Сьерра Симоне

Исповедь

Copyright notice for PRIEST shall read

© 2015 Sierra Simone

Published by arrangement

with Folio Literary Management, LLC

© Ковалева Е., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

От автора

Большую часть своей жизни я была верующей католичкой и, хотя больше ею не являюсь, по-прежнему испытываю глубочайшее уважение к католической церкви. В то время как город Уэстон действительно существует (и он очарователен), церковь Святой Маргариты и отец Белл являются плодом моего воображения. И все же этот роман о католическом священнике, который влюбился. В книге будет секс, много секса и определенно немного богохульства (удовольствия ради).

Вас предупредили.

Пролог

Существует много правил, которые нельзя нарушать католическому священнику.

Священник не может жениться. Священник не может отказаться от своей паствы. Священник не может подвергать сомнению святую веру своих прихожан в него.

Правила, которые кажутся такими очевидными. Правила, о которых я вспоминаю каждый раз, завязывая пояс священника. Правила, которым я клянусь следовать, надевая казулу[1] и поправляя свою столу[2].

Я всегда соблюдал правила.

Пока не встретил ее.

Меня зовут Тайлер Ансельм Белл. Мне двадцать девять лет. У меня имеется степень бакалавра по древним языкам, и я магистр богословия. Я назначен в этот приход с тех пор, как три года назад был возведен в сан священника, и мне здесь нравится.

Несколько месяцев назад я нарушил свой обет безбрачия на алтаре собственной церкви, и, да поможет мне Бог, я не против сделать это снова.

Я – священник, и это – моя исповедь.

I

Ни для кого не секрет, что покаяние – наименее популярное таинство. У меня было много теорий относительно причин этого: гордость, стеснительность, утрата духовной свободы. Но преобладающей среди них на данный момент была эта гребаная исповедальня.

Я возненавидел ее, как только увидел: нечто устаревшее и громоздкое, сохранившееся еще со смутных времен до Второго Ватиканского собора. Я помню, в детстве в моей церкви в Канзас-Сити исповедальня представляла собой чистую, светлую, уютную комнатку с удобными креслами и высоким окном, выходившим в церковный сад.

Но эта кабинка – прямая противоположность той комнаты: тесная и формальная, изготовленная из темного дерева и украшенная вычурной лепниной. Я не страдаю клаустрофобией, но эта будка вполне способна вызвать боязнь замкнутых пространств. Сложив руки, я возблагодарил Бога за полученные пожертвования во время последнего сбора. Еще десять тысяч долларов – и мы сможем отремонтировать церковь Святой Маргариты в Уэстоне, штат Миссури, превратив ее в нечто напоминающее современную церковь. Больше никаких имитирующих дерево панелей. Никакой красной ковровой дорожки, которая, стоило бы признаться, неплохо скрывает винные пятна, но создает давящую атмосферу. Вместо этого здесь будут окна, много света и современность. Меня назначили в этот приход из-за его болезненного прошлого… И моего тоже. Для того чтобы забыть его, одного ремонта здания недостаточно, но я намеревался показать своим прихожанам, что церковь способна меняться: расти, развиваться в ногу со временем.

– Мне нужно покаяться, святой отец?

Я снова отвлекся. Что скрывать, есть у меня такой недостаток. И я ежедневно молился о том, чтобы от него избавиться (когда вспоминал об этом).

– Не думаю, что это необходимо, – ответил я.

Хотя сквозь декоративную ширму почти ничего невозможно было рассмотреть, я сразу же узнал исповедующегося, как только он вошел в кабинку. Роуэн Мерфи – мужчина средних лет, который преподавал математику и любил слушать разговоры полицейских, подключившись к их специальной частоте. В течение месяца он был моим единственным верным исповедующимся, и его грехи варьировались от зависти (директор школы отдал штатную должность другому учителю математики) до непристойных мыслей (администратор спортзала в Платт-Сити). Конечно, я знал, что некоторые священнослужители по-прежнему следовали старым канонам покаяния, но сам я не придерживался принципа «Прочитай два раза молитву Деве Марии и позвони мне утром». Основание грехов Роуэна крылась в его нетерпеливости и бездействии, и никакие молитвы по четкам не смогли бы изменить положение дел, пока он сам не устранил бы первопричину.

Я знаю по собственному опыту.

И, кроме того, Роуэн мне действительно нравился. Он был необычайно забавным и относился к тому типу людей, которые предоставляют автостопщикам свой диван для ночлега, а потом следят за тем, чтобы те отправились в путь с рюкзаком, полным еды, и с новым одеялом. Я хотел, чтобы он был счастлив, чтобы нашел себя. Хотел, чтобы он направил все свои добродетели на создание более полноценной жизни.

– Никакого покаяния, но у меня для тебя небольшое задание, – продолжил я. – Подумай о своей жизни. Твоя вера сильна, но отсутствует цель в жизни. Какие еще увлечения у тебя есть помимо церкви? Что заставляет тебя каждое утро вставать с постели? Что придает смысл твоим повседневным действиям и помыслам?

Роуэн не ответил, но я слышал его дыхание. Он задумался.

Прочитав заключительные молитвы, я благословил Роуэна, и он отправился обратно в школу, где должен был провести остаток дня. И поскольку его перерыв на обед почти закончился, то и мои часы, отведенные на принятие исповеди, – тоже. Я взглянул на экран телефона, чтобы быть уверенным, и уже собирался выйти, как услышал что кто-то открыл дверь в исповедальню и устроился напротив меня. Подавив вздох, я снова сел. Сегодня у меня выдался на редкость свободный день, и я с нетерпением ждал его. Никто, кроме Роуэна, никогда не приходил на исповедь. Никто. И в тот единственный раз, когда я надеялся пораньше освободиться и насладиться прекрасной погодой…

«Сосредоточься», – велел я себе.

Кто-то откашлялся. Женщина.

– Я… э-э-э… никогда прежде этого не делала. – Ее голос можно было сравнить с лунным светом: такой же тихий и манящий.

– А, – улыбнулся я. – Новичок.

Мои слова заставили ее негромко рассмеяться.

– Да, думаю, что так. Я только в фильмах такое видела. Сейчас мне полагается сказать: «Простите меня, святой отец, ибо я согрешила»?

– Почти. Сначала мы совершаем крестное знамение. Во имя Отца, Сына и Святого Духа… – Я слышал, как она повторяет эти слова за мной. – А теперь скажи, сколько времени прошло с твоей последней исповеди, которая была…

– Никогда, – закончила она за меня. Женщина казалась молодой, но не юной. Моей ровесницей, возможно, чуть моложе. А ее голос звучал по-городскому суетливо и без акцента, в нем отсутствовала та самая тягучесть, которая присуща местному населению сельской части Миссури. – Я… э-э-э… увидела церковь, когда была на винодельне через дорогу. Хотела… ну, есть кое-что, что не дает мне покоя. Я никогда не отличалась особой религиозностью, но подумала, что, может быть… – она на минуту замолчала, а потом резко вздохнула: – Глупая была идея, я такая дура. Мне лучше уйти.

Послышалось, как она встала.

– Стой, – велел я и сам себе поразился. Никогда раньше не указывал другим, что делать, в такой манере. Вернее, теперь уже больше не указывал.

«Соберись».

Она села, был слышен шелест сумки в ее руках.

– Ты не дура, – сказал я более мягким голосом. – Это не какое-то там соглашение. И этим ты не даешь обещания посещать мессу каждую неделю до конца своей жизни. Сейчас можно быть услышанной. Мной… Богом… Возможно, даже самой собой. Ты пришла сюда потому, что искала эту возможность, и я могу тебе ее дать. Так что, пожалуйста, останься.

Она сделала глубокий вдох.

– Просто я… то, что меня тяготит, не знаю, должна ли я кому-либо об этом рассказывать. Тем более вам.

– Потому что я мужчина? Тебе было бы комфортнее поговорить сначала с женщиной-мирянкой?

– Нет, дело не в том, что вы мужчина. – Я услышал улыбку в ее голосе. – А в том, что вы священник.

Я решил высказать предположение.

– А то, что тебя тяготит, имеет плотскую природу?

– Плотскую. – Она засмеялась, ее смех был похож на нежную, чувственную мелодию. Внезапно я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, как выглядит эта женщина: светлая ли у нее кожа или загорелая, стройная ли она или обладает пышными формами, какие у нее губы – нежные или пухлые?

Нет, я должен был сосредоточиться. И не на том, что ее голос невольно заставил меня почувствовать себя больше мужчиной, нежели священником.

– Плотскую, – повторила она. – Звучит как какой-то эвфемизм.

– Ты можешь выражаться максимально расплывчатыми фразами. Наш разговор не должен тебя смущать.

– Эта перегородка помогает, – призналась она. – Проще, когда вас не видно, ну, знаете, в вашем церковном облачении и все такое, пока я говорю. – Теперь уже я рассмеялся.

– К твоему сведению, мы не носим церковные одеяния постоянно.

– Правда? Значит, это мои фантазии. Что же на вас тогда надето?

– Черная рубашка с длинными рукавами и белым воротничком. Думаю, тебе известен такой стиль. Ты видела его по телевизору. И джинсы.

– Джинсы?

– Настолько шокирующе?

Я услышал, как она прислонилась к стенке кабинки.

– Немного. Словно вы настоящий человек.

– Только по будням, между девятью и пятью часами.

– Хорошо, я рада, что вас не заставляют в течение недели носить официальное облачение или типа того.

– Попытки были. Слишком сильно потею. – Я замолчал. – И, если это поможет, обычно я ношу брюки.

– Это уже более походит на священника. – Последовала долгая пауза. – Что, если… К вам когда-нибудь приходили люди, которые совершали по-настоящему плохие поступки?

Я тщательно обдумал свой ответ.

– Мы все грешники в глазах Господа. Даже я. Смысл не в том, чтобы заставить тебя чувствовать вину или классифицировать величину твоего греха, а в том…

– Не надо меня кормить этим богословским дерьмом, – резко перебила она. – Я задала вам конкретный вопрос. Я совершила нечто ужасное. Очень плохое. И я не знаю, что будет дальше.

На последнем слове ее голос дрогнул, и впервые с тех пор, как я был рукоположен, у меня возникло острое желание подойти к другой стороне кабинки и заключить исповедующуюся девушку в свои объятия. Что было бы возможно в более современной исповедальне, но в этой древней «будке смерти», скорее всего, насторожило бы и было бы совершенно неудобно.

Но в ее голосе послышались настоящее страдание, неуверенность и смятение. И я хотел сделать для нее что-то хорошее.

– Мне нужно знать, что все будет хорошо, – тихо продолжила она. – Что я смогу научиться жить с этим.

Резкая боль сжала мне грудь. Как часто я шептал в потолок своего приходского дома эти же самые слова, лежа в кровати без сна и задаваясь вопросом, какой могла бы быть моя жизнь. «Мне нужно знать, что все будет хорошо».

Разве не этого все мы хотим? Разве не об этом молчаливо кричат наши истерзанные души?

Заговорив снова, я не стал утруждать себя обычными заверениями и духовными банальностями. Вместо этого я честно ответил:

– Я не знаю, все ли будет хорошо. Ты можешь думать, что сейчас находишься на самом дне, а потом однажды посмотришь наверх и поймешь, что все стало намного хуже. – Я опустил взгляд на свои руки – этими руками я достал свою старшую сестру из петли, на которой она повесилась в гараже наших родителей. – Возможно, ты никогда не сможешь встать утром с постели с такой уверенностью. Этот момент, когда все хорошо, может никогда не наступить. Все, что ты можешь сделать, – это попытаться найти новое душевное равновесие, новую отправную точку. Найди любовь, которая еще осталась в твоей жизни, и крепко держись за нее. И однажды мир вокруг станет менее серым и унылым. Однажды ты, возможно, поймешь, что снова живешь и эта жизнь приносит тебе счастье.

Слышал ее учащенное, прерывистое дыхание, как будто она пыталась сдержать слезы.

– Я… Спасибо, – произнесла она. – Спасибо вам.

Теперь я уже не сомневался, что она плачет. Слышал, как она вытаскивает бумажные салфетки из коробки, поставленной в кабинку именно для этой цели. Я мог уловить только незначительные движения сквозь ширму, едва уловимые намеки на ее блестящие темные волосы и, возможно, бледное лицо.

Воистину низменная и безбожная часть меня по-прежнему хотела услышать ее признание не для того, чтобы дать ей более конкретные наставления и заверения, а чтобы точно узнать, в каких плотских грехах хотела покаяться эта девушка. Я хотел услышать, как она шепчет об этих непристойностях своим хриплым голосом, заключить ее в свои объятия и смахнуть поцелуями каждую слезинку.

Боже, как я желал прикоснуться к ней.

Что, черт возьми, со мной не так? За последние три года я не испытывал такого страстного влечения ни к одной женщине. И я ведь даже не видел ее лица. Я даже не знал ее имени.

– Мне пора идти, – повторила она. – Спасибо вам за ваши слова. Они… попали в самую точку. Спасибо.

– Подожди… – сказал я, но дверь кабинки распахнулась, и девушка исчезла.

Весь день я думал о своей таинственной кающейся грешнице. Я думал о ней, когда готовил пастырское наставление к воскресной мессе. Я думал о ней, когда проводил библейские занятия для мужчин и когда читал молитвы перед сном. Я вспоминал проблеск ее темных волос, ее хриплый голос. В ней было что-то такое… Но что именно? Приняв сан священнослужителя, я вовсе не превратился в труп – я по-прежнему в значительной степени оставался мужчиной. Мужчиной, которому очень нравилось трахаться, до того как он услышал зов Божий.

И я, конечно, все еще обращал внимание на женщин, но довольно умело сдерживал свои сексуальные позывы. В последние несколько лет обет безбрачия все больше становился спорным догматом священства, но я по-прежнему тщательно его соблюдал, особенно в свете того, что случилось с моей сестрой и что произошло с этим приходом до того, как я был назначен сюда.

Чрезвычайно важно было, чтобы я был идеалом сдержанности и внушал доверие. А значит, когда дело касалось секса, мне нужно было быть невероятно осмотрительным как публично, так и в частном порядке.

Поэтому вопреки тому, что остаток дня ее хриплый смех эхом отдавался в моих ушах, я решительно и намеренно отгонял воспоминания о ее голосе и продолжал выполнять свои обязанности. Единственным исключением было то, что я лишний раз или два помолился по четкам за эту женщину, вспоминая ее мольбу о помощи: «Мне нужно знать, что все будет хорошо».

Я надеялся, что, где бы она ни была, Бог был с ней, утешая ее точно так же, как утешал меня столько раз.

Я провалился в сон, сжимая в кулаке четки, словно они были амулетом, защищающим от непрошеных мыслей.

* * *

В моем небольшом, доживающем свой век приходе обычно раз-другой в месяц проходят похороны, четыре или пять свадеб в год, месса почти каждый день, а по воскресеньям – более одного раза. Три дня в неделю я провожу занятия по изучению Библии, один вечер в неделю помогаю молодежной группе, и каждый день, за исключением четверга, принимаю прихожан. Также каждое утро я пробегаю несколько миль и заставляю себя прочитать пятьдесят страниц чего-нибудь, совершенно не связанного с церковью или религией.

Ах да, еще я провожу много времени на форуме, посвященном «Ходячим мертвецам» на «Реддит»[3]. Слишком много времени. Прошлой ночью я не спал до двух часов, споря с каким-то задротом о том, можно ли убить зомби с помощью позвоночника другого зомби.

Чего, разумеется, сделать нельзя, учитывая скорость гниения их костей.

Суть в том, что у меня как священнослужителя в тихом городке Среднего Запада довольно насыщенный график, поэтому вполне можно понять мое удивление, когда на следующей неделе эта женщина вернулась в мою исповедальню.

Роуэн только что ушел, я тоже собирался покинуть кабинку, когда услышал, как открылась соседняя дверь и кто-то скользнул внутрь. Я предположил, что, возможно, это вернулся Роуэн: такое уже случалось, когда он вдруг вспоминал об очередном проступке, о котором забыл мне исповедаться.

Но нет, это был тот самый узнаваемый голос с хрипотцой, который вдохновил меня на дополнительные молитвы на прошлой неделе.

– Это снова я, – сказала женщина и нервно рассмеялась: – Э-э-э, не католичка.

Я ответил более низким, чем мне хотелось бы, голосом, слова прозвучали отрывисто. Таким тоном я уже давно не разговаривал ни с одной женщиной.

– Я тебя помню.

– Правда? – Она казалась немного удивленной, словно не ожидала, что я на самом деле ее запомню. – Хорошо, я полагаю.

Она немного передвинулась, и сквозь ширму мне удалось разглядеть женские очертания: темные волосы, белую кожу, мимолетный намек на красную помаду.

Я тоже слегка наклонился, неосознанно. Мое тело внезапно стало ко всему чрезвычайно чувствительным: к сшитым на заказ брюкам (подарок моих братьев-бизнесменов), жесткость деревянной скамейки, воротник, который вдруг стал невероятно тугим, я бы сказал, даже удушающим.

– Вы ведь отец Белл? – спросила она.

– Да.

– Я видела вашу фотографию на интернет-сайте. На прошлой неделе я подумала, что, может, было бы лучше узнать ваше имя и как вы выглядите. Ну, знаете, чтобы представлять, что разговариваешь с человеком, а не с разделяющей нас стеной.

– И помогло?

Она колебалась.

– Не очень. – Но она не стала вдаваться в подробности, а я решил не давить, главным образом потому, что пытался отвлечься от потока немыслимых желаний, переполнивших мой разум.

«Нет, ты не можешь спрашивать ее имя».

«Нет, ты не можешь открыть дверь, чтобы увидеть ее лицо».

«Нет, ты не можешь требовать, чтобы она исповедалась только в своих плотских грехах».

– Ты готова начать? – спросил я, стараясь вернуть свои мысли к насущному вопросу – к исповеди.

«Следуй сценарию, Тайлер».

– Да, – прошептала она. – Да, я готова.

II

Поппи

– Так вот, у меня есть работа. Вернее сказать, была, потому что сейчас я занимаюсь кое-чем совершенно другим. Но еще месяц назад я работала в одном месте, которое можно было бы считать… греховным. Думаю, это как раз подходящее слово, хотя я никогда не чувствовала себя грешницей, работая там. Наверное, вы полагаете: именно поэтому я здесь, и в какой-то степени так оно и есть, но на самом деле мне кажется, я должна исповедаться, так как не чувствую, что обязана сознаваться в содеянном. В этом есть хоть какой-то смысл? Вероятно, я должна чувствовать себя ужасно из-за того, что делала и как зарабатывала деньги, но ничего подобного не чувствую и прекрасно понимаю, что это неправильно.

Кстати, я не проститутка, если вы об этом подумали.

Знаете, за что еще я чувствую себя виноватой? За то, что тратила впустую чужие время и деньги. В частности, моих родителей. Да и вас это тоже касается. Я вас совсем не знаю, но при этом отвлекаю от дел и заставляю выслушать всю эту гребаную чушь, тем самым понапрасну используя ваше время и деньги церкви.

Видите? Где бы я ни появилась, я все порчу.

Отчасти проблема в том, что во мне всегда присутствовала эта частичка, а может, не частичка, а целый слой, знаете, как кольца у дерева. И куда бы я ни отправилась, чем бы ни занималась, всегда чувствовала ее присутствие. Это мешало моей старой жизни в Ньюпорте и не особо помогло в моей новой в Канзас-Сити, и сейчас я понимаю, что несчастлива. Так что это значит? Значит ли это, что мне нигде не найти счастья? Что я обречена на одиночество, что мне суждено нести бремя паршивой овцы из-за демона внутри меня?

Забавно, но мне кажется, есть еще другая, тайная жизнь, предложенная мне, в которой я могу выпустить этого демона на свободу и позволить ему поглотить меня. Но цена – это остальная часть меня. Словно Вселенная, или Бог, говорит мне, что я могу поступать по-своему, но в ущерб своему самоуважению и независимости, потеряв возможность стать тем человеком, которым хочу быть. С другой стороны, какова цена выбранного мной пути? Я сбежала в маленький городок и провожу свои дни на работе, которая мне не нравится, а ночи – в одиночестве. Я сохранила чувство собственного достоинства, делаю добрые дела, но позвольте мне сказать, святой отец – добрыми делами постель ночью не согреть. И меня переполняет ужасное отчаяние из-за того, что я не могу иметь и то и другое, но очень этого хочу.

Я мечтаю о хорошей жизни, хочу любви и романтики. Но меня воспитали так, чтобы я считала одно никчемным, а другое – отвратительным. И как бы ни старалась, я не могу отделаться от мысли, что Поппи Дэнфорт стала синонимом никчемности и отвращения, хотя я сделала все возможное, чтобы избавиться от этого чувства…

* * *

– Возможно, нам стоит продолжить наш разговор на следующей неделе.

Произнеся последнюю фразу, она долго молчала и прерывисто дышала. Мне не нужно было заглядывать в ее кабинку, чтобы понять, что она едва сдерживается, и если бы мы находились в современной исповедальне, я мог бы взять ее за руку, коснуться плеча или сделать что-нибудь другое. Но сейчас я способен был лишь предложить слова утешения и чувствовал, что в настоящий момент она уже перестала их воспринимать.

– Ой, хорошо. Я… отняла у вас слишком много времени? Простите меня, я как-то не привыкла к правилам.

– Ничего страшного, – тихо отвечаю я. – Но тебе не кажется, что лучше начать с малого?

– Да, – пробормотала девушка. Я слышал, как она собирает свои вещи и открывает дверь, продолжая говорить: – Да, полагаю, вы правы. Так что… никакого покаяния или чего-то еще, что я должна сделать? На прошлой неделе я гуглила «исповедь», и там говорилось, что иногда требуется покаяние, например, прочитать молитву Деве Марии или что-то еще.

Немного поразмыслив и решив, что проще будет объяснить понятия покаяния и раскаяния, глядя ей в глаза, а не через эту дурацкую перегородку, я тоже вышел из кабинки и замер как вкопанный.

Ее голос был сексуальным, а смех – еще сексуальнее. Но они не шли ни в какое сравнение с ней самой.

У нее были длинные темные, почти черные волосы и очень бледная кожа, подчеркнутая ярко-красной помадой на губах. Своими тонкими чертами лица с высокими скулами и большими глазами она напоминала девушек из глянцевых журналов. Но больше всего меня привлек рот: полные, слегка приоткрытые губы. Два передних зуба выделялись немного больше остальных – такой вот недостаток, но почему-то он придавал ей еще больше сексуальности.

И, прежде чем смог остановить себя, я подумал:

«Хочу погрузить свой член в этот ротик».

«Хочу, чтобы с этих губ срывалось мое имя».

«Хочу…»

Я бросил взгляд на распятие, расположенное в передней части церкви.

«Помоги мне, – помолился я про себя. – Это одно из твоих испытаний?»

– Отец Белл, – позвала девушка.

Я сделал глубокий вдох, прошептав про себя еще одну молитву, чтобы она не заметила, что все мое внимание приковано к ее губам… или что шерстяные брюки внезапно стали мне тесноваты в области ширинки.

– Думаю, сейчас нет никакой нужды в покаянии. На самом деле я считаю, что твое возвращение сюда для дальнейшего разговора само по себе является небольшим актом раскаяния. Ты так не думаешь?

Легкая улыбка коснулась ее губ, и мне захотелось целовать ее до тех пор, пока она не прижмется ко мне, умоляя овладеть ее телом.

«Срань господня, Тайлер. Какого хрена?»

Мысленно я прочитал молитву Деве Марии, пока девушка поправляла ремешок своей сумочки на плече.

– Возможно, увидимся на следующей неделе?

Черт побери, способен ли я действительно пройти через это снова спустя неделю? Но потом я вспомнил ее слова, пропитанные болью и душевным смятением, и снова испытал дикое желание утешить ее. Дать ей своего рода покой, искру надежды и энергии, которыми она могла бы наполнить свою новую полноценную жизнь.

– Конечно. С нетерпением жду нашей встречи, Поппи. – Я не собирался произносить ее имя, тем более таким голосом, от которого раньше женщины падали на колени и тянулись к поясу моих брюк, мне даже не приходилось просить их об этом. Но все же я сделал это.

И ее возбуждение отозвалось пульсацией в моем члене. Ее глаза расширились, черные зрачки заполнили почти всю радужную оболочку, а на шее затрепетала венка. Мало того, что меня самого тянуло к ней, о чем свидетельствовала реакция моего тела, она сама тоже чувствовала влечение ко мне.

Все это только ухудшило ситуацию, потому что теперь лишь тонкая грань моего самоконтроля удерживала меня от того, чтобы перегнуть ее через скамью и отшлепать по кремово-белой заднице за то, что она возбуждала меня вопреки моему желанию, заставляла думать о своих греховных губах, в то время как я должен был молиться о ее вечной душе.

Я прочистил горло. Единственное, что помогло мне сохранить спокойствие в голосе, – это три года твердой дисциплины.

– И просто чтобы ты знала…

– Д-да? – спросила девушка, закусив пухлую нижнюю губу.

– Тебе необязательно приезжать сюда из самого Канзас-Сити, чтобы исповедаться. Я уверен, любой священник там будет рад выслушать тебя. Мой собственный исповедник, отец Брэйди, довольно хорош в этом, и он живет в центре Канзас-Сити.

Она слегка склонила голову набок, словно маленькая пташка.

– Но я больше не живу в Канзас-Сити. Я живу здесь, в Уэстоне.

«Твою ж мать!»

* * *

Вторники, черт бы их побрал.

Я отслужил раннюю утреннюю мессу в почти пустой церкви, на которой присутствовали лишь две старушки в шляпах и Роуэн, а затем отправился на пробежку, мысленно перечисляя все дела, запланированные на сегодня. Я собирался составить информационный пакет для нашей молодежной группы, которая хотела отправиться в поездку следующей весной, а также подготовиться к проповеди на этой неделе.

Уэстон – город отвесных утесов. Его рельеф состоит из полей, спускающихся к реке Миссури, перемежающихся невероятно крутыми холмами, – просто «райское наслаждение» для пробежек, но отличная возможность прояснить мысли. Преодолев первые шесть миль, я взмок от пота и тяжело дышал. Сделал музыку громче, чтобы голос Бритни заглушил все остальное.

Я завернул за угол, на главную улицу города, тротуары в основном были безлюдны. В будний день мало кто прогуливался по антикварным магазинам и художественным лавкам. Мне навстречу попалась лишь одна пожилая пара, от которой я успел увернуться, преодолевая крутой подъем дороги. Бедра и икроножные мышцы ныли от напряжения, пот стекал по шее, плечам и спине, волосы промокли, а каждый вдох казался наказанием. Да еще и утреннее солнце палило вовсю, окатывая мое тело волнами августовской жары, поднимающейся от асфальта.

Но мне это нравилось.

Все проблемы отошли на второй план: предстоящий ремонт церкви, проповеди, которые мне нужно было написать, Поппи Дэнфорт.

Особенно Поппи Дэнфорт. Прежде всего – она и осознание того, что сама мысль о ней меня возбуждала.

Я немного ненавидел себя за то, что произошло вчера. Она явно была хорошо образованной, умной и интересной женщиной и обратилась ко мне за словами помощи, несмотря на то что не являлась католичкой. И, вместо того чтобы видеть в ней агнца, нуждающегося в наставлении, в течение всего нашего разговора я был зациклен лишь на ее губах.

Я священник. Дал обет Богу, что до конца жизни больше не прикоснусь к чужому телу, да и к собственному – тоже, откровенно говоря. Но при этом мои мысли о Поппи были за гранью пристойности.

Мое призвание – быть пастухом, а не волком.

Не зверем, который проснулся сегодня утром, вжимаясь бедрами в матрас, потому что ему приснился очень эротичный сон о Поппи и ее плотских грехах.

При воспоминании об этом меня накрыло чувство вины.

«Я попаду в ад, – подумал я. – Мне точно не спастись от Божьей кары».

Потому что каким бы виноватым себя ни чувствовал, я сомневался в том, что смогу контролировать себя, когда снова увижу ее.

Нет, не совсем так. Я знал, что смог бы, но просто не хотел. Более того, не хотел отказываться от права хранить в своем сознании воспоминания о ее голосе и теле и ее рассказы.

Что и являлось проблемой. Преодолевая последнюю милю, я задался вопросом: что бы я сказал своему прихожанину, оказавшемуся в подобной ситуации? Как бы помог понять то, чего хотел бы Бог?

«Чувство вины – это сигнал, который подает тебе твоя совесть о том, что ты отклонился от пути Господня.

Покайся перед Господом в своем грехе открыто и искренне. Попроси о прощении и о том, чтобы он дал тебе силу преодолеть искушение, если оно снова возникнет.

И, наконец, огради себя от этого искушения».

Впереди появились церковь и дом приходского священника. Теперь я знал, что нужно сделать. Я собирался принять душ, а затем провести долгие часы в молитвах о прощении.

И о силе. Да, я собирался попросить у Господа дать мне силу.

При следующей встрече с Поппи я собирался найти способ сказать ей, что больше не могу быть ее исповедником. По какой-то причине эта мысль повергла меня в отчаяние, но я уже достаточно долго служил пастырем, и кому как не мне знать, что иногда лучшее решение сопровождается огромной болью, пусть и непродолжительной.

Я остановился на перекрестке в ожидании зеленого сигнала светофора. Теперь, когда у меня был план, которому необходимо следовать, словно камень с души свалился. Все должно было наладиться, я в этом не сомневался.

– Бритни Спирс значит?

Этот голос. И хотя я слышал его всего дважды, он оставил в памяти неизгладимый след.

Пусть это было ошибкой, но я все равно повернулся, вынимая наушники из ушей.

Она тоже была на пробежке и, судя по всему, покрыла немалое расстояние, как и я. На ней были спортивный бюстгальтер и непростительно короткие шорты, которые едва прикрывали ее идеальную попку. Пот ручейками стекал по телу, красная помада сегодня отсутствовала, но без нее рот выглядел еще притягательнее. Единственное, что спасло меня от пожирания его взглядом, – это вид ее подтянутых бедер, плоского живота и упругой груди, практически выставленных напоказ.

Вся кровь прилила к моему паху.

Глядя на ее улыбку, я вспомнил, что она что-то сказала.

– Прости? – Слова прозвучали хрипло, едва слышно. Я поморщился, но ее, похоже, это нисколько не смутило.

– Просто я никогда бы не подумала, что вы фанат Бритни Спирс, – ответила она, указывая на прикрепленный к моему бицепсу iPhone, на экране которого светилась обложка альбома O-ops… I Did It Again. – Тем более ее старых песен.

Если бы у меня лицо уже не горело от бега и жары, то я покраснел бы. Потянувшись к телефону, я постарался незаметно сменить песню.

Поппи засмеялась.

– Все в порядке. Я просто притворюсь, что видела вас слушающим… что обычно праведники слушают на пробежке? Псалмы? Нет, не отвечайте. Поющих монахов.

Я шагнул к ней, и она прошлась глазами по моему обнаженному торсу вниз, к шортам, сидящим низко на бедрах. Когда Поппи снова встретилась со мной взглядом, ее улыбка немного померкла, а соски превратились в маленькие твердые горошины под спортивным бюстгальтером.

Я на минуту закрыл глаза, пытаясь успокоить свой набухающий член.

– Или, возможно, что-то совершенно противоположное, например, шведский дэт-метал или типа того. Нет? Эстонский дэт-метал? Филиппинский?

Я открыл глаза и постарался подумать о чем-нибудь, совершенно далеком от секса. Вспомнил свою бабушку, подумал о потертом ковре перед алтарем, представил вкус коробочного вина для причастия.

– Похоже, я вам не особо нравлюсь? – спросила она, и ее слова вернули меня в реальность. Она с ума сошла, что ли? Неужели она считала, что мое неконтролируемое возбуждение от ее присутствия свидетельствовало о неприязни? – Вы были так добры ко мне, когда я впервые пришла к вам. Но мне кажется, что я вас чем-то разозлила. – Она посмотрела вниз, на свои ноги, и это движение только подчеркнуло, насколько длинными и густыми были ее ресницы.

Меня безумно возбуждали даже ее ресницы – это что-то новенькое, стоило признать.

– Ты ошибаешься, – ответил я, почувствовав облегчение, оттого что мой голос звучал почти нормально, сдержанно и доброжелательно. – Я так рад, что ты нашла достаточно ценного в своем опыте, чтобы вернуться в церковь.

Я уже собрался попросить ее найти новое место, где бы она могла исповедоваться, но Поппи заговорила первой:

– Как ни странно, но это действительно так. На самом деле я рада, что столкнулась с вами. На церковном сайте увидела – у вас есть приемные часы, когда можно просто поговорить. И мне стало интересно, могу ли я как-нибудь прийти, необязательно на исповедь…

«Господи, спасибо!»

– Не знаю, может, поговорить о чем-то другом. Я пытаюсь начать все с чистого листа, но меня не оставляет чувство, что чего-то не хватает. Как будто мир, который меня окружает, лишен красок и энергии. А после того, как дважды поговорила с вами, мне стало… легче. Хотела бы я знать, действительно ли мне нужна религия, потому что, честно говоря, не уверена, что это то, чего я хочу.

Ее признание разбудило во мне инстинкт священника, которому небезразлична судьба его прихожанки. Глубоко вздохнув, я рассказал ей о том, о чем говорил много раз другим людям, но я по-прежнему верил в эти слова, словно произносил их впервые.

– Я верю в Бога, Поппи, но также и в то, что духовность не для всех. Ты можешь найти нужное в профессии, которую любишь, или в путешествиях, или в семье, или еще в целом ряде вещей. А может, обнаружишь, что другая религия подходит тебе больше. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной знакомиться с католической церковью по какой-то другой причине, кроме искреннего интереса или любопытства.

– А как насчет безумно сексуального священника? Это достаточно веская причина для знакомства с церковью?

Должно быть, я выглядел шокированным – в основном потому, что ее слова лишали меня последних остатков самообладания, – и она рассмеялась. Звук ее смеха был почти по-дурацки звонким и приятным. Такой смех обычно разносится эхом по банкетным залам, либо его можно услышать возле любого бассейна в Хэмптонс.

– Расслабьтесь, – произнесла она. – Я пошутила. То есть вы действительно безумно сексуальны, но причина моего интереса не в этом. По крайней мере… – она снова окинула меня взглядом с головы до ног, вызвав волну жара во всем теле, – это не единственная причина. – Тут загорелся зеленый свет, и она побежала прочь, махнув на прощание рукой.

Я был в полной заднице.

III

Я направился прямиком домой и принимал ледяной душ до тех пор, пока мысли не прояснились, а эрекция наконец-то не спала. Хотя, судя по недавним событиям, можно не сомневаться, что при первой же встрече с Поппи она тут же вернется.

Ладно, допустим, я не сумел бы избавиться от этого желания, но я мог бы лучше контролировать себя. Больше никаких фантазий. Никаких пробуждений оттого, что трахаю матрас, увидев ее в своем сне. И, возможно, разговор с ней пошел бы мне на пользу – я бы относился к ней как к личности, как к заблудшей душе, ищущей своего Бога, а не как к сексуальному объекту.

С идеальными ножками.

Я натянул брюки поверх боксеров и надел чистую черную рубашку, закатав, как обычно, длинные рукава до локтей. Не раздумывая протянул руку к колоратке. Я нуждался в ней как в напоминании, хотел, чтобы она не позволяла мне забывать о необходимости практиковатьсамоотречение, а также о причине, почему я должен это делать.

Я делаю это для моего Бога.

Я делаю это для моего прихода.

Я делаю это для своей сестры.

Именно поэтому Поппи Дэнфорт приводила в замешательство. Я хотел быть воплощением сексуальной непорочности для своей паствы. Хотел, чтобы они снова доверяли церкви. Хотел стереть пятна на имени Господа, оставленные безбожниками.

И еще я хотел безболезненно вспоминать о Лиззи, чтобы мое сердце при этом не разрывалось на части от чувства вины, сожаления и бессилия.

Знаете что? Я раздувал проблему на пустом месте. Все должно было быть хорошо. Я провел рукой по волосам и сделал глубокий вдох. Одна женщина, какой бы сексуальной она ни была, не могла разрушить все, что было свято для меня в духовенстве. Я не собирался позволить ей уничтожить все, над чем так упорно трудился.

* * *

Я не всегда отправляюсь домой в свой выходной по четвергам, хотя родители живут всего в часе езды, но в этот раз решил их навестить. Всю неделю я испытывал умственное и физическое напряжение из-за того, что старался избегать Поппи во время утренних пробежек, а также потому что за последние два дня принял примерно двадцать ледяных душей.

Я просто хотел отвлечься без колоратки: поиграть в видеоигры, насладиться маминой едой. Хотел выпить пива (шесть-семь) с отцом и послушать нытье своего младшего брата-подростка о том, как очередная девчонка воспринимает его только как друга. Я просто хотел сменить обстановку, не думать о приходе, о Поппи и об остальной части моей жизни, а просто расслабиться.

Мама с папой не разочаровали. Два других моих брата тоже были там, хотя у каждого из них была своя жизнь и свое жилье. Но ничто не дарит такого утешения, как мамина стряпня и комфорт родительского дома.

После ужина Шон и Эйден надрали мне задницу в последней версии Call of Duty, а Райан в это время переписывался по телефону с очередной подружкой. В доме все еще витали ароматы лазаньи и чесночного хлеба. Наша сестра Лиззи наблюдала за всеми нами с фотографии над телевизором. Она умерла в две тысячи третьем, но навсегда осталась в наших сердцах красивой девушкой, крашеной блондинкой, с косой челкой и широкой улыбкой, за которой скрывалось много такого, о чем мы узнали слишком поздно.

Я долго смотрел на эту фотографию, пока Шон и Эйден болтали о своей работе – они оба специализировались на инвестициях, – а мама с папой играли в Candy Crush, сидя бок о бок в креслах с откидывающейся спинкой.

«Прости меня, Лиззи. Прости за все».

Конечно же, умом я понимал, что ничего не мог тогда сделать, но это не помогало избавиться от всплывшего в памяти образа ее бледного лица, посиневших губ или красных глаз с полопавшимися капиллярами.

Я не мог забыть, как, войдя в гараж в поисках батареек для фонарика, вместо них нашел холодное тело своей единственной сестры.

Тихий голос Шона вывел меня из мрачной задумчивости, и постепенно я вернулся в настоящее, прислушиваясь к скрипу папиного кресла и словам Шона.

– …Только по приглашению, – сказал он. – Слухи ходят уже много лет, но я поверил, что он действительно существует, только когда получил письмо.

– Ты собираешься туда пойти? – Эйден тоже говорил тихо.

– Черт, конечно же, собираюсь.

– Куда собираешься? – поинтересовался я.

– Не твоя забота, святоша.

– Тебя пригласили в «Чаки Чиз»? Я так тобой горжусь.

Шон закатил глаза, а Эйден наклонился ближе.

– Может, Тайлеру стоит об этом узнать? Ему, возможно, не помешало бы избавиться от лишнего… напряжения.

– Туда пускают только по приглашениям, придурок, – возразил Шон. – А это значит, что он не может пойти.

– Предполагается, что это лучший стрип-клуб в мире, – продолжил Эйден, не обращая внимания на оскорбление Шона. – Но никто не знает, как он называется или где находится, пока не получит личное приглашение. Говорят, туда пускают только тех, чей годовой доход больше миллиона.

– Тогда почему Шона пригласили? – удивился я. Шон был старше меня на три года и все еще прокладывал себе путь по карьерной лестнице. Он зарабатывал довольно прилично (охрененно много, на мой взгляд), но до миллиона в год ему было еще далеко. Пока что.

– Потому что, дебил, у меня есть нужные связи. Связи намного важнее, чем какие-то деньги.

Эйден слегка повысил голос, когда заговорил:

– Особенно когда они помогают тебе с выбором кис…

– Мальчики, – перебил нас отец, не отрывая взгляда от телефона, – ваша мать все еще здесь.

– Прости, мам, – произнесли мы в один голос.

Она просто отмахнулась от нас. За тридцать с лишним лет с четырьмя сыновьями она научилась не воспринимать подобные вещи.

Райан ввалился в комнату, пробормотав отцу, что ему нужны ключи от машины, а Шон и Эйден придвинулись еще ближе.

– Я иду туда на следующей неделе, – признался Шон. – Потом вам все расскажу.

Эйден, который на пару лет младше меня и все еще новичок в бизнесе, вздохнул.

– Я хочу быть таким, как ты, когда немного повзрослею.

– Лучше уж мной, чем мистером Непорочность. Скажи-ка, Тайлер, у тебя правая рука еще не отваливается?

Я швырнул ему в голову диванную подушку.

– Хочешь свою помощь мне предложить?

Шон с легкостью увернулся от подушки.

– Назови время, сладенький. Спорим, я найду отличное применение этому маслу для помазания болящих.

– Ты отправишься в ад, – простонал я.

– Тайлер! – вмешался отец. – Никаких разговоров о том, что твой брат отправится в ад. – Он по-прежнему не отрывался от телефона.

– Каков смысл всех этих ночей в одиночестве, если не можешь время от времени кого-то порицать? – спросил Эйден, потянувшись за пультом.

– Знаешь что, Динь-Динь, может, мне стоит найти возможность сводить тебя в клуб? Ведь ничего страшного не произойдет, если ты просто посмотришь, верно?

– Шон, я не собираюсь идти с тобой в стрип-клуб, каким бы крутым он ни был.

– Ладно. Думаю, ты можешь провести вечер следующей пятницы вместе со своим плакатом святого Августина. Снова. – Я швырнул в него еще одну подушку.

Братья-бизнесмены уехали около десяти вечера обратно в свои фешенебельные квартиры, а Райан еще не вернулся, занимаясь тем, для чего ему так сильно нужна была машина. Отец задремал в кресле, а я растянулся на диване и смотрел шоу Джимми Фэллона, размышляя, какой фильм выбрать для показа в средней школе в следующем месяце, как вдруг услышал шум на кухне.

Я нахмурился. Мы с братьями, включая недовольного Райана, специально перемыли всю посуду, чтобы это не пришлось делать маме. Но, войдя на кухню, чтобы узнать, не нужна ли моя помощь, я увидел, что она яростными кругами натирает мойку из нержавеющей стали в клубящихся парах горячей воды.

– Мам!

Она обернулась, и я сразу же заметил, что она плакала. Мама быстро улыбнулась мне и выключила воду, попутно вытирая слезы.

– Прости, милый. Просто прибиралась.

Это Лиззи. Я знал, что причина в ней. Каждый раз, когда мы собирались вместе, все семейство Белл, я замечал, как она смотрит на стол, представляя дополнительный столовый прибор для еще одного человека или еще один набор грязной посуды в мойке.

Смерть Лиззи едва не убила меня. Но она вдребезги разбила сердце мамы. И каждый день после этого мы старались поддерживать ее объятиями, шутками и постоянными визитами теперь, когда повзрослели. Но временами можно было заметить, что какая-то часть маминой души умерла вместе с ее дочерью, и огромную роль в этом сыграла наша церковь, сначала доведя Лиззи до самоубийства, а затем отвернувшись от нас, когда история стала достоянием общественности.

Иногда мне казалось, что я сражаюсь не на той стороне. Но кто помог бы моей семье, если не я?

Я обнял маму, и она сморщилась, готовая разразиться новыми слезами.

– Она теперь с Богом, – прошептал я, во мне боролись священник и любящий сын. – Господь присмотрит за ней, обещаю.

– Я знаю, – всхлипнула она. – Знаю. Но иногда я задаюсь вопросом…

Я понимал, о чем она говорит. Я тоже об этом задумывался в самые мрачные часы депрессии, какие признаки я пропустил, что должен был заметить в те моменты, когда Лиззи, казалось, хотела мне что-то рассказать, но потом вместо этого замыкалась в себе.

– Думаю, мы никогда не сможем перестать задавать себе эти вопросы, – тихо произнес я. – Но ты не должна переживать эту боль в одиночестве. Я хочу разделить ее с тобой. И я знаю, что папа тоже хотел бы.

Мама кивнула, уткнувшись в мою грудь, и мы долго так и стояли, обнявшись, слегка покачиваясь из стороны в сторону, мысленно возвращаясь к тому, что произошло двенадцать лет назад, и думая о кладбище, расположенном недалеко от родительского дома.

* * *

Только возвращаясь домой на своем грузовике под звуки плейлиста из мрачных хипстерских песен вперемешку с песнями Бритни Спирс, я увидел связь между клубом Шона и признанием Поппи. Она упоминала какой-то клуб и обмолвилась, что большинство людей посчитали бы его греховным. Мог ли это быть один и тот же клуб?

Я ощутил укол ревности, но отказался признать это и, стиснув зубы, выехал на междуштатную автомагистраль. Меня не волновало, что Шон увидит этот клуб, место, где Поппи, возможно, обнажала свое тело. Нет, совершенно не волновало.

И эта ревность не имела никакого отношения к внезапному решению найти девушку на следующий день и выполнить ее просьбу о разговоре в приемные часы. «Я просто беспокоюсь о ней», – заверял я себя. Именно поэтому я хотел показать, что ей рады в нашей церкви, дать утешение и наставление. Я чувствовал, что она была из тех, кого нелегко сбить с пути, сломить, но что-то привело ее в незнакомую исповедальню и довело до слез… Словом, никто не должен выносить такие тяготы в одиночестве.

Особенно если он или она такие сексуальные, как Поппи.

«Прекрати думать об этом».

* * *

Найти Поппи не составило никакого труда. На самом деле мне не пришлось ничего делать. Я всего лишь миновал открытый сушильный сарай для табака во время утренней пробежки и столкнулся с ней, когда она поворачивала из-за угла. Девушка споткнулась, и мне удалось удержать ее от падения, прижав к своей груди.

– Черт, – выругался я, вытаскивая наушники из ушей, – мне ужасно жаль! Ты в порядке?

Она кивнула, наклонив голову и одарив меня легкой улыбкой, от которой по коже побежали мурашки. Она была такой абсолютно несовершенной с двумя выступающими передними зубами и капельками пота, покрывающими ее лицо. В этот момент до нас внезапно дошло, в каком положении мы находились: она в моих объятиях в спортивном бюстгальтере, а я без рубашки. Я опустил руки и сразу пожалел об этом, потому что хотел снова почувствовать, как ее торчащие соски прижимаются к моей обнаженной груди.

«В дальнейшем не стоит к ней так прикасаться», – мысленно велел я себе. Я уже представлял очередной ледяной душ в ближайшее время.

Небрежно, практически невинно она положила руку мне на грудь, при этом одарив полуулыбкой.

– Если бы не вы, я бы упала.

– Если бы не я, ты вообще не подверглась бы такому риску.

– Тем не менее я ничего не стала бы менять. – Ее прикосновения, слова, эта улыбка… Она что, флиртовала? Но потом Поппи улыбнулась еще шире, и я понял, что она просто поддразнивала меня в той безопасной, игривой манере, в которой девушки общаются со своими друзьями-геями. Рядом со мной она чувствовала себя в безопасности, и почему должно было быть по-другому? В конце концов, я был духовным лицом, которое заботилось о своей пастве по воле Божьей. Конечно, Поппи предположила, что может дразнить, прикасаться ко мне, не беспокоясь о приличествующем священнику самообладании. Откуда ей было знать, что ее слова и голос делали со мной? Осознавала ли она, что в данный момент ее ладонь обжигала мою грудь?

Она подняла свои глаза – эти зелено-карие омуты, полные любопытства и интеллекта, в которых, если хорошо приглядеться, отражались горе и замешательство. Этот взгляд мне был хорошо знаком, потому что в течение многих лет после смерти Лиззи у меня был такой же. Только в случае с Поппи я подозревал, что человеком, о котором она горевала, которого потеряла, была она сама.

«Позволь мне помочь этой женщине, – мысленно взмолился я. – Позволь помочь ей встать на путь истинный».

– Очень рад, что встретил тебя, – сказал я, расправив плечи, и она убрала руку с моей груди. – Ранее на этой неделе ты говорила, что хочешь поговорить.

Она радостно кивнула в ответ.

– Хотела. В смысле, хочу.

– Как насчет моего офиса, скажем, через полчаса?

Она шутливо отсалютовала мне.

– Увидимся позже, святой отец.

Я старался не смотреть ей вслед, действительно старался, но всего лишь на секунду, бесконечно долгую секунду, задержал свой взгляд на ее удаляющейся фигуре, и этого было достаточно, чтобы запомнить блеск пота и солнцезащитного крема на ее подкачанных плечах и дразнящие движения ее попки.

После этого мне определенно потребовался ледяной душ.

IV

Полчаса спустя я снова облачился в свою церковную одежду: черные брюки, кожаный ремень от Армани (доставшийся мне по наследству от одного из моих братьев-бизнесменов), черную рубашку с длинными рукавами, закатанными до локтей. И, конечно же, в мою колоратку. Святой Августин строго смотрел на меня со стены офиса, напоминая о том, что я здесь для того, чтобы помочь Поппи, а не предаваться мечтам о спортивных бюстгальтерах и шортах для бега. И я хотел помочь ей. Вспомнил, как она тихо плакала в исповедальне, и мое сердце сжалось от боли.

Я собирался помочь ей, даже если это убило бы меня.

Поппи появилась в церкви на минуту раньше оговоренного, и ее непринужденная пунктуальность, когда она вошла в дверь, свидетельствовала о том, что она не привыкла опаздывать. Она явно получала удовольствие от этого и была из тех людей, которые не понимают других, кто не приходит вовремя. Между тем я в течение трех лет вставал в семь утра, но так и не превратился в жаворонка, и чаще всего месса начиналась не в восемь, а на десять минут позже.

– Привет, – произнесла она, когда я указал ей на стул рядом с собой. Я выбрал два стула с мягкой обивкой в углу кабинета, потому что ненавидел разговаривать с людьми, сидя за рабочим столом, словно директор школы. К тому же мне хотелось иметь возможность утешить Поппи, прикоснуться к ней, если возникнет такая необходимость, продемонстрировать ей более личный подход, чем древняя «будка смерти».

Она опустилась на стул с такой грациозностью и элегантностью, и это чертовски завораживало… Все равно что наблюдать, как балерина завязывает ленты своих пуантов или гейша наливает чай. Она снова накрасила губы тем возбуждающим оттенком помады, ярко-красным. На ней были шорты с высокой талией и блузка с завязками на шее. Ее наряд больше подходил для субботней прогулки на яхте, чем для встречи в моем мрачном кабинете. Но ее волосы все еще были влажными, а на щеках играл румянец, оставшийся после пробежки, и я ощутил прилив собственнической гордости оттого, что мне довелось увидеть эту элегантную женщину слегка растрепанной, что было совершенно неуместно. Я постарался взять себя в руки.

– Спасибо, что согласились встретиться со мной, – продолжила она, скрестив ноги и положив сверху сумочку. Хотя это была не сумочка, а, скорее, элегантная сумка для ноутбука, наполненная кипой разноцветных папок. – Я много думала о том, чтобы найти что-то подобное, но никогда не была верующей, и какая-то часть меня все еще противится этой идее…

– Не надо думать об этом как о чем-то религиозном, – посоветовал я. – Я не собираюсь обращать тебя в веру. Почему бы нам просто не поговорить? И, возможно, ты захочешь принять участие в каких-либо мероприятиях или групповых встречах, если, конечно, тебе это понадобится.

– А если нет? Вы направите меня к методистам?

– Я бы никогда так не поступил, – возразил я с напускной серьезностью. – И всегда в первую очередь ссылаюсь на лютеран.

Мои слова вызвали у нее улыбку.

– Так как ты оказалась в Канзас-Сити?

Она поколебалась.

– Это долгая история.

Я откинулся на спинку стула, показав ей, что готов слушать.

– У меня полно времени.

– К тому же скучная, – предупредила она.

– Я провожу свои дни, упражняясь в литургических законах, которые восходят к Средневековью. Поверь мне, я знаю, что такое скука.

– Ладно, хорошо, только не уверена, с чего начать, поэтому, думаю, стоит вернуться к самому началу. – Ее взгляд скользнул к полке с книгами, и она прикусила нижнюю губу, словно пыталась решить, каким на самом деле было начало. – Я не типичная беглянка, – продолжила она после минутного молчания. – Я не сбегала через окно в шестнадцать лет и не угоняла автомобиль отца, чтобы доехать до ближайшего побережья океана. Я была прилежным и послушным ребенком, любимой дочерью отца вплоть до тех пор, пока не поднялась на сцену Дартмутского колледжа и не получила диплом магистра делового администрирования. Я взглянула на своих родителей и наконец по-настоящему поняла, кем для них являлась – еще одним ценным вложением, очередной папкой в портфеле инвестиций.

«Вот она, наша младшенькая, – я прямо видела, как они хвастаются сидящей рядом семье. – Окончила колледж с отличием и, знаете, училась только в лучших школах. Последние три лета провела добровольцем на Гаити. Она могла бы танцевать в Джульардской школе искусств, но, конечно же, предпочла изучать бизнес, наша здравомыслящая девочка».

– Ты работала добровольцем на Гаити? – перебил я.

Она кивнула.

– В благотворительной организации под названием Maison de Naissance[4]. Там гаитянки могут получить бесплатную дородовую помощь, а также родить. Это единственное место помимо летнего домика в Марселе, где французский, который я изучала в школе-интернате, хоть немного мне пригодился.

Дартмут. Марсель. Школа-интернат. С самого начала я чувствовал, что Поппи была утонченной девушкой, и после ее упоминания о Ньюпорте у меня возникли предположения, что в какой-то момент ее жизни она познала привилегии и богатство, но теперь я точно понимал, насколько большими были эти привилегии и богатство. Я изучал ее лицо. В этих чертах отражались преуспевающая уверенность, какая-то старомодная склонность к этикету, воспитанность, но в то же время не было ни намека на претенциозность или элитарный снобизм.

– Тебе нравилось там работать?

Она тут же просияла.

– Конечно! Это прекрасное место с замечательными людьми. В мое последнее лето там я помогла родиться семи младенцам, двое из которых были близнецами… Они были такими крошечными, и акушерка позже сказала мне, что если бы их мама не приехала в медицинский центр, то она и ее малыши почти наверняка умерли бы. Я даже помогла этой мамочке выбрать имена для ее сыновей. – Поппи немного засмущалась, и я понял, что сейчас она впервые смогла поделиться этой радостью с кем-либо. – Я скучаю по этой работе.

Я расплылся в улыбке. Не смог удержаться, просто редко видел, чтобы кто-то так радовался, помогая нуждающимся людям.

– Для моей семьи идея благотворительности заключается в проведении политического сбора средств, – сказала она, насмешливо скривив губы. – Или в огромном пожертвовании на какую-нибудь благотворительную кампанию, чтобы сфотографироваться с гигантским чеком. А затем они спокойно перешагнут через бездомных в городе. Такой позор.

– Это обычное дело.

Она яростно замотала головой.

– Такого не должно быть. Я, по крайней мере, отказываюсь так жить.

Она молодец. Я полностью ее поддерживал, но при этом я вырос в религиозной среде, привык к добровольческой деятельности. Для меня это не составляло труда, но сомневаюсь, что подобное убеждение далось ей легко. Мне ужасно хотелось остановить ее рассказ на этом месте, услышать больше о ее жизни на Гаити, поведать о том, как она могла бы помогать людям здесь, в церкви Святой Маргариты. Мы нуждались в таких людях, как она, которым не все равно, в добровольцах, готовых пожертвовать свои время и способности, а не только деньги. По правде говоря, я чуть не выпалил все это вслух. Я едва удержался, чтобы не встать перед ней на колени и не начать умолять помочь нам в благотворительной столовой или с приготовлением оладий на завтрак, потому что нам постоянно не хватало персонала и не помешала бы ее помощь, и, если откровенно, я хотел занять ее любым возможным делом и постоянно видеть ее рядом.

Но, возможно, это была не лучшая идея. Поэтому я вернул нас к предыдущей, более безопасной, теме разговора:

– Итак, твой выпускной…

– Выпускной. Точно. Так вот, глядя на своих родителей, я поняла, что была всем, чего они хотели и к чему меня готовили. Я представляла собой полный комплект: ухоженный, с иголочки одетый идеал.

Такой она и была. На первый взгляд она действительно представляла собой идеальную упаковку… Но под этой маской совершенства, я чувствовал, скрывается намного больше. Взбалмошная и страстная, необузданная и творчески одаренная – ураган, запертый в хрупкой оболочке. Неудивительно, что она дала трещину.

– Я служила украшением жизни, в которой и так уже было слишком много шикарных автомобилей, фешенебельных домов, званых обедов и вечеринок по сбору средств. В этой жизни уже были двое других детей, которые также окончили Дартмутский колледж, а затем связали себя узами брака с такими же богатыми отпрысками и обзавелись маленькими богатеньким детишками. Мне суждено было работать в каком-нибудь офисе с застекленным вестибюлем и водить «мерседес» S-класса, по крайней мере, пока не выйду замуж. Потом я бы постепенно забросила работу и окунулась с головой в благотворительность, конечно же, до тех пор пока у меня не появились бы маленькие богатенькие детишки, чтобы пополнить семейные портреты. – Она посмотрела вниз, на свои руки. – Наверное, все это звучит нелепо, как будто я героиня одного из романов Эдит Уортон или что-то подобное.

– Вовсе не нелепо, – заверил я ее. – Я прекрасно понимаю, о каких людях ты говоришь. – И это были не пустые слова. Я вырос в довольно хорошем районе, где подобные взгляды были широко распространены, хотя и в гораздо меньших масштабах. Семьи, живущие в прекрасных домах, имеющие двух и более детей, чьи имена красуются в списках отличников и которые также играли в школьный лякросс. Семьи, которые делали все возможное, чтобы остальные точно понимали, насколько успешными и здоровыми были их отпрыски. Будучи уроженцами Среднего Запада и обладая нужным набором качеств, они являлись настоящим воплощением американской мечты.

– Я навсегда отказалась от этой жизни, – призналась она. – Жизни героини книг Уортон. Я не хотела так жить и не могла. – Конечно же, она не могла. Она была гораздо выше этого. Но осознавала ли она это сама? Чувствовала ли? Даже я, едва ее зная, понимал, что она из тех женщин, которым нужен смысл в жизни, необходима какая-то конкретная и практическая цель. И вряд ли она нашла бы ее по другую сторону дартмутской сцены.

– Да, Стерлинг разбил мне сердце, – продолжила она, все еще разглядывая свои руки, – но я также горевала о своей жизни… хотя этого еще даже не произошло. Я взяла бутафорский диплом, который выдают перед тем, как отправить настоящий, спустилась со сцены и покинула территорию университета. Я не осталась на обязательное подбрасывание шапочек студентов и последующую фотосъемку, пропустила роскошный ужин, на котором настояли бы мои родители. Вместо этого я вернулась в свою квартиру, оставила на голосовой почте отца прощальное сообщение, запихнула вещи в машину и уехала. Больше никаких стажировок. Никаких благотворительных аукционов по десять тысяч долларов за ужин. Никаких свиданий с мужчинами, которые не были похожи на Стерлинга. Я оставила ту жизнь позади вместе со всеми кредитными карточками отца. Отказалась от своего трастового фонда и решила обеспечивать себя сама.

– Ты поступила смело, – пробормотал я. Кто этот Стерлинг, о котором она постоянно упоминала? Бывший парень? Бывший любовник? В любом случае он, должно быть, был идиотом, раз отпустил Поппи.

– Смело или глупо, – засмеялась она. – Я выбросила на ветер годы обучения, дорогого обучения. Полагаю, мои родители сильно расстроились.

– Полагаешь?

– Я ни разу не общалась с ними после отъезда, – вздохнула она. – Прошло уже три года, и я знаю, они пришли бы в ярость…

– Ты не знаешь этого наверняка.

– Вам не понять, – возразила она, ее слова прозвучали осуждающе, но тон оставался дружелюбным. – Вы же священник, черт побери. Держу пари: ваши родители были в восторге, когда вы им сказали.

Я посмотрел вниз, на свои ноги.

– На самом деле моя мама расплакалась, а отец полгода не разговаривал со мной. Они даже не приехали на мое рукоположение. – Мне совершенно не хотелось вспоминать о том времени.

Когда я поднял на нее глаза, ее красные губы сжались в тонкую линию.

– Это ужасно. Так похоже на моих родителей.

– Моя сестра… – Я одернул себя и прочистил горло. Я говорил о Лиззи бесчисленное множество раз в своих проповедях, в небольших группах, во время индивидуальных бесед. Но по какой-то причине рассказывать Поппи о смерти сестры казалось более интимным, более личным. – В течение многих лет она подвергалась насилию со стороны нашего приходского священника. Мы ничего не знали, даже не подозревали…

Поппи положила ладонь на мою руку. Какая горькая ирония, что именно она утешала меня, а не наоборот, но в то же время это было приятно. Мне это нравилось. Ведь тогда некому было утешить меня, каждый из нас погрузился в свой собственный мир скорби. Не было никого, кто мог бы просто выслушать, какую боль я испытывал и испытываю до сих пор.

– Она покончила с собой, когда ей было девятнадцать, – продолжил я, словно прикосновение Поппи вызвало ответную реакцию, которую невозможно было остановить. – Оставила записку с именами других детей, которых он насиловал. Мы смогли остановить его, он был отдан под суд и приговорен к десяти годам тюремного заключения.

Я сделал глубокий вдох, замолчав на мгновение, потому что невозможно было усмирить ярость и скорбь – будоражащих кровь близнецов-драконов, которые сражались внутри меня. Всякий раз, думая об этом человеке, я испытывал такую неистовую ярость, что искренне верил: я способен на убийство. И сколько бы раз я ни молился, чтобы эта ненависть покинула меня, сколько бы раз ни заставлял себя повторять: «Я прощаю тебя, я прощаю тебя», представляя его лицо, она никогда на самом деле не угасала, эта ярость. Эта боль.

Наконец, взяв себя в руки, я продолжил:

– Другие семьи в приходе, не знаю, то ли не хотели верить в это, то ли чувствовали себя униженными из-за того, что доверяли ему, но какова бы ни была причина, они обозлились на нас, когда мы потребовали его ареста, и яростно обвиняли Лиззи в том, что она стала жертвой, что ей хватило наглости оставить записку с подробным описанием того, что произошло, и с именами других жертв. Другие священники пытались запретить для нее католические похороны, и даже новый пастырь проигнорировал нас. Вся наша семья перестала тогда ходить в церковь, отец и братья вообще потеряли веру в Бога. Только мама все еще верит, но никогда больше не вернется. Не считая ее визитов ко мне, она не ступала в церковь со дня похорон Лиззи.

– Но вы не потеряли, – отметила Поппи. – Вы по-прежнему верите.

В кабинете было прохладно из-за работающего кондиционера, и ее ладонь согревала мою руку.

– Я много лет не верил в него, – признался я.

Долгое время мы молча сидели, углубившись в воспоминания о мертвой девушке, осуждающих родителях и трагических событиях, которые оставили после себя затхлый запах пожухлых листьев в лесу.

– Значит, – произнесла она через некоторое время, – я полагаю, вы знаете, каково это – столкнуться с неодобрением родителей.

Я выдавил улыбку и постарался сохранить ее, когда Поппи убрала руку.

– Что ты делала после того, как покинула Дартмут? – поинтересовался я, желая сменить тему, потому что не хотел больше говорить о Лиззи и тех мучительных годах после ее смерти.

– Ну, – ответила она, поерзав на стуле, – я много чем занималась. Дело в том, что благодаря своему диплому я без труда нашла бы себе работу, но как я могла быть уверена, что работодатели ценили меня не за мои достижения во время учебы, или дорогущий диплом, или фамилию? Проработав полгода в нью-йоркской конторе и чувствуя, будто имя Дэнфорт выгравировано у меня на лбу, я все бросила и уехала так же внезапно, как и из Нью-Гэмпшира. Я проезжала город за городом, пока не пропало желание бежать дальше. Именно так я оказалась в Канзас-Сити.

Поппи глубоко вдохнула. Я ждал.

– Никогда не думала, что скачусь до работы в этом клубе, – наконец сказала она, понизив голос. – Я рассчитывала найти работу в какой-нибудь небольшой некоммерческой организации или заняться чем-то более прозаичным, например, стать официанткой. Но услышала от одного бармена, что где-то в городе есть частный клуб, куда не каждый может попасть, и они ищут девушек, которые выглядят дорого.

– Таких как ты?

Поппи не обиделась. Она просто рассмеялась. Каждый раз при звуке ее гортанного смеха во мне разгорался огонь возбуждения.

– Да, таких как я. Светлокожих девушек, родившихся с серебряной ложкой во рту. Любимиц богатеев. И знаете что? Это было идеально. Я должна была танцевать – так долго я не танцевала нигде, кроме как на званых вечерах. В общем, это было довольно элитное место. Обязательная плата за вход в пятьсот долларов, семьсот пятьдесят долларов за столик и тысяча – за приватный танец. Никаких прикосновений со стороны клиентов. Им разрешалось заказать максимум два напитка. Клуб обслуживал очень специфическую клиентуру, и вот так оказалось, что я раздевалась для тех же мужчин, которые могли бы стать моими работодателями, или жениться на мне, или сделать пожертвование в один из моих благотворительных проектов в той, другой, жизни. И мне это очень нравилось.

– Нравилось?

«Дрянная девчонка».

Эта непрошеная мысль возникла из ниоткуда, но от нее невозможно было избавиться. Я снова и снова проигрывал эти слова в голове: «Непристойная, дрянная девчонка».

Она снова подняла на меня свои карие глаза.

– Разве это плохо? Разве это грех? Нет, не отвечайте. На самом деле я не хочу знать.

– Почему тебе нравилось там танцевать? – спросил я любопытства ради, конечно же. – Если ты не против, что я спрашиваю.

– С чего мне возражать? В конце концов, я ведь сама напросилась. – Она села ровнее, отчего шорты еще больше обнажили ее крепкие ноги. Ноги танцовщицы, теперь я знал. – Мне нравились эти ощущения. Мужчины смотрели на меня не отрывая глаз. Я привлекала их, они желали только меня, а не мое образование, мою родословную или связи моей семьи. Но еще больше, на каком-то первобытном уровне, меня заводило то, как эти мужчины реагировали на мое тело. Мне нравилось, какими возбужденными они становились.

«Мне нравилось, какими возбужденными они становились».

У меня перехватило дыхание, во мне боролись здравый рассудок и дикое желание. С одной стороны, я был полон решимости закончить эту встречу достойно и с состраданием, но с другой – я едва сдерживался, чтобы не показать ей, насколько сильно она меня возбуждала.

Она совершенно не замечала моей внутренней борьбы.

– Мне нравилось, что они практически с ума сходили от желания прикоснуться ко мне, предлагали мне астрономические суммы денег, чтобы я поехала с ними домой, чтобы бросила работу в клубе и стала их любовницей. Но я ни разу не согласилась, несмотря на то что многие из них были довольно привлекательными, и даже несмотря на то что я действительно нуждалась в деньгах. Но в каком-то смысле это противоречило моей натуре, и я не могла представить, что приму какое-либо из их предложений. Нелепо, правда? Стриптизерша, пытающаяся сохранить свою добродетель.

Не дожидаясь ответа, она продолжила:

– Самое печальное, что я жутко изголодалась по сексу, но продолжала отклонять все предложения. Уверена, вы меня понимаете, святой отец. Это то чувство, когда даже легкого ветерка достаточно, чтобы оказаться на грани отчаяния, словно твоя кожа вот-вот воспламенится.

Боже, я прекрасно знал это ощущение. Испытывал его прямо сейчас. Я слабо улыбнулся, и она в ответ одарила меня улыбкой.

– Я так сильно возбуждалась, отец Белл. Просто истекала при виде того, как эти мужчины поглаживали себя через ткань сшитых на заказ брюк. В приватных комнатах я оттягивала стринги в сторону и позволяла им смотреть, как мастурбирую и затем кончаю. Им это нравилось, они любили наблюдать, как я дразню себя, как ласкаю, как довожу себя до оргазма, вздрагиваю и вздыхаю.

Внезапно я осознал, что вжался руками в подлокотники кресла, пытаясь отогнать все образы, которые вызывали в воображении слова Поппи. Но мои усилия были напрасны, а она продолжала свой рассказ, не замечая моего внезапного дискомфорта, наивно полагая, что может просто поделиться со мной этой информацией и обратиться за советом, и совершенно не принимая в расчет, что я все-таки двадцатидевятилетний мужчина.

– Но мне недостаточно было доставлять самой себе удовольствие, – поделилась она. – Мне хотелось, чтобы мной овладели, оттрахали и использовали. Хотелось ощутить чей-то член и пальцы внутри себя: во рту, между влажных складочек, в моей заднице. – Она тяжело вздохнула.

Я же вообще не мог дышать.

– Как называется этот грех? Я знаю, что такой должен быть. Это просто похоть… или что-то намного хуже? Какой молитвой я могла бы замолить его? А что, если я не испытываю вины за то, что делала, за свои желания? Даже сейчас, даже после того, что случилось в прошлом месяце, я все еще хочу этого. Я по-прежнему чувствую себя одинокой и все еще хочу, чтобы меня трахнули. Черт побери, это сбивает с толку, потому что я понятия не имею, чего еще хочу от своей жизни.

Вопреки всему, что она во мне вызывала, я все равно хотел ответить на ее последнее предложение, объяснить ей, почему она находилась здесь, в моем кабинете. Мне хотелось взять ее за руку и непринужденно поделиться с ней житейской мудростью, но, мать твою, я был настолько возбужден, что ничего мудрого не приходило в голову.

Ее слова.

Ее гребаные слова.

Я едва сдерживался, слушая ее рассказ о работе в этом клубе, а потом, когда она стала описывать, как ласкает себя, доводя до оргазма, я представил себя одним из тех алчущих бизнесменов с толстыми кошельками, которые с жадностью упивались видом ее блестящей, пульсирующей от удовольствия киски. Бьюсь об заклад, что если бы захотел, то мог бы увидеть ее прямо сейчас. Я мог бы поставить Поппи к стене и, сдернув эти шорты, раздвинуть ей ноги, чтобы она была открыта для меня…

Никакая земная сила не могла больше сдерживать меня на этой встрече.

Бог, должно быть, услышал мою невысказанную молитву, потому что в этот момент зазвонил ее телефон, и она вытащила его из сумки.

– Извините, – прошептала она одними губами и ответила на звонок.

Я показал ей жестом, что все в порядке, одновременно пытаясь решить более серьезную проблему: как встать и не показать ей, насколько ее слова меня возбудили.

Она быстро закончила разговор.

– Простите, – еще раз извинилась она. – Возникли кое-какие рабочие вопросы…

Я поднял руку.

– Не волнуйся. В любом случае у меня скоро приходское собрание. – Это была ложь. Единственная встреча, которая должна была произойти, – это встреча между моей рукой и моим членом. Но, вероятно, не стоило говорить об этом потенциальному новообращенному. (Я отметил про себя, что нужно будет помолиться и попросить у Бога прощения за эту ложь, как и за то, что собирался сделать.) – Я, э-э-э, все же надеюсь скоро тебя увидеть.

Она одарила меня великолепной улыбкой, затем встала и схватила сумку.

– Я тоже. До свидания, святой отец.

Я даже не мог дождаться, когда Поппи покинет церковь. Как только она вышла из кабинета, я встал и запер дверь. Затем сразу подошел к своему столу, чтобы опереться на него, пока возился с ремнем.

Не было времени испытывать чувство вины или подвергать сомнению свое поведение да и вообще думать. Я даже не спустил полностью брюки, только вытащил член и принялся быстро и безжалостно дрочить, мечтая лишь об оргазме.

Я старался думать о ком-нибудь другом, о ком угодно, только не об этой женщине, которая обратилась ко мне в поисках Божьего прощения и утешения. Но мои мысли постоянно возвращались к ней, я представлял ее в том клубе, как она танцевала только для меня, как оттягивала в сторону свои трусики и показывала мне то, что я больше всего хотел увидеть.

Господи, помоги.

Я почувствовал приближение оргазма, напряжение внизу живота нарастало, посылая электрические разряды по всему телу. Я трахал свой кулак, желая, чтобы это была Поппи Дэнфорт: ее рот, кис-ка или задница, – не имело значения, что именно. А затем я кончил, представляя, что изливаюсь на ее бледную кожу.

Моя рука замерла, дыхание замедлилось, и на меня обрушилась реальность. Я стоял в своем кабинете с членом в руке, забрызгав спермой свой настольный литургический календарь, а с плаката на стене на меня укоризненно смотрел святой Августин.

Черт.

Дерьмо.

Оцепенев от содеянного, я застегнул брюки, вырвал верхний лист календаря и выбросил его. Шуршание плотной бумаги было оглушительным и почти обвиняющим, и, черт побери, какого хрена я натворил?

Я сел в кресло и уставился на святого Августина.

– Не прикидывайся, будто не знаешь, каково это, – пробормотал я. Облокотившись на стол, я спрятал лицо в ладонях и надавил на глаза.

Поппи Дэнфорт не планировала никуда уезжать. Она жила здесь и собиралась вернуться. Я не сомневался, что мы коснулись лишь верхушки айсберга ее «плотских» признаний. Я должен был взять себя в руки, потому что понимал, что не могу вести себя при каждой нашей встрече как подросток с разыгравшимися гормонами. Я знал, что должен буду не только выслушать ее, но и проявить понимание, сочувствие и сострадание, в то время как мог думать только о ее ротике с этими слегка несовершенными зубами.

В глазах заплясали черные точки, но я все равно не убирал руки. Я не хотел сейчас видеть свой кабинет и изображение святого Августина. Не хотел видеть недавно оборванные края своего календаря или недавно заполненную корзину для мусора.

Я хотел помолиться в полной темноте. Не хотел, чтобы что-то стояло между моими мыслями и Богом, между этой женщиной и моим призванием. Я хотел, чтобы все, кроме моего греха и этих черных точек в глазах, исчезло.

«Прости меня, – молился я. – Я ужасно сожалею».

Я сожалел, что предал доверие одного из детей Божьих. Сожалел, что осквернил святость этого места и свое призвание, что позволил похоти овладеть собой и возжелать того, кто искал утешения и моей помощи. Мне было жаль, что я не смог побороть свое желание и заменить его холодным душем, или изнуряющей пробежкой, или любым другим трюком, которому научился за последние три года, стремясь подавить свои плотские потребности. Главным образом…

«Но главное – прости меня за то, что я не раскаиваюсь».

Проклятье! Я не чувствовал никакого раскаяния.

V

– А я-то думала, что священники пьют только вино для причастия.

Я резко вскинул голову и увидел Поппи, стоящую возле моего столика. Я сидел в маленькой кофейне через дорогу от своей церкви и тщетно пытался вникнуть в смету расходов на ремонт. В итоге мне удалось лишь пройтись по форумам «Ходячих мертвецов» и значительно сократить запасы кофе в этой кофейне.

Мне хотелось придумать какой-нибудь остроумный ответ на приветствие Поппи, но на ней было очередное платье: винтажное, кремового цвета, с рукавами три четверти и юбкой, доходящей до середины бедер, – и хотя платье не было откровенным или чересчур облегающим, оно идеально подчеркивало ее узкую талию и полную грудь. Поппи стояла достаточно близко, чтобы я мог дотянуться, обхватить ее бедра руками и притянуть к себе. Достаточно близко, чтобы задрать подол ее платья и погрузиться лицом в блаженство, скрытое там.

(К тому же я отвлекся на воспоминание о том, что после нашей последней встречи я забрызгал спермой весь свой рабочий стол.)

К счастью, она села на стул напротив меня, прежде чем я потерял всякий контроль и нарушил свои обеты на глазах у посетителей кофейни.

– Над чем работаете? – поинтересовалась она, кивнув на ноутбук.

Я мысленно поблагодарил Бога, что она не обратила никакого внимания на мое молчание, а затем еще раз послал благодарность небесам за выбор абсолютно безопасной темы для разговора – бюджетные таблицы.

– Мы пытаемся собрать деньги на ремонт церкви, – ответил я. – И нам уже поступило несколько предложений на проведение этих работ, теперь нужно только правильно распределить средства после того, как достигнем нашей первоначальной цели.

– Могу я взглянуть? – спросила она, наклоняя голову к экрану.

Я даже кивнуть не успел, как она подвинула ноутбук к себе и начала пролистывать таблицы. Уголки ее красных губ приподнялись в полуулыбке, придавая Поппи сексуальный, умный и в то же время озорной вид.

– Что вы изучали в колледже, отец Белл? – спросила она, глядя в экран и каждую пару секунд щелкая мышкой.

– Перед тем как получил магистра богословия? Классические языки. Si vis amari, ama.

– Полагаю, на уроках латыни вас не учили формулам электронных таблиц.

– Обычно я был занят изучением материалов другого рода. – Я намеревался беззаботно пошутить, но мои слова прозвучали более напряженно, словно какое-то предупреждение.

Нет, это походило на обещание.

В ее карих глазах вспыхнул огонек, когда она подняла их на меня, и, увидев выражение моего лица, она судорожно вздохнула.

Черт побери, да что со мной не так? Почему я не мог с ней общаться нормально, без всяких намеков на секс?

– Ты говорила про формулы?

– Э-э-э, точно. – Она быстро перевела взгляд на экран и облизала губы. Я вдруг ясно представил, как эти губы открываются навстречу мне, предлагая подарить наслаждение.

Я желал, чтобы все ее тело выгнулось мне навстречу.

– Разве у церкви нет программного обеспечения для ведения бухгалтерского учета? – спросила она, останавливаясь, чтобы удалить строку данных, которую я нечаянно скопировал.

– Есть, обычно наш офис-менеджер занимается этим, но я не знаю, как им пользоваться.

– Итак, вы цитируете Сенеку, но не умеете пользоваться программой Quicken.

– Ты узнала, что это был Сенека? – Я невольно улыбнулся. Не так уж много людей вообще знали, кто такой Сенека, не говоря уже о том, чтобы узнать цитату из одного его письма.

– Мои родители выложили кучу денег, чтобы научить меня множеству бесполезной ерунды.

– Ты считаешь это бесполезным? Non scholae sed vitae. «Не для школы, а для жизни учимся».

– А что насчет si vis amari, ama? «Хочешь быть любимым – люби»? Я уже пробовала однажды. Ничего хорошего из этого не вышло. – В ее голосе звучала горечь.

Я положил руку ей на запястье. Мною двигало простое желание утешить того, кто испытывал боль, но я не рассчитывал ощутить тепло ее руки и не ожидал, что мое прикосновение вызовет у нее мурашки. Я и представить себе не мог, насколько идеально ее изящное запястье впишется в мою ладонь, словно сам Бог сотворил его с единственной целью – чтобы я держал его.

Мне следовало убрать руку и извиниться.

Но я не мог, так же как и сдержать слова:

– Возможно, ты любила не того человека.

Потому что кто бы не возжелал это великолепное создание? Эту хорошо образованную, неимоверно сексуальную женщину, в которой также присутствовали интеллект и чувственность? Эту женщину с бледной кожей, красными губами и мозгами, созданными для управления финансовыми империями?

Она снова встретилась со мной взглядом.

– Может быть, вы и правы, – прошептала она.

Какое-то время мы так и сидели, глядя друг другу в глаза, моя рука сжимала ее запястье, а затем – да простит меня Бог – я медленно провел большим пальцем по внутренней стороне ее запястья. Никто не увидел бы этого движения, но она определенно его почувствовала, потому что судорожно вздохнула.

Проклятье, ее кожа была такой гладкой, шелковистой. Я хотел поцеловать эту часть ее запястья, прижаться губами к пульсирующей жилке, а затем связать веревкой. На самом деле я уже поднял ее руку со стола, когда шипение кофемашины-эспрессо привело меня в чувство.

Какого хрена я творил?

Отпустив ее руку и закрыв ноутбук, я резко встал.

– Извини. Это не мое дело.

– Вы духовный наставник, – произнесла она, вглядываясь в мое лицо. – Вас все должно касаться, верно?

Я не ответил, стараясь запихнуть свои вещи в сумку для ноутбука в отчаянной попытке побыстрее уйти. В то же время я пытался убедить себя, что ничего страшного не произошло, я просто утешил ее, по сути, всего лишь подержал за руку, не более того, и я бы не задумываясь сделал то же самое с любым из своих прихожан.

Все хорошо.

Но, когда я повернулся, Поппи стояла рядом со мной, повесив сумку на плечо.

– Могу я прогуляться с вами до церкви? – спросила она. – Мой дом находится в том же квартале.

И почему я не удивился?

– Конечно, не возражаю, – ответил я, надеясь, что мой голос звучит нормально, а не как у священника, пытающегося побороть свою эрекцию у всех на виду.

Мы вышли из кофейни в невыносимую летнюю жару и перешли через дорогу. Молчание между нами казалось непривычным, то, что произошло несколько минут назад, отягощало его еще больше. Поэтому я заговорил, стараясь отогнать фантазии, которые продолжали наполнять мое сознание.

– Как долго ты тут живешь?

– Не очень долго, – ответила она. – На самом деле я переехала в этот дом две недели назад. Как только владелец клуба, в котором я работала, узнал, что у меня диплом в области бизнеса и большой опыт, он попросил меня стать консультантом по маркетингу и финансам, чем я могла заниматься удаленно, и оплата… ну, скажем, платят очень хорошо. И потом, в прошлом месяце, когда он нашел меня…

Ее голос сорвался, и, прищурившись, она посмотрела на тротуар, словно что-то разглядывала. Я не знал, что именно ее расстроило, но дал ей время собраться с мыслями.

Мы прошли еще несколько метров, прежде чем она продолжила.

– Так вот, теперь я отлично зарабатываю, тружусь на хорошего парня и обладаю свободой начать жизнь с чистого листа в милом небольшом городке. Этого я и хотела до того, как Стерлинг появился в том клубе.

Стерлинг. Я припомнил это имя из нашего разговора о ее прошлом, и, черт бы все побрал, но оно вызвало нелепый укол ревности, как будто существовала такая вселенная, где мне было позволено испытывать собственнические чувства по отношению к Поппи Дэнфорт.

Мы дошли до церкви.

– Приятно было повидаться с вами, святой отец, – сказала она с легкой улыбкой, направляясь дальше.

– В каком из домов ты живешь? – Я пытался ее задержать, прекрасно понимая, что просто тяну время, но ничего не мог с собой поделать. Мне необходимо было еще раз взглянуть на эти красные губы и услышать ее хрипловатый голос.

– Вон в том. – Она указала на дом напротив парка, уютное бунгало с огромным деревом в палисаднике и заросшим садом позади. Я знал, что смогу увидеть его из дома священника, а также включен ли у нее свет, стоит ли ее машина на подъездной дорожке, смогу наблюдать, как она передвигается по кухне ранним утром, готовя кофе.

Не слишком здоровая тенденция, на мой взгляд.

– Что ж, если понадобится какая-либо помощь в перестановке мебели или еще с чем-то…

Черт, зачем я это предложил? Мне только не хватало остаться с ней наедине в ее доме.

Но тут ее лицо озарилось, и мое сердце на мгновение остановилось. Она все время была красивой, но счастливой ли… А в тот момент она просто засияла от счастья.

– Было бы замечательно, – сказала она. – Я никого тут не знаю, а мои друзья далеко отсюда… Да, я обязательно дам вам знать, если мне понадобится помощь.

– Хорошо, – произнес я, все еще находясь под чарами ее улыбки и внезапно оживших глаз. – В любое время.

Она наклонилась вперед, привстав на цыпочки, и до меня дошло, что она делает, только когда почувствовал ее мягкие губы на своей щеке. Я замер, запоминая каждую деталь, каждое ощущение, все это запечатлелось в моей душе вместе с отпечатком ее темно-красных губ на коже.

– Спасибо, – прошептала она, ее слова и дыхание опалили мое ухо, а затем она прикусила губу и отвернулась, направившись к своему дому.

А я вернулся к себе, чтобы принять очередной двадцатиминутный холодный душ.

* * *

Я бы солгал, сказав, что в равной степени не боялся и не ждал с нетерпением часов исповеди в понедельник. Я провел воскресную мессу, осматривая скамьи в поисках Поппи, и, не увидев ее, на короткое мгновение почувствовал надежду и огорчение. Возможно, она больше не придет, вероятно, ее недолгое увлечение религией угасло, и, может быть, это безнадежное испытание моего самоконтроля закончилось.

«Может быть, я ей наскучил», – подумал я и даже почувствовал некое облегчение.

«Возможно, она больше не хочет иметь со мной никаких дел», – снова подумал я и на этот раз почувствовал лишь боль.

И вот поэтому, когда в тот понедельник Роуэн наконец-то покинул исповедальню и кто-то другой, скользнув внутрь, занял его место, я позабыл о всех своих переживаниях, и мой пульс участился (от волнения или возбуждения, я не знал).

– Отец Белл, – раздался тихий голос.

– Здравствуй, Поппи, – ответил я, стараясь делать вид, что мой член совершенно не отреагировал на ее голос.

Она рассмеялась тихо и с облегчением, и звук ее смеха вызвал в воображении улыбку, которой она одарила меня в прошлую пятницу, и то, как ее лицо засияло, когда я предложил ей свою помощь.

– Не знаю, чего я ожидала. Просто… иногда все так хорошо, что даже не верится. Я уехала из Канзас-Сити, чтобы начать все сначала, найти какой-то смысл в своей никчемной жизни, и тут, практически на заднем дворе своего дома, наткнулась на этого невероятно красивого пастора, готового выслушать о всех моих невзгодах.

– Это моя работа, – сухо ответил я, пытаясь игнорировать тот факт, что испытал мальчишескую радость, когда она назвала меня красивым. – Я здесь для всех страждущих.

– Да, я знаю. Но в данный момент «все страждущие» включают меня, и я не могу выразить, насколько благодарна вам за это.

«Скажи ей, что больше не можешь это делать, – потребовала моя совесть, и я мысленно вернулся в тот день в моем кабинете. – Помоги ей найти кого-нибудь еще, кого угодно, для исповеди».

Да, мне следовало так сделать. Потому что она ясно дала понять, что доверяет мне, в то время как я снова и снова мысленно предавал ее доверие (в многочисленных позах, на каждой поверхности моего дома).

Но только я решился рассказать ей, как все должно быть, она произнесла:

– Вы готовы?

И тогда на ум не пришло ничего, кроме:

– Да.

Поппи:

– Так продолжалось около полутора лет. Помогая Марку в бизнесе и танцуя, я зарабатывала почти столько же, сколько имела бы в одном из нью-йоркских офисов. Мне нравилось, что я могу танцевать: я очень это любила. И пусть это был не балет или эстрадный танец, мое тело все равно двигалось под ритм и музыку. И мне нравилось, как много секса было в работе – даже если никто им там не занимался, сексуальное напряжение, запах возбуждения обволакивал весь клуб, и я не могла насытиться им.

Но я была одинока. Мужчины в клубе умоляли меня поехать с ними домой, предлагая гораздо больше, чем секс на одну ночь, обещая пентхаусы, яхты и содержание, но я отказывалась становиться любовницей. Может, я и люблю секс, но далеко не дура, и у меня есть душа. Мне захочется в один прекрасный день иметь мужа, детей, внуков и все такое… Я не могла заставить себя довольствоваться заменой, какое бы временное удовольствие это ни приносило.

Но компромиссом моему самоуважению были холодная постель и затертый до дыр вибратор, это начинало надоедать. Не говоря уже обо всем том, о чем я только что говорила: о муже, детях и прочем. Я начала скучать по своей прежней жизни. Не по монотонности или лицемерию, но, по крайней мере, по гарантии. Останься я дома, я никогда бы не была одинока. Уже вышла бы замуж и, возможно, забеременела бы. Что, если я совершила ошибку? Что, если разрушила свои шансы на счастливую жизнь? Потому что – давайте посмотрим правде в глаза – какой мужчина женится на стриптизерше, независимо от того, откуда она родом и кто она?

А потом в клубе появился Стерлинг.

Стерлинг Хаверфорд III. Да, я понимаю, что это нелепое имя, но в наших кругах оно было в порядке вещей (особенно если в вашем поместье было собственное поле для гольфа).

С тех пор как себя помню, я выводила подпись «миссис Стерлинг Хаверфорд» в своих ненадежно припрятанных дневниках. Он был моим первым поцелуем, моей первой сигаретой, моим первым оргазмом. Конечно, теперь мне известно, что я была у него не первой и, даже когда он встречался со мной, он трахал других девушек. Но в то время я была убеждена, что мы поженимся, что он любит меня.

Я свято в это верила вплоть до того момента, когда мои родители не получили приглашение на его свадьбу. С Пенелопой Миддлтон, будь она проклята.

Конечно, мы время от времени ссорились, но я считала, что причиной тому было расстояние и то, сколько времени я посвящала учебе и благотворительности, и, проклятье, я сейчас пла́чу, простите меня. Я уже даже не испытываю грусти, просто все еще злюсь, что потратила на этого мудака столько времени. И вот, когда я практически впала в депрессию из-за своей жизни, у него хватило наглости появиться в клубе.

Я предположила, что он приехал в город на деловую встречу и, возможно, потенциальный клиент привел его в клуб, чтобы добиться расположения, – типичная картина для этого клуба, особенно когда дело касается приватных комнат в задней части. И из всех девушек, которые могли бы в тот вечер работать в той комнате, посчастливилось именно мне.

Ну и повезло же мне, черт побери.

Я была на шестидюймовых каблуках и в ярко-голубом парике, но он все равно узнал меня, как только я вошла, как и я, лишь взглянув на его профиль, сразу поняла, что это он.

– Господи Иисусе, – произнес он. Его слова, словно ядовитая мелодия, раздались поверх пульсирующей музыки. – Неужели это ты?

Я застыла в дверях, понятия не имея, что, черт возьми, мне делать. Я знала, что могу найти Марка, объяснить ему, что знакома с этим клиентом и поэтому не могу танцевать для него. Марк понял бы. Но даже спустя три года после того, как он бросил меня и женился на другой, я не могла заставить себя уйти или перестать слушать то, о чем он говорит.

Он не мог поверить своим глазам – все думали, что я сбежала в Европу или в какое-то экзотическое место, а я все это время жила тут. Жестом он указал на мой едва прикрывающий тело наряд, чтобы подчеркнуть все, что с ним связано: танцы и приписываемое им бесчестье, – но я заметила тот момент, когда он закончил излагать свою точку зрения, его зрачки расширились, и он с жадностью впился взглядом в мое практически обнаженное тело.

Он женился на гребаной Пенелопе, но был здесь и находился тут ради меня, и, пошло оно все, я желала этого. Тот момент, когда он предпочел меня ей. Неважно, насколько это было неправильно. «Зайди», – велел он, и я подчинилась.

Простит ли меня Бог за это? Потому что я могла бы уйти без каких-либо последствий, найти другую девушку и покинуть клуб, оставив Стерлинга Хаверфорда III позади. Но в глубине души я хотела остаться, хотела того, что, как я знала, произойдет, если останусь.

Я закрыла за собой дверь и скрестила руки на груди, затем сказала ему, каким мудаком он был. К его чести, он не стал это отрицать.

Он попросил меня подойти ближе. Это был приказ, и, помоги мне, Господь, я всегда повиновалась командам. Я подошла к нему, и он провел рукой по моей оголенной заднице под юбкой. Его обручальное кольцо сверкнуло в тусклом неоновом свете комнаты. Это гребаное обручальное кольцо служило свидетельством его долбаного брака с чертовой Пенелопой Миддлтон.

Я попыталась отстраниться, но он схватил меня за руку и сказал: «Знаешь, почему я не женился на тебе, Поппи? – Он ласкал внутреннюю поверхность моего бедра. Я не могла сопротивляться ему и чуть больше раздвинула ноги. Он улыбнулся и продолжил: – Не потому, что я не хотел связать себя узами брака с одним из Дэнфортов. Бог свидетель, что с твоей фамилией, деньгами и умом на бумаге ты стала бы идеальной женой. Но мы же оба знаем правду. Верно, Поппи?»

Его пальцы наконец-то нашли то, что искали, – мои кружевные стринги. Он поддел их и с легкостью разорвал тонкий материал, открыв доступ к моему влагалищу.

«В глубине души, – продолжил он свою предыдущую мысль, при этом лаская меня, касаясь пальцами складочек, – мы оба знаем, что ты маленькая шлюшка. Да, с идеальной родословной и отличным образованием, но ты, Поппи, была рождена, чтобы стать шлюхой, а не женой».

Я велела ему отвалить, а потом он выдал: «Думаешь, я случайно здесь появился? Я искал тебя три года. Ты моя или ты забыла об этом?».

Как я могла принадлежать ему, если у него была долбаная жена? И я спросила его об этом. А он ответил, что ему на нее наплевать, и, вероятно, это правда. Сказал, что женился на ней потому, что ему нужна была правильная жена, которая не дала бы ему повода волноваться, если его клиенты захотят ее трахнуть.

А потом он добавил, что я была не такой. Сказал, что мои грудь и рот кричат о сексе и я не только всегда этого хочу, но и выгляжу так, будто этого хочу. А он не мог допустить такого на семейном портрете Хаверфордов.

Хуже всего, что я понимала: он не пытался меня оскорбить. Это была констатация фактов. Люди вроде нас не должны быть такими. Мы должны быть сдержанными и бесчувственными, вялыми и равнодушными. Секс должен быть либо необходимостью, либо заранее продуманной интрижкой. И теперь Стерлинг хотел сделать меня своей любовницей. Когда-то я любила его, а он хотел держать меня в качестве любовницы в золотой клетке, где не было места любви или настоящему будущему.

Но пока я размышляла над этим, он расстегнул молнию: его член был таким возбужденным, таким аппетитно твердым. Я ничего не могла с собой поделать – я знала, что он женат, что он мудак, но я так давно не была с мужчиной, слишком долго, да и любила его когда-то…

Вы осуждаете меня сейчас, отец Белл? Считаете меня безмозглой потаскухой? Знаю, что это не так, вы не такой, как Стерлинг и я. Слова «безмозглая» и «потаскуха», скорее всего, никогда не слетали с вашего языка в одном предложении. Но я думала об этом тогда точно так же, как думаю сейчас. Я была полной дурой, но также и одинокой, с разбитым сердцем, а еще такой чертовски возбужденной, что мои соки стекали по бедрам.

Потом я позволила ему меня трахнуть. Потому что он был прав: мне действительно нравится секс, я на самом деле постоянно его хочу. И когда Стерлинг врезался в меня снова и снова, я попросила его рассказать мне об этой фантазии, о жизни, которую он мне предлагал. И он рассказал, черт бы его побрал, его лживые уста бизнесмена нарисовали красивую сказку. Он обещал мне ленивые вечера, которые мы проводили бы вместе, дорогие рестораны, в которые он меня водил бы, оргазмы, которые дарил бы мне на гладких простынях из египетского хлопка. Он рассказывал мне о цветах, драгоценностях, отдыхе на Бора-Бора, дорогих машинах и обо всем остальном, что могло бы наполнить нашу незаконную совместную жизнь, и все это время я насаживалась на его член, приближаясь к лучшему оргазму, который не испытывала со времен колледжа.

К этому моменту он уже матерился, перекинул меня через диван и вошел в меня сзади, прижимая мое лицо к коже, и я почувствовала холодный металл его обручального кольца на своем бедре. Это было унизительно и ужасно, и я почти сразу кончила.

А затем кончила еще раз.

VI

– Таков мой истинный грех, – закончила Поппи. – Мне ужасно стыдно, и я не могу спать по ночам, зная, что позволила ему… позволила себе… – Она замолчала. И я не мог нарушить эту тишину из уважения к ней, а также потому что не доверял своему голосу. Ее признание было таким откровенным и, мать твою, таким детальным. Меня переполняла ярость по отношению к этому мудаку Стерлингу, и я сожалел, что ей пришлось такое пережить, а еще я обезумел от жгучей ревности, оттого что всего несколько недель назад он был внутри нее, хотя совершенно этого не заслуживал.

Но в основном я был чертовски возбужден и не мог ясно мыслить.

– Я позволила себе испытать оргазм, – наконец произнесла она тихо, с нотками грусти в голосе. – Он женатый мужчина и изменял мне в течение многих лет, совершенно не раскаиваясь, и все же я не только трахнулась с ним, но и получила от этого удовольствие. Дважды. Какое имеет значение, что я заставила его уйти сразу после того, как это случилось? Какая девушка могла бы так поступить?

Я должен был что-то сказать, помочь ей, но, черт, было так тяжело сосредоточиться на чем-либо еще помимо возникшего перед глазами образа ее лица, вжатого в диван, и ее стонов от множественных оргазмов. Мало того, что меня ждало место в аду за одни только мысли об этом, так я еще мечтал придушить Стерлинга за его действия, но при этом то, что ее заводили такие грубые вещи, было невыносимо сексуально. Потому что меня они тоже заводили, и прошло так много времени с тех пор, как я был с женщиной.

«Да ты ничем не лучше его, – упрекнул я себя. – Черт побери, возьми себя в руки. Чувства: сосредоточься на том, что она чувствовала».

– И что ты чувствовала?

– Что я чувствовала? Это было потрясающе. Словно он заявлял права на меня, и, когда кончил, мне казалось, будто он заклеймил меня, как свою собственность, и от этого я испытала еще один оргазм. Я ничего не могу поделать, когда парень кончает, – это самая эротическая вещь, особенно когда я могу почувствовать его сперму внутри себя…

Я откинул голову назад и громко ударился о деревянную стенку исповедальни.

– Я имел в виду, – произнес я сдавленным голосом, – каково это было в эмоциональном плане.

– Ой. – А затем последовал хриплый смешок, и, да пошло оно все к черту, я не смог остановиться и потер свой член, за что точно прямая дорога в ад. Я был настолько возбужден, что даже через брюки ощущал каждую вздувшуюся вену на своем пульсирующем члене. Стараясь не издавать громких звуков, другой рукой я потянулся к молнии на ширинке и задался вопросом, смогу ли тихо расстегнуть ее, чтобы Поппи не услышала, сумею ли подрочить себе прямо здесь, в кабинке для исповеди, без ее ведома?

Потому что в тот момент мне казалось, что я умру, если не сделаю этого. Ее слова врезались в память, и я знал, что мне их никогда не забыть.

– Полагаю, Стерлинг был прав. Я ведь шлюха, верно? Я была на балу дебютанток, моя семья внесена в светский альманах, и у меня есть награды за конную выездку. Но все это не отменяет того, кем я являюсь по сути. Думаю, в глубине души я всегда знала, что Стерлинг на самом деле меня не любит, но готова была принимать секс вместо любви, потому что хотела его так же сильно, как и романтики. А какая женщина так думает, святой отец: что лучше заняться сексом без любви, чем вообще отказаться от секса? Итак, что мне теперь делать? Как справиться с гложущим меня чувством вины, если в то же время я знаю, что это фундаментальная часть моей сущности?

Стыд. Да, мне знакомо это чувство. На самом деле я испытывал его прямо сейчас. Я прижал руки к бедрам, подальше от своей эрекции. «Сосредоточься, – велел я себе мысленно. – Ты сможешь позаботиться о своей… проблеме, когда останешься один».

– Бог сотворил нас сексуальными существами, Поппи, – сказал я, желая, чтобы мои слова звучали более успокаивающими, чем было на самом деле. Но из-за сдавленного голоса и едва контролируемого дыхания они больше походили на скрытую угрозу, мрачную, неминуемую.

– Тогда он сделал меня чересчур сексуальной, – прошептала Поппи. – Даже сейчас я…

Но она вдруг замолчала.

– Даже сейчас что? – И я снова использовал этот тон, теперь уже невозможно было не заметить в нем угрозы.

Я слышал, как она поерзала на месте.

– Мне нужно идти, – произнесла она. Я слышал, как она потянулась к сумочке, и затем щелкнула дверная ручка, но я мгновенно выскочил из кабинки и в считаные секунды уже стоял с ее стороны, когда дверь распахнулась. Я уперся руками по обе стороны двери (какого черта я вообще делал?), преграждая ей путь, потому что должен был знать. Мне необходимо было знать, что она собиралась сказать, иначе я лишился бы рассудка.

Она посмотрела на меня, нависшего над ней, ее карие глаза расширились.

– Ой, – выдохнула она. Какое-то время мы не сводили друг с друга глаз.

Все могло закончиться прямо здесь. Должно было закончиться, даже учитывая ее красную помаду, сияющие глаза и маленькие затвердевшие соски под тонкой шелковой блузкой. Даже при том, что я загораживал дверной проем своими широкими плечами, даже при всплеске силы, удовлетворения и похоти, который ощутил, заняв такое доминирующее положение.

Могло бы, клянусь.

Но тут Поппи прикусила полную нижнюю губу, впившись белоснежными зубами в кроваво-красную плоть, и сжала свои бедра вместе, едва слышный стон вырвался из ее горла.

В этот момент я перестал видеть перед собой кающуюся грешницу.

Больше не видел Божье создание.

Я больше не видел заблудшую овечку, так нуждавшуюся в пастухе.

Передо мной была нуждающаяся женщина – зрелое, восхитительное творение.

Я отступил назад, сделал глубокий вдох, какая-то часть моего сознания геройски пыталась вернуть мне контроль над собой, и Поппи неуверенно шагнула из кабинки, не сводя с меня глаз. Я позволил ей пройти мимо, но не потому, что хотел, чтобы она ушла или чтобы это искушение закончилось. Нет, я просто давал ей последний шанс на побег, и если она не собиралась им воспользоваться, то да поможет ей Бог, потому что я не мог больше бороться с желанием прикоснуться к ней, насладиться ее вкусом, и это, черт возьми, должно было произойти прямо сейчас.

Поппи сделала несколько шагов назад, пока не натолкнулась на кабинетный рояль, установленный под площадкой для церковного хора. Она по-прежнему молчала, но слова были лишними, потому что я мог прочитать ее мысли по языку ее тела, по дрожи, по судорожным вздохам, по мурашкам на ее коже. Она все еще кусала свою нижнюю губу, и мне захотелось самому прикусить ее, прикусить так сильно, чтобы она взвизгнула.

Я надвигался на нее, и она внимательно следила за каждым моим шагом, во взгляде читались голод и желание, которые я не только видел, а буквально мог почувствовать.

– Повернись, – велел я ей, и, черт возьми, она тут же подчинилась, повернувшись и положив руки на черное дерево. Она все еще сжимала бедра, когда я подошел к роялю и встал у нее за спиной. Проведя указательным пальцем вверх по ее руке к плечу, я почувствовал, как ее кожа покрывается мурашками.

– Так что же ты собиралась сказать в исповедальной кабинке? – спросил я тихим голосом. – И помни, что ложь – это грех.

Она задрожала.

– Я не могу произнести это. Не здесь. Не перед вами.

Я коснулся ее плеча. Она собрала волосы в свободный пучок, обнажив шею цвета слоновой кости, и я погладил ее, желая впитать трепет тела, каждый судорожный вдох. А затем надавил ладонью между ее лопаток и прижал Поппи лицом к отполированному дереву. Она была такой миниатюрной, что ей пришлось привстать на цыпочки, кожаные балетки слетели с пяток, а икроножные мышцы напряглись.

На ней была юбка-карандаш с высокой талией, и как только Поппи наклонилась, разрез поднялся достаточно высоко, чтобы обнажить узкую полоску розовой плоти.

– Поппи, – с угрозой в голосе спросил я, – ты явилась сюда без нижнего белья?

Я все еще прижимал ладонь к ее спине, лаская пальцами шею, и Поппи кивнула.

– Ты сделала это нарочно? – Пауза, потом еще один кивок.

Звук шлепка разнесся по всей церкви, и она подпрыгнула, когда моя ладонь опустилась на ее задницу. Затем Поппи застонала и толкнула свою попку назад.

Я остановился на одном ударе, хотя одному Богу известно, как мне хотелось продолжить. Вместо этого я провел рукой от ее плеча к бедру, ощутив округлость ее груди, вжатой в рояль, изгиб талии, упругую выпуклость ягодицы.

А затем повторил это обеими руками, позволив им опуститься к подолу ее юбки. Поппи прерывисто выдохнула, и я резко задрал его к талии.

Я опустился на колени и широко раздвинул ей ноги, чтобы ее великолепная обнаженная киска предстала перед моим взором.

– Мой бедный ягненок, – прошептал я. – Ты такая невероятно влажная, прямо сочишься.

Ее розовые гладкие складочки блестели и, мать твою, пульсировали от возбуждения прямо перед моим лицом.

Я впился пальцами в ее попку и поддался вперед, чтобы мое дыхание пощекотало ее чувствительную плоть. Поппи всхлипнула.

– Это так неправильно, – произнес я, наклоняясь еще ближе. Я чувствовал ее запах, это райское благоухание мыла, кожи и нежного женского аромата, сводящего мужчин с ума. – Только один раз, – прошептал я больше себе, чем ей. – Бог не накажет меня за это.

Я провел языком от ее клитора к влагалищу. Господи, прости меня, но никакое вино для причастия, никакое искупление грехов не шло в сравнение со сладким нектаром, который я испил, и понимал, что одного раза будет недостаточно.

– Пожалуйста, – прошептал я над ней, – еще только один раз. – Я прижался языком к ее клитору и снова насладился ее вкусом, мой член болел от возбуждения.

Она вскрикнула, прижавшись к роялю, и я почти лишился рассудка от этих звуков и, будь проклят, этого вкуса. С неистовой жадностью впился губами в ее естество, еще шире раздвинув пальцами ягодицы. Я трахал ее своим языком, губами и зубами, наслаждаясь ею, словно изголодавшийся человек. Ее киска была идеальной, именно такой я представлял себе во все те вечера, которые проводил под холодными струями душа, кончая от одной только мысли об этом.

«Она должна испытать оргазм», – решил я прямо тогда. Я собирался заставить ее кончить мне на лицо, отчего мои яйца сжались и член в штанах запульсировал. Вполне возможно, я сам мог бы испытать оргазм, даже не прикасаясь к нему.

Я провел пальцем по ее складочкам, а затем скользнул внутрь, чтобы отыскать то заветное местечко, которое подтолкнуло бы ее к блаженству. Теперь Поппи бесстыдно терлась о мое лицо, царапая ногтями поверхность рояля, из ее горла вырывались тихие стоны и вздохи.

Все вокруг исчезло, осталась только она, ее вкус и запах. Затем я поднял глаза и увидел распятого Иисуса в передней части церкви: печального, испытывающего агонию Бога, прибитого к кресту в самопожертвовании, – и мое сердце дрогнуло. Какого черта я делал? Любой мог войти в церковь прямо сейчас и увидеть своего пастыря на коленях перед женщиной, распластанной на рояле, словно он поклонялся ей, уткнувшись лицом в ее попку.

Что бы они подумали после стольких усилий, которые я приложил, чтобы помочь этому городку избавиться от боли и снова довериться церкви?

Более того – как же мой обет, который я дал перед своей семьей и Богом? Что значила для меня эта клятва воздержания, если всего три года спустя я запихнул свой язык в мокрую женскую киску?

Но тут Поппи кончила, ее крик был самым прекрасным церковным гимном, который я когда-либо слышал, и все остальное перестало иметь значение, я сосредоточился на ней, ее запахе, вкусе и на том, как ее мышцы сжимаются вокруг моего пальца.

Неохотно, но я все же отстранился. Несмотря на желание довести ее еще до одного оргазма, снова уткнуться лицом в ее попку, я понимал, что не могу и не должен больше это делать. Я поднялся на ноги, а она оглянулась на меня через плечо так, словно я был самым удивительным существом в мире.

– Никто никогда не проделывал со мной такого, – прошептала она.

Оттрахал ее языком в церкви? Перегнул через пианино и ласкал до тех пор, пока ее ноги не подкосились?

Я нахмурился, и она ответила на мой невысказанный вопрос.

– Я имею в виду, никто и никогда не доводил меня до оргазма своим ртом, – произнесла она. Ее щеки все еще пылали, румянец спускался вниз по шее.

Я не понимал.

– Ни один парень не доставлял тебе удовольствие языком?

Она покачала головой и закрыла глаза.

– Это было приятно.

Меня шокировало ее признание. Как такое могло быть, что ей ни разу не довелось испытать оральные ласки?

– Как жаль, мой бедный ягненок, – ответил я и не смог удержаться, чтобы не прижаться эрегированным членом к ее попке. – Никто раньше не удосужился позаботиться о тебе должным образом. – Я провел рукой вниз по ее телу и снова коснулся ее клитора, застонав про себя, когда обнаружил, что он по-прежнему оставался таким же набухшим, горячим бутоном желания. – Но не буду лгать: осознание того, что я был первым мужчиной, попробовавшим тебя на вкус, чертовски возбуждает меня.

Я услышал свои слова, и внезапно реальность снова обрушилась на меня.

Что, черт побери, я делал? Что, мать твою, я натворил?

И почему я сделал это именно здесь?

Тяжело дыша, я отступил назад. Я мог думать лишь о том, как побыстрее убраться отсюда подальше, прежде чем вина и сожаление покажут свои головы.

Поппи резко развернулась, ее юбка все еще была задрана вокруг талии, а глаза яростно сверкнули.

– Даже не смей, – прошипела она. – Не смей убегать от меня сейчас.

– Прости, – произнес я. – Я… Я не могу.

– Можешь, – настаивала она, сделав шаг ко мне. Она сжала ладонью мою крайнюю плоть, я посмотрел вниз и увидел, что она расстегивает ремень.

– Я не могу, – повторил я, наблюдая, как она вытаскивает член. Как только ее пальцы коснулись моей обнаженной кожи, мне захотелось вознестись на небеса, потому что, без преувеличения, действительность намного превосходила мои самые дикие фантазии.

– Ты хороший священник, отец Белл, – сказала она, скользя рукой вниз и обхватывая мой стоячий орган. – Но ты также хороший человек. Разве хороший человек не заслуживает время от времени небольших поблажек?

Она сжала меня крепче и начала теперь уже по-настоящему ласкать. Словно загипнотизированный, я наблюдал за ее рукой, которая скользила вверх-вниз по моему члену.

– Мы не будем заниматься сексом, – пообещала она. – Секса нет, и, значит, никакие правила не нарушаются, верно?

– Сейчас ты говоришь двусмысленно, – произнес я, тяжело дыша, и закрыл глаза, потому что ее рука на члене сводила меня с ума.

– Тогда как насчет еще одного признания? – спросила Поппи, проводя ногтями вверх от паха к пупку и заставляя мой пресс напрячься. – После нашего первого разговора я поискала тебя в Интернете. Я не могла перестать думать о твоем голосе, он продолжал преследовать меня, словно эхо. А потом я увидела твою фотографию на сайте, и ты выглядел… ну, ты знаешь, как выглядишь. Тогда я впервые испытала оргазм, думая о тебе.

– Ты прикасалась к себе, думая обо мне? – С каждой секундой я утрачивал последние остатки самоконтроля.

– И не раз, – призналась она, продолжая поглаживать мой пресс под рубашкой. – Потому что, увидев впервые твое тело в тот раз на пробежке, а потом твое лицо, когда мы в последний раз разговаривали… Боже, твое лицо, у тебя было такое чертовски порочное выражение, как будто ты хотел накинуться на меня прямо там… Мне пришлось довести себя до оргазма три раза, прежде чем я смогла сосредоточиться на чем-то еще.

Вот так я лишился последней капли самодисциплины, и все, что от меня осталось, – это мужчина, не Тайлер, не отец Белл, а нечто более первобытное и требовательное.

– Покажи мне, – велел я.

– Что?

– Ложись на пол, раздвинь ноги и покажи, как это выглядит, когда ты трахаешь себя, думая обо мне.

Ее губы приоткрылись, щеки покраснели, а затем Поппи опустилась на ковер, положив руку себе между ног. Я встал над ней, сжимая в кулаке свой член, отдаваясь своему желанию и позабыв обо всем остальном, пока моя сперма не покрыла ее тело.

– Почему ты не надела трусики сегодня? – спросил я, наблюдая, как она ласкает пальцами свой клитор.

– Последний раз, когда мы с тобой разговаривали, я безумно возбудилась. Я подумала, что если такое повторится сегодня, то без трусиков было бы легче… позаботиться о себе. Так оно и было.

Я опустился на колени между ее ног, затем обхватил рукой ее тонкие запястья. Растянувшись сверху, я поднял ее руки вверх и прижал их к полу, затем коснулся членом ее обнаженной киски и собранной на талии юбки.

– Ты хочешь сказать, – потребовал я, – что мастурбировала в кабинке для исповеди, и нас разделяла лишь тонкая перегородка?

Она испуганно кивнула.

– Ты меня так сильно возбуждаешь, – ответила она. – Я не могу это выносить.

Я едва сдержался, чтобы не овладеть ею прямо там, на полу. Каждый раз, когда я двигал бедрами, мой член скользил между ее теплых и влажных складочек.

Я опустил голову, уткнувшись лицом ей в шею. От нее пахло чистой кожей и едва уловимым ароматом лаванды – что-то, вероятно, сто́ящее больше, чем я зарабатывал за месяц. По какой-то причине это излишество, этот возможный декаданс подпитывали мою животную потребность заклеймить Поппи. Я кусал ее за шею, ключицу, плечи, сжимал ладонью грудь, неистово потирая членом клитор и доводя Поппи до второго оргазма, как будто наказывал удовольствием. Наказывал за то, что она появилась здесь и разрушила мою тщательно выстроенную жизнь как карточный домик.

Она извивалась подо мной, тяжело дыша и тщетно пытаясь высвободить руки из моей схватки. Поппи была такой влажной, что стоило мне лишь немного изменить угол движения, как я с легкостью мог бы скользнуть в нее.

Я хотел этого. Очень хотел. Безумно. Я жаждал трахнуть эту женщину больше всего на свете. И как бы извращенно это ни звучало, но тот факт, что я не мог это сделать, что это было бы неправильно с любой точки зрения: моральной, профессиональной, личной, – разжигал во мне еще больше страсти. Я словно обезумел, превратившись в одержимое существо, продолжая тереться о нее, ласкать и покусывать кожу, как будто хотел выжечь эти низменные потребности, овладевая каждым дюймом ее тела.

– О боже, – прошептала она. – Я сейчас… боже…

Я был согласен истязать себя каждый день до конца своей жизни, только бы оказаться внутри нее в тот момент, почувствовать, как она сжимается на моем члене, как содрогается в конвульсиях изнутри. Но вжиматься в нее сверху было так же хорошо, потому что я чувствовал каждый судорожный вдох, каждое исступленное движение ее бедер, и, когда я посмотрел ей в глаза, ее взгляд был пылким и проницательным, но в то же время удивленным, как будто это был неожиданный подарок, и она не могла решить, стоит ли ей быть благодарной или насторожиться.

Но, прежде чем я смог погрузиться в размышления об этом взгляде, Поппи выгнула спину, лишив меня равновесия. Я перекатился на спину, а она оказалась сверху.

Без колебаний она задрала мою рубашку, чтобы увидеть живот, и я заметил, как вспыхнули ее глаза и сжалась челюсть. Поппи провела ногтями по моему животу, практически царапая меня, как будто мой накачанный рельефный пресс раздражал ее, как будто она сердилась, что его вид ее заводит. И я бы солгал, если бы сказал, что это меня ни хрена не возбуждало.

Она села на меня, ее складочки скользнули по моему члену, а затем она начала ласкать меня таким образом, как будто дрочила мне своей киской. Я приподнялся на локтях, чтобы наблюдать за тем, как ее плоть прижимается к моей и набухший клитор выглядывает из раскрытых складочек. Проклятье, она была такой влажной от возбуждения, ее тело прижималось к моему члену, все происходящее было таким реальным и очень похожим на настоящий секс, может быть, даже слишком похожим, но технически это все равно был не секс, я лгал себе. Возможно, это не считалось, может быть, я не грешил.

Но даже если это не так, святое дерьмо, я не собирался останавливаться.

Это было настоящее распутство: ее задранная до талии юбка, мои чуть приспущенные брюки, ровно настолько, чтобы освободить яйца. То, как старый ковер обдирал мне задницу и поясницу. То, как Поппи бесстыдно ублажала себя моим членом, используя лишь соки нашего возбуждения. О боже, я хотел жениться на этой женщине или надеть на нее ошейник и сделать своей, чтобы другим неповадно было; я хотел стать ее хозяином, трахать ее и наслаждаться ею. Я хотел навечно остаться с ней на этом старом ковре: она поверх меня со своими распущенными волосами, затвердевшими сосками и ее греховная киска, доящая мой член.

– Кончай, – хрипло потребовала она. – Я должна увидеть, как ты кончаешь. Мне нужно это увидеть.

Я не мог ответить, потому что стиснул зубы от неминуемого оргазма. Я чувствовал, как жаркая волна удовольствия набирает силу где-то в позвоночнике и неудержимо приближается к паху. Я много лет не испытывал таких ощущений.

– Не сдерживайся, – взмолилась она, увеличив темп и надавив на мой член еще сильнее, и, черт возьми, я больше не мог сопротивляться. – Давай же. Отдай мне все до последней капли.

Черт, эта женщина была чертовски сексуальной. Под воздействием природного инстинкта я схватил Поппи за бедра и стал тереться о нее сильнее и быстрее. Образ того, как она объезжает меня, ее бледно-розового по-прежнему набухшего и нуждающегося в разрядке клитора навечно отпечатался в моем мозгу, а потом я вспомнил ее запах, вкус, возбуждения, оставшийся у меня на языке и лице, и меня накрыл мощный оргазм, опаливший тело словно огненная буря. Поппи издала низкий стон при виде спермы, брызнувшей мне на живот. Ее было так много, мне казалось, что прошли часы, а не секунды, пока мое тело пульсировало в блаженном освобождении.

И в этот момент – на пике моего кайфа, на пике ее ненасытного ликования – наши глаза встретились, и мы позабыли обо всех препятствиях. Мы больше не были двумя незнакомцами, священником и кающейся грешницей, Тайлером и Поппи. Мы были просто мужчиной и женщиной, какими нас создал Бог, Адамом и Евой, в самой элементарной и фундаментальной форме. Мы были частью природы, созданиями Божьими, и я заметил момент, когда она это тоже почувствовала – что мы каким-то образом стали единым целым. Что наши тела и души неотвратимо и неоспоримо слились в нечто исключительное и цельное.

Мой оргазм утих, но я все еще тяжело дышал и едва осознавал, что, черт возьми, сейчас испытал. Затем Поппи прикусила губу и провела пальцем по моему животу, окунув его в сперму, после чего поднесла ко рту. Член снова начал набухать при виде того, как она слизывает свидетельство моего оргазма с пальца.

Я откинул голову назад, с ужасом понимая, что уже никогда, вероятно, не смогу выкинуть эту девушку из головы. Она принадлежала к тому типу женщин, которые бесконечно могли возбуждать меня, с которыми я мог трахаться без остановки всю неделю, но все равно хотеть большего, и это не сулило ничего хорошего для самоконтроля, который медленно возвращался к жизни вместе с побежденной, измученной совестью.

– Будешь ли сходить с ума, – спросила Поппи через мгновение, – зная, что каждый раз на исповеди я ласкаю себя всего в нескольких дюймах от тебя?

Я застонал. Мать твою, да, конечно.

– Поппи, – произнес я, но остановился. Что я мог сказать ей после всего произошедшего? Что мне стыдно и я жутко сожалею о содеянном, а потом добавить, насколько глубоко эта женщина проникла мне под кожу?

– Знаю, – прошептала она. – И мне тоже жаль.

Она встала и поправила одежду, в то время как я принял сидячее положение, вытирая живот рубашкой. Неужели всего минуту назад вся вселенная состояла только из нас двоих, наших стонов и пота, нашего траха без настоящего секса? Теперь церковь казалась огромной и пустой пещерой, и только звуки работающего кондиционера нарушали унылую тишину.

Храм был пуст. Горожане не стояли в притворе, чтобы забросать меня камнями или изгнать как грешника.

Мне сошло это с рук.

И по какой-то причине я почувствовал себя еще хуже.

Мы с Поппи не попрощались. Вместо этого посмотрели друг на друга, уставшие и потные, пропахшие сексом, а затем она просто ушла, не сказав больше ни слова.

Медленно я направился обратно в дом пастыря. Липкий от спермы и снова возбужденный, я ненавидел себя еще сильнее.

VII

Моя сетчатая дверь с грохотом захлопнулась, и я вскочил с кухонного стула, ожидая увидеть Поппи или разъяренную толпу прихожан, или местного епископа, пришедшего отлучить меня от церкви, но это была всего лишь Милли. В руках она держала контейнеры с замороженной запеканкой.

Она суетливо проскочила мимо меня на кухню и начала выгружать свою ношу, послеполуденный свет проникал сквозь ее жесткий кирпичного цвета парик.

– Ты чересчур чистоплотный, – сказала она вместо приветствия, окидывая хмурым взглядом безупречно чистую столешницу. – Мальчики твоего возраста должны быть неряшливыми.

– Милли, я уже давно не мальчик, – ответил я и подошел к ней, чтобы помочь расставить еду в холодильнике.

– В моем возрасте любой, кому меньше шестидесяти, – еще мальчик, – безапелляционно заявила она, отодвигая меня в сторону, чтобы поставить одно из блюд в духовку.

Милли было около ста тридцати лет, но она была не только одной из моих самых активных прихожанок, но и отличным бухгалтером для церкви. Именно она настояла на том, чтобы мы перешли на айпады и терминалы Squares для продажи церковной выпечки и жареной рыбы по пятницам, а также стала инициатором установки оптоволоконного Интернета, которого в городе еще нигде не было.

Вдобавок к этому она, можно сказать, взяла меня на поруки, когда я переехал сюда. Я был новичком в городе, не знал другой жизни, кроме как в модной квартире в центре города, в шаговой доступности от ресторана мексиканской кухни Chipotle. Посмотрев на меня и узнав, сколько мне лет, она неодобрительно поцокала языком и даже дала мне прозвище «Святой отец – одно название». А потом начала появляться раз в неделю с едой, несмотря на мои многотысячные протесты, что я могу сам себе приготовить (в основном лапшу быстрого приготовления, но тем не менее). После того как она познакомилась с моей мамой и они целый час обсуждали, какую температуру воды лучше использовать в тесте для пирогов, все было кончено. Милли взяла под свое крыло мою маму вместе с моими братьями, которым каждую неделю отправляла гостинцы в виде печенья в их шикарные офисы в центре Канзас-Сити.

За исключением того, что сегодня я чувствовал себя недостойным ее чрезмерной заботы, мне казалось, я не заслуживаю всего: этого дома, этой работы, этого города, – хотелось просто умереть, сидя за столом в этой кухне.

Нет, это была ложь. Я хотел что-нибудь делать: бегать, поднимать тяжести или драить плитку до крови – мне хотелось искупить свой грех. Забавно, сколько раз я давал советы своей пастве по части истинной природы покаяния, настоящего значения бескорыстной любви Бога и Его прощения, и моей первой реакцией на грех с Поппи было желание наказать самого себя.

Или, по крайней мере, довести себя до такого состояния, чтобы я не мог думать о насущном.

– Тебя что-то беспокоит, – решила Милли, усаживаясь за стол и сложив руки вместе. Кожа ее рук была морщинистой и тонкой, пальцы украшали старые кольца. Кто-то однажды сказал мне, что она была одной из первых женщин-инженеров в Миссури и занималась геодезией для правительства во время строительства системы межштатных дорог через Средний Запад. Учитывая серьезный взгляд, которым она смотрела на меня сейчас, и проницательные глаза, примечавшие каждую деталь на моем лице, в это было легко поверить.

Я попытался выдавить из себя непринужденную улыбку. Стоит признать, у меня приятная улыбка. Она является моим самым эффективным оружием, хотя в эти дни я использую ее больше против прихожан, чем своих сокурсниц.

– Это просто жара, Милли, – ответил я, собираясь встать.

– Не-а. Попробуй что-нибудь более убедительное, – велела она и кивнула на стул. Я снова сел и начал ерзать, как ребенок. (Да, Милли оказывает на меня такое влияние. Наш епископ как-то пошутил после встречи с ней, что она могла бы быть матерью-настоятельницей в монастыре лет сто назад, а я лишь дополню, что мне было бы очень жаль любую монахиню, окажись та у нее в подчинении.)

– Все нормально, – повторил я, придав голосу беззаботность. – Честное слово.

Она потянулась через стол, накрыв мою большую руку своей худенькой и морщинистой.

– Знаешь, несмотря на мою старость, я отлично вижу, когда люди лгут. Итак, насколько помню, ты отвечаешь за целый приход. Ты ведь не стал бы лгать одному из своих прихожан?

Если бы речь шла о том, что я чуть не занялся сексом на полу в своей церкви? Меня окатило новой волной вины, когда я понял, что сейчас усугубляю свои грехи. Я лгал, и лгал хорошему человеку, который ничего не делал, кроме как заботился обо мне. Внезапно мне захотелось рассказать Милли о сегодняшнем происшествии, о последних двух неделях, об этом новом искушении, которое считалось самым древним на Земле.

Но вместо этого я уставился на наши руки и молчал, потому что был гордым и не испытывал необходимости оправдаться, а еще я ужасно злился на себя. И это еще не все.

Я жаждал повторения. Я хотел Поппи снова. И если бы я кому-то рассказал о своем грехе, мне пришлось бы отвечать за содеянное. Я был бы связан своим обетом и обязан вести себя прилично.

Но Поппи Дэнфорт вызывала у меня совершенно противоположную реакцию.

Однако, поддавшись искушению, я мог бы потерять все: работу, окружение, долг, память сестры и, возможно, даже свою бессмертную душу.

Я опустил голову на руку Милли, осторожно, чтобы не надавить на ее хрупкие кости, но отчаянно нуждаясь в утешении.

– Я не могу говорить об этом, – сказал я в стол. Я не собирался лгать. (За исключением того, как часто я рассказывал своей молодежной группе о недомолвках. В какой именно момент я превратился в такого лицемера?)

Милли погладила меня по голове.

– Это случайно не имеет отношения к красивой молодой женщине, купившей старый дом Андерсонов?

Я резко поднял голову. Не знаю, какое выражение имело мое лицо, но Милли засмеялась.

– Я видела вас двоих в кофейне на прошлой неделе. Даже через окно было видно, что из вас получилась бы чудесная пара.

Черт, она что-то подозревает? И если да, то осуждает ли меня за это?

– Она просматривала электронные таблицы расходов на ремонт. У нее финансовое образование и степень магистра бизнеса, полученная в Дартмуте. – Я не стал упоминать, что она также имеет опыт соблазнения богачей, танцуя на платформе, или то, что ее киска слаще меда.

– Может быть, мы с ней встретимся как-нибудь за чашечкой кофе? – спросила Милли. – Поскольку ты едва можешь найти сумму двух облаток для причастия. Если, конечно, – добавила она, не сводя с меня глаз, – ты не предпочел бы остаться с ней наедине.

– Rem acu tetigisti, – ответил я, отводя глаза в сторону. «Ты попала в самую точку».

– Я предположу, что это означает: «Ты права, Милли, я совершенно не разбираюсь в математике».

Нет, я имел в виду совершенно другое.

– Я всегда говорила, что ты слишком молод и красив, чтобы отказаться от мирской жизни. «Из-за этого будут неприятности, – говорила я. – Помяните мои слова». Но никто не придал этому значения.

Я не ответил. Просто уставился на наши соединенные руки, вспоминая о тишине, в которую погрузилась церковь после того, как я кончил себе на живот, думая о влажном теле Поппи, которое опаляло меня своим жаром. После этого я дважды принял душ, скребя кожу до боли, но ничто не могло стереть ощущение ее прикосновений. Ощущение тепла, разливающегося внизу живота, когда она смотрела жаждущими, дикими глазами.

– Мой дорогой мальчик, ты ведь понимаешь, что это совершенно естественно. Какую проповедь ты читал здесь в первый месяц своей службы? Что на пути к исцелению мы должны отдавать должное обычному, благочестивому сексу по обоюдному согласию?

Я действительно проповедовал это. Оставляя в стороне тот факт, что в колледже я получал удовольствие от секса по обоюдному согласию (по обоюдному согласию, но, заметьте, не всегда обычного), у меня была твердая теологическая вера в важность человеческой сексуальности. Почти все разновидности христианства были направлены на подавление сексуальных потребностей и получения удовольствия от секса, но подавленные желания просто так не исчезали. Они отравляли организм. Порождали чувство вины и стыда, а в худших случаях – девиантность. Мы не стыдились наслаждаться едой и алкоголем в умеренных количествах – почему мы так боялись секса?

Но, естественно, это послание предназначалось для моей паствы, а не для меня.

– Что ты тогда процитировал? – спросила Милли. – «Просто христианство»? «Грехи плоти – очень скверная штука, но они наименее серьезные из всех грехов… Вот почему холодный, самодовольный педант, регулярно посещающий церковь, может быть гораздо ближе к аду, чем проститутка»?

– Да, но Льюис заканчивает этот параграф фразой: «Но, конечно, лучше всего не быть ни тем, ни другой».

– А ты ни тот, ни другая. Неужели ты действительно считаешь, что, надевая ежедневно колоратку, ты перестаешь быть мужчиной?

– Нет, – сказал я взволнованно. – Но я полагал, что смогу контролировать свои желания с помощью молитвы и самодисциплины. Это мое призвание. Я выбрал эту жизнь, Милли. И должен отказаться от всего этого при первом же искушении?

– Никто ничего не говорил об отказе. Я просто считаю, мой дорогой мальчик, что ты мог бы не терзать себя по этому поводу. Я прожила довольно долгую жизнь, и, поверь мне, когда мужчина и женщина желают друг друга – это наименьший из грехов, что я видела.

* * *

В начале года я разработал программу изучения Библии для мужской группы, и то, что сегодняшний вечер стал началом нашей дискуссии о мужской сексуальности, было лишь ужасным совпадением. Несмотря на практические советы Милли, я провел остаток дня и ранний вечер, взращивая очень жесткую форму ненависти к себе, отжимаясь в своем подвальном спортзале до тех пор, пока не стало тяжело дышать, двигаться или думать и не пришло время отправиться в небольшой класс, отделанный панелями из искусственного дерева, в дальней части церкви.

Я понимал, что Милли пыталась заставить меня чувствовать себя лучше, но я этого не заслуживал. Она не знала, как далеко я уже зашел, насколько серьезно нарушил свой обет. Вероятно, потому, что она никогда бы не предположила, что ее пастырь будет настолько слаб, что действительно пойдет на поводу у своих желаний.

Я энергично потер лицо. «Мать твою, соберись уже, Тайлер, и разберись наконец с этим». Прошло всего несколько недель, а я совершенно не мог взять себя в руки. Что же мне предстояло пережить в течение следующих двух месяцев? В ближайшие два года? Поппи собиралась жить в этом городе, и я ни в коем случае не мог допустить, чтобы то, что произошло сегодня днем, повторилось. Я имею в виду, если Милли, увидев нас вместе всего один раз (при этом мы просто разговаривали в общественном месте), пришла к определенным выводам, то что произойдет, если мы с Поппи действительно начнем встречаться тайком?

Я поднял голову и поприветствовал вошедших мужчин. Из всех групп и мероприятий, проводимых в церкви, я больше всего гордился этой группой. Как правило, женщины были движущей силой посещения церкви, а большинство мужчин приходили на мессу только потому, что этого хотели их жены. И я прекрасно понимал, что после преступлений моего предшественника именно мужчины, у многих из которых были сыновья того же возраста, что и жертвы, будут испытывать глубокий гнев и недоверие, и обычными методами тут не справиться.

Поэтому я тусовался в местных барах и смотрел игры бейсбольного клуба «Роялс». Время от времени с удовольствием выкуривал сигару в городской табачной лавке. Я купил грузовик и организовал охотничий клуб при церкви. И все это время я продолжал открыто говорить о прошлом собственной семьи и обо всех переменах, в которых нуждалась церковь и которые обязательно воплотятся в жизнь.

И постепенно эта группа начала увеличиваться. Раньше ее посещали лишь два старика, которые ходили в церковь так долго, что забыли, как остановиться, а теперь она состояла из сорока человек, начиная с выпускников и заканчивая недавно вышедшими на пенсию мужчинами. На самом деле нас стало так много, что в следующем месяце планировалось открыть новую группу.

Но что, если я сам перечеркнул три года упорного труда? Несколько лет тяжелой работы выброшены на ветер ради получаса с Поппи?

Если я и казался рассеянным, то никто этого не замечал и не комментировал, и мне удалось не запнуться на словах, когда мы читали отрывки из «Второго послания к Тимофею» и «Песнь песней» царя Соломона. По крайней мере, мне это удавалось, пока мы не дошли до одного отрывка из «Послания к Римлянам», вот тогда, во время чтения, я почувствовал, как у меня перехватило дыхание и задрожали пальцы.

«Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю… Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но, чтобы сделать оное, того не нахожу… Бедный я человек!»

Бедный я человек!

«Бедный я человек!»

Я приехал в город, страдающий от гнусных действий насильника, и поклялся все исправить. Почему? Потому что, глядя на ночное небо, усыпанное звездами, я чувствовал, что Бог смотрит на меня. Потому что чувствовал Его дыхание, когда ветер ласкал мою шею. Потому что приобрел свою веру ценой большой борьбы и боли, но я знал, что именно вера дает моей жизни новую цель, и не хотел, чтобы неудачи церкви лишили целый город этого дара.

И что я натворил сегодня? Я все это предал. Предал их всех.

Но не из-за этого мои руки дрожали, а горло сжалось. Нет, просто ко мне внезапно пришло осознание того, что я предал самого Бога, возможно, даже больше, чем всех людей в этой комнате.

Мой Бог, мой спаситель. Объект моей непримиримой ненависти после смерти Лиззи, а также божественное присутствие, которое терпеливо ждало моего возвращения несколько лет. Голос в моих снах, который дарил утешение, наставлял и направлял меня. Голос, который указал, что мне нужно делать со своей жизнью, куда отправиться, чтобы обрести покой.

И хуже всего было то, что я знал: Он не злится на меня. Он простил меня еще до того, как это произошло, и я не заслуживал Его прощения. Я заслуживал наказания, града огня сверху, горьких вод, аудита налоговой службы, чего-нибудь… да чего угодно, черт подери, потому что я был жалким, омерзительным, похотливым человеком, который воспользовался эмоционально уязвимой женщиной.

«Бедный я человек!»

Мы завершили библейские чтения, и я машинально убрал кофе с крекером, мыслями все еще утопая в этой новой волне стыда. Мне казалось, что я ничтожество, какое-то ужасное существо, достойное лишь ада.

Мне с трудом удалось пройти мимо распятия по пути в свой дом священника.

VIII

В ту ночью я спал от силы часа три. Допоздна читал Библию, штудируя каждый известный мне отрывок о грехе, пока уставшие глаза не перестали фокусироваться на словах и просто скользили по строчкам, как два магнита с одинаковым зарядом. В итоге я забрался в постель, прихватив с собой четки, и бормотал молитвы до тех пор, пока не провалился в беспокойный сон.

Следующим утром, когда я служил мессу, меня охватило странное оцепенение, и, когда позже я зашнуровывал кроссовки для пробежки, оно по-прежнему не отпускало меня. Возможно, это был недостаток сна или эмоциональное истощение, а может, просто шок от пережитого вчера, который все еще действовал сегодня. Но я не хотел испытывать это чувство оцепенения… Я хотел покоя. Мне нужна была сила.

Выбрав проселочную дорогу за городом, чтобы избежать встречи с Поппи, я преодолел большее расстояние, чем обычно, заставляя себя бежать дальше и быстрее, пока ноги не начало сводить судорогой, а дыхание с хрипом не вырывалось из груди. И, вместо того чтобы сразу отправиться в душ, пошатываясь, я вошел в церковь. Завел руки за голову, чтобы отдышаться, ребра разрывались от боли. Внутри церкви было темно и безлюдно, и я не понимал, почему пришел сюда, а не в дом священника. Не понимал до тех пор, пока, спотыкаясь, не подошел к алтарю и не рухнул на колени перед табернаклем.

Я смиренно склонил голову, коснувшись подбородком груди. Пот лил градом по телу, но мне было все равно. Я не мог заставить себя волноваться об этом и был неспособен определить точный момент, когда мое прерывистое дыхание перешло в рыдания. Но это произошло вскоре после того, как я упал на колени. Слезы смешивались с потом, и я уже не мог отличить одно от другого.

Солнечный свет лился сквозь толстое витражное стекло, расцвечивая яркими узорами скамьи, тело и табернакль, а позолоченные двери переливались более темными оттенками, мрачными и священными, неприступными и непорочными.

Я наклонился вперед, прижавшись головой к полу, пока не почувствовал, как ресницы касаются потертого ковролина. Святой Павел говорит, что нам необязательно вкладывать слова в наши молитвы, что Святой Дух истолкует их за нас. Но в этот раз истолкования не требовалось, потому что я не переставая шептал: «Прости, прости, прости» – как песнопение, как мантру, как псалом без музыкального сопровождения.

Я почувствовал момент, когда больше был не один в церкви. Волоски на шее встали дыбом, и я быстро сел, покраснев от стыда, что какой-то прихожанин или церковный служащий видел меня плачущим, но в здании никого не было. Храм был пуст.

Но я все равно ощущал чье-то присутствие, словно невидимый груз давил на плечи, а статическое напряжение покалывало мне кожу, и я начал вглядываться в каждый темный угол, уверенный, что увижу там кого-то.

Кондиционер включился с глухим стуком и свистом, от изменения давления воздуха входные двери в церковь захлопнулись. Я подпрыгнул.

«Это всего лишь кондиционер», – успокоил я себя.

Но когда снова взглянул на табернакль, покрытый золотом и разноцветными солнечными зайчиками, моя уверенность неожиданно исчезла. Было что-то предупреждающее и осмысленное в тишине и пустоте. Внезапно мне показалось, что Бог очень внимательно слушает меня и ждет, и я снова опустил глаза в пол.

– Прости меня, – прошептал я в последний раз. Слово повисло в воздухе, как звезда на небе: мерцающая, заветная, ослепительная. А затем оно померкло и исчезло, одновременно с этим я почувствовал, как бремя печали и стыда тоже перестало существовать.

И потом на какое-то мгновение возникло чувство идеальной завершенности, в этот момент мне показалось, что я могу выхватить каждый атом из воздуха, где магия, Бог и еще что-то сладостное, находящееся за пределами полного понимания, по-настоящему существовали и были абсолютно реальными.

А затем все исчезло и сменилось чувством глубокого умиротворения.

Я выдохнул, и напряжение, вибрировавшее в воздухе, растаяло, а покалывание кожи прекратилось. Я знал тысячу объяснений тому, что испытал сейчас, но я также знал, что верил только в одно.

«Моисею явился знак в виде горящего куста, а я получил кондиционер», – уныло подумал я, медленно и неуверенно, словно маленький ребенок, поднимаясь на ноги. Но я не жаловался. Я был прощен, духовно возрожден, освобожден от чувства вины. Подобно апостолу Петру, я прошел испытание, не выдержал его, но в любом случае был прощен.

Я решил, что смогу сделать это. В конце концов, натворив глупости, можно жить дальше, даже тем, кто обычно не грешит.

* * *

Следующие два дня прошли без каких-либо происшествий. Четверг я провел, развалившись на диване, просматривая эпизоды «Ходячих мертвецов» на Netflix и поедая лапшу быстрого приготовления, которую заварил горячей водой из своей кофемашины Keurig.

Изощренно, я знаю.

А потом наступила пятница. Я проснулся, приготовился к утренней мессе, как всегда, опоздав на несколько минут и в тысячный раз напомнив себе привести в порядок ризницу, а затем собрался с мыслями, чтобы выйти к прихожанам. Обычно по будням мессы короткие, без музыки, без повторения молитв, без проповеди – что-то вроде автокафе евхаристии для особо верующих, таких как Роуэн и две бабушки, и…

Господь Всемогущий, помоги мне.

Поппи Дэнфорт.

Она сидела во втором ряду в скромном платье из бледно-голубого шелка с круглым отложным воротником и в балетках, ее волосы были собраны в свободный пучок. Поппи выглядела чопорной, сдержанной, скромной… если не считать этой гребаной помады, ярко-красной, так и напрашивающейся, чтобы ее размазали. Я отвел взгляд, как только увидел ее, пытаясь вернуть то праведное чувство покоя, которое было даровано мне во вторник, то чувство, что я могу справиться с любым искушением, пока Бог на моей стороне.

Она чувствовала какую-то необходимость находиться в моей церкви, ей что-то было нужно от меня, нечто более важное, чем то, что мы сделали в понедельник. Я должен был чтить свой долг и помочь ей. Я сосредоточился на мессе, словах и молитвах, радуясь, что Поппи делает все возможное, чтобы следовать за мной. Я молился за всех, но особенно – за нее, когда совершал древние обряды.

«Пожалуйста, помоги ей обрести покой. Пожалуйста, помоги ей излечиться от ошибок прошлого».

«И пожалуйста, молю Тебя, пожалуйста, помоги нам не согрешить».

Когда пришло время евхаристии, она встала в очередь позади бабушек и Роуэна, но выглядела немного неуверенной.

– Что я должна делать? – прошептала она, когда подошла ее очередь.

– Скрести руки на груди, – прошептал я в ответ.

Она повиновалась, не отводя от меня взгляда, ее длинные пальцы покоились на плечах. Затем она опустила глаза, выглядя такой милой и в то же время такой хрупкой, что мне захотелось обнять ее. Совершенно не в интимном смысле, а просто банально обнять. Я хотел заключить ее в свои объятия и почувствовать ее дыхание на своей груди, хотел, чтобы она уткнулась лицом мне в шею, а я стал бы для нее безопасным убежищем от ее прошлого и неоднозначного будущего. Я хотел сказать ей, чтобы она знала и действительно верила, что все будет хорошо, потому что тут царит любовь и кто-то вроде нее должен разделять эту любовь со всем миром, как она сделала на Гаити. Всю ту радость, которую она испытала там, она могла бы почувствовать где угодно, если бы только открылась ей.

Я положил руку ей на голову, собираясь пробормотать стандартное благословение, но она подняла на меня глаза, и все изменилось. Пол и потолок, пояс, плотно облегающий мою талию, чтобы поощрять чистые помыслы, и ее волосы, мягкие, как перышко, под кончиками пальцев, и моя кожа на ее коже. Электрический разряд желания пробежал по моему позвоночнику, и воспоминания: о ней, ее вкусе, запахе, о звуках, которые она издавала, – нахлынули с новой силой.

Ее губы раскрылись. Она тоже это почувствовала.

У меня настолько пересохло в горле, что я едва смог произнести благословение. И когда она повернулась, чтобы вернуться на свою скамью, тоже выглядела ошеломленной, как будто ее ослепили.

Когда месса закончилась, я практически бросился обратно в ризницу, ни на кого и ни на что не глядя. Не торопясь снял облачение, повесил очень дорогую вышитую казулу на вешалку и сложил подризник в аккуратный квадрат. Руки дрожали. Мысли путались. Вся неделя прошла так хорошо. И во время мессы все было отлично, даже при том, что она выглядела такой очаровательной, благочестивой и находилась так, мать твою, близко, а потом я прикоснулся к ней…

Какое-то время я просто стоял в брюках и рубашке, уставившись на крест для процессий (чувствуя себя немного преданным, если честно). Если я был прощен, почему же Бог не избавил меня от этого искушения или не дал мне больше силы воли, чтобы противостоять, сопротивляться ему? Я понимал: несправедливо надеяться, что Поппи уедет куда-нибудь, или станет баптисткой, или что-то в этом роде, но почему Бог не мог подавить мое влечение к ней, притупить мои чувства к тому, как она ощущалась под моей рукой при благословении, сделать меня невосприимчивым к этим алым губам и светло-карим глазам?

«Отче! О, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо меня!» Даже Иисус произносил эти слова. Не то чтобы они ему очень помогли… Почему Богу было так угодно вводить нас в искушения?

Я покинул ризницу в странном настроении, пытаясь вызвать то неземное, явно нефизическое спокойствие, которое чувствовал ранее, а затем завернул за угол и увидел Поппи, стоящую в центральном проходе. Она единственная из прихожан осталась после мессы.

Честно говоря, я не знал, что делать. Нас призывали избегать искушений, но что, если моя работа заключалась в том, чтобы помогать соблазнительнице? Правильно ли я поступил бы, незаметно улизнув и оставив ее без помощи, ради того чтобы избежать физического влечения и желания? Поскольку физическое влечение к ней, конечно же, было моей личной проблемой, она тут ни при чем, и это не оправдание, чтобы вести себя с ней отчужденно.

Но если подойду к ней, чем еще я рискую?

А еще важнее вопрос, рисковал ли я этим потому, что хотел рискнуть? Говорил ли себе, что забочусь о ее духовном развитии лишь для того, чтобы быть рядом с ней?

Я решил, что нет. Это неправда. Истинная правда была намного хуже. Я был неравнодушен к ней как к человеку, заботился о ее душе и хотел трахнуть ее, а это являлось залогом чего-то более худшего, чем плотский грех.

Это была прямая дорога к любви.

Я решил подойти к ней, но лишь для того, чтобы познакомить с лидером женской группы, предложить Поппи обратиться за советом к ней, а не ко мне, и тогда, хотелось бы надеяться, пределом нашего взаимодействия станут лишь эпизодические мессы.

Поппи пристально смотрела на алтарь, когда я подошел к ней.

– Там внутри кости?

– Мы предпочитаем использовать термин «мощи». – В моем голосе снова появился этот непреднамеренно глубокий тембр. Я прочистил горло.

– Звучит мрачновато.

Я указал на распятие с изображением Иисуса в его самом кровавом, искалеченном и замученном виде.

– Католицизм – мрачная религия.

Поппи повернулась ко мне с задумчивым видом.

– Думаю, это мне и нравится: ее суровость, неподдельность. Она не скрывает правды о боли, печали или чувстве вины, а, наоборот, делает на них упор. Там, где я выросла, с подобным ты не столкнулся бы. Ты бы глотал таблетки, пил, подавляя все свои чувства, пока не превратился бы в дорогую оболочку. Этот путь мне нравится больше: противостояние трудностям.

– Это подвижная религия, – согласился я, – религия действий: ритуалов, молитв, жестов.

– Именно это в ней тебе и нравится.

– Что она подвижная? Да. Но мне также нравятся и сами ритуалы. – Я оглядел церковь. – Мне нравятся благовония, вино и песнопения. Они кажутся такими древними и священными. И в ритуалах есть нечто такое, что каждый раз возвращает меня к Богу, каким бы отвратительным ни было мое настроение, как бы сильно я ни согрешил. Как только я начинаю совершать их, все это словно исчезает, как будто оно совершенно неважно. А это не так. Потому что, каким бы жестоким ни был католицизм, это также религия радости и единения, она напоминает нам о том, что печаль и грех больше не могут нами управлять.

Поппи переступила с ноги на ногу, задев балеткой мой ботинок.

– Единение, – повторила она. – Точно.

На самом деле прямо сейчас я чувствовал связь. Мне нравилось обсуждать с ней религию, нравилось, что она понимает ее, понимает так, как не понимают многие прихожане, посещающие церковь на протяжении всей своей жизни. Я хотел говорить с ней весь день, слушать ее весь день, засыпать под ее хрипловатый голос ночью… «Не-е-ет, Тайлер, это плохие мысли».

Я прочистил горло.

– Чем я могу тебе помочь, Поппи?

Она протянула церковный информационный бюллетень.

– Я увидела, что завтра блинный завтрак, и захотела помочь.

– Конечно. – Это было одно из первых нововведений, которые я начал воплощать в жизнь, как только переехал в церковь Святой Маргариты, и реакция была ошеломляющей. Здесь и в близлежащих городках, Платт-Сити и Ливенворт, проживало достаточное количество местных жителей за чертой бедности, и они нуждались в нашей постоянной помощи, но волонтеров всегда не хватало, и мы были вынуждены устраивать такие завтраки всего два раза в месяц. – Все были бы тебе очень признательны.

– Хорошо. – Улыбнулась она, на ее щеке появился намек на ямочку. – Тогда увидимся завтра.

* * *

Прошлой ночью я молился больше обычного. Проснувшись на рассвете, отправился на еще более долгую, чем раньше, пробежку, а когда ввалился на кухню, потный и уставший, Милли, вытаскивавшая запеканку, цыкнула на меня.

– Ты тренируешься для участия в марафоне? – поинтересовалась она. – Если так, то у тебя не очень хорошо получается.

Я настолько запыхался, что не мог даже возразить ее словам. Схватив бутылку воды, жадно выпил ее содержимое в несколько глотков. Затем растянулся лицом вниз на холодном кафельном полу, чтобы хоть как-то охладить температуру тела.

– Ты ведь понимаешь, как опасно бегать в такую жару, даже по утрам. Тебе стоит купить беговую дорожку.

– Мг-хм-м, – промычал я в пол.

– Ну, в любом случае тебе нужно принять душ перед завтраком. Вчера вечером я столкнулась в городе с этой очаровательной новенькой, и она сказала, что собирается помочь нам сегодня. И, естественно, ты хотел бы хорошо выглядеть ради новой девушки, верно?

Я поднял голову и, не веря своим ушам, уставился на нее.

Она ткнула меня носком своей фиолетовой туфли-лодочки в ребра и с легкостью перешагнула дальше.

– Я иду в церковь, чтобы помочь замесить тесто. И обязательно помогу мисс Дэнфорт освоиться, если увижу ее до твоего прихода.

Она ушла, а я оторвался от пола и вытер потный отпечаток торса с кафеля с помощью бумажных полотенец и чистящего спрея. Затем отправился в душ.

В итоге оставаться сосредоточенным на самом завтраке оказалось на удивление легко. Мероприятие было очень оживленным, и я старался присесть за каждый столик и познакомиться с посетителями. У некоторых были дети, и я мог отправить их домой с рюкзаками, набитыми школьными принадлежностями и арахисовым маслом. Другие имели пожилых родителей, которых я мог направить в местные службы по уходу за престарелыми и в благотворительные организации. Были и просто одинокие, желавшие с кем-нибудь поговорить, я помог и им.

Но время от времени краем глаза я наблюдал, как Поппи улыбалась гостю или выносила новую стопку подносов, и трудно было не заметить, какой непринужденной она выглядела в этой обстановке. Она относилась к посетителям с искренней добротой, но при этом была расторопной, сосредоточенной и умела готовить яичницу-болтунью с такой скоростью, что Милли объявила ее почетной внучкой. Она казалась такой умиротворенной, такой непохожей на встревоженную женщину, которая исповедовалась мне в своих грехах.

К концу завтрака, весь забрызганный тестом (в мои обязанности входило переносить огромные миски с тестом к плите) и с обожженным пальцем (жарка бекона тоже была на мне), я чувствовал себя счастливым. Я знал, что, вероятно, не увижу никого из этих людей на мессе в ближайшее время, но встречусь с ними снова через две недели, а это главное – накормить страждущих было важнее, чем завоевать их души.

Я велел Милли и двум другим старушкам идти домой и отдохнуть, а сам собирался навести порядок. Я не видел Поппи и предположил, что она уже ушла. Напевая себе под нос, я занялся складыванием столов и стульев, затем выкатил ведро со шваброй, чтобы вымыть пол.

– Чем еще я могу помочь?

Поппи стояла внизу лестницы, пряча листок бумаги в сумочку. Даже в тусклом свете подвала она выглядела необыкновенной и слишком прекрасной, чтобы смотреть на нее дольше нескольких секунд без боли.

– Я думал, ты уже ушла, – сказал я, переводя взгляд на более безопасную швабру и ведро с водой у своих ног.

– Я поднялась наверх с одной семьей… Слышала, как их мать упоминала некоторые проблемы с просроченной уплатой налогов, а поскольку я дипломированный бухгалтер, то предложила помощь.

– Очень великодушно с твоей стороны, – произнес я, снова испытывая то безумное, удушающее чувство, которое овладело мной вчера. Словно, когда она рядом, я теряю почву под ногами и начинаю задумываться о чем-то гораздо худшем, чем чистая похоть.

– Почему ты удивляешься, что я сделала что-то хорошее? – спросила она, делая шаг ко мне. Ее слова звучали игриво и шутливо, но подтекст был очевиден: «Не считаешь меня хорошим человеком?».

Мне сразу же захотелось оправдаться. Я постоянно вижу в людях только хорошее. Но, наверное, просто немного удивился глубине ее стремления помочь. Когда она рассказывала о Гаити, я был удивлен не меньше.

– Это потому, что ты считаешь меня падшей женщиной?

Я бросил швабру в ведро и посмотрел на Поппи. Она подошла еще ближе, настолько близко, что я мог увидеть небольшое пятно от муки на ее плече.

– Я не думаю, что ты падшая женщина, – ответил я.

– А сейчас ты скажешь, что все мы погрязли в грехах своих в этом грешном мире.

– Нет, – осторожно произнес я. – Просто собирался сказать, что настолько умные и привлекательные люди, как ты, обычно не развивают в себе такие качества, как доброта, если сами того не захотят. И да, меня это немного удивляет.

– Ты умный и привлекательный, – отметила она.

Я ухмыльнулся ей в ответ.

– Ой, да хватит, святой отец. Я говорю серьезно. Ты уверен, что не считаешь меня такой только потому, что я умная, привлекательная и обеспеченная женщина?

Что? Нет! Мне не хватило в колледже всего одного курса лекций, чтобы получить вторую специальность, в области феминологии!

– Я…

Поппи сделала еще шаг вперед. Теперь нас разделяло только ведро со шваброй, но оно не могло помешать мне заметить элегантный изгиб ключицы под ее сарафаном или тонкий намек на ложбинку у основания лифа.

– Я хочу быть хорошим человеком, но еще больше хочу быть хорошей женщиной. Неужели нет никакого способа быть одновременно в полной мере женщиной и абсолютно хорошей?

Дерьмо. Этот разговор перешел от налогов к самым темным уголкам католической теологии.

– Конечно, есть, Поппи, в той степени, в какой любой может быть абсолютно хорошим, – ответил я. – Забудь сейчас о Еве и райских яблоках. Посмотри на себя так, как вижу тебя я – откровенно любимой дочерью Бога.

– Наверно, я не чувствую себя такой любимой.

– Посмотри на меня. – Она повиновалась. – Ты любима, – твердо заявил я. – Умная, привлекательная женщина, какой ты являешься, – каждая часть тебя, хорошая и плохая, любима. И, пожалуйста, не обращай на меня внимания, если я облажаюсь и заставлю тебя чувствовать себя по-другому, договорились?

Она фыркнула, услышав ругательство, а потом печально улыбнулась.

– Прости, – тихо произнесла она. – Я не хотела загонять тебя в угол.

– Ничего страшного. На самом деле это я должен извиниться.

Она отступила назад, как будто физически не решалась сказать мне то, что собиралась. Наконец она произнесла:

– Стерлинг звонил мне вчера вечером. Думаю… Наверное, я позволила себе заморочиться его звонком.

– Стерлинг звонил тебе? – спросил я, испытывая раздражение, которое значительно выходило за рамки профессионального беспокойства.

– Я не ответила на звонок, но он оставил голосовое сообщение. Мне стоило его удалить, но я не… – Она замолчала. – Он снова повторил все те вещи, которые говорил ранее… О том, какой женщиной я являюсь, где мое место. Он сказал, что снова приедет за мной.

– Стерлинг приедет за тобой? Так и сказал?

Она кивнула, и красная пелена ярости застлала мне взор.

Очевидно, Поппи это заметила, потому что засмеялась и накрыла рукой мою руку, в которой я с такой силой сжал черенок от швабры, что даже костяшки побелели.

– Расслабьтесь, святой отец. Он приедет сюда, попытается завлечь меня очередными историями о путешествиях и марочном вине, а я откажу ему. Снова.

«Снова… Значит, как в прошлый раз? Когда ты позволила ему довести себя до оргазма, а затем заставила уйти?»

– Мне это не нравится, – признался я и сказал это не как священник или друг, а как мужчина, отведавший ее вкус всего в одном лестничном пролете отсюда. – Я не хочу, чтобы ты с ним встречалась.

Она по-прежнему улыбалась, но в зелено-карих глазах блеснули холодные льдинки. И я внезапно осознал, каким эффективным оружием она могла бы стать в зале заседаний или в качестве правой руки сенатора.

– Серьезно? Я думаю, что тебя совершенно не касается, встречусь я с ним или нет.

– Он опасен, Поппи.

– Да ты его даже не знаешь, – возразила она, убирая руку с моей.

– Но я знаю, каким опасным может быть мужчина, когда он желает женщину, которую не может иметь.

– Как ты? – бросила она. Ее слова безжалостно, но абсолютно точно попали в цель, и я едва удержался, чтобы не отшатнуться.

Тяжесть подтекста в ее словах обрушилась на нас, как прогнивший потолок: Поппи и Стерлинг – да. Но Поппи и я, пастырь моего детства и Лиззи.

Мужчины, желающие того, чего им не следует желать, – история моей жизни.

Не сказав больше ни слова, Поппи развернулась и ушла, ее босоножки на ремешках застучали по лестнице. Я заставил себя сделать несколько глубоких вдохов и попытаться понять, что, черт возьми, сейчас произошло.

IX

«Тук».

«Тук».

Тишина.

«Тук-тук-тук».

– Прекратите, – сонно пробормотал я, скатываясь медленно с кровати. – Иду я, да иду уже. – «Тук-тук. Бабах».

Со сна я был слегка дезориентирован, оглушительный раскат грома и предшествовавшая ему вспышка молнии только ухудшили ситуацию, и я наткнулся бедром на острый угол стола. Выругавшись, вслепую потянулся за футболкой (на мне были только свободные спортивные штаны) и ощупью пробрался по коридору в гостиную, ко входной двери. Смахнув остатки сна, я осознал, что кто-то действительно стоит у двери в три часа ночи, и это был либо полицейский, пришедший сказать мне, что Райан в итоге врезался на своей машине в дерево, пока набирал СМС на телефоне, либо один из прихожан, находясь при смерти, нуждался в последнем обряде. Какой бы ни была причина, пришедший явно принес плохие новости, и я приготовился к трагедии, открывая дверь, при этом неловко пытаясь натянуть через голову футболку.

На пороге стояла Поппи, промокшая до нитки, с бутылкой скотча в руках.

Я моргнул как идиот. Во-первых, после нашей ссоры сегодня утром самое последнее, что я ожидал, – это увидеть Поппи посреди ночи на пороге моего дома с дарами. Во-вторых, насколько я мог судить, на ней была пижама: коротенькие шорты и тонкая футболка с изображением «Ходячих мертвецов». На ней не было бюстгальтера, из-за дождя тонкая футболка стала практически прозрачной, ее соски под тканью потемнели и затвердели, и, как только это заметил, я не смог думать ни о чем, кроме этих мокрых холмиков, вероятно, покрытых мурашками, и как эта прохладная плоть ощущалась бы под моим горячим языком.

А потом я очнулся и несколько долгих минут боролся между двумя желаниями: закрыть перед ее носом дверь и оставить под дождем или поставить на колени и трахнуть ее рот.

«Юношеских же похотей убегай, – читали мы сегодня вечером на занятиях по изучению Библии. – Стремись к праведности». Мне стоило закрыть дверь и вернуться в постель. Но потом Поппи задрожала, и я не смог это сделать, поскольку моя врожденная вежливость и уважение к людям дали о себе знать. Я обнаружил, что отступаю назад и жестом приглашаю ее войти.

«Стремись к праведности», – сказал автор послания к Тимофею. Но должна ли эта праведность иметь с собой бутылку виски Macallan 12? Потому что именно она и была в руках у Поппи.

– Я не могла уснуть, – произнесла она, войдя в гостиную и повернувшись ко мне лицом.

Я закрыл дверь.

– Я так и понял. – Мой голос звучал хрипло со сна и из-за совершенно не невинных мыслей, которые лезли мне в голову. Как и следовало ожидать, член начал набухать. Несмотря на все, что между нами произошло, я еще не видел ее обнаженной груди, и сейчас, под этой мокрой футболкой, она казалась мне самым соблазнительным зрелищем.

Проклятье. Я не имел в виду «еще». Я хотел сказать «никогда». Мне никогда не увидеть ее груди. «Смирись с этим», – мысленно отчитал я член, который отказывался подчиниться и вместо этого продолжал вызывать в памяти болезненно-яркие воспоминания о том, какой божественной была грудь, когда я сжимал ее, наклонив Поппи над церковным пианино.

Она опустила взгляд на мои бедра, и я понял, что спортивные штаны совершенно не скрывают моих помыслов. Откашлявшись, я отвернулся от нее в сторону кухни.

– Не знал, что тебе нравятся «Ходячие мертвецы», – небрежно бросил я, щелкая выключателем. Бледно-желтый свет полился от люстры послевоенного периода, отбрасывая угловатые тени в гостиную.

– Это мой любимый сериал, – ответила Поппи. – Но не знаю, чему ты удивляешься. Мы едва знаем друг друга, и большинство наших разговоров касалось моих самых сокровенных секретов, а не того, что у меня в планах на Netflix.

Поппи подошла ко мне и протянула бутылку скотча. Я взял ее и направился на кухню за стаканами, стараясь придумать хоть какой-нибудь ответ, но в голову абсолютно ничего не приходило.

– Это искупительная жертва, – сказала она, кивая на бутылку Macallan. – Я не могла уснуть и хотела извиниться за нашу сегодняшнюю ссору. Подумала, что, может быть, скотч… – Поппи расстроенно вздохнула, и впервые мой не до конца проснувшийся мозг осознал, что она нервничает. – Мне очень жаль, что я разбудила тебя, – тихо произнесла она. – Я лучше пойду.

– Не надо, – не задумываясь сказал я, слова слетели с губ раньше, чем я мог сообразить, что говорю. Приятный румянец разлился по ее щекам, окончательно разбудив мой заторможенный мозг. – Иди в гостиную, – велел я. – Включи газовый камин и сядь у очага. Жди меня.

Она беспрекословно подчинилась, и этот простой акт послушания пробудил во мне прежнего меня, того, который был известен в кампусе определенными предпочтениями в спальне. Я ничего не мог с собой поделать, это такой экстаз, когда женщина подчиняется моим требованиям, когда такая умная и независимая женщина, как Поппи, позволяет мне заботиться о ней, доверяет мне выбор правильного для нее направления. Но потом я почувствовал себя идиотом. Вцепился в столешницу, вспоминая занятия по изучению женщин в колледже, монахиню-феминистку в семинарии, которая описала каждый болезненный случай женоненавистничества в истории церкви. Я вел себя как свинья по многим причинам. Я должен был взять себя в руки, пойти в гостиную и сказать Поппи, что после того, как она выпьет, ей нужно уйти. Я собирался честно рассказать ей о своей борьбе и надеялся, что она поймет.

Даже если возненавидит за это.

Потому что я заслуживал ее ненависти.

Но сначала выпивка. Хоть мне и нравился скотч, обычно я пил его в одиночестве или с братьями, поэтому у меня не было подходящих стаканов. На самом деле у меня вообще не было никаких стаканов. Поэтому я вынес скотч в двух кофейных кружках с отколотыми краями.

«Веди себя хорошо, веди себя хорошо, веди себя хорошо, – повторял я про себя, подходя к Поппи. – Не пытайся ее трахнуть. Не фантазируй о ее чертовой груди. Будь хорошим пастырем».

Я предложил ей скотч.

– Извини за кофейные кружки.

Она усмехнулась.

– Но они такие стильные.

Я закатил глаза и опустился в кресло у камина, что было плохой идеей, потому что так Поппи сидела практически у моих ног, а это еще больше усиливало поток грешных мыслей.

«Сейчас или никогда, Тайлер, – сказал я себе. – Ты должен это сделать».

– Поппи… – заговорил я, но она меня прервала.

– Нет, это я должна извиняться, – сказала она. – В конце концов, именно для этого я и пришла. – Она подняла голову, чтобы встретиться со мной взглядом, блики огня переливались в ее волосах, которые высыхали беспорядочными локонами. – Мне так стыдно за сегодняшний день. Я была в шоке оттого, что случилось со Стерлингом, и по какой-то причине, когда ты начал меня защищать, я запаниковала.

«Мы оба».

– И я буду откровенной, поскольку все-таки разговариваю со священником. Все еще больше осложняется тем, что я не могу перестать думать о тебе, черт побери, и эти мысли убивают. – Меня словно опалило огнем, потому что это были первые и последние слова, которые я хотел бы услышать, и меня передернуло.

Поппи опустила глаза, и уязвленность, отразившаяся на ее лице, полоснула меня словно нож. Она подумала, что я отвергаю ее влечение ко мне, отвергаю ее. Черт, куда уж дальше от истины, но я не знал, как это объяснить, чтобы не усложнить все еще больше.

– В любом случае, – продолжила она почти шепотом, – мне жаль, что я сорвалась на тебя днем. Также сожалею о том, что произошло в прошлый понедельник. Я воспользовалась тобой. В моей жизни столько дерьма, и я вылила его на тебя, потому что ты был рядом и проявил по отношению ко мне доброту.

Я подался вперед, стараясь найти в себе силы, чтобы сказать то, что было необходимо.

– Я рад, что ты пришла сюда и сожалеешь. Это не значит, что ты вообще должна извиняться, ибо вина за произошедшее после твоей последней исповеди лежит полностью на моих плечах. Но я рад, потому что это означает, что ты понимаешь, почему такое не может повториться. Я дал обет, который должен соблюдать, почитать Бога, почитая детей его, его агнцев. Ты пришла ко мне за помощью, а вместо этого я… – Я запнулся, не в состоянии вымолвить ни слова. Но жар все равно продолжал приливать к паху, когда отдельные фрагменты того дня выстреливали в памяти словами, как пули в баллистический желатин. Киска. Клитор. Член. Оргазм. И даже не глядя вниз, я прекрасно понимал, что мои спортивные штаны опасно близки к тому, чтобы выдать эти мысли.

– Я воспользовался тобой, – закончил я вместо этого.

Она поджала губы.

– Ты не воспользовался мной. Да, в моей жизни сейчас творится всякая хрень, но я сама себе хозяйка и способна делать собственный выбор. Я не обижена жизнью и не выросла в нелюбви. Я не игрушка для влиятельных мужчин. Я сама решила переспать со Стерлингом. Сама решила позволить тебе заняться со мной оральным сексом. Я этого хотела, и не тебе говорить мне, что я этого не делала. Ты не имеешь права заявлять, что я была лишь вынужденным наблюдателем.

Она встала, ее щеки пылали не только из-за огня.

– Не переживай. Я больше не стану соблазнять тебя своим телом, проявлю уважение к твоему обету, а вместе с ним – и к старомодному благородству.

Ее слова задели меня. На самом деле резанули по живому, потому что я совсем недавно пытался собрать воедино все свои постмодернистские, феминистские мысли, стараясь подавить ту часть моего мозга, которая фантазировала о том, как заставлю ее голой ползать по полу со стаканом односолодового виски на спине.

И вот почему, думаю, я схватил ее за руку и притянул к себе между ног. Она ахнула, но не отстранилась. Я сидел в кресле, и по высоте оно идеально подходило для того, чтобы я мог лизнуть через футболку ее сосок, что я и сделал. Она запустила руки мне в волосы и застонала.

– Я думала… Ты только что сказал… – Она передернулась всем телом, когда я нежно прикусил его, а затем снова втянул в рот.

– Ты права, – согласился я, отстраняясь. – Я не должен был это делать.

Ее лицо слегка вытянулось, но она кивнула, отодвигаясь. И тогда я схватил ее за бедра и потянул вниз, чтобы она оседлала мое бедро, ее киска сразу же начала тереться о меня. Она была такой восхитительно требовательной.

– Мне не следует класть тебя поперек коленей и шлепать твою попку за то, что ты наглая маленькая шлюшка и пришла сюда без лифчика, – прорычал я ей на ухо. – Не следует связывать веревками твои запястья и лодыжки, чтобы твоя киска раскрылась для меня, а затем трахать тебя до тех пор, пока ты больше не сможешь ходить. Не следует переворачивать тебя и трахать в задницу, пока слезы не потекут у тебя из глаз. Не следует везти тебя в стрип-клуб и отыметь в приватной комнате так, чтобы ты совсем, на хрен, забыла о Стерлинге и выкрикивала лишь мое имя. – Я снова легонько прикусил ее сосок. – Или Божье.

Я засунул два пальца за пояс ее шорт и немного приспустил их, резинка оттянулась, позволив мне увидеть то, о чем я и так уже подозревал. Гладкий лобок плавно переходил к клитору, который был похож на крошечный, нежный бутон плоти, прямо молящий о прикосновении.

– Зачем ты пришла сюда ночью, Поппи? – спросил я, обхватив ее грудь и тихо застонав от ее тяжести на моей ладони. Другой рукой я по-прежнему оттягивал ее шорты, пялясь на гладко выбритую киску. – Ты и правда пришла, чтобы извиниться? Или ты заявилась сюда посреди ночи без лифчика и трусиков, чтобы соблазнить меня? Знаешь, это ведь грех – намеренно провоцировать другого человека на плохие поступки и мысли. Нет, теперь уже не убегай от меня.

Она начала вырываться, и я знал, что подаю смешанные сигналы, которые сбивают с толку, запутывают и вводят в заблуждение, но затем я пробормотал:

– Еще один. Дай мне еще один.

«Еще один что? – задался я вопросом, даже когда произносил эти слова. – Еще один оргазм? Для нее? Для меня? Еще один шанс? Еще одну возможность взглянуть, попробовать, притвориться хоть на минуту, что ничего не мешает нам быть вместе?»

А потом я ужаснулся собственным мыслям. Глупо было так выражаться – «быть вместе», как будто мое увлечение Поппи Дэнфорт бросило вызов трехлетнему целибату, когда я встретил самую сексуальную женщину из всех. Как будто где-то в глубине души я хотел большего, чем просто секс, хотел пригласить ее на ужин, приготовить ей завтрак и заснуть с ней в объятиях.

Все это время, пока я был погружен в свои мысли, она не сводила с меня глаз, смотрела на меня голодными карими глазами и жаждущим ртом, а ее грудь выглядела такой упругой и соблазнительной под футболкой.

– Сегодняшняя ночь, – сказал я ей. – У нас есть лишь эта ночь. И на этом все.

Она кивнула, затем судорожно сглотнула, будто у нее пересохло во рту. Я наблюдал за движением ее горла.

– Встань на колени, – прохрипел я.

Она поспешила повиноваться, опустившись на колени между моих ног, и посмотрела на меня из-под длинных темных ресниц, которые занимали все мои мысли наяву.

– Сними футболку.

Она стянула хлопковую футболку через голову и отбросила на пол. А мне пришлось вцепиться руками в свои спортивные штаны, чтобы не наброситься на нее и не отыметь до потери сознания, потому что, святое дерьмо, ее грудь была идеальной. Бледно-кремовая, с темно-розовыми сосками, которые были достаточно маленькими, чтобы их можно было накрыть подушечкой пальца, но достаточно большими, чтобы я мог легко втянуть их в рот. Я хотел видеть, как мой член скользит между этих холмиков, хотел излить на них свое семя, хотел ощутить, как они прижимаются к моей груди, пока я растягиваюсь на ней всем телом.

Но я понимал, что не перестану желать ее. Что бы я ни делал с ней, какими бы способами ни овладевал этим маленьким ягненком, мне всегда будет мало. Из-за нее во мне образовалась эта ненасытная яма, зияющая пропасть вожделения, и даже в тумане похоти я понимал, насколько разрушительным станет мое влечение, если я не остановлюсь.

И я собирался остановиться в скором времени… Только не прямо сейчас.

Я приспустил штаны ровно настолько, чтобы освободить член, оставив футболку на себе. Мне нравилось быть одетым, когда я трахался, всегда нравилось. Не было более возбуждающего зрелища, чем обнаженная женщина, мурлычущая у твоих ног или стонущая на твоих коленях, в то время как ты полностью одет. (И да, я понимаю, что это полная хрень с точки зрения феминизма и тому подобного. Мне очень жаль.)

Поппи заерзала на месте, скользнув рукой к тонкой ткани между своих ног, и начала поглаживать себя.

– Ты оставила мокрое пятно на моей ноге, ягненок, – отметил я, опустив взгляд на свое бедро, где ее возбуждение просочилось сквозь тонкую ткань шорт и моих штанов. – Ты чего-то хочешь?

– Я хочу кончить, – прошептала она.

– Но ты можешь довести себя до оргазма в любой момент, когда захочешь. Ты пришла сюда сегодня потому, что хочешь чего-то другого. Так чего же?

Она поколебалась, затем ответила:

– Я хочу, чтобы ты заставил меня кончить.

– Но ты ведь знаешь, что это неправильно – просить об этом.

– Знаю, что неправильно просить об этом… или желать этого.

Я выдохнул. Это было неправильно. Это огромная ошибка.

И, да поможет мне Иисус, по какой-то причине это привлекало еще больше.

– Лижи, – велел я, указывая на член. Я по-прежнему держал руки на бедрах, не утруждая себя помочь ей. Вместо этого откинулся на спинку кресла и наблюдал, как она провела языком по моему стояку от основания до кончика. Я впился пальцами в кресло, зашипев, когда она повторила это снова. Я уже и забыл, как это приятно, каким гладким, скользким и нежным может быть женский язык, какое наслаждение может подарить, лаская чувствительную область внизу члена, очерчивая круги вокруг головки.

Как послушный ягненок, она не делала ничего, только лизала, ее рука по-прежнему оставалась у нее между ног, а глаза были прикованы к моим в тусклом свете гостиной.

– Теперь соси, – велел я. Мимолетная улыбка коснулась ее губ – улыбка, которая говорила о «Лиге плюща», финансовом анализе и вкусе к хорошему шампанскому, – затем ее голова стала ничем иным, как колышущейся массой темных волн у меня между ног.

Теперь я застонал не сдерживаясь. Было ли в моей новой жизни что-то такое, чего мне не хватало больше, чем представшая перед моими глазами картина? Голова, нетерпеливо двигающаяся между моих бедер? Но потом я вспомнил тот понедельник, Поппи, склонившуюся над пианино, и ее киску, единственное, что было в моем поле зрения. Как она сидела на мне, как терлась клитором о член.

Мне много чего не хватало.

Мои бедра и ноги практически вибрировали от подавляемого желания толкнуться в ее рот, и я немного себе это позволил, запустив руки в ее волосы и таким образом удерживая Поппи над членом. Я приподнял бедра вверх, пока не коснулся задней части ее горла, и скользнул обратно, содрогаясь от легких прикосновений ее губ, зубов, языка и нёба, которые разжигали во мне пламенное желание. Мой член еще никогда не был таким твердым, я был в этом уверен, и, отстранившись от ее губ, я мог видеть каждую вздутую вену, мог чувствовать болезненно набухшую головку.

Именно в тот момент я ощутил потребность в ее киске. Если это в последний раз, если этому не суждено повториться, тогда я просто должен это сделать. Я имею в виду, что уже и так совершил смертный грех, позволив ей отсосать у меня. Если я заставил бы ее снова потереться складочками о член, хуже уже не стало бы, верно?

Или, может, я мог бы войти лишь наполовину, чуть проникнуть в нее? Это все еще не считалось бы настоящим сексом, полноценным актом, и я сразу бы вытащил член обратно. Мне просто хотелось испытать эти ощущения один раз. Только раз.

Черт побери, я рассуждал как подросток. Но в тот момент мне было наплевать, поскольку я испытывал безумное возбуждение от вида самой прекрасной женщины, стоящей передо мной на коленях, с приоткрытым ртом и жаждущей киской.

– Сними шорты и залезай на столешницу, – приказал я. Она встала, разделась, пошла на кухню (где, к счастью, все жалюзи были закрыты) и запрыгнула на столешницу.

Я медленно приближался к ней, жар волнами разливался по телу от осознания того, что я играю с огнем, что подхожу к точке невозврата, но я хотел, я жаждал прыгнуть в неизвестность, если этой неизвестностью была Поппи. Было трудно волноваться о чем-то еще.

Я почувствовал ее запах, когда подошел к столешнице, смесь возбуждения, мыла и легких ноток лаванды. Я раздвинул ее ноги в стороны, насколько позволяла столешница, притянул Поппи к самому краю и прижался к ней, а член скользнул по ее складочкам.

Она облизнула красные губы, когда встретилась со мной взглядом, так, словно была хищницей, готовой сожрать меня, но это возымело обратный эффект, и внезапно я стал одержим идеей размазать эту красную помаду, которая даже в три часа ночи по-прежнему оставалась в идеальном состоянии, как будто Поппи повторно накрасила губы перед приходом сюда. «Да, – решил я, – когда закончу с ней, этот тщательно нанесенный оттенок будет повсюду, и она почувствует себя отмеченной, поймет, что ею овладели».

Я наклонился и впервые поцеловал ее.

Ее губы были мягкими, как я и предполагал, и даже мягче, но при этом Поппи упрямилась, чего я совершенно не ожидал, и не сразу поддалась мне. Если бы я не жил той жизнью, которая у меня была до принятия обета, я бы, наверное, не понял ее неуступчивости.

Но у меня был опыт, и я догадался о ее желании.

– Ты хочешь побороться со мной, ягненок? – прошептал я ей в губы.

Она кивнула, затаив дыхание.

– Хочешь, чтобы я взял силой? – Еще один кивок. – Заставил тебя?

Она судорожно выдохнула и наконец снова кивнула. Мой бедный ягненок предпочитал грубость, и, как вы думаете, мне хотелось дать ей необходимое.

Словно направляемый высшими силами, я накрыл ее губы своими в страстном поцелуе и сжал ей затылок настолько сильно, насколько осмелился, притягивая ее лицо к своему. Я прильнул к ней бедрами, потираясь о нее, и свободной рукой завладел ее грудью, стиснув в ладони и надавливая с таким отчаянием, которое только знал. Поппи явно чувствовала каждый кончик пальца, вызывающий яркую вспышку боли. Медленно, ох как медленно ее губы приоткрылись навстречу мне, и как только наши языки сплелись в шелковом клубке обещания, я чуть не потерял самообладание прямо тогда и там.

Ее рот был жадным, но мой – жаднее, и мы боролись друг с другом, кто кого поглотит быстрее, кто возьмет то, что другой хотел первым, кто сможет взять больше, и вскоре Поппи извивалась подо мной, толкаясь бедрами в такт с моими, сжимая в кулаках мои волосы и царапая мне ногтями спину.

Когда я наконец-то прервал наш поцелуй, с удовлетворением заметил, что помада действительно размазалась, что отлично смотрелось с ее потекшей подводкой для глаз и растрепанными волосами, а также соответствовало тому, как Поппи сжимала руками мою задницу, словно пыталась оставить на ней свое клеймо.

– Я хочу быть внутри тебя, – сказал я. – Совсем немного. Просто чтобы почувствовать это.

– О боже, – ахнула она. – Пожалуйста. Я только об этом и думаю с первой нашей встречи.

– Ты должна замереть на месте и вообще не двигаться, – предупредил я ее. – Ты будешь паинькой?

Она прикусила губу и кивнула, и я обхватил член рукой. Я не мог поверить, что делаю это, причем на кухне своего гребаного дома священника – не то чтобы это было намного хуже пола в церкви. Но, видя ее с разведенными в стороны ногами, постанывающую после нашего поцелуя, я не смог бы остановиться, даже если бы попытался. И я определенно не хотел пытаться.

Придерживая член, я прижал головку к клитору и провел им вниз по складочкам к ее попке. Поппи задрожала, словно в предвкушении, и я понял, что она не возражала против этого, и мне пришлось бы добавить это к тому списку вещей, которых у меня никогда больше не будет и о которых я горько пожалею. Я скользнул обратно вверх, к клитору, потираясь и надавливая, но не спеша проникнуть внутрь. На ее лице появилось страдальческое выражение, и мне захотелось стереть его поцелуями или кончить на него – что-нибудь из этого. Подразнив ее еще несколько секунд, я больше не мог ждать, мне нужно было это сделать, иначе я действительно мог умереть на месте.

Я прислонился лбом к ее, мы оба смотрели вниз, наблюдая, как мой кончик прижимается к ней и медленно скользит внутрь. Я остановился, когда головка вошла в нее, а затем замер, мышцы задрожали.

Мы оба просто уставились вниз, на это невозможное зрелище: я внутри нее, священник, вкушающий запретный плод и едва сдерживающий себя, чтобы не съесть его целиком.

– Что ты чувствуешь? – прошептала она.

– Я чувствую… – в этот момент мой голос был чуть громче вздоха. – Это похоже на рай.

Она была такой тугой, влагалище сжимало мой кончик, и не было слов, чтобы описать, насколько она была влажной, что ее скользкие складочки делали со мной, потому что происходящее перевернуло мое сознание и мою душу, мое будущее и мою жизнь. Это ощущение было настолько низменным и первобытным, таким восхитительным, что я смог бы совершить преступление, чтобы почувствовать его, я убил бы любого прямо сейчас, если бы это означало, что я мог снова овладеть этой женщиной.

Полтора дюйма проклятия, но я мог думать лишь о том, чтобы погрузиться еще дальше в ад.

Она чуть поддалась вперед, наверное, не в силах сдержать себя, жадный ягненок. Я схватил ее за шею, ноги дрожали от усилий не кончить от одного этого маленького движения.

– Сиди, мать твою, смирно, иначе я кончу раньше, чем хотелось бы, и если это случится, я буду вынужден перекинуть тебя через колено и шлепать твою задницу до тех пор, пока ты не научишься слушаться, – строго сказал я.

Мой приказ возымел предсказуемый эффект, вызвав мурашки на ее коже. Громкое и хриплое дыхание Поппи разносилось по маленькой кухне.

– Черт, – прошептала она. – Проклятье. Я… это… это самое эротичное, что я когда-либо делала.

Возможно, и для меня это было самое эротичное, что я когда-либо делал, а ведь когда-то моя жизнь была наполнена немалым количеством жарких и страстных моментов со множеством сексуальных женщин, но ни одна из них не была похожа на Поппи.

С ярко-красными губами и голубых кровей. И, черт возьми, она была самой похотливой женщиной, которую я когда-либо встречал.

– Я хочу почувствовать, как ты кончаешь вокруг меня, – сказал я, все еще прижимаясь к ней лбом, наши взгляды снова опустились вниз, к тому месту, где мы были соединены. Я знал, что, пока жив, никогда не забуду этого, и не хотел, чтобы она забыла.

– Это не займет много времени, – ответила она, а затем издала небольшой хрипловатый смешок, который заставил ее сжаться вокруг меня. Я зашипел, хватаясь за столешницу, чтобы сдержаться и не кончить.

– Прости, – прошептала она, и вместо ответа я скользнул рукой по ее ноге к клитору и начал его потирать.

– Не шевелись, – напомнил я ей, пока мы наблюдали за движениями моей большой руки, загорелой и мозолистой от всей той работы, которую я выполнял в церкви. Ее мягкая розовая плоть затрепетала и сжалась вокруг головки члена.

– Я пытаюсь не шевелиться, – пробормотала она, и я мог сказать, что она действительно старалась, что она хотела увидеть, как кончает на моем члене так же сильно, как и я. Я надавил сильнее и увеличил темп.

– Развратная девчонка, – прошептал я. – Настолько похотливая, что позволила мне засунуть в себя свой член. Тебе нравится быть полностью открытой, чтобы тебя вот так использовали? Держу пари, тебе еще нравится, когда тебя обзывают различными непристойными именами.

– П-пожалуйста, – застонала она.

– Пожалуйста что, ягненок?

В тот момент она едва могла говорить, упираясь головой в шкафчик позади себя и выгнув спину так, что ее грудь поддалась вперед ко мне.

– Имена, – выдавила она. – Мне нравятся… имена…

Черт. Она реально собиралась добить меня. Смерть от возбуждения. Смерть от непрекращающейся эрекции.

– Ты шлюха, Поппи? – Я наклонил голову и обхватил губами ее сосок, наслаждаясь ощущением, как он превращается в тугую горошину на языке. – Ты определенно ведешь себя как шлюха, заставляя меня проделывать такое. Ты заставляешь меня нарушать всевозможные правила, а я ненавижу нарушать правила. – Я переместился к ее шее, целуя и покусывая. – Ты готова отдаться где угодно, верно?

– Я… – Она резко вдохнула, не в силах договорить, но ей и не нужно было, потому что в тот момент она начала кончать, извиваясь всем телом, словно пыталась догнать волны удовольствия, которые прокатывались по ней. Ее киска безостановочно сжималась и пульсировала вокруг головки члена. Осознание того, что я мог заставить ее кончить только самым неглубоким проникновением, доводило меня до исступления.

Поппи обмякла в моих объятиях, приходя в себя, и положила голову мне на плечо.

– Твоя очередь, – сказала она, обдавая дыханием мою кожу.

Я собрался отодвинуться, но она схватила меня за бедра и остановила.

– Нет, – произнесла она, – в меня.

– Поппи, – заговорил я.

– Я принимаю таблетки. – Стиснув зубы, она посмотрела на меня. – Я хочу видеть, как твоя сперма разливается вокруг тебя. Хочу видеть ее там, где ей место, – во мне. Пожалуйста, Тайлер. Если это в последний раз, не отказывай мне в этом.

Тайлер. Она никогда раньше не называла меня по имени. И я чувствовал приближение оргазма уже у основания позвоночника, подпитываемого ее непристойными словечками. Какая женщина могла умолять об этом? Какую женщину могло это возбуждать?

Но, честно говоря, я согласился бы на что угодно, плевать на опасность, поэтому, сжав челюсти, кивнул.

Она прислонилась спиной к шкафчикам и уперлась пятками в столешницу. От смены позы я не вошел глубже, но теперь ее спина выгнулась, и она сжалась вокруг меня, что приблизило мой оргазм. Поппи обхватила руками свои груди, обводя большими пальцами все еще твердые соски, сжимая свои холмики вместе и раздвигая их, подчеркивая, какими, черт побери, сочными они были, и в то же время почти ослепляя меня похотью.

Боже, мне нужно было сжать член в руке.

Нужно было толкнуться в нее.

Нужно было трахнуть ее.

Затем ее пальчики переместились к клитору, и она стала ласкать себя, другая рука поднялась к губам, скользнув пальцами между ними. Поппи начала посасывать их, и я был чертовски заворожен этими губами, этим порочным ртом, который возбуждал меня до безумия и делал мой член болезненно твердым, как ранее у камина. И затем эта негодница слегка задвигала бедрами, чтобы я чуть-чуть входил и выходил из нее, такой влажной, такой тугой, и меня окатило волной удовольствия, пронзая яйца и поднимаясь вверх по члену, и мы оба наблюдали, как это произошло, как мои бедра дернулись, мышцы живота напряглись, а затем я кончил. Я еле держался на ногах и едва дышал от мощности оргазма, моего первого за долгие годы извержения в женщину, но я заставил себя стоять неподвижно, потому что хотел запомнить этот момент навсегда. Вытекающую сперму, ее мокрую киску, разведенные в стороны и обещающие райское наслаждение ноги. Постепенно я приходил в себя, а Поппи положила голову мне на грудь, издав этот счастливый, удовлетворенный вздох, и мое сердце сжалось, заявляя о своих желаниях и надеясь, что теперь его услышат сквозь мою необузданную похоть.

– Проклятье, – пробормотал я, наклоняясь вперед и зарываясь лицом в ее сладко пахнущие волосы, – что ты со мной делаешь?

Долгое время мы стояли так, не двигаясь, никто из нас не хотел, чтобы это заканчивалось, но включился кондиционер, обдав нас потоком холодного воздуха, и Поппи задрожала, потому что все еще была обнажена. Я оставил ее сидеть на столешнице, а сам намочил губку и обтер ее теплой водой, затем помог найти ее одежду и проводил до двери.

– Так я увижу тебя на мессе завтра? – спросила она.

– Поппи…

– Знаю, знаю, – печально улыбаясь, перебила она. – Завтра мы начнем все сначала. По-дружески. Непорочно.

– Хорошо, но я не это собирался сказать.

Она нахмурились.

– А что ты собирался сказать?

Я наклонился и коснулся губами ее губ. В последний раз. Последний поцелуй.

– Я хотел поблагодарить тебя. За скотч и за то… что сейчас произошло.

Она моргнула, глядя на меня, затем закрыла глаза, когда я углубил наш поцелуй, лаская ее рот с такой же нежностью и любовью, с какой неистовостью делал это ранее. Я не хотел сдвигаться с этого места, хотел лишь наслаждаться ее вкусом, вдыхать воздух, который мы делили, и чувствовать тепло ее тела рядом с собой, а также притвориться, что не ждал цунами вины и пожизненного раскаяния за содеянное.

– Спокойной ночи, – сказала она мне в губы.

– Спокойной ночи, мой ягненок, – ответил я.

Отстранившись от нее, я почувствовал такую боль, словно наступил на осколки стекла. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и была открыта для моей любви, поэтому я не смог удержаться и, действуя инстинктивно, осенил ее лоб крестным знамением.

Благословением.

И, надеюсь, обещанием стать лучше.

X

Телефон на столешнице яростно оповестил о входящем сообщении.

Наступил понедельник, прошло всего два дня после «не совсем настоящего секса», и меня не покидала мысль о том, что всего через несколько минут я встречусь с Поппи за обедом. Я протирал кухонную столешницу и вспоминал, какой вид открывался именно с этого места две ночи назад.

Я даже не пытался разгадать, о чем говорилось в сообщении. Оно было от епископа Бове, а мой босс не только не умел нормально писать сообщения, но и был совершенно неуверенным в своих кошмарных СМС, поэтому я знал, что он сразу же перезвонит, чтобы убедиться, что я его получил (а затем переведет его для меня).

И, естественно, минуту спустя телефон зазвонил, на кухне зазвучала основная мелодия из фильма «Ходячие мертвецы». Обычно я напел бы пару тактов, при привычных обстоятельствах с радостью пообщался бы с грубоватым, принципиальным человеком, который преобразовывал нашу епархию и боролся за реформы вместе со мной, но сегодня я почувствовал только нервное беспокойство, как будто он каким-то образом знал, что я совершил две ночи назад. Как будто он догадался об этом в ту же минуту, как услышал мой голос.

– Алло.

– Ты собираешься на Среднеамериканскую конференцию духовенства в следующем году? – спросил епископ Бове, сразу переходя к делу. – Я хочу собрать комиссию. И хочу, чтобы ты участвовал в ней.

– Я еще не решил, – ответил я и почувствовал, как вспотели мои ладони, будто меня вызвали в кабинет директора, или остановили полицейские на дороге, или что-то в этом роде. Дерьмо. Если я так нервничал, разговаривая с ним по телефону, что же тогда было бы при личной встрече?

– Я думаю, что в этот раз нам наконец-то удастся собрать комиссию, которую хотим там видеть, – продолжил епископ. – Ты ведь знаешь, как долго я этого добивался.

Комиссию, которую мы хотим… комиссию по жестокому обращению. В течение последних четырех лет епископ Бове подавал предложения в организацию непрерывного образования духовенства, и каждый раз их отклоняли. Но руководство внутри организации сменилось, у руля теперь стояли более молодые организаторы, и я знал, что Бове в частном порядке намекнули, что он наконец получит свою дискуссионную комиссию.

Но как я собирался сидеть в актовом зале отеля и, глядя на море священников, осмелиться прочитать им лекцию об опасностях сексуальности священника, сбившегося с пути истинного? Я посмотрел вниз на столешницу, на которой почти овладел Поппи. Не до конца, но достаточно, чтобы кончить. Достаточно, чтобы довести ее до оргазма. Я потер глаза, пытаясь избавиться от этого образа.

Можно ли было нарушить обет не полностью? Можно ли совершить грех не до конца?

Конечно же, нет. И даже если никто и никогда не узнал бы об этом, я понял, что нарушил свою легитимность по отношению к себе, и, возможно, это было намного хуже, чем потерять общественную. Во что я вляпался? Мог ли я теперь вообще позволить себе говорить – проповедовать – о вещах, которые меня больше всего волновали?

– Тайлер!

– Ели сможете собрать комиссию, я там буду, – пробормотал я, продолжая тереть глаза, пока из них не посыпались искры.

Лучше уж это, чем видеть свои грехи.

– Я знал, что ты не откажешься. Как дела в церкви Святой Маргариты? Как Милли? На прошлой неделе она устроила разнос епархиальному бухгалтеру за то, что тот потерял ваши квартальные отчеты о десятине. Я слышал, она довела беднягу до слез.

– Здесь все хорошо, у нас все просто отлично, – солгал я. – Пока только готовимся к осенним молодежным мероприятиям. – «И, знаете, к этим гребаным отчасти оптимистичным новообращенным».

– Хорошо. Я тобой горжусь, Тайлер. Я не так часто говорю об этом, но работа, которую ты проделал в этом городе, не что иное, как чудо.

«Хватит, – молча взмолился я. – Пожалуйста, перестаньте».

– Ты выполняешь работу Христа, Тайлер. Ты такой хороший пример.

«Пожалуйста, пожалуйста, замолчите».

– Что ж, не буду тебя больше задерживать. И комиссия… Я напишу тебе, как только что-то узнаю.

– Вы в этом уверены?

– Ладно, позвоню. До связи, Тайлер.

Я повесил трубку и с минуту смотрел на телефон. Я проснулся утром, уверяя себя, что вчера был первый день моей новой жизни, мой день целомудрия и сегодня должно было быть еще легче. Так почему же мне казалось, что мои грехи все еще преследуют меня?

По-прежнему наступают на пятки?

«Потому что ты не исповедался в них, Тайлер».

Я идиот. Мне следовало сделать это с самого начала. Каждую неделю я сидел в одной половине исповедальной будки, и почему мне не пришло в голову занять вторую половину, просить прощения грехов и ответственности, в которых нуждался каждый человек?

Я решил, что на следующей неделе в четверг поеду в Канзас-Сити и встречусь со своим духовным отцом, человеком, с которым учился в семинарии, а затем поужинаю с родителями, и все наладится.

Я почувствовал небольшое облегчение благодаря этому плану и надеялся, что все будет хорошо.

* * *

Поппи пришла на мессу вчера утром, а потом разыскала меня, чтобы договориться о наших планах на обед на сегодня. Я хотел пообедать с ней прямо вчера – или пообедать ею, я не был уверен, – но она улизнула, как только мы договорились о встрече, а затем меня окружила обычная толпа прихожан, задержавшихся после службы. Она что, пыталась держаться на расстоянии? И если да, было ли это ее желанием или мнимым одолжением мне?

Мысль о том, что отныне мы будем вести себя друг с другом именно так – по-деловому и резко, – сделала меня совершенно несчастным.

Что было глупо, потому что именно этого я и хотел – нет, чего должен был хотеть, – но это было не так. Я хотел обе жизни: ту, в которой мы были верующей и пастырем, и ту, в которой мы были мужчиной и женщиной. С каждым мгновением, которое проходило без моих губ на коже Поппи, я терял все больше силы воли и в итоге невольно осознал, что вытерпел бы любую вину или наказание, которое мне пришлось бы принять, лишь бы снова прикоснуться к ней.

Сегодня эти мысли все еще туманили мой разум, когда я собрался и прошел два квартала до ближайшей винодельни. Я ожидал увидеть Поппи одну, но был приятно удивлен, заметив, что она оживленно болтает с Милли в винном саду, а на столе стоит открытая бутылка чего-то белого и охлажденного.

Поппи махнула мне рукой.

– Я пригласила Милли… Надеюсь, ты не против?

– Конечно же, не против, – перебила Милли, прежде чем я успел ответить. – Этот мальчик едва может определить время по часам, не говоря уже о бюджете для крупного проекта.

Я притворно нахмурился, глядя на нее.

– К твоему сведению, в этой сумке у меня очень аккуратно сложена стопка заметок и барных салфеток.

Милли фыркнула, как будто я подтвердил все ее самые мрачные опасения. Я взглянул на Поппи, какая-то незрелая часть меня хотела убедиться, что она рассмеялась, но я тут же пожалел об этом, как только увидел, как чудесно она выглядит. На ней были узкие бирюзовые джинсы и достаточно облегающая футболка из мягкого тонкого хлопка, которая напомнила мне футболку в тот субботний вечер, через которую я ласкал губами ее соски. Ее волосы были заплетены в растрепанную косу, перекинутую через плечо, а глаза – скорее зелеными, чем карими в солнечном свете, проникающем сквозь виноградные лозы, покрывающие беседку, губы же, как всегда, были накрашены бессменной красной помадой. Ну почему она должна была выглядеть такой охренительно сексуальной все это чертово время?

– Садись, мой мальчик, пока рислинг не нагрелся, – велела Милли. – А теперь, Поппи, расскажи отцу Беллу о том, что ты мне сейчас говорила.

Я выдвинул стул из кованого железа и устроился поудобнее, уже вспотев от ранней сентябрьской жары. Милли налила третий бокал холодного вина, и я принял его, радуясь тому, что могу смотреть на что-то помимо Поппи.

– Ну, – заговорила Поппи, – для начала хочу сказать: я незнакома с тем, что вы, ребята, делаете для сбора средств, или с тем, что делали в прошлом, поэтому не хочу задеть чьи-либо чувства или тому подобное.

– Этого не случится, – пообещал я.

– Но скажи мне, если это случится. Это все-таки твой проект.

– Это проект церкви, – поправил я. – А поскольку ты стала посещать церковь Святой Маргариты, я бы сказал, что теперь это также и твой проект.

Она слегка покраснела, как будто мои слова доставили ей удовольствие, и, водя пальцем по краю своего «айпада», начала говорить. Я вспомнил о том, что думал о ней во время нашей встречи, о том, что она была прирожденным волонтером, кем-то, кто любил помогать. Пока она говорила, я увидел в ее глазах воодушевление и решительность.

– Я заметила, что в Уэстоне проводится огромное количество сезонных фестивалей, что вполне распространено в таких небольших туристических городках, – говорила она. – Я также увидела на церковном сайте объявление о том, что двери церкви отрыты для посетителей во время этих фестивалей. Вы когда-нибудь делали нечто большее?

– На самом деле нет, – ответила Милли.

– И сколько посетителей обычно приходит?

– Три-четыре? – попытался вспомнить я.

Поппи кивнула, словно я подтвердил ее правоту.

– Думаю, фестиваль является прекрасной возможностью для привлечения большего числа благотворителей, если ею правильно воспользоваться. Этому зданию более ста лет, и именно такое очарование старины притягивает людей. Это и выпивка. Итак, вы разбиваете торговую палатку на тротуаре, раздаете местное вино и виски с местной вискарни, но отказываетесь от обычной церковной распродажи. Люди приходят не для того, чтобы купить книги рецептов или четки, – они приходят посмотреть. И вы раздаете им выпивку бесплатно, так что они подсознательно чувствуют себя обязанными вам.

Прямо сейчас я мог видеть деловую Поппи, легко и эффектно перечисляющую свои доводы, перекатывая стилус между пальцами во время разговора. Я увидел богатую девушку из школы-интерната, выпускницу Дартмута, женщину, созданную для больших конференц-залов и корпоративных побед.

– Так или иначе вы превращаете церковь в конечную точку маршрута для людей, гуляющих неподалеку. Это первый шаг. Но что еще важнее, вы обращаетесь к местным газетам и телевизионным станциям Канзас-Сити, превращаете церковь Святой Маргариты в местный новостной сюжет, который становится популярным в «Твиттере» и «Фейсбуке». Церковь сохраняет традиции Среднего Запада – ты подчеркиваешь то, что, по словам Милли, вы планируете сделать: сохранить окна оригинальной конструкции, восстановить первоначальные деревянные полы и отремонтировать старую каменную кладку. Людям это нравится. И затем – шаг третий, который на самом деле является нулевым, поскольку эту часть необходимо сделать, прежде чем начать что-либо еще: вы создаете Kickstarter[5] для реставрации, чтобы, когда новостные истории выйдут в эфир и люди начнут копировать их себе на странички, любой смог бы легко перейти по ссылке. Таким образом, вы увеличите сбор средств от района Уэстон до конурбации Канзас-Сити, а возможно, даже намного дальше.

Эта женщина была чертовски умна.

– Так почему бы просто не заняться Kickstarter и новостями?

– Потому что, – ответила Поппи, наклоняясь вперед, – вам нужно привести толпу людей в церковь, чтобы они увидели ее своими глазами, узнали об ее истории и планируемой реставрации. Вам нужно, чтобы они вернулись домой и дали толчок. Именно они с наибольшей вероятностью начнут делиться новостью и писать в «Твиттере». Это те, кто поможет вам преодолеть первый этап инертности, потому что они теперь сами заинтересованы: потратили свое время и приложили усилия в церкви Святой Маргариты. Они – твои последователи. Ты учишь их, а потом говоришь: «Иди и поступай так же.

– Ты читала Библию, – отметил я одобрительно.

– Совсем немного, – улыбнулась Поппи. – Милли пригласила меня на встречу «Приходи и посмотри» на следующей неделе. Эта строчка была на обороте брошюры.

Встречи «Приходи и посмотри» были предназначены для людей, заинтересованных в присоединении к церкви, и теперь настала моя очередь скрывать свою радостную реакцию. Несмотря на все, что пошло не так между нами, она по-прежнему была искренне заинтересована в изучении веры.

– Думаю, у тебя потрясающие идеи, – сказал я. – Мы в значительной степени исчерпали все обычные ресурсы, и думаю, что у нашего прихода не осталось средств. Хотя в твоих устах это звучит так просто. Насколько дорого обойдется бесплатное вино? Как мне вообще связаться с журналистами?

Поппи зубами сняла колпачок со стилуса и начала записывать заметки на свой «айпад».

– Я позабочусь об этом. Здешние винодельни пожертвуют вино – это просто. А новостные станции всегда ищут подобные материалы, правда, простым письмом по электронной почте не отделаешься, но я займусь этим на неделе. И еще я создам Kickstarter. Вот увидишь, работы не так уж и много.

– Складывается ощущение, что это большая работа, – признался я. – То есть я хочу сказать, что ты права, и я хочу все сделать, но мне кажется, предстоит огромный труд.

– Ну ладно, это действительно так выглядит, на самом деле, обещаю, все совсем по-другому. Особенно если я все организую, а тебе останется только быть обаятельным и неотразимым для камер.

Милли одобрительно похлопала меня по руке.

– В этом он силен. Он – наше секретное оружие.

Глаза Поппи метнулись к моим.

– Да, это так.

Остаток часа мы потратили на планирование, решая, какой из фестивалей больше подходит для нашего сбора средств (решили, что Ирландский) и кто что будет делать (в основном все ложилось на плечи Поппи, но мы с Милли согласились быть призванными везде, где в нас появится нужда, и поделились с Поппи личными адресами электронной почты и номерами телефонов). А потом Милли забралась в свой золотой седан «бьюик» и проехала две улицы до своего дома, в то время как мы с Поппи пошли обратно, в направлении к церкви.

– Я не смогу прийти сегодня на исповедь, – ни с того ни с сего сказала она. – У меня селекторное совещание. Надеюсь, ничего страшного.

– Большинство католиков ходят на исповедь только раз в год. Так что все в порядке.

Но я был немного разочарован. (И, конечно, причины разочарования были абсолютно ложными.)

– Я тут размышляла…

– О чем? – поинтересовался я с надеждой.

– Это прозвучит глупо. Забудь об этом.

Мы переходили главную улицу, с одного тенистого тротуара на еще более тенистый, и вокруг нас шумела листва на деревьях, пели птицы, вдали слышался слабый гул машин. Мне хотелось сказать ей, что прямо сейчас я готов отдать ей все, лишь бы навсегда остаться в этом безмятежном моменте ранней осени: только мы вдвоем, листья и зеленое тепло, благодаря чему так легко чувствовать себя любимым Богом.

Но я не мог ей в этом признаться. Поэтому мне пришлось сказать другое:

– Не думаю, что ты способна задавать глупые вопросы, мисс Дэнфорт.

– Ты должен воздержаться от суждений, пока я не спрошу, святой отец, – произнесла она, в ее голосе слышались нотки смеха и в то же время неуверенности.

– Я же католик. Судить – это по моей части.

Этим я заработал себе настоящий смешок. Поппи прищурилась и посмотрела вверх, на кирпичное здание церкви, когда мы приблизились, затем расправила плечи, как будто решилась на что-то.

– Дело вот в чем. Я хочу этого… Заниматься этими религиозными вещами. Мне кажется, это, возможно, мое первое правильное решение, с тех пор как я сошла со сцены в Дартмуте. Но у меня нет никакой основы, чтобы даже задуматься о религиозной жизни. Я знаю, что должна присутствовать на мессе и читать Библию, и все это кажется достаточно простым. Но молиться… Я чувствую себя глупой, неуклюжей. Я никогда раньше не молилась и не уверена, что делаю это правильно. – Она повернулась ко мне. – Так что, наверное, я хочу знать, сможешь ли ты помочь мне с этим: научить молиться.

Я собирался сказать ей, что молитва – это не тест, что Бог не оценивает никого по тому, насколько хорошо или красноречиво он умеет молиться, что даже сидение в тишине имеет значение. Что мы, католики, предписывали молитвам, чтобы избежать именно такого рода кризисов. Но тут ветерок отбросил прядь волос ей на лицо, и я, не раздумывая, протянул руку, чтобы заправить выбившийся локон ей за ухо. Поппи закрыла глаза, наслаждаясь моим прикосновением, и черт, проклятье, черт подери, что я собирался сказать?

– Сегодня вечером, – сказал я. – После встречи мужской группы. Приходи, и мы поработаем над этим.

XI

После встречи мужской группы я заскочил в свой кабинет, чтобы взять четки и небольшую брошюру с несколькими основными молитвами, и вошел в церковь, зная, что Поппи, вероятно, прибудет раньше времени.

Но я совершенно не ожидал увидеть, что она будет стоять прямо перед алтарем, уставившись на крест. Свет поздних сумерек, льющийся через окна, переливался на ее коже темными благородными оттенками сапфирового, малинового и изумрудного. Я не ожидал, что ее плечи будут слегка подрагивать, как будто она плакала, и не знал, что все двери и окна будут закрыты, задерживая внутри насыщенный дурманящий запах ладана.

Я остановился, слова приветствия замерли на губах из-за тишины, из-за тяжелого груза тишины.

Бог был здесь.

Бог был тут, и Он разговаривал с Поппи.

Шагнув ближе, я чувствовал каждый поцелуй воздуха на своей коже, слышал каждый ее судорожный выдох, и когда приблизился к ней, увидел, как мурашки покрыли ее руки, как слезы тихо текли по щекам.

Мне так много всего нужно было сказать, но я не мог себя заставить прервать этот момент. Хотя на самом деле это нельзя было назвать вмешательством, потому что я чувствовал себя приглашенным, словно я должен был стать частью происходящего, и я сделал единственное, что мне показалось правильным: я обнял Поппи.

Она прильнула ко мне, не сводя глаз с креста, а я просто держал ее в своих объятиях, позволяя угасающему дневному свету и тишине окутать нас в это мгновение покоя. Тени ползли по полу и собирались у наших ног, секунды складывались в минуты, и медленно, очень медленно мы постепенно сближались, пока она не вжалась в мою грудь спиной, пока я не уткнулся носом в ее волосы, пока мы не переплели наши руки.

Ее близость и ощущение присутствия Бога вызывали чувство эйфории и блаженства. Я был одновременно опьянен ею и моим Богом, и от этого у меня слегка кружилась голова. И перед лицом этой сверхъестественной встречи не было места для чувства вины, не было места для критического самоанализа и взаимных упреков. Оставалось только присутствовать в этом моменте и впитывать в себя эти ощущения, а затем Поппи развернулась ко мне лицом и посмотрела на меня.

– Ты тоже это чувствуешь? – спросила она.

– Да.

– У тебя всегда так?

Я покачал головой.

– Может, раз в неделю. Иногда дважды. Я знаю таких людей, как мой духовный отец, которые испытывают это каждый раз, а есть такие люди, как мой епископ, которые никогда этого не чувствуют.

– Это прекрасно.

Теперь уже стало совсем темно, и только различные тени танцевали в стенах церкви, но даже в окружающем нас полумраке дорожки от слез на ее лице блестели.

– Ты прекрасна, – прошептал я.

Мы разговаривали приглушенными голосами, в воздухе все еще ощущалось напряжение от божественного присутствия. А я должен был чувствовать себя грешником, потому что обнимал Поппи вот так, перед лицом Господа, но благодаря неопалимой купине безмолвия все происходящее казалось уместным, будто было правильно поступать вот так, держать ее в своих объятиях, глядя ей в лицо.

Я приподнял пальцем ее подбородок и наклонился ровно настолько, чтобы наши носы соприкоснулись. Я мог бы поцеловать ее в тот момент. Может, мне стоило ее поцеловать. Может, таков был план Божий с самого начала, чтобы мы оказались наедине в этом священном месте и были вынуждены посмотреть правде в глаза, что между нами было нечто большее, чем просто дружба, что-то более значимое, чем обычная похоть. Это было что-то необузданное, настоящее и неоспоримое, и оно не собиралось исчезать.

Я почувствовал, как она дрожит в моих руках, ее губы приоткрылись в ожидании, и я позволил себе уменьшить расстояние, приблизиться к ее губам всего на долю дюйма и крепче обхватить рукой ее поясницу. Мы были так близки, что буквально дышали одним воздухом, наши сердца бились в одном головокружительном ритме.

Несмотря на все, что произошло между нами, этот момент почему-то казался более интимным, более откровенным, чем все, что мы до этого разделяли. Все остальное происходило, пока я притворялся, что Бог не наблюдает, но теперь притворяться было бесполезно. Духовное и мирское смешивались воедино, размывая границы, сливаясь и превращаясь в нечто новое, единое и исключительное, и если это и была любовь, то я не знал, как кто-то мог вынести ее бремя.

– Я не могу остановиться, прости, – произнес я в то же время, как она сказала:

– Я пыталась держаться от тебя подальше.

А потом я ее поцеловал.

Сначала я лишь коснулся губами ее губ, просто чтобы почувствовать их мягкость, а затем впился в ее рот со всей страстью, пробуя на вкус самым медленным, глубоким из возможных способов, пока не почувствовал, что ее колени ослабли и она начала тихонько постанывать.

Я целовал ее до тех пор, пока не исчезли все связные мысли, пока не забыл то время, когда не целовал ее, пока не перестал чувствовать, где заканчиваюсь я и начинается она. Я целовал ее до тех пор, пока не появилось ощущение, что мы чем-то обменялись: может, обещанием, или соглашением, или частичкой наших душ. И когда наконец отстранился, я почувствовал себя рожденным заново, новым человеком. Крещение поцелуем, а не крещение водой.

– Больше, – взмолилась она. – Больше.

Я снова поцеловал ее, на этот раз не скрывая своего желания, своей потребности, и по тому, как она тихонько вздыхала мне в рот, с какой силой вцепилась в ткань моей рубашки, я мог сказать, что она испытывала такие же сильные чувства по отношению ко мне, как и я к ней. И я не хотел останавливаться, не хотел, чтобы наш поцелуй когда-то закончился.

Но это должно было закончиться.

Когда мы оторвались друг от друга, Поппи отступила назад и обхватила себя руками, слегка подрагивая от потока холодного воздуха кондиционера. Облака снаружи разошлись, пропуская серебристые лучи в окна, и мы оказались в сказочном бассейне, залитом сияющим лунным светом. Я все еще ощущал присутствие Бога, но вместо напряжения в воздухе оно словно просочилось в мою кровь, воспламеняя меня изнутри. Я чувствовал головокружение и опьянение от этого.

– Я устала, – сказала Поппи, хотя в ее голосе не слышалось усталости, скорее, она была ошеломлена. – Думаю, мне стоит вернуться домой.

– Я провожу тебя, – предложил я. Она кивнула, и мы вместе оставили это таинство позади, как будто, подходя к дверям церкви, мы уходили от того, что сейчас произошло.

– Это было потрясающе, – прошептала она.

– Мне говорили, что я хорошо целуюсь.

Она толкнула меня в плечо.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Мы вышли в притвор, но я не мог выбросить из головы образ того, как она стояла перед крестом, такая открытая и готовая принять новый опыт, который большинство людей сразу бы отвергли.

– Поппи, я должен спросить. В твоей жизни произошло что-то такое, из-за чего ты пришла в церковь? Ты ходила в нее в детстве и теперь решила вернуться?

– А что?

– Похоже, что… – я искал правильную формулировку, желая выразить, насколько хорошим, по моему мнению, был ее интерес. – Я думаю, это поразительно, насколько легко ты бросилась в этот омут с головой. Просто многие люди делают это не так.

– Я, со своей стороны, считаю, что все происходит более последовательно, – ответила она, когда мы вышли на улицу. Я старался держаться на почтительном расстоянии, пока мы спускались по каменной лестнице с холма, на котором стояла церковь. – Моя семья не религиозна – на самом деле никто из наших знакомых не был верующим. Я думаю, они всегда относились к религии с подозрением, считая все, что могло вызвать у людей такое рвение, в лучшем случае бестактным, а в худшем – опасным. Мне кажется, я всегда была более открыта для этого. В колледже почти каждую неделю ходила с подругой в ее буддийский храм, а на Гаити работала бок о бок с миссионерами. Но только в день своей первой исповеди я решила обратиться к вере самостоятельно.

– Что заставило тебя вернуться обратно после этого?

Она помолчала.

– Ты.

Я обдумывал ее слова, пока мы спускались по лестнице и вошли в лесистый парк между церковью и ее домом. Здесь было достаточно светло от близко расположенных уличных фонарей и лунного света. Я прочистил горло, раздумывая, изменит ли что-то мой вопрос, но решил все равно спросить.

– Я как священник или как мужчина?

– И то и другое. Я думаю, это-то и сбивает с толку.

Мы шли молча, рядом, но не вместе – наши мысли были заняты красотой того момента в церкви и тем поцелуем, когда наши души пылали желанием.

Черт, меня это все тоже сбивало с толку, за исключением того, что часть замешательства начала рассеиваться, это должно было прояснить ситуацию, но я переживал, что на самом деле все наоборот: я забывал то, что должен был помнить.

Например, свое обещание стать лучше.

– Я хочу взять тебя за руку прямо сейчас, – внезапно выпалил я. – Хочу обхватить тебя за талию и прижать к себе.

– Но ты не можешь, – тихо ответила она. – Кто-нибудь может увидеть.

Мы были в саду позади ее дома.

– Я не знаю, что делать дальше, – честно признался я. – Я просто…

Мне буквально больше нечего было сказать. Я понятия не имел, что мне делать, чтобы объяснить, какие чувства я к ней испытываю, а также что чувствовал по поводу своего призвания и своих обязанностей, и то, что я с готовностью отказался бы от всего этого, потому что хотел поцеловать ее снова. Я хотел, черт подери, держать ее за руку ночью в парке.

Она посмотрела на звезды.

– Я бы тоже хотела, чтобы ты мог взять меня за руку. – Она снова задрожала, и я заметил, как от вечерней прохлады ее соски превратились в маленькие твердые вершинки, просто умоляющие, чтобы их втянули в рот.

Приятные ощущения, испытанные несколько минут назад, начали объединяться с другими, более низменными, желаниями, которые будоражили кровь. Мне потребовалась каждая унция самообладания, чтобы не прижать ее к забору и не поцеловать снова, не стянуть с нее джинсы и не трахнуть прямо здесь, на улице, у всех на виду.

– Я хочу увидеться с тобой снова, – сказал я тихим голосом. В моих словах не было никакой двусмысленности, и она переступила с ноги на ногу, сжимая бедра вместе.

– Это… в смысле, должны ли мы…

– Не думаю, что меня это больше волнует, – ответил я.

– Как и меня, – прошептала она.

– Завтра.

Она замотала головой.

– Завтра мне нужно уехать в Канзас-Сити по делам клуба… Мы переходим на новое бухгалтерское программное обеспечение. Но я вернусь в четверг вечером.

Мне хотелось громко застонать, но я сумел себя остановить.

– Это же целых три дня.

Поппи ухватилась за щеколду на задней калитке.

– Заходи, – предложила она. – Давай побудем вместе сегодня вечером.

– Уже поздно, – возразил я. – И мне нужно много времени для того, что у меня на уме.

Она медленно выдохнула, и ее красные губы приоткрылись, демонстрируя мне эти два передних зуба и едва заметное движение языка.

Я огляделся, чтобы убедиться, что мы действительно одни, а затем схватил ее за руку, открыл задвижку и потащил ее в сад. Я толкнул ее под заросшую вьющимися растениями шпалеру, а затем развернул ее так, что задница оказалась прижатой ко мне, к моему эрегированному члену. Я зажал ей рот одной рукой, а другой расстегнул джинсы.

– Три дня – это долгий срок, – прошептал я ей на ухо. – Я лишь хочу позаботиться о тебе до тех пор.

А затем я скользнул пальцами по ее животу вниз, под ее шелковые трусики. Она застонала в мою руку.

– Ш-ш-ш, – предупредил я. – Будь хорошей девочкой, и я дам тебе то, что ты хочешь.

Она захныкала в ответ.

Боже, я обожал ее киску. Никогда не встречал ничего нежнее, чем кожа у нее между ног, – и, черт возьми, она была мокрой. Настолько мокрой, что я мог бы прямо там стянуть ее джинсы вниз и взять то, что хотел. Но нет, она заслуживала лучшего.

Однако это не мешало мне предаваться фантазиям об этом, пока я доставлял ей удовольствие.

Я начал ласкать ее клитор, быстрыми уверенными движениями обводя его и наслаждаясь тем, как Поппи выгибается под моей рукой. Я знал, что мои движения слишком быстрые, немного грубые и не совсем приятные, но мне также было известно, что ей нравилось получать удовольствие с крошечным намеком на боль.

– Я мог бы делать это весь день, мой ягненок, – сказал я ей. – Мне нравится запускать пальцы в твои джинсы, играть с твоей киской и доводить тебя до оргазма. Тебе это тоже нравится?

Поппи кивнула, ее дыхание участилось под моей ладонью. Она была уже близко.

– В четверг вечером, – сказал я, и мне казалось, я слышу свои слова со стороны, словно моя душа отделилась от тела. Но это меня совершенно не волновало или, точнее сказать, теперь мне не было дела до правил, которым я следовал ранее. – Я хочу быть с тобой. Хочу тебя трахнуть. Но только если ты сама этого хочешь.

Она снова кивнула, нетерпеливо и отчаянно.

– Я не могу дождаться, – мой голос звучал хрипло. – Мне не терпится оказаться в тебе. Почувствуй меня. Почувствуй, насколько одна мысль об этом возбуждает меня. – Я вжался членом ей в задницу, и Поппи содрогнулась, мои слова и мой твердый член толкнули ее через край. Она издала тихий всхлип, который я заглушил ладонью, и продолжала подрагивать под моими прикосновениями в течение долгой минуты, а потом наконец расслабилась, обмякнув на моей груди.

Какое-то время я продолжал держать руку в ее трусиках, наслаждаясь этим видом, наслаждаясь ощущениями ее гладкой киски под моими пальцами, а затем неохотно убрал ее, застегивая молнию и пуговицу на ее джинсах. Я облизал свои пальцы, когда Поппи повернулась ко мне лицом, ее глаза блестели, а щеки отчетливо пылали даже в темноте.

– Отправляйся в постель, Поппи, – велел я, когда заметил, что она собирается возразить моему уходу. – Увидимся в четверг вечером.

* * *

На следующее утро, когда я проводил мессу, меня внезапно осенила мысль, что я влюбляюсь в Поппи Дэнфорт.

Я не просто отчаянно хотел ее трахнуть. Я был не просто счастлив помочь ей обрести веру. Я был на пути, чтобы окончательно и бесповоротно влюбиться в нее.

Спустя месяц после знакомства.

Глупо, глупо, очень глупо.

И теперь, когда ее не было рядом, я обнаружил, что моя одержимость выходит из-под контроля, я чувствовал себя наркоманом, нуждающимся в очередной дозе.

Я представлял, как ее голос разносится по церкви после того, как Роуэн и старушки покинули утреннюю мессу. Я представлял ее лицо и растрепанную косу, когда распечатывал копии раздаточных материалов для библейских чтений на следующей встрече мужской группы. Я обнаружил, что ищу в Интернете фотографии Дартмута и Ньюпорта, вместо того чтобы просматривать форумы «Ходячих мертвецов». Я даже погуглил ее семью (скверно, я знаю), изучая фотографии элегантных людей на изысканных благотворительных кампаниях, и наконец нашел ее старое фото на каком-то мероприятии по сбору средств для какого-то политика или что-то в этом роде. На снимке она была с группой привлекательных людей, по всей вероятности, с родителями: отец – седовласый и широкоплечий, мать – стройная и элегантная – и с братом и сестрой: они в одинаковой дорогой одежде и с лощеными лицами с высокими скулами.

Я щелкнул по картинке, чтобы рассмотреть снимок отдельно от остальных и увеличить лицо Поппи. Она была явно моложе – хотя и не очень, возможно, лет в двадцать с небольшим – и определенно несчастна. В то время как все остальные блистали своим богатством, счастливо улыбаясь в камеру, Поппи смогла лишь поджать губы, а глаза были устремлены куда-то за спину фотографа, словно она была поглощена чем-то, доступным только ее взору.

Волна непрошеной ревности и подозрительности поднялась в моей груди. Был ли ее взгляд направлен на Стерлинга? Судя по тому немногому, что я знал, он должен был присутствовать на подобном мероприятии. А может, она просто представила свое собственное несчастное, безрадостное будущее, прописанное в карточках рассадки гостей и меню.

Весь остаток вечера, пока я готовился к встрече с молодежной группой, эта фотография не выходила у меня из головы. Я также думал о Поппи, о том, что увижу ее в четверг, и каждые несколько минут ловил себя на том, что улыбаюсь без всякой на то причины, просто потому, что снова ее увижу.

Сегодня вечером в молодежной группе мы говорили об искушении Иисуса в пустыне, и в драматическом повороте событий прошлой недели я почувствовал себя полностью оторванным от библейских стихов. Я не был в пустыне… Я был вместе с шелестящими зелеными листьями и чистой журчащей водой.

«Что изменилось, – задался я вопросом, – между прошлой неделей и этой, между вчерашним днем и сегодняшним?»

Все случилось прошлым вечером. Все дело в молитве, в присутствии высших сил, в запахе ее волос. В поцелуе, который соединил физическое и духовное начала. Они больше не разделялись, а стали одним целым… И в результате этого мои чувства к ней прояснились, они больше не были чертовски запутанными, они стали чудесными. Потрясающими. Не в смысле крутости, а в том, что они наполнили меня восхищением.

Поппи наполнила меня восхищением. Она заставила меня взглянуть на мир с обновленным чувством изумления, где каждое дерево стало зеленее, каждый угол – острее, где каждому человеку стало приятнее и радостнее оказывать помощь.

Однако это не значило, что чувство вины исчезло. Я метался от фантазий к угрызениям совести, наказывая себя новыми пробежками, отжиманиями, рутинной работой в церкви, проводя часы в молитвах и поисках ответа.

Зачем Богу приводить Поппи ко мне, если я не должен был в нее влюбляться?

В сущности, было ли это так ужасно для духовного лица – заниматься сексом? Протестанты же занимались этим на протяжении полутысячелетия и казались обреченными на ад не больше, чем католики.

И так ли уж неправильно было хотеть и того и другого? Я хотел возглавлять эту церковь, мечтал помогать людям найти Бога. Но, черт возьми, я также желал Поппи и считал несправедливостью то, что мне приходилось выбирать.

Бог не ответил. Какое бы чудо ни происходило в церкви в последнюю пару недель, оно скрылось от меня, и в некотором смысле это и было ответом.

Мне суждено было разобраться во всем самому.

XII

В четверг я чувствовал себя словно зверь, загнанный в клетку.

Я пытался смотреть Netflix, пробовал читать. Мой дом просто сиял чистотой, а газон был идеально подстрижен. Единственное, о чем я мог думать, – это Поппи и то, что увижу ее сегодня вечером.

Я наконец сдался и отправился в свою комнату. Сел на стул у кровати и расстегнул молнию на джинсах. Весь день я находился в слегка возбужденном состоянии, и одной мысли о мастурбации (в чем я в основном отказывал себе последние три года) было достаточно, чтобы возбудиться до конца. Я сжал свой член в кулаке и пару раз провел вверх-вниз, вспоминая, как влажная киска Поппи прижималась ко мне. Откинувшись на спинку стула и стиснув зубы, я наконец смирился и потянулся за телефоном.

Она ответила после второго гудка.

– Алло. – Этот голос, который звучал по телефону еще более хрипло. Я обхватил член рукой и медленно погладил.

– Ты где?

– В клубе. – Я слышал, как она передвигается, как будто отходит в более уединенное место, чтобы поговорить. – Но я почти закончила. Что происходит?

Я замялся. Боже, это был полный идиотизм, но я хотел слышать ее голос, пока доводил себя до разрядки.

– Я твердый, Поппи. Я такой, мать твою, возбужденный, что не могу ясно мыслить.

– Э-э-э, – произнесла она, затем в ее голосе отразилось понимание: – О, Тайлер, ты…

– Да.

– Как? – спросила она, и я слышал, что она снова куда-то идет, а затем то, как закрылась дверь. – Где?

– Я в своей спальне. Со спущенными джинсами.

– Твои ноги разведены в стороны? Ты откинулся назад или сидишь? – ее вопросы были пронизаны желанием, страстью. И я сжал себя еще крепче.

– Я откинулся на спинку стула. Да, мои ноги широко расставлены. Я вспоминаю, как ты сидела между ними и отсасывала мне.

– Я хочу снова это сделать, – промурлыкала она, и каким-то образом я понял, что она тоже трогает себя. – Я хочу провести языком от основания твоего члена до самого кончика. Хочу взять тебя глубоко в рот.

– Я тоже этого хочу.

– Ты используешь всю ладонь или только пальцы?

– Всю ладонь, – ответил я и теперь уже мастурбировал вовсю, отчаянно желая, чтобы она была рядом.

– Подожди, – попросила она, и последовало несколько секунд тишины. Затем телефон завибрировал. – Тебе пришло сообщение, – произнесла она вкрадчиво.

Я отодвинул телефон от уха и чуть не потерял сознание. Поппи прислала мне фото своих пальцев, погруженных между ее складочек.

– Ах ты, чертова развратница, – прорычал я. Затем пришел еще один снимок, на этот раз под таким углом, что я мог видеть высокий черный каблук, упертый в край стола.

Мать честная.

– Я тебя слышу, – сказала она. – Слышу, как твоя рука скользит по члену. Боже, как я хотела бы это увидеть.

– Я бы тоже этого хотел, – признался я, и мне удалось открыть камеру на телефоне и включить видеозапись, и все это одной рукой, потому что черта с два я бы замедлился.

– Я такая возбужденная, – призналась она. – Настолько, что мои трусики намокли. Я сейчас в кабинете своего босса… М-м-м… моя киска такая скользкая, хочу, чтобы вместо моих пальцев был твой член, я так сильно этого хочу. Я надела эти туфли на шпильках, зная, что вечером буду впиваться ими тебе в спину.

Я держал в голове образ ее каблуков и этих идеальных складочек, позволяя ее словам творить свое волшебство. Оргазм прошелся волной по телу, и я толкнулся вверх в руку, громко застонав, когда хлынула сперма, а затем, выдохнув, тихо пробормотал «черт», пока эйфория медленно рассеивалась.

– Мне нравится слушать тебя, – раздался ее голос в наушнике. – Звуки, которые ты издаешь. Я думала о них прошлым вечером в гостиничном номере, когда играла с собой.

– Негодная девчонка. – Я отправил ей видео. – Теперь твоя очередь просмотреть сообщения.

Последовала пауза, и я услышал легко узнаваемые звуки того, чем я только что занимался, когда Поппи включила видео. Мой стон эхом разнесся по кабинету ее босса.

– О боже, – прошептала она, и стало ясно, что я на громкой связи. – Черт, Тайлер. Это так… если бы я была рядом с тобой, то слизала бы с тебя все до последней капли.

– Если бы ты была здесь, все это оказалось бы в твоей маленькой тугой киске, – прорычал я.

– Господи, – простонала она. – Да. – После чего последовали хриплые вздохи, и мой член снова начал набухать. Наконец тишина, прерванная громким вздохом и скрипом офисного кресла, как только Поппи села.

Я услышал щелчок, когда она отключила громкую связь.

– Тайлер!

– Да?

В ее голосе отчетливо слышалась улыбка.

– Можешь звонить мне в любое время.

Каким-то образом мне удалось продержаться остаток дня. Я совершил долгую, изнурительную пробежку, без особого энтузиазма собрал материал для дискуссионной комиссии по предложению епископа Бове и все это время нетерпеливо поглядывал на часы (и подавлял чувство вины, собирая заметки о сексуальном грехе).

Около семи вечера телефон завибрировал.

«Я дома. Хочешь, чтобы я пришла к тебе?»

Я сразу же ответил: «Встретимся в церкви».

Вечер четверга был единственным на неделе, когда не проводилось никаких мероприятий, групп или изучения Библии, поэтому в церкви никого не было. Поскольку на улице еще не стемнело, мне нужен был правдоподобный предлог на случай, если кто-нибудь увидит, как она входит в церковь, такой как религиозная беседа или консультационная помощь по бюджетным расходам. Ее одинокое появление в доме священника вечером было бы объяснить намного сложнее.

Я проскользнул через заднюю дверь и практически бегом направился по коридору к притвору с запертой входной дверью. Повернув засов, открыл дверь, а за ней уже стояла Поппи: в коротком красном платье, черных туфлях на высоких каблуках, с красными губами и готовая для меня.

Сначала я хотел быть нежным, насладиться дразнящими, сладостными поцелуями, от которых кружилась голова, но это платье и эти каблуки… К черту нежность.

Я схватил ее за запястье и втащил внутрь, едва найдя время на то, чтобы запереть дверь, а затем прижал Поппи к ней и наклонился к ее губам. Я подхватил ее под попку и приподнял, зажав между дверью и своим пахом, пока мы целовались.

И тут я обнаружил, что на ней нет трусиков.

– Поппи, – сказал я, прерывая поцелуй и опуская руку между нами. – Это что?

– Я ведь говорила тебе, – произнесла она, пытаясь отдышаться. – Из-за тебя я испачкала свои трусики. Мне пришлось их снять.

– Ты провела остаток дня с голой задницей? – Она кивнула, прикусив губу.

Я оттолкнулся от стены, все еще придерживая Поппи, и понес ее в алтарную часть церкви, открывая следующую дверь спиной. Поппи обвила ногами мою талию, и держать ее в своих объятиях казалось таким естественным и правильным, что мне ни в какую не хотелось ее отпускать.

– У меня неприятности? – спросила она немного застенчиво.

– Да, – прорычал я, покусывая ее шею, – большие неприятности. Но для начала я наклоню тебя и посмотрю, насколько плохой ты была.

Я собирался отнести ее в свой кабинет, но у меня не хватило терпения подождать пять минут, которые потребовались бы на это. Я едва сдерживался, чтобы не расстегнуть молнию на джинсах и не трахнуть ее прямо там. Я мог бы перегнуть ее через скамью, но мне хотелось, чтобы она могла держаться за что-то и сохранить равновесие. Пианино находилось в другом конце святилища, но алтарь… священный каменный стол церкви находился всего в паре шагов от нас.

«Прости меня», – подумал я, а затем пронес Поппи вверх по низким ступенькам. Я опустил ее на ноги и развернул лицом к алтарю, радуясь, что на этих каблуках она будет идеальной высоты.

– Алтарь, – тихо произнесла она. – Я твоя жертва сегодня вечером?

– А ты хочешь ею быть?

Вместо ответа она положила руки на напрестольную пелену, выгнув спину и подчеркнув тем самым округлость своей попки.

– О, очень хорошо, ягненок, но недостаточно. – Положив руку ей на спину и надавив, я наблюдал, как подол ее платья медленно задрался вверх, когда она наклонилась ниже. Я давил до тех пор, пока Поппи не прижалась щекой к алтарю, а затем схватил ее запястья и вытянул руки над головой.

– Лежи смирно, – тихо прошептал я ей на ухо, затем направился в ризницу, где нашел пояс. Когда я вернулся к алтарю, Поппи находилась в том же положении, в каком я ее оставил, что меня глубоко порадовало. Я собирался вознаградить ее за это позже.

Я быстро обмотал ей запястья и кисти белой веревкой, думая о молитве, которую священники должны произносить, завязывая пояса. «Препояшь меня, о Господь, вервием чистоты и погаси в сердце моем пламя вожделения…»

Обмотанный вокруг ее запястий, связавший эту женщину моей страстью, пояс имел прямо противоположный своему назначению эффект и ничего не гасил. Я горел от желания овладеть ею, пламя уже лизало каждый дюйм моей кожи, и единственным способом погасить его – погрузиться глубоко, по самые яйца, в ее сладкую киску. Я должен был испытывать угрызения совести из-за этого.

Должен был.

Я отступил назад, чтобы полюбоваться своей работой: ее вытянутыми и связанными руками, как у пленницы в мольбе; видом ее черных каблуков, вонзившихся в ковер; видом ее задницы, выставленной напоказ и в моем распоряжении.

Я вернулся к Поппи и задрал одним пальцем подол платья.

– Твое платье слишком многое демонстрирует, ягненок. Знаешь, насколько много?

Она, глядя на меня через плечо, ответила:

– Да. Я чувствую прохладный воздух на моей…

Я опустился на колени позади нее, как в прошлый раз после ее исповеди, но сейчас лишь для того, чтобы проверить свое предположение. Подол действительно прикрывал только то, что нужно, и при малейшем движении вверх открыл бы взору молочно-розовые губки ее киски.

– Почему ты надела это платье сегодня, Поппи?

– Я хотела… Я хотела, чтобы трахнул меня в нем.

– Это неприлично. Но находиться в общественном месте, на работе, с выставленной напоказ голой киской – просто верх бесстыдства. – Я поднялся на ноги и провел руками по ее бедрам, захватывая пальцами мягкую ткань и поднимая ее выше. – А если бы ветер задрал твое платье? – спросил я, поглаживая ее попку. – Что, если бы ты случайно скрестила ноги, а кто-то смотрел бы на тебя под правильным углом?

Ее голос был приглушен рукой.

– Раньше я раздевалась за деньги. Меня это не волнует.

Громкий шлепок.

Она резко ахнула, и я наблюдал, как на ее ягодице расцвел красный отпечаток моей ладони, отчетливо различимый даже в тусклом вечернем свете.

– Меня это волнует, – сказал я. – Знаешь, мать твою, как сильно я ревную, что другие мужчины могли видеть тебя в таком виде? Насколько сильно я ревную тебя к Стерлингу?

– Тебе не стоит ревн…

Еще один шлепок.

Поппи задрожала, а затем расставила ноги шире и подставила свою попку к моей руке.

– Я знаю, что не должен, – сказал я. – Дело не в этом. Я не злюсь на тебя за твое прошлое. Но это… – я позволил своей руке скользнуть вниз, чтобы обхватить ладонью ее киску, которая стала горячей, набухшей и влажной, – я возьму ее сегодня вечером. Сделаю ее своей. А следовательно, ты была очень плохой девочкой, раз так безрассудно отнеслась к своему наряду сегодня.

Я снова ее шлепнул, и она простонала, уткнувшись в свою руку.

– Не знаю, что в тебе такого, – признался я, наклоняясь к ее уху, – но ты вызываешь во мне эти гребаные собственнические чувства. Посмотри на меня, Поппи.

Она повиновалась, взглянув на меня своими прекрасными карими глазами поверх связанной руки. Я сжал ее киску, такую влажную под моей ладонью, что мне пришлось приложить все усилия, чтобы не показать Поппи, насколько безумным я становился оттого, что порка и подчинение так сильно ее возбуждали. Но я должен был удостовериться, решить этот последний вопрос, потому что не хотел попасть в ад союзников феминисток вдобавок к другим, на которые был обречен.

Я снова ее сжал, и Поппи изо всех сил старалась не сводить с меня взгляда.

– Поппи, я… я хочу быть таким с тобой. Грубым. Властным. Но ты должна сказать мне, что ты не против этого. – Я уткнулся лицом в ее шею. – Скажи мне, что все в порядке, Поппи. Произнеси эти слова.

Боже, этот лавандовый аромат, шелковистое прикосновение ее волос к моей щеке и ощущение ее влажной киски, пульсирующей в моей руке.

– Просто… черт.

– Да, – произнесла она, ее голос был взволнованным, четким и громким. – Да, пожалуйста.

– Пожалуйста что? – Мне необходимо было убедиться. Ибо то, что я хотел сотворить с этой женщиной… Левит даже близко не подходил к описанию всех способов, которыми я хотел ее осквернить.

Я слышал улыбку в ее голосе наряду с желанием.

– Тайлер, ты именно то, чего я хочу. Используй меня. Будь груб. Оставляй отметины. – Она сделала паузу. – Пожалуйста.

Это все, что мне было нужно. Я поцеловал ее в затылок, а затем выпрямился, чтобы снова шлепнуть по попке, после чего сразу растер это место, чтобы успокоить пылающую кожу.

– Встань и повернись, – приказал я, и она сразу же подчинилась. Одного взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы кончить, потому что она выглядела так, словно была готова на все что угодно, лишь бы ее трахнули прямо сейчас, и у меня в голове было полно идей, что она могла бы сделать.

Но сначала я развязал ей запястья, поцеловав слабые бороздки, оставленные веревкой, а затем потянулся за спину и расстегнул молнию на платье. Оно упало к ногам, оставив Поппи полностью обнаженной, за исключением туфель на шпильках. С минуту я просто любовался ею: налитой упругой грудью, довольно большой, чтобы можно было сжать в ладони, и достаточно маленькой, чтобы поддерживать свою форму; ее мягким и слегка округлым животом. Ее бедрами, которые просто молили о том, чтобы в них впились пальцами. Ее гладко выбритой киской и неотразимым изгибом попки.

– Я только что поняла, что ты без своего… – Она жестом указала на свое горло.

– Выходной, – ответил я хриплым голосом. Я потянулся и схватил футболку сзади за воротник, стянув ее через голову и наслаждаясь тем, как губы Поппи приоткрылись, а рука скользнула ко рту, когда она уставилась на меня. Я расстегнул ремень, вытащил его из петель джинсов и бросил на пол. Затем скинул ботинки и снял джинсы.

Обычно я любил оставаться хотя бы частично одетым во время секса, но мне хотелось преподнести ей свою наготу в качестве подарка. И как бы эгоистично это ни выглядело, я хотел почувствовать каждый дюйм ее кожи на своей. Впервые за три года я собирался трахнуться и не желал ничего упускать.

– Подойди, – велел я, – и встань на колени.

Она так и сделала, опустившись передо мной на колени и скрестив лодыжки позади себя, дразня меня этими каблуками. Теперь ее дыхание было достаточно громким.

– Сними их, – сказал я, дернув подбородком вниз, на свои черные боксеры. Поппи нетерпеливо стянула их вниз по бедрам, и я застонал, когда мой эрегированный член наконец оказался на свободе.

Она прижалась мягкими красными губами к шелковистой коже члена.

– Позволь мне отсосать у тебя, – выдохнула она, подняв на меня глаза. – Позволь доставить тебе удовольствие.

Я провел большим пальцем по ее нижней губе, оттянув ее вниз, чтобы шире раскрыть ей рот.

– Не двигайся, – приказал я ей, а затем направил член в ее ждущий рот.

Святое дерьмо.

Мать твою, какое блаженство.

Прошло не так много времени с той субботы, но все же я забыл, что рот этой женщины был подобен воротам в рай, теплым и влажным, с этим порхающим языком, ласкающим мой возбужденный член.

Я запустил руки в ее волосы, растрепав очаровательную укладку, а затем медленно отстранился, наслаждаясь каждой секундой, пока ее губы и язык касались моей кожи. А затем я скользнул внутрь снова, на этот раз менее нежно, мой взгляд метался от ее губ к каблукам, к тому, как ее рука обводила клитор, пока я медленно трахал ее рот.

Поппи смотрела мне прямо в глаза из-под своих длинных темных ресниц, и я вспомнил о всех тех моментах, когда они чертовски отвлекали меня, и сколько раз я мечтал о том, чтобы оттрахать ее до потери сознания (а потом отшлепать ее сладкую попку за то, что она сводила меня с ума).

Я крепче вцепился ей в волосы. Мне хотелось взять ее более грубо, увидеть слезы в ее глазах, вколачиваться в нее, пока не достиг бы того момента, когда смог бы едва сдерживаться, чтобы не выстрелить ей в горло.

– Готова? – прошептал я, по-прежнему желая соблюдать осторожность и получить согласие.

А затем она раздраженно застонала, как будто злилась, что я снова спрашиваю.

– Плохой ягненок, – сказал я и с силой толкнулся ей в рот. Я слышал, как она начала давиться, когда мой ствол уткнулся в заднюю стенку ее горла, но я дал ей всего минуту, прежде чем толкнулся снова и еще раз. Я знал, что член длиннее и шире, чем у большинства мужчин, что его труднее принять, но не собирался давать ей поблажку, только если она сама об этом не попросит, особенно после ее выходки.

– Тебе нравится быть плохой? Нравится, когда я наказываю тебя?

Ей удалось кивнуть, она смотрела на меня слезящимися глазами с таким честным, не вызывающим сомнения взглядом, и я знал, что это правда.

– Ты сведешь меня с ума, – выругался я.

Она улыбнулась вокруг моего члена, и, черт возьми, я должен был быть прощен за все эти грехи, потому что сам святой Пётр не смог бы отказать себе в этой женщине. Я толкнулся в ее рот еще несколько раз, до тех пор пока не почувствовал знакомое напряжение в животе, а затем отстранился от ее губ, тяжело дыша и едва сдерживаясь, чтобы не кончить на это великолепное лицо.

Вместо этого я вытер большим пальцем потекшую от слез тушь под глазами Поппи. Слегка размазанную помаду я оставил как было.

На самом деле ее размазанная помада так и манила, чтобы я целовал, покусывал и ласкал ее рот, что я и сделал, когда поднял Поппи на ноги и повел к алтарю. Ее губы были припухшими от моего напора и в то же время такими податливыми моему поцелую, такими восхитительно мягкими. Я застонал ей в рот, когда она провела по моему языку своим, и впился в ее губы еще сильнее. Я практически обезумел и едва мог дышать из-за поцелуя этой женщины.

Я опустил ее на алтарь, но не прервал поцелуя, поглаживая ее грудь и бедра. Остановиться, черт возьми, было почти невозможно, но я достиг того момента, когда мало что еще имело значение, за исключением обладания ею, и поэтому я отстранился.

– Ложись на спину, – велел я, прервав поцелуй и придерживая ее затылок рукой, чтобы она случайно не ударилась.

Алтарь был длинным, а Поппи – невысокой женщиной, и поэтому смогла удобно устроиться, даже оставив свободное пространство. Я провел рукой по ее животу, обходя сзади и встав лицом к святилищу, как будто начинал обряд причастия. Только вместо тела и крови Христовых передо мной была распростерта Поппи Дэнфорт.

Я провел кончиком носа по ее подбородку намеренно медленно и вниз, поперек ее тела, наслаждаясь тем, с какой жаждой она выгибалась и льнула к моим прикосновениям. Она была для меня изысканным угощением – плавные изгибы и округлые очертания, – первым, таким необходимым, глотком воздуха после всплытия на поверхность воды, и мне было наплевать на все грехи, которые сейчас совершал, я собирался наслаждаться каждой минутой.

Я прикусил внутреннюю сторону ее бедра. Обвел языком каждый дюйм ее киски. Сжимал ее грудь грубыми руками, пока она не захныкала, слегка прикусил впадинку ее пупка и пососал каждый сосок, пока она не начала извиваться на алтаре. Я брал от нее поцелуи, вместо того чтобы делиться ими с ней. Я скользнул пальцами во влагалище не для того, чтобы доставить удовольствие, а для того, чтобы насладиться ощущением гладкости под подушечками пальцев.

Я знал, что она получала от всего этого удовольствие, и пока Поппи была со мной, я действительно хотел доводить ее до множественных оргазмов. Но этот момент, когда я щупал, сжимал, вдыхал ее запах и питался ее вздохами, – это было для меня.

И после того, как я закончил получать то, что хотел, когда был так возбужден, что перестал ясно мыслить, я взобрался к ней на алтарь и опустился на колени между ее раздвинутых ног.

Я подождал буквально мгновение, что громоподобный голос Божий раздастся сверху, ждал небесного вмешательства, как тогда, когда Авраам связал своего единственного ребенка и приготовил его к жертвоприношению. Но этого так и не произошло. Была только Поппи, ее грудь судорожно вздымалась.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… – шептала она.

Я не знал, как кто-то мог так бессердечно отказаться от Поппи, как будто она была рядовой женщиной, которая всегда этого хотела, как будто она была не более чем шлюха, рожденная в теле дебютантки. Потому что прямо сейчас, когда ее глаза потемнели от страсти, а кожа раскраснелась от возбуждения, она была самым святым существом, которое я когда-либо видел. Чудо, обретшее плоть, ожидающее, когда моя плоть соединится с ним.

– Ты поистине прекрасна, – произнес я, проводя пальцем по ее подбородку. А потом потянулся к ее руке, переплел свои пальцы с ее. – Что бы ни случилось после этого, я лишь хочу, чтобы ты знала, что оно того стоило. Ты того стоила. Ты стоила всего.

Поппи открыла рот, а затем снова закрыла его, как будто не могла найти нужных слов. Одинокая слеза скатилась из уголка ее глаза, и я наклонился над ней, чтобы смахнуть ее поцелуем.

– Тайлер… – начала она, но я перебил ее поцелуем.

– Просто слушай, – сказал я, опускаясь между ее ног. Поппи задрожала, когда я прижался головкой члена к ее входу.

– Это, – продолжил я и частично толкнулся в нее, едва способный дышать, настолько тугой она была. – Это твое тело.

Я наклонил голову и прикусил зубами нежную кожу ее шеи.

– Это твоя кровь, – прошептал я ей на ухо.

Я толкнулся в нее полностью, и она вскрикнула, выгнув спину над алтарем.

– Это ты, – сказал я ей и пустой церкви. – Это ты, отдавшаяся мне.

После этого мы замерли, впитывая новое ощущение друг друга, ощущение моих бедер, прижатых к ее мягкости, ощущение ее тугих мышц вокруг меня. Я боялся, что кончу прямо вот так, просто находясь внутри.

Но потом я заметил, что она прикусила губу и прерывисто дышит, и понял, что Поппи приспосабливается к моему размеру. Она едва могла принять мою длину, и, что еще хуже, именно из-за этого мне было так чертовски хорошо.

Боже, я был таким мудаком. Я недостаточно подготовил ее и в какой-то степени считал это безумно сексуальным, настолько, что едва мог позаботиться о ней, как подобает хорошему мужчине. Мне пришлось наклониться и несколько раз укусить ее за шею и плечи, чтобы заставить себя оставаться неподвижным. Все, что я хотел сделать, – это вколачиваться в нее, как будто она была секс-куклой, вколачиваться в нее так, как будто ничего не существовало, кроме ее киски.

Но нет, не таким должен был быть наш первый раз. Я говорил ей, что хочу быть грубым, и умирал от желания взять ее жестко, но это могло стать перебором, и я не мог вынести такого обращения со своим ягненком.

Наконец, немного овладев собой, я наполовину вышел и протянул руку вниз, чтобы потереть ее клитор. Я подумал, что доведу ее до оргазма, а затем сам кончу другим способом, который не причинил бы ей боли. Она схватила меня за руку.

– Не надо, – попросила она. – Перестань быть хорошим парнем. Я сказала тебе о своем желании. А теперь дай мне это.

– Но я хочу, чтобы ты этим тоже наслаждалась.

– Так и будет, – заверила Поппи, глядя на меня широко раскрытыми, пылающими глазами. – Дай мне то, чего я хочу, Тайлер. Я хочу этого. Пожалуйста.

Мой член дернулся, я застонал от ее слов и медленно погрузился обратно в нее. Бедра и руки дрожали от подавляемого желания, но я не мог быть таким парнем, не хотел быть тем, кто использует женщину для утоления своей нужды и не доставляет при этом ей удовольствия. Она сказала, что хочет этого, и я знаю, что спросил и получил разрешение, но все равно она не знала, каким грубым я мог быть, на что я был способен.

Она обвила руками мою шею и приподнялась, чтобы прошептать мне на ухо:

– Как я могу подтолкнуть тебя к краю? Хм-м-м? – Она изогнулась подо мной, заставив меня втянуть воздух, потому что это неожиданное движение вызвало слишком интенсивные ощущения. – Как я могу убедить тебя быть со мной жестким? Вот черт. Я вижу, что ты этого хочешь, – продолжила она, мурлыча мне на ухо. – Чувствую, как ты дрожишь. Сделай это. Просто выйди, а затем толкнись обратно. Разве это не приятно?

Черт возьми, еще как. Я испытывал истинное блаженство, поэтому закрывал глаза и, медленно и прерывисто дыша, делал так снова и снова. Каждый раз, входя, я прижимался к клитору, затем не спеша выходил, стараясь провести по ее точке G. Некий галантный голос велел мне убедиться, что она кончит, остальная часть меня боролась с этим голосом и умоляла бездумно трахать ее.

– Где тот мужчина, который отшлепал меня? – спросила она. – Где тот мужчина, который трахал меня в рот до тех пор, пока мои глаза не заслезились?

Я открыл глаза, встретившись с ее взглядом.

– Не хочу причинять тебе боль, – ответил я хриплым от напряжения голосом. – Ты мне слишком дорога.

– Тайлер, – взмолилась она, – ты уже проделывал это со мной раньше.

– Не так.

– Посмотри, – потребовала она. – Посмотри вниз, на наши тела.

Я так и сделал, выйдя из нее практически до конца, но это было ошибкой, потому что вид наших соединенных тел был настолько возбуждающим и первобытным, что спину будто опалило огнем, и я даже не знал, что это было: похоть, любовь, биология или судьба, – но моя попытка проявить благородство потерпела крах, а внутренний зверь вырвался наружу.

– Прости меня, – пробормотал я и с силой толкнулся обратно. Поппи застонала от удивления, а затем я лег на нее, удерживая свой вес только на предплечьях, наши животы соприкасались, а мои бедра не давали ей пошевелиться. Удерживая ее таким образом на месте, я вколачивался в нее снова и снова, погружаясь в эту бархатную киску.

– Больше, – простонала она, и я подчинился.

Я слышал, как ее туфли упали на пол, и напрестольная пелена соскальзывала, пока я вбивался в Поппи со всей силы, но мне было все равно. Я забылся в себе, забылся в ней, отключился от всего мира, за исключением ее бормотания, пронзительных всхлипов мне в ухо и влажной киски подо мной.

Это было прекрасно, я трахал это совершенство, и мне было наплевать на все остальное, кроме этого момента, моего члена и спермы, которой я хотел наполнить эту женщину. И почему, черт возьми, дорога в ад казалась такой охрененно приятной?

Я даже не знаю, что именно говорил, пока неистово овладевал ею: «Иисус, пожалуйста», и «прости меня», и «ты такая тугая», и «я должен, я должен, я должен».

И она тоже произносила в ответ слова, которые сопровождались вздохами и стонами: «Вот так», «сильнее» и «близко, я уже близко».

Глубже, я должен был проникнуть глубже, хотя понимал, что физически это уже было невозможно, и тогда я завладел ее ртом, целуя Поппи неистово, яростно и благоговейно. Мы оба едва могли дышать, но отказывались останавливаться, и я трахал ее все это время, чувствуя, как она напрягается, извивается и наконец кончает подо мной. Она дернулась, вскрикнув, оставляя ногтями красные болезненные царапины у меня на спине, и мы вместе пережили ее оргазм, потому что она была дикой, одержимой женщиной, которая походила на тигрицу, но я продолжал вколачиваться в нее и целовать, все быстрее приближаясь к оргазму, а затем вонзился в последний раз и кончил.

Я кончил мучительно.

Каждое подергивание члена было подобно биению сердца, и каждая мышца, напрягающаяся и сокращающаяся, была подобна удару под дых. Я был обнажен с этой женщиной во всех смыслах: мои нервы оголены, сердце открыто нараспашку. Я словно действовал под влиянием высших сил, вколачиваясь в нее и наполняя ее спермой, которая теперь просочилась на белую алтарную ткань. И да, вот почему церковь хотела, чтобы брак и секс шли рука об руку, потому что прямо сейчас я чувствовал себя женатым на ней настолько, насколько мужчина может быть женат на женщине.

Я сделал несколько последних толчков, отдавая от своего экстаза и от себя самого все до последней капли, а затем приподнялся на руках, чтобы посмотреть на Поппи сверху вниз.

Она пресыщенно улыбнулась и произнесла:

– Аминь.

XIII

Я зашел в ризницу и вернулся с маленьким прямоугольником белой ткани. Обычно им протирали чашу для причастия после каждого глотка вина.

Сегодня вечером я использовал его, чтобы вытереть Поппи.

Можно подумать, что занятие сексом на алтаре в моей церкви, использование священных предметов, обычно предназначенных для ритуалов высшего порядка, означало, что я не воспринимал свою веру всерьез, что я опустился до святотатства, но это было не так. Или, по крайней мере, не совсем так. Я не мог это объяснить, но казалось, что каким-то образом все это было свято: алтарь, мощи внутри него и мы на нем сверху. Я знал, что за пределами этого момента меня будет мучить чувство вины, что будут определенные последствия, воспоминания о Лиззи и обо всем том, за что я хотел бороться.

Но прямо сейчас, с запахом Поппи на моей коже, с ее вкусом на моих губах, я чувствовал только связь, любовь и обещание чего-то яркого и красочного.

Закончив вытирать Поппи, я завернул ее в напрестольную пелену, бережно отнес к краю лестницы и сел. Я сжал ее в объятиях, касаясь губами волос и век, бормоча слова, которые, я считал, она должна услышать: какая она красивая, сногсшибательная и совершенная.

Я хотел сказать, что сожалею, даже если мой разум и душа все еще пребывали в ослепительном изумлении от всего произошедшего, поэтому я не был уверен, сожалею ли о том, что потерял контроль и был так груб с ней, или мне жаль, что у нас вообще был секс.

Вот только я не сожалел. Потому что этот момент был дороже, чем преображающий секс, случившийся с нами, и ради него стоило согрешить. Этот момент, когда она свернулась калачиком в моих объятиях, положив голову мне на грудь и удовлетворенно дыша, когда напрестольная пелена покрывала ее длинными, ниспадающими складками, но местами все же проглядывали полоски бледной кожи.

Поппи скользнула пальцами вверх по моей груди, задержавшись на ключице, и я обнял ее крепче, словно желая, чтобы она растворилась на моей коже и проникла прямо в душу.

– Ты нарушил свой обет, – наконец произнесла она.

Я посмотрел на нее, она была немного сонной и в то же время грустной. Я прижался губами к ее лбу.

– Знаю, – в конце концов ответил я. – Я знаю.

– Что теперь будет?

– А что ты хочешь, чтобы произошло?

Поппи моргнула, подняв на меня взгляд.

– Хочу трахнуться с тобой снова.

– Прямо сейчас? – засмеялся я.

– Да, прямо сейчас.

Она развернулась в моих руках и устроилась на моих коленях. Всего одного страстного поцелуя хватило, чтобы я снова стал твердым. Я приподнял ее и направил член к ее влагалищу, тихо постанывая ей в шею, когда она опустилась на меня.

Знакомые ощущения снова накрыли меня. Тепло и влажность. Ее попка на моих бедрах. Ее грудь возле моих губ.

– Что ты хочешь, чтобы произошло дальше, Тайлер? – спросила она, и я не мог поверить, что она интересовалась этим сейчас, когда оседлала меня, но потом, пытаясь ей ответить, я понял причину. Она хотела, чтобы я потерял бдительность, чтобы был честным и откровенным, и в данный момент я, возможно, не мог быть каким-то другим.

– Я не хочу, чтобы мы останавливались, – признался я. Она двигала бедрами вперед-назад, а я прижался лицом к ее груди, чувствуя приближение своего оргазма, эта волна нарастающего блаженства поднималась слишком быстро, даже стремительно. – Чувствую, что я…

Но я не мог произнести эти слова. Даже сейчас, когда был полностью в ее власти. Это просто было слишком рано, не говоря уже о том, что нелепо.

Пастырям не позволено влюбляться.

Мне не разрешалось влюбляться.

Поппи зарылась пальцами в мои волосы и откинула мою голову назад, чтобы посмотреть на меня.

– Я скажу это, если ты не хочешь, – предупредила она.

– Поппи…

– Я хочу знать о тебе все. Хочу знать твое мнение о политике, хочу, чтобы ты читал мне Святое Писание, хочу вести с тобой беседы на латыни. Хочу трахаться с тобой каждый день. Я постоянно фантазирую о том, как мы будем жить вместе, проживая каждое мгновение рядом друг с другом. Что это, Тайлер, если не…

Я зажал ей рот рукой и, в одно мгновение перевернув ее на спину, толкнулся в нее.

– Не говори этого, – велел я ей. – Пока нет.

– Почему? – прошептала она, в ее широко распахнутых глазах читалась боль. – Почему нет?

– Потому что, как только ты произнесешь эти слова, как только я произнесу их, все изменится.

– А разве уже не изменилось?

Она была права. Все изменилось в тот момент, когда я поцеловал ее в присутствии Бога. Все изменилось, когда я нагнул ее над церковным роялем. Возможно, все уже изменилось в тот момент, когда она вошла в мою исповедальню.

Но если я любил ее… если она любила меня… что это значило для всей моей работы здесь? Я не мог завести тайный роман и продолжать бороться против сексуальной безнравственности среди духовенства, но если бы я отказался от своего призвания, то вообще потерял бы возможность участвовать в этой борьбе. Я потерял бы того человека, которым являлся.

Единственная альтернатива – это потерять Поппи, а я еще не был готов к этому. Поэтому вместо ответа на ее вопрос я перевернул ее на живот и вошел в нее сзади, скользнув рукой по бедру к клитору. Хватило всего трех-четырех поглаживаний, и она оказалась на самом пике, как я и предполагал. Чем агрессивнее я себя вел, тем быстрее она достигала оргазма.

Я последовал за ней, повторяя ее имя как молитву и изливаясь в нее, словно я мог послать к черту будущее и его ужасный выбор.

Господи, я бы все отдал, чтобы это стало правдой.

* * *

– До сих пор не могу поверить, насколько чисто у тебя в доме, – сказала Поппи.

Мы лежали в моей постели после того, как навели порядок в церкви и пробрались в дом священника. Я перебирал пальцами ее волосы с восхищением, граничащим с благоговением, поклоняясь этим длинным темным локонам и касаясь их губами. Мы вели неспешную беседу, высказывали предположения о «Ходячих мертвецах», рассказывали о любимых латинских текстах и приглушенно делились тем, как страдали весь прошлый месяц, тайно желая друг друга.

Я собирался поцеловать ее снова, когда она произнесла эти слова, поэтому ограничился тем, что просунул руку под простынь и нашел ее грудь.

– Я люблю, чтобы все было чисто.

– Думаю, это достойно восхищения. Просто нечасто встретишь такое отношение у подобных тебе мужчин.

– Подобных мне? Священников?

– Нет, – она повернулась ко мне и улыбнулась: – Молодых, обаятельных, привлекательных. Знаешь, ты мог бы стать потрясающим бизнесменом.

– Мои братья – бизнесмены, – сказал я. – Но меня никогда не интересовала эта сфера деятельности. Я не стремлюсь к деньгам, успеху или власти. Мне нравятся старинные вещи: древние языки и обряды, древние боги.

– Думаю, я могу представить тебя подростком, – задумчиво произнесла Поппи. – Держу пари, ты сводил девушек с ума: сексуальный, спортивный и любящий книги. А еще такой опрятный.

– Нет, я не всегда был таким. – Пару секунд я раздумывал, стоит ли вдаваться в подробности, но мы только что разделили нечто столь интимное, зачем скрывать это от нее? Только потому, что оно вгоняло в депрессию? Внезапно мне захотелось поделиться. Я хотел, чтобы она узнала обо всех мрачных воспоминаниях, которые преследовали меня, хотел поделиться своими непосильными тяготами, которые переносил в одиночку, и позволить ей облегчить это бремя острым умом и нежным состраданием.

Я убрал руку с ее груди и скользнул пальцами под ребра, прижимая ее ближе к себе.

– В тот день, когда я нашел сестру, – начал я, – в одну из майских суббот, разразилась сильная гроза, и хотя был день, вокруг царил полумрак, как ночью. Лиззи забрала машину Шона домой из колледжа – они оба тогда учились в Канзасском университете, – и поэтому приехала на выходные домой. Родители повезли Эйдена и Райана на обед, и я решил, что они взяли и Лиззи с собой. Я проспал допоздна и, проснувшись, обнаружил пустой дом.

Поппи молчала, но прижалась ближе, придав мне храбрости продолжить.

– Была яркая вспышка света, затем раздался грохот, как будто перегорел трансформатор, и электричество вырубилось. Я нашел фонарик, но дурацкие батарейки сели, так что мне пришлось отправиться в гараж за новыми. Мы жили в старом доме в Бруксайде, поэтому гараж располагался отдельно. Мне пришлось пробежать под дождем, а потом, когда я вошел туда, сначала было так темно, что я ее не увидел…

Поппи нашла мою руку и сжала ее.

– Я нашел батарейки, и мне просто повезло, что в тот момент, когда я повернулся, сверкнула молния, иначе я не увидел бы Лиззи. Она висела там, как будто застыла во времени. В фильмах они всегда раскачиваются, и слышен небольшой скрип, но в гараже было так тихо. Просто полное безмолвие. Помню, как побежал к ней и споткнулся о деревянный ящик из-под молока, набитый шнурами, а потом повсюду полетели банки с краской, составленные пирамидой, и я поднялся с пола. Рядом валялась стремянка, которой она воспользовалась… – Я не мог произнести этих слов, не мог произнести «стремянка, которой она воспользовалась, чтобы повеситься».

Я проглотил ком в горле и продолжил:

– Я поставил ее обратно в вертикальное положение и поднялся по ступенькам. Только сняв Лиззи с петли и взяв ее на руки, я понял, что испачкал руки, когда споткнулся и упал. Они были мокрыми от дождя, измазанными грязью и машинным маслом, и я замарал грязными пятнами все ее лицо…

Я сделал глубокий вдох, заново переживая тот момент: панику, поспешный звонок в 911, сдавленный разговор с родителями, которые сразу же помчались домой. Они и Эйден вбежали в гараж всего на несколько минут раньше полиции, и никто даже не подумал не пускать внутрь Райана. Ему было всего восемь или девять, когда он увидел сестру мертвой на полу гаража. А потом красно-синие проблесковые огни, и парамедики, и подтверждение того, что холодная кожа и пустые глаза уже сказали нам.

Лиззи Белл, волонтер приюта для животных, фанатка Бритни Спирс и обладательница тысячи других характерных для девятнадцатилетней девушки черт, была мертва.

Несколько мгновений были слышны только звуки нашего дыхания, легкий шелест простыней, когда Поппи коснулась моей ноги своею, а затем мое сознание снова наполнилось воспоминаниями.

– Мама все пыталась оттереть грязь, – произнес я наконец. – Пока мы ждали людей коронера, которые должны были приехать за телом. Все это время. Но от масла не так просто избавиться, и поэтому то пятно оставалось на лице Лиззи до тех пор, пока ее не увезли. Мне было до такой степени это ненавистно, что я решил выдраить этот гребаный гараж сверху донизу, и я это сделал. С тех пор все в своей жизни я содержу в чистоте.

– Почему? – спросила Поппи, повернувшись и приподнявшись на локте. – Тебе от этого становится лучше? Ты беспокоишься о том, что нечто подобное повторится?

– Нет, дело не в этом. Не знаю, почему я до сих пор продолжаю это делать. Возможно, это навязчивая привычка.

– Похоже на искупление.

Я не ответил, прокручивая в голове ее слова. Когда она формулировала это таким образом, казалось, что на самом деле я не отпустил Лиззи, что я все еще борюсь с ее смертью, борюсь с чувством вины за то, что проспал в тот день и не смог ее остановить. Но прошло уже десять лет, неужели я все еще цеплялся за это?

– Какой она была, – спросила Поппи, – когда была жива?

Я задумался на минуту.

– Она была старшей сестрой, поэтому иногда проявляла материнскую заботу, а порой была вредной. Но когда в детстве я боялся темноты, она всегда позволяла мне спать в ее комнате и прикрывала меня, когда, став старше, я нарушал комендантский час.

Я проследил взглядом за полосками света на одеяле, пробивавшиеся сквозь неплотно прикрытые жалюзи.

– Она действительно обожала ужасную поп-музыку. Часто оставляла свои диски в CD-плеере Шона, когда брала его машину, и он жутко бесился, когда его друзья садились в автомобиль, а он включал автомагнитолу, и начинала звучать какая-нибудь мальчиковая поп-группа или Бритни Спирс.

Поппи склонила голову набок.

– Лиззи – причина, по которой ты слушаешь Бритни Спирс, – догадалась она.

– Да, – признался я. – Это напоминает мне о ней. Бывало, она так громко пела в своей комнате, что ее пение было слышно в любом уголке дома.

– Думаю, она бы мне понравилась.

Я улыбнулся.

– Наверное. – Но потом моя улыбка сползла с лица. – В выходные, когда должны были состояться похороны, мы с Шоном решили на несколько минут сбежать от родственников в доме и сходить в «Тако Белл». Я хотел сесть за руль, но мы не подумали… забыли, что она была последней за рулем. Заиграла ее музыка, и Шон… он был огорчен. «Огорчен» – неподходящее слово для описания того, каким был мой старший брат. Ему только что исполнился двадцать один, и поэтому он оплакивал смерть Лиззи по-ирландски: слишком много виски и слишком мало сна. Я повернул ключ в зажигании, и зазвучали первые такты O-o-ops, I Did It Again, невыносимо громкие, потому что Лиззи включала громкость на полную, и мы оба застыли, уставившись на радио, как будто демон выполз прямо из гнезда для компакт-дисков. А потом Шон начал кричать и материться, пиная приборную панель с такой силой, что старый пластик треснул, вся машина затряслась от его ярости и неприкрытого горя. Лиззи с Шоном были самыми близкими по возрасту, соответственно – лучшими друзьями и заклятыми врагами. У них были общие машины, друзья, учителя, наконец, колледж с разницей всего в год, и из всех нас, братьев Белл, именно в жизни Шона ее смерть образовала самую большую дыру. Поэтому в тот день он пробил дыру в своей машине, а затем мы отправились в «Тако Белл» и никогда не обсуждали это. По сей день. Я никогда никому раньше не рассказывал эту историю, – признался я. – Так легче говорить о Лиззи.

– Как так?

– Обнаженным и уютно устроившимся в постели. Просто… с тобой. С тобой все намного легче.

Она положила голову мне на плечо. Мы лежали так некоторое время, и только я решил, что Поппи заснула, как она произнесла в темноте:

– Это из-за Лиззи ты боишься полностью расслабиться со мной?

– Нет, – ответил я озадаченно. – С чего бы это?

– Просто кажется, что она является мотивацией для многого из того, что ты делаешь. И она подверглась сексуальному насилию. Вот и возникает вопрос: может, поэтому ты боишься делать это, сделать с кем-то другим то, что случилось с ней?

– Я… думаю, я никогда не думал об этом с такой точки зрения. – Я снова нашел ее волосы и принялся играть с ними. – Возможно, поэтому и не знаю. Только в колледже я осознал свои предпочтения, но это было трудно. Если я находил девушку уверенную, умную и с чувством собственного достоинства, то она не хотела, чтобы секс был грубым. Если я находил девушку, которой нравился жесткий секс, то причина, по которой ей это нравилось, заключалась в какой-то эмоциональной травме. И да, всякий раз, когда мне встречалась такая девушка, я думал о Лиззи. Сколько знаков мы пропустили. И если я когда-нибудь узнал бы, что парень воспользовался ею, когда она чувствовала себя так…

– Похоже, тебе сильно не везло с женщинами.

– Не всегда. В колледже у меня было несколько действительно замечательных подруг. Но легче было заблокировать эту часть себя, чтобы иметь здоровых, уверенных в себе подруг и ванильный секс. Так было безопаснее.

– А потом ты стал священником.

– И это было намного безопаснее.

Она села и посмотрела на меня, ее лицо пересекали тени и полоски уличного света.

– Что ж, ты не делаешь мне больно. Я серьезно. Посмотри на меня, Тайлер. – Я сделал, как она просила. – Мне нравится жесткий секс не потому, что я эмоционально травмирована. Всю мою жизнь со мной обращались как с принцессой, баловали, хвалили и защищали от всего, что могло когда-либо причинить мне вред. Стерлинг был первым человеком, который относился ко мне по-другому. Стерлинг.

Я сжал зубы. Мне не нравилось, что он был ее первым во многом (что, знаю, было совершенно неразумно, но все же. Возможно, причина моей неприязни крылась в том, что она так отчетливо помнила все свои первые разы с ним).

– Отчасти это, вероятно, связано с тем, что подобный выбор считается табу и, следовательно, непристойным, поэтому меня он заводит. Но отчасти причина в том, что так я чувствую себя несокрушимой, сильной. Как будто мужчина, с которым нахожусь, уважает меня настолько, чтобы понимать это. И я достаточно сильна, чтобы иметь такой опыт в спальне, а также вести совершенно здоровую жизнь за ее пределами.

– Очень жаль тогда, что со Стерлингом ничего не получилось.

«Ого, Тайлер. Удар ниже пояса». Но я был взволнован, ревновал и чувствовал себя так, словно меня отчитывали за что-то, в чем не было моей вины.

Она напряглась.

– Со Стерлингом ничего не вышло потому, что он не может отличить одно от другого – спальню от реальной жизни. Он думал, что, поскольку мне нравилось, как он обращался со мной во время секса, именно такого же обращения я хотела все оставшееся время. Что я хотела быть только шлюхой, но на самом деле я хотела быть шлюхой только наедине с ним. Вот почему я ушла от него в клубе.

«Но сначала позволила ему трахнуть себя».

Поппи прищурилась, как будто прочитав мои мысли.

– Ты что, ревнуешь к нему?

– Нет, – солгал я.

– Да ты даже не должен лежать здесь со мной, – возмутилась она. – Мы не можем держаться за руки на публике, мы ничего не можем делать вместе, потому что это грех. Ты можешь потерять работу и, по сути, быть отстраненным от того единственного, что придает твоей жизни смысл, и ты беспокоишься о моем бывшем парне?

– Ладно, хорошо. Да, да, я ревную к нему. Ревную потому, что он может вернуться сюда за тобой, и потому, что он действительно может это сделать. Он может последовать за тобой. А я не могу.

Мои слова повисли в воздухе.

Она опустила голову.

– Тайлер… что мы наделали? Что мы делаем?

Она снова вернулась к той себе, о которой я не хотел думать.

Я потянулся к ней и привлек ее к себе, ложась так, что она оказалась на коленях над моим лицом.

– Мы должны поговорить об этом, – возразила Поппи, но тут я провел языком вверх по клитору, заставив ее застонать, и понял, что мне снова удалось заморозить этот момент, перенести этот разговор и все решения на другое время.

XIV

Иисус сказал, что все тайное становится явным. И когда тем утром я проснулся один в своей постели, я осознал, что Он имел в виду. Потому что все мысли, сомнения и страхи, которые мне удалось отогнать прошлой ночью, накатили с новой силой, и мне пришлось не только столкнуться с этим лицом к лицу, но к тому же в одиночку.

Куда она подевалась? Не оставила ни записки, ни сообщения, ни кофейной кружки в раковине. Она ушла, не попрощавшись, и это отозвалось острой болью в груди.

«Она – мирянка», – напомнил я себе. Это то, что делали миряне: они встречались, трахались и двигались дальше. Они не влюбились друг в друга с первого взгляда, черт возьми.

Хотя прошлой ночью она собиралась сказать это. Она была готова признаться мне… Или мне это показалось? Может, я вообразил себе, что эта искра между нами была чем-то взаимным, чем-то общим. Возможно, я был для нее кем-то необычным – красивым священником, – и теперь, удовлетворив любопытство, она была готова двигаться дальше.

Я нарушил обет ради женщины, которая даже не удосужилась остаться на завтрак.

Я поплелся в ванную и, взглянув на себя в зеркало, увидел двухдневную щетину и растрепанные волосы, а также несомненный засос на ключице.

Я ненавидел человека в отражении и чуть не ударил кулаком по зеркалу, желая услышать звон разбитого стекла, почувствовать острую боль от тысячи глубоких порезов. А потом сел на край ванны и поддался желанию зарыдать.

Я был хорошим человеком. Я усердно трудился, чтобы быть хорошим человеком, посвятил себя служению Богу. Я давал советы, утешал, проводил часы за часами в созерцательной молитве и медитации.

Я был хорошим человеком.

Так почему же совершил такое?

* * *

Поппи не было на утренней мессе, и я ничего не слышал от нее весь день, хотя проходил мимо окна чаще, чем было нужно, чтобы убедиться, что ее светло-голубой «фиат» все еще стоит на подъездной дорожке.

И он был там.

Я проверял телефон каждые три минуты. Несколько раз набирал сообщения, затем удалял их и ругал себя за это. Только этим утром я плакал, как ребенок, в своей ванной. Глупые, отражающиеся от кафеля судорожные рыдания. Расстояние между нами было даже к лучшему. Я не мог сосредоточиться, когда был рядом с ней. Не мог держать себя в руках. Поппи заставила меня почувствовать, будто каждый грех и наказание стоили того, чтобы просто услышать один из ее хриплых смешков. Но прямо сейчас мне нужно было расставить приоритеты в этом беспорядке, который я называл своей жизнью, и разобраться во всем.

Приняв возникшую между нами дистанцию, я проявил бы благоразумие и сексуальное воздержание, и это могло стать первой крупицей мудрости, которую я показал бы с тех пор, как встретил Поппи.

И мое самолюбие, уязвленное тем, что она ушла не попрощавшись, не имело к этому никакого отношения.

В тот вечер у молодежной группы была вечеринка в честь возвращения в школу, так что я провел ее, поедая пиццу, играя в видеоигры и пытаясь удержать мальчиков, чтобы они не выставляли себя полными идиотами, пытаясь произвести впечатление на девочек. После того как последний подросток покинул церковь, я навел порядок в цокольном этаже и пошел домой. Переодевшись в спортивные штаны, я уставился из окна спальни на подъездную дорожку к дому Поппи и потерялся в мыслях.

Церковь заявляла, что происходящее между нами было неправильным. Это были похоть и блуд. Это была ложь. Это было предательство.

Но церковь также говорила о любви, которая преодолевает любые преграды, и Библия была наполнена историями о людях, которые выполняли Божью волю и имели весьма человеческие желания. Я к тому, что вообще было грехом? Кто мог пострадать, оттого что мы с Поппи любили друг друга?

«Это вопрос доверия», – напомнил я себе. Потому что, будучи опытным теологом, я боролся с эпистемологической природой греха, но также я был пастырем, а пастыри должны быть практичными. Проблема заключалась в том, что я пришел сюда, чтобы укрепить доверие к церкви, исправить ошибки другого человека. И не имело значения, насколько наши с Поппи отношения взаимны и в остальном ничем не примечательны, они все равно могли разрушить: мою работу, мои цели, мою память о смерти Лиззи.

Лиззи.

Было так замечательно поговорить о сестре. В моей семье мы мало говорили о ней. На самом деле совсем не говорили, только когда я оставался наедине с мамой. И разговор об этом, безусловно, не избавил от боли, но что-то все равно изменил. Стало немного легче. Я отошел от окна к прикроватному столику и взял любимые четки, состоящие из серебряных и нефритовых бусин.

Раньше они принадлежали Лиззи.

Я не молился, просто сидел и перебирал четки между пальцев, погрузившись в беспокойные размышления, и в конце концов позволил разуму окунуться в уже знакомые ручейки переживаний и вины, в очередной приступ острой боли и страхов, вызванных ее отсутствием. Со всем этим нужно было бороться, но больше всего мне не давала покоя мысль, когда я засыпал: что Поппи, возможно, бросила меня.

На следующее утро мы организовывали блинный завтрак, и Поппи появилась на нем, но избегала меня и разговаривала только с Милли. И ушла, как только последний посетитель поднялся по лестнице.

– Вчера днем она приходила на встречу «Приходи и посмотри», – сказала Милли. – Кажется, она весьма заинтересована присоединиться к нам. Я объяснила ей, как проходит катехизация, и думаю, что она склонна ее пройти, хотя и спросила, может ли она сделать это в другой церкви. – Милли пристально посмотрела на меня. – Вы ведь не поссорились?

– Нет, – пробормотал я. – Все хорошо.

– Так вот почему этим утром вы оба выглядели так, словно испытывали физическую боль?

Я поморщился. Милли была проницательнее большинства людей, но я не хотел, чтобы кто-нибудь заметил, какие взаимоотношения существовали между Поппи и мной, будь они напряженными или дружескими. Мы занимались сексом всего один раз, и это уже повлекло за собой всевозможные последствия.

– Церковь Святой Маргариты нуждается в ней, отец Белл. Я, конечно, надеюсь, что ты не планируешь все запороть к чертям собачьим.

– Милли.

– Что? – спросила она, поднимая свою стеганую сумочку. – Пожилая леди не может выругаться? Будь современнее, святой отец. – И она ушла.

Она была права. Поппи нужна церкви Святой Маргариты. И мне она нужна. А я нужен церкви и Поппи. Слишком много людей нуждалось друг в друге, а я не в состоянии делать несколько дел одновременно. Не справься я хоть с одним – последствия могли быть катастрофическими.

Только в воскресенье вечером моя тоска взяла верх, и я отправил ей сообщение: «Думаю о тебе».

Грудь и горло сдавило, и я чуть не подпрыгнул, когда увидел на экране три бегающие точки, означавшие, что она набирает ответ. А потом они пропали.

Я глубоко вздохнул. Она перестала печатать и не собиралась отвечать.

Я не хотел даже думать о том, что это значило. Поэтому вместо этого наградил себя разогретой запеканкой Милли, тремя сериями «Карточного домика» и изрядной порцией скотча.

Я уснул с зажатыми в руке четками Лиззи, чувствуя себя по какой-то причине еще более отстраненным от собственной жизни.

* * *

На следующее утро я не видел Поппи на мессе, поэтому совершенно не ожидал, что после исповеди Роуэна она проскользнет в другую половину кабинки.

Это мог быть неуверенный скрип двери, или безошибочный шелест платья о мягкие бедра, или электрический разряд, который немедленно пробежал по моей коже, но даже без слов я знал, что это она.

Дверь с ее стороны закрылась, и некоторое время мы сидели в тишине. Ее дыхание было тихим, а я нервно постукивал большим пальцем по ладони, испытывая отвращение, что уже наполовину возбужден, просто находясь рядом с ней.

В конце концов я спросил:

– Где ты была?

– Здесь, – выдохнула она. – Я была прямо здесь.

– Мне так не показалось. – Мне было стыдно за то, насколько обиженным и уязвленным звучал мой голос, но меня это не заботило. В двадцать один год Тайлер Белл никогда бы не позволил девушке проникнуть под броню его гордости, не показал ей, что она причинила ему боль. Но сейчас мне было почти тридцать, я давно окончил колледж, и то, что тогда для меня почти ничего не значило, сейчас имело гораздо большее значение.

А может, это не я изменился. Возможно, такой эффект Поппи могла бы оказать на меня в любом возрасте, в любом месте. Она что-то сделала со мной, и я подумал (немного раздраженно), что это было несправедливо. Несправедливо, что она могла так просто сидеть по другую сторону ширмы и не беспокоиться, в то время как я переживал за нас, что бы это «за нас» ни значило в данном случае.

– Ты злишься на меня? – спросила она.

– Нет. – Я прислонился к стене, затем передумал. – Немного. Не знаю.

– Тогда злишься.

Слова с трудом слетели с моих губ:

– Просто кажется, что я рискую всем, а ты – ничем, и именно ты убегаешь. Это несправедливо.

– Убегаю от чего, Тайлер? От отношений, которых у нас не может быть? От секса, который разрушит твою карьеру или что похуже? Последние три дня я билась головой о стену, потому что хочу тебя, хочу безумно, но, если ты будешь со мной, я разрушу твою жизнь. Как ты думаешь, что я при этом чувствую? Неужели ты считаешь, что я хочу лишить тебя «куска хлеба», разрушить твою общину, – и все это ради себя?

Ее тирада не выходила у меня из головы еще долго после того, как она замолчала. Мне совершенно не приходило в голову, что Поппи будет чувствовать себя виноватой, испытывать моральную ответственность, что она решила избегать меня потому, что не могла вынести угрызений совести, став причиной моей погибели.

Я не знал, что на это ответить. Я был благодарен и сбит с толку, и в то же время чувствовал боль.

Поэтому сказал единственное, что пришло в голову:

– Сколько времени прошло с твоей последней исповеди?

Выдох.

– Значит, вот как продолжится этот разговор?

Меня не волновало, как продолжился бы этот разговор, главное – чтобы он состоялся и то, что мне хотелось говорить с ней.

– Если ты этого хочешь.

– А знаешь что? Да, хочу.

Поппи:

– Добрачный секс – это грех, верно? И я не сомневаюсь, что заниматься сексом с пастырем – это грех. И, скорее всего, потрахушки на алтаре нигде не упоминаются в папских энцикликах, но я предполагаю, что это тоже грех. Так что я каюсь в этом. Я каюсь в том, какой безумной чувствовала себя на том алтаре с тобой между моих ног, когда наконец-то уговорила тебя перестать сдерживаться. В тот момент мы были людьми больше, чем когда-либо, ведомые животным инстинктом, но каким-то образом я все равно чувствовала такое единение с Богом, как будто моя душа пробудилась, оживилась и закружилась в танце. Я посмотрела на распятие, на Христа, свисавшего с креста, и подумала: вот что значит быть растерзанным за любовь. Вот что значит переродиться. Я смотрела на Него через твое плечо, пока ты вколачивался в меня, как когда-то вбивали гвозди в Христа, и все это казалось одним секретом и мерцающим таинством, значительным и трудным для понимания. У меня такое чувство, будто мы совершили что-то непостижимо древнее, наткнулись на какую-то тайную церемонию, которая соединила нас воедино. Но как я могу наслаждаться этим чувством, восхвалять его, когда за это приходится платить такую высокую цену?

Я сказала тебе, что чувствую себя виноватой, и это правда, но она переплетена со многими другими чувствами, и я просто не могу отделить вину от радости и желания. Каждый раз, когда я думаю, что пришла к какому-то решению: сказать тебе, что мы должны следовать твоим обетам и выбору, или сказать тебе, что мы должны найти способ, любой способ, чтобы продолжать видеть друг друга, я меняю свое мнение.

Беспокойство – это грех, даже я знаю об этом. Но я – не просто полевая лилия. Я лилия, которую сорвали и положили к твоим ногам. Когда речь заходит о тебе, я становлюсь неприкаянной и беспомощной, и в твоей власти обеспечить меня солнечным светом и водой. И мне даже не позволено принадлежать тебе. Как я могу не беспокоиться?

Прошлой ночью я безумно хотела ответить на твое сообщение, но не знала, что сказать, как уместить свои мысли в двух-трех связных предложениях. Я хотела прийти к тебе домой и поговорить, но понимала, что, сделав это, не смогу сдержаться и не прикоснуться к тебе, не трахнуться с тобой, и я не хотела еще больше усложнять ситуацию.

Но потом я продолжала смотреть на твое сообщение, задаваясь вопросом, что именно ты думал обо мне? Думал ли ты о том, что я чувствовала, когда был внутри меня, о том, как я извивалась под тобой? Мне стало интересно, вспоминаешь ли ты нас на своей кухне, когда мы наблюдали за тем, как ты толкался в меня.

И вот мое последнее покаяние. Я встала на колени на полу в своей спальне, как будто собиралась помолиться, но вместо молитвы раздвинула ноги и трахала себя пальцами, представляя, что это ты.

И, когда кончила, я молилась Богу, чтобы ты мог услышать, как я выкрикиваю твое имя.

XV

Люди могли бы осудить меня за то, как участилось мое дыхание, за то, как я сжимал член через брюки. Но образ Поппи на коленях, с закрытыми глазами и мыслями обо мне, в то время как ее пальцы играют с этой прекрасной киской, был слишком ярким, чтобы сопротивляться.

– Поппи, – сказал я, расстегивая ремень, – расскажи мне больше.

Я знал, что она могла слышать, как я расстегиваю ремень, опускаю вниз молнию. Ее дыхание участилось, а затем она судорожно выдохнула.

– Одной рукой я ласкала грудь, – прошептала она, – а другой потирала клитор. Я так сильно хотела твой член, Тайлер, только о нем и могла думать: как он растягивает меня, как ты проводишь им по тому идеальному местечку каждый раз, когда толкаешься в меня.

Все еще прижимаясь к стенке кабинки, я вытащил член из боксеров и обхватил его, медленно двигая рукой вверх-вниз.

– О чем ты думала, когда кончила? – спросил я. Боже, я хотел, чтобы ее мысли были пошлыми. Хотел, чтобы они были возмутительно развратными.

И Поппи не разочаровала.

– Я думала о том, как ты имеешь меня в задницу, одновременно трахая пальцами киску, вытаскиваешь член и кончаешь мне на спину.

Дерьмо, до этого я был возбужден до предела, но теперь мой стояк был тверже камня. Кого я обманывал? Мне нужно было трахнуть Поппи снова, и я собирался сделать это прямо здесь, в церкви, в середине дня.

– В мой кабинет, – прорычал я сквозь зубы. – Сейчас же.

Она поспешно выскользнула из исповедальной кабинки, и я последовал за ней, заправив член в брюки, но не потрудившись застегнуть молнию. Как только мы оказались в кабинете, я закрыл дверь на ключ, и мы бросились друг к другу.

Мы были подобны двум столкнувшимся грозовым тучам, которые немедленно соединились в единое целое. Слияние рук, губ и зубов, смесь покусываний, поцелуев и стонов. Я подтолкнул ее назад, намереваясь разложить на рабочем столе, но мы запутались, начали падать на пол, и я обхватил ее руками, пытаясь защитить.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спросил я.

– Да, – нетерпеливо ответила она, хватая меня за воротник, чтобы притянуть обратно к своим губам. Ее поцелуи доводили меня до исступления, мягкость рта вторила шелковому жару под юбкой.

– Я должен трахнуть тебя, – пробормотал я между поцелуями. Это была констатация факта. Предупреждение. Я скользнул рукой вниз и обнаружил, что она снова без нижнего белья.

– Бесстыдница, – выругался я. – Чертова развратница.

Поппи выгнулась под моим прикосновением, приподнимая бедра и предоставляя моим пальцам лучший доступ. Я поцеловал ее в шею и запихнул два пальца во влагалище. Она уже была такой мокрой, и мое грубое обращение с ней, казалось, возбуждало ее еще больше, потому что, комкая мою рубашку в кулаках, Поппи тяжело дышала, а я продолжил атаку, отвратительные непристойности срывались с моих губ: «динамщица», «шлюха» и «ты хочешь этого, ты ведь знаешь, что хочешь этого».

Она застонала, мои слова дразнили ее сильнее, чем ласки моих пальцев, и какая-то часть меня испытывала стыд от того, насколько сильно возбуждало то, что я говорил ей эти унизительные вещи, ну а другая – велела первой заткнуться на хрен и просто действовать.

Я накрыл ее рот своим, стянул боксеры, чтобы освободить член, а затем слепо толкнулся вперед, погружаясь в нее одним грубым движением.

Она обвила ногами мою талию, а руками – шею, ее обжигающий рот был повсюду, и я как будто держал в руках оголенные провода под напряжением – то, как она двигалась и извивалась подо мной, когда я вколачивался в нее, позволяя всем сомнениям, ревности и страху овладеть собой. Я собирался трахать ее до тех пор, пока она не почувствует, что принадлежит мне, пока не поймет, что не может от меня уйти, и пока сам не осознаю, что не могу отказаться от нее.

Каждый толчок подводил меня все ближе к разрядке, но одна мысль не давала покоя, и я навалился на нее всем телом и надавил на клитор, чувствуя, как ее мышцы напрягаются и сокращаются вокруг меня. Она была близка.

– Позволь мне взять твою задницу, Поппи, – взмолился я, проведя кончиком носа по линии ее подбородка и заставив ее вздрогнуть. – Я хочу трахнуть тебя туда.

– О боже, – прошептала она. – Да, пожалуйста.

Не было времени все хорошенько продумать, даже подумать о том, чтобы перебраться в более подходящее место. Всего в нескольких шагах от меня было кое-что, что могло бы сработать, и я не собирался тратить время на поиски чего-то еще.

Я отстранился от нее и поднялся на ноги, член был настолько твердым, что причинял боль.

– Не двигайся, – приказал я и снова натянул боксеры, чтобы добраться до маленького шкафчика в задней части церкви, где мы хранили наши освященные масла.

Руки дрожали, когда я открыл дверцу. Эти масла были освящены моим епископом в страстную неделю, их использовали только для таких таинств, как крещение, миропомазание и соборование больных. Я выбрал стеклянный флакон с маслом миро и вернулся к Поппи, старательно избегая смотреть на распятие и табернакль.

Она так и лежала на полу: с задранной вокруг талии юбкой и раскрасневшимися щеками. Снова заперев дверь на замок, я встал над Поппи и потянул за свой воротник, пытаясь его снять.

– Нет, – сказала она, ее зрачки были огромными темными омутами страсти. – Оставь его.

Член дернулся от ее просьбы. Порочная девчонка.

– Ты станешь моей погибелью, – сказал я ей, опускаясь на колени. Я перевернул Поппи на живот так, чтобы ее восхитительная попка была обращена ко мне и чтобы она могла положить голову на руки, если понадобится.

Я откупорил флакон и капнул немного масла на кончик пальца, затем обвел ее анус. Поппи дрожала от моих прикосновений, непроизвольно напрягаясь каждый раз, когда я касался ее там. Но киска тоже трепетала, и я наблюдал, как Поппи начала прижиматься бедрами в пол, пытаясь хоть немного облегчить боль, нарастающую в клиторе.

Я добавил еще масла на свои пальцы и начал ласкать и слегка надавливать на ее дырочку, массируя и расслабляя ее. Запах ароматного масла – древнего церковного благовония – наполнил комнату.

– Ты знаешь, что это такое, Поппи? – спросил я.

Она замотала головой, опустив ее на руки.

– Это освященное масло. Оно используется для крещений и рукоположений. Им даже помазывают стены церкви при строительстве. – Я провел рукой по гладкому упругому изгибу ее спины, чувствуя, как она вздыхает от моего прикосновения, и в этот момент скользнул пальцем внутрь.

Она ахнула.

– Я помазываю тебя, – объяснил я. – Освящаю тебя изнутри. Ты чувствуешь это? Это мой палец трахает твою задницу. И всего через минуту его заменит член. Мой член будет освящать тебя. Нет, не прикасайся к себе, любимая. Мы ведь собираемся кончить вместе.

Я взял ее руку, которой она скользнула себе под живот, и завел ей за голову, продолжая растягивать ее попку смазанным маслом пальцем. Ее задний проход был таким чертовски узким, и одна мысль о том, что член погрузится туда в считаные минуты, превращала меня в безумца.

Я не мог больше ждать. Налив изрядное количество масла на ладонь, я провел ею по члену. Открывшийся передо мной вид и моя собственная сильная и скользкая рука подталкивали меня все ближе к краю.

– Тайлер, – сказала Поппи, оглянувшись на меня, – я занималась этим прежде, но никогда с таким размером, как у тебя. – Она выглядела немного обеспокоенной, но в то же время по-прежнему прижималась к полу, отчаянно желая быть оттраханной.

Я хотел сказать ей, что буду нежен с ее задницей, но при этом не хотел давать обещание, которое вряд ли мог сдержать (потому что, черт возьми, я едва мог держать себя в руках, просто глядя на нее). Поэтому просто попросил:

– Скажи мне остановиться, и я тут же прекращу, хорошо?

Она кивнула и опустила голову на руки, приподняв бедра мне навстречу. Я наклонился, одной рукой направляя член к ее входу, а другой потянулся к маслу, наливая его на ее задницу и на член, пока мы оба не стали чертовски скользкими.

Я отставил флакон в сторону, а затем начал поглаживать ее по спине, надавливая на ее упругую дырочку, чувствуя, как она постепенно открывается мне, медленно впуская меня.

Я упорно толкался вперед, а потом наконец головка члена преодолела первоначальное сопротивление, и я внезапно оказался внутри, задница Поппи опалила меня настолько тугим жаром, какого я не испытывал никогда раньше, даже с другими подружками, с которыми занимался подобным. Я опустил голову и сделал несколько глубоких вдохов, считая до десяти, потому что не знал, удастся ли мне сдержаться и не кончить раньше времени, или я потерплю неудачу, не успев должным образом насладиться ею.

Я слегка толкнулся вперед.

– О, мой ягненок, будет тесновато, – предупредил я.

Так оно и было.

Как только я погрузился в ее тугой канал на всю длину члена, я остановился, дав ей возможность привыкнуть к моему размеру. Поппи тяжело дышала, потом резко втянула воздух, издав стон, когда я нашел клитор и принялся за него. Какое-то время я не двигался, просто позволяя ей почувствовать, как наполняю ее, и одновременно подводил ее к краю, чтобы мы вместе воспарили ввысь.

Я хотел спросить, готова ли она к большему, но знал, что ее раздражал хороший парень Тайлер, всегда спрашивающий разрешения, поэтому начал медленно двигаться, в любой момент ожидая от нее сигнала, что ей нужно время или что мне нужно остановиться.

Я приподнял ее бедра, заставляя встать на четвереньки. Остановился.

Я выпрямился, продолжая ласкать клитор. Остановился.

Я вышел всего на дюйм, затем толкнулся вперед опять на дюйм. Остановился.

И постепенно, когда она привыкла, ее желание взяло верх, Поппи начала толкаться мне навстречу, как ненасытный котенок, коим и была, и протестующе хныкать всякий раз, когда моя рука покидала клитор. С каждым толчком я давал ей все больше и наконец стал выходить, оставляя только головку, затем скользить обратно на всю длину, по-прежнему неторопливо и даже размеренно, но понемногу увеличивая темп.

Все это время я поглаживал ее ноги и спину, ласкал клитор, повторял ей, какая она хорошая девочка, маленькая шлюшка, позволившая мне трахнуть ее сладкую попку. Моя собственная покорная шлюшка, которая принадлежала мне, не так ли? Она только и хотела, чтобы я был внутри нее, и жаждала моего члена, моих пальцев и моего рта.

Поппи кивала в ответ на мои слова, соглашаясь со всем, и дрожала, пока я трахал ее. Ее тело было покрыто испариной, и она дрожала, как будто ее лихорадило. Я намеревался как можно дольше не давать ей кончить, но ее вид сводил меня с ума, я был одержим мыслью о том, что она кончит с членом в ее тугой попке. Поэтому наконец сосредоточился на клиторе, надавливая на него подушечкой большого пальца, обводя его быстрыми и почти болезненными кругами, так, как ей нравилось.

В считаные секунды она закричала, прижимая задницу к моим бедрам так, что я погрузился в нее по самые яйца. Ее пальцы царапали ковер, а из горла вырывались бессловесные стоны.

Я наблюдал, как она распадается на части, старательно вылепленная и собранная вместе оболочка Поппи Дэнфорт рассыпается на мелкие кусочки, как строительные леса, превращаясь в дрожащее, беспомощное создание, состоящее из одного лишь желания. А затем она выдавила одно слово, и все, я пропал. Оказался потерян для своего контроля, обетов, для всего, кроме необходимости пометить эту женщину самым примитивным и низменным из возможных способов.

Одно слово: «Твоя».

Теперь я вел себя грубо, с силой сжимал ее бедра и вколачивался в нее, издавая хриплые стоны и преследуя свое освобождение, пока Поппи задыхалась от отголосков собственного оргазма. Ее задница была чертовски скользкой и очень тугой, пока снова и снова продолжала сжимать мой ствол. А затем меня будто накрыла приливная волна тьмы, клокочущая и рычащая, всплеск настоящего безумия, она прокатилась по позвоночнику к яйцам, и, мать твою, я взорвался, начав кончать так сильно, что в глазах помутилось, и мне показалось, что в любую секунду я могу потерять сознание или просто продолжу бесконечно долго изливаться в нее.

В самый последний момент я выскользнул из нее, чтобы наблюдать, как моя сперма окрашивает ее задницу и спину напоминающими дождь капельками и ручейками, они стекали по изгибам ее спины и бедер и собирались в сладких складочках ее входа.

Когда мое зрение прояснилось, а чувства вернулись, я смог восхититься своим творением – задыхающейся, дрожащей женщиной, помеченной мной.

Поппи снова растянулась на животе, ее движения выглядели изящными и эротичными.

– Вытри меня, – велела она, словно маленькая королева, которой и была, я поспешил повиноваться. Я вытер ее влажным полотенцем и, продолжая удерживать на полу, начал массировать бедра, спину и руки, шепча самые милые слова, какие только мог придумать на латыни и греческом, и цитировал «Песнь песней», покрывая поцелуями каждый дюйм ее кожи.

И по тому, как она улыбалась сама себе, как время от времени закрывала глаза, словно сдерживая слезы, я мог сказать, что Стерлинг никогда такого не делал. Он никогда не проявлял заботу о ней после секса, никогда не обнимал ее, не хвалил и не вознаграждал.

Я даже не пытался скрыть свой триумф по этому поводу.

А потом, после того как она привела себя в порядок, мы сели с ней и поработали над нашим проектом по сбору средств. Она помогла мне подготовиться ко встрече мужской группы, а сама пошла к Милли домой, на встречу женской. И все это время я ощущал запах церковных благовоний на ее и своей коже. И ничего, кроме близости этой женщины рядом со мной каждую минуту каждого дня, не могло унять ненасытный голод внизу моего живота.

Или, что еще опаснее, утолить голод в моем сердце.

XVI

Что-то изменилось для меня в тот день, – и это, как я осознал, менялось уже некоторое время. Было похоже на то чувство, которое я испытывал в детстве, когда после нескольких часов катания на роликовых коньках снимал их, и мои ноги, казалось, становились невероятно легкими, почти невесомыми. Или, возможно, как то чувство, когда мы с отцом и Райаном ходили в поход и, наконец найдя место для лагеря, сбрасывали свое снаряжение на землю. Тогда я ощущал такую легкость, что мог поклясться, будто парил в нескольких дюймах над землей.

Я не мог дать название подобному чувству, но это была некая беспечность и душевный подъем, и имело какое-то отношение к Лиззи. Наверное, оно было связано с тем, что я поделился с Поппи своей болью и скорбью из-за смерти сестры, с теми словами, которые она прошептала: «Это из-за Лиззи ты боишься полностью расслабиться со мной?»

Сейчас, сжимая в своей ладони четки Лиззи, я осознал, что именно моя сестра стала причиной многих событий. Она была причиной всему. Ее смерть стала бременем, которое я взвалил на себя, злом, за которое должен был отомстить. Но что, если я мог это изменить? Что, если я мог обменять месть на любовь? В конце концов, именно это были призваны делать христиане – выбирать любовь превыше всего остального.

Любовь. Это слово было бомбой. Неразорвавшейся бомбой, застрявшей в моей груди.

В тот вечер я послал Поппи сообщение: «Ты не спишь?».

Пара мгновений: «Нет».

Мой ответ последовал незамедлительно: «Могу я прийти? У меня есть для тебя подарок».

«Ну, я собиралась сказать “нет”, но раз я знаю о подарке… приходи;)»

Натянув темную футболку и джинсы, я осторожно и тихо пересек парк. Было уже поздно, а парк располагался в природной лесистой низине, скрытой от посторонних глаз, но я все равно нервничал, поэтому стремительно шагал по тропинке, затем решил срезать сквозь заросли сорняков, чтобы добраться до калитки Поппи. Я открыл ее, вздрогнув от скрипа ржавой задвижки, а затем подошел к двери, постучав костяшками пальцев по стеклу.

Поппи открыла дверь, и, черт возьми, ее лицо озарила самая прекрасная улыбка, какую я только видел.

– Ничего себе, – воскликнула она. – Ты здесь. Как настоящий человек.

– А ты сомневалась, что я был настоящим раньше?

Она покачала головой, отступив в сторону, чтобы я мог войти, и закрыла за мной дверь.

– Я никогда не встречалась с кем-то, кто не мог бы за мной ухаживать в открытую. И почти убедила себя, что ты существуешь только внутри церковных стен.

– Ухаживать? – Мой голос прозвучал слишком радостно, чересчур взволнованно. Я откашлялся. – Я имею в виду: мы встречаемся?

– Не знаю, чем ты считаешь жесткий трах в задницу, отец Белл, но я называю это именно так.

Внезапно я ощутил вспышку страха, от которого у меня засосало под ложечкой. Я шагнул к Поппи, схватил ее за руку и притянул к себе, чтобы посмотреть ей в глаза.

– У тебя там болит? – обеспокоенно спросил я.

Поппи счастливо улыбнулась.

– Только в хорошем смысле. – Она приподнялась на цыпочки, чмокнула меня в подбородок и направилась в кухню. – Выпить хочешь? Дай угадаю… «Космо»? Нет… Гранатовый «Мартини».

– Ха-ха. Виски… Неважно, ирландский или шотландский. Но неразбавленный.

Она указала в сторону гостиной, и я, пользуясь возможностью, решил осмотреть ее дом. Она все еще не разобрала большинство коробок после переезда, и банки из-под краски так и стояли на полу. Несмотря на довольно хорошую мебель и со вкусом подобранные картины, прислоненные к стене, было совершенно очевидно, что Поппи не проявляла особого интереса к домоводству.

Стопки книг стояли у стены в ожидании постоянного пристанища, и я провел пальцами вниз по выпуклым корешкам книжной башни, откровенно радуясь и в то же время втайне завидуя тому, насколько начитанной была эта женщина. Конечно, тут были знакомые всем Остин, Бронте и Уортон, но наряду с ними я никак не ожидал увидеть Джозефа Кэмпбелла, Дэвида Хьюма и Мишеля Фуко. Я листал «Так говорил Заратустра» (я невзлюбил этот роман еще со времен моей магистратуры по теологии и уроков истории), когда в комнату вошла Поппи с напитками.

Наши пальцы соприкоснулись, когда я взял свой стакан с виски, а затем поставил оба напитка на стол, потому что хотел поцеловать Поппи. Я мечтал скользнуть руками вверх по ее тонкой шее и обхватить лицо, поцеловать прекрасные губы. Я хотел подтолкнуть ее к дивану, чтобы уложить на спину и медленно раздеть.

Но я пришел сюда не для того, чтобы трахнуть ее (ну, не только для этого), поэтому ограничился поцелуем, а затем отстранился и поднял свой напиток. Поппи выглядела немного ошеломленной после поцелуя, мечтательная улыбка играла на губах, когда она сделала глоток из коктейльного бокала, а затем она заявила, что собирается принести нам что-нибудь перекусить.

Я продолжил медленно осматривать гостиную, чувствуя себя расслабленным и умиротворенным. «Я поступаю правильно». Это могло бы стать новым началом для нас, для меня. Нечто официальное, чтобы обозначить наши отношения, – ведь именно так исполняются обряды? Нечто осязаемое для выражения непостижимого. Подарок, который выразил бы Поппи, что она значит для меня, что «мы» значит для меня; показал бы ей необычную, но в то же время божественную трансформацию, которая происходит в моей жизни благодаря ей.

Дом был небольшим, но недавно отремонтированным, с гладкими деревянными полами и оригинальным большим камином с крупными чистыми линиями в отделке. У окна стоял широкий деревянный стол с ноутбуком, принтером и сканом, а также аккуратными стопками папок и небольшой деревянной подставкой, наполненной дорогими на вид ручками, – все это являлось единственным намеком на ее намерение распаковать вещи и остаться.

Рядом со столом в открытой картонной коробке лежали ее дипломы в рамках, забытые и погребенные среди других ненужных офисных предметов: наполовину использованных блоков со стикерами и открытых коробок с конвертами.

Дартмутский колледж – бакалавр экономики, диплом с отличием.

Высшая школа бизнеса Така Дартмутского колледжа – магистр делового администрирования, диплом с отличием.

И еще один диплом, который я совершенно не ожидал увидеть, – Канзасский университет – бакалавр изящных искусств, танцы. Он был датирован этой весной.

Я поднял его, когда Поппи вернулась с разделочной доской, на которой был разложен сыр и ломтики груши.

– У тебя есть еще одна степень?

Она покраснела и поставила поднос на кофейный столик.

– После переезда сюда у меня было много свободного времени, и как только я начала хорошо зарабатывать в клубе, решила потратить эти деньги с пользой. На этот раз моих родителей не было рядом, чтобы запретить мне получить диплом по танцам, так что я просто сделала это. Мне удалось получить его за три года вместо четырех.

Я подошел к ней.

– Ты когда-нибудь станцуешь для меня?

– Я могла бы сделать это сейчас, – сказала Поппи, положив руку мне на грудь и толкнув меня на диван. Она села на меня сверху, и мой член незамедлительно проявил интерес. Но ее бедро прижалось к карману моих брюк, и я вспомнил, зачем пришел сюда в первую очередь.

Я обхватил ее одной рукой за талию, заставив замереть на месте, и достал из кармана маленький сверток, завернутый в бумажную салфетку.

Она наклонила голову, когда я протянул ей его, и радостно поинтересовалась:

– Это мой подарок?

– Да… – Я не знал, как объяснить, что было внутри. – Он не новый, – неуверенно закончил я.

Поппи развернула его, уставившись на нефритовые четки, завернутые в бумажную салфетку. Она не спеша вытащила их, серебряный крестик кружился в тусклом свете.

– Они прекрасны, – прошептала она.

– У каждого должны быть хорошие четки. По крайней мере, так всегда говорила моя бабушка. – Я положил руки на бедра Поппи, чтобы смотреть куда угодно, только не на четки. – Они принадлежали Лиззи.

Я почувствовал, как ее тело напряглось на моих коленях.

– Тайлер, – осторожно произнесла она, – я не могу их принять.

Она попыталась вернуть подарок обратно, но я поймал ее руку и сжал пальцы вокруг четок.

– После смерти Лиззи никто не захотел оставить что-нибудь из ее вещей, напоминавших о том, что она пережила в церкви. Мой отец выбросил все: ее Библию, молитвенные карточки, свечи. – Я вздрогнул, вспомнив его бешеную ярость, когда он узнал, что я достал из мусорного ведра ее четки. – Но мне хотелось сохранить хоть что-то от нее. Я хотел сохранить в своей памяти все аспекты ее жизни.

– Разве ты этого больше не хочешь?

– Разумеется хочу, но после того ночного разговора… я понял, что должен отпустить ее. И когда я думаю о ней – ну, я знаю, что она полюбила бы тебя. – Я встретился с девушкой взглядом. – Она полюбила бы тебя так же, как люблю я.

Губы Поппи приоткрылись, в ее широко распахнутых глазах читались надежда и страх, но, прежде чем она успела ответить, я взял ее пальцы в свои и произнес:

– Позволь мне научить тебя, как ими пользоваться.

Да, я был трусом. Я боялся, что она не скажет, что любит меня, и в то же время страшился ее любовного признания. Я испугался ощутимой связи между нами, которая обвила и соединила наши сердца невидимой нитью.

Поппи смотрела мне прямо в глаза, пока я перемещал ее руку со лба к сердцу, а затем к каждому плечу.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – сказал я за нее. А потом положил ее пальцы на распятие. – Теперь мы прочтем молитву апостольскому символу веры…

Мы молились вместе, она сидела у меня на коленях и тихонько повторяла за мной, наши пальцы вместе перебирали четки, и где-то во время чтения десятой части молитвы я осознал, насколько возбужденным был, когда ее соски просвечивали сквозь мягкую струящуюся ткань майки. Я обратил внимание на ее большие карие глаза, длинные волнистые волосы и пытливый ум, сквозивший в каждом ее выражении.

«Это любовь, – думал я ошеломленно и мечтательно. – Вот на что похоже возложение креста. Вот на что похоже начало новой жизни… на Поппи Дэнфорт».

И когда я произносил нараспев последние слова молитвы, я почти забыл, кому молюсь.

«Славься, Царица… отрада и надежда наша».

Позже той ночью, когда я двигался над ней и входил в нее, эти слова крутились у меня в голове, слова, навечно связанные с Поппи, с яркостью ее ума и раем ее тела.

Святая. Царица. Отрада.

Надежда.

XVII

– Джордан.

Священник, стоявший впереди меня на коленях, не прекратил молиться и даже не повернулся ко мне лицом. Он продолжал неторопливо бормотать себе под нос тем же размеренным голосом, а я знал Джордана достаточно хорошо, чтобы понять, что это был вежливый способ послать меня к черту, пока он не закончит.

Я сел на скамью позади него.

Джордан был единственным из лично знакомых мне священников, который все еще совершал дневное богослужение – практика настолько монашеская, что почти вышла из употребления, и это, вероятно, было одной из причин, по которой она ему понравилась. Он, как и я, любил старинные вещи, но его увлечение выходило за рамки простых книг и случайных духовных встреч. Он жил как средневековый монах, почти полностью посвятив свою жизнь молитве и церковным обрядам. Именно эта загадочная, неземная натура привлекала такое большое количество молодежи в его приход. За последние три года именно его присутствие вдохнуло новую жизнь в эту старую церковь в центре города. Ее едва не закрыли, но он превратил ее в нечто процветающее и живое.

Джордан закончил свои молитвы, осенил себя крестным знамением, встал с намеренной медлительностью и повернулся ко мне.

– Отец Белл, – официально произнес он.

Я сдержался, чтобы не закатить глаза. Он всегда был таким – отчужденным и напряженным. Даже в тот единственный раз, когда случайно выпил лишнего на барбекю в семинарии и его рвало всю ночь, а мне пришлось с ним нянчиться. Но то, что казалось высокомерием или неприветливостью, на самом деле было всего лишь признаком его яркого внутреннего мира, неизменной атмосферы святости и богодуховности, в которой он жил, атмосферы настолько ощутимой для него, что он не понимал, почему другие люди не чувствуют этого так, как он.

– Отец Брейди, – ответил я.

– Полагаю, ты здесь для исповеди?

– Да.

Я встал, и он окинул меня взглядом с головы до ног. Последовала долгая пауза, в течение которой выражение его лица из растерянного превратилось в печальное, а затем сменилось непроницаемым.

– Не сегодня, – наконец сказал он, а затем повернулся и направился к своему кабинету.

Я находился в растерянности.

– Не сегодня? В смысле, никакой исповеди сегодня? Ты занят или что-то еще?

– Нет, я не занят, – ответил он, продолжая идти.

Я нахмурился. А законно ли вообще по церковным уставам было отказать кому-либо в исповеди? Я был уверен, что это не так.

– Эй, подожди, – окликнул я.

Джордан не остановился. Он даже не потрудился обернуться, чтобы показать, что услышал мои слова, или удостовериться, что я побежал за ним.

Мы вошли в маленький коридор, вдоль которого тянулись двери, и, только последовав за ним в его кабинет, я понял, что дело вовсе не в его обычной сдержанности. Отец Джордан Брейди был расстроен.

Когда я приехал, он определенно таким не был.

– Чувак, – сказал я, закрывая за собой дверь его кабинета, – какого хрена?

Он сел за стол, ранний послеполуденный свет окрасил его светлые волосы в золотистый оттенок. Джордан был симпатичным малым, обычно парней с такими волосами и здоровым цветом лица можно увидеть только в рекламе Calvin Klein. Кроме того, он был в хорошей форме, мы и сдружились с ним на первом семестре нашей программы по богословию, потому что постоянно сталкивались друг с другом в спортивном зале. В итоге следующие два года мы жили в одной квартире, и я был почти уверен, что мог считаться самым близким его другом.

Вот почему я отказывался сдаваться.

Не поднимая глаз, Джордан включил ноутбук.

– Приходи позже, отец Белл. Не сегодня.

– Церковный закон гласит, что ты обязан выслушать мою исповедь.

– Церковный закон – это еще не всё.

Это меня удивило. Джордан не нарушал правил, своей строгостью и категоричностью он напоминал жуткого убийцу из «Кода да Винчи».

Я сел в кресло напротив его стола и скрестил руки на груди.

– Я не уйду, пока ты не объяснишь, по какой именно причине не хочешь услышать мою исповедь.

– Я не против, если ты останешься, – спокойно ответил он.

– Джордан.

Он поджал губы, как будто спорил сам с собой, а затем наконец пристально посмотрел на меня. В его карих глазах отразилось беспокойство.

– Как ее зовут, Тайлер?

Холодок ужаса пробежал по позвоночнику. Неужели нас кто-то видел? Неужели кто-то понял, что происходит, и доложил Джордану?

– Джордан, я…

– Не утруждай себя ложью, – перебил он, и это прозвучало не с отвращением, а, скорее, с некой напряженностью, от которой мне стало не по себе. Даже его гнев никогда не вызывал такой реакции.

– Ты позволишь мне исповедаться? – потребовал я.

– Нет.

– Почему, черт возьми, нет?

– Потому что, – облокотившись на стол, сказал Джордан и подался вперед, – ты не готов остановиться. Ты не готов отказаться от нее и пока этого не сделаешь, мне нет смысла отпускать тебе грехи.

Я откинулся на спинку стула. Он был прав. Я не был готов отказаться от Поппи. Я не хотел останавливаться. Тогда зачем я пришел сюда? Думал ли я, что Джордан прочитает надо мной какую-то особую молитву, которая решит все мои проблемы? Неужели я полагал, что, сделав это для проформы, изменю желания моего сердца?

– Как ты узнал? – спросил я, опустив взгляд на свои ноги и моля Бога, чтобы никто не видел нас с Поппи вместе.

– Господь мне сказал. Когда ты вошел, – просто ответил Джордан. И это прозвучало так невозмутимо, как будто мы обсуждали купленную им одежду. – Так же, как Он говорит мне сейчас, что ты еще не готов положить этому конец. Ты пока не готов покаяться.

– Господь тебе сказал, – повторил я.

– Да, – повторил он, кивнув головой.

Это звучало безумно. Но я поверил ему. Если бы Джордан сказал мне, что он точно знает, сколько ангелов может поместиться на булавочной головке, я бы и в этом ему поверил. Он был таким человеком: одной ногой в нашем мире, другой – в другом. И я через многое с ним прошел за годы нашей дружбы, поэтому знал, что он действительно способен видеть и чувствовать то, чего не могут другие.

И меня не очень волновало, что я сам не относился к их числу.

– Ты нарушил свои обеты, – сказал он тихо.

– Об этом тебе тоже Бог рассказал? – спросил я, не потрудившись скрыть горечь в голосе.

– Нет. Но я вижу это в тебе. Ты несешь одинаковое бремя вины и радости.

Да, этим он примерно выразил всю суть происходящего.

Я закрыл лицо руками, не оттого что меня переполняли эмоции, я был буквально ошеломлен всем происходящим, смущен своей слабостью перед мужчиной, который никогда бы не поддался никакому искушению.

– Ты меня ненавидишь? – пробормотал я в руки.

– Ты же знаешь, что нет. Как и Господь. И ты знаешь, что я не скажу епископу.

– Не скажешь?

Он покачал головой.

– Не думаю, что Бог хочет этого прямо сейчас.

Я поднял голову, все еще испытывая потрясение.

– Так что же мне делать?

Во взгляде Джордана читалось что-то, похожее на жалость.

– Возвращайся, когда будешь готов покаяться, – ответил он. – А пока будь чрезвычайно осторожен.

«Осторожен».

«Чрезвычайно осторожен».

Эти слова не выходили у меня из головы, когда я навещал родителей, когда мыл посуду после ужина в их раковине, когда возвращался домой в темноте. Когда я пробирался через парк, чтобы снова трахнуть Поппи.

Прямо сейчас во мне не было ничего осторожного.

XVIII

«Осторожен».

Неделей позже я лежал в постели Поппи, уставившись в потолок. Она прижалась ко мне, ее голова покоилась на моей руке, а дыхание было медленным и ровным. Я не мог уснуть и лежал, наблюдая за ней, после того как мы занимались любовью. Наблюдал, как мягкие черты ее лица расслабляются после экстаза, и чувствовал только блаженное удовлетворение. Но теперь, спустя несколько часов, пока она спала, эта удовлетворенность сменилась тревожным сомнением.

Последнее время было похоже на сон или сказку. В течения дня я занимался обычными благодеяниями священника, а мои ночи были наполнены вздохами, стонами и первобытным танцем влажных тел.

Ночью мы могли притворяться. Могли выпить и посмотреть Netflix, могли потрахаться и вместе принять душ после этого (а потом снова потрахаться). Мы могли задремать рядом друг с другом, а затем незаметно провалиться в сон. Мы могли делать вид, что являемся обычной парой, которая встречается всего несколько недель, но при этом нам ничто не мешало обсуждать такие привычные для парочек темы, как знакомство с родителями друг друга или где мы проведем День благодарения.

Но мы остро и болезненно осознавали собственное притворство и самообман. Мы притворялись, поскольку смотреть правде в глаза – что этот рай так или иначе закончится, было намного хуже.

Что, если этому не нужно было заканчиваться? Что, если бы назавтра я позвонил епископу и сказал ему, что хочу уйти? Хочу, чтобы меня лишили сана, и я снова стал обычным человеком?

Секуляризация. Так это называется. От позднелатинского laicus, означающего «не принадлежащий священству». То есть стать мирянином.

Что, если через несколько месяцев я мог бы встать на колени перед Поппи и предложить ей нечто большее, чем оргазм, предложить ей свою руку и сердце?

Я закрыл глаза, отгораживаясь от реального мира, и позволил себе то, чего не разрешал раньше, – представить наше будущее: только она и я, и дом где-нибудь, и маленькие детишки Белл, путающиеся под ногами. Я последовал бы за ней хоть на край света. Если бы она захотела работать в Нью-Йорке, Лондоне или Токио либо остаться в Канзас-Сити, я бы поехал с ней. Я, подобно Рут, заботившейся о своей свекрови Наоми, готов был жить жизнью, о которой мечтала Поппи, и, куда бы она ни захотела поехать, мы создали бы там свой дом. Проводили бы там наши часы вместе, трахаясь и любя друг друга. Когда-нибудь я смог бы наблюдать, как растет мой ребенок в ее животе.

Но чем бы я занимался? У меня имелось две степени, обе в равной степени бесполезные в реальном мире, бесполезные везде, кроме божьих храмов и храмов науки. Возможно, я мог бы преподавать теологию или языки. Я всегда хотел быть ученым, сидеть в какой-нибудь пыльной библиотеке, корпеть над пыльными книгами, выискивать забытые знания, как археолог выкапывает забытые жизни. Эта идея взволновала меня подобно дождю, она оставила в моих мыслях капли и брызги возможностей. Новые города, новые университеты… В голове сам собой сложился список мест, где предлагались лучшие программы по классическим языкам и теологии, – должен был быть способ, чтобы объединить их воедино, возможно, подать заявку на докторскую программу или устроиться на работу внештатным…

Я открыл глаза, и этот приятный полет фантазий прекратился, а осознание всего, что мне пришлось бы оставить позади, опустилось на плечи тяжким грузом. Мне пришлось бы уехать из этого города, бросить Милли, молодежную и мужскую группы, всех прихожан, которых я так усердно пытался вернуть к Богу. Пришлось бы оставить блинные завтраки, кладовую для одежды и всю работу по борьбе с извращенцами в духовенстве. Отказаться от дара превращать хлеб в мясо, а вино – в кровь, от дара приоткрывать завесу, отделяющую этот мир от другого. Я бы оставил позади отца Белла, человека, которым стал, я был бы вынужден избавиться от его образа, как от омертвевшей плоти, и отрастить новую, с болезненно-розовой кожей.

У меня была жизнь, в которой я собирал себе сокровища на небесах, преодолевал себя, как бегун на дистанции, и я намеревался отказаться от этого… Ради чего? Я пытался отмахнуться от заученных наизусть стихов, которые назойливо кружили в голове, о том, что посеет человек, то и пожнет, о плотских похотях, восстающих против моей души. «Умертвите земные члены ваши».

Умертви мою любовь к Поппи.

Горло сжалось, а во рту пересохло. Я ощутил приступ тревоги, как будто кто-то приставил мне нож к горлу и потребовал, чтобы я сделал выбор прямо сейчас. Но как я мог выбрать, когда оба варианта давались такой ценой?

Потому что, если бы я выбрал свою нынешнюю жизнь, то потерял бы спящую рядом со мной женщину, ту, которая спорила о расовом и гендерном неравенстве в «Ходячих мертвецах», выдавала неожиданно пришедшие в голову малоизвестные цитаты, пила так, словно тонула, и с которой я испытывал несравненные оргазмы.

От этой мысли меня прошиб холодный пот.

Повернувшись к Поппи, я провел рукой по ее соблазнительным изгибам. Она немного пошевелилась, но не проснулась, лишь теснее ко мне прижалась, и у меня к горлу подкатил ком.

Я не мог ее потерять.

И не мог удержать.

Этот страх, этот особый вид паники не должен был возбуждать меня, но это произошло. Настолько сильно, что я был вынужден сжать член и пару раз провести вверх-вниз. Я был охвачен потребностью заклеймить свою девушку еще раз, похоронить себя в ней, как будто еще один оргазм мог каким-то образом повлиять на наше обреченное будущее.

Повернувшись к ней полностью, я скользнул рукой вниз, нашел эти нежные губки между ее ног и, раздвинув их, начал дразнить пальцами клитор и обводить кругами чувствительные розовые складочки ее входа. Поппи пошевелилась и счастливо вздохнула во сне, инстинктивно раздвинув ноги, чтобы предоставить мне лучший доступ. Ее глаза оставались закрытыми, а лицо – расслабленным. Она все еще находилась в забытье.

Я наклонился и обхватил губами сосок, нежно посасывая и обводя языком затвердевшую вершинку. Теперь Поппи извивалась, хотя по-прежнему не просыпалась, и, черт возьми, я больше не мог ждать. Я приподнял ее ногу и положил себе на бедро, расположившись над ее входом. Удерживая Поппи на месте, я толкнулся в нее, и сомнения, подобно занавеске на окне, которая загораживает солнечный свет, или как дверь, которая приглушает шум вечеринки, сразу же рассеялись. Они исчезли перед лицом нашей связи, перед ощущением ее тугого влагалища, сжимающего меня. Боже, я мог бы остаться в таком положении навсегда, даже не двигаясь, а просто находясь внутри нее, чувствуя, как она возбуждается и потягивается, как томная кошка, пока я крепко прижимал ее бедра к своим.

Наконец Поппи открыла глаза. Она выглядела сонной, но довольной.

– М-м-м, – промурлыкала она, сильнее обхватывая ногой мою талию. – Мне нравится вот так просыпаться.

– Мне тоже, – прохрипел я, убирая прядь волос с ее щеки.

Поппи положила руку мне на плечо и толкнула меня назад, перекатываясь вместе со мной так, что я оказался на спине, а она – сверху, и начала двигаться, медленно и лениво покачиваясь. Ее волосы были растрепанными после секса и сна, они спадали спутанными волнами на белые плечи и нежную грудь, а уличный фонарь отбрасывал через окно желтые блики, создавая на ее теле игру света и тени.

Временами Поппи была настолько красивой, что на нее было больно смотреть.

Заложив руки за голову, я откинулся назад и просто наблюдал за тем, как она использует меня для своего удовольствия, как начинает двигаться все быстрее, закрыв глаза и опираясь руками о мой живот. С этого ракурса я видел, как чувствительный бутон трется о мой пах, как наполняет и растягивает ее член, и, черт побери, я мог бы потерять это прямо сейчас, если бы не был осторожен.

– Вот так! Умница! – прошептал я. – Используй меня, чтобы кончить. Вот так. Ты сейчас такая охрененно сексуальная. Ну же, детка, давай. Кончи на мне.

Ее рот приоткрылся, и, словно зачарованный, я наблюдал за тем, как мышцы ее живота напряглись, она застонала и задрожала от накатившего на нее оргазма. В конце концов, поддавшись вперед, Поппи устроилась на моей груди.

Я крепко ее обнял, а затем перекатил нас, так что теперь она лежала на спине, а я навис над ней, затем опустил голову и стал посасывать ее шею. Я просунул руку под нее и нашел то, что хотел, – тугой маленький ободок позади ее киски.

Поппи вжалась в матрас, как будто пыталась отстраниться от моих прикосновений, но я не собирался позволять ей это, потому что у меня были планы на ее тугую дырочку, и они выходили далеко за пределы того, что мог сделать кончик пальца.

– Ты говоришь «нет»?

Она закусила губу и покачала головой.

– Не «нет» – «да».

– Тогда дай мне свою попку, – прорычал я ей на ухо, – чтобы мне не пришлось брать ее силой.

Она резко вдохнула, возбудив меня еще больше, а затем перестала пытаться сопротивляться моим прикосновениям.

– Там есть смазка, – выдохнула она. – На журнальном столике.

Не потрудившись выйти из нее, я просто навалился на Поппи своим весом, протянул руку к столику и схватил совершенно новый тюбик смазки.

– Похоже, ты подготовилась, ягненок.

– Либо это, либо достать свое собственное специально освященное масло, – полушутя и тяжело дыша, ответила она.

Я вышел из нее и, откинувшись на колени, раздвинул ее ноги шире. Затем не торопясь принялся растягивать ее тугую дырочку, постепенно добавляя больше смазки, а другой рукой ласкал клитор и обрабатывал пальцами обе ее дырочки. Когда Поппи начала неистово извиваться под моими пальцами, я решил, что она готова, и толкнулся в ее попку.

Я должен был остановиться, дать ей время привыкнуть, но, гонимый сомнениями и страхом, я задал бешеный ритм, потому что это единственное, что могло успокоить мои тревожные мысли. Она впилась пальцами в мою спину, а ее обжигающий жар стиснул мой член словно тиски.

– Тайлер, – выдохнула она.

– Ягненок, – произнес я, поднимаясь на колени и обхватывая руками ее бедра.

– Я сейчас снова кончу.

– Хорошо.

Я сам уже был почти на грани, вид ее покрытой мурашками и раскрасневшейся кожи, пока она ласкала клитор, вызывал у меня острую пульсацию в области паха.

– Ох, отлично, детка, – хрипло пробормотал я. – Ты такая хорошая девочка. Покажи мне, насколько сильно тебе это нравится.

Ее глаза встретились с моими.

– Трахни меня так, как будто ты хочешь, чтобы я принадлежала тебе.

Ее слова дернули за ту невидимую нить, которая связывала наши сердца, и я зажмурился. Я без труда мог бы трахнуть ее так, потому что действительно желал, чтобы она принадлежала мне – навсегда. Мы были знакомы всего шесть недель, но я мечтал провести с ней остаток своей жизни.

Я был таким дураком.

Я притянул Поппи ближе, толкаясь в ее тугую дырочку, и наблюдал, как она достигла пика, продолжая умолять заклеймить ее. Но как она не понимала, что уже принадлежит мне? Как и я – ей? Мы принадлежали друг другу, и, любуясь ее пульсирующей киской, я погрузился по самые яйца и излился в нее. В этот момент я понял, за последние полтора месяца все настолько запуталось, что ничего уже не исправить.

Придя в себя после оргазма, мы уставились друг на друга, и то утешение, которого мне удалось достигнуть, исчезло в одно мгновение. Я встал с кровати, чтобы взять теплое полотенце, а когда вернулся, Поппи задумчиво наблюдала за мной.

– Тайлер.

– Да? – Я сел на кровать и стал ее вытирать.

– Не знаю, как долго смогу выносить это.

Я замер.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю, – сказала она дрожащим голосом. – Я хочу быть с тобой. Хочу заявить на тебя права. Я люблю тебя, Тайлер, и то, что у нас нет будущего, убивает меня.

Я закончил ее вытирать, пока думал над ответом, и швырнул использованное полотенце на ближайший стул.

– Я не знаю, как выглядит будущее, – наконец произнес я. – Только знаю, что люблю тебя… Но я также люблю свою работу и свою жизнь. Поппи, то, что у меня здесь есть, – это больше, чем просто благотворительность или молитвы. Это моя жизнь. Я решил посвятить каждую минуту каждого дня этой жизни, служению моему Богу, и не знаю, смогу ли существовать без этого.

Мы оба избегали того факта, что последние несколько минут вряд ли были прожиты для Бога, что они были для нас и только для нас.

– Думаешь, я этого не знаю? – сев на кровати, спросила она. Поппи не потрудилась прикрыться простыней, и мне пришлось отвести взгляд от этих дерзких холмиков, чтобы сосредоточиться на ее словах. – Это все, о чем я думаю. Я не могу заставить тебя отказаться от этого – я вижу, что ты это любишь. Черт, за это я и люблю тебя. За твою страсть, щедрость и духовный мир, за то, что ты посвятил свою жизнь Богу. Но я боюсь, – и теперь на глазах у нее выступили слезы, – что вместо этого ты откажешься от меня.

– Нет, – прошептал я, – не поступай так с собой.

Но я не сказал ей того, что она хотела услышать. Я не знал, откажусь ли от нее или нет, потому что, хотя это убило бы меня, возможность разоблачения и потери всего, за что я боролся, тоже уничтожило бы меня.

Я заметил тот момент, когда Поппи осознала: я не собирался обещать ей, что мы останемся вместе, и, прежде чем смог сказать что-либо еще (не знаю, что, но хоть что-то), она снова легла, повернувшись ко мне спиной.

– Я настолько сильно хочу тебя, что одна мысль об этом причиняет боль. Но я не стану причиной, из-за которой ты потеряешь свою жизнь, – сказала она, ее голос звучал в моей голове словно колокол. – Не хочу быть твоим сожалением. Не уверена, что смогу это вынести… Смотреть на тебя и задаваться вопросом, возненавидел ли ты меня хоть немного за то, что я стала причиной твоей секуляризации.

Поппи даже знала правильное слово… она провела исследование. Это порадовало меня и в то же время опечалило.

– Я никогда не смог бы возненавидеть тебя.

– Правда? Даже если я заставлю тебя выбирать между мной и твоим Богом?

Черт, это было жестоко.

– Дело не только в этом, Поппи. Не делай этого.

Она глубоко вдохнула, как будто собиралась резко ответить, но затем, казалось, замерла. Вместо этого она произнесла:

– Тебе следует пойти домой. Скоро рассвет.

Ее напряженный голос убивал меня. Я хотел успокоить ее, обнять, трахнуть. Почему мы должны были говорить об этих ужасных вещах, когда могли продолжать притворяться?

– Поппи…

– Увидимся позже, Тайлер.

Ее тон был столь же категоричен, как любое стоп-слово. Меня вежливо послали.

Я шел по укутанному туманом парку, засунув руки в карманы и ссутулив плечи от прохладной сентябрьской ночи, пытаясь молиться, но вместо этого посылал вверх лишь обрывки мыслей.

«Она хочет полноценной жизни», – безмолвно сказал я Богу. Она мечтала выйти замуж, родить детей и жить в любви, такой же настоящей, как работа, семья и друзья, она хотела жизни, в которой ей не нужно было бы прятаться. И кто мог бы винить ее?

«Что мне делать?»

Бог не ответил. Вероятно, потому, что я нарушил свой священный обет служить Ему, осквернил Его церковь всевозможными способами и совершил множество грехов, о которых едва сожалел, так как был влюблен до безумия. Я сотворил из Поппи Дэнфорт идола, и теперь мне предстояло пожинать плоды того, что я отдалился от Бога.

«Покаяться. Я должен покаяться».

Но больше не видеть Поппи… Даже сама мысль об этом оставила в груди зияющую дыру.

Я поднялся по лестнице и, войдя через заднюю дверь дома священника, поплелся через кухню, освещенную голубоватым сиянием раннего рассвета. У меня еще была пара часов сна до утренней мессы, и я надеялся: утром что-то изменится и будущее станет более ясным, – но понимал, что этого не произойдет, и эта мысль сильно меня удручала.

– Поздняя ночка?

У меня чуть сердце не остановилось.

Милли сидела в моей гостиной в полутьме, одетая в такой же темный спортивный костюм.

– Милли, – произнес я, пытаясь не показать, что чуть не описался от неожиданности, – что ты здесь делаешь?

– Я гуляю каждое утро, – сказала она. – Очень рано. Не думаю, что ты когда-нибудь замечал, если учесть, что ты спишь до упора.

– Я не замечал, ты права. – «Неужели она приглашает меня сейчас на прогулку?»

Милли вздохнула.

– Отец Белл, я знаю.

– Прошу прощения?

– Я знаю о тебе и Поппи. Видела, как ты крадешься по утрам в парке.

«Вот дерьмо, дерьмо, дерьмо».

– Милли…

– Не надо, – она подняла руку.

Я тяжело опустился на стул, отчаяние и паника сжали сердце стальной хваткой. Кто-то узнал, кто-то узнал, кто-то узнал. Конечно, этому суждено было случиться. У меня никогда не было такой роскоши – самому сделать выбор, как все это произойдет, и я был долбаным идиотом, если когда-либо думал иначе.

Я посмотрел на нее обезумевшим взглядом, и мои следующие слова были далеки от чего-то милосердного, доброго или неэгоистичного, это был чистый инстинкт самосохранения.

– Милли, пожалуйста, ты не можешь никому рассказать. – Я опустился перед ней на колени. – Пожалуйста, пожалуйста, не говори епископу, я не знаю, как смогу жить с самим собой…

Но потом я замолчал, потому что делал не что иное, как умолял благородную женщину отказаться от своей чести, и все это ради нераскаявшегося грешника.

– Прости меня, пожалуйста, – сказал я вместо этого. – Ты, должно быть, думаешь, какой я ужасный, мерзкий человек… Мне так стыдно. Я даже не знаю, что сказать.

Она встала.

– Можешь сказать, что впредь будешь осторожнее.

Я поднял на нее глаза.

– Что?

– Святой отец, я пришла сюда, чтобы предупредить тебя, и есть причина, по которой я это сделала, вместо того чтобы пойти к епископу. Ты нужен этому городу, и ему определенно не нужен еще один скандал из-за священника. – Она покачала головой с легкой улыбкой. – Особенно, когда речь идет о чем-то столь безобидном, как влюбленность во взрослую женщину, которая была бы идеальной для тебя… если бы ты не был священником.

– Милли, – произнес я надломленным от отчаяния голосом, – что мне делать?

– У меня нет для тебя ответа, – сказала она, направляясь к двери. – Я лишь знаю, что тебе стоит поскорее принять решение. Такие вещи никогда не остаются тайными, святой отец, как бы сильно ты ни старался их скрыть. И такая женщина, как она, ни за что не захотела бы быть твоей тайной любовницей до конца своих дней. Она стоит гораздо большего.

– Так и есть, – эхом отозвался я. Осознание того, что я ничем не лучше Стерлинга, сдавило грудь железной хваткой. По сути, я вынуждал Поппи делать то же самое, за исключением того, что даже не был с ней честен… или не предложил ей что-либо взамен.

– До свидания, – попрощалась Милли, и я кивнул в ответ, слишком жалкий и взволнованный, чтобы даже подумать о сне.

Неужели всего пару недель назад я подарил Поппи четки Лиззи? И теперь мне казалось, что все рушится, словно бусины разорванных четок рассыпались по полу, и я не успевал их собрать.

Милли знала. Джордан знал. Поппи, возможно, даже не хотела быть со мной…

Я совершил длительную пробежку, а затем отправился в церковь, чтобы пораньше открыть ее и подготовиться к мессе. На протяжении всей службы я отвлекался мыслями на ранний разговор с Милли, на нашу ссору с Поппи, на тот факт, что теперь два человека знали о моей любовной связи, и это уже было слишком много.

«Тайная любовница».

«Будь осторожен».

«Я люблю тебя, Тайлер».

На самом деле я был настолько рассеян, что чуть не пролил вино, а потом случайно произнес заключительную молитву два раза подряд, мои мысли были далеки от духовного обращения к Богу, они были подобны бурлящему водовороту, и я не переставал думать о том, как все в моей жизни сейчас, черт побери, шло под откос.

После мессы я вышел из ризницы с опущенной головой, проверяя телефон (Поппи не присутствовала на мессе и не оставила мне никаких сообщений). Я гадал, сердится ли она все еще на меня, и поэтому не сразу заметил, что в центральном проходе кто-то стоит, пока небольшой шум не привлек мое внимание.

Это был мужчина: высокий, черноволосый, моего возраста. На нем был костюм цвета хаки с синим галстуком и серебряным зажимом на нем – слишком нарядно для сентябрьской пятницы в Уэстоне, но каким-то образом это не выглядело нелепо. Он снял солнцезащитные очки и окинул меня пристальным взглядом светло-голубых глаз.

– Вы, должно быть, Тайлер Белл.

– Так и есть, – подтвердил я, засовывая телефон в карман брюк. Я уже снял казулу, столу и все остальные атрибуты для богослужения, кроме колоратки, и внезапно почувствовал себя недостаточно одетым, как будто мне нужна была какая-то броня, дополнительный авторитет в присутствии этого человека.

Какая глупость. Он был посетителем моей церкви. Мне просто нужно было быть дружелюбным.

Я шагнул вперед и пожал ему руку, которую он, казалось, приветствовал с легкой оценивающей улыбкой на губах.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – Спросил я. – К сожалению, вы пропустили нашу утреннюю службу, но у нас будет еще одна, завтра.

– Нет, думаю, вы уже помогли, – ответил он, проходя мимо меня и осматривая каждый уголок церкви. – Я просто хотел встретиться с вами и своими глазами увидеть, что представляет собой святой отец Тайлер Белл.

«Э-э-э…»

От возникшего чувства тревоги у меня засосало под ложечкой. Понимая, что это невозможно, я все равно переживал, что этот человек стал результатом того, что Милли и Джордан узнали правду, что он появился здесь, чтобы наконец потянуть за ниточку, которая разрушит мою жизнь.

Мужчина развернулся ко мне лицом.

– Я предпочитаю знать своего конкурента в лицо.

– Конкурента?

– На Поппи, конечно же.

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы собраться с мыслями, переоценить эту встречу и понять, что я разговаривал со Стерлингом Хаверфордом III, я мог оценить его тело (он был в хорошей форме, черт бы его побрал), одежду (дорогую, черт бы его побрал еще раз) и манеру держать себя, которая была до абсурда уверенной, граничащей с высокомерием. Однако в броне этого человека была брешь. Он не сомневался в том, что добьется успеха и уйдет отсюда с тем, за чем пришел (и да, я подозревал, что Поппи была для него «чем-то», а не «кем-то»). В этот краткий миг я в полной мере осознал весь расклад, какими средствами он будет пользоваться и что одним из них будет эмоциональное влияние, которое он имел на Поппи, а я вполне мог проиграть эту битву, в которой не имел права сражаться.

И этого ничтожного мгновения Стерлингу было достаточно, чтобы почувствовать свое превосходство. Его рот скривился в презрительной усмешке, едва различимой, чтобы ее можно было проигнорировать, но достаточно очевидной, чтобы в точности продемонстрировать, какую именно конкуренцию он имел в виду.

Однако, чтобы там ни думал Стерлинг, я не был идиотом и уж точно не собирался оправдывать его ожидания относительно моей реакции.

– Боюсь, вы ошибаетесь, – ответил я, наградив его непринужденной улыбкой. – Нет никакой конкуренции. Мисс Дэнфорт посещает мою церковь, и она заинтересована в том, чтобы обратиться в нашу веру, но это все, на что распространяется наша дружба. – Я почти ненавидел то, как легко ложь слетала с моего языка, ведь раньше я гордился тем, что не прибегал к ней. Но теперь было много всего, чем я больше не мог гордиться. И в данный момент речь шла не о морали, а о выживании.

Стерлинг вскинул бровь.

– Значит, вот как это будет. – Он засунул руки в карманы, его поза кричала о залах заседаний, яхтах и высокомерии.

«Хороший парень Тайлер, будь хорошим парнем Тайлером, – велел я себе. – А еще лучше – будь отцом Беллом». Отец Белл не ревновал к этому человеку, не завидовал его привлекательной внешности, дорогой одежде и притязаниям, которые тот имел на Поппи. Отца Белла не заботила словесная перепалка с незнакомцем, и он, конечно же, не стал бы заниматься чем-то столь варварским, как борьба за взрослую женщину, которая была способна самостоятельно принимать решения и делать свой собственный выбор.

Я прислонился к скамье и послал ему еще одну улыбку, зная, что моя поза выражает непринужденный контроль и естественное дружелюбие, а также напоминает ему, что я так же высок и хорошо сложён, как и он.

– Простите, не думаю, что понимаю вас, – наконец сказал я. – Как я уже говорил, нет никакой конкуренции.

Он воспринял мои слова иначе.

– Тебе бы хотелось так думать, правда? – Он еще раз оглядел меня, а затем, казалось, сменил тактику, прислонившись к скамье и скрестив руки на груди. – Она рассказывала обо мне? – спросил он. – Я уверен, что рассказывала. Исповедь – это же католическая хрень, верно? Она упоминала меня в своих исповедях?

– Я не имею права…

Он взмахнул рукой, и на пальце блеснуло обручальное кольцо.

– Безусловно. Ну, возможно, она все-таки не захотела раскрывать определенные подробности обо мне: сколько раз я могу заставить ее кончить, как громко она выкрикивает мое имя, все места, где я ее трахал. Знаешь, однажды я поимел ее всего в нескольких футах от сенатора США, во время открытия художественной выставки в Метрополитен. Она всегда была готова. По крайней мере, для меня.

Лишь годы выработанного милосердия и самодисциплины удержали меня от того, чтобы не заехать кулаком в классически квадратную челюсть этого парня. Не только из ревности, но в равной степени из-за мужской потребности защитить честь Поппи и помешать ей пересмотреть свой выбор относительно этого мудака.

«Ей не нужно, чтобы ты защищал ее честь», – мысленно успокаивал меня союзник феминисток Тайлер. Но обычному Тайлеру, американцу ирландского происхождения, который наслаждался сексом, виски и отборным матом на футбольных матчах, было все равно. Не имело значения, нуждалась ли она в моей защите, и не имело значения, что я не имел на это права, – Вселенная пошатнулась из-за мудацкого поведения этого парня, и у меня чесались руки это исправить.

– Задело за живое? – насмехаясь, спросил Стерлинг.

– Я считаю Поппи членом своей паствы, – сказал я, наклоняя голову в знак признания. К счастью, мой голос не выдавал ничего, кроме легкого неодобрения. – Мне больно слышать, когда о любом из них отзываются неуважительно.

– Ах, конечно же, – произнес Стерлинг. – И я вос хищен тем, насколько ты предан своей истории. Я сам человек приличий. – Он вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт из плотной бумаги и протянул его мне. – Вместе с тем я также состоятельный человек, и поэтому мы можем оставить это первоначальное позерство и перейти прямо к сути дела.

Я смотрел на него, разматывая бечевку в верхней части конверта, из которого вытащил большие глянцевые фотографии. В глубине души я боялся, что это будут их с Поппи снимки, еще одно свидетельство их прошлого, которое расстроит меня. Но нет, это было во много раз хуже.

Широкоплечий мужчина ночью пересекает небольшой парк. Тот же мужчина у затемненной садовой калитки. Фото целующихся у кухонного окна мужчины и женщины.

Я выдохнул.

Слава Иисусу, не было никакой наготы и ничего греховней поцелуя, но это не имело значения, потому что на всех снимках было отчетливо видно мое лицо, и этого было достаточно. На самом деле этого было более чем достаточно – эти фотографии были моей погибелью.

– И будь уверен, у меня есть цифровые копии, – радостно поделился Стерлинг. – Так что смело оставь их себе. На память.

– Вы следили за нами, – сказал я.

– Я же сказал, что я человек со средствами. Когда Поппи продолжала отказываться отвечать на мои звонки, даже после того, как я пообещал, что приеду за ней, я начал задаваться вопросом, не встретила ли она кого-то другого. Поэтому решил все выяснить. Поскольку она не согласилась… пока… на мое предложение, я не возражал, если бы она с кем-нибудь трахалась. Но влюбиться в другого мужчину… Ну, я знаю Поппи и знаю, какое препятствие это создаст.

– Ты шпионил за нами, – повторил я. – Ты вообще себя слышишь? Это безумие.

Стерлинг казался сбитым с толку.

– Почему?

– Потому что, – сказал я, поддавшись гневу, и мои слова звучали напряженно и натянуто, – люди не шпионят за другими людьми, особенно за своими бывшими подружками. Это преследование – на самом деле это юридическое определение домогательства. Мне наплевать, что ты богат и можешь заплатить кому-то другому, чтобы он сделал это за тебя, – это одно и то же, черт возьми.

Он все еще выглядел растерянным.

– Тебя расстроило именно это? Не то, что у меня есть доказательства, которые могут разрушить твою жизнь? Не то, что я покину этот город и Поппи непременно будет рядом со мной?

– Ты настолько уверен в этом исходе, – сказал я, заставляя себя не думать о том, что Поппи последует за ним, – но забываешь, что это не имеет никакого отношения ни к тебе, ни ко мне, – это ее выбор.

Стерлинг пожал одним плечом, как будто я либо притворялся тупым, либо был намеренно благородным, и у него больше не было на это времени.

– Так в чем же суть дела? – спросил я, убирая снимки в конверт.

– Прости?

– Ты сказал, что хочешь покончить с позерством. – Я швырнул фотографии на скамью рядом с собой и, скрестив руки на груди, выпрямился. Мне было отрадно видеть, что Стерлинг тоже поспешил выпрямиться, как будто ему было неприятно, что у меня имелось некое превосходство – я имею в виду рост. (Хотя очень ужасная, грубая часть меня была до смешного рада узнать, что я у Поппи был самым большим.)

– Да… Что ж, дело вот в чем, святой отец. – Он произнес слово «отец» так, как будто оно было в кавычках. (Я позволил себе еще одну короткую фантазию, в которой я врезал кулаком ему прямо в глаз.) – Я хочу, чтобы Поппи поехала со мной домой, в Нью-Йорк. Хочу, чтобы она была моей.

– Несмотря на то что ты женат.

Он снова одарил меня слегка недоверчивым взглядом, как будто спрашивая: «Ты идиот?» – и мне это было бы неприятно, если бы у меня не было морального превосходства в этом поединке. За исключением… На самом деле я не мог сейчас претендовать на какой-либо уровень моральных ценностей, высоких или низких, верно? Эта мысль безмерно угнетала меня.

К счастью, Стерлинг этого не заметил и продолжил:

– Да, даже несмотря на то что я женат. Брак в моей семье – это не таинство, а списание налогов. И у меня нет намерения ставить юридическое соглашение выше того, чего я хочу от своей жизни. Я никогда не любил свою жену, и она испытывает ко мне те же чувства.

– Но ты любишь Поппи?

Стерлинг поджал губы.

– Любовь и желание по существу являются одним и тем же, – сказал он. – Но откуда такому человеку, как ты, это знать.

– По крайней мере, я уважаю твою честность, – ответил я. – Ты не лжешь себе и, полагаю, не станешь лгать ей.

Неожиданный комплимент, казалось, удивил его, но он быстро пришел в себя.

– Поппи это волнует не так сильно, как она сама об этом думает, – заявил он. – Ты можешь тешить себя иллюзией, что она не вернется ко мне, если я не полюблю ее, но она не такая, как ты. Она разбирается в цифрах, благоразумности, закладных. Я предлагаю ей ту валюту, которая ей знакома: деньги, похоть и безопасность, и именно поэтому я одержу победу.

Я вспомнил о том, как она плакала в кабинке для исповеди о том моменте, когда мы стояли вместе в церкви, омываясь Божьим присутствием. Она не была какой-то там электронной таблицей с раздвинутыми ногами, и Стерлинг идиот, если вырос вместе с ней и умудрился упустить все те глубоко духовные и эмоциональные грани Поппи Дэнфорт.

– Она намного больше, чем это.

– Как мило. Действительно мило. – Стерлинг снова надел свои солнцезащитные очки. – И просто чтобы ты знал: ты совершенно не оправдал моих ожиданий. Я пришел сюда, готовясь встретиться с Александром Борджиа, а вместо этого нашел Артура Димсдейла. Я был готов к грязной борьбе и все же подозреваю, что мне вообще не придется сражаться.

– Это не сражение, – отметил я. – Это человек.

– Это всего лишь женщина, святой отец, – Стерлинг сверкнул белозубой широкой улыбкой, – которая скоро станет моей.

Я промолчал в ответ, хотя каждая нервная клетка кричала: «Ты ошибаешься, ты ошибаешься, ты ошибаешься». Вместо этого я просто наблюдал, как он махнул мне рукой и, засунув руки в карманы, беспечно зашагал к выходу, как будто ничто в мире его не заботило.

XIX

Различие между завистью и ревностью едва уловимо, но ощутимо, если однажды вы познаете вкус и очертания обеих.

Ревность – это желание иметь то, что есть у другого, например, желание иметь такую же машину или дом, как у соседа. (Или желание быть мужчиной, которому принадлежит сердце твоей девушки, а не каким-нибудь привилегированным мудаком, у которого наверняка есть выдвижной ящик для всех его запонок.)

Зависть – это ненависть к тому факту, что у кого-то другого есть то, чего нет у тебя, и ненависть к ним за то, что они это имеют. Она проявляется, например, в желании проколоть шины соседу, потому что он не заслуживает гребаного BMW, и все, мать твою, это знают, и раз уж ты не можешь это иметь, то чертовски несправедливо, что он получает желаемое.

Стерлинг подпадал под последнюю категорию. Дело не в том, что он непременно желал Поппи, возможно, не больше, чем других благ в своей жизни: новый загородный дом, новую яхту, новый зажим для галстуков. Но мысль о том, что она достанется кому-то другому, разъедала его изнутри, как ненасытный паразит одержимости.

Сегодня у меня было много времени подумать об этом, потому что Поппи, очевидно, пропала без вести. Сначала, после ухода Стерлинга, я пытался вести себя хладнокровно, расхаживая по кабинету и названивая ей, затем начал отправлять СМС. Конверт из плотной бумаги, подобно алой букве, прожигал дыру на столе. Что я собирался сказать, если бы она взяла трубку? Я бы просто сообщил ей, что Стерлинг нанес мне визит. Да, еще он следил за нами и шантажировал меня, чтобы я отпустил тебя. Совершенно обычная пятница. Хочешь посмотреть Netflix сегодня вечером?

Но она не отвечала на мои звонки и сообщения, хотя обычно делала это быстро, я провел долгий час, наматывая круги по кабинету. Мне просто стоило пойти к ней домой. Произошедшее было действительно важным, и нам нужно было поговорить об этом прямо сейчас, но слова Милли все еще не выходили у меня из головы, не говоря уже об этом долбаном конверте, лежащем в нескольких дюймах от меня, который являл собой черную дыру, пылающую, как погребальный костер моего бьющегося грешного сердца. Я очень боялся идти к ней домой, но еще больше страшился, что нас поймают… снова.

Потом мне захотелось накричать на себя за то, что я такой слабак. Нам нужно было разобраться во всем, и это было важнее остального. Мне просто нужно было отправиться на очередную пробежку, вот и всё. Все привыкли видеть меня бегающим в любое время дня и ночи, и если бы я случайно пробежал мимо старого дома Андерсонов, никто вообще не счел бы это странным.

Я быстро переоделся во все спортивное, пристегнул телефон к руке и менее чем через две минуты был у дома Поппи. Ее «фиат» стоял на подъездной дорожке, но, когда я проскользнул в сад (снова воздав благодарность за разросшиеся кусты, которые обеспечивали такое отличное укрытие) и постучал в дверь, ответа не последовало. Где, черт возьми, она пропадает? Это было довольно важное дерьмо, а она была недоступна!

Она что, вздремнула? Принимает душ?

Я постучал и стал ждать. Отправил сообщение, постучал и стал ждать. Походил кругами, подождал, постучал еще несколько раз, затем послал все на хрен и отпер дверь ключом, который лежал под бамбуковым горшком.

Как только я вошел внутрь, смог с уверенностью сказать, что она не дремала и не принимала душ. Меня встретила оглушительная тишина, свидетельствующая о том, что дома никого нет, и, конечно же, я заметил, что ее телефон и сумочка исчезли с того места, где они обычно лежали, – с рабочего стола, хотя ключи от машины были все еще там. Значит, она ушла куда-то без ключей. Может, отправилась в центр города пешком, в кофейню или в библиотеку?

Я повернулся, чтобы уйти, и тут одна жуткая мысль вонзилась мне в грудь, как ледяной клинок.

А что, если она сейчас со Стерлингом?

Я практически сполз по стене. Вполне логично. Неужели, я думал, он проделал весь этот путь сюда только для того, чтобы предупредить меня? Что он объявит войну, а затем будет ждать еще несколько дней, чтобы открыть огонь? Нет, скорее всего, покинув церковь, он прямиком направился к Поппи, и пока я как идиот расхаживал по потертому ковру в кабинете, он находился здесь, уговаривая Поппи пойти с ним куда-нибудь. В ресторан. В бар. В какой-нибудь шикарный отель в Канзас-Сити, где он трахнул бы ее у панорамного окна.

Этот ледяной клинок вонзался в меня снова и снова: в горло, спину, сердце. Я даже не стал бороться с двумя драконами-близнецами – ревностью и подозрительностью, пока те обвивали мои ноги, потому что знал без тени сомнения, что был прав. Не существовало других причин, по которым она игнорировала бы мои звонки и сообщения.

Поппи была со Стерлингом. Она проводила время с ним, а не со мной, и я был совершенно бессилен изменить это.

Осознав тот факт, что Поппи весь день не было дома, я забежал в кофейню, библиотеку и винный сад, просто чтобы перепроверить, не пошла ли она поработать куда-нибудь еще. Но нет, ее не было ни в одном из этих мест, и когда я вернулся домой и отстегнул свой «айфон», она по-прежнему не написала и не позвонила.

Зато звонил епископ Бове.

Я не перезвонил ему.

В тот вечер во время встречи молодежной группы я был сам не в себе. Обозленная, рассеянная развалина, но, к счастью, это был вечер игр в Xbox, поэтому мое разочарование и напряжение смешались с такими же чувствами шумных подростков, игравших со мной. И в конце вечера я прочитал краткую и подходящую случаю молитву.

– Боже, псалмопевец говорит нам, что Твое слово – луч света у наших ног. Даже если мы не всегда знаем, куда Ты ведешь нас, Ты обещаешь, что укажешь нам следующий шаг. Пожалуйста, сохрани для нас этот луч горящим, чтобы наш следующий шаг, наш следующий час и наш следующий день были ясными. Аминь.

– Аминь, – пробормотали подростки, а затем разошлись по домам, к своим заботам, которые (для них) были такими же тревожными и напряженными, как и мои. Домашнее задание, влюбленности, черствые родители и грядущий выпускной в школе казались мне такими далекими. Я хорошо помнил эти проблемы, хотя они были сильно омрачены смертью Лиззи. Подростки чувствуют себя иначе, нежели взрослые, они воспринимают все острее и значительно сильнее, не имея еще жизненного опыта, который напоминал бы им, что плохая оценка или неразделенная любовь – это еще не конец жизни.

Но у меня был такой опыт. Так почему же я все еще чувствовал, что могу быть сломлен?

Закончив с молодежной группой, я сидел в своей гостиной с телефоном в руках, размышляя, должен ли перезвонить епископу. Звонил ли он, потому что Милли или Джордан рассказали ему о моих нарушенных обетах? Я задавался вопросом, смогу ли вообще продолжать притворяться, если он еще ничего не знает. А затем я увидел это – присланное в сообщении фото.

Его отправили с неизвестного номера, но как только я открыл сообщение и увидел фотографию Поппи в машине лицом к окну, то сразу понял, чей это номер. Освещение было слабым, как будто тот, кто снимал, не воспользовался вспышкой, и, похоже, снимок был сделан на заднем сиденье, что навело меня на мысль, что у них был личный водитель. Я едва мог разглядеть пряди волос вокруг шеи и ушей, мерцание маленьких бриллиантовых сережек, которые она иногда носила, перламутровый блеск блузки с завязанным бантом.

Стерлинг хотел показать мне, что он был с ней. Я допускал, что это могли быть просто невинный ужин или беседа, но, говоря откровенно, когда это ужин с бывшим был совершенно невинным?

Я пытался проглотить ощущение предательства. Разве я мог претендовать на ее время, если сам мог предложить ей только украденные обрывки своего? Я был не из тех любовников – или кем я ей приходился, – кто хотел, чтобы она отчитывалась за каждую свою минуту, за каждую мысль, в ревнивой надежде, что это сохранит ее верность. Даже если бы у меня было право требовать от нее верности (чего у меня не было, учитывая, что я был по-своему неверен, изменяя ей с церковью), я все равно бы так поступил. Любовь дается свободно и безоговорочно – это известно даже мне.

Кроме того, Стерлинг желал именно этого. Он хотел, чтобы я кипел от злости, чтобы я размышлял о его победе, но я не собирался доставлять ему такое удовольствие и не хотел обижать Поппи, выдвигая обвинения посредством коротких сообщений или голосовой почты.

Разговоры могли подождать до ее возвращения. Это было разумным поступком.

Но, как ни странно, наличие плана действий (или, так сказать, плана бездействия) не помогло. Я пытался смотреть телевизор, читать и даже спать, но в каждой паузе между репликами, в каждом абзаце появлялась эта фотография Поппи и все непрошеные, ужасные образы того, как они со Стерлингом разговаривают, ласкают друг друга и занимаются сексом. В конце концов я махнул на все рукой и спустился в подвал, где поднимал гантели и делал приседания, пока луна не начала садиться. Затем я осушил полстакана виски Macallan 12 и лег спать.

В то утро я проснулся не только с болью в мышцах, но еще и с муками совести, а в телефоне по-прежнему не было пропущенных звонков или сообщений. Я предался тихой фантазии, как брошу его в кастрюлю с кипящей водой или, может быть, засуну в микроволновку (наказывая его за все, что пошло чертовски неправильно за последние двадцать четыре часа), но вместо этого решил оставить его дома, когда отправился готовиться к мессе, а после нее – к блинному завтраку. Утро прошло как в тумане, особенно после того, как Милли рассказала мне о звонке Поппи, сказавшейся больной и предупредившей, что не сможет присутствовать на волонтерской работе (ее слова сопровождались не совсем уничтожающим, но, безусловно, сердитым взглядом, а я, должно быть, выглядел довольно жалко, потому что она смягчилась и перед уходом сдержанно поцеловала меня в щеку).

В субботу после полудня я обнаружил себя совершенно ничего не делающим, но пытающимся отгородиться от своих чувств, и знаете что? Я решил: мне необходимо еще немного поработать.

И выпить. Это тоже.

Наконец-то закончив уборку в церковном подвале, я вернулся домой и увидел, что епископ Бове снова звонил и прислал мне абсолютно непонятное текстовое сообщение, в которое, как я предположил, случайно затесалось несколько смайликов.

Я должен был ему перезвонить.

Но вместо этого я переоделся в спортивные шорты и, схватив полупустую бутылку скотча, поспешно спустился в подвал, где включил Бритни на всю мощность динамиков. Я безжалостно напрягал кричащие мышцы с помощью дополнительных отягощений, еще большего количества приседаний, упражнений на пресс, потягивая виски прямо из бутылки между подходами.

Я собирался пить и потеть до тех пор, пока не забыл бы о существовании Стерлинга. Черт, я бы пил до тех пор, пока не забыл о существовании Поппи.

И я был уже близок к тому. Отжимания в пьяном виде начинали напоминать о том, насколько сильно мое тело не ценило одновременное опьянение и физические нагрузки, а руки практически отказывали, когда музыка резко оборвалась и я услышал свое имя, произнесенное единственным голосом, который я хотел услышать.

Ошарашенный, я встал на колени, когда Поппи подошла ко мне, одетая в ту же светлую блузку с бантом со вчерашней фотографии. Означало ли это, что она провела ночь со Стерлингом? Виски и физическое изнеможение подорвали мой контроль настолько, что мне захотелось спросить – нет, обвинить, – именно об этом.

Но она также встала на колени и без колебаний запустила пальцы в мои потные волосы и наклонила лицо к моему.

В тот момент, когда ее губы коснулись меня, все остальное вспыхнуло и сгорело, как пиробумага, подброшенная в воздух. Я забыл, за что наказывал свое тело, почему пил, почему не мог уснуть прошлой ночью.

Поппи обвила руками мою талию и приоткрыла губы, приглашая в свой рот, и я последовал зову, сплетаясь своим языком с ее и неистово целуя. Обхватил ее за шею сзади, сжимая так, как хотел бы вцепиться в ее преданность и ее время, а другой рукой потянулся под мятую юбку-карандаш и, обнаружив кружево стрингов, отодвинул его в сторону, найдя нежную плоть между ее ног. Без прелюдии или предварительных ласк я проник пальцем в ее тугую и не совсем еще готовую для меня киску, хотя понимал, что она возбуждается все сильнее и сильнее.

Поппи застонала мне в рот в ответ на мое вторжение, прерывая наш поцелуй вздохом, когда я начал тереть клитор большим пальцем, одновременно вводя другой палец внутрь нее.

Она прильнула ко мне, пока я обрабатывал ее киску, и, Господи, прости меня, но я испытывал настолько жгучую ревность при мысли о том, что Стерлинг мог тоже ласкать ее прошлой ночью, что не понимал, прикасался ли к ней для ее блага или для своего, – как будто я мог вернуть ее, если бы заставил кончить.

Ее тяжелое дыхание в мое плечо, растрепанная прическа и вчерашний макияж, помятая одежда – весь этот образ выглядел чертовски сексуальным и одновременно бесил до чертиков, поэтому неудивительно, что она вздрогнула, когда я скомандовал:

– На четвереньки. Ко мне спиной.

Она сглотнула и медленно подчинилась.

– Тайлер… – произнесла она, как будто только сейчас осознала, что, возможно, задолжала мне объяснение.

– Нет, ты не имеешь права на разговоры. – Мой голос был хриплым от интенсивной тренировки и виски. – Ни одного гребаного слова.

Член стал твердым, стоило мне услышать ее голос, но к тому времени, как я задрал юбку на бедра и спустил стринги до колен, я достиг такого возбуждения, что это причиняло реальную боль.

«Мне стоит предупредить ее, что я пьян. Я должен предупредить ее, что жутко злюсь».

Вместо этого я стянул шорты и освободил член, в голове не было ничего, за исключением мысли трахать эту киску, но в тот момент, когда я прижался головкой к ее входу, ревность взяла верх. Ревность и, возможно, совесть, избитая и с кляпом во рту, но все еще не готовая позволить мне, пьяному и в гневе, трахнуть женщину.

Поэтому я отстранился и, вместо того чтобы заняться с ней сексом, сжал член в кулаке, уставился на ее задницу и принялся дрочить. Я вел себя довольно громко: хрипло постанывал каждый раз, когда скользил рукой вверх-вниз, создавая характерный звук мастурбации. Поппи вскрикнула, стала поворачиваться ко мне лицом.

– Так нечестно! – запротестовала она. – Не делай этого, Тайлер… трахни меня. Я хочу, чтобы ты трахнул меня.

– Отвернись.

– Ты даже не позволишь мне смотреть? – спросила она, и в ее голосе звучали обида и отчужденность.

«Что ж, обидели мышку, накакали в норку», – подумал пьяный Тайлер, а хороший парень Тайлер поморщился. Но нет, нет, она должна искупить свою вину, хоть как-то.

Я шлепнул ее по заднице, и Поппи дернулась навстречу моей ладони, издав низкий стон, свидетельствующий, что она хочет большего, и мне захотелось дать ей это, но в то же время я не желал ей ничего давать, пока не узнаю, что она не вернулась к Стерлингу. Хотя, черт возьми, это могло бы стать частью ее искупления, и я продолжил ее шлепать, чередуя ягодицы, пока те не окрасились в пылающий розовый.

Я мог видеть, как она становится все более влажной, ее киска практически умоляла взять ее, но мне было все равно – пусть умоляет. А потом меня окатило мощной волной, и я излился прямо на ее вчерашнюю одежду. Оргазм был мощным, но резким, отвратительным и коротким, потому что Поппи не разделила его со мной. Она не была удовлетворена, я – тоже, хотя дело было не в удовлетворении, а в некоем подобии мести, и, Боже, я был гребаным мудаком.

Я сел на пятки, мои щеки вспыхнули от стыда. Я должен был прикоснуться к ней, мне следовало раздвинуть ей ноги и ласкать ее языком, пока она не кончит. Какой ублюдок сделал бы такое с женщиной, будучи пьяным и ревнивым, и не отплатил бы тем же? Но как я мог прикоснуться к ней сейчас, когда чувствовал себя так отвратительно из-за всех своих грехов и неудач, когда все еще был очень подозрительным и расстроенным, что не мог доверять себе контролировать ее тело?

Я не мог. Это было подло, но еще хуже было прикасаться к ней с теми чувствами, которые бурлили в моей груди.

Запихнув член в шорты, я схватил полотенце и вытер, насколько смог, сперму с ее одежды.

– Ты… разве мы не… – Поппи повернулась и посмотрела на меня, не потрудившись одернуть юбку, и от вида ее голой киски мой член снова дернулся. У меня снова был бы стояк через минуту.

Я заставил себя отвести взгляд.

– Позволь мне помочь тебе подняться. А потом, я думаю, тебе следует пойти домой.

Она встала и прижалась ко мне.

– Ты пил, – сказала она, глядя мне в лицо. – Дерьмово выглядишь.

Она потянулась, чтобы погладить меня по щеке, но я поймал ее руку, удерживая в воздухе, пока боролся со множеством темных искушений, с чувством, что если трахну ее достаточно жестко, то смогу стереть Стерлинга из ее памяти навсегда.

Я отпустил ее руку.

– Иди домой, – устало сказал я. – Пожалуйста, Поппи.

Ее взгляд ожесточился, глаза стали похожи на огромные агатовые камни решимости.

– Нет, – возразила она не допускающим возражения сенаторским тоном, который походил на голос женщины – председателя ФРС. – Наверх. Сейчас же.

Я не собирался спорить из-за ее тона, а еще потому, что, поднявшись наверх, она как раз смогла бы уйти, но как только мы добрались до гостиной, Поппи положила руки мне на плечи и повела меня в ванную, вместо того чтобы направиться к двери, и я был намного пьянее, чем изначально считал, поскольку едва держался на ногах и сильно шатался, и, вот дерьмо, на улице по-прежнему было светло. Я умудрился напиться в стельку и продинамить самую совершенную женщину в мире еще до четырех часов вечера.

Тайлер Белл – американский герой.

Я позволил Поппи подвести меня к краю ванны, где я и уселся.

– Почему ты не идешь домой? – жалобно спросил я. – Пожалуйста, иди домой.

Она опустилась на колени и расшнуровала мои кроссовки, нетерпеливо дергая за шнурки.

– Я не оставлю тебя в таком состоянии.

– Мне не нужна забота, черт побери.

– Почему? Потому что чувствуешь себя слишком уязвимым? Поэтому ты отказался трахнуть меня или прикасаться ко мне? И отказываешься даже посмотреть мне в глаза?

– Нет, – невнятно пробормотал я, хотя это была правда, и мы оба это знали.

– Встань, – приказала она повелительным тоном, и я повиновался, не наслаждаясь подчинением, но получая удовольствие от общения, от того, как она возилась со мной, как будто заботилась обо мне. Как будто любила меня.

Она стянула с меня шорты, оставив стоять голым, затем потянулась через меня, чтобы включить душ.

– Забирайся внутрь.

Я попытался протестовать, пока не увидел, что она расстегивает блузку и сбрасывает туфли на каблуках. Она собиралась присоединиться ко мне.

Теплые струи воды казались раем для моих ноющих мышц, а потом появились Поппи, аромат чистоты и мочалка. Какое-то время я ощущал только свежий запах мыла, массаж мочалки и мягкий поток воды, теплый и успокаивающий. Когда Поппи заставила меня встать на колени, чтобы вымыть мне волосы, я без вопросов опустился на пол, прижимаясь лицом к ее животу и задаваясь вопросом, существует ли слово для кожи, которое означало бы нечто большее, чем упругость, мягкость и сексуальность, слово, объединяющее все понятия в одно.

Я закрыл глаза и застонал, пока она массировала мне кожу головы, ее пальцы оказывали такое давление, которое расслабляло и стимулировало одновременно. Я повернул лицо и поцеловал ее пупок умоляющим поцелуем, хотя и не знал, о чем молил.

Но я точно знал, что впервые за последние сутки меня не обуревал шквал эмоций, я не терзался чувством вины, не наказывал себя. Я был с Поппи, ее киска была так близко к моему рту, поэтому я наклонился и поцеловал вершинку ее клитора, чувствуя ее дрожь под моими губами.

Но тут она положила руки мне на плечи и оттолкнула меня.

– Не раньше, чем я закончу заботиться о тебе, – упрямо заявила она, смывая шампунь с моих волос. Затем она оставила меня на том же месте, пока сама быстро вымыла свои тело и волосы. Она не устраивала шоу, не пыталась быть соблазнительной, но все равно это была одна из самых сексуальных сцен, которые я когда-либо видел: как ее соски скользили между пальцев, когда она намыливала грудь, как мыльная пена стекала по ее животу, затем струилась вниз по влагалищу и бедрам, как потоки воды ласкали гладкие округлости ее попки, пока она, откинув голову назад, стояла под душем.

К тому времени, когда Поппи выключила воду, я был тверд, как долбаный камень, и поймал ее на том, как она краем глаза посматривает на мою эрекцию с таким голодом, что мне захотелось овладеть ею прямо там, на полу ванной.

Но я также начинал понемногу трезветь и осознавать, каким придурком был по отношению к ней там, в подвале. Еще я понимал, что совершенно не заслуживал такого ласкового обращения, каким она одаривала меня сейчас. Поэтому отогнал все мысли о сексе на полу, просто вытерся полотенцем и безропотно позволил отвести себя к кровати.

– Ложись, – велела она, – и засыпай.

Она не собиралась оставаться со мной? Проклятье.

– Поппи, прости меня. Я не знаю…

– Что на тебя нашло? – закончила она за меня. – Судя по всему, полбутылки скотча. Но, – и тут она опустила глаза, – думаю, я это заслужила.

– Нет, – решительно возразил я, ну, не очень решительно, потому что теперь, устроившись на подушке, я вдруг заметил, что комната вращается вокруг меня. – Ты не заслужила ничего подобного. Мне сейчас так стыдно за себя, и я даже не стою того, чтобы ты здесь оставалась. Тебе следует уйти.

– Я никуда не уйду, – сказала она с той же твердостью, на которую я был неспособен.

– Ты немного поспишь, а я почитаю книгу. Когда же ты проснешься, у меня найдется способ, которым ты сможешь загладить свою вину. Договорились?

– Договорились, – прошептал я, но не был уверен, заслуживаю ли я шанса загладить свою вину перед ней или нет. А еще мне хотелось, чтобы она знала, почему я был таким ослом, почему вел себя как исключительный ублюдок. Это было глупое человеческое желание найти оправдание своим действиям, словно я мог исправить свои ошибки, рассказав ей об их причине.

Как человек, который в силу своей профессии выслушивал рассказы о людских проступках и их причинах, мне стоило быть осмотрительнее. Но я отчаянно хотел, чтобы Поппи не испытывала ко мне лютой ненависти. Да, возможно, крошечная часть моего сознания также хотела переложить вину, потому что, давайте посмотрим правде в глаза, она провела ночь со Стерлингом, а потом появилась в своем вчерашнем наряде. Как же, черт возьми, я должен был на это отреагировать?

– Я знаю, что ты была с ним прошлой ночью, – выпалил я и затаил дыхание, боясь, что она подтвердит мои слова, но куда больше страшась, что она попытается это отрицать.

Но Поппи не сделала ни того, ни другого. Она лишь вздохнула и натянула одеяло мне на грудь.

– Я знаю, что ты знаешь, – произнесла она. – Стерлинг сказал мне, что он отправил тебе фотографию. – А потом отвела взгляд. – Как же я его ненавижу.

Ее слова меня немного приободрили. Может быть, прошлая ночь все-таки прошла без секса и все это не было продуманной прелюдией к тому, чтобы объявить мне о своем уходе к Стерлингу?

– Я не трахалась с ним, Тайлер, – заметив мой взгляд, подтвердила Поппи.

И я поверил ей. Возможно, дело было в ее откровенности и открытости, в ее широко распахнутых невинных глазах. Или, может быть, это было что-то более эфемерное, какая-то духовная связь, которая знала, что она не лжет.

В любом случае я решил, что она говорит мне правду.

Поппи сделала глубокий вдох.

– Мы поговорим еще, когда ты проснешься. Но я не… ничего не было. Я не касалась его… И он не прикасался ко мне. – Она нашла мою руку и сжала ее, и это пожатие стало осью, вокруг которой комната пьяно накренилась. – Я хочу только тебя, отец Белл.

XX

– Просыпайся, соня.

Голос прорезал туманную плотную пелену глубокого сна, звуковые волны и нервные рецепторы работали сообща, чтобы пробудить мой мозг, уговорить меня проснуться и вернуться в мир трезвой жизни.

Мозг отказывался подчиняться. Я перевернулся на бок, но вместо одной из моих древних, сплюснутых подушек я уткнулся лицом в обнаженную плоть. Голые бедра. Я машинально обхватил их рукой, прижимаясь носом к гладкой, сладко пахнущей коже.

Пальцы прошлись по моим волосам.

– Пора просыпаться.

То были скорее бедра, чем просьба, но в конце концов мне удалось заставить себя открыть глаза, и я сразу же пожалел об этом.

– Ох ты ж, – простонал я. – Чувствую себя дерьмово.

– Из-за выпивки или своего поведения?

Я продолжал прижиматься лицом к бедру Поппи.

– И то и другое, – пробормотал я.

– Я так и подумала. Что ж, пришло время поправить самочувствие. Я разложила для тебя кое-какую одежду на кровати.

Бедра отодвинулись, что меня опечалило. Поппи свесила ноги с кровати, встала и потянулась, как будто долго находилась в одном положении, но теперь она уже не была обнажена, на ней были короткая туника, подпоясанная на талии, и сандалии-гладиаторы.

– Ты уходила, – обвинил я.

Она кивнула.

– Я не могу поехать туда, куда мы собираемся, в одной из твоих футболок и, естественно, не хотела надевать свою грязную одежду. Меня не было всего несколько минут, честное слово.

Я медленно сел и принял стакан воды и «Адвил», которые она протянула.

– А теперь одевайся, – скомандовала она. – У нас свидание.

* * *

Полчаса спустя мы выезжали на межштатную автомагистраль в ее «фиате». На мне были темные джинсы и мягкий пуловер, который Шон подарил мне на прошлое Рождество, поскольку постоянно стремился улучшить мой гардероб. Это был повседневный наряд, несмотря на смехотворную цену пуловера, я гадал, зачем мы едем в город, если не для того, чтобы пойти в какое-нибудь шикарное и дорогое место.

– Куда мы едем? – поинтересовался я.

Поппи молчала, поглядывая в зеркала и вытягивая шею, пока пробиралась сквозь плотный поток машин субботним вечером. Я решил не давить на нее, хотя любопытство убивало меня, равно как и небольшое беспокойство, что кто-нибудь увидит нас вместе.

Наконец она сказала:

– В одно место, куда я давно хотела тебя сводить. Но сначала нам нужно поговорить о вчерашнем вечере.

Да, нужно, но теперь, зная, что она не спала со Стерлингом, я в большей степени хотел вообще избежать болезненного диалога. Эти последние полтора дня грубо вытолкнули нас за пределы стадии притворства, за пределы того места, где мы могли просто представлять мир снаружи, как не имеющую значение бурю, безрезультатно бьющуюся в наше окно, и я ненавидел это. Потому что за границами этого места находились все решения и обсуждения, которые медленно разрушали мою жизнь, кусочек за кусочком.

– Так вот, вчера Стерлинг заявился ко мне домой, – сказала она, – после того как встретился с тобой.

Она об этом знала?

Словно прочитав мои мысли, она продолжила:

– Стерлинг любит хвастаться своими победами. В бизнесе, любви, мести – любым видом победы. Думаю, он считал, что впечатлит меня тем, как умело загнал нас в угол при помощи этих фотографий, доказывающих наши отношения. – Господи, какой же он мудак. Ты должен понять: я знала, что рано или поздно он придет сюда, и я знала, что скажу ему о своем нежелании быть с ним. Но я также прекрасно понимала, что он не примет ничего, кроме категоричного отказа при личной встрече, и еще мне казалось, что я должна ему по меньшей мере ужин и дать шанс все обсудить. Я имею в виду, мы встречались на протяжении многих лет…

– И все эти годы он тебе изменял, – пробурчал я.

Она посмотрела на меня. Взгляд был далеко не приятным.

– В любом случае, – продолжила она, ее голос дрожал от волнения, – я согласилась съездить в город и поужинать с ним. В итоге мы проговорили допоздна, и я заснула в его гостиничном номере.

Мне не понравилась эта деталь.

Совершенно не понравилась.

– Но, как я уже говорила, – продолжила Поппи, – ничего не было. Я проспала на его диване до утра, а потом его водитель отвез меня обратно домой. К тебе.

– Значит, теперь он знает, что ты с ним порвала? Он уезжает?

– Да, – неуверенно произнесла она.

– Это вопрос? Хочешь сказать, что не уверена в его отъезде?

Поппи не сводила глаз с дороги.

– Когда я уезжала этим утром, он сказал, что полностью понимает мое решение. Сказал, что не хочет, чтобы я была с ним против своей воли, что ему важны мои чувства. Поэтому он отступает.

Я подумал о человеке, которого встретил вчера, о его холодных голубых глазах и расчетливом голосе. Он не был похож на человека, который легко сдается, хотя и вполне походил на тех, кто может солгать о своем отступлении.

– Значит, фотографии с нами… Неужели он приложил столько усилий для создания потенциальной схемы шантажа, чтобы теперь так легко отказаться от этого?

Она прикусила губу, оглядываясь через плечо и снова меняя полосу движения. Мне нравился стиль ее вождения: быстрый, умелый, слегка агрессивный, который на самом деле никогда не обернется чем-то опасным.

– Не знаю, – ответила она немного беспомощно. – Казалось, он принял решение и… Да, трудно представить, что Стерлинг пойдет на все эти усилия только для того, чтобы отступить, но я все же не думаю, что он стал бы лгать об этом.

– Зато я знаю, – пробубнил я себе под нос.

Поппи это услышала.

– Послушай, Стерлинг не святой, но несправедливо обвинять его во всех смертных грехах только потому, что он мой бывший. Да, он совершал плохие поступки, но это не значит, что он психопат. Он просто избалованный мальчик, которому никто никогда не отказывал. И, честно говоря, я не думаю, что он что-нибудь сделает с этими снимками.

Неужели она его защищает? Похоже, что так и есть, и меня это немного взбесило.

– Он предложил тебе вернуть эти файлы или уничтожить их?

– Что? Нет. Но…

– Тогда я не думаю, что он планирует куда-либо уезжать, – сказал я, не отрывая взгляда от окна, за которым погруженные в сумерки поля медленно переходили в раскинувшийся город. – Он сказал то, что, как он знал, ты хотела услышать, но это еще не конец, Поппи. Для него ничего не закончится, пока он не получит желаемое. Тебя.

Ее рука скользнула поверх моей, и на короткое мгновение я раздраженно подумал о том, чтобы проигнорировать ее жест и не переплетать ее пальцы со своими, чтобы причинить ей боль или высказать свое несогласие, я не был уверен.

Боже, я еще тот придурок.

Схватив ее за руку, я крепко ее сжал.

– Прости, – сказал я. – Просто… у меня такое чувство, будто этот трезубец направлен прямо мне в сердце. Что я могу потерять тебя или потерять свою работу… или и то и другое.

– Ты не потеряешь меня, – возразила она, – как не потеряешь и свою работу. Если только сам этого не захочешь.

Я прислонился головой к прохладному стеклу. И вот он… выбор. Черное и белое, день и ночь, одно или другое. Поппи или Бог.

– Милли знает, – сказал я ни с того ни с сего.

Я почувствовал, как ее рука напряглась в моей, и опять появился этот странный гнев: почему Милли – потрясающая, надежная Милли – вызывала больше беспокойства, чем Стерлинг? Я сделал пару успокоительных вдохов. Я отказывался позволить череде последних событий вбить клин между нами.

Я не собирался этого позволять.

– Она никому не скажет, – успокоил я Поппи, а потом рассказал ей о том, что случилось со мной вчера, в конечном счете решив не скрывать ничего, даже свои гадкие, глупые мысли, потому что был у нее в долгу. Я хотел быть ей обязанным. И действительно, что мне было терять? Я все равно был так близок к тому, чтобы лишиться всего. С тем же успехом можно быть честным.

Она слушала, пока я рассказывал ей обо всем: о Милли, шантаже Стерлинга, о том, как я догадался, что она была с ним, еще до того, как он прислал мне фотографию, и обо всех отвратительных мыслях, вызванных ревностью, которые в настоящее время прожигали дыру в моем сердце. Когда я закончил, ее губы были сжаты в красную линию, скрывающую передние зубы, которые я находил такими странно сексуальными, придавая ее чертам серьезное выражение, и оно почему-то было таким же привлекательным.

– Понимаю, мы не так давно знаем друг друга, – сказала она, – но тебе никогда не стоит переживать о том, что я тебе изменяю. Этого не произойдет. Точка. Я не изменяю.

– Я не имел в виду… – С трудом подбирал правильные слова. – Я знаю тебя, настоящую тебя, и знаю, что ты не причинишь мне боль умышленно. Но я также понимаю, что Стерлинг для тебя – больше, чем просто бывший парень. Я знаю, что между вами двумя остались какие-то старые и сильные чувства, и именно это меня беспокоит, а не какая-то воображаемая слабость в твоем характере.

– Не имеет значения, какое прошлое связывает нас со Стерлингом. Я никогда не изменю тебе. Это не в моей натуре.

Я надеялся, что это правда. Очень сильно на это надеялся. Но мне пришло в голову, что невозможно быть полностью уверенным в ее верности. Ведь не существовало никаких гарантий доверия к любимому человеку, и не было такого суда, куда бы ты мог подать иск, если бы он в конечном итоге предал тебя. Любить ее, решив довериться ей в отношении Стерлинга, – такой выбор сделал бы меня уязвимым.

Но Поппи уже была уязвима, полюбив мужчину, которому на самом деле не разрешалось любить ее в ответ, так что, возможно, мы были квиты.

Чтобы разрядить обстановку, я сказал:

– Думаю, я это понимаю. Шон с Эйденом даже придумали объяснение таким людям, как ты. Они называют это геном моногамии.

– Ген моногамии, – повторила она. – Полагаю, в этом есть какой-то смысл.

Я откинулся назад. В поле зрения появился центр Канзас-Сити, стеклянные и кирпичные монолитные высотки вырисовывались на фоне лавандового неба, река внизу казалась серо-стальной змеей.

– А еще они шутили, что у меня ген безбрачия, – продолжил я. – Хотя теперь я в этом не так уверен. – Отблески уличных фонарей и светофоров мелькали в салоне, и Поппи ловко лавировала в потоке машин, чтобы въехать в центр города. – Возможно, это не ген безбрачия, – добавил я, больше для себя, чем для нее. – Может, я просто ждал тебя всю свою жизнь.

Она втянула воздух и резко свернула в переулок между двумя зданиями. Прежде чем я успел спросить, что происходит, Поппи припарковалась и заползла ко мне на колени, отчего член с интересом оживился.

Ее губы встретились с моими с настойчивостью, горячим, решительным голодом, а ее руки были везде: в моих волосах, на груди, нетерпеливо дергая за пояс джинсов.

– Я люблю тебя, – повторяла она снова и снова, и напряжение нашей поездки ослабело. – Я люблю тебя, люблю тебя, люблю. И так сожалею обо всем, что произошло сегодня.

Я нашел ее попку под платьем и сжал, скользя руками между бедер, чтобы провести кончиками пальцев вдоль полоски ее стрингов, которые были влажными.

Но, прежде чем я смог погрузиться в это интересное новое развитие событий, Поппи отстранилась, тяжело дыша.

– У нас впереди особенная ночь, и я не хочу все испортить, начав слишком рано, – сказала она с улыбкой. – Но ты даже не представляешь, что со мной делаешь, когда говоришь подобные вещи.

– Все это правда, – прошептал я ей. – Я просто без ума от тебя и лишь хочу… – Я крепко ее обнял, ее грудь прижалась к моему лицу, а киска – к эрегированному члену, обтянутому джинсами. – Я просто хотел бы, чтобы так было всегда. Ты и я. Никаких решений. Никаких проблем. Только… мы.

Она поцеловала меня в макушку.

– Что ж, если ты этого желаешь, тогда тебе понравится сегодняшний вечер.

* * *

Сначала я решил, что, возможно, Поппи сошла с ума, потому что, вместо того чтобы пойти в ресторан, кинотеатр или что-нибудь подобное, чем обычно занимаются на свиданиях, она заехала на служебную парковку (я знал, что это офис, потому что мои братья-бизнесмены работали через два небоскреба отсюда, а Эйден встречался с девушкой, которая здесь работала).

Мы подошли к застекленному вестибюлю с лифтами, и она провела карточкой-ключом по запертой двери. Когда дверь со щелчком открылась, Поппи повела меня к дальнему лифту, снова скользнула ключом-картой, и мы взлетели на тридцатый этаж.

В конце концов я отважился спросить:

– Куда мы направляемся?

Она слегка улыбнулась мне одной из тех улыбок, которые оставляли меня прикованным к ее губам.

– На мою работу.

Едва я успел обдумать услышанное, как мы вошли внутрь, и Поппи кивнула женщине за стойкой регистрации (которая была одета в сшитый на заказ костюм, как будто работала в инвестиционной фирме, а не в стрип-клубе). Поппи толкнула тонированные стеклянные двери, я последовал за ней, и затем мы оказались внутри самого эксклюзивного клуба в этом городе, места, которое соблазнило магистра бизнеса Дартмутского университета остаться, когда Уолл-стрит этого не удалось.

По периметру помещения были выстроены стены, загораживая тем самым окна, предположительно, для того чтобы яркий свет города не проникал внутрь ночью (и чтобы дневной свет не проникал днем). Но между стенами и окнами был значительный зазор, а это означало, что любой гость мог взять свой напиток и побродить по свободному пространству, любуясь городским пейзажем, как это делали сейчас несколько мужчин. Некоторые из них разговаривали по телефону – похоже, это были деловые звонки.

Местами стены прерывались, давая возможность заглянуть внутрь главной комнаты. Две или три женщины в одиночку танцевали в застекленных отсеках, но несколько танцевало на помосте, и я инстинктивно отвел глаза от всех обнаженных женских фигур. Наверное, в душе я все еще оставался священником.

Но теперь мой взгляд вернулся к короткой тунике Поппи, сквозь которую я мог видеть очертания ее задницы.

Да, верно.

Мы нырнули в один из проходов, а затем Поппи завела меня в какую-то комнату.

– Что мы делаем?

– Мой босс сказал, что я могу пользоваться этими комнатами, когда захочу. И я хочу этого прямо сейчас.

– Для меня?

– Для тебя. Теперь жди здесь, – сказала она с усмешкой и ушла, закрыв за собой со щелчком массивную деревянную дверь.

Значит, это были приватные комнаты, о которых она мне рассказывала, вроде той, в которой она занималась сексом со Стерлингом. Эта мысль еще глубже вонзила в сердце ставший уже знакомым клинок ревности, но потом я вспомнил машину и ее отчаянное «я люблю тебя». Она была здесь… со мной. Не с ним.

Тогда почему гнев все еще сворачивался змеей у меня в животе? Я ненавидел себя за это чувство, но не мог избавиться от него, не мог вырвать его из груди. Оно заструилось по моим венам, щекоча внутреннюю сторону кончиков пальцев с желанием… чего? Отшлепать ее по заднице за то, что она проводила время со своим бывшим без моего разрешения? Трахать ее, пока она не начнет стонать, пока не признает мой член единственным?

Боже, каким же я был гребаным обывателем.

Чтобы отвлечься, я осмотрелся вокруг. Никогда раньше мне не приходилось бывать в стрип-клубе, но следовало признать, что тут было намного приятнее, чем я ожидал. В комнате стояли кожаное кресло и диван. («Легче чистить», – с горечью подумал я), а в середине ее располагалась платформа, достаточно широкая, чтобы на ней разместился шест, а также оставалось много места, чтобы стриптизерша могла танцевать без него.

Освещение было приглушенным, в синеватых и фиолетовых оттенках, а музыка – громкой, но не настолько, чтобы раздражать. Такой звук проникал в вашу кровь монотонным, требовательным ритмом и сливался с вашими собственными мыслями, учащая пульс и заставляя адреналин медленно струиться по венам.

Я сел на диван и наклонился вперед, глядя на руки. Что я здесь делаю? Зачем она привела меня сюда? Из всех мест…

Но тут открылась дверь, и я перестал задаваться какими-либо вопросами, кроме одного: когда смогу погрузить член в нее, потому что, черт возьми…

На ней был парик цвета голубой сахарной ваты, а макияж глаз – таким ярким, что я только и мог представлять, как эти подведенные карандашом глаза смотрят на меня снизу-вверх, пока она сосет член. И я тут же понял, что она имела в виду, когда говорила, что клуб предпочитает нанимать девушек, которые выглядят дорого. Потому что, ни хрена не разбираясь в нижнем белье, я все-таки знал, что изящно расшитая ткань ее прозрачных трусиков – вероятно, не обычный наряд стриптизерши. Как и соответствующий им шелковый открытый бюстгальтер, и кружевные стикини, прикрывающие ее соски, – весь комплект в нежном цвете шампанского. Полоска шелка того же цвета была завязана у нее на шее бантом, и мне захотелось развернуть Поппи, как подарок, прямо здесь и сейчас. Она всегда выглядела потрясающе – в одежде и без нее, – но в этот момент она преобразилась в Поппи, которую я видел лишь мельком даже в наши самые интимные моменты.

Она подошла ко мне на шестидюймовых каблуках настолько грациозно, как будто была в балетках, и протянула руку.

– Твой бумажник.

Сбитый с толку, я вытащил его из внезапно ставших очень тесными джинсов и протянул ей. Она вытащила из лифчика пачку хрустящих пятидесятидолларовых и сотенных купюр, аккуратно вложила их в него и возвратила мне.

– Я хочу сыграть в одну игру, – предложила Поппи.

– Ладно, – ответил я, и у меня внезапно пересохло во рту, – давай сыграем.

Она облизнула губы, и я понял, что не только я был чертовски возбужден прямо сейчас.

– Ты – просто клиент, а я – просто танцовщица, хорошо?

– Хорошо, – повторил я.

– Ты же знаком с определенными правилами приватных комнат?

Я покачал головой, не в силах оторвать взгляд от ее тела, дорогого нижнего белья, полоски шелка, повязанной вокруг шеи, которую так легко можно было превратить в поводок…

– Что ж, для начала ты должен заплатить мне за свое пребывание здесь. – Поппи положила руку на бедро, выглядя такой нетерпеливой и соблазнительной, что все философские аргументы, которые могли возникнуть у хорошего парня Тайлера по поводу столь унизительного притворства, в первую очередь о пребывании в стрип-клубе, испарились. И как только я вложил банкноты ей в руку, атмосфера мгновенно изменилась. Игра исчезла, и это стало нашей реальностью – неважно, что мы любили друг друга, что это были даже не мои деньги, я платил ей, а она брала их, и теперь стояла на платформе, устремив на меня взгляд и держась одной рукой за шест.

Поппи начала танцевать, и я откинулся назад, желая запомнить каждую деталь: как ее ноги обвились вокруг шеста, когда она кружилась на нем, как голубые волосы рассыпались по плечам, как напрягались мышцы рук и плеч.

Приглушенный свет, громкая музыка, анонимность секса, выставленного напоказ передо мной… все это в сочетании с блеском желания в ее глазах, словно она хотела меня, и только меня, и прямо сейчас – теперь я понял, почему Ирод предложил Саломее после ее танца все, чего бы она ни пожелала. Было нечто восхитительное между нами в борьбе за главенствующую роль. Предположительно, я сохранял весь контроль и достоинство в этой ситуации, но на самом деле все было наоборот. Поппи очаровывала меня, порабощала, пока я не захотел бы отдать ей все, не только деньги, которые она положила в мой кошелек, но и мой дом, мою жизнь, мою душу.

Поппи и ее танец семи покрывал.

А потом она наклонилась, и я отвлекся на ее попку прямо у меня перед глазами и на тень ее складочек, просвечивающих сквозь ткань трусиков, и в тот момент я дал бы любую клятву, лишь бы поласкать ее там.

Я поерзал на месте, пытаясь придать члену более комфортное положение в джинсах, но это было бесполезно. А потом Поппи оказалась передо мной, положила руки мне на колени и широко раздвинула их, чтобы встать между ними. Она повернулась ко мне спиной, и ее попка оказалась перед моим лицом настолько близко, что я мог разглядеть отдельные цветы, вышитые на ее нижнем белье, и я провел по ним пальцем.

Она перехватила руку.

– Тебе придется заплатить больше, если хочешь прикоснуться, – промурлыкала она, и я последовал за Иродом по пути в преисподнюю, потому что для нее не существовало слишком высокой цены.

Я без возражений отдал деньги, и она засунула их в лифчик. Затем Поппи направила мои руки к своим бедрам, провела ими вниз, к ягодицам, а затем вернулась к груди. Я немного потеребил ее стикини, любя и в то же время ненавидя незнакомое ощущение того, что ее соски скрыты от меня.

Она села ко мне на колени, прижимаясь задницей к члену, и откинула голову мне на плечо, пока я ласкал ее грудь. Потом уткнулся носом ей в шею.

– Держу пари, ты проделываешь подобное со всеми парнями, которые приходят сюда.

– Только с тобой, – ответила она бархатным голосом, извиваясь на мне и заставив меня тихо стонать. Поппи развернулась, оседлав меня. – Ты ведь знаешь, – произнесла она тем же низким, мурлыкающим голоском, – я никогда не позволяла парням делать это, но, если хочешь, покажу тебе свою киску.

«Да, пожалуйста».

– Мне бы этого хотелось. – Я гордился тем, что мне удалось не пропищать, как подростку.

Она протянула руку, и я снова выудил бумажник. Хорошо, что это была игра: я бы никогда не смог позволить себе Поппи на зарплату священника.

После того как я заплатил ей, она запрыгнула на платформу и снова широко раздвинула ноги, отодвинув трусики в сторону, чтобы показать мне то, что я жаждал увидеть. В тусклом голубом свете комнаты, который художникам эпохи Возрождения следовало использовать для изображения света Небес, она выглядела очень влажной и соблазнительно розовой.

Словно загипнотизированный, я наблюдал, как она медленно провела рукой по шее вниз, мимо груди, к нежному выступу лобка. Затем начала выводить широкие круги вокруг киски, едва касаясь ее, вверх по нижней части живота, вниз по внутренней поверхности бедер, приближаясь все ближе и ближе, и когда наконец коснулась клитора, я судорожно выдохнул, даже не заметив, что задержал дыхание.

Она тоже ахнула от прикосновения, толкаясь бедрами навстречу руке, будто бессознательно пыталась трахнуть воздух, и я начал терять самообладание, желая коснуться киски. Разве она не знала, что я мог бы наполнить ее для нее? Разве не понимала, что я мог бы доставить ей удовольствие, если бы только она мне позволила?

Я встал и подошел к платформе. Наши глаза были на одном уровне, и я удерживал ее пристальный взгляд, когда скользнул руками от колен вверх, к внутренней стороне бедер, мои большие пальцы приблизились к ее киске. Я сделал это снова, на этот раз осмелившись продвинуться еще дальше и задаваясь вопросом, позволит ли она мне, возьмет ли похоть верх над ее правилами в отношении денег. Я провел большими пальцами по ее складочкам, и она вздрогнула, как и я, потому что, черт возьми, она была мокрой. Настолько мокрой, что я знал: мне удастся погрузиться в нее без всякого сопротивления.

– Хочешь засунуть в меня свои пальцы? – спросила она.

Я кивнул, раздвигая ее половые губки большими пальцами, отодвигая эту гладкую розовую плоть в сторону, чтобы полностью открыть для себя ее вход, жаждущий моих пальцев или члена.

– Это тебе дорого обойдется, – сказала она озорно, кладя руки поверх моих.

– Ты жестко торгуешься, – выдохнул я. «Жестко» – подходящее слово для того, что я чувствовал. Я был примерно в трех секундах от того, чтобы расстегнуть молнию на джинсах и взять дело в свои руки (так сказать).

Я нашел купюру, сложил ее вдоль, чтобы ей было легче убрать, но на этот раз она схватила ее не рукой, а ртом, коснувшись губами моих пальцев, и это было так унизительно, так чудесно унизительно, отчего Ирод во мне ликовал на своем троне, по-королевски восторгаясь ее видом с купюрами в губах, зная, что теперь ее киска принадлежит мне и я могу трогать ее так, как захочу.

Поппи приподнялась на коленях, как будто хотела встать, но я собирался получить то, за что заплатил, и прямо сейчас. Я обхватил ее одной рукой за талию и дернул вниз, на два пальца, ожидавших ее. Она вскрикнула, и я мрачно улыбнулся, планируя в полной мере воспользоваться этим конкретным уровнем обслуживания. Удерживая за талию, я толкнул ее еще ниже, так, чтобы ее киска терлась о мою руку (которая в данный момент была прижата к помосту, но я не возражал), а разгоряченный комочек нервов спереди безжалостно толкался в мою ладонь. Я согнул пальцы, нащупывая чувствительное шероховатое местечко, прикосновение к которому помогло бы отправить ее за грань.

Пошевелив пальцами, я прошептал ей на ухо:

– Если доведу тебя до оргазма, ты должна будешь мне заплатить?

Поппи засмеялась, но стоило мне сильнее прижать руку, как ее смех тут же сменился прерывистым вздохом. Я укусил ее ключицу и нежную кожу вокруг стикини, влажные складочки трепетали на моей ладони, а этот шелковый бант просто умолял, чтобы им связали ее запястья. И затем, резко вскрикнув, она кончила, безуспешно сопротивляясь мне, пока я держал ее еще крепче, обрабатывал ее еще жестче, до последней капли выжимая удовольствие от ее оргазма.

Когда она пришла в себя, ее тело расслабилось, чего нельзя было сказать обо мне. Я вытащил руку из-под нее и приложил пальцы к ее губам, заставляя слизать ее собственный вкус, другой же рукой расстегивал джинсы.

Поппи посмотрела вниз и снова подняла глаза к моему лицу.

– Хочешь, чтобы я взяла его в рот? – спросила она, наблюдая за мной из-под опущенных ресниц, и это, мать твою, лишило меня способности выражать связные мысли.

Я схватил несколько купюр и сам засунул их ей в лифчик. Затем медленно развязал шелковый бант, обнажив эту прелестную шейку для моих ласк, пока с благоговением пропускал этот шелк сквозь пальцы, как если бы держал свою столу или пояс.

Я отстранился и обернул один конец ленты вокруг ее шеи, завязав его надежным узлом, – это давало мне возможность дергать за полоску ткани, не боясь, что она затянется тугим узлом.

Закрепив этот импровизированный поводок, я один раз обернул свободный конец вокруг своей ладони и попробовал дернуть. Поппи немного поддалась вперед, издав удивленный звук, но ее зрачки расширились и маленькая жилка на шее запульсировала. Поэтому я посчитал, что могу повторить это, и потянул снова, заставляя ее осторожно соскользнуть с платформы и опуститься на колени. Я сел в кресло и вынудил ее подползти ко мне, наблюдая за тем, как при этом покачивается ее грудь.

Как только она оказалась у меня между колен, я дернул поводок вверх, возможно, немного сильнее, чем следовало, но в тот момент я почти потерял контроль от похоти и превратился в дикаря, выпустив на волю своего внутреннего Ирода, который, черт побери, только и желал увидеть эти прелестные алые губки на члене.

Поппи просунула пальцы под резинку моих черных боксеров и потянула их вниз, освободив возбужденный член, который торчал из расстегнутых джинсов. Я еще несколько раз намотал конец поводка на руку, натягивая шелк, а затем притянул голову Поппи к члену. Она не сразу открыла рот, еще плотнее сжав эти красные губы, но в уголках рта скрывался намек на улыбку, а в глазах отчетливо читался вызов, и я вспомнил тот случай на столешнице своей кухни, случившийся много недель назад, когда Поппи попросила меня украсть ее поцелуи – нет, даже не украсть. Она хотела, чтобы я силой забрал их у нее.

Поэтому, туже натянув поводок, я дернул сильнее, теперь ее губы касались нижней части члена, а я ощущал ее дыхание на своей коже, и это сводило меня с ума.

«Следуй правилам игры, Тайлер».

– Я заплатил, чтобы ты мне отсосала, – прошипел я. – Ты можешь сделать это по собственной воле либо я заставлю тебя. Так что, если не хочешь грубости, лучше бы тебе открыть свой хорошенький ротик и выполнить свою гребаную работу.

Поппи покрылась мурашками, и я заметил, как она пыталась потереть бедра друг о друга. Я нетерпеливо просунул палец между ее губами и заставил их раскрыться.

– Возьми меня в рот, – предупреждающе велел я, – или расплата будет жестокой.

Не нужно было быть проницательным наблюдателем, чтобы заметить особый интерес в ее глазах к этой идее. Поппи желала нарваться на неприятности, но еще, я думаю, она хотела отсосать мне, потому что наконец обхватила своими сочными яркими губами головку члена и, встретившись со мной взглядом, скользнула вниз по всей длине, одновременно лаская меня своим обжигающе-горячим языком.

Крепко держа руку на поводке, я откинулся назад, наблюдая за шоу: за тем, как колыхалась ее грудь, пока Поппи доставляла мне удовольствие, как карие глаза смотрели на меня таким взглядом, который будет возбуждать меня в душе на протяжении многих лет. И эти губы, как великолепный красный ореол вокруг члена… единственный вожделенный ореол, круг порочных желаний и дьявольских наслаждений.

Поппи скользила вверх и вниз, иногда прищелкивая языком, иногда проводя им горячую широкую линию вниз по моему стволу. Я толкнулся ей навстречу, достигнув задней стенки горла и, потеряв всякое подобие терпения, схватил ее за затылок, чтобы ей не удалось отстраниться. Я удерживал ее голову обеими руками и вколачивался так несколько долгих секунд, трахая ее горло так же, как имел ее киску, – жестко и бесцеремонно. Поппи это заслужила, потому что была наглой, бесстыдной вертихвосткой.

– Тебе это нравится? – спросил я. Она дышала через нос и не могла говорить, поэтому я продолжил за нее. – Уверен, что нравится. Тебе нравится, когда клиент, который платит деньги, грубо с тобой обращается. Тебя возбуждает, когда с тобой обращаются как со шлюхой, которой ты и являешься, верно?

Она издала звук, который можно было расценить как «да», так и «нет» или вовсе как стон чистого удовольствия. Что бы это ни было, оно заставило мой желудок сжаться, и я впился пальцами в кожу ее головы, а яйца напряглись от потребности освободиться. Но я не хотел кончать ей в рот.

– Стоп, – приказал я, потянув за поводок. Она подчинилась, выпуская член со слезящимися, размазанными глазами и широченной улыбкой.

Я воспользовался поводком, чтобы притянуть ее лицо к себе, и наклонился вперед.

– Сколько за трах?

Ее улыбка постепенно переросла во что-то более темное, обещавшее мне все, что только пожелаю.

– Мы… мы не должны этого делать, – тихо произнесла она.

– Мне наплевать, – прорычал я. – Я хочу тебя трахнуть. Сколько?

– Все, что у тебя осталось, – ответила она, вызывающе выгнув бровь, и я молча похвалил ее за увлеченность своей ролью. Вытащив бумажник, я достал оставшуюся наличку, около семисот долларов (черт, у Поппи было много денег), и швырнул банкноты в воздух. Они медленно кружились, опускаясь на пол.

– Собери их ртом.

– Нет.

– Нет? – Я дернул за поводок с достаточной силой, чтобы она вспомнила о его существовании. – Я хочу получить то, за что заплатил. Теперь. Собери. Их.

Я заметил момент, когда Поппи сдалась, по ее осанке, но, когда она начала наклоняться, чтобы достать ближайшую к ней купюру, я наступил ботинком на банкноту.

– Сначала сними трусики.

Она прикусила нижнюю губу, и я не знаю, что было написано у меня на лице, но оно, должно быть, убедило Поппи не испытывать меня. Она встала, зацепила большими пальцами трусики, спустила их вниз и вышла из них, оторвав от пола сначала один золотой каблук, а затем другой.

Потом наклонилась и начала собирать деньги.

Я держал поводок ослабленным, разматывая его, чтобы она могла свободно передвигаться, и облизывался на ее набухшее совершенство, выставленное напоказ между ног. Я решил, что, когда мы вернемся домой, я буду поклоняться ей своим ртом, я хотел, чтобы она кончала на мой язык снова и снова. Поппи, мой ягненок, заслужила это тем, что готова была ради меня на все, создав эту маленькую игру, в которой я мог бы брать и брать у нее. Да, после этого я собирался вознаградить ее.

Ну а пока…

Я опустился на пол позади нее, тоже на колени. Не думаю, что она меня услышала, поскольку музыка была достаточно громкой. Она наклонилась, прижав лицо к полу и выставив попку вверх, и я, обхватив член рукой, одним грубым толчком вошел в нее полностью, в то же время со всей силы шлепнув ее по ягодице.

Она радостно взвизгнула, и этого было достаточно, чтобы успокоить мою совесть, пока я жестко трахал ее, не слишком быстро, но резко и глубоко, настолько глубоко, что ее пальцы поджимались, а яйца бились о клитор.

Но тут я вспомнил, что был не первым мужчиной, который проделывал подобное с Поппи здесь, что ее уже трахали раньше вот так, в этом самом месте, и змея ревности, эта ожесточенная, разгневанная гадина, снова подняла свою голову, опалив своей злостью мои ладони и свернувшись в паху.

Я хотел наказать ее. Хотел причинить ей боль так же, как она причинила боль мне, заставив испытывать все эти чувства, но, вместо того чтобы сделать ей больно, я отстранился от нее и встал. Член был влажным и твердым, как гребаная сталь, он буквально пульсировал от потребности трахнуть эту все еще открытую для меня киску, которая приглашала меня дотронуться до нее.

Я не хотел быть Иродом. Не по-настоящему.

Я сел в кресло.

– Иди сюда, – я кивнул на член, и Поппи поняла, о чем я. Не раздумывая, она устроилась на моих коленях и уселась на мой ствол, опускаясь до самого конца и сжимая меня своим тугим жаром, а ее грудь теперь оказалась у меня перед лицом.

И вот теперь, когда я видел ее лицо и не мог быть жестоким, я признался:

– Я не могу так. Это вызывает во мне желание…

Но я не сумел подобрать слова. Они были слишком тошнотворными. Поэтому я просто уткнулся лицом в ее грудь, вдыхая аромат лаванды и чистый запах ее бюстгальтера.

Она дернула меня за волосы, запрокидывая голову назад.

– Желание причинить мне боль?

Я закрыл глаза, потому что был не в силах смотреть на нее. Она должна была ненавидеть меня, но продолжала трахать, раскачиваясь взад-вперед, как обычно делают женщины, а не просто скакала вверх-вниз, используя член, чтобы доставить себе удовольствие и действовать так, будто моя душа и чувства не имели значения.

Боже, это было так сексуально.

– Я догадалась об этом сегодня, – сказала она. – Поэтому и привезла нас сюда.

Мои глаза распахнулись.

– Что?

– Ты мужчина, Тайлер. Не имеет значения, что я тебе говорю или даже во что ты предпочитаешь верить… Внутри тебя всегда будет этот дикарь, который хочет заявить на меня права. Отвоевать, если потребуется, и я подумала… – Она замедлила свои движения, впервые выглядя неуверенно. – Я подумала, что, если бы мы поиграли, тебе было бы легче отпустить эту ситуацию. Удовлетворить ту часть себя, которую ты не хочешь признавать. Ту часть, от которой ты прячешься. Потому что она гораздо больше, чем ты думаешь.

Будто подтверждая свою точку зрения, она сильно царапнула ногтями по моему животу, и я шлепнул ее по заднице настолько быстро, что едва осознал, что делаю. Она издала тихий стон и прижалась ко мне всем телом.

– Видишь? Тебе это нужно. И мне это нужно. Я отвезу тебя во все места, где я когда-либо была, и позволю тебе трахнуть меня там, чтобы ты мог переписать мою историю как свою, если хочешь, – пообещала она. – Позволь мне дать тебе это.

Я посмотрел на нее в изумлении, испытывая благодарность. Она была такой проницательной и такой щедрой, и, конечно, мне не нужно было переживать за ее комфорт. Как всегда, она управляла нами обоими, когда отдавала мне свой контроль.

– Я даже не знаю, что сказать, – признался я.

– Скажи «да». Скажи, что доведешь эту игру до конца.

Я ошибался. Прямо сейчас она не была Саломеей. Она была Эстер, использовавшей свое тело, чтобы спасти королевство, наше королевство. И как я мог воплотить в жизнь свою первобытную потребность заклеймить ее, зная это? Зная, насколько она щедрая и отважная?

– Мне кажется неправильным обращаться с тобой так… заявлять на тебя права, словно ты какая-то собственность. И, что еще важнее, я не хочу причинять тебе боль.

– Я хочу, чтобы ты заявил на меня права как на собственность, – сказала она, наклоняясь, чтобы прошептать мне на ухо. Изменение позы заставило ее киску сжаться вокруг меня, и я втянул воздух. – Если ты сделаешь мне больно, я скажу тебе об этом. Ты поверишь, что я скажу «стоп», а я поверю, что ты остановишься, если я произнесу это слово. Неплохо звучит?

Черт возьми, да, это звучало неплохо. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, но, с другой стороны, это была моя Поппи, женщина, которую, казалось, сам Бог создал для меня. И, возможно, так оно и было.

Я решил довериться ей. Довериться Ему.

Приняв решение, я подхватил ее под попку, затем встал, прижимая ее бедра к своим, и направился к дивану. Я поцеловал Поппи мягким, обжигающим поцелуем, который стал напоминанием того, как сильно я люблю ее, а затем, как только наши губы оторвались друг от друга, грубая часть меня взяла верх. Я опустил Поппи на пол и перегнул через подлокотник дивана так, чтобы ее задница оказалась выше головы, а затем насадил ее киску на головку члена.

– Сожми ноги вместе, – скомандовал я. – Плотнее.

Поппи повиновалась, и я со стоном погрузился в нее.

– Так туго, – выдавил я. – Ты доставляешь мне столько удовольствия.

Я толкнулся снова, достаточно сильно, чтобы ее ноги оторвались от пола, и продолжил в том же темпе. Ее прекрасная попка заполнила мои ладони, а атласные складочки обхватили член. Поппи стонала, потираясь клитором о подлокотник дивана.

И в этот момент ее любви, подобной любви Эстер, к нам и будущему, которое было настолько эфемерным, почти несуществующим, до меня дошло, что здесь нет никакого греха. Это была любовь, это было самопожертвование, противоположность греху, и, возможно, ощущать присутствие Бога здесь, с нами, в приватной комнате стрип-клуба, было полным безумием, но я чувствовал Его. Он словно был свидетелем того момента, когда Поппи открылась самой низменной стороне моей души и очистила ее своей любовью точно так же, как Бог делал подобное для нас, грешных, каждое мгновение каждого дня.

То чувство, которое мы с Поппи разделили в церкви, ощущение Божественного присутствия и обещания, было здесь, прямо сейчас. Мое сердце сжималось, а голова кружилась от мощи самого воздуха, и я снова почувствовал себя новобрачным, мужчиной, кричащим во все горло о своей радости друзьям и семье, и эта комната стала нашей хупой, нашим брачным шатром, а приглушенный голубой свет – лампадами десяти дев, наши тела вторили союзу, которым Бог уже соединил наши бессмертные души.

Как же это не назвать браком? Что еще могло быть более связывающим и более интимным, если не мы, обнаженные, в присутствии Бога? Это было как минимум обручение, обещание, клятва.

Я шлепал свою нареченную, жалея, что не могу упиваться ее визгами, как скотчем, а потом закусывать ее стонами. Я жестко трахал Поппи, любуясь голубыми волосами, рассыпавшимися по спине, нежными линиями тонкой талии, переходящими в идеальные бедра и попку, влажными складочками, сжимающими меня, и розовой дырочкой ануса – все это принадлежало мне. Я был королем этого тела – нет, я был его хозяином: я шлепал, царапал и вколачивался в нее снова и снова, пока наконец Поппи не издала наполовину вопль, наполовину вздох. Ее мышцы начали пульсировать и сжиматься вокруг меня, ногти царапали кожу дивана, поскольку она была потеряна для окружающего мира, лишь ее тело реагировало на меня.

Я тоже потерялся в этом – в том моменте, когда переписал историю, историю ее тела в этой комнате, которая теперь принадлежала мне и оргазмам, которые ей дарил. Где я сделал ее только своей, где дал клятву о браке в своем сердце, и именно эта клятва заставила меня выйти из Поппи и поставить ее на колени. Я хотел, чтобы она стала свидетельницей моего оргазма, хотел, чтобы она увидела, что подарила мне.

Держа поводок в одной руке, другой я сжал железной хваткой член, используя в качестве смазки влагу, которую она оставила на мне, потребовалось всего несколько грубых рывков, прежде чем я выстрелил струями спермы на ее ждущие губы, лебединую шею и кончики длинных ресниц.

Заостренным кончиком розового язычка Поппи слизнула сперму с верхней губы, а затем одарила меня нежным, счастливым взглядом, от которого еще одна струя моего семени приземлилась ей на ключицу.

Какое-то время мы оба тяжело дышали, удовольствие все еще витало в воздухе, и сейчас оно было единственным, что окружало нас: напряжение, горечь и гнев исчезли. Это сработало – игра Поппи удалась. Я смог побороть ревность и примитивные желания, а заодно отделался от чего-то еще. Может, от чувства вины или чувства греха. Что-то изменилось, как это произошло со мной в те минуты у алтаря, когда грань между духовным и мирским полностью стерлась, и мне показалось, что я сейчас принял участие в чем-то святом, как будто прижал обнаженные ладони к престолу милосердия в облаке из ладана и пота.

Я опустился перед Поппи на колени и развязал шелковый поводок, используя его, чтобы осторожно промокнуть с ее лица следы моего оргазма.

– Игра окончена, – тихо произнес я, проводя кончиком носа вдоль ее подбородка.

– Кто, по-твоему, победил? – прошептала она.

Я заключил ее в объятия и притянул к себе, целуя в макушку.

– Ты еще спрашиваешь? Конечно, ты, ягненок. – Она прильнула ко мне, и я покачивал ее взад-вперед, мою драгоценную, милую женщину. – Это всегда ты.

XXI

Осенняя ночь окутывала машину, пока мы ехали домой, и я не сводил глаз с профиля Поппи, освещенного лампочками на приборной панели и выделявшегося силуэтом на фоне бархатной ночи за окном.

Произошедшее в клубе… это было непристойно, но дарило очищение и возбуждение, хотя я и не мог точно объяснить себе, почему. Ответ на этот вопрос был недосягаем, мерцал за завесой, к которой я мог мысленно прикоснуться только кончиками пальцев, и когда мы выехали из города в сельскую местность, я перестал пытаться и просто позволил себе насладиться величием, которым была моя Эстер, моя королева.

Я хотел, чтобы она была моей невестой.

«Я хотел, чтобы она стала моей невестой».

Эта мысль пришла с холодной ясностью, решительная и правдивая. Она отличалась от того, что я чувствовал в момент секса и Бога, ведь сейчас я был здравомыслящим и спокойным. Я любил Поппи и хотел жениться на ней.

Затем завеса наконец-то спала, и я понял. Я понял, что Бог пытался сказать мне эти последние два месяца. Понял, почему церковь называлась Невестой Христа, понял, почему в Библии была «Песнь песней», понял, почему «Откровение» отождествляло спасение мира со свадебным пиром.

Почему мне когда-то казалось, что выбор стоит между Поппи и Богом? Этого никогда не было, никакого выбора между ними никогда не стояло, потому что Бог пребывал в сексе и браке в той же степени, в какой Он пребывал в безбрачии и богослужении, а в жизни мужа и отца могло быть столько же святости, сколько и в жизни священника. Разве Аарон не был женат? А царь Давид? А святой Пётр?

Почему я убедил себя, что единственный способ, которым человек может быть полезен Богу, – это быть священником?

Поппи подпевала радио, едва различимый звук за глухим ревом «фиата» на шоссе. Я закрыл глаза и прислушался к нему, мысленно вознося молитву.

«Такую Ты волю уготовил для меня? Поддамся ли я похоти или наконец-то осознаю Твой план относительно моей жизни?»

Я успокоил свой разум и замер на месте, ожидая, когда на меня нахлынет чувство вины или рокочущий голос с Небес объявит, что я проклят. Но была только тишина. Не то безжизненное безмолвие, которое я ощущал до всего произошедшего, словно Бог покинул меня. Нет, это была умиротворяющая тишина, без чувства вины и стыда, тишина, которую человек находит, когда воистину познаёт Бога. Это было именно то чувство, которое я испытал перед табернаклем в церкви, с Поппи на алтаре, когда наконец сделал ее своей.

И когда позже мы лежали в ее постели, мое лицо между ее бедер, в памяти всплыли строки из двадцать девятой главы «Книги пророка Иеремии», которые наконец стали ответом на мои молитвы:

«Берите жен и рождайте сыновей и дочерей… Ибо только Я знаю намерения, какие имею о вас, намерения во благо, а не на зло, чтобы дать вам будущность и надежду…»

Я не рассказал Поппи о своем прозрении. Вместо этого заставлял ее кончать раз за разом и после отправился в свою постель, желая заснуть наедине с этим новым знанием, с этой новой уверенностью.

А когда проснулся рано утром, чтобы подготовиться к мессе, эта уверенность все еще наполняла мое сердце, ярко и невесомо сияя в груди, и я принял решение.

Эта месса станет последней, которую я отслужу.

* * *

– И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасимый… И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную…

Я поднял глаза на свою паству, стоящую передо мной в церкви, переполненной благодаря мне и моему трехлетнему непрестанному тяжелому труду. Я снова заглянул в лекционарий и продолжил чтение «Евангелия», выбранного на сегодня.

– Соль – добрая вещь; но ежели соль не солона будет, чем вы ее поправите? Имейте в себе соль и мир имейте между собою. – Я перевел дух. – Слово Господне.

– Хвала тебе, Господь Иисус Христос, – продекламировали прихожане, а затем сели. Я заметил Поппи, одетую в облегающее платье изо льна мятно-зеленого цвета, перехваченное на талии широким кожаным поясом. Она сидела в последнем ряду, и солнце, проникающее через окна, купало ее в своих лучах, как будто Бог напоминал мне о моем решении, о том, почему я это делаю.

Я позволил взгляду на мгновение дольше задержаться на моем ягненке в этих переливающихся разноцветных лучах света, а затем наклонился вперед, поцеловал текст, который только что прочитал, бормоча тихую молитву, которую должен был произносить в этот момент, а следом тихо попросил о храбрости.

Аккуратно закрыв лекционарий, я достал телефон с записями о своей проповеди. Я неохотно написал проповедь, которую обычно ожидают услышать после прочтения этого «Евангелия» – о природе самопожертвования во избежание греха, о важности самоотречения и дисциплины. О сохранении в себе праведности для деяний Господних.

Я чувствовал себя лицемером, пока набирал каждое слово, и постыдным грешником, но сейчас, глядя на заметки, я едва мог вспомнить агонию, в которой находился этот человек, разрываясь между двумя вариантами выбора, которые в конечном счете были ложными. Сейчас путь вперед был ясным. Все, что от меня требовалось, – это сделать первый шаг.

Я перевернул телефон экраном вниз и поднял глаза на людей, которые доверяли мне, заботились обо мне и которые составляли живое тело Христа.

– Я потратил неделю на написание проповеди об этом отрывке. А потом, проснувшись этим утром, я решил выбросить ее в мусорное ведро. – Я сделал паузу. – Ну, образно говоря. Поскольку она записана на моем телефоне, и даже я не настолько святой, чтобы отказаться от своего «айфона».

Люди засмеялись, и их смех придал мне смелости.

– Этот отрывок использовался многими священнослужителями как основа для порицания, последнего слова Иисуса о том, что мы должны отказаться от всех без исключения искушений, чтобы не потерять свой шанс на спасение. И моя старая проповедь была недалека от этой идеи. Это самоотречение и постоянное избегание искушений и есть путь к Небесам, наш путь к маленьким и узким вратам. – Я взглянул вниз, на руки, лежащие на лектории, на лекционарий передо мной. – Но затем я понял, что опасность этой проповеди в том, что сегодня вы можете выйти из этой церкви с образом Бога, такого же маленького и ограниченного, как те врата. Я понял, что вы можете выйти отсюда, веря – по-настоящему, искренне веря, – что если однажды потерпите неудачу, оступитесь и поведете себя неправильно, как небезупречный человек, коим каждый из вас и является, то Господь отречется от вас.

Прихожане хранили молчание. Я выходил за пределы привычной католической территории, и они это понимали, но я не боялся. На самом деле я чувствовал себя более умиротворенным, чем когда-либо, произнося проповедь.

– Иисус из «Евангелия от Марка» – странный Бог. Он немногословен, загадочен, непостижим. Его учения суровы и безжалостно-требовательны. Он говорит о вещах, которые мы могли бы принять за чудо, либо безумие – разговоры на неведомых языках, приручение змей, вкушение ядов. И все же он тот же самый Бог, с которым мы встречаемся в двадцать второй главе «Евангелия от Матфея», который говорит нам, что заповеди любви – единственные правила, которые мы должны соблюдать: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, всею душою твоею и всем разумением твоим и возлюби ближнего твоего, как самого себя». Так какой же Иисус прав? Каким правилам нам следует следовать, когда мы сталкиваемся с вызовом и переменами? Должны ли мы сосредоточиться на искоренении всего зла или же на пестовании любви?

Я вышел из-за лектория, не в состоянии стоять на месте во время своей речи, пока обдумывал то, что хотел сказать.

– Думаю, ответ заключается в том, что мы следуем призыву Марка жить праведно, но с небольшой оговоркой: мы должны переоценить праведность для самих себя. Что такое праведная жизнь? Это жизнь, в которой вы любите Бога и любите ближнего своего. Иисус объясняет нам, как любить, в «Евангелии от Иоанна»: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». И Иисус показал нам эту любовь, когда отдал свою собственную жизнь. За нас. Его друзей.

Я поднял глаза и встретился с Поппи взглядом, не в состоянии сдержать легкую улыбку, тронувшую мои губы. Поппи была такой красивой, даже сейчас, когда морщила лоб и кусала губу, выглядя обеспокоенной.

– Бог намного больше, чем наши грехи. Бог хочет, чтобы вы были такими, какие вы есть: оступающиеся, совершающие грехи, запутавшиеся. Все, чего Он просит от нас, – это любви: любви к Нему, любви к другим и любви к самим себе. Он просит нас пожертвовать свои жизни – не для того, чтобы жить как отшельники, лишенные каких-либо удовольствий или радостей, а отдать Ему наши жизни, чтобы Он мог умножить нашу радость и умножить нашу любовь.

Я взирал на их приподнятые кверху лица, читая на них выражения, которые варьировались от задумчивых и вдохновенных до откровенно сомневающихся.

Это было нормально – я хотел сделать эту проповедь примером для них. Сегодня днем я собирался позвонить епископу Бове и пожертвовать свою собственную жизнь. Собирался отречься от своего сана. А затем найти Поппи и сделать ей предложение стать моей женой.

Я хотел прожить свою жизнь в любви, точно так, как было задумано Богом.

– Нам, католикам, это дастся нелегко. В некотором смысле проще сосредоточиться на грехе и чувстве вины, чем думать о любви и прощении, особенно о любви и прощении к самому себе. Но это то, что нам было обещано, и я, со своей стороны, не отрекусь от Божьего обещания полноценной, наполненной любовью жизни. А как поступите вы?

Я вернулся обратно к лекторию и облегченно выдохнул.

Я сказал то, что мне нужно было сказать.

А теперь пришло время положить свои душу и тело.

XXII

Я не смог найти Поппи после мессы, но не расстроился. Мне хотелось сразу же позвонить епископу, пока разум и дух были уверены. Я хотел двигаться вперед, познать эту новую жизнь и начать прямо сейчас, черт возьми.

Только набирая номер епископа Бове, я в полной мере осознал реальность своих действий.

Я оставлял своих прихожан в затруднительном положении – им понадобятся приходящие священники, пока не найдут нового пастыря для церкви Святой Маргариты. Хуже того, я повторял судьбу своего предшественника. Да, я покидал церковь, чтобы жениться, а не потому что меня арестовывали, но все же. Смогли бы мои прихожане почувствовать разницу?

Больше никакой работы в комиссиях и на съездах, никакой борьбы за чистоту среди духовенства, никакой работы во имя и от имени Лиззи, никаких встреч молодежных и мужских групп, никаких блинных завтраков.

Был ли я действительно готов отказаться от всего этого ради жизни с Поппи?

Впервые ответ был однозначным: «да». Потому что на самом деле я не собирался отказываться от всего этого. Я нашел бы возможность служить в качестве мирянина, выполнял бы Божью работу другими способами и в других местах.

Епископ Бове не ответил, было еще достаточно рано, и он, возможно, был занят своей паствой после мессы. В глубине души я знал, что должен подождать и поговорить с ним лично, а не оставлять голосовое сообщение, но я не мог ждать, не мог даже думать об ожидании. Хотя понимал, что голосового сообщения недостаточно и мне придется пережить множество личных бесед, я все равно хотел запустить этот процесс, прежде, чем отправиться к Поппи. Я хотел прийти к ней свободным мужчиной, способным предложить ей свое сердце всецело и безоговорочно.

Услышав сигнал голосовой почты, я начал говорить. Я старался быть кратким и говорить по существу, потому что невозможно объяснить все доходчиво, не затрагивая моих грехов и нарушенных обетов, чего я действительно предпочел бы не делать, по крайней мере, посредством голосовой почты.

Закончив свое тридцатисекундное заявление об отставке, я повесил трубку и с минуту смотрел на стену в спальне.

Я сделал это. Это на самом деле происходило. Моя карьера пастыря закончилась.

* * *

У меня не было кольца и я не мог поехать и купить его на свою зарплату, но я отправился в сад возле дома священника, чтобы нарвать букет анемонов с белоснежными лепестками и черными, как смоль, серединками, связал стебли нитью, взятой из комнаты воскресной школы. Цветы были изящными, но не пафосными, совсем как она. Я смотрел на них всю дорогу, пока шел через парк к ее дому, и мое сердце едва не выскакивало из груди.

Что я собирался сказать? Как я собирался это сказать? Стоило ли мне опуститься на одно колено или такое делают только в фильмах? Стоило ли мне подождать, пока не смогу купить кольцо? Или подождать, пока на горизонте не замаячит хоть какая-то возможность заработка?

Я знал, что Поппи любит меня, что она хочет совместного будущего со мной, но что, если я слишком тороплюсь? Что, если вместо восторженного «да» я услышу «нет»? Или еще хуже – «я не знаю»?

Я сделал глубокий вдох. Несомненно, с этим сталкивались все мужчины, когда готовились сделать предложение. Просто я никогда не думал, что когда-нибудь соберусь жениться, по крайней мере, не в течение последних шести лет, так что я даже не задумывался о том, как буду его делать или что буду говорить.

«Пожалуйста, пусть она скажет “да”, – молился я про себя. – Пожалуйста, прошу тебя, пожалуйста».

А потом я покачал головой и улыбнулся. С этой женщиной я был прошлой ночью в нашей собственной хупе, и Бог окружал нас. Эта женщина была моим личным причастием на церковном алтаре. Женщина, которую Бог создал для меня и привел ко мне… Почему у меня были сомнения? Она любит меня, и я люблю ее, и, конечно, она скажет «да».

Я слишком поздно понял, что на мне все еще колоратка, от чего я уже официально вроде как отказался, но я пересек уже половину парка с цветами в руках и не хотел возвращаться назад ради мелкой детали, которая теперь казалась тривиальной. Ирония происходящего на самом деле заставила меня слегка усмехнуться. Священник делает предложение в своем воротничке. Это звучало как начало плохой шутки.

Поппи тоже сочла бы это забавным. Я уже представлял ее легкую улыбку, когда она попытается не рассмеяться, ее плотно сжатые губы, едва уловимые ямочки на щеках, сияющие карие глаза. Черт, она прекрасна, особенно когда смеется. Ее смех напоминает мне смех принцесс, которых я себе воображал, будучи маленьким мальчиком: солнечный, беззаботный. В их голосах звучала судьба королевств.

Я открыл калитку в ее сад, сердце трепетало от волнения, щеки болели от постоянной улыбки, а рука дрожала, сжимая собранный свежий букет цветов, покрытых каплями после утреннего моросящего дождя.

Я шел мимо цветов и растений, думая о «Песне песней», о женихе, идущем к своей невесте с песней на устах. Я точно знал, какие чувства он испытывал.

«Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами».

Я поднялся на крыльцо, крепко сжимая цветы, и подошел к задней двери.

«Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! Пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих…»

Я пробормотал остальные стихи про себя, готовясь открыть дверь. Может, я прошепчу их ей позже или начерчу их пальцами на ее обнаженной спине.

Дверь была не заперта, и, войдя в дом, я вдохнул запах лаванды, который принадлежал только ей, но не нашел Поппи ни на кухне, ни в гостиной. Она, вероятно, была в спальне или в душе, хотя я надеялся, что Поппи еще не успела снять свое красивое мятного цвета платье. Я сам хотел стянуть его с нее позже, обнажая каждый дюйм бледной кожи, пока она шептала бы мне «да» снова и снова. Я хотел отбросить его подальше от нас, заключить Поппи в объятия и наконец заняться с ней любовью как свободный мужчина.

Сделав глубокий вдох, я завернул за угол в коридор, готовый заявить о своем присутствии, но тут что-то заставило меня замереть на месте: может быть, инстинкт или сам Бог. Но что бы это ни было, я помедлил, почувствовав образовавшийся в горле ком, и вот тогда услышал это.

Смех.

Смех Поппи.

Не просто обычный смех. Он был низким, с придыханием и немного нервным.

А следом раздался мужской голос:

– Поппи, ну же. Ты знаешь, что хочешь этого.

Я узнал голос этого человека. Я слышал его всего один раз раньше, но сразу узнал, как будто слышал его каждый день моей жизни, и, сделав еще шаг, я наконец смог заглянуть в спальню, и предо мной предстала вся сцена.

Стерлинг. Стерлинг находился здесь, в доме Поппи, стоял в ее спальне, его пиджак небрежно брошен на кровать, а галстук ослаблен.

И Поппи тоже была там, все еще в том мятного цвета платье, но без туфель и с раскрасневшимися щеками.

Стерлинг и Поппи.

Стерлинг и Поппи вместе, и теперь он держал Поппи в своих объятиях, его лицо склонилось к ее лицу, ее руки лежали на его груди.

«Оттолкни его, – отчаянно молил голос внутри меня. – Оттолкни его».

На какой-то миг я подумал, что Поппи так и сделает, потому что она отвернулась и сделала шаг назад. Но затем что-то промелькнуло на ее лице – может, решимость или смирение, – я не мог точно сказать, потому что мне помешал его идеально ухоженный затылок.

И Стерлинг поцеловал Поппи. Он поцеловал, и она позволила ему. Она не только позволила, но и поцеловала в ответ, приоткрыв эти сладкие алые губы, и я почувствовал себя Ионой, проглоченным китом, я был Ионой после того, как червь подточил деревце, дававшее ему тень…

Нет, я был Иовом после того, как он потерял все и вся, и для меня больше ничего не осталось, потому что потом ее рука скользнула ему на шею, и Поппи выдохнула ему в рот, а Стерлинг победно усмехнулся, прижимая ее к стене позади них.

Я почувствовал привкус пепла во рту.

Цветы, должно быть, выпали у меня из рук, потому что, когда я вернулся в дом священника, их у меня уже не было, и я не знал, выронил ли их в ее доме, в саду или на обратном пути в парке. Я не знал, потому что не мог вспомнить ни одной долбаной детали о том, как вернулся домой, издавал ли я какой-нибудь шум, когда уходил, заметили ли они меня, действительно ли моя кровь хлестала из груди или мне только так казалось.

Единственное, что я помнил, – что снова пошел дождь, непрерывный проливной октябрьский дождь, и я смог вспомнить это только потому, что был мокрым и продрогшим, когда пришел в себя, стоя в своей тусклой кухне.

В тот момент я должен был испытывать ярость, чувствовать опустошение. Я читал романы, видел фильмы, и это был тот момент, когда камера приблизила бы мое измученное лицо, когда месяцы боли от разбитого сердца уместились бы в двухминутный монтаж. Но я ничего не чувствовал. Абсолютно ничего, кроме сырости и холода.

* * *

Я ехал по шоссе.

Я не был точно уверен, какая совокупность решений привела меня к этому, за исключением того, что буря усилилась, прогремел гром, и внезапно моя кухня стала так похожа на гараж моих родителей, который стал первым и единственным местом, где моя жизнь превратилась в пепел.

Вот только я злился на Бога, когда умерла Лиззи, а сейчас не сердился на Него, я был просто опустошен и одинок, потому что отказался от всего: от своих обетов, от призвания, от миссии во имя сестры – и все это было вознаграждено худшим предательством. И знаете что? Я это заслужил. Если это было моим наказанием, то я его заслужил. Я заслужил каждую долю секунды невыносимой боли, заслужил ее всеми украденными мгновениями острого, потного удовольствия…

Вот как чувствовал себя Адам, изгнанный из сада на холодную каменистую почву безразличного мира, и все потому, что он не мог до последнего сопротивляться желанию следовать за Евой?

Я отправился в Канзас-Сити, а оказавшись там, колесил по городу несколько часов. Без определенного маршрута, не обращая ни на что внимания, ощущая всю тяжесть измены Поппи, тяжелое бремя предательства своих обетов. И что хуже всего – я ощущал конец чего-то, что было для меня самым важным в жизни, пусть оно и продлилось лишь короткий миг.

Я не взял с собой телефон и не мог вспомнить, было ли это намеренным решением или нет. Решил ли я заменить молчание на ее условиях на безмолвие на моих – потому что в глубине души я знал, что она не напишет мне и не позвонит. Поппи никогда этого не делала, когда мы ссорились, и я также понимал, что стану еще несчастнее, если буду постоянно проверять телефон и испытывать разочарование, когда на экране не будет ничего, кроме времени.

Когда в полночь я постучал в дом Джордана и он открыл дверь мне и безжалостному дождю, он не прогнал меня, как в прошлый раз. Он одарил меня долгим взглядом, проницательным, но не суровым, и кивнул.

– Входи.

* * *

Я исповедался прямо в гостиной Джордана. Чертовски жалкое зрелище.

Не зная, с чего начать и как все это объяснить, я просто рассказал ему о первой встрече с Поппи. О том дне, когда впервые услышал ее голос. Каким хриплым он был, каким неуверенным и в то же время полным боли. А оттуда уже история развернулась сама собой: похоть, чувство вины, тысячи крошечных способов, которыми я влюблялся, и тысячи крошечных способов того, как я отдалялся от своего сана. Я рассказал ему о звонке епископу Бове, о собранном мною букете. А потом рассказал ему о Стерлинге, увиденном поцелуе и о том, какие ощущения он во мне вызвал, словно все страхи и паранойя, которые у меня были на их счет, переродились во что-то чудовищное и рычащее. Измена – это ужасно, но насколько хуже она может быть, если вы с самого начала подозревали, что между теми двумя что-то есть? Мой мозг не переставал кричать мне, что я должен был быть умнее, должен был знать и чего я еще ожидал? Неужели я действительно ожидал счастливого конца? Никакие отношения с таким греховным началом не могли бы привести к счастью. Теперь уж я в этом убедился.

Джордан терпеливо слушал, на его лице не было ни осуждения, ни отвращения. Иногда он закрывал глаза, и я задавался вопросом, что еще он слышал кроме моего голоса – вернее, кого еще, – но я понял, что у меня больше не было сил думать о чем-либо, даже о своей собственной истории, которая остановилась на мучительном моменте, когда я добрался до той части, где застал Стерлинга и Поппи. Что еще я мог сказать? Что еще мог почувствовать?

Я опустил голову на руки, но не стал плакать, гнев и горе по-прежнему витали неуловимо далеко. Во мне были только шок и пустота, чувство ошеломления, которое может возникнуть у человека, выбравшегося из зоны боевых действий.

Я вдохнул и выдохнул сквозь пальцы. Голос Джордана доносился откуда-то издалека, хотя мы сидели достаточно близко и наши колени соприкасались.

– Ты на самом деле любишь ее? – спросил он.

– Да, – ответил я сквозь руки.

– И считаешь, что между вами все кончено?

Я ответил не сразу, не потому, что не знал ответа, а потому что слишком трудно было произносить эти слова:

– Не понимаю, как может быть иначе. Она хочет быть со Стерлингом. Она предельно ясно дала это понять. – Конечно, появись Поппи на пороге Джордана, я заключил бы ее в объятия без единого слова.

Не столько безоговорочная любовь Бога, сколько острая потребность наркомана.

– Без нее… – Джордан встретился со мной взглядом, – как ты думаешь, ты все еще хочешь отказаться от сана?

Вопрос Джордана поразил меня словно пушечный выстрел. Честно говоря, я не знал, чего мне хотелось прямо сейчас. В смысле, я никогда не хотел быть с женщиной больше, чем быть священником, но я предпочитал прожить свою жизнь с Поппи, чем оставаться пастырем. Мне не нужна была свобода, чтобы заниматься сексом, я желал быть свободным, чтобы трахать ее. Я не хотел семью, я хотел семью с ней.

И если я не мог заполучить Поппи, значит, мне не нужна эта другая жизнь. Я хотел быть с Богом и хотел, чтобы все было прежде.

Наверное, я мог бы позвонить епископу, все объяснить и надеяться, что он позволит мне сохранить мой духовный сан. Я понимал, что будет трудно оставаться в Уэстоне, зная, что Поппи рядом, видеть все места, где мы были вместе. Но, с другой стороны, у меня, по крайней мере, останутся мой приход и моя миссионерская работа, которыми я мог бы заполнить свое время. Чем больше я думал об этом, тем больше мне это нравилось – во всяком случае, я мог бы сохранить частичку своей жизни такой, какой она была раньше. Я мог бы следовать своему призванию, пусть даже потерял по дороге свое сердце.

– Не думаю, что по-прежнему хочу уйти, – ответил я.

Джордан какое-то время молчал.

– Ты готов к своему покаянию?

Я кивнул, не поднимая головы.

– Ты посвятишь Богу один полный день, день полного и безраздельного общения с Ним. Он хочет поговорить с тобой, Тайлер. Он хочет быть с тобой в это время страданий и смятения, и ты не должен закрываться от Него в своем горе.

– Нет, – пробормотал я. – Этого наказания недостаточно. Мне нужно нечто большее… я заслуживаю чего-то более жесткого, чего-то худшего…

– Чего? Власяницы? Хождения босиком в течение трех месяцев? Жестокого самобичевания?

Я поднял глаза, чтобы взглянуть на него.

– Я не шучу.

– Я тоже. Ты пришел ко мне за отпущением грехов, и я даю его наряду с Божьим посланием для тебя. На самом деле этот день покаяния должен наступить завтра. Оставайся сегодня со мной, и, что бы ни случилось, завтрашний день ты проведешь здесь. После утренней мессы церковь будет в твоем распоряжении, так что у тебя будет достаточно времени и места для молитвы.

Лицо Джордана было, как всегда, спокойным и одновременно блаженным, и я без тени сомнения знал, что он прав. День размышлений после пьянящего возбуждения последних трех месяцев был для меня немалым, и именно в этом я нуждался. Часы самопознания и откровенных бесед с Богом станут для меня мучительными, но необходимые вещи часто причиняют боль.

– Ты прав, – уступил я. – Хорошо.

Джордан кивнул и тихо произнес молитву об отпущении грехов, а затем мы несколько минут сидели в тишине. Большинство людей чувствовали бы неловкость молчания, но Джордан был другим – он чувствовал себя в нем как дома, наедине с собственными мыслями. И от этого мне стало немного легче быть с самим собой, даже несмотря на все невысказанные чувства, все еще нависавшие надо мной.

По крайней мере, пока не зазвонил телефон.

Выведенные из задумчивости, мы оба уставились на телефон Джордана на его кухонном столе. На часах было почти два часа ночи. Джордан быстро встал, потому что телефонные звонки в это время, как правило, не сулили ничего хорошего: автомобильные аварии, неожиданное ухудшение состояния больного, пациенты хосписа, наконец испускающие свой последний вздох. Такие события, когда люди нуждались в том, чтобы их священник был рядом с ними.

Я наблюдал, как он ответил на звонок, и беззвучно произнес молитву о том, чтобы никто серьезно не пострадал, я молился чисто по привычке, произнося заученные наизусть слова, а затем заметил, как его взгляд метнулся ко мне.

– Да, он со мной, – тихо ответил Джордан, и мое сердце заколотилось в беспорядочном ритме стаккато, потому что это не могла быть Поппи, не могла, но что, если это была она?

Господи, я бы все отдал, будь это так.

– Конечно, минутку, – сказал Джордан и передал мне телефон. – Это епископ, – прошептал он.

И в этот момент мое сердце перестало биться, резко ухнув в пятки. Епископ в два часа ночи?

– Алло, – сказал я в телефон.

– Тайлер. – Одного этого слово оказалось достаточно, чтобы понять, что произошло что-то серьезное, по-настоящему нехорошее, потому что я никогда не слышал своего наставника таким расстроенным. Может, все дело в моем увольнении?

– По поводу того голосового сообщения, – сказал я, – мне очень жаль, что я не дождался, чтобы поговорить с вами должным образом. И теперь, когда у меня было немного времени подумать, я не уверен, что действительно хочу оставить духовенство. Я понимаю, что мне многое нужно объяснить и придется искупить немало грехов, но сегодня для меня все изменилось, и…

Голос епископа звучал напряженно, когда он меня прервал:

– К сожалению, некоторые другие подробности всплыли на свет… боюсь, довольно публично.

Черт.

– Какие подробности?

– Я весь день пытался тебе дозвониться, звонил даже твоим родителям и некоторым из твоих прихожан, но никто не знал, где ты. И только сегодня вечером я подумал, что ты, возможно, отправился к своему духовнику.

Мне казалось, что он тянет время, как будто не решается рассказать мне о том, что произошло, но я должен был знать.

– Епископ, пожалуйста.

Он вздохнул.

– Несколько фотографий опубликовано в социальных сетях. Ты и женщина, твоя прихожанка, я полагаю, Поппи Дэнфорт.

Те снимки, которыми Стерлинг шантажировал меня.

Я понимал, что у меня серьезные неприятности, что Стерлинг выполнил свое обещание и уничтожил мою жизнь, но в данный момент единственным, что выделялось из всего этого, – это имя Поппи, прозвучавшее из чужих уст, как будто ее имя, произнесенное вслух, было заклинанием, которое наконец вспороло мне грудь, пробило дыру в сердце, словно пуля, пробившая банку из-под газировки.

Горячие горькие слезы покатились по лицу, но мне удалось сохранить голос ровным.

– Понятно.

– Понятно? То есть ты уже знаешь об этих фото?

– Да, – выдавил я.

– Черт побери, Тайлер, – выругался епископ. – Просто… проклятье.

– Я знаю. – Теперь уже я открыто заплакал, а потом мне что-то сунули в руку. Стакан скотча янтарного цвета с одним кубиком льда в центре. Джордан стоял надо мной и кивнул головой на стакан.

Дела действительно были плохи, раз Джордан Брэди угощал меня выпивкой. Начнем с того, что я даже не догадывался, что у него припрятана хоть одна бутылка спиртного.

– Тайлер, – сказал епископ, – я не хочу отстранять тебя от службы.

Смысл его слов был ясен. Он хотел, чтобы я сам ушел. «Так в прессе будет меньше грязи», – подумал я. Раскаявшийся священник, который по своей воле отрекся от сана, выглядел бы куда лучше, чем сексуально ненасытный священник, которого пришлось уволить.

– У меня только два выхода? Уволиться или быть уволенным?

– Я полагаю… если бы отношения закончились…

– Так и есть.

– Последуют дисциплинарное наказание и, безусловно, переезд…

Я ожидал этого, но подтверждение моих ожиданий опустошило меня. Мне пришлось бы переехать. Новый приход, новые лица, в то время как старый приход погрязнет в тумане слухов о моих грехах. Несмотря ни на что, даже если все остальное сложится удачно, я все равно потерял свой приход. Своих прихожан.

«Это моя вина».

– И даже тогда я не знаю, как кардинал отнесется к этому, Тайлер. – Голос епископа звучал устало, но в нем было что-то еще – любовь. Она отражалась в низких нотках его тембра. Он любил меня, и мне было ужасно стыдно, что я веду с ним этот разговор. – Если ты действительно намерен остаться в духовенстве, тогда мы продумаем следующие шаги.

Я не почувствовал облегчения, возможно, потому, что все еще не был полностью уверен в том, чего же я хочу, но все равно сказал:

– Спасибо, – так как прекрасно понимал, какую охрененно серьезную проблему создал для архиепархии, и даже мысль о том, чтобы остаться в духовенстве, сделает все только хуже.

– Поговорим завтра вечером, – предложил епископ. – До тех пор, пожалуйста, не общайся с прессой и даже не выходи в Интернет. Нет смысла усложнять ситуацию, пока мы не решили, какими будут наши дальнейшие действия.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи и отключились, затем я допил скотч и провалился в сон без сновидений на жестком, неудобном диване Джордана.

XXIII

Ранним утром следующего дня я отправился на мессу Джордана, посещаемость которой была значительно выше моих. Как только проснулся, я позвонил Милли, чтобы сказать ей, где нахожусь и как со мной связаться. Милли, которая посещала «Реддит» и «Тамблер» намного чаще, чем я, уже знала о фотографиях, но не сказала: «Я же тебе говорила»; в ее голосе не слышалось ненависти, и поэтому у меня сохранялась надежда, что она простила меня в своей ворчливой манере. Также она вызвалась повесить на дверь церкви табличку, в которой говорилось, что часы работы и мессы по будням временно приостановлены. Теперь, позаботившись о своих церковных делах, я мог сосредоточиться на настоящем.

Хотя не удержался и спросил до того, как мы закончили разговор:

– Ты не видела Поппи? – И возненавидел себя за это.

Милли, казалось, все поняла.

– Нет. На самом деле ее машины не было на подъездной дорожке со вчерашнего вечера.

– Хорошо, – устало произнес я, не понимая, что чувствую после этой новости. Я только знал, что она не залатала дыру в моем сердце размером с кратер.

– Святой отец, пожалуйста, береги себя. Несмотря ни на что, приход любит тебя, – сказала Милли, и мне так хотелось, чтобы эти слова были правдой. Но как они могли быть ею после того, как я все разрушил?

* * *

После мессы храм был предоставлен в мое полное распоряжение. Церковь Джордана была старой, ей было более ста лет, и построена почти исключительно из камня и витражного стекла. Здесь не было старого красного ковра, отделки из искусственного дерева. Она была похожа на настоящий древний и гулкий храм, где невидимой дымкой, искрящейся среди стропил, витал Святой Дух.

Поппи здесь понравилось бы.

Я чувствовал пустоту и неуверенность после вчерашних слез, как будто душа вытекла из меня вместе с солеными каплями горя. Я должен был встать на колени, я знал, что должен преклонить колени, закрыть глаза и склонить голову, но вместо этого лег на одну из скамей. Она была сделана из жесткой холодной древесины, но у меня не было больше сил держаться на ногах, поэтому я остался лежать и смотрел невидящим взглядом на спинку скамьи передо мной с ее молитвенниками, визитными карточками и крошечными затупившимися карандашами.

«Господи, скажи, что мне делать».

Наверное, в глубине души я надеялся, что проснусь и все это окажется каким-то ужасным кошмаром, какой-то галлюцинацией, вызванной, чтобы проверить мою веру, но нет, этого не случилось. Вчера я действительно застал Поппи и Стерлинга вместе. Я действительно влюбился только для того, чтобы получить пинком под зад (от той самой женщины, на которой хотел жениться).

«Должен ли я покинуть духовенство и надеяться, что Поппи примет меня обратно? Должен ли попытаться найти ее? Поговорить с ней? И будет ли лучше для церкви, если я останусь? Является ли церковь важнее Поппи?»

Ответа не последовало. Лишь отдаленный гул городского транспорта за стенами церкви и тусклый свет, отражающийся от поверхности деревянной скамьи.

«Не будет даже дуновения от кондиционера для меня сейчас? Невероятно, именно сейчас никакого ответа?»

Я прекрасно понимал, что веду себя как капризный ребенок, но меня это не заботило. Даже Иакову пришлось вырвать свое благословение у Бога, поэтому если мне придется сделать то же самое, я это сделаю.

Вот только я устал и был опустошен. Я не мог продолжать ныть, даже если бы захотел, поэтому мои мысли блуждали, молитвы становились бесцельными, даже бессловесными, поскольку я просто размышлял о том, где оказался. Здесь, в церкви, которая не была моей, одинокий и уязвленный. Своими действиями я причинил вред собственному приходу и предал доверие своего епископа и своих прихожан – то, чего я изо всех сил старался не делать с тех пор, как стал священником.

И потерпел неудачу.

Я потерпел неудачу как священник, как мужчина и как друг.

Уставившись на каменный пол, я медленно моргал в тишине. Нужно ли мне остаться? Будет ли лучшим искуплением то, что я останусь священником? Будет ли так лучше для церкви? Для моей души? Уйти сейчас, не на своих условиях, было похоже на раздражительный акт ненависти к самому себе, на своего рода заявление «я все испортил, поэтому ухожу», и какое бы решение я ни принял о своем будущем, оно не должно было приниматься под действием этих эмоций.

Оно должно было исходить от Бога

К сожалению, сегодня Он, похоже, был не в настроении разговаривать.

Возможно, настоящий вопрос заключался в том, могу ли я по-прежнему представить себе дальнейшую жизнь без духовенства и без Поппи? Я решил оставить свой сан из-за любви к ней, но как только принял это решение, тут же почувствовал, что передо мной открываются все эти другие потенциальные возможности будущего – вдохновляющие, опьяняющие, бодрящие перспективы. Было столько разных способов служить Богу, и что, если все к этому и вело? Не к тому, чтобы свести нас с Поппи вместе, а к тому, чтобы вытолкнуть меня из комфортного пузыря, который я сам для себя создал? Пузырь, в котором я мог сделать не так уж много, и у меня всегда было бы оправдание тому, что я не мечтал о большем и лучшем. Пузырь, в котором было легко поддерживать бездействие и застой во имя смиренного богослужения.

Когда я был моложе, мне стольким хотелось заниматься, такими вещами, как Поппи. Например, длительные миссионерские поездки. Но это стало невозможным, как только я поселился в приходе. Однако будь я свободен, я мог бы бороться с голодом в Эфиопии, или провести лето, преподавая английский язык в Белоруссии, или копать колодцы в Кении. Я мог бы отправиться куда угодно и когда угодно.

С кем угодно.

Ну, не с кем угодно. Потому что, когда я закрывал глаза и представлял пыльные равнины Покота или леса Белоруссии и погружался в бессловесные фантазии о будущем, рядом с собой я представлял только одного человека. Кое-кого невысокого, стройного, с темными волосами и красными губами, кто носил бы вместе со мной воду, а может, это были бы чистые тетради для детей или просто ее солнцезащитные очки, пока мы, взявшись за руки, шли бы на собрание общины. А может, она лежала бы в гамаке надо мной, и я мог бы разглядеть отпечатки его ромбиков на ее коже, или мы вместе делили бы пустую неотапливаемую спальню, свернувшись калачиком на жесткой кровати, как две запятые.

Но куда бы нас ни занесло, мы помогали бы людям. Такими прямыми, физическими – иногда интимными – способами, какими Иисус помогал людям. Исцелял больных своими руками, лечил слепых грязью и слюной. Пачкая руки, покрывая дорожной пылью сандалии. Это было одно из реальных различий между Иисусом и фарисеями, верно? Один вышел к людям, а другие остались дома, споря над пожелтевшими свитками, в то время как их народ подвергался жестокому обращению со стороны независимой империи.

Я вспомнил тот момент, когда решил стать священником, то волнение и обжигающее предвкушение, которые я испытывал. И я чувствовал их сейчас, как прикосновение голубиных крыльев и крещение одновременно, потому что теперь все прояснялось. Не просто прояснялось, а становилось очевидным.

Я сел.

Бог хотел, чтобы я остался в реальном мире и вел обычную жизнь среди Его народа. Возможно, Его планы на Тайлера Белла были более захватывающими и замечательными, чем я когда-либо рассчитывал.

«Это то, чего ты хочешь? – спросил я. – Чтобы я ушел – не ради Поппи, не ради епископа, а ради себя? Ради Тебя?»

И слово прозвучало в моей голове со спокойным, звучным авторитетом.

«Да».

Да.

Пришло время мне остановиться. Пора оставить свою жизнь священника.

Вот ответ, который я хотел услышать, и путь, который искал. Только на самом деле он не был тем, о котором я просил, потому что раньше я задавал неправильный вопрос.

На этот раз не было ничего эффектного: ни горящих кустов, ни покалывающих ощущений, ни лучей солнечного света. Лишь тихий, безмятежный покой и осознание того, что мои ноги теперь ступили на правильный путь. Мне нужно было сделать только первый шаг.

И когда я позвонил епископу позже тем вечером, чтобы сообщить о своем решении, мой новообретенный покой никуда не исчез. Мы оба понимали, что это было правильное решение как для меня, так и для церкви. И вот так моя жизнь священника, отца Тайлера Белла, подошла к тихому и торжественному концу.

* * *

В следующие выходные проходил Ирландский фестиваль, и я уже попрощался со своими прихожанами и собрал свои вещи в доме священника, так что у меня не было причин ехать туда, хотя мне очень не хотелось пропускать начало сбора средств для церкви.

– Боишься, что они забьют тебя камнями? – спросил Шон, когда я сказал, что не собираюсь идти. (Я жил у него, пока не нашел собственное жилье.)

Я покачал головой. На самом деле, несмотря на общенациональный резонанс в социальных сетях, где меня одновременно демонизировали и превратили в нечто вроде знаменитости из-за моей внешности, мои прихожане отреагировали намного лучше, чем я заслуживал. Они сказали мне, что хотят, чтобы я остался, некоторые буквально умоляли меня остаться, другие благодарили за то, что я открыто говорил о насилии. Некоторые просто обнимали и желали мне всего наилучшего. И я давал им честные ответы на любые вопросы, которые они задавали. По крайней мере, они это заслужили – полный и открытый отчет о моих грехах, чтобы не было ни тени сомнения, никакого распускания слухов. Я не хотел, чтобы мой грех запятнал сообщество еще больше, чем это было ранее.

Но в то же время, несмотря на их доброту и любовь, возвращаться туда казалось неразумным. Даже когда я собирал вещи на прошлой неделе, мысли о Поппи не покидали меня, и после того, как мы с отцом погрузили все в фургон, я придумал некое оправдание, сказав, что мне нужно попрощаться еще с несколькими людьми, и отправился к ней домой. Я не знал, что ей скажу, и даже тогда не был уверен, злился ли на нее или отчаянно нуждался в ней, или и то и другое – еще одно предательское чувство, когда только ее тело могло исцелить меня, пусть даже именно оно и причинило мне боль.

Но это не имело значения. Она исчезла, как и все ее вещи: ее «аймак», алкоголь, книги. Я заглянул через окна в пустой дом, прижавшись лицом к стеклу, как ребенок к витрине магазина. У меня возникло нелепое ощущение, что если бы я только мог зайти внутрь, то почувствовал бы себя лучше. Я был бы счастлив всего на минуту.

Руководствуясь рассуждениями наркомана как рациональными, я пошел за запасным ключом на ее заднее крыльцо, но, конечно, его там не было, и все двери были заперты. Я даже попробовал открыть одно из окон, прежде чем наконец взял себя в руки. Она уехала жить к Стерлингу, а я был здесь, меня в любой момент могли арестовать за взлом и незаконное проникновение в дом.

«Черт возьми, держи себя в руках, пока не вернешься домой и не выпьешь», – отчитал я себя, и мне удалось этого добиться. Мы с отцом выгрузили содержимое фургона в их подвал, а затем выпили несколько стаканов виски, не обменявшись ни единым словом. Еще один вид скорби по-ирландски.

Хотя Уэстон теперь вызывал у меня только болезненные воспоминания, я все равно был рад видеть, что после фестиваля Kickstarter сработал именно так, как планировала Поппи: к началу ноября церковь Святой Маргариты собрала почти десять тысяч долларов на реконструкцию.

Было немного больно думать о том, что этот проект, на который я потратил столько времени и энергии, будет передан какому-то другому священнику. И еще слегка раздражало, что многие из этих онлайн-пожертвований поступили от «Тайлереттов», интернет-фан-группы, образовавшейся вскоре после того, как появились фотографии. «Тайлеретты», казалось, больше интересовались рассуждениями о статусе моих отношений или поиском моих фотографий с голым торсом из колледжа, нежели благотворительностью. Но я предполагал, раз все это делалось для общего блага, то все в порядке.

– По крайней мере, ты можешь заполучить киску, когда захочешь, – сказал Шон, через пару недель мы ужинали вечером в его пентхаусе заказанной из ресторана едой.

– Да пошел ты, – ответил я без всякой злости. На самом деле это не имело значения. Была только одна женщина, которую я хотел, и она ушла, и никакое количество интернет-фанаток (и фанатов) не могло этого изменить.

– Умоляю, скажи, что ты не собираешься соблюдать целибат теперь, когда тебя секулировали.

– Секуляризировали, и это не твое собачье дело.

Шон швырнул пакет с соевым соусом мне в голову и, похоже, получил немалое удовольствие от произведенного эффекта, поэтому кинул в меня еще несколько, засранец, а затем надулся, когда я запустил ему в грудь контейнером с кисло-сладким соусом, который оставил розовое пятно на его новенькой рубашке от Hugo Boss.

– Это перебор, придурок, – пробормотал он, тщетно оттирая ткань.

В основном это и была моя жизнь: споры с братом, дерьмовая еда, абсолютное отсутствие представления, что делать дальше. Я постоянно думал о Поппи, независимо от того, изучал ли программы постуниверситетского образования или проводил время с родителями, которые поддерживали меня, но осторожничали. Они как будто боялись, что, если скажут неправильное слово, у меня начнется приступ «вьетнамского синдрома» и я начну ползать по полу с ножом в зубах.

– Они боятся, что ты потеряешь контроль из-за всей этой чепухи в Интернете, и думают, что, возможно, ты подавляешь свои эмоции или что-то в этом роде, – услужливо объяснил Райан, когда подслушал, как я упоминал об этом Эйдену и Шону. – Так что теперь ты знаешь. Поэтому не теряй голову.

«Не теряй голову». Как забавно. Если уж на то пошло, я потихоньку съеживался и превращался в маленького, слабого человечка. Без Поппи я как будто забыл все то, что делало меня Тайлером Беллом. Я тосковал по ней, как человек тоскует по воздуху, непрерывно задыхаясь, и у меня не было сил думать о чем-то еще. Я даже не мог смотреть «Ходячих мертвецов», потому что это напоминало мне о ней.

– Я растерян, – признался я Джордану однажды после Дня благодарения. – Я знаю, что поступил правильно, покинув духовенство, но теперь передо мной так много возможностей, так много мест, куда я мог бы поехать, и столько вещей, которые способен сделать. Как мне понять, что из этого правильно?

– Дело в том, что без нее они все кажутся неправильными?

Я вообще не упоминал при нем о Поппи, поэтому его проницательность меня нервировала, хотя к этому времени я уже должен был привыкнуть.

– Да, – честно ответил я, – я так сильно скучаю по ней, и это невыносимо больно.

– Она пыталась связаться с тобой?

Я опустил взгляд на стол.

– Нет.

Никаких сообщений. Никаких электронных писем. Никаких телефонных звонков. Ничего. Она покончила со мной. Я предполагал, что она видела меня в тот день в своем доме и была в курсе, что я знал о Стерлинге, и это еще больше усугубило ситуацию. Никаких объяснений? Никаких извинений? Никакого притворства с жалкими оправданиями и добрыми пожеланиями на будущее?

Я знал, что Поппи уехала из Уэстона (Милли звонила мне каждую неделю с новостями о церкви и моих бывших прихожанах), но я понятия не имел, куда она уехала, хотя предполагал, что в Нью-Йорк со Стерлингом.

– Думаю, ты должен попытаться найти ее, – сказал Джордан. – Перевернуть эту страницу и жить дальше.

Вот так я и оказался в стрип-клубе с Шоном в декабре того года. Он практически взорвался от радости, когда я попросил его взять меня с собой. А потом не умолкал о том, что мне надо переспать, что и ему тоже надо перепихнуться, а также о том, что мы должны взять еще и Эйдена, но не сегодня вечером, потому что он хотел сосредоточиться на моей игре.

– Я не хочу трахаться со стриптизершей, – запротестовал я в десятитысячный раз, пока мы поднимались на лифте.

– Что, теперь они слишком хороши для тебя? Ты трахал одну всего пару месяцев назад.

Боже, неужели прошло уже два месяца? Казалось, что намного меньше, за исключением случаев, когда я представлял, что минули годы с тех пор, как я в последний раз наслаждался сладостью тела Поппи и ощущал ее горячее тугое влагалище вокруг члена, и в эти моменты я был так болезненно возбужден, что едва мог дышать. К счастью, Шон отчаянно хотел подняться по карьерной лестнице и часто засиживался допоздна, так что большую часть времени пентхаус был в моем распоряжении. Не то чтобы мастурбация помогала – не имело значения, как часто я кончал в кулак, думая о Поппи, боль от потери ее не притуплялась, а яд предательства все еще отравлял мою душу. И все же, изменила она мне или нет, мое тело по-прежнему жаждало ее.

Я все еще ее хотел.

– Это другое, – ответил я Шону, пока мы стояли в лифте, и он пожал плечами. Я знал, что никогда не смогу объяснить ему это, потому что он ни разу не был влюблен. «Киска есть киска», – говорил он всякий раз, когда я пытался заставить его понять, почему не хочу встречаться с какой-нибудь случайной девушкой, которую он знал, да и вообще ни с кем. Что в ней было такого особенного?

В клубе было оживленно – субботний вечер, – и потребовалось всего две порции водки с тоником, чтобы убедить Шона заняться своими делами. Я остался возле бара, потягивая мартини «Бомбей Сапфир» и наблюдая за танцующими девушками на платформе, вспоминая, как Поппи танцевала для меня и только для меня.

Что бы я только не отдал, чтобы вернуть некоторые из тех моментов: Поппи, меня и эту проклятую шелковую вещицу у нее на шее. Со вздохом я поставил бокал. Я пришел сюда не для того, чтобы предаваться воспоминаниям. Я пришел сюда, чтобы узнать, куда уехала Поппи.

Девушка-бармен подошла ко мне, протирая стойку.

– Повторить? – спросила она, указывая на мой «Мартини».

– Нет, спасибо. Вообще-то, я ищу кое-кого.

Она приподняла бровь.

– Танцовщицу? Обычно мы не разглашаем информацию о расписании девушек. – «По соображениям безопасности» – я видел, что она хотела это добавить, но промолчала.

Я даже не мог оскорбиться, потому что знал, как мой вопрос выглядел со стороны.

– По правде говоря, меня не интересует информация о расписании танцовщиц. Я ищу Поппи Дэнфорт… Думаю, она раньше здесь работала.

Глаза девушки расширились от узнавания.

– О боже, ты тот священник, верно?

Я прочистил горло.

– Э-э-э, да. В смысле, технически я больше не священник, но я был им.

Девушка ухмыльнулась.

– То фото, на котором ты играешь во фрисби в колледже, стоит на заставке рабочего стола в компьютере моей сестры. А ты видел мемы «Сексуальный священник»?

К счастью или к сожалению, я видел эти мемы, «Сексуальный священник». Они были сделаны с использованием фотографии, которая раньше была на сайте церкви Святой Маргариты, той самой, которую, как призналась Поппи несколько месяцев назад, она просматривала.

«Я подумала, что, может быть, было бы лучше узнать, как вы выглядите.

И разве это проще?

Не совсем».

Теперь, когда мы выяснили, что я не был каким-то случайным парнем, пристающим к танцовщицам, я попробовал еще раз.

– Ты знаешь, куда уехала Поппи?

Во взгляде девушки появилось сожаление.

– Нет. Она так внезапно подала заявление об увольнении и никому не рассказала о причине или куда направляется, хотя мы все знали о фотографиях, поэтому и предположили, что это как-то связано. Она тебе не сказала?

– Нет, – ответил я и снова взял свой «Мартини». Некоторые истины лучше сочетаются с джином.

Девушка повесила полотенце на ближайший крючок, а затем снова повернулась ко мне.

– Знаешь, я вспомнила, она кое-что оставила здесь, когда пришла за своими вещами. Сейчас принесу.

Я постукивал пальцами по барной стойке из нержавеющей стали, не позволяя себе поверить, что это было что-то важное, например, письмо, оставленное специально для меня, но все равно страстно желая этого. Как она могла уехать просто так, не сказав ни слова?

Неужели все это так мало для нее значило?

Не в первый раз мою грудь сжимало от невыносимой душевной боли. Боли от неразделенной любви, от осознания того, что я любил ее больше, чем она любила меня.

Это то, что Бог чувствует все время?

Какая отрезвляющая мысль.

Девушка-бармен вернулась с толстым белым конвертом. На нем было мое имя, выведенное толстым маркером торопливым почерком. Взяв его в руки, я сразу понял, что внутри, но все равно открыл конверт. Я вытащил четки Лиззи, почувствовав их вес на ладони, и меня окатила очередная волна боли, только на этот раз она была мощнее и безжалостнее.

Я подержал их всего минуту, наблюдая, как крестик бешено вращается в тусклом свете танцпола, а затем поблагодарил бармена, допил остатки напитка и ушел, оставив Шона предаваться стрип-приключениям.

Все было кончено. Собственно говоря, все закончилось в тот момент, когда я увидел, как Стерлинг и Поппи целуются, но почему-то именно сейчас я осознал, что это был ее окончательный сигнал о том, что между нами ничего не осталось. Несмотря на то что я отдал ей четки добровольно, в качестве подарка, мне ни разу не приходила в голову идея вернуть их обратно. Поппи же рассматривала их как своего рода связь, своего рода долг, и она отвергала эту связь точно так же, как отвергла меня.

Да, пришло время смириться с этим.

Все кончено.

XXIV

Хотел бы я сказать, что, покинув клуб, я воспользовался этим новообретенным завершением, чтобы наладить свою жизнь. Хотел бы рассказать вам, что, порхая крыльями, ко мне спустился белый голубь, и небеса разверзлись, и Бог точно указал мне путь: куда идти и что делать.

Больше всего я хотел бы сказать вам, что четки и их скрытое послание исцелили мое разбитое сердце, и я больше не думал ночами о Поппи, не рыскал по Интернету в поисках упоминаний ее имени.

Но это заняло бы намного больше времени. Следующие две недели я провел почти так же, как и две недели раньше, прежде чем получил обратно четки: слушал грустные саундтреки к инди-фильмам и апатично заполнял заявления на всевозможные академические программы, воображая в ярких деталях, чем в этот момент занимается Поппи (и с кем она это делает). Я ходил в церковь Джордана и бормотал себе под нос молитвы во время мессы, постоянно тренировался и сразу же по окончании тренировок сводил все их результаты на нет, поедая дерьмовую еду и напиваясь даже больше, чем мои ирландские братья-холостяки.

Пришло Рождество. За большим семейным ужином у Беллов была семейная традиция озвучивать свои идеальные подарки: повышение по службе, новую машину, отпуск и тому подобное. И пока все за столом по очереди говорили о своих желаниях, я понял, чего хотел больше всего.

– Я хочу заняться чем-нибудь, – сказал я, вспоминая, как лежал на церковной скамье Джордана и фантазировал о далеких берегах и пыльных холмах.

– Так займись, – поддержал меня Эйден. – Ты можешь делать все, что захочешь. У тебя миллион дипломов колледжа.

Два. У меня их два.

– Вот и займусь, – решил я.

– И чем это? – поинтересовалась мама.

– Понятия не имею. Но не здесь.

А две недели спустя я сидел на борту самолета, направляясь в Кению с бессрочной миссией по рытью колодцев в Покоте, впервые не убегая от чего-то, а стремясь к этому.

* * *

Семь месяцев спустя.

– Так ты теперь предпочитаешь стиль бородатого лесоруба?

– Да пошел ты. – Я пихнул свою сумку в грудь Шона, чтобы достать немного денег для торгового автомата в аэропорту. «Доктор Пеппер – источник молодости». Я чуть не заплакал, сделав первый глоток холодного сладкого газированного напитка, который в последний раз пил в аэропорту Найроби.

– А в Африке нет газировки? – спросил Эйден, когда я забрал свою сумку обратно и мы покинули аэропорт.

– Видимо, бритвенных станков там тоже нет, – отметил Шон, протягивая руку и сильно дергая меня за бороду.

Я ударил его кулаком в бицепс, а он взвизгнул, как девчонка.

Да, у меня была довольно длинная борода, а еще темный загар и резко похудевшее тело.

– Больше никаких мальчишеских мышц, – заметил отец, когда я вошел в дверь, и обнял меня. – Вот это заработанные реальным трудом мышцы мужчины.

Мама только поджала губы.

– Ты похож на Чарльтона Хестона в «Десяти заповедях».

Я чувствовал себя немного похожим на Моисея, чужаком среди египтян и мадианитян, чужаком повсюду. Позже той ночью, после самого долгого душа в своей жизни (месяцы одноминутных теплых душей привили мне глубокую любовь к горячей воде), я лег на кровать и вспомнил все. Лица людей, как рабочих, так и сельских жителей, с которыми очень сблизился. Я знал, почему их детей назвали теми или иными именами, знал, что они любят футбол и британскую телепередачу Top Gear, и я знал, кого из мальчиков хотел бы видеть в своей команде, когда мы вечером играли в импровизированное регби. Работа была тяжелой – они строили среднюю школу наряду с улучшенной инфраструктурой водоснабжения, – и дни тянулись долго. Были времена, когда я чувствовал себя ненужным или чрезмерно нужным, порой работа казалась бессмысленной, словно мы спасали «Титаник» банкой из-под кофе, как сказал бы папа. А потом я оправлялся спать с молитвами, кружившимися в голове, и просыпался на следующий день отдохнувшим и преисполненным решимости сделать что-то лучше.

Честно говоря, я бы не уехал оттуда, если бы во время очередного ежемесячного звонка по спутниковой связи мама не рассказала мне об ожидающей меня дома кипе писем о моем зачислении. Я мог буквально выбирать университеты по своему усмотрению и после долгих раздумий решил вернуться домой и получить докторскую степень в Принстоне – не в католической семинарии, но меня это устраивало. Пресвитериане были не так уж плохи.

Я вытащил четки Лиззи из кармана и наблюдал за тем, как вращается крестик в слабом свете городских огней, проникающих через окно. Я взял его с собой в Покот и много раз засыпал, сжимая его в руке, как будто, держась за него, я мог бы удержать кого-то, вот только не знал, с кем я пытался почувствовать близость. Может, с Лиззи или с Богом. Или с Поппи.

Сны начались во вторую ночь моего пребывания там, сначала медленные, предсказуемые. Сны о вздохах и нежностях, сны настолько реальные, что я просыпался с ее запахом в ноздрях и ее вкусом на языке. А потом они превратились в странные зашифрованные видения кущей и хупы, танцевальных туфель и падающих стопок книг. Карие глаза, блестящие от слез, уголки красных губ, опущенные вниз в вечном несчастье.

«Сны из Ветхого Завета, – сказал Джордан, когда я как-то позвонил ему месяц назад. – «И юноши ваши будут видеть видения, и старцы ваши сновидениями вразумляемы будут», – процитировал он.

«И кто я – старец или юноша?» – задавался я вопросом вслух.

Никакие молитвы, никакая тяжелая, изнуряющая работа в течение дня не могли заставить сны исчезнуть. И я понятия не имел, что они означали, за исключением того, что Поппи все еще была глубоко в моем сердце, независимо от того, как сильно я отвлекался в часы бодрствования.

Я хотел увидеть ее снова. И это уже был не обиженный любовник, не гнев и похоть, требующие удовлетворения. Я просто хотел знать, что у нее все хорошо, и хотел вернуть ей четки. Это был подарок, который Поппи должна была сохранить.

Даже если она была с… гребаным… Стерлингом.

Как только у меня возникла эта мысль, от нее стало невозможно избавиться, и поэтому эта идея вошла в мои планы. Я переезжал в Нью-Джерси, а Нью-Йорк был недалеко. Я собирался найти Поппи и вернуть ей четки.

«Вместе с твоим прощением, – раздался тихий голос из ниоткуда у меня в голове. Божий голос. – Она должна знать, что ты простил ее».

Так ли это? Простил ли я ее? Я щелкнул по крестику, чтобы он снова закружился. Полагаю, да. Было больно – слишком больно – думать о ней и Стерлинге вместе, но мой гнев излился в африканскую пыль, излился и окропил землю, как пот, слезы и кровь.

Да, для нас обоих так было бы лучше. Завершение. И, может быть, как только я верну ей четки, сны прекратятся, и я смогу двигаться дальше, устраивая свою жизнь.

На следующий день, мой последний день дома, мама с почти жутким ликованием взялась за ножницы, чтобы подстричь мою бороду.

– Она выглядела не так уж плохо, – пробормотал я, пока мама работала надо мной.

Райан запрыгнул на столешницу, в кои-то веки без своего телефона. Вместо этого он держал в руках пакет с чипсами «Читос».

– Нет, чувак, она действительно ужасна. Если только ты не пытался выглядеть как Рик Граймс.

– А почему бы и нет? Он – мой герой.

Мама хмыкнула.

– Студенты Принстона не выглядят как Пол Баньян, Тайлер. Сиди спокойно… Нет, Райан, он не может есть чипсы, пока я его стригу.

Сунув пачку в мою протянутую руку, Райан спрыгнул вниз, чтобы найти свой телефон.

– Охренеть. Нужно устроить трансляцию, – послышался его голос из комнаты.

Я вздохнул и положил чипсы на стол.

– Я буду скучать по тебе, – сказала мама неожиданно.

– Это всего лишь учеба. Я буду частенько вас навещать.

Она закончила стричь и отложила ножницы в сторону.

– Знаю. Просто все вы, мальчики, остались рядом с домом. Меня избаловало то, что вы все были рядом.

А потом она разрыдалась, потому что мы не все были рядом, не все после смерти Лиззи.

– Мама, – я встал и крепко обнял ее, – я люблю тебя. И это не навсегда. Всего на несколько лет.

Она кивнула мне в грудь, а затем шмыгнула носом и отстранилась.

– Мне грустно, потому что я буду скучать по тебе, но я плачу не потому, что хочу, чтобы ты остался. – Она посмотрела на меня такими же зелеными, как у меня, глазами. – Вы, мальчики, должны жить своей жизнью, не будучи скованными обязательствами или горем. Я рада, что ты делаешь что-то пугающее, что-то новое. Поезжай, создай новые воспоминания и не беспокойся о своей глупой матери здесь, в Канзас-Сити. Со мной все будет в порядке, к тому же у меня все еще есть Шон, Эйден и Райан.

Как бы сильно мне ни хотелось усмехнуться, я сдержался. Шон и Эйден были по-своему внимательны, никогда не пропускали семейный ужин, выкраивали время, чтобы позвонить и написать сообщение в течение недели, и папа был здесь. Тем не менее я волновался.

– Ладно.

– Садись, нужно закончить с этой чудовищной бородой.

Я сидел, думая о том, что оставляю дом позади. Будучи священником, я видел достаточно горя, чтобы понимать, что люди никогда по-настоящему не двигаются дальше, по крайней мере, не так, как того ожидает от них наша культура. Вместо этого у мамы бывали хорошие и плохие дни, времена, когда она возвращалась к своей боли, и времена, когда могла улыбаться и суетиться из-за таких вещей, как борода и стоимость автостраховки Райана.

По большей части, я понимал, что не смог бы пережить ее боль за нее, даже если бы остался здесь. Каждый из нас должен был найти свои собственные способы жить с призраком Лиззи, и мы должны были сделать это в свое время. Мне казалось, что я уже начал, и, возможно, мама тоже.

– А теперь иди побрейся, – приказала она мне, вытирая мне лицо сухим полотенцем и оставляя легкий поцелуй на лбу. – Если только ты не забыл, как это делается.

* * *

Переезд оказался не таким уж и трудным. Я нашел недорогую квартиру не очень далеко от кампуса и использовал свои иссякающие сбережения, чтобы внести депозит. Я был не только студентом, но и ассистентом преподавателя, и стипендии хватало на проживание и питание, даже если бы мне пришлось взять несколько кредитов на обучение. На самом деле мне особо нечего было перевозить, так как вся мебель принадлежала приходскому дому священника, а мои гантели остались в Канзас-Сити. Только одежду, книги, а затем диван и стол, которые я нашел в Craigslist.

Устроившись, я потратил пару дней, пытаясь найти в Интернете новый адрес Поппи, даже хотя бы место работы, но безуспешно. Она была либо очень осторожной, либо залегла на дно, либо оба варианта – последние упоминания о ней, которые я смог найти, относились ко времени ее окончания Дартмута и нескольких танцевальных выступлений в кампусе во время учебы в Университете Канзаса несколько лет назад.

Я не смог найти никаких ее следов и даже дошел до того, что позвонил ее родителям: отцу – по номеру, обнаруженному на сайте его компании, и матери – по номеру ее некоммерческой организации. Но они хорошо охранялись кучей помощников и администраторов, никто из которых, казалось, не был склонен выдавать какую-либо информацию о Поппи или переключать меня на ее родителей. Конечно же, я не мог их винить. Я, вероятно, тоже не стал бы выдавать информацию незнакомому человеку, но все равно это было чертовски неприятно.

Почему ей нужно было уезжать из Уэстона? Почему отдала четки? Может, если бы она этого не сделала, я не был бы так одержим идеей вернуть их ей…

Был один человек, который, как я знал, почти наверняка захотел бы поговорить со мной о Поппи, и мысль о том, чтобы увидеть его снова, наполнила меня огромным отвращением, но другого выбора не было. Семестр должен был скоро начаться, и у меня уже не будет времени шататься по Восточному побережью в поисках моей бывшей… девушки? Любовницы? И я не мог себе представить, что буду заниматься этими идеалистическими, совершенно безнадежными поисками до самого Рождества.

После двухчасовой поездки на автобусах и поездах в разной степени переполненности я оказался в финансовом районе Манхэттена, разглядывая большое сооружение из стали и стекла, принадлежащее семье Хаверфорд. Как только я зашел внутрь, меня сразу окружили мрамор, люди, деловито снующие туда-сюда, и общая атмосфера суеты, которая сохранилась, даже когда лифт доставил меня в центральный офис на шестьдесят этажей выше. Неудивительно, что Поппи выбрала Стерлинга. Я бы никогда не смог предложить ей ничего подобного. У меня не было парка черных автомобилей и портфелей инвестиций, не было империи с мраморным полом. Все, что у меня было, – это колоратка и дом, который по закону мне не принадлежал, а теперь у меня не было даже и их.

Боже, я был таким дураком, думая, что мог бы оставить Поппи Дэнфорт себе. Она вышла из этого мира – конечно, именно сюда она и вернулась.

Секретарь за столом оказалась симпатичной блондинкой, и мой внутренний мудак задавался вопросом, переспал ли Стерлинг и с ней тоже, была ли его жизнь просто парадом денег и измен без каких-либо последствий, без единой заботы, за исключением того, как ему получить желаемое.

– Э-э-э, привет, – поздоровался я, подходя к ее столу. – Могу я увидеть мистера Хаверфорда?

Она даже не удосужилась оторвать взгляд от экрана компьютера.

– У вас назначена встреча?

– Боюсь, что нет, – ответил я.

– Никто не может попасть к нему без предварительной… – ее голос затих, когда она посмотрела на меня, а затем ее глаза расширились. – Бог ты мой, вы же тот парень из мема «Сексуальный священник»!

Вздох.

– Да, это я.

Она заговорщически понизила голос.

– Я слежу за кучей аккаунтов фанатов «Тайлереттов». Это правда, что вы уезжали жить в Африку? Вы скрывались? В Entertainment Tonight говорили, что вы прячетесь.

– Это была волонтерская поездка, – сказал я. – Рытье колодцев. – Хотя отсутствие Интернета в Покоте определенно стало большим бонусом.

Издав пронзительный «ах», девушка уставилась на меня своими большими карими глазами, внезапно став очень юной.

– Вы отправились помогать людям? Это так мило!

Она прикусила губу и оглядела пустую приемную.

– Знаете, мистер Хаверфорд никогда не следит за своим расписанием. Он даже не узнает, есть ли вы в списках. – Несколько нажатий клавиш. – И теперь вы официально значитесь в списке встреч.

– Ого, спасибо, – сказал я, испытывая благодарность, по крайне мере, до тех пор пока она не протянула мне визитную карточку с номером, нацарапанным на обороте.

– Это мой номер телефона, – сказала она немного застенчиво. – На случай, если вам когда-нибудь снова захочется нарушить свои обеты.

Еще один вздох.

– Спасибо, – поблагодарил я настолько вежливо, насколько мог. Казалось, не было особого смысла объяснять ей мое нынешнее неклерикальное положение или что была только одна причина, по которой я нарушил свои обеты, и эта причина заключалась в том, почему я вообще пришел сюда, в цитадель моего врага.

– Мы можем сделать селфи? – И, прежде чем я успел ответить, она вскочила и оказалась по другую сторону стола, встав рядом со мной и вытянув телефон перед нами.

– Улыбочку, – сказала она, прижимаясь ко мне, ее светловолосая головка легла на мое плечо, и я послушно улыбнулся, в то же время осознавая, как глубоко Поппи засела в моем организме. Ко мне прижалась стройная блондинка, теплая и желающая, а я лишь хотел отодвинуться от нее. Я бы предпочел оказаться в соседней комнате и спорить со Стерлингом, чем терпеть заигрывания этой девушки. Шону было бы стыдно за меня.

– Вы можете зайти сейчас, если хотите. У него перерыв между приемами, – прошептала она все так же заговорщически, пока что-то быстро набирала на телефоне и размещала наше селфи в Интернете.

Офис Стерлинга был таким же впечатляющим, как и все остальное здание: головокружительные виды, массивный письменный стол, небольшой бар, наполненный дорогим виски. И сам Стерлинг, восседающий, как король, на своем троне, подписывающий стопку бумаг с напечатанным мелким шрифтом текстом.

Он поднял глаза, явно ожидая увидеть кого-то из своих сотрудников, но увидел меня и открыл рот от удивления. Я думал, что он разозлится или начнет ликовать, а возможно, попросит меня уйти, – но я никак не ожидал, что он встанет, подойдет ко мне и протянет руку для пожатия, как будто мы старые деловые партнеры.

Я проигнорировал его руку. Может, я и был священником, но даже у меня есть свои пределы.

Однако моя грубость, похоже, нисколько его не беспокоила.

– Тайлер Белл… прости, отец Белл, – воскликнул он, отстраняясь, чтобы посмотреть мне в лицо. – Как ты поживаешь, черт тебя побери?

Я потер затылок, чувствуя себя не в своей тарелке. По дороге сюда я готовился ко всем возможным проявлениям его мудацкого поведения, но ни разу не подумал, что Стерлинг может быть, э-э-э, дружелюбным.

– На самом деле я больше не отец. Я покинул духовенство.

Стерлинг ухмыльнулся.

– Надеюсь, это произошло не из-за тех фотографий. Честно говоря, я чувствовал себя немного скверно после того, как опубликовал их. Хочешь чего-нибудь выпить? У меня есть изумительный виски Lagavulin 21.

«Э-э-э…»

– Конечно.

Стерлинг подошел к бару, и хоть мне и было ненавистно признавать, но сейчас, когда он больше не считал меня своим врагом, я мог видеть то, что когда-то видела в нем Поппи. В его манерах была особая харизма в сочетании с особой искушенностью, которая, когда вы просто находились рядом, заставляла вас ощущать себя тоже искушенным.

– Ну, полагаю, ты пришел позлорадствовать, чего я, признаю, заслуживаю. Я буду мужиком. – Он откупорил бутылку виски и налил нам обоим хорошую порцию. Затем подошел ко мне и протянул один из стаканов. – Я удивлен, что ты не пришел раньше.

Я буквально понятия не имел, о чем он, черт возьми, говорит, и сделал глоток виски, чтобы скрыть свое замешательство.

Стерлинг облокотился на край стола, взбалтывая виски умелым движением руки.

– Как она?

Он говорил о Поппи? Не может быть, ведь он же жил с Поппи, и все же она была единственной, кто нас связывал.

– На самом деле я пришел сюда, чтобы задать тебе тот же вопрос.

Стерлинг поднял брови.

– Так вы двое… – он указал на меня своим бокалом, – вы не вместе?

Я прищурился.

– Я думал, вы живете вместе.

Вспышка боли – настоящей боли, а не разочарования или гнева – отразилась на его лице.

– Нет, мы не… мы не вместе. Как оказалось, мои ожидания не оправдались.

Я поймал себя на том, что, как бы смешно это ни звучало, испытываю к нему жалость. Тут его слова начали по-настоящему доходить до меня, и маленький цветок надежды расцвел в моей груди…

– Но я видел, как вы целовались.

Он нахмурился.

– Правда? А, это, должно быть, было в ее доме.

– В тот день, когда ты опубликовал те фотографии.

– Знаешь, я ведь и правда сожалею об этом.

Да-да-да. Почти дела минувших дней, но меня гораздо больше интересовало, как они перешли от поцелуев в ее спальне к тому, что сейчас не были вместе. Мне нужно было подавить эту надежду, пока она не пустила корни в сердце, но я не мог заставить себя. Хотя, если она не была со Стерлингом, тогда почему не попыталась связаться со мной?

«По одному вопросу за раз», – наставлял я себя.

Стерлинг, должно быть, понял, о чем я думаю, потому что сделал глоток, а затем поставил стакан на стол и объяснил:

– Мне надоело ждать, и в тот день я приехал в эту чертову дыру, без обид, и сказал ей, что опубликую фотографии, если она не пообещает быть со мной. Она стояла у окна, а потом внезапно затащила меня в спальню и сорвала с меня пиджак. Я поцеловал ее, думая, что она именно этого и хотела. Но нет. После одного поцелуя она оттолкнула меня и выгнала вон. – То, как он потер челюсть в этот момент, заставило меня задуматься, означало ли «выгнала вон» то, что она врезала ему по челюсти. Я очень на это надеялся. – Я был взбешен и опубликовал те снимки… Думаю, это понятно, учитывая обстоятельства.

Я сел на ближайший стул, уставившись на виски в руке и пытаясь разобраться, что все это значит.

– Вы поцеловались только один раз? Она не уехала из Миссури, чтобы быть с тобой?

– Очевидно же, что нет, – ответил он. – Я предположил, что она сразу же побежала к тебе.

– Нет, она этого не сделала.

– Ох, не повезло тебе, старина, – сочувственно произнес он.

Я пытался переварить эту информацию. Поппи только раз поцеловала Стерлинга, а затем потребовала, чтобы он ушел. Стерлинг либо ужасно целовался, либо она вообще не хотела быть с ним. Но если она не хотела быть с ним, тогда почему не осталась со мной? И после тех фотографий, после того как я покинул духовенство, она ни разу не попыталась связаться со мной. Я полагал, что причиной тому были их со Стерлингом отношения, но теперь, когда я узнал правду, это задело гораздо сильнее. Она могла бы, по крайней мере, попрощаться, или извиниться, или еще что-нибудь, да что угодно.

Сердце скрутило, словно потрепанную мочалку, которую все еще выжимают. «Четки, – напомнил я себе. – Нужно вернуть ей четки и даровать ей свое прощение. Но ты не сможешь простить ее, если тебе горько из-за того, что произошло».

К тому же она не была со Стерлингом. И это служило небольшим утешением.

– Знаешь, где она сейчас? – спросил я. – Я хочу поговорить с ней.

Конечно, он знал. Стерлинг вернулся к столу, нашел телефон, и через несколько секунд у меня в руках был клочок бумаги, на котором аккуратным печатным почерком был написан адрес.

– Я перестал следить за ней в прошлом году, но это собственность, которую Фонд искусств Дэнфорта приобрел вскоре после того, как я вернулся домой. Это танцевальная студия здесь, в Нью-Йорке.

Я изучил адрес, затем поднял на него глаза.

– Спасибо. – И я не кривил душой.

Стерлинг пожал плечами, а затем осушил остатки своего бокала.

– Нет проблем.

По какой-то причине я протянул руку, чувствуя себя немного неловко из-за того, что проигнорировал его ранее. Он ответил коротким, но вежливым рукопожатием. Передо мной стоял человек, который разрушил мою карьеру, который, как я полагал, отобрал у меня мою Поппи, но теперь я уходил без капли ненависти или недоброжелательности, и дело было не только в виски за полторы тысячи долларов.

Дело было в том, что я простил его. И потому что я собирался выйти за эту дверь, найти Поппи, вернуть четки и наконец двигаться дальше в своей жизни.

XXV

Танцевальная студия располагалась в Квинсе, в красочном, но захудалом районе, который, казалось, находился на пороге реновации жилых зданий, но застройщики пока еще не взялись за него, хотя сюда переехало множество художников и хипстеров.

Студия «Маленький цветок», судя по информации в Интернете, которую я нашел на своем телефоне, пока добирался на метро, была некоммерческой студией, предоставлявшей бесплатные уроки танцев для молодежи, и, казалось, в основном ориентированной на молодых женщин. На веб-сайте Поппи не упоминалась, но студия открылась всего через два месяца после ее отъезда из Уэстона, и весь проект финансировался фондом ее семьи.

Это было высокое кирпичное трехэтажное здание, фасад казался совсем недавно отремонтированным, с высокими окнами, открывавшими вид на главный танцевальный зал: светлое дерево и сверкающие зеркала.

К сожалению, так как была середина дня, в самой студии, похоже, никого не было. Свет выключен, дверь заперта, и никто не ответил, когда я позвонил в звонок. Я набрал номер студии, а затем наблюдал, как телефон на стойке регистрации загорается снова и снова. Не было никого, чтобы ответить.

Я мог бы торчать здесь, пока кто-нибудь не вернется, и надеялся, что этим кем-то окажется Поппи, или мог бы пойти домой, попытать удачу в другой день. Было невыносимо жарко, и я боялся, что ботинки могут расплавиться, если я слишком долго простою на тротуаре, а снаружи студии не было тени. Настолько ли хороша была идея – остаться здесь и превратиться в потную жертву солнечного удара?

Но я не мог вынести мысли о том, чтобы уехать из Нью-Йорка, не повидав Поппи, не поговорив с ней. Последние десять месяцев я провел в жутких страданиях и хотел, чтобы они побыстрее закончились.

Господь, должно быть, услышал меня.

Я повернул обратно к станции метро: я видел неподалеку винный магазин и хотел купить бутылку воды – и мельком заметил шпиль между двумя рядами домов – церковь. Ноги сами понесли меня туда, я даже не успел понять, что делаю. Видимо, я надеялся, что внутри будет кондиционер и, возможно, место для молитвы, пока танцевальная студия не откроется, но я также отчаянно желал найти внутри церкви что-то еще.

И нашел.

Парадные двери открывались в широкое фойе, уставленное кувшинами со святой водой, а двери в святилище были приоткрыты, выпуская блаженно прохладный воздух ко входу, но не на это я обратил внимание, как только зашел.

Первой я заметил женщину в передней части алтаря, она стояла на коленях со склоненной головой. Ее темные волосы были собраны в тугой пучок, как у танцовщицы, а длинная шея и стройные плечи были обнажены под черным топиком. Одежда для танцев, понял я, подойдя ближе и стараясь вести себя тихо, но, похоже, это не имело значения. Она была так поглощена молитвой, что даже не пошевелилась, когда я скользнул на скамью позади ее ряда.

Даже спустя все эти месяцы я мог проследить по памяти каждый дюйм ее спины. Каждую веснушку, каждую линию мышц, изгиб лопатки. И оттенок ее волос – темный, как кофе, и такой же насыщенный – я тоже прекрасно помнил. А теперь, когда она была так близко, все мои благие намерения и чистые помыслы поглощало нечто более темное и первобытное. Я хотел распустить этот пучок, а затем намотать ее шелковистые пряди на руку. Мне хотелось стянуть с нее топ и поиграть с ее упругой грудью. Я жаждал поласкать ее мягкие складочки через ткань эластичных танцевальных штанов, пока их не пропитают соки возбуждения.

Нет, даже сейчас я не был честен с собой, потому что на самом деле мои желания были гораздо порочнее. Я хотел услышать, как моя ладонь звонко опускается на ее попку. Хотел заставить Поппи ползать у моих ног, умолять меня, хотел безжалостно царапать щетиной нежную кожу внутренней стороны бедер. Хотел заставить ее стереть каждую минуту боли, которую мне пришлось испытать из-за нее, уничтожить память об этих минутах с помощью ее рта, пальцев и сладкой горячей киски.

Меня так и подмывало сделать именно это – подхватить ее на руки, перекинуть через плечо и найти какое-нибудь тихое местечко: ее студию, мотель, переулок, да все равно что – и показать Поппи, что именно сотворили со мной десять месяцев нашей разлуки.

«То, что она не со Стерлингом, еще не значит, что она хочет быть с тобой, – напомнил я себе. – Ты здесь, чтобы отдать ей четки, и всё».

«Но, может, одно прикосновение, всего одно, прежде чем отдашь ей четки и попрощаешься навсегда…»

Я опустился на скамеечку для коленопреклонения, подался вперед и протянул руку, застыв буквально в дюйме от ее тела.

– Ягненок, – прошептал я прозвище, которое ей дал. – Маленький ягненок.

Поппи напряглась всем телом, как только мой палец коснулся кремовой кожи на ее шее, и обернулась, ахнув от удивления.

– Тайлер, – прошептала она.

– Поппи, – сказал я.

И тут ее глаза наполнились слезами.

Мне стоило подождать, чтобы увидеть, что она чувствует ко мне, я должен был спросить разрешения прикоснуться к ней, я все это знал. Но сейчас она плакала, плакала навзрыд, поэтому я пересел на ее скамью и притянул Поппи в свои объятия – единственное место, которому она принадлежала.

Содрогаясь всем телом, она обняла меня за талию и уткнулась лицом в грудь.

– Как ты меня нашел? – пробормотала она.

– Стерлинг.

– Ты говорил со Стерлингом? – отстранившись, спросила она и вытерла слезы.

Я наклонился, чтобы встретиться с ней взглядом.

– Да. И он рассказал мне, что произошло в тот день. Когда вы поцеловались… – И на этом моя решимость улетучилась, потому что, несмотря на смену работы и проживание на другом континенте, я увидел Поппи сейчас и вспомнил, какую зияющую дыру оставил в моей груди их со Стерлингом поцелуй.

Теперь она плакала еще сильнее.

– Ты, наверное, меня ненавидишь.

– Нет. На самом деле я хотел тебя найти, чтобы сказать, что простил.

– Я думала, что должна была, Тайлер, – пробормотала она, уставившись на пол.

– Должна была что?

– Должна была вынудить тебя оставить меня, – прошептала она.

Даже мой пульс остановился, чтобы послушать.

– Что?

В ее глазах читались боль и чувство вины.

– Я знала, вместе мы могли бы справиться со всем, что Стерлинг для нас приготовил, но я не могла смириться с мыслью о том, что ты уйдешь из духовенства… откажешься от своего сана ради меня. – Она посмотрела на меня с мольбой на лице. – Я бы не простила себе, если бы ты это сделал. Не смогла бы спокойно жить, зная, что отняла у тебя твое призвание, всю твою жизнь, и все потому, что не могла контролировать свои чувства к тебе…

– Нет, Поппи, все было не так. Я ведь тоже там был, помнишь? Я выбирал то же, что и ты, и ты не должна нести это бремя вины в одиночку.

Она покачала головой, слезы все еще катились по ее щекам.

– Но если бы ты никогда не встретил меня, то никогда бы и не задумался об уходе.

– Если бы я никогда не встретил тебя, то никогда бы не узнал, что такое настоящая жизнь.

– О боже, Тайлер. – Поппи закрыла лицо руками. – Зная, что ты, вероятно, думал обо мне все эти месяцы. Мне ненавистно это. Я ненавидела себя. В тот момент, когда губы Стерлинга коснулись моих, я захотела умереть, потому что видела, как ты идешь через парк, знала, что ты там, и понимала, что причинила тебе боль, но я должна была это сделать. Я хотела, чтобы ты забыл обо мне и продолжал жить так, как хотел того Бог.

– Было больно, – признался я. – Очень больно.

– Я так сильно ненавидела Стерлинга, – пробормотала Поппи в свои руки. – Я ненавидела его так же сильно, как любила тебя. Я никогда не хотела его, Тайлер, я хотела только тебя, но как я могла остаться с тобой, чтобы при этом ты не потерял все? Я сказала себе, что лучше тебя оттолкнуть, чем смотреть, как ты чахнешь.

Я отнял ее пальцы от лица.

– Я выгляжу зачахшим? Потому что я на самом деле покинул духовенство, Поппи, и не из-за тебя, не из-за фотографий, которые опубликовал Стерлинг, а потому что постиг то, чего хотел от меня Господь. Он хотел, чтобы я жил другой жизнью и в другом месте.

– Ты ушел? – прошептала она. – Я думала, они заставили тебя уволиться, когда появились те снимки.

– Это было мое решение. Я думал… Наверное, я думал, что ты об этом знаешь.

– Но слухи… все говорили… – Поппи сделала глубокий вдох, не сводя с меня глаз. – Я просто решила, что эти фото разрушили твою жизнь. И понимание того, что отчасти это моя вина, что не будь меня в твоей жизни, Стерлинг никогда бы не нацелился на тебя, разрывало мне сердце, и я не смогла это вынести. Во мне не осталось ничего живого. Я очень сильно скучала по тебе.

– Я скучал по тебе. – В это время вытащил четки и вложил их в ее ладонь. – Я принес их, чтобы вернуть тебе, – и сжал ее пальцы вокруг священных бусин. – Я хочу, чтобы ты оставила их себе. Потому что я прощаю тебя.

«Это не вся правда, Тайлер».

Я сделал глубокий вдох.

– И еще кое-что. Мне было так больно, я чувствовал полное опустошение из-за того, что ты сделала. И сейчас я злюсь на тебя за это, сколько боли принесла нам обоим. Ты должна была поговорить со мной, Поппи, должна была рассказать мне о том, что чувствовала.

– Я пыталась, – сказала она. – Столько раз пыталась, но ты будто не слышал меня, будто не понимал. Мне нужно было заставить тебя забыть обо мне, чтобы я не разрушила твою жизнь.

Я вздохнул. Поппи была права. Она пыталась сказать мне. А я был так увлечен нашей любовью, так одержим своей борьбой и собственным выбором, что действительно не слушал ее.

– Мне жаль, – сказал я, вкладывая в эти два слова больше смысла, чем кто-либо другой когда-то прежде. – Мне очень жаль. Я должен был прислушаться. Должен был сказать тебе, что не имело значения, что случилось бы с моей работой, с нами, потому что в итоге я верю, что Бог присматривает за тобой и за мной. Верю, что у Бога есть план для нас. И везде, куда бы я ни отправился, куда бы мы ни отправились, и независимо от того, что плохое могло бы случиться, Его любовь всегда останется с нами.

Она кивнула, слезы текли по ее щекам. И тогда что-то произошло, озарение или пробуждение, потому что я кое-что понял.

Я по-прежнему ее хотел.

По-прежнему ее любил.

По-прежнему должен был быть с ней до конца своей жизни.

И пусть в этом не было никакого смысла, пусть всего несколько минут назад я узнал, что она не вместе со Стерлингом и они никогда не были вместе, я все равно сделал это. Я опустился перед ней на одно колено.

– В тот день я шел к тебе, чтобы сделать предложение. И если ты согласишься, я все еще хочу жениться на тебе, Поппи. У меня нет кольца. Нет денег. В настоящий момент у меня даже нет постоянной работы. Но я знаю, что ты единственный и самый удивительный человек, которого Бог когда-либо ставил на моем пути, и мысль о жизни без тебя разбивает мне сердце.

– Тайлер… – ахнула Поппи.

– Выходи за меня, ягненок. Скажи «да».

Она опустила взгляд на четки, затем снова посмотрела на меня. И ее ясное, полное слез «да» достигло моих ушей примерно в то же время, когда губы коснулись моих в жадном, ликующем и отчаянном поцелуе. И меня совершенно не волновало, где мы находились и кто мог нас увидеть, я расстегнул молнию на джинсах, приспустил ее штаны до колен и прижался членом к ее влажному жару. Мне пришлось приложить немало усилий в узком пространстве между скамьями, чтобы раздвинуть коленом ее ноги и толкнуться внутрь.

Это было быстро, грубо и громко, но при этом идеально: только я, Поппи и Бог в своей обители, наблюдающий за нами обоими. Я хотел эту женщину до конца вечности и хотел, чтобы эта вечность началась как можно скорее.

Эпилог

Поппи:

– Твоя рука прикрывает мой рот, в то время как другая скользит под слои кружева и тюля, чтобы найти мою киску, обнаженную по твоей просьбе. Обнаженную именно для этого момента.

Снаружи гости начинают потихоньку заполнять церковь, католическую, несмотря на шутливые протесты моих родителей, и в обмен на католическую свадьбу они вынудили нас согласиться на пышный праздник, который хотели устроить для своей принцессы: фейерверк, галлоны шампанского и гирлянды под звездным небом Род-Айленда.

Но сейчас я не являюсь чьей-то принцессой. Я – задыхающийся, извивающийся ягненок, когда твои пальцы находят мой уже набухший клитор и нежно сжимают его. Дизайнерские кружева и шелк стоимостью в тысячи долларов задраны до талии, и я хочу, чтобы ты сорвал с меня все это, выставил на всеобщее обозрение мои подвязки, чулки и обнаженную киску. Но ты этого не делаешь.

Вместо этого ты шепчешь мне на ухо:

– Ты сделала, как тебе велели. Хороший ягненок. – Ты убираешь руку с моего рта, чтобы обхватить мою грудь.

Я прислоняюсь к тебе спиной.

– Разве не говорят, что нельзя видеть невесту до свадьбы?

– Говорят, что это плохая примета, но я думаю, что начинать семейную жизнь сексом – только к удаче. Верно?

Мы находимся в маленькой часовне сбоку от главного зала с зашторенным окном, которое выходит на алтарь. С той стороны трудно разглядеть, что происходит внутри, и мы заперли тонкую деревянную дверь, но она совершенно не заглушает звуков, и как бы тихо я ни вела себя, ни с чем невозможно спутать шорох моего платья и мое учащенное дыхание, когда твои пальцы скользят мимо клитора к влажным складочкам.

Затем ты разворачиваешь меня, впиваясь голодным взглядом зеленых глаз. Этим утром ты побрился, твоя квадратная челюсть гладкая, без малейшего намека на щетину, и хотя я знаю, что твоя мама возилась с твоей прической ранее, несколько непослушных прядей все же выбились, упав на лоб. Я протягиваю руку, чтобы потянуть за них, но ты успеваешь перехватить мое запястье. Не для того, чтобы остановить, а чтобы притянуть ближе к себе, заставляя нежную кожу моей киски тереться о твои брюки от смокинга. Я ощущаю твою эрекцию, горячую, твердую длину, и с моих губ срывается стон.

Ты снова закрываешь мне рот рукой, и твое обычно улыбающееся лицо становится серьезным.

– Еще один звук, миссис Белл, – шипишь ты мне на ухо, – и на мой член будет насажена ваша попка.

Это должно стать наказанием?

– Я еще пока не миссис Белл, – поддразниваю я.

– Но ты все равно принадлежишь мне.

С этим не поспоришь. Я принадлежала тебе с того самого момента, как впервые села в кабинку для исповеди в твоей церкви.

Платье – воздушное, с V-образным вырезом, подпоясанное на талии и отделанное слоем тонкого тюля, – облаком облегает бедра и мешает мне увидеть, как твои руки тянутся к брюкам, чтобы высвободить член. Когда твоя рука скользит по моей талии к ногам, я оказываюсь наполовину приподнятой, наполовину прижатой к стене.

Я чувствую широкую головку твоего члена, упирающуюся в мои складочки, и ты не даешь мне ни секунды перевести дыхание, просто вонзаешься без предупреждения, и я изо всех сил пытаюсь не застонать. Это так восхитительно: ты в своем смокинге и мое свадебное платье, задранное вверх, как у выпускницы школы в отеле после выпускного вечера. И твоя рука прикрывает мне рот с решительной твердостью, пока ты вколачиваешься в меня резкими, грубыми толчками.

– Все эти люди там, – выдыхаешь мне на ухо, – не имеют ни малейшего понятия, что ты так близко к ним и что тебя жестко трахают. Трахают в свадебном платье, как маленькую шлюшку, которая не может себя сдержать.

Мое сердце бьется, как птица в клетке, а на внутренней поверхности бедер появляется раздражение от жесткой ткани твоих брюк. Я уже давно оставила попытки понять, почему мне так нравится, когда ты обзываешь меня этими именами, тем более что за пределами спальни ты неизменно уважительный и заботливый. Возможно, это аура непристойного священника, радующегося, что у него не отняли его новую академическую карьеру. А может, потому что ты очень хороший человек, и то, как ты теряешь контроль и ведешь себя скорее как грешник, чем как святой, очень возбуждает. Что бы это ни было, это сводит меня с ума, и ты это знаешь и шепчешь мне на ухо всякие скабрезности, типа «возьми его», «распутная чертовка», «кончи для меня» и «тебе, мать твою, лучше кончить для меня».

Что я и делаю, мои стоны заглушаются твоей рукой, а ты продолжаешь вколачиваться в меня, с каждым толчком все сильнее вжимая в стену, и каждый толчок приближает мой оргазм все ближе и ближе, а затем ты поднимаешь глаза и встречаешься со мной взглядом. Ты так близко, и я вспоминаю все то время, когда мы трахались, обо всех случаях, когда я просыпалась оттого, что твой горячий, влажный язык ласкал меня между ног, обо всех случаях, когда мне казалось, что во время наших сексуальных оргий мы перемещались из реального, обычного мира в какое-то новое, мерцающее, волшебное измерение. Я чувствую то же самое сейчас, когда ловлю твой взгляд и наблюдаю за тем, как ты прикусываешь губу, пытаясь сдержаться.

– Si vis amari, ama, – говоришь ты мне. Если ты хочешь, чтобы тебя любили, – люби.

Слова, которыми мы, кажется, обменялись миллион лет назад.

Именно твоя любовь снова свела нас вместе, твоя настойчивая любовь, которая не угасала, несмотря на мой обман и уединение. Я полагала, что приношу правильные жертвы ради тебя и твоего желания служить Богу, но все это время я ошибалась. Теперь мы оба с Богом, и мы вместе, жертвуем сегодня нашими индивидуальными жизнями, чтобы слиться в одну вечную душу.

«Нет большей любви, чем эта…» – мечтательно думаю я, пока ты теряешь всякий контроль. Ты убираешь руку от моего рта и подхватываешь другую ногу, чтобы поднять и раскрыть меня, пока преследуешь собственное освобождение, утыкаясь темноволосой головой в мою шею, целуя меня и покусывая.

– Te amo, – шепчешь мне на ухо. На латыни это означает «я люблю тебя». – Те амо, те амо, те амо.

Черт, я тоже тебя люблю, а затем ты кончаешь настолько сильно, что все твое тело содрогается, а руки впиваются в мои бедра в чулках, и твоя кульминация вызывает во мне еще один оргазм. Вместе мы пульсируем, как единое сердце, как мощные волны одного океана, пока не затихаем с удовлетворенным вздохом.

Где-то в церкви начинает играть орган, что-то красивое и легкое, приглашая гостей занять свои места. Мои подружки и мама, наверное, в панике.

Ты опускаешь меня на пол и вытираешь своим шелковым платком следы спермы с моих ног. Затем складываешь его и кладешь обратно в карман – снаружи платок выглядит идеально чистым и аккуратным, но мы оба знаем, что скрыто внутри.

– Просто маленькое напоминание, – похлопывая по карману, говоришь ты мне с улыбкой, от которой на щеках появляются ямочки.

– Трофей, ты имеешь в виду.

Ты не опровергаешь этого, продолжая улыбаться своей очаровательной ирландской улыбкой, когда помогаешь мне поправить платье и расправить длинную вуаль.

Ты смотришь вниз, на свою ладонь, вымазанную моей помадой, и твои губы приоткрываются, а глаза темнеют. Клянусь, я вижу, как ты снова возбуждаешься.

– Возможно, тебе стоит подправить свой макияж, – говоришь ты, и твой взгляд задерживается на моем рте. Однако я должна тебя оттолкнуть, потому что, если ты поцелуешь меня снова, я не смогу сказать «нет», и тогда мы опоздаем на нашу собственную свадьбу.

– Как мы объясним им, чем здесь занимались?

Теперь ты тоже заправился и выглядишь абсолютно собранным, если не считать собственнического блеска в глазах.

– Это же часовня. Скажем, что молились.

– Думаешь, нам поверят?

Снова ирландская улыбка.

– Знаешь, я ведь когда-то был священником.

Я думаю об этом весь остаток дня: когда поправляю макияж, а затем когда папа вкладывает мою руку в твою. Во время причастия мы оба вспоминаем совершенно другой вид причащения, который разделили. И потом, когда ты целуешь меня долгим, страстным, глубоким поцелуем, от которого моя киска становится влажной, а соски – твердыми, несмотря на то что мы находимся в доме Божьем.

Когда-то ты был священником.

Иногда я все еще скорблю по тем временам, но теперь понимаю, что наш союз столь же свят и столь же значителен. Когда-нибудь мы создадим семью. Вместе сотворим новую жизнь, что, пожалуй, станет самым божественным деянием, на которое способен человек, и я задаюсь вопросом, когда мы танцуем вместе под ласковым майским небом, родится ли у нас сын.

Может, он тоже станет священником.

Конец

Об авторе

Сьерра Симоне – автор бестселлеров «Нью-Йорк Таймс», бывший библиотекарь, которая проводила массу времени за чтением любовных романов в справочном бюро. Она живет с мужем и семьей в Канзас-Сити.

Сноски

1

Казула – в католической церкви литургическое облачение, надеваемое поверх других облачений, для совершения мессы.

2

Стола – широкая лента, элемент литургического облачения, используется в католических литургических обрядах представителями всех степеней священства.

3

«Реддит» (англ. Reddit) – сайт, сочетающий черты социальной сети и форума, на котором зарегистрированные пользователи могут размещать ссылки на какую-либо понравившуюся информацию в Интернете и обсуждать ее.

4

Maison de Naissance (англ. Home of Birth) – Центр медицинской помощи роженицам на острове Гаити, действующий при поддержке Международного благотворительного фонда родильных домов.

5

Kickstarter – это платформа для привлечения денежных средств на реализацию творческих, научных и производственных проектов. Работает она по схеме краудфандинга, то есть добровольного финансирования заинтересованными пользователями.

Content

Сьерра Симоне
Исповедь

От автора

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

Эпилог

Об авторе

Сноски