрирующими аппаратами…

Это была самая ужасная, самая отчаянная работа, державшая всех в безумном напряжении! Аллан забыл, что такое сон.

Четыре месяца продолжались поиски. Весь мир переживал судорожную тревогу. Акции туннеля начали падать…

И вот однажды ночью Штром вызвал Аллана, и когда тот приехал в штольню, Штром быстро пошел к нему навстречу.

Штром был так грязен, что совсем утратил человеческий облик. И Аллан впервые увидал этого холодного человека взволнованным и даже улыбавшимся.

– Мы напали на след Мюллера, – сказал Штром.

В конце одной глубокой боковой штольни стоял регистрирующий аппарат под рудничной лампой, и рядом с ним виднелись два черных лица распластавшихся на земле и наблюдавших инженеров.

Регистрирующий аппарат отметил в два часа одну минуту колебание в один миллиметр. Мюллер должен был ровно через час произвести новый взрыв, и поэтому инженеры, затаив дыхание, лежали перед аппаратом. Ровно в три часа две минуты игла снова задрожала…

Газеты выпустили экстренные сообщения. Если бы Мюллер был важным преступником, на след которого напала армия сыщиков, то и тогда это не произвело бы большей сенсации!..

С этого времени работа стала легче. Через две недели было точно установлено, что штольня Мюллера находится под штольней Штрома. Мак телефонировал ему, чтобы он «шел вверх», и Мюллер направил штольню кверху. Еще через две недели они приблизились друг к другу настолько, что аппарат отмечал даже работу сверл. Через три месяца можно было и без всяких аппаратов улавливать грохот взрывов как глухой, отдаленный гром. Еще через месяц слышен был шум бурения. И затем наступил великий день, когда буры проделали отверстие, соединявшее обе штольни.

Рабочие и инженеры ликовали.

– Где Мак? – спросил Толстый Мюллер.

– Я здесь, – ответил Аллан.

– How do you do, Mac?[57] – спросил Толстый Мюллер, радостно смеясь.

– We are all right![58] – ответил Аллан.

Этот разговор был в тот же вечер помещен во всех экстренных сообщениях газет, наводнивших Нью-Йорк, Чикаго, Берлин, Париж, Лондон…

Двадцать четыре года проработали вместе эти два человека. Это был величайший момент их жизни. И всё же они не обменялись ни единой лишней фразой. Через час Мюллер прислал Аллану бутылку охлаж денного мюнхенского пива, а на следующий день они могли уже пролезть через отверстие – усталые, голые, потные, покрытые грязью.

Они сошлись, идя с разных материков, на глубине шести тысяч метров ниже уровня моря.

Возвращение Аллана по штольням было настоящим триумфальным шествием. Батальоны рабочих, копавшихся в темноте, кричали и ликовали:

– Снимайте шапки перед Маком! Мак – наш человек!..

А позади Аллана продолжала грохотать бурильная машина, долбившая гору…

6

Этель была сделана из другого материала, чем Мод. Она не осталась в стороне от интересов Мака. Она во всем стала принимать непосредственное участие. Она прошла полный инженерный курс, чтобы иметь возможность говорить обо всем, что было связано с работой туннеля. С того дня как она отдала свою руку Аллану, она с достоинством защищала свои права.

Аллан мог не завтракать с нею, но ровно в пять часов – находился ли он в Нью-Йорке или в Туннельном городе – она неизменно являлась к нему и, не говоря ни слова, принималась за приготовление чая. Она не обращала внимания на то, что Аллан совещался в это время с каким-нибудь инженером или архитектором. Она бесшумно хозяйничала в своем углу или в соседней комнате и, когда чайный стол был готов, говорила:

– Мак, чай готов!

И Аллан приходил – один или с кем-нибудь, – это было ей безразлично…

В девять часов вечера она уже сидела в своем автомобиле и терпеливо ждала его у дверей, пока он не выходил.

Воскресенье он должен был проводить с нею. Он мог приглашать друзей или инженеров – как ему было угодно. У Этель был открытый, гостеприимный дом. У нее было пятнадцать автомобилей, которые она предоставляла своим гостям во всякое время дня и ночи, когда бы они ни захотели.

Гобби иногда приезжал по воскресеньям со своей фермы. Он ежегодно выращивал двадцать тысяч кур, и одному богу известно, сколько яиц получил он от них! Свет больше не интересовал его. Он сделался религиозным, ходил слушать проповеди. Иногда, заглядывая в глаза Аллану, говорил:

– Подумай о спасении своей души, Мак!..

Этель сопровождала Аллана во всех его путешествиях. Она была несколько раз с ним в Европе, на Азорских и Бермудских островах. Старый Ллойд купил участок земли около Раулея, в сорока километрах к северу от Туннельного города, и выстроил там огромную виллу, нечто вроде замка, для Этель. Вилла была окружена великолепным парком, прилегавшим к берегу моря. Деревья для парка были особым образом препарированы для пересадки японским садовником и привезены в Раулей. Японский садовник нашел новый способ пересаживать старые деревья. Ллойд каждый день навещал Этель и время от времени проводил целые недели у своей обожаемой дочери…

На третий год своего замужества Этель родила сына. Сын! Он был для нее настоящей святыней, и она охраняла его, как могла. Это был ребенок Мака – Мака, которого она так сильно любила, не расточая много слов! Через двадцать лет этот сын будет продолжать, совершенствуя, дело своего отца. Она сама его кормила, сама учила его произносить первые слова, делать первые шаги…

В первые годы жизни маленький Мак был хрупким и нежным. Этель находила его «породистым» и «аристократичным». Но когда ему минуло три года, он стал шире в плечах, голова его приобрела квадратную форму, на лице появились веснушки. Белокурые волосы порыжели, он превратился в настоящего маленького конюха! Этель была счастлива! Ей никогда не нравились хрупкие, нежные дети: дети должны быть крепкими и здоровыми и много кричать, чтобы развить свои легкие. Так и поступал маленький Мак. Этель, не знавшая раньше, что такое страх, теперь узна ла это. Она постоянно боялась за жизнь и здоровье своего ребенка. Ее воображение было полно историями о похищении детей миллионеров, о том, что их увечат, ослепляют… Поэтому она устроила в своем доме стальную камеру, какие бывают в банкирских конторах. В этой камере должен был спать с няней маленький Мак. Без Этель он не мог выходить из парка. Две дрессированные полицейские собаки всегда сопровождали мальчика на прогулках, около дома постоянно дежурил сыщик, отвечавший за местность на три мили в окружности.

Когда Этель брала с собой мальчика кататься, то ее также сопровождали два вооруженных до зубов сыщика. Шофер должен был ехать очень медленно, и Этель однажды закатила ему пощечину на улице в Нью-Йорке за то, что он вздумал ехать со скоростью «ста миль в час»! Каждый день врач осматривал ребенка, хотя маленький Мак прекрасно развивался. Если Этель замечала, что он немного хрипит, она немедленно телеграфировала врачу-специалисту…

Везде она видела опасность для своего ребенка. Преступники могли появиться с моря или даже спуститься из воздуха, чтобы похитить ее малыша!.. В парке был большой луг, который, по мнению Этель, «как бы приглашал аэроплан сделать спуск…». Этель велела насадить там рощу, чтобы ни один аэроплан не мог снизиться, не разбившись!..

Этель пожертвовала огромную сумму на расширение больницы, которую она назвала «Больницей Мод Аллан». Во всех пяти туннельных городах она основала лучшие в мире детские приюты. В конце концов она была близка к банкротству, и старый Ллойд наконец посоветовал ей:

– Этель, ты должна быть бережливее!..

Место, где были убиты Мод и Эдит, она велела обнести оградой и превратить в цветник. Аллану она не сказала об этом ни слова. Она прекрасно знала, что он не забыл ни Мод, ни маленькую Эдит. Временами ночью она слышала, как он ходил взад и вперед целыми часами и что-то шептал. Она знала также, что он тщательно сохранял в своем рабочем столе много раз читанную тетрадку: «Жизнь моей маленькой дочурки Эдит и что она говорила…»

У мертвых были свои права, и Этель не думала умалять их…

Заключение

Бурильные машины уверенно разламывали каменную стену под Атлантическим океаном, и концы туннеля с каждым днем приближались друг к другу. На последних тридцати километрах работа стала невыносимой. Аллан вынужден был платить за два часа работы десять долларов, так как ни один человек не хотел спускаться в «кратер».

Стены этой части штольни пришлось покрыть разветвленной сетью холодильных труб. Но через год ужасного труда одолели наконец и эту штольню…

Туннель был готов. Люди решили начать эту работу, и люди закончили ее. Туннель был создан их потом и кровью; он поглотил девять тысяч жизней и причинил бесчисленные бедствия, но он был доведен до конца. И никто этому не удивлялся!..

Через четыре недели уже действовала подводная пневматическая экстренная почта…

Один издатель предложил Аллану миллион долларов за то, чтобы он написал историю туннеля. Аллан отказался. Он написал только два столбца для «Геральда».

Аллан не напускал на себя излишнюю скромность, но он не переставал везде подчеркивать, что лишь с помощью таких выдающихся людей, как инженеры Штром, Мюллер, Олин-Мюлленберг, Гарриман, Берман, Гобби и сотни других, он в состоянии был успешно закончить постройку туннеля.

«Я должен, однако, сознаться, – писал он, – что время опередило меня. Все мои машины, как надземные, так и подземные, теперь устарели, и я вынужден постепенно заменять их новыми. Мои бурильные машины тоже устарели. Туннель в Скалистых горах был просверлен в более короткое время, чем мог бы это сделать я. Моторные быстроходные лодки проходят теперь расстояние от Англии до Нью-Йорка в два с половиной дня. Немецкие гигантские воздушные корабли перелетают Атлантический океан в тридцать шесть часов. Я нахожусь еще впереди их в этом отношении, но чем скорее будут двигаться их лодки и их воздушные корабли, тем скорее должен двигаться и я. И я смогу довести скорость поездов до трехсот – четырехсот километров в час. В мою пользу говорит то, что быстроходные суда и воздушные корабли назначают такие цены, которые доступны лишь богачам. Мои же цены общедоступны. Туннель принадлежит всем трудящимся. Я могу в настоящее время перевозить ежедневно сорок тысяч человек. Через десять лет, когда будут сооружены двойные штольни, число пассажиров поднимется до восьмидесяти и ста тысяч человек. Через сто лет туннель уже окажется недостаточным для удовлетворения потребностей мировых сношений. Задачей синдиката к тому времени будет сооружение параллельных штолен, что обойдется сравнительно недорого…»

В заключение своей скромной и небрежно написанной статьи Аллан сообщал, что ровно через шесть месяцев, первого июня, на двадцать шестой год постройки, он отправит в Европу первый поезд!..

Чтобы сдержать это обещание и закончить все работы к сроку, он безжалостно подгонял своих инженеров и рабочих. Несколько месяцев поезда вывозили старые рельсы и шпалы из туннеля. Когда полотно железной дороги было готово, по всем штольням были пущены пробные поезда. Был организован целый корпус кондукторов, получивших специальную подготовку. Аллан набирал для этой цели людей, привыкших к большой скорости: шоферов, участвовавших в состязаниях на скорость, пилотов…

Громадные вагоностроительные заводы на станции Бикайя и в «городе Мака» строили специальные вагоны для туннеля. Эти вагоны вызвали своим появлением настоящую сенсацию. Это были как бы броненосные крейсера, которые покоились на колесах и внутри которых были всевозможные технические приспособления, кабеля и трубы. Вагоны-рестораны представляли собой роскошные залы (чтобы скоротать пассажирам время, в поезде находились кинематографы, давались концерты).

Весь Нью-Йорк осаждал станцию Гобокен, чтобы проехаться в этих новых вагонах хотя бы только до «города Мака». В туннельных же поездах все места на первые три месяца были разобраны еще за много недель до отхода первого поезда…

Настало первое июня.

Нью-Йорк украсился флагами. То же самое сделали Лондон, Париж, Берлин, Рим, Вена, Пекин, Токио, Сидней! Для всего цивилизованного мира первая поездка Аллана была всеобщим торжеством.

Аллан хотел выехать ровно в полночь первого июня, чтобы прибыть в Бискайю в полночь второго июня (по американскому времени).

Уже за несколько дней до этого были отправлены экстренные поезда из Берлина, Лондона и Парижа в Бискайю и из всех больших городов Соединенных Штатов – в «город Мака». Флотилии пароходов вышли в море к Бермудским и Азорским островам. Первого июня с раннего утра ежечасно отправлялись в «город Мака» двадцать поездов, переполненные людьми, желавшими видеть собственными глазами, как войдет в туннель первый поезд «Америка – Европа».

Большие отели в Нью-Йорке, Чикаго, Сан-Франциско, Париже, Берлине, Лондоне организовали банкеты, которые начались в девять часов вечера и должны были продолжаться двадцать восемь часов. Эдисоновская биокомпания должна была во всех этих отелях показать свои огромные туннельные фильмы, требовавшие не менее шести часов просмотра…

В театрах-варьете и мюзик-холлах выступали хоры бывших туннельных рабочих, распевавших туннельные песни. На улицах продавались миллионы открыток с портретами Аллана и «туннельные амулеты» – маленькие осколки каменной породы из штолен в металлической оправе…

Аллан выехал ровно в двенадцать часов ночи. Огромные залы станции в Гобокене (самый большой вокзал в мире) были наполнены несметной толпой, желавшей хоть издали взглянуть на туннельный поезд, который стоял, готовый к отходу. Он был серого цвета, весь из стали, и состоял из шести вагонов, ярко освещенных. Счастливцы, стоявшие впереди, могли заглянуть в роскошные салон-вагоны. Предполагали, что Этель примет участие в этой первой поездке через туннель, так как, несмотря на предлагавшиеся баснословные суммы, пассажиры на этот поезд взяты не были. Без четверти двенадцать были опущены железные шторы вагонов. Напряжение толпы возрастало с каждой минутой. Без десяти двенадцать четыре инженера вошли в моторный вагон, напоминавший своим видом торпедную лодку с двумя огромными глазами впереди. Аллан должен был появиться с минуты на минуту…

Аллан приехал без пяти двенадцать. Когда он вошел на перрон, его встретили громовыми приветствиями!..

Аллан начал строить туннель молодым человеком, а теперь он стоял здесь с белыми как снег волосами, изможденный, с бледными, дряблыми щеками и детски наивными серо-голубыми глазами. С Алланом вошли Этель и маленький Мак. Сзади них плелся маленький сгорбленный человек в пальто с поднятым воротником и надвинутой низко на лоб большой дорожной шапкой. Он был ростом не выше маленького Мака, и в толпе его сочли за чернокожего грума… Это был Ллойд… Мумия, ростом в один метр, подала руку Этель и маленькому Маку и осторожно взобралась в вагон…

Ллойд ехал в первом поезде. Не император или король, не президент, но великая держава Ллойд – Деньги были первым пассажиром этого необычайного поезда!..

Этель осталась с мальчиком на перроне. Она привела маленького Мака, чтобы он был свидетелем великой минуты. Аллан попрощался с сыном и женой, и Этель сказала:

– Well, good bye, Mac! I hope you will have a nice trip![59]

Регуляторы начали вертеться, и тотчас же зала наполнилась свистящим жужжанием. Когда число оборотов достигло определенного уровня, прикрепления, державшие поезд, автоматически отделились, и поезд двинулся при восторженных криках собравшихся. Прожекторы бросили свои бледные конусы света на Гобокен, Нью-Йорк и Бруклин. Сирены пароходов в доках, в Гудзоне, в Ист-Ривере загудели, телефоны зазвенели, телеграф усиленно заработал. Ликование всего мира сопровождало Аллана в его сказочном путешествии. В одно и то же время на пять минут прекратилась работа на всех предприятиях мира. Винты всех пароходов, находившихся в море, перестали вертеться, свистки и сирены всех поездов и пароходов засвистели и загудели в честь Аллана…

Труд приветствовал дело Аллана!..

Старый Ллойд приказал себя раздеть и лег в постель.

Поезд мчался…

В отелях в десять часов вечера обедали тысячи людей и оживленно говорили о предстоящем первом отправлении туннельного поезда. Играли оркестры. Возбуждение всё возрастало. Все были наэкзальтированы. Туннель называли «величайшим творением человека во все времена». «Мак Аллан создал эпос из железа и электричества…» Его самого именовали «Одиссеем современной техники» за всё то, что он перенес в течение двадцатипятилетнего строительства туннеля…

Без десяти минут двенадцать появились освещенные экраны эдисоновской компании, на которых было начертано: «Тише!»

Тотчас же в зале воцарилась полная тишина и заработал телекинематограф. Во всех городах мира увидели в один и тот же момент вокзал Гобокена, черный от массы людей. Затем показался огромный туннельный поезд. Увидели, как Аллан прощается с Этель и сыном, а публика машет шапками. Поезд двигается… Среди собравшихся в отеле поднялось неописуемое ликование, длившееся несколько минут. Вскакивали на столы! Сотни бокалов из-под шампанского были брошены на пол и разбиты! Музыканты заиграли туннельную песню: Three cheers and a tiger for him!.. Но шум был так велик, что никто не слышал ни одного звука!..

На экране появилась надпись: «Двадцать пять портретов». Аллан в то время, как он начинал постройку, и Аллан теперь. Это вызвало новую бурю восторгов. Появились портреты инженеров Гобби, Штрома, Гарримана, Бермана, Сама Вульфа, Толстого Мюллера и, наконец, Ллойда… Затем показали знаменитый туннельный фильм. Начинался он с собрания на крыше отеля «Атлантик» и первого удара заступом, и затем, в течение ночи, мелькали, с небольшими перерывами, картины, изображавшие постепенное развитие туннеля. И сколько раз ни появлялся на экране Аллан, публика в зале неизменно восторженно приветствовала его!.. Долгий фильм этот демонстрировал катастрофу и стачку. Снова показан был Аллан, произносивший через мегафон речь перед рабочими (часть этой речи была даже передана фонографом). Затем процессия рабочих и пожар дворца синдиката…

В час ночи появилась на экране телеграмма:

«Аллан въехал в туннель. Неописуемый восторг толпы. В давке пострадало много людей…»

Фильм продолжал развертываться, но через каждые полчаса он прерывался телеграммами:

«Аллан проезжает сотый километр… двухсотый… Аллан на минуту останавливается…»

Никто уже не следил за фильмом. Все высчитывали, кричали, держали пари. Прибудет ли Аллан в Бермуды в назначенное время? Первая поездка Аллана приобретала характер скачки. Это была скачка электрического поезда, состязание на скорость – и ничего больше. Дьявол рекордов властвовал над всеми. В первый час пути Аллан побил рекорд, установленный для электрических поездов, превзойдя скорость поезда «Берлин – Гамбург». Во второй час он сравнился в скорости с летательными аппаратами, а в третий – уже превзошел установленный и для них мировой рекорд!..

В пять часов всеобщее напряжение достигло крайней степени.

На экране появилась картина, переданная телекинематографическим способом, изображавшая залитую солнцем станцию на Бермудских островах; она кишит людьми, и все глаза устремлены в одном направлении. В пять часов двенадцать минут показывается, как бы всплывая на поверхность, серый туннельный поезд и останавливается у станции. Аллан выходит, разговаривает со Штромом и вместе с ним снова садится в поезд. Через пять минут поезд отправляется дальше…

На экране – телеграмма:

«Аллан прибыл в Бермуды с опозданием на две минуты…»

Часть участников банкета отправилась домой, но большинство остались в отеле. Они бодрствовали сутки, чтобы иметь возможность следить за поездкой Аллана. Многие заняли в отеле номера и прилегли ненадолго, приказав немедленно разбудить себя, «если что-нибудь случится». На улицах уже продавались экстренные прибавления газет…

Аллан находился в пути…

Поезд мчался через штольни, стены которых звучали и гремели на многие мили позади. На извилинах пути поезд кренился в сторону, точно искусно построенная веселенькая яхта, и снова выпрямлялся, будто плыл под парусами. Он поднимался вверх на подъемах так же равномерно, как летательный аппарат, – точно взлетая!.. Огни в темном туннеле казались прорывами во мраке, сигнальные фонари сверкали, как разноцветные звезды, а огни станций проносились мимо, точно метеоры!.. Туннельные служащие (скрытые за железными дверями станции) – крепкие люди, пережившие великую октябрьскую катастрофу с сухими глазами, – теперь плакали от радости, когда промчался первый туннельный поезд, уносивший «старого Мака»!..

Ллойд велел разбудить себя в восемь часов. Он встал, принял ванну, позавтракал и закурил сигару. Он смеялся, потому что ему всё здесь нравилось… Наконец-то никто не мешал ему, наконец-то он находился вдали от людей, в таком месте, куда никто не мог прийти!.. Иногда он прогуливался по своему ярко освещенному вагону, состоявшему из двенадцати комнат, наполненных чистым озонированным воздухом. В девять часов ему телефонировала Этель, и он говорил с нею минут десять. («Не кури много, папа!» – сказала ему Этель.) Затем он прочел телеграммы…

Вдруг поезд остановился. Это была большая станция в «Горячей штольне». Ллойд заглянул в слуховое окошечко и увидал группу людей, среди которых стоял Аллан…

Ллойд пообедал, выспался. Поезд снова остановился. Окна его салона были открыты: он увидал сквозь стекла синее море, а с другой стороны в окно же виднелась несметная восторженно кричавшая толпа. Азора! Его слуга сообщил ему, что они прибыли с опозданием на сорок минут, потому что в одном из резервуаров с маслом оказалась течь…

Железные занавеси снова были опущены. Поезд нырнул в глубину. Старый, весь высохший маленький Ллойд засвистал от удовольствия, чего он не делал уже в течение двадцати лет…

Начиная от Азор поезд вел Штром. Он пустил полный ток и увеличил скорость до 259 километров в час! Инженеры встревожились, но Штром, лишившийся волос на голове вследствие страшно высокой температуры в штольне, где он работал, всё же не расстроил своей нервной системы и не потерял выдержки: он не позволил никому вмешиваться в свои решения!

– Было бы позорно, если бы мы опоздали! – сказал он.

Поезд помчался с такой быстротой, что временами казалось, будто он стоит неподвижно; огни фонарей мелькали в темноте, точно искры.

Финистерра!..

В Нью-Йорке опять наступила ночь. Отели были переполнены. Волнение достигло высшей точки, когда телеграммы сообщили, с какой скоростью мчится поезд. Наверстает ли эта скорость опоздание или нет? Пари достигли безумных сумм!..

Последние пятьдесят километров поезд вел Аллан.

Он не спал двадцать четыре часа, но благодаря возбужденному состоянию всё еще держался на ногах. Бледный и истомленный, он был скорее задумчив, нежели радостен; мысли вихрем проносились в его мозгу…

Скоро поезд должен был прибыть на место. Считались уже километры и секунды. Сигнальные фонари пронеслись мимо… Поезд начал подниматься…

Вдруг белый, резкий свет ослепил Аллана! День ворвался к ним. Аллан остановил поезд…

Они прибыли в Европу с опозданием на двенадцать минут…

Сноски

1

Сюда! Сюда! – Здесь и далее – примеч. переводчика.

2

Хорошо.

3

Разве вы этого не знали, дорогая?

4

…деточка? И ты, старина?

5

Смертельно скучно!

6

Как вы поживаете?

7

Торжественно, сдержанно.

8

Спи, спи.

9

Продолжай, Мак!

10

Ну, теперь ты, дружище!

11

Уолл-стрит – улица в Нью-Йорке, где находится биржа и сосредоточены все главные банки.

12

Прекратите вашу чепуху!

13

Подавись я шляпой…

14

Вы молодец.

15

Благодарю.

16

Дешевый трактир.

17

Ну что, как поживаешь, старый приятель? Хорошо?

18

Огромный океанский пароход «Титаник» водоизмещением 45 000 тонн 15 апреля 1912 года столкнулся во время своего первого рейса из Ливерпуля в Нью-Йорк с ледяной горой и потонул в несколько минут. На нем погибло 1645 человек.

19

Подготовительные выемки земли при начале работ по прорытию туннелей.

20

– Пустяки!.. Величайший обман в мире!..

21

Как поживаете?

22

Стоп, мой мальчик!

23

Хорошо!

24

Пустяки!

25

Три раза «ура» и еще раз «ура» в честь Мака!

26

Компания чугунно-плавильных заводов.

27

Доброе утро, японец!

28

Да благословит вас бог.

29

Amico – друг.

30

Жена Мака и его маленькая девочка!

31

Продолжайте!

32

По-французски: «Спасен!»

33

Со мной всё благополучно.

34

Японцев.

35

Эй, ты! Убирайся вон!

36

Берегите ваши рубашки, ребята!

37

Стихийными силами.

38

Прощайте!

39

Глупости!

40

О, мой бог, да…

41

«Две девушки были в деревне – два цветка. Обе жаждали счастья. Одну повели к алтарю, другую привезли на кладбище»

42

Выпил лишнее?

43

«Самоубийство банкира Вульфа! Подробности о самоубийстве Вульфа!»

44

Поднимай, мальчик.

45

Довольно с вас, сумасшедший!

46

Молчите и уходите!

47

Молчите!

48

Я рад, что смог вытащить вас, Мак!

49

Благодарю, Билл!

50

Троекратное «ура» Маку!

51

Надеюсь, вам будет хорошо. Преданная вам, Этель Ллойд.

52

…тюрьмы! Нет, сэр!

53

Только подождите немного!

54

Мой дорогой папочка…

55

Как вы поживаете?

56

Старый седой Мак.

57

Как вы поживаете, Мак?

58

У нас всё хорошо!

59

Ну, Мак, прощай! Надеюсь, ты совершишь приятную поездку!

Content

Бернгард Келлерман
Туннель

Замковый камень утопии

Туннель

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть шестая

1

2

3

4

5

6

Заключение

Сноски