Трессел Роберт

Филантропы в рваных штанах

Нерукотворный памятник Роберту Тресселу

Имя, стоящее на обложке этой книги, не пользуется широкой известностью за пределами Британских островов. Да и в самой Англии его знают далеко не все. Титулованные литературоведы из Оксфордского университета Роберта Трессела игнорируют. Историкам и социологам его роман как источник данных и не предназначался. Но для многих в рядах английского рабочего движения эта книга − как эстафета, которую передают из поколения в поколение. Знакомство с Робертом Тресселом и его героями означало буквально переворот в мышлении целого ряда людей к голосу которых прислушивались впоследствии сотни тысяч, миллионы. Есть авторитетные свидетельства о том, что книга Трессела временами играла заметную роль в судьбах британского рабочего класса, в политической жизни страны вообще.

Кто же такой Роберт Трессел? Почему пренебрежение к его имени, сквозь которое, как клинок в складках плаща, проглядывает ненависть, сталкивается с настоящим поклонением, какое вызывает реликвия, переходящая от отца к сыну?

Роберт Трессел − автор романа, вышедшего в свет в Лондоне за несколько месяцев до начала первой мировой войны и получившего в наши дни в демократических прогрессивных кругах Британии признание как шедевр, классика.

В апреле 1914 года в предвоенном Лондоне появилась эта книга со странным, вызывающим, грубым, с точки зрения чопорных дам и джентльменов, названием − «Филантропы в рваных штанах». Оно воспринималось порой настороженно и рабочими, ибо можно было подумать, что речь в книге идет о добреньких бедняках, сентиментально уповающих на благие намерения «лучшей части общества». Так или иначе, социальная и психологическая насыщенность романа, парадоксальность, противоречивость самого названия не дали ему остаться незамеченным.

О чем или о ком эта книга? Когда говорят: «О рабочих − строителях из южноанглийского города Магсборо», или: «О том, как бедствуют рабочие под пятой капитала, а социалисты хотят показать им выход из нужды и эксплуатации», − это правильно, однако крайне узко и звучит обедняюще схематично. Вернее было бы сказать, что книга Трессела − о трагедии человеческой души в тисках бедности и бесправия, об отчаянии и надежде, о покорности и борьбе. Отсюда и название, горько-соленое, как слеза. Филантропами в рваных штанах писатель назвал с сарказмом тех, кто, не зная собственной силы, все больше обогащает своим трудом богачей и ханжей.

Но не для того была написана эта книга, чтобы заклеймить людей, чье сознание задавлено служением чуждым интересам, а чтобы вдохнуть в них волю к революционным переменам, покорным противопоставив бунтарей, борцов за справедливость, вооруженных социалистической идеей. «Филантропы в рваных штанах» − оптимистическая трагедия британского рабочего класса.

Одновременно это и бичующий, обличительный акт, приговор капиталистам и их приспешникам. Они-то осуждены писателем безоговорочно и бесповоротно. Трессел сражается. Своей книгой он выступает за очищение сознания народа от лжи и клеветы на социализм. Он разоблачает всю фальшь представлений о новом общественном строе, которые десятилетиями насаждаются правящим классом. В предисловии к роману писатель обещал рассказать правду о своих героях. Он сдержал слово. Корни его книги − в самой английской жизни.

Для нас, читающих «Филантропов в рваных штанах» сегодня, важно знать реальности, окружавшие Трессела. Это поможет сопоставить значение его творчества с объективными требованиями времени.

Представим себе Англию начала столетия. «Мастерская мира», самая большая колониальная империя на земле, самый большой флот (военный и торговый) на морях и океанах, самые крупные капиталовложения за рубежом, наибольший объем экспорта готовых изделий и ввоза сырья, огромные монополии, медленно, но верно берущие в руки страну во имя максимальной прибыли и сливающие свою мощь с силой государства, банки, охватившие своими филиалами все уголки земного шара, − у официальных историографов просто не хватает хвалебных эпитетов. Политическая система, ядро которой составляет парламент, прославленный как колыбель демократии, выглядит чрезвычайно устойчиво и надежно.

Правда, США и Германия уже быстро догоняют, а кое в чем перегоняют Англию в соперничестве за индустриальное первенство, за обладание колониями и рынками сбыта, за передел награбленного. Правда, депрессии и кризисы то и дело сотрясают экономический механизм страны. Правда, подземные толчки ощущаются и на социальном фронте. Однако все это не поколебало еще самоуверенности творцов «триумфа Британии». В их образе жизни некоторые английские историки того времени находили черты, свойственные погрязшей в роскоши и извращениях римской знати на закате империи.

А что трудящиеся − рабочая сила «мастерской мира»? Как жилось им под солнцем капиталистического процветания? Здесь картина была совсем иная. Небольшую часть тружеников подкармливали и растили за счет эксплуатации «туземцев» в колониях и основной массы трудящихся в самой Англии как послушную и благоденствующую «рабочую аристократию».

У основной же массы при вступлении в XX век положение было не только тяжелым: оно стремительно ухудшалось. Несмотря на большую продолжительность рабочего дня, заработная плата оставалась низкой. Цены на все быстро росли, и реальные доходы трудящихся падали. Не существовало ни пособий по болезни или по безработице, ни пенсий. Среди безработных учитывали лишь тех, кто состоял в тред-юнионах, но даже только эта категория «лишних людей» исчислялась сотнями тысяч. Совсем невыносимо было положение женщин-работниц, молодежи. Несмотря на законодательные меры, все еще распространен был рабский труд детей. Плохое, недостаточное питание, непригодные жилищные условия ставили под угрозу жизнь тружеников.

Это было время, когда Бернард Шоу сказал: «Если люди, куда ни посмотришь, гниют заживо и мрут с голоду и если ни у кого недостает ни ума, ни сердца, чтобы забить по этому поводу тревогу, то это должны делать большие писатели. Словом, наши поэты идут по стопам Шелли и становятся политическими социальными агитаторами...»[1]

Трессел не был поэтом, но своим романом показал, что у него есть и ум, и сердце и что он − большой писатель, движимый гуманизмом, обладающий острым социальным и политическим чутьем. Революционные поэмы Шелли он любил и чтил так же, как и мятежные творения Байрона. Среди великих, оказавших влияние на Трессела, называют Шекспира, Диккенса, Филдинга, Дефо, Свифта. Его идейным предшественником считают Уильяма Морриса. Но многое существенное роднит Трессела с М. Горьким − и в биографии, и в творчестве. Современная английская критика проводит параллели между «Филантропами в рваных штанах» и «На дне». Однако тема тресселовской книги − борьба за сознание рабочего человека − сближает ее скорее с романом «Мать», который, по отзыву А. В. Луначарского, стал настольной книгой европейского пролетариата. Лондонский журнал «Аппельтон мэгезин» первым опубликовал роман Горького в 1906-1907 годах (на русском языке он вышел позже), и не исключено, что Трессел знакомился с ним, работая над своим произведением.

Роберт Трессел предстает перед нами как сторонник правды, воитель против всякой лжи и фальши. Именно в этом надо искать причины его отвращения к любому виду филантропов, как они ни одеты: в рваные штаны или в смокинги с шелковыми цилиндрами на голове. В чем здесь дело? В том, что благотворительностью именно в те годы пытались, как фиговым листком, прикрыть язвы английского буржуазного общества. Филантропия сверху была ответом либералов и консерваторов, правивших страной в интересах господствующих классов, на протест рабочего класса. Трессел доказал: благотворительность власть имущих ничего в социальном плане не решает, а филантропия снизу, покорность рабочих капиталу приносит только вред их собственным интересам.

О масштабах социальной несправедливости в Англии тех лет говорят цифры. В конце 1910 года в стране, по официальным данным, было 810 тысяч пауперов, то есть нищих. В Лондоне на каждые 16 жителей приходился один совершенно обездоленный. Голод и скитания без крыши над головой стали уделом миллионов. Благотворительные организации в одной лишь столице обеспечивали тогда ночлегом в приютах до тридцати тысяч бездомных, кормили похлебкой до пятидесяти тысяч детей, раздавали поношенную одежду и обувь, которую выбрасывали бы на свалку, тысячам нуждающихся. Но все это была капля в море.

Для того чтобы бедняки не подпали при всем при том под дурные влияния, организовали специальную униформированную Армию спасения. Выдачу каждой порции благотворительной похлебки ее солдаты в черно-малиновом одеянии ставили в зависимость от участия подопечного в молебне, пении церковных гимнов. Армии спасения было модно делать крупные пожертвования потому, что она распространяла мораль смирения и покорности.

В 1905-1910 годах очередная королевская, то есть «на высшем уровне», комиссия изучала, как действует в стране закон о бедных. Она предложила, чтобы все дело помощи беднякам было... передано благотворителям, советовала вообще положиться на «личные услуги и денежную помощь, добровольно оказываемую богатыми беднякам». Об этом сообщалось в парламенте. Мог ли человек с темпераментом и взглядами Роберта Трессела не возмутиться подобными предложениями?

Совершенно справедливо в предисловии к роману он указывает на тщетность всех мер, призванных, по представлениям буржуазного общества, решить проблему бедности и безработицы. Только социализм способен дать избавление от всех этих бед, доказывает Трессел устами своих литературных героев − социалистов Оуэна и Баррингтона.

Кстати, довольно неожиданно, правоту этих героев и самого автора «Филантропов в рваных штанах» подтвердила в наши дни премьер-министр консервативного правительства Великобритании Маргарет Тэтчер. Полемизируя с теми, кто упрекал ее в сознательном намерении удерживать число безработных на уровне нескольких миллионов, премьер-министр прямо сказала, что безработица неизбежна. Иначе у нас был бы коммунизм, заявила М. Тэтчер. Трудно найти более веский аргумент одновременно против отжившего строя и в пользу его замены строем социалистическим.

Доказательством необходимости этого и заняты на протяжении всего романа Оуэн и Баррингтон. Как первопроходцам, им принадлежит и слава отважных, и горечь непонятых, отвергнутых на первых порах.

В этом плане роман «Филантропы в рваных штанах» − скорее драма сознания, нежели драма характеров. Тресселовские герои, олицетворяющие труд, любовь, добро, честность, бескорыстие, самопожертвование, противостоят настоящим монстрам, порождениям системы частной собственности и наживы. Пользуясь неразвитостью мышления угнетенных, угнетатели добиваются пока осуществления своих целей − будь то в политике, в бизнесе, в морально-этической сфере. А горячий Оуэн и рассудительный Баррингтон мучаются из-за того, что не смогли найти ключ к сердцам оборванных филантропов. Оуэн, величаемый другими рабочими в насмешку «профессором», сам еще не во всем разобрался, путается в политэкономии, вопросах классовой борьбы. Он, однако, полон стремления объяснить своим товарищам, что такое социализм, но видит с их стороны нежелание понять. Оуэн идет с листовкой, призывающей к братству людей труда, на улицы, на предвыборный митинг, и его встречает кулаками рабочий люд города Магсборо (под этим названием в романе показан реальный Гастингс).

И объяснение здесь не только в том, что Оуэн, как мы ясно видим, еще не умеет доходчиво объяснить забитым строительным рабочим принципы социализма, реальные пути его построения, сколько в том, что эта группа тружеников в провинциальном Магсборо − дети своего времени со всеми его пороками и болезнями. Они живут лишь одним − иметь бы работу, чтобы существовать, то есть на гроши поддерживать семью, отходить душой в пивной, на скачках, на футболе. Но никакой политики, никакого социализма. Богатые и бедные: так создан мир, ничего изменить нельзя − жалкие рассуждения оборванных филантропов. И об этот образ мыслей разбиваются самые благородные устремления передовых сознательных рабочих, социал-демократов Оуэна и Баррингтона.

Главный конфликт романа выхвачен из жизни. Это подтверждается историческим анализом развития английского рабочего движения в те годы, когда Трессел собирал материалы для своей книги, начал ее писать.

Обратимся к сокровищнице ленинской мысли.

Неоценимы выводы и наблюдения, родившиеся или непосредственно на британской земле, или из глубокого − от первоисточника − знания английских дел. Вспомним, что В. И. Ленин шесть раз посещал Лондон между 1902 и 1911 годами. С апреля 1902 по апрель 1903 он редактировал «Искру» в небольшом двухэтажном доме старинной постройки на улице Клеркенвелгрин, где теперь находится Мемориальная библиотека имени Карла Маркса. Ленин часто бывал в среде рабочих, знал английских социалистов, тред-юнионизм, со всеми их достоинствами и недостатками. Он внимательно наблюдал за ходом событий и своими работами откликался на то, что ему доводилось видеть самому. Из этих произведений складывается цельная, предельно ясная картина классовой борьбы, развития английского рабочего движения именно в те годы, когда безвестный социалист из Гастингса вынашивал свой замысел.

Итак, в начале этого периода рабочий класс Великобритании был охвачен «спячкой»[2]. В. И. Ленин писал в 1905 году об Англии как стране, «где классовая борьба пролетариата с буржуазией идет везде и шла всегда, причем пролетариат все же оставался разрозненным, его избранники подкупались буржуазией, его сознание развращалось идеологами капитала, его сила распылялась отпадением аристократии рабочих от рабочей массы»[3].

Однако Ленин предвидел перемены. Они были ускорены, с одной стороны, экономическим, социальным и политическим кризисом, англо-бурской войной 1899-1902 годов, резко обострившими противоречия в английском обществе, а с другой, первой русской революцией 1905 года, влияние которой на английское рабочее движение было исключительно велико.

За десятилетие, которое Трессел отдал своей книге и социалистической пропаганде, многое изменилось. Предшественниками социальных перемен в Англии стали и серьезные забастовки, и объединение рабочих по отраслям в тред-юнионы, и разочарование рабочих в «благотворительных» реформах либералов. Трудящиеся все больше ощущали гнет монополий, нарастающую угрозу империалистической войны. Когда Трессел кончал свою книгу, в Англии начинался период, получивший название «Великого волнения». Стачки докеров, железнодорожников, шахтеров, машиностроителей, текстильщиков, строительных рабочих сотрясали страну в течение четырех лет, предшествовавших войне 1914 года. В. И. Ленин в «Правде» за 1 января 1913 года писал, что «в соотношении общественных сил Англии произошел сдвиг»[4], а несколько месяцев спустя отмечал «рост глубокого революционного движения в рабочем классе Англии»[5]. В такой обстановке особенно нужен был рабочему движению в руководители не чиновник из тред-юниона, выступающий лишь за экономические реформы, а «народный трибун, умеющий откликаться на все и всякие проявления произвола и гнета, где бы они ни происходили, какого бы слоя или класса они ни касались»[6]. Он должен быть поэтому политическим деятелем, умеющим «разъяснять всем и каждому всемирно-историческое значение освободительной борьбы пролетариата»[7].

Таким образом, объективно английскому рабочему движению требовался переход к политической борьбе. Книга Роберта Трессела созрела как раз к моменту начала «Великого волнения». Он показал с безжалостной отчетливостью по праву одного из «живущих в аду», куда, в какую пропасть деградации ведет трудящихся отказ от борьбы, особенно политической. Трессел, как и его любимый герой Оуэн, подтверждал своим примером, что в английском рабочем движении есть люди, способные стать народными трибунами, что им надо расти в рядах подлинно революционной рабочей партии. Лишь в ее силах воспитать и повести за собой массы. Писатель, по существу, затрагивал в своем романе ключевые для британского рабочего движения проблемы.

Вот почему даже при такой безжалостной переоценке ценностей, какая последовала за всемирной кровавой бойней, роман Трессела не затерялся, не был забыт. Пожалуй, наоборот, отвращение масс к строю, порождающему империалистические войны, подстегнуло читательский интерес. Уже в 1918 году в Англии − с большим успехом − выходит второе издание «Филантропов». Роман перешагивает через океан в США, затем в Европу. Кстати, первым иностранным языком, на котором прочитали книгу Трессела в 20-х годах за рубежом, был русский.

В классовых боях и социальных бурях периода между двумя войнами роман прочно обрел свое гражданство в стане британского рабочего класса. Одно время существовали даже литературные клубы Трессела. Наступило время борьбы против фашизма, и вчерашние шахтеры Йоркшира, лондонские машиностроители и корабелы из Глазго нередко уходили в армию с книгой Трессела в вещмешке. «Дейли уоркер», газета британских коммунистов, рассказывала, как солдаты в сражавшихся где-то в Азии частях зачитывали роман до дыр, передавая разрозненные листки из рук в руки.

А когда пришел мир, завоеванный кровью миллионов, и англичане сняли надоевшие за долгие годы мундиры, правящим классам стало ясно, что народ решительно не хочет больше жить в аду, описанном с такой поразительной правдивостью Робертом Тресселом. На первых же послевоенных выборах в Англии массы избирателей, отвернувшись от Черчилля, империалиста и врага трудящихся, проголосовали за лейбористов, обещавших построить наконец-то «государство всеобщего благосостояния», разделаться с нищетой, безработицей и неравенством. Алан Силлитоу, писатель честный и близкий к народу, в предисловии к одному из массовых послевоенных изданий писал, хотя и не без некоторой доли публицистического преувеличения, что победу лейбористам на выборах 1945 года принес Трессел...

Последние сорок лет − время возрождения для романа и его автора. В 1946 году была найдена рукопись книги. В 1955-м роман впервые напечатан в полном виде, как его задумал и построил Трессел. Выходят новые и новые издания. Только в прогрессивном издательстве «Лоуренс энд Уишерт» роман в неискаженном, полном варианте выпускается десять раз. К русским переводам прибавляются немецкий, чешский, болгарский, японский, суахили, французский... В 50-х годах появляется и первая биография Трессела, в 60-х-первое исследование его творчества как писателя.

Справедливость начала восстанавливаться. Ибо если герои «Филантропов» стали как бы частью британского рабочего класса, поселившись в трудовых семьях, то и дело выступая на подмостках любительских театров, сделавшись образцами из учебника на вечерних курсах для заводского и фабричного люда, то сам Роберт Трессел по ходу времени все больше отступал в тень. Те, кто его знал лично, постепенно умирали. Большинство читавших его довольствовались скудными сведениями, что были даны о нем в первом издании и потом повторялись без изменений. Некоторые вообще считали, что автор романа − это ничего не значащая литературная маска, завлекательный рекламный миф.

Снять маску, выяснить до конца, кто такой Роберт Трессел, оказалось делом весьма нелегким. Первый издатель, которым был Грант Ричардс, довольно ординарный лондонский предприниматель, но человек с литературным вкусом, сообщил читателям лишь немногое: Роберт Трессел (настоящая фамилия Нунэн) − рабочий ирландского происхождения, по профессии − маляр; скитался, последние годы провел в Гастингсе на юге Англии; до этого несколько лет был в Южной Африке (позже выяснилось, что в Иоганнесбурге Трессел участвовал в формировании бригад ирландских добровольцев для борьбы против англичан на стороне буров); книгу писал в остававшееся после работы время, выхода ее в свет не дождался, скончавшись в возрасте сорока лет от туберкулеза в ливерпульской больнице для бедных в 1911 году; книгу Трессел завещал как единственное свое имущество дочери, которая по случайности нашла возможность ее опубликовать.

Вот и все. Не так много для того, чтобы сложить из этих мозаичных кусочков творческий портрет несомненно выдающегося человека. И вероятно, лицо Трессела оставалось бы для нас загадкой, если бы не стечение случайностей, которыми иногда прикрывает свою железную логику необходимость. Если бы в Гастингсе, где был создан роман и проходили двенадцатью кругами ада его герои, не нашелся настойчивый, одаренный талантом исследователя человек из рабочих, сам рабочий, если бы он не получил поддержку у многих в тред-юнионах, среди лейбористов, среди коммунистов, если бы неожиданно не вернулась в Англию из Америки считавшаяся давным-давно погибшей в автомобильной катастрофе единственная дочь писателя Кэтлин, если бы издательство «Лоуренс энд Уишерт» не придало должного значения воссозданию первоосновы книги и публикации биографии Трессела, дело определенно не сдвинулось бы с места.

Подвижника из Гастингса звали Фред Болл, он посвятил себя воскрешению из небытия личности Трессела. Но как бы ни была велика заслуга загоревшегося идеей человека, в широком плане, отмечал Ф. Болл, книга «Филантропы в рваных штанах» была «спасена и удерживалась в жизни движением социального и политического протеста, рабочим движением, в частности социалистами, и в особенности различными антивоенными течениями, движениями низов, цеховых старост и рядовых тред-юнионистов».

С такими помощниками гастингскому исследователю удалось не только отыскать рукопись романа, издать его так, как этого хотел Трессел, но и создать сравнительно полную биографию писателя, хотя белых мест в ней по-прежнему остается немало. Удалось также привлечь к тресселовской теме внимание широких кругов общественности, руководство тред-юнионов и, до некоторой степени, литературоведов.

На все это потребовалось немало времени, и далеко не все удалось. Например, руководству тред-юниона строительных рабочих траты на приобретение рукописи показались излишними. В итоге Ф. Болл и пятеро его друзей из рабочих, только что получившие свое пособие по демобилизации, должны были сложиться поровну, чтобы выкупить рукопись. Их радость от сознания важности сделанного могла сравниться только с изумлением, которое они испытали, сравнив оригинальный текст романа с тем, что они знали по имевшимся прежде изданиям. Разница была настолько разительна, что позволила позже известному английскому публицисту Ральфу Паркеру заявить категорически: произошло «убийство классика»!

Думается, что если попытка убийства и была, то все же не злонамеренная. Едва ли Грант Ричардс, рассчитывавший на прибыль, и Джесси Поуп, журналист либерального толка и детская писательница, взявшаяся редактировать книгу, сознательно стремились ее «убить» путем полного извращения замысла автора. Недаром, по мнению, распространенному в демократической печати в наши дни, первый издатель и редактор заслуживают признательности хотя бы за то, что выпустили «Филантропов» в свет. Ведь многие книгу отвергли вообще под тем или иным предлогом. Ричардс же и Поуп пошли на риск, чтобы читатель увидел труд Трессела.

Видимо, они старались прежде всего приспособить роман ко вкусам среднего читателя той поры и к коммерческой конъюнктуре или восполняли присущий, по их мнению, Тресселу недостаток писательского профессионализма. Этими соображениями можно отчасти объяснить сокращение текста почти на треть. Нежеланием слишком уж эпатировать «благонравного» читателя из буржуазных слоев было, может быть, продиктовано решение удалить сюжетную линию Рут Истон, соблазненной ханжой-клерикалом жены одного из рабочих. Видимо, по той же причине вообще изъяли то, что разоблачает деятельность церковников на службе власть имущим. Боязнь попасть под суд по обвинению в клевете, очевидно, заставила издателя отсечь все, что поднимало завесу над неприглядными финансовыми и прочими махинациями местных властей Магсборо.

Коварны, конечно, сокращения и перестановки, которые касались темы социализма. Джесси Поуп, будучи сторонницей фабианства, отрицавшего марксизм, классовую борьбу и революцию, начисто вычеркнула Баррингтона, который нес рабочим революционное сознание. Главного же героя Оуэна путем перестановки сцен редактор превратила в сломленного пессимиста, полуманьяка, размышляющего о самоубийстве, даже об убийстве своего сына, которому грозят муки неизбежной, как все показывает, нищеты. Книга, таким образом, из оптимистической трагедии превращалась в мрачный реквием, беспомощный плач над униженными и оскорбленными.

Однако с этими манипуляциями социальный заряд книги все-таки не был утрачен. Убедительнее всего об этом говорит ее мобилизующее воздействие, которое она неизменно оказывала на британское рабочее движение на протяжении первых сорока лет своей жизни − даже в сокращенном и переделанном виде.

Гарри Поллит, Генеральный секретарь Компартии Великобритании в 30-е годы, рабочий-котельщик, ставший народным трибуном, появления которых в Англии ждал В. И. Ленин, сформулировал в журнале «Коммьюнист ревью» свой совет новым поколениям: «Прочтите эту книгу! Пусть она зажжет в умах и сердцах людей, способных мыслить и чувствовать, тот же огонь ненависти и возмущения против капитализма и его приспешников, какой она зажгла во мне».

Деятель иного плана Джордж Хикс, президент Британского конгресса тред-юнионов и одновременно генеральный секретарь объединенного профсоюза строительных рабочих, поведал, как роман Трессела участвовал в борьбе трудящихся: «Читая эту книгу, мы, рабочие строительной индустрии, знали, что он был одним из нас. Все, что он описывает, отвечает жизненной правде. В настоящее время (1927 год − И. Б.), когда противники пытаются разрушить нашу тред-юнионистскую организацию, созданную с таким трудом ценой неисчислимых жертв и борьбы, уроки этой книги должны быть выучены наизусть всеми трудящимися».

Как-то неожиданно в Лондоне мне довелось самому прочувствовать силу воздействия романа Трессела. Шел май 1962 года. Хотя прибыли и цены неудержимо взлетели вверх, правительство консерваторов, наперекор требованиям трудящихся, поставило железную преграду повышению заработной платы − мизерную «норму». Рабочие то и дело прорывали единый фронт политиканов и большого бизнеса. С особой энергией выступали докеры. Лидер докеров был выходцем из трущоб Ист-Энда, тонкий ценитель художественной литературы, разносторонне одаренный и оригинальный человек, преданный до конца делу рабочего класса. В день 13 мая я, советский корреспондент, приехал к нему за интервью в доки. Пройдя сквозь черный частокол полицейских, я нашел его в крошечной конторке. Отхлебывая из кружки английский крепчайший чай с молоком, он что-то писал. С видом полководца, одержавшего победу, он кивнул на мелко исписанный листок: «Насчет соглашения о прибавке к нашим заработкам».

У руководителя лондонских докеров был повод торжествовать: победила забастовка, причем победила, даже не начавшись. Предприниматели испугались единства всех докеров страны и пошли на серьезную уступку, накинув прибавку на недельную зарплату − гораздо выше всяких «норм».

− Мы не филантропы, − сказал лидер, наливая гостю обязательную кружку чая. − Не собираемся быть благодетелями для капиталистов. А знаешь, кстати, кто заставил меня по-настоящему задуматься над силой рабочих? Одна хорошая книга − «Филантропы в рваных штанах». Именно она.

За этим последовал рассказ вожака докеров.

− Было это еще до войны. Я, двадцатилетний, работал чернорабочим на строительстве в Сити. Вместе с другими бедолагами за гроши надрывался ради прибылей фирмы «Моулем». И вот в те дни кто-то из старших мне посоветовал прочитать «Филантропов в рваных штанах». Сказал: «Это о таких же, как ты сам». Сначала у меня эта книга не очень шла, но потом заинтересовался. Ближе к развязке читал уже всю ночь напролет. Утром, помню, взбудораженный горькими, гневными мыслями, полный желания действовать, я пришел на стройку. И понял: надо прежде всего вовлечь моих товарищей всех до единого в тред-юнион, чтобы бороться за наши права. Решено − сделано. Не сразу, конечно, но задачу эту выполнили и тут же проверили свою новую силу в забастовке. Добились прибавки к зарплате. Все это мне и вспомнилось сегодня, в день победы необъявленной забастовки. Между прочим, тогда Британский конгресс тред-юнионов даже наградил меня своей почетной медалью. Хотя некоторые потом пожалели об этом, узнав, что я коммунист. Да, мы не филантропы в рваных штанах...

Против книги такой ударной силы трудно бороться, поэтому ищут обходные пути.

Четко, словно по чьему-то приказу проводится в современном английском литературоведении линия непризнания романа Трессела как художественного произведения. Делая вид, что их абсолютно не волнуют идейно-политические воззрения автора, знатоки от буржуазной науки твердят, будто «Филантропы» − это не литература.

В Англии, когда Трессел работал над своим романом, появлялись книги для рабочих. Издавали, хотя и крайне редко, и книги о рабочих, людях труда. Но Трессел был первым в Англии рабочим, создавшим художественное произведение о своих собратьях по классу.

Почти полное исключение человека труда из круга литературных героев типично для буржуазной культуры. В то же время издавна существовала, пробиваясь, как чистый родник сквозь дремучие дебри, английская демократическая, а после и социалистическая литературная традиция. Она и питала творчество Трессела. Уже в поэзии просветительских, так называемых корреспондентских обществ на рубеже XVIII и XIX веков зазвучал голос народа. Настоящим криком отчаяния и протеста была поэзия луддитов, безнадежно боровшихся с машиной. У чартистов литературное творчество встало на службу политическим целям движения, в результате чего в литературе забила мощная публицистическая струя. Социалистическое движение 70-80-х годов XIX века родило нескольких сильных поэтов. Вдохновленный идеями социализма, поднялся во весь свой гигантский рост утопист Уильям Моррис. Его романом «Вести ниоткуда» вдохновлялись многие поколения борцов за новое общество не только на Британских островах.

Без сомнений, сильнейшее влияние этого романа испытывал и Трессел, вступивший в социал-демократическую федерацию в Гастингсе и увлеченно занимавшийся социалистической пропагандой. От У. Морриса он брал все, что укрепляло веру в идеал социализма, помогало видеть общество будущего. Однако Трессел-писатель пошел своим путем. Если Моррис, крупнейший мыслитель, в романе «Вести ниоткуда» учил, как мог бы жить человек, то Трессел, этот воплощенный дух гнева, показал, что люди не могут, не должны жить подобно «филантропам в рваных штанах». Во имя одной и той же цели один проектировал светлый дом для будущего, другой расчищал мрачные джунгли реальности под его фундамент.

Никогда до Трессела никто в Англии не осмеливался ввести в литературные чертоги голодных и оборванных людей, задавленных непосильной работой, но любящих, уважающих труд, показать людей темных и забитых в своей массе, сквернословящих и насмешничающих, отрицающих еще идею своего избавления, но уже, порой нехотя, начинающих прислушиваться к призыву понять правду. И никогда никто в Англии до Трессела не писал так, чтобы рабочие говорили: «Он − один из нас».

За мировоззрение, за служение трудовому народу, а вовсе не за литературные огрехи исключают Роберта Трессела из числа признанных писателей, причем делают это с видом полнейшей беспристрастности.

Своеобразие книги (отсутствие традиционных завязки и развязки, «завлекательного» сюжета, предельная скупость изобразительных средств, например) выдают за признаки ее литературного несовершенства и этим объясняют, мягко сказать, невнимание к ней официального литературоведения. Заявил же недавно один критик, что книга Трессела будто бы отличается от художественного произведения, как снятые на лондонских улицах подряд, без разбору, из окна автобуса кинокадры − от настоящего фильма об английской столице. Критик в лучшем случае не понял творчества Трессела, специфику его писательского подхода к изображаемому. Особенности книги буржуазный эстет принял за отсутствие у художника творческого метода, за некую профессиональную недостаточность. В качестве аргументов в подобных критических выступлениях используют и такие не для всех приемлемые особенности романа, как одномерность образов, порой подчеркнуто формальная связь идейно-пропагандистского и психологически-бытового начал, повторение отдельных сцен. Но лишь недобросовестная критика может видеть в специфике книги нечто умаляющее ее достоинства. Автор «Филантропов» проявил себя прежде всего художником − своеобразным, тонким, глубоко чувствующим, политически мыслящим.

Талант Трессела жесток и нежен, суров и лиричен одновременно. Отношение автора к изображенному зависит всегда от объективной реальности, от того, чей портрет он создает − угнетенного или угнетателя. Трессел был пристрастен и не скрывал своих симпатий и антипатий. Он по-свифтовски резок с теми, кто живет за счет своего ближнего. Но его голос проникнут диккенсовским теплом и юмором, когда он обращается к человеку труда, женам и детям бедняков. Правда, тут же он способен бросить гневный до оскорбительности упрек труженику, но лишь за безропотное, бессловесное повиновение капиталистическим порядкам.

Едва ли писатель с авторитетом Трессела нуждается в защите от лицемерных наскоков. Смешно доказывать добротность романа, читаемого в Англии уже в течение семидесяти лет. Однако, наверно, не будет излишним привести мнения современных демократически настроенных писателей в противовес суждениям буржуазных идеологов.

Алан Силлитоу писал в 1964 году: «Каково значение этого романа для нас сегодня? На этот вопрос нетрудно ответить, если сказать, что его значение для нас просто в том, что это хорошая книга и что ее надо прочитать. Она легко читается, как любое описание путешествия в ад. Она по-своему волнует, у нее своя гармония и пафос. Она колючая, остроумная, смешная и поучительная».

Известный ирландский писатель Брендан Биэн свидетельствовал, что «Филантропы в рваных штанах» были настольной книгой у него дома, в семье дублинского рабочего, а у маляров − «библией».

Джеймс Олдридж считает, что с Трессела началась традиция классового сознательного искусства в английской литературе.

Свое отрицательное отношение к роману Трессела идеологи буржуазного лагеря выражают по-разному. Надежным, видимо, с их точки зрения, считается способ − объявить, что книга устарела. Так и сделал в своем литературоведческом труде «Приключения манускрипта» маститый Фрэнк Суиннертон: «Высокая заработная плата; пособия по болезни и по безработице, а также пенсии сделали современную Англию совсем иной страной, чем та Англия, которую описывал Нунэн. Поэтому картина жизни, представленная в «Филантропах в рваных штанах», правдивая и живая, какой она была, когда книга создавалась, сделалась достоянием археологии».

Но не рано ли сдавать «Филантропов в рваных штанах» в лавку древностей? − может спросить политически сознательный современный британский труженик. Разве изменились коренные черты капиталистического общества в Англии? С другой стороны, разве не отдают английские рабочие свои голоса на выборах твердолобым консерваторам, идейным врагам трудящихся, или реформистским деятелям, лицемерно играющим именем социализма?

Слишком уж истерты, простоваты пропагандистские доказательства «обновления Англии», употребляемые Суиннертоном: высокая заработная плата, пособия по болезни и безработице, пенсии. Есть ведь и иная система измерения, подтверждающая, что не все так изменилось к лучшему на Британских островах, как это представляется полемизирующему с Тресселом литератору. В известной степени в причинах бед героев Трессела могут разглядеть отражение собственных судеб и пятнадцать миллионов британцев, живущих в нищете, и четыре миллиона безработных, и все те, кого больно задевает проводимое ныне свертывание социальных и общественных служб, и десять миллионов членов британских тред-юнионов, ставших объектом ожесточенной травли со стороны предпринимателей, и миллионы тех жителей Англии, кто подвергается сегодня особой дискриминации из-за темного цвета кожи.

Вот картинка с натуры. Лишь по некоторым деталям читатель может соотнести ее с современностью. Не будь этих (причем второстепенных) признаков, вполне допустима была бы мысль о том, что рассказ идет о 1910 годе, когда в Ливерпуль из Гастингса приехал умирать Роберт Трессел.

«Окутанные промозглым туманом окраины Ливерпуля холодны и неприветливы, словно лунный ландшафт...

На мусорных терриконах различимы фигуры людей, которые, утопая по колено, бродят среди кухонных отбросов, металлического лома и пластиковых пакетов. Они ищут съестное: луковицы, корочки сала, консервные банки с недоеденными бобами. Берут с собой и использованные пакетики с чаем: какая-никакая, а заварка.

Двое мужчин вытаскивают из отбросов пустые деревянные ящики из-под фруктов. Ими они будут отапливать свои жилища. Другие собирают велосипедные рули, обрезки проводки, медные трубки. Закутанные в тяжелые куртки, с шерстяными солдатскими беретами на головах, эти мужчины выглядят полуреальными персонажами из фильмов ужасов − они как бы и не живые, и не мертвые.

Наползающие с устья Мерсей клубы тумана застилают безрадостный ландшафт, на фоне которого повторяются события истории пятидесяти летней давности. Вновь, как и во времена «великой депрессии», безработные копаются в грязных кучах отбросов...

И в других городах Средней Англии, от Манчестера до Бирмингема, «скэвинджеры» − «люди-стервятники» − вытеснили чаек с привычных мест кормежки на мусорных свалках...»

Но это не времена Роберта Трессела. Эти строки взяты из западногерманского журнала, который нельзя обвинить в идеологической предубежденности к капиталистическим порядкам. Их напечатал гамбургский «Шпигель» в конце 1985 года.

Сегодня дети не бегают в Гастингсе по снегу босиком, как в дни Трессела, безработные не умирают с голоду, их не отправляют в работный дом. Рабочие Англии добились многого ценой жертв и борьбы, длившейся десятилетия. Но в условиях господства частной собственности на средства производства, диктатуры государственно-монополистического капитала социальные противоречия, о которых рассказывал Трессел, все больше дают о себе знать. Бедные, создавая больше, становятся относительно беднее, богатые − богаче. Это по-прежнему остается непреложным, основополагающим фактом в «старой доброй» Англии.

Никто, понятно, не утверждает, будто капитализм наших дней не изменился по сравнению с началом века, однако существо эксплуататорского строя осталось прежним. Еще явственнее проступили его хищнические черты. Общий кризис капитализма углубляется. Конфликт между гигантски выросшими производительными силами и капиталистическими производственными отношениями становится все острее. «Никакие «модификации» и маневры современного капитализма не отменяют и не могут отменить законов его развития, не могут устранить острый антагонизм между трудом и капиталом, между монополиями и обществом, вывести исторически обреченную капиталистическую систему из состояния всеохватывающего кризиса. Диалектика развития такова, − указывается в Программе Коммунистической партии Советского Союза, принятой XXVII съездом КПСС, − что те самые средства, которые капитализм пускает в ход с целью укрепления своих позиций, неминуемо ведут к обострению его глубинных противоречий»[8].

Человеком, заклеймившим страстным словом художника антигуманную суть капитализма еще на заре нашего века, был Роберт Трессел.

Только типично английская нелюбовь к риторике, к пышным фразам, вероятно, мешает даже объективным исследователям в полный голос сказать, что Трессел, конечно, героическая личность. Самая большая трагедия для человека мыслящего, гуманного возникает тогда, когда он сталкивается со злом, несправедливостью, угнетением − и оказывается бессильным.

Трессел попал именно в такую ситуацию, но руки у него не опустились. Все было, казалось, против него − тяжкий, неблагодарный труд ради куска хлеба, бедность, чахотка, насмешки и непонимание со стороны тех самых людей, кому он больше всего желал добра, предчувствие близкого конца, постоянная тревога за единственного родного человека − дочь: что будет с нею, когда она останется одна?

Представим себе труд этого человека в Гастингсе. После двенадцати часов, отданных хозяевам на стройке, а нередко еще и после собрания социалистов, усталый, голодный, больной, он приходит домой на Милуорд-Роуд. Дочь Кэтлин наливает ему тарелку жидкого супа (сама она не садится ужинать, уверяя отца, будто бы уже ела; на самом деле на двоих просто не хватило бы). Чуть отдохнув за разговором с горячо любимой Кэтлин, Трессел уходит в свою комнатку, заваленную рукописями и книгами. Садится на пачку книг за импровизированный стол-сколоченный из ящиков, и берется за свое главное дело. Страница за страницей ложится на бумагу «история двенадцати месяцев в Аду, рассказанная одним из проклятых и записанная Робертом Тресселом» (таков авторский подзаголовок). Свет в комнате подвижника иногда не гаснет до утра. А в шесть часов надо снова на работу − в неволю к хозяину, к управляющему, к десятнику. И так изо дня в день. Издатель, видавший виды, поразился, впервые взяв в руки манускрипт из семисот страниц, и назвал его горой. Эта литературная гора − большая творческая высота.

Если судить по его первой и единственной книге, Трессел мог сделать многое. Кто знает, что бы он еще написал. Но даже успев создать лишь одних «Филантропов», он вполне заслужил себе место в британском литературном пантеоне XX столетия. Тем не менее капиталистической Англии он не ко двору.

Над братской могилой, где захоронили останки Роберта Трессела во дворе Королевской больницы для бедных в Ливерпуле, ни надгробного камня, ни знака. Только трава.

Когда в 1970 году исполнилось сто лет со дня рождения писателя и съемочная группа Би-би-си приехала из Лондона за сюжетом о создателе «Филантропов», общую могилу едва отыскали. Оператор телевидения, чтобы хоть как-то обозначить место для съемки, поставил туда найденную в чертополохе банку из-под тушеных бобов. В нее воткнули несколько сорванных здесь же стебельков травы и полевых цветов. Телевизионная камера запечатлела этот жалкий и многозначительный юбилейный кадр...

Трессел не раз говаривал близким друзьям, что дело его жизни окажется напрасным, если роман не будет написан. Книга была написана. Более того, она нашла своего верного читателя, будучи возрожденной рабочим движением. Она нужна британским рабочим как оружие − для расчета с мрачным прошлым, для приближения будущего, о котором мечтал Роберт Трессел. Книга, которая жива и борется сегодня, − нерукотворный памятник автору «Филантропов в рваных штанах».

И. Бирюков

Филантропы в рваных штанах

История двенадцати месяцев в аду, рассказанная одним и проклятых и записанная Робертом Трасселом

Предисловие

Этой книгой я хотел в увлекательной форме и правдиво рассказать о жизни рабочих, а говоря точнее, строительных рабочих, маленького городка Южной Англии.

Я ставил своей задачей описать отношения рабочих и хозяев, все, что их связывает и разделяет, чувства, которые они испытывают друг к другу, условия жизни рабочих в разное время года, их труд и досуг, развлечения, мнения, верования, политические взгляды и идеалы.

Время действия в романе охватывает немногим более года, но для полноты картины мне необходимо было затронуть обстоятельства жизни рабочих и вне этого периода − от колыбели до могилы. Поэтому среди персонажей появились женщины и дети, парнишка-подмастерье, а также подсобные рабочие зрелого возраста и немощные старики.

Моей задачей было изобразить условия жизни, порожденные бедностью и безработицей, выявить тщетность мер, предпринимаемых для борьбы с этими бедствиями, и указать единственное верное, по моему мнению, средство − социализм.

Мне могут возразить, что существует обилие книг, посвященных этим вопросам, и потому моя книга не нужна. Я же отвечу, что при общем неодобрении, которое вызывают в обществе идеи социализма, любой самый краткий разговор с каким-нибудь противником социалистов ясно убеждает нас в том, что сущности социализма он не понимает. То же самое можно сказать обо всех выступающих против социалистического учения в печати или с трибуны: если эти люди не заведомые лжецы и обманщики, которые преследуют свои личные интересы, намеренно вводя в заблуждение других, значит, они совершенно не понимают социализма. Иного объяснения странным вещам, которые они утверждают, попросту нет. И потрясают кулаками они не против социализма, а против призрака, порожденного их воображением.

Другой мой ответ будет заключаться в том, что «Филантропы» не трактат и не эссе, а роман. Основной моей целью была занимательность этой истории человеческих судеб, основанной на событиях повседневности, вопрос же о социализме возникает попутно. Таковы были мои намерения. Насколько я выполнил их, судить другим, но какой бы приговор этой книге они ни вынесли, существует достоинство, в которой книге не откажешь, − абсолютная правдивость. Я ничего не выдумал. Здесь нет сцен или эпизодов, которым не найдется свидетельского подтверждения, свидетелем же был либо я сам, либо кто-нибудь, чьим словам можно верить. В то же время я надеюсь, что благодаря своей достоверности книга эта содержит и комический элемент.

Описываемые события и характеры типичны для любого городка Южной Англии и легко узнаваемы. Если книга эта будет опубликована, я думаю, она многих не оставит равнодушными. Но достоверность ее, возможно, вызовет возмущенные крики о том, что это клевета как на рабочих, так и на предпринимателей и деятелей церковных сообществ. Однако я надеюсь, что те, кто вынуждены жить в условиях, подобных изображаемым, признают правдивость моей книги, которой я никак не хотел оскорбить истинную религию...

Глава 1

ЦАРСКАЯ ТРАПЕЗА. ФИЛОСОФСКИЙ ДИСПУТ. ТАИНСТВЕННЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ. НАМ, БРИТАНЦАМ, НИКОГДА НЕ БЫТЬ РАБАМИ

Дом назывался «Пещера». Это было большое старомодное здание в три этажа на участке в один акр − примерно в миле от города Магсборо. Здание находилось ярдах в двухстах от большой дороги, а к нему вела проселочная дорога, обсаженная кустами боярышника и черной смородины. Долгие годы здание пустовало, и теперь фирма «Раштон и К°. Строительные и отделочные работы» перестраивала и обновляла его для нового владельца.

Здесь работало человек двадцать пять плотников, водопроводчиков, штукатуров, каменщиков и маляров, не считая нескольких подсобных рабочих. Вместо старых, прогнивших полов настилали новые, наверху из двух комнат делали одну: ломали разделяющую их стену и снимали железную балку. Кое-где заменяли прогнившие оконные рамы и переплеты. Пришлось заново оштукатурить облупившиеся и растрескавшиеся потолки и стены. В стенах, где прорубали новые двери, зияли дыры. Старые сломанные дымовые трубы стаскивали вниз, а на их место водружали новые. С потолков смывали старую побелку, со стен соскабливали обои, чтобы заново побелить и оклеить комнаты. Стучали молотки, визжали пилы, звенели мастерки, гремели ведра, шлепали мокрые кисти, скрежетали скребки, которыми сдирали обои. Воздух был насыщен пылью и болезнетворными микробами, измельченной в порошок известкой, мелом, алебастром и грязью, которая накапливалась в старом доме годами. Словом, о тех, кто работал здесь, можно было сказать, что они жили в раю протекционистской реформы-работы у них хватало.

В полдень десятник маляров Боб Красс протяжным свистком созвал всех на перерыв. Рабочие собрались на кухне, где подмастерье Берт уже приготовил чай в большом оцинкованном ведре и поставил его посреди комнаты. Тут же возле ведра стояли банки из-под варенья, кружки, щербатые чашки и пустые жестянки из-под сгущенного молока. Каждый, кто входил в долю, платил Берту три пенса в неделю за чай и сахар (молока не полагалось), и, хотя все пили чай и в завтрак, и в обед, считалось, что Берт неплохо зарабатывает на этом деле.

Одни уселись на доску, лежащую на перевернутых стремянках, поставленных параллельно футах в восьми одна от другой, остальные пристроились на перевернутых ведрах и ящиках возле камина. Кухня была завалена строительным мусором, кусками штукатурки, на полу толстым слоем лежала пыль. К одной из стен был прислонен мешок с цементом, в углу стояла бадья с засохшей известкой.

Каждый входящий в кухню наливал себе чай из ведра, над которым клубился пар, и лишь потом усаживался. Многие принесли с собой еду в небольших плетеных корзиночках, которые держали на коленях или поставили на пол рядом с собой.

Сперва никто не разговаривал, и было слышно только чавканье, прихлебыванье, шипение рыбы, которую Истон, один из маляров, поджаривал, держа над огнем на конце заостренной палочки.

− Черт знает что за чай, − сказал вдруг Сокинз, один из рабочих.

− Я думаю, неплохой, − ответил Берт. − С полдвенадцатого кипит.

Берт Уайт был хилый, бледный, нескладный мальчик. Ему минуло пятнадцать лет, рост же у него всего четыре фута девять дюймов. Брюки от некогда выходного костюма теперь стали ему так малы, что совсем не прикрывали чиненых-перечиненых башмаков. На коленях и внизу на штанинах выделялись темные квадраты заплат. А вот пиджак был на несколько размеров больше, чем нужно, и висел у парня на плечах, словно грязный рваный мешок. В общем, жалкое зрелище являл собой этот несчастный, заброшенный мальчик, когда сидел на перевернутом ведре и жевал хлеб с сыром, − рук, конечно, он не вымыл.

− Значит, ты насыпал мало заварки или подсунул нам вчерашнюю, спитую, − не унимался Сокинз.

− Какого черта ты пристал к парнишке? − сказал Харлоу; он тоже работал маляром. − Не нравится чай, не пей. Просто тошно слушать одно и то же каждый божий день.

− Легко сказать: не пей, − ответил Сокинз − Я заплатил свою долю и имею право высказать свое мнение. Я уверен, что половину тех денег, которые мы ему даем, парень тратит на бульварные романы. Вечно он их читает. На чай не тратится, сливает помои, которые остались с вечера, и кипятит их каждый день.

− Неправда! − чуть не плача, крикнул Берт − Я вообще ничего не покупаю. Я отдаю деньги Крассу, он покупает все сам.

Услышав это, некоторые украдкой многозначительно переглянулись, а десятник Красс покраснел как рак.

− На, держи-ка свои чертовы три пенса и со следующей недели сам делай чай, − сказал он Сокинзу. − Может, мы тогда сможем спокойно поесть.

− И не проси меня больше жарить тебе рыбу и бекон, − добавил со слезами в голосе Берт. − Не дождешься, не буду я этого делать.

Сокинза здесь недолюбливали. Около года тому назад он устроился в фирму «Раштон и К°» простым подсобным рабочим, но с тех пор поднатаскался, вооружился шпателем, надел белую куртку и стал считать себя заправским маляром. У рабочих не вызывало возражений его стремление выдвинуться побыстрей. Но заработная плата Сокинза (пять пенсов в час) была на два пенса ниже обычной, и получалось, что, когда работы было мало, более опытных и более высокооплачиваемых увольняли, а Сокинз оставался. Кроме того, все считали, что он доносчик и наушничает десятнику и хозяину. Рабочие предупреждали каждого новичка, чтобы не распускал язык при этой сволочи Сокинзе.

Неприятное молчание, воцарившееся после перепалки, нарушил наконец один из рабочих, рассказавший скабрезный анекдот. Все посмеялись и забыли инцидент с чаем.

− Как ты сыграл вчера? − спросил Красс, обращаясь к штукатуру Банди, изучавшему спортивную колонку «Дейли мракобеса».

− Не повезло, − мрачно ответил Банди. − Я поставил по шиллингу и в ординаре, и в дубле на Стоквелла в первом заезде, но его сняли еще до старта.

Затем Красс, Банди и несколько других рабочих начали гадать, кто придет первым на завтрашних бегах. Была пятница, денег у всех маловато, и по предложению Банди участники беседы скинулись по три пенса, для того чтобы сделать ставку на бесспорного фаворита, о котором писал знаменитый «Капитан Киддем» из «Дейли мракобеса». Несколько человек уклонились от участия в этом предприятии, и среди них Фрэнк Оуэн. Он, по своему обыкновению, был погружен в чтение газеты. Все считали, что он немного того, полагая, что у человека не может быть все в порядке с головой, если он не интересуется бегами или футболом, а болтает вместо этого о религии и политике. Если бы он не был первоклассным мастером, что признавали все, никто не усомнился бы, что он сумасшедший. Ему было года тридцать два. Роста он был среднего, но из-за хрупкого сложения казался выше. Черты лица, довольно тонкие, портила необычайная бледность и резкие пятна неестественного румянца на впалых щеках.

Отношение рабочих к Оуэну до некоторой степени можно было понять, он и в самом деле высказывал довольно необычные суждения по упомянутым вопросам.

Дела в нашем мире идут сообразуясь с раз и навсегда заведенным порядком. Если же кому-то вздумается что-либо изменить, он очень скоро обнаружит, что гребет против течения. Оуэн видел, что небольшая группа людей владеет множеством вещей, а вещи эти − продукт труда. Видел он также, что очень многие − собственно говоря, большинство − живут на грани нищеты; несколько меньшая, но все-таки значительная часть человечества от колыбели до могилы влачит полуголодное существование; а еще меньшая, но весьма многочисленная часть буквально умирает от голода, и эти люди иногда, доведенные до помешательства невыносимой нуждой, кончают жизнь самоубийством и убивают своих детей, желая прекращения своих мытарств. «И вот что самое странное, − думал он, − роскошью и богатством наслаждаются именно те, кто ничего не делает. Те же, кто трудится в поте лица, живут в лишениях и умирают с голоду». Видя все это, он считал, что это глубоко несправедливо, что система, которая привела к такому положению вещей, прогнила насквозь и нуждается в коренных переменах. Он разыскивал и с жадностью читал книги авторов, которые предлагали какой-нибудь выход из этого положения.

Так как он все время говорил об этом, его товарищи по работе пришли к выводу, что мозги у него, по-видимому, слегка набекрень.

Когда все скинувшиеся внесли свою долю, Банди отправился обсудить с букмекером ставки, и, едва он вышел, Истон взял газету, брошенную Банди, и стал внимательно просматривать старательно подтасованные статистические данные о свободной торговле и протекционизме. Берт, вытаращив глаза и раскрыв рот, поглощал содержимое «Уголовной хроники».

Нед Даусон улегся в углу прямо на грязном полу, подложив вместо подушки свернутое пальто, и вскорости уснул. Этот бедолага получал всего четыре пенса в час, исполняя обязанности то подсобного рабочего, то подручного у Банди, каменщиков или кого-нибудь, кому требовалась его помощь. Сокинз решил последовать его примеру и растянулся во весь рост на столе. Еще один рабочий, не поставивший на фаворита, был чернорабочий Баррингтон. Кончив обед, он положил свою кружку в корзинку, закрыл ее и поместил на каминную полку. Затем достал старую вересковую трубку, не спеша набил ее и молча закурил.

Не так давно фирма выполняла заказ одного богатого джентльмена, который жил в деревне неподалеку от Магсборо. У этого джентльмена в городе тоже было недвижимое имущество, люди поговаривали, что он нажал на Раштона чтобы тот взял Баррингтона на работу. Ходили слухи, что молодой человек был дальним родственником этого джентльмена, что он чем-то проштрафился и родня отреклась от него. Полагали, что Раштон дал ему работу, надеясь снискать расположение богатого клиента, от которого рассчитывал получать заказы и в дальнейшем. Но что бы там ни говорили, факт оставался фактом − Баррингтон, который ничего не умел делать, кроме того, чему он научился, уже поступив, был зачислен подручным маляра с оплатой пять пенсов в час.

Ему было двадцать пять. Высокий, примерно пяти футов десяти дюймов, худощавый, стройный и в то же время крепкий. Судя по всему, он старался как можно лучше изучить свое ремесло, и, хотя имел несколько замкнутый характер, относились к нему хорошо. Пока к нему не обращались, он обычно молчал, и вовлечь его в разговор было трудно. В обеденный перерыв он почти всегда дымил трубкой, погрузившись в свои мысли, и, казалось, ничего не замечал вокруг.

Остальные закурили тоже, лениво перебрасываясь фразами.

− Тип, который купил этот дом, имеет какое-нибудь отношение к мануфактурщику Светеру? − спросил десятник плотников Пейн.

− Это он и есть, − ответил Красс.

− Он был членом муниципального совета или чем-то в этом роде?

− Он был в совете много лет, − сказал Красс. − И сейчас там остался. Мэр города в этом году. Он и раньше несколько раз был мэром.

− Послушай, − сказал Пейн задумчиво, − это ведь он женился на сестрице старика Гриндера? Зеленщика Гриндера.

− Да, кажется, он.

− Вовсе не на сестре, − встрял в разговор Джек Линден, − а на племяннице. Я это точно знаю, потому что мы работали в их доме сразу же после того, как они поженились лет десять тому назад.

− Да, да, теперь вспомнил, − сказал Пейн − Она заправляла в одном из магазинчиков Гриндера, да?

− Угу, − ответил Линден. − Я помню все очень хорошо. Об этом все судачили в то время. Говорят, старик Светер всегда был бабником. Никто и не думал, что он когда-нибудь женится. О молоденьких женщинах, которые работали у него, вечно ходили разные сплетни.

Когда с этой темой покончили, последовала небольшая пауза. Затем заговорил Харлоу.

− Чудное название для дома, а? − сказал он. − «Пещера». Интересно, почему они его решили так назвать?

− Теперь часто дают странные названия, − сказал старик Джек Линден.

− И все-таки в названии должен быть какой-то смысл, − заметил Пейн. − Если, например, кому-то повезет в игре или на скачках, он так и назовет свой дом − «На скачках» или «Вилла Бридж».

− А бывает, в саду растет дуб или вишня, − сказал другой рабочий − Тогда они дом называют «Под дубом» или «Вишневый коттедж».

− Пещера-то там в глубине двора есть, − с усмешкой сказал Харлоу. − Выгребная яма, знаете, куда дерьмо по трубам стекает. Наверное, дом назван в честь этой ямы.

− Кстати о трубах, − сказал старик Линден, когда затих смех, вызванный шуточкой Харлоу, − раз уж речь зашла о них, хотел бы я знать, что они будут с ними делать. Трубы эти в таком состоянии, что в доме жить нельзя. А что до этой чертовой выгребной ямы, ее не мешало бы вообще убрать.

− Так и сделают, − ответил Красс − Все канализационные трубы заменят новыми. Их отведут к дороге и подсоединят к канализационной системе.

На самом деле Красс не больше старика Линдена знал о том, что будут делать с трубами. Но он не сомневался, что все сделают именно так, как он говорит. Красс никогда не упускал случая поднять в глазах рабочих свой авторитет, он давал понять, что пользуется доверием руководства фирмы.

− Это недешево обойдется, − сказал Линден.

− Да уж наверно, − ответил Красс, − но для старика Светера деньги не проблема. Их у него куры не клюют. Сами знаете, у него большая оптовая торговля в Лондоне и магазины по всей стране, включая наш городишко.

Истон все еще изучал «Мракобеса». Он не мог толком понять, куда клонит автор статьи. Тот, может быть, именно на это и рассчитывал. Но Истон чувствовал, как его все сильней охватывает возмущение, ненависть к иностранцам всех мастей, разоряющим его страну, и, видно, наступило время, когда англичане должны что-то предпринять и защитить себя. Но это трудное дело. Сам он, по правде говоря, не знал, с чего начать. В конце концов он высказал свои мысли вслух.

− Что ты думаешь о финансовой политике, Боб? − спросил он Красса.

− Я о ней не думаю, − ответил Красс. − Никогда не забиваю себе голову политикой.

− Ее лучше совсем выбросить из головы, − глубокомысленно заметил старик Линден. − Стоит заговорить о политике, тут же все переругаются, а пользы от этих разговоров никакой.

С этим все согласились. Разговоров и споров о политике здесь большинство не одобряло. Если встретятся два-три единомышленника, они могут, не вдаваясь в детали, на эту тему потолковать, но в разношерстной компании политики лучше не касаться. «Финансовая политика» − детище партии тори. По этой причине одни полностью ее поддерживали, другие − отрицали. Некоторые считали себя консерваторами, другие − либералами. И то и другое было чистейшей иллюзией. Почти все они не были никем. Общественная жизнь их собственной страны была им известна в такой же степени, как жизнь на планете Юпитер.

Истон начал уже жалеть, что затронул этот щекотливый вопрос, но тут Оуэн, оторвавшись от газеты, сказал:

− А не мешает ли вам участвовать в выборах тот факт, что вы никогда не забиваете себе голову политикой?

Ему никто не ответил, и наступило долгое молчание. Истон все же не удержался и, несмотря на этот выпад, продолжил разговор:

− Ну, положим, и я не очень силен в политике. Но если то, что написано в газете, − правда, то, мне кажется, нам все же стоит интересоваться политикой, а не то нашу страну разорят иностранцы.

− Простодушный ты человек, если веришь всему, что написано в этой подметной газетенке, − сказал Харлоу.

«Мракобес» был газетой тори, а Харлоу принадлежал к местной организации лейбористской партии. Слова Харлоу задели Красса.

− Что тут спорить, − сказал он. − Всем вам хорошо известно, что иностранцы действительно грабят нашу страну. Пойдите в магазин, поглядите как следует и увидите, что половина товаров привезена из-за границы. Они продают у нас свои товары, потому что не платят пошлин. А наши товары обложили пошлинами будь здоров, чтобы не допустить их в свои страны. Я считаю, что пора с этим кончать.

− Верно, верно, − сказал Линден, который всегда соглашался с Крассом, потому что тот, в силу своего положения, мог похвалить тебя хозяину, а мог и обругать. − Верно, верно! Вот это, по-моему, и есть здравый смысл.

Еще несколько человек, по той же причине что и Линден, присоединились к мнению Красса. Оуэн презрительно рассмеялся.

− Да, это правда, мы получаем много заграничных товаров, − сказал Харлоу. − Но они покупают у нас больше, чем мы у них.

− Ты, наверно, думаешь, что знаешь все на свете? − сказал Красс − Ну-ка скажи, на сколько больше они закупили у нас товаров, чем мы у них, хотя бы в прошлом году?

Харлоу остался в дураках. По правде говоря, он знал об этом ненамного больше Красса. Он что-то буркнул, мол, запоминает плохо цифры, и сказал, что принесет все данные на следующий день.

− Таких, как ты, я называю пустобрехами, − продолжал Красс − Можешь наговорить черт знает сколько, а как до дела дойдет, ничего-то ты толком не знаешь.

− А что, они даже здесь, в Магсборо, вытесняют нас, − вставил Сокинз, который проснулся от шума, но продолжал лежать на столе. − Почти все официанты и повара в «Гранд-отеле», где мы вкалывали в прошлом месяце, иностранцы.

− Да, − трагическим тоном промолвил Джо Филпот, − всякие там итальянские шарманщики и эти типы, что торгуют жареными каштанами. Вчера вечером иду домой и вдруг наткнулся на целую ораву французов. Торгуют луком. Потом встретил еще двух, эти вели по улице медведя.

Несмотря на столь тревожные сообщения, Оуэн снова рассмеялся, что не преминуло вызвать гневное возмущение всех остальных, которые считали положение очень серьезным. Какой позор! Какие-то итальяшки и французишки выхватывают кусок хлеба у англичан. Всех бы их в море утопить!

Так и продолжался этот разговор, поддерживаемый в основном Крассом и теми, кто с ним соглашался. А в действительности никто ничего не смыслил в нем, никто не думал об этом и пятнадцати минут. Газеты, которые эти люди читали, пестрели туманными и тревожными отчетами о множестве иностранных товаров, импортируемых в страну, об огромном числе постоянно прибывающих в Англию иностранцев, об их бедственном положении и о том, как они живут, о преступлениях, совершаемых ими, об ущербе, который они наносят британской торговле. Семена жгучей ненависти к иностранцам, коварно зароненные в души этих простых людей, проросли и дали всходы. Тут уж как ни назови − «финансовая политика», «денежная политика» или «финансовый вопрос» − для них он означает крестовый поход против иностранцев. Страна катилась в пропасть − нищета, голод, лишения вошли в тысячи домов и стояли у порога новых тысяч. Как это могло случиться? А все проклятые иностранцы! Так покончим же с ними, а заодно и с их товарами! Долой! Сбросить их к чертовой матери в море! Страна погибнет, если ее не защитить. Эта финансовая, денежная или черт знает как там еще ее называют политика защищает англичан, поэтому только набитый дурак может сомневаться, стоит ли ее поддерживать. Это все так очевидно, так просто. Тут и думать нечего.

Таков был вывод, к которому пришел Красс и те из его приятелей, которые считали себя консерваторами, хотя большинство из них и дюжины фраз не могли прочесть подряд без запинки. Не надо ни над чем задумываться, не надо ничего изучать, ни во что вникать. Все ясно как божий день. Иностранец − враг, из-за него мы обнищали и торговля идет плохо.

Когда буря немного утихла, Оуэн, усмехаясь, сказал:

− Некоторым из вас, по-видимому, кажется, что господь бог допустил ужасную ошибку, сотворив так много иностранцев. Вам бы созвать митинг и принять на нем резолюцию в таком роде: «Британские христиане выражают свой возмущенный протест действиям всевышнего, который сотворил так много иностранцев, и взывают к нему, моля немедленно обрушить огонь, пепел и каменья на головы этих нечестивых, дабы смести их с лица земли, которая по праву принадлежит британскому народу».

Красс разозлился, но не сумел ничего возразить, Оуэн же продолжал:

− Вы только что заявили, будто никогда не забиваете себе голову политикой, и многие из присутствующих тут согласились, что это нестоящее дело. Ну так вот, если вы никогда не «забиваете» себе голову такими вещами, значит, вы ничего не знаете о них и в то же время вы без колебаний выражаете самым категорическим образом мнения насчет того, о чем, по вашему же общему признанию, вы не имеете понятия. Скоро начнутся выборы, вы и проголосуете за какую-нибудь политику, в которой ничего не смыслите. Мне кажется, если вы никогда не ломаете себе голову над вопросом, кто прав, а кто виноват, вы не имеете права высказывать свое мнение. И следовательно, вы не можете участвовать в выборах. Вас бы надо было вообще лишить права голоса.

Красс пришел в неописуемую ярость.

− Я плачу пошлины и налоги, − закричал он, побагровев, − и имею такое же право, как ты, выражать свое мнение. Я голосую за кого хочу, черт побери. И вовсе не собираюсь спрашивать разрешения ни у тебя, ни у кого другого. Не твоего это ума дело, кого мне выбирать!

− Ничего подобного, моего ума дело. Если ты проголосуешь за введение торговых пошлин, ты поможешь провести этот закон. В этом случае я буду одним из пострадавших, поскольку существует мнение, что протекционизм-это зло. Если ты не утруждаешь себя выяснением вопроса, хороша политика или плоха, то, по-моему, ты не имеешь права за нее голосовать, потому что можешь принести вред людям.

Оуэн встал и, возбужденно жестикулируя, принялся ходить из угла в угол.

− Да нет, мы тоже выясняем, кто прав, а кто не прав, − сказал Красс, испуганный горячностью Оуэна и странным блеском его глаз, в которых ему почудилось нечто безумное. − Я каждую неделю читаю «Лжеца» и всегда покупаю «Дейли хлороформ» или «Мракобеса». Так что разбираемся кое в чем и мы.

− Вы только послушайте! − перебил Истон.

Это был тактический прием. Чтобы отвлечь внимание спорщиков, он стал читать номер «Мракобеса», который до сих пор держал в руке:

− «Колоссальные бедствия в Магсборо.

Сотни безработных.

Деятельность благотворительного общества.

Зарегистрировано 789 человек.

Как ни велики были лишения рабочих в прошлом году, увы есть все основания полагать, что к концу этой зимы, которая еще только начинается, положение обострится.

Благотворительное общество и родственные ему организации уже оказали помощь большему числу бедняков, чем за соответствующий период прошлого года. Увеличилось также количество просьб, обращенных в совет попечителей, а благотворительная кухня вынуждена была открыть свои двери 7 ноября, т.е. на две недели раньше, чем обычно. Число мужчин, женщин и детей, получивших бесплатную еду, в три-четыре раза больше прошлогоднего».

Истон приостановился. Чтение для него было нелегким делом.

− Тут еще много разного, − сказал он, − о планах помощи беднякам. Будут выдавать по два шиллинга в день женатым и по одному − одиноким. И еще тут сказано, что семьям бедняков уже роздано тысяча пятьсот семьдесят две порции супа и еще много всего. А вот тут еще объявление.

«О СТРАЖДУЩИХ БЕДНЯКАХ.

Сэр, тяжкое положение бедняков вынуждает меня обратиться к вам за помощью от имени Армии спасения. Около 6000 человек проводят ночи в ночлежных домах. Несколько сотен человек в день получают от нас работу. По ночам мы раздаем в Лондоне хлеб и суп бездомным бродягам. Для безработных организованы дополнительные мастерские. Наша общественная деятельность − помощь мужчинам, женщинам и детям, заблудшим душам и париям общества. Мы являемся самой серьезной, самой старинной организацией такого рода в нашей стране, но мы очень нуждаемся в помощи. К рождеству нам необходимо собрать 10000 фунтов стерлингов. По желанию пожертвования можно предназначить определенному району или даже дому. Не можете ли вы уделить нам малую толику, чтобы мы смогли продолжать свою деятельность. Адресуйте чеки, выписанные на Английский банк (отделение в Лоу-Кортс), на мое имя. Улица Королевы Виктории, 101. Квитанцию высылаем по требованию.

Бромвелл Бут».

− О, это начало великого счастья и процветания, которые, по мнению Оуэна, принесет нам свободная торговля, − с издевательским смешком изрек Красс.

− Я никогда не говорил, что свободная торговля принесет нам счастье или процветание, − сказал Оуэн.

− Ну, может быть, ты и не говорил именно этих слов, но смысл у них был такой.

− Да никогда я не говорил ничего подобного. Свободная торговля существует в течение последних пятидесяти лет, а большинство населения до сих пор находится в крайней нужде, и тысячи людей буквально голодают. Когда у нас были пошлины на импортируемые товары, было и того хуже. В других странах взимают эти пошлины, и все-таки их граждане охотно едут к нам, чтобы работать за нищенскую плату. Большой разницы между свободной торговлей и протекционизмом нет − иногда хуже одно, а при некоторых условиях немного хуже может оказаться другое, но как средство против бедности ни свободная торговля, ни протекционизм никогда не принесут реальной пользы по той простой причине, что они не имеют отношения к истинным истокам бедности.

− Главнейшая причина бедности − это перенаселенность, − заметил Харлоу.

− Да, − кивнул Джо Филпот. − Если хозяину требуется двое рабочих, за работой явятся двадцать. Слишком много людей, а работы мало.

− Перенаселенность! – воскликнул Оуэн. − Да ведь в Англии тысячи акров пустующих земель, где не увидишь ни хибары, ни человека! А во Франции или в Ирландии тоже главная беда перенаселенность? За последние пятьдесят лет население Ирландии сократилось более чем наполовину. Четыре миллиона человек умерли от голода или отправились на чужбину, и все же они не избавились от нищеты. Может быть, вы считаете, что следует избавиться и от половины населения нашей страны?

Тут Оуэн сильно закашлялся и снова сел на место. Когда кашель утих, он вытер рот платком и прислушался к возобновившемуся разговору.

− Пьянство − вот что в большинстве случаев причина нищеты, − заметил Слайм.

С этим молодым человеком происходил некий странный процесс, который он называл «перерождением». Он отказался от прежних привычек и теперь с благочестивой жалостью взирал на тех, кого он называл «мирской» публикой. В самом Слайме не осталось ничего мирского: он не пил, не курил, никогда не ходил в театр. Он придерживался мнения, что полное, абсолютное пуританство является одним из основных принципов христианской религии. В его задуренной голове не возникала мысль, что такое мировоззрение оскорбительно для основоположника христианства.

− Да, − соглашаясь со Слаймом, сказал Красс, − много найдется и таких, кто, получив работу, ленится и не делает ее как следует. Некоторые из этих стервецов предпочитают побираться, не проработав и одного дня в своей жизни. А потом, эти чертовы машины, − продолжал Красс. − От них вся погибель. Даже в нашем деле появились машины, обрезающие края обоев, а сейчас придумали еще краскораспылители. Поставь насос, трубку с наконечником-и на тебе, двое рабочих сделают столько же, сколько двадцать вручную.

− А женщины, − вставил Харлоу. − Теперь тысячи женщин выполняют работу, которую должны были бы делать мужчины.

− По-моему, от ученья идет много бед, − заметил старик Линден. − Какая, черт побери, польза от образования для таких, как мы?

− Никакой, − сказал Красс. − В голове заводятся дурацкие мысли, люди делаются лентяями и не хотят работать.

Баррингтон, не принимавший участия в разговоре, сидел и молча курил. Оуэн прислушивался к этой болтовне с чувством презрения. Неужели все они так безнадежно глупы? Неужели по умственному развитию все они так и останутся на уровне ребенка? А может, это он чокнутый?

− А еще одна причина − ранние браки, − сказал Слайм. − Мужчине нельзя разрешать жениться, пока он не встанет на ноги и не сможет обеспечить семью.

− Как женитьба может быть причиной бедности? − спросил Оуэн с неприязнью. − Человек, который не женат, живет противоестественной жизнью. Вы уж будьте последовательны. Почему бы вам тогда не заявить, что причина бедности в потреблении пищи или что людям надо ходить босиком и нагишом и тогда нищета исчезнет? Человек, который настолько беден, что не может из-за этого жениться, уже нищий.

− Я хочу сказать, − ответил Слайм, − что никто не должен жениться, пока не скопит достаточно денег и не положит их на свой счет в банке. И еще я считаю, что человек не должен жениться, пока у него нет собственного дома. Если у тебя есть постоянная работа, не так уж трудно купить дом.

Тут расхохотались все.

− Ну и дурень ты, − презрительно сказал Харлоу. − Большинство из нас то имеет работу, то нет. Хорошо тебе рассуждать, у тебя всегда есть работа. А кроме того, − усмехаясь, добавил он, − мы не ходим в одну церковь со Старым Скрягой.

Старый Скряга был управляющим фирмы «Раштон и К°», верней, старшим десятником. Прозвищ у него хватало. Он был известен среди своих подчиненных также как Нимрод и как Понтий Пилат.

− И даже если бы всегда была работа, − продолжал Харлоу, подмигнув остальным, − кто это сможет сейчас и жить, и откладывать деньги?

− Нужно себя побороть, − сказал Слайм, краснея.

− Побороть − дело хорошее! – согласился Харлоу, и все снова засмеялись.

− Конечно, если человек попытается побороть себя без посторонней помощи, у него ничего не выйдет, − сказал Слайм, − но если на душу его снизойдет благодать, тогда все будет по-другому.

− Перестань ты ради бога! − поморщился Харлоу. − Мы ведь только что поели.

− А как насчет выпить? − неожиданно спросил Джо Филпот.

− Верно! − крикнул Харлоу. − К черту разговоры! Я бы сейчас не отказался от полпинты пива, если бы кто-нибудь за нее заплатил.

Джо Филпот, или, как его обычно называли, старина, Джо, имел привычку прикладываться к стаканчику. Он был не очень стар: ему недавно минуло пятьдесят, но выглядел он много старше. Лет пять назад он овдовел, и теперь в целом свете у него не было ни души. (Трое его детей умерли в младенчестве.) Слова Слайма насчет выпивки разозлили Филпота. Он чувствовал, что это камушек в его огород. Мысли путались у него в голове, и он не мог постоять за себя, но он знал, что Оуэн, хотя и сам был трезвенником, сейчас одернет Слайма.

− Зря ты завел разговор насчет пьянства и лени, − сердито заметил Оуэн, − к делу это не относится. Вопрос ведь в том, что является причиной постоянной бедности тех, которые не пьянствуют и не ленятся. Ведь если все пьяницы и все лодыри, и неумелые и бестолковые люди превратились бы каким-то чудом завтра в трезвых, грамотных, трудолюбивых рабочих, то при нынешнем положении вещей нам стало бы еще тяжелей. Сейчас и без того не хватает работы, а эти люди увеличили бы конкуренцию на рынке труда и стали бы причиной снижения заработной платы и сокращения рабочих мест. А вот теория, что, мол, пьянство, лень и неумелость − главная причина бедности, придумана и распространяется теми, кому выгодно сохранить существующий порядок. Эти люди не хотят, чтобы мы узнали истинные причины наших невзгод.

− Ну, если все мы ошибаемся, − с усмешкой сказал Красс, − может быть, ты нам расскажешь, в чем же они, истинные причины?

− И может быть, ты знаешь, как все это изменить? − спросил Харлоу, подмигнув остальным.

− Да, я думаю, что мне это действительно известно, − сказал Оуэн, − и я считаю, что действительно все можно изменить...

− Никогда это не изменится, − перебил его старик Линден. − По-моему, от всех этих разговоров мало проку. В мире всегда были богачи и бедняки и всегда будут.

− Я вот что всегда говорю, − заметил Филпот, чьей примечательной особенностью, кроме неутолимой жажды, было стремление видеть всех довольными. Он терпеть не мог скандалов и ссор. − Не пристало таким, как мы, морочить себе голову политикой и ругаться из-за нее. Для меня, черт побери, нет никакой разницы, за кого вы там голосуете и кто проходит по выборам. Все эти господа одинаковы. Используют свое влияние ради собственной выгоды. Вы можете спорить хоть до посинения, все равно вам ничего не изменить. Так что не стоит ломать копья. Гораздо разумнее искать хорошее в том, что нам дано: живите себе в свое удовольствие и делайте друг другу добро. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить время на ссоры, и все мы рано или поздно перейдем в лучший из миров!

В конце этой пространной речи Филпот машинально взял банку и поднес ее к губам, но, внезапно вспомнив, что в ней спитой чай, а не пиво, поставил ее на место.

− Давайте начнем с самого начала, − продолжил Оуэн так, словно бы его никто не перебивал. − Во-первых, что вы подразумеваете под словом «бедность»?

− Как это что? Когда денег нет, вот что, − с раздражением ответил Красс.

Раздался снисходительный смешок. Вопрос всем показался уж слишком глупым.

− Ну, поскольку речь зашла о деньгах, это в общем верно, − сказал Оуэн. − Так оно и есть при нынешнем положении вещей. Но ведь деньги сами по себе не богатство. От них нет никакой пользы.

Эти слова вызвали новый взрыв насмешек и хохота.

− Предположим, например, ты и Харлоу потерпели кораблекрушение и вас выбросило на необитаемый остров. Ты ничего не захватил с судна, кроме сумки с тысячью монет, а он − коробку печенья и бутылку воды.

− Скажи лучше, пива, − мечтательно протянул Харлоу.

− Так кто бы был богаче − Харлоу или ты?

− Ну, видишь ли, мы же не потерпели кораблекрушения и не живем на необитаемом острове, − усмехнулся Красс. − Довод твой ни к черту не годится. Ты слова не можешь сказать, чтобы не брякнуть черт знает какую глупость. Зачем предполагать то, чего нет и в помине. Пусть уж остаются только факты и здравый смысл.

− Вот-вот, − сказал старик Линден. − Чего нам не хватает, так это здравого смысла.

− Ну, а что ты сам подразумеваешь под словом «бедность»? − спросил Истон.

− Я считаю, что человек беден, когда он не может позволить себе воспользоваться всеми благами цивилизации, предметами первой необходимости, удобствами и удовольствиями, наслаждаться свободным временем, книгами, театрами, картинами, музыкой, праздниками, путешествиями, красивым и удобным жилищем, добротной одеждой, вкусной и питательной едой.

Все засмеялись. Это было слишком нелепо. Нелепа сама идея, что такие, как они, могут иметь нечто подобное или хотели бы это иметь. Если у кого-то из них еще оставались сомнения, в своем ли уме Оуэн, то теперь эти сомнения окончательно исчезли. Парень этот безумен, как мартовский заяц.

− Если человек может обеспечить себя и свою семью только жизненно необходимыми предметами, это значит, что его семья живет в бедности. Поскольку он не пользуется благами цивилизации, он ничем не отличается от дикаря. Фактически дикарю даже лучше: ему неведомо, чего он лишен. То, что мы называем цивилизацией, а именно собранные веками знания, дошедшие до нас от наших предков, − это плод тысячелетней работы человеческой мысли, а также результат физического труда. Цивилизацию создал не какой-нибудь отдельный класс, существующий и поныне. Поэтому она по праву принадлежит всем людям. Каждый ребенок, народившийся на свет, независимо от того, умен он или глуп, сложен безупречно или калека, независимо от того, будет ли он удачливее своих сверстников или в чем-нибудь отстанет от них, равен им, по крайней мере, в одном − он один из наследников всех предыдущих поколений.

Теперь некоторые уже засомневались, следует ли считать Оуэна сумасшедшим. Он, конечно, парень умный, если умеет так рассуждать. Говорил он как по-писаному, но тем не менее большинство из присутствующих не могли понять и половины того, что он сказал.

− Почему же так получается, − продолжал Оуэн, − что мы не только лишены нашей доли наследства, не только лишены почти всех благ цивилизации, но вместе с нашими детьми зачастую не имеем возможности получить даже то, что необходимо для существования?

Никто не ответил.

− Все эти вещи, − сказал Оуэн, − производятся теми, кто работает. Мы работаем на всю катушку, следовательно, мы должны в полной мере получить свою долю.

Все молчали. Харлоу подумал о теории перенаселенности, но решил о ней не упоминать. У Красса, который не отличался живостью ума, по крайней мере, хватило здравого смысла промолчать. Ему очень хотелось обругать патентованную машину для окраски стен и увязать этот вопрос с распылителем, но он решил этого не делать. В конце концов, что толку спорить с таким дураком, как Оуэн?

Сокинз притворился спящим.

А Филпот вдруг стал очень серьезным.

− Вот и получается, − сказал Оуэн, − что мы не только не пользуемся благами цивилизации, но живем хуже рабов, потому что, если бы мы были рабами, наши хозяева в собственных интересах заботились хотя бы о том, чтобы нас прокормить...

− Ничего подобного, − грубо прервал старик Линден, который слушал его с явной злостью. − Ты говори, да не завирайся − я не считаю себя рабом.

− Я тоже, − решительно заявил Красс. − Пусть рабами называют себя те, кому это нравится.

В этот миг в проходе, ведущем на кухню, послышались шаги. Старый Скряга! Или, может быть, сам босс! Красс быстро вынул часы.

− Господи Иисусе! − охнул он. − Четыре минуты второго!

Линден как безумный схватил стремянку и заметался с ней по комнате.

Сокинз быстро вскочил на ноги и, выхватив из кармана фартука кусок наждачной бумаги, стал энергично тереть ею дверь, ведущую в кладовку.

Истон швырнул на пол номер «Мракобеса» и быстро встал.

Мальчик сунул в карман штанов «Уголовную хронику».

Красс бросился к ведру и начал размешивать подсыхающую известку. Поднялось страшное зловоние.

Все были в ужасе.

Они напоминали шайку бандитов, застигнутых на месте преступления.

Дверь отворилась. Это был всего лишь Банди, вернувшийся от букмекера.

Глава 2

НИМРОД, ВЕЛИКИЙ ОХОТНИК[9] ПЕРЕД ГОСПОДОМ

Мистер Хантер, как его называли только при встречах, а за глаза − лишь его собратья по храму Света озаряющего, где он был попечителем воскресной школы, он же Скряга или Нимрод, как его называли промеж себя рабочие, которых он тиранил, был старшим десятником, или «управляющим», фирмой, визитную карточку которой мы предъявляем читателю.

«РАШТОН И К°.

Магсборо

Подряды на строительные, отделочные и ремонтные работы, а также работы, связанные с погребением усопших.

Составление смет на капитальный ремонт зданий. Первоклассная работа по умеренным ценам».

Были еще младшие десятники, или «надувалы», но Хантер был десятником с большой буквы.

Это был высокий, поджарый мужчина. Одежда болталась на его нескладной костлявой фигуре с покатыми плечами. Ноги с большими плоскими ступнями и несколько повернутыми внутрь коленями были худые и длинные, и мешковатые брюки свисали с них некрасивыми складками. Руки, слишком длинные даже для такого высокого человека, были сплошь покрыты буграми и какими-то узелками. Когда Хантер снимал котелок, − а делал он это довольно часто, чтобы вытереть красным носовым платком пот, выступающий от неумеренно быстрой езды на велосипеде, − было видно, что лоб у него плоский и узкий. Крупный мясистый нос загибался книзу, как птичий клюв. От ноздрей опускались две глубокие складки, которые исчезали в обвислых усах. Усы полностью закрывали рот, невероятные размеры которого можно было обнаружить, лишь когда он открывал его, чтобы погромче рявкнуть на рабочих. У него был тяжелый, выдвинутый вперед подбородок, выцветшие голубоватые глаза, очень маленькие и близко посаженные. Над ними кустиками торчали жидкие белесые брови, разделенные глубокой вертикальной морщиной. Квадратная голова Хантера была покрыта густыми, жесткими каштановыми волосами. К ней плотно прижимались маленькие уши. Если бы кому-нибудь пришла в голову мысль нарисовать его физиономию, тут же выяснилось бы, что своими очертаниями она напоминает крышку гроба.

Вышеописанный субъект работал на Раштона − никакого К^0 отродясь никто не видывал − уже пятнадцать лет. Иными словами, с того самого момента, когда Раштон основал фирму. Раштон сразу сообразил, что ему нужно подыскать помощника, который взял бы на себя всю тяжелую и неприятную работу, так чтобы сам он смог уделять свое время более приятным и более прибыльным занятиям. Раштон предложил Хантеру постоянную должность десятника с окладом два фунта в неделю и два с половиной процента с дохода. Хантер работал в ту пору по найму и собирался открыть собственное дело. Но предложение Раштона показалось ему заманчивым, и, не долго размышляя, он согласился, оставив мысль о собственном деле, и отдался новой работе целиком. Когда нужно было составить смету, Хантер определял объем работ и тщательно высчитывал их стоимость. А затем, когда условия фирмы принимались заказчиком, именно он руководил всеми работами и старательно выискивал возможности для обмана. Он выписывал глину вместо строительного раствора, а строительный раствор − вместо цемента, цинковые листы там, где были записаны свинцовые, масляную краску вместо лака, делал трехслойную окраску, когда было уплачено за пять слоев. Жульничество было своего рода манией этого человека. Он уже не мог без сожаления смотреть, когда что-либо делалось как следует. Даже в тех случаях, когда хорошо выполненная работа могла принести экономию, он по привычке пытался сплутовать. И если ему удавалось кого-нибудь надуть, он чувствовал себя на вершине блаженства. Если за работой наблюдал архитектор, Скряга или подкупал, или обманывал его. Иногда это ему удавалось, иногда − нет, но он, во всяком случае, пытался. Он следил за рабочими, запугивал их, подгонял, и все время его хищное око выискивало, чем бы еще их нагрузить. Его длинный красный нос вынюхивал во всех конторах всех городских маклеров, какие дома недавно проданы или сдаются внаем, и, побеседовав с новыми владельцами, Хантеру часто удавалось получить заказы на ремонтные работы или какие-либо переделки. Он вступал в сговор с прислугой и сиделками. За небольшое вознаграждение эти женщины извещали его, когда какой-нибудь несчастный страдалец отправлялся в мир иной, и тут же рекомендовали убитым горем родственникам обратиться к фирме «Раштон и К°». Такими методами Скряга часто ухитрялся, предварительно наведя справки о финансовом положении семьи покойного, пролезть в дом усопшего, вынюхивая, не может ли что-либо и здесь послужить интересам «Раштона и К°», и отработать таким образом свои жалкие два с половиной процента.

Скряга работал как каторжный, подгонял, интриговал, обманывал. Его стараниями жалованье рабочим было урезано до предела, а их дети были плохо одеты, плохо обуты, плохо питались и начинали работать с малых лет, потому что отцы не были в силах прокормить семью.

Пятнадцать лет!

Теперь Хантер понимал, что сделка с Раштоном была значительно выгоднее Раштону, чем ему. Во-первых, Раштон купил того, кто мог бы стать для него опасным конкурентом. Теперь, через пятнадцать лет, дело, созданное энергией Хантера, его неутомимостью и беспредельной хитростью, принадлежало «Раштону и К°». Хантер же в этой компании был всего-навсего служащим, которого можно было уволить в любую минуту, как простого рабочего. Разница заключалась лишь в том, что его полагалось предупредить за неделю, а рабочего − за час. Да еще обеспечен он был лучше, чем тогда, когда он начинал работать на фирму.

Пятнадцать лет!

Теперь-то Хантер понимал, что его просто-напросто использовали, но он понимал также, что отступать уже поздно. Ему не удалось скопить достаточно денег, чтобы успешно начать собственное дело, даже если бы у него хватило сил все начать сначала. А вот если бы Раштон уволил его теперь, Хантер был бы уже слишком стар, чтобы опять работать по найму. Кроме того, в своем стремлении услужить «Раштону и К°» и получить комиссионные он часто совершал поступки, вызывавшие такую ненависть конкурирующих фирм, что весьма сомнительно, чтобы ему дали хоть какую-нибудь работу. А если бы даже и дали, Скряга холодел при мысли, что ему пришлось бы стать на одну доску с рабочими, которых он запугивал и унижал. По этой причине Хантер в такой же степени боялся Раштона, в какой рабочие боялись его.

Скряга давил на рабочих, постоянно угрожая им увольнением, а их женам и детям − голодом. За его спиной стоял Раштон. Все время запугивая Скрягу, Раштон вынуждал его тратить еще больше энергии и усилий для успешного выполнения благородной задачи − дать возможность главе фирмы приумножить свои доходы.

В полдень того дня, о котором шла речь в первой главе, мистер Хантер осуществлял своего рода стратегический маневр − а именно неприметно продвигался к дому, где работал Красс и подчиненные ему рабочие. Он ехал на велосипеде у самой обочины, чтобы незаметно для рабочих подобраться вплотную к дому. Когда Хантер находился примерно ярдах в ста от ворот, он сошел с велосипеда − начинался крутой подъем − и пыхтя двинулся в гору, выдыхая белые облачка пара. Поодаль от дороги он заметил группу рабочих. Некоторых из них он знал, в разное время они работали у него, но сейчас были без работы. Их было пятеро. Трое стояли вместе, а двое − поодиночке. Эти двое, вероятно, были незнакомы друг с другом и с первыми тремя. Те, что стояли вместе, были ближе к Хантеру, и, когда он подошел к ним, один из них пошел ему навстречу.

− Доброе утро, сэр.

Не останавливаясь, Хантер буркнул что-то в ответ. Рабочий последовал за ним.

− Нет ли какой-нибудь работы, сэр?

− Нет, − не останавливаясь, ответил Хантер.

Рабочий продолжал идти следом за ним, словно нищий, выпрашивающий подаяние.

− А можно зайти через день или два, сэр?

− Бесполезно, − ответил Хантер. − Если хочешь, приходи, но у нас все места заняты.

− Спасибо, сэр, − ответил тот и вернулся к своим приятелям.

К этому времени Хантер был в нескольких шагах от одного из рабочих, стоявших отдельно от группки, и тот тоже попытался с ним заговорить. Человек этот чувствовал, что получить работу нет никакой надежды, но ведь оттого, что спросишь, не будет вреда. К тому же он был в отчаянном положении. Прошло уже больше месяца с тех пор, как он потерял работу. Этим летом в строительном деле был особенно сильный спад. Случалось, поработаешь полмесяца на одну фирму, затем − опять без работы. После этого недели на три, а то и на месяц подрядишься в другом месте и опять сидишь на бобах. А сейчас уже ноябрь. Прошлой зимой они по уши влезли в долги, вообще-то им не привыкать. Но из-за неудачного лета они не могли, как в прошлые годы, вернуть долги, оставшиеся с зимы. Так что едва ли опять удастся получить кредит на эту зиму. Уже сегодня утром, когда жена послала дочку за маслом к бакалейщику, тот сказал девочке, что без денег ничего не даст. Одним словом, хотя этот человек и не надеялся на успех, но все же обратился к Хантеру.

На сей раз Хантер остановился: он задыхался от крутого подъема.

− Доброе утро, сэр.

Хантер ничего не ответил. У него перехватило дыхание. Но человек не обиделся, он привык к такому обращению.

− Нет ли какой-нибудь работы, сэр?

Хантер ответил не сразу. Он еще не отдышался, и, кроме того, у него был некий план, который ему не терпелось привести в исполнение. Ему казалось, что наступил подходящий момент. «Раштон и К°» сейчас, пожалуй, единственная фирма в городе, которая ведет хоть какие-нибудь работы. Десятки первоклассных рабочих сидят без дела. Да, наступил подходящий момент. Если человек этот согласится, с него все и пойдет. Хантер знал, что это хороший рабочий. Он уже работал на Раштона. Приняв его, можно избавиться от старика Линдена и некоторых других, получающих оплату по высшей ставке, установленной для рабочих их квалификации. А предлог для увольнения найти будет нетрудно.

− Нет, − сказал наконец Хантер, словно бы колеблясь. − К сожалению, нет, Ньюмен. У нас заняты почти все места.

Он замолчал и подождал, что скажет Ньюмен. Наклонился, не глядя на собеседника, и стал возиться с велосипедом, будто что-то там налаживал.

− Лето было тяжелое, − не отступал Ньюмен. − Дела у меня совсем плохи. Я был бы рад любой работе, хоть на неделю, хоть на какой угодно срок.

Наступила пауза. Хантер взглянул на говорившего, но сразу же снова отвел глаза.

− Ладно, − сказал он, − может, я смогу тебя устроить на один-два дня. Приходи вон туда, − он кивнул в сторону дома, где велись работы, − завтра в семь часов. Ставка тебе, конечно, известна? − прибавил он, когда Ньюмен собирался его поблагодарить. − Шесть с половиной.

Хантер говорил таким тоном, будто новая сокращенная расценка − давно решенное дело. Парень скорее согласится, если будет думать, что другие уже работают по таким расценкам.

Слова Хантера застали Ньюмена врасплох. Он заколебался. Ему никогда не приходилось работать по таким низким ставкам. До сих пор он скорее соглашался лечь спать голодным, чем работать за такие деньги. Но похоже на то, что другие получают так же мало. Кроме того, он был в отчаянном положении. Если отказаться от этой работы, то вряд ли скоро найдешь другую. Он подумал о доме, о семье. Вот уже пять недель они не платят за жилье, и в прошлый понедельник сборщик квартирной платы недвусмысленно дал им понять, что хозяин больше ждать не намерен. Главное же, если он откажется от работы, как они будут жить дальше? Сегодня утром сам он, считай, не завтракал, выпил только чашку чая и съел ломоть черствого хлеба. Эти мысли пронеслись у него в голове, но он все еще колебался. Хантер повернулся, делая вид, что уходит.

− Ну, − сказал он, − если хочешь работать, можешь прийти завтра в семь утра. − И поскольку Ньюмен все еще колебался, нетерпеливо добавил: − Так ты придешь или нет?

− Приду, сэр, − ответил Ньюмен.

− Вот и хорошо, − добродушно сказал Хантер. − Я скажу Крассу, чтобы приготовил тебе инструменты.

И он дружески кивнул человеку, который в эту минуту чувствовал себя преступником.

Когда Хантер, очень довольный собой, вновь двинулся к дому, пятый рабочий, ожидавший все это время, шагнул ему навстречу. Когда он оказался рядом, Хантер узнал его. В начале лета он поступил на работу в их фирму, но неожиданно ушел по собственному желанию, обидевшись на какое-то оскорбительное замечание Хантера.

Хантер обрадовался этой встрече. Парня, должно быть, здорово прижало, догадался он, если он снова хочет к ним наняться после того, что произошло.

− Нет ли какой-нибудь работы, сэр? − спросил рабочий.

Хантер сделал вид, будто что-то обдумывает.

− Одно место, по-моему, есть, − сказал он наконец. − Но ты ведь ненадежный парень. Тебе, наверно, все равно, есть ли у тебя работа. Ты, знаешь ли, слишком самолюбив. Чуть что, лезешь в бутылку.

Человек не проронил ни слова.

− Мы таких фортелей, знаешь ли, не позволяем, − добавил Хантер. − Если бы мы брали таких, как ты, у нас бы черт знает что творилось.

И Хантер двинулся дальше.

В нескольких шагах от ворот он осторожно прислонил велосипед к садовой изгороди. Высокие вечнозеленые кустарники, растущие по ту сторону изгороди, скрывали его от людей, которые могли бы выглянуть из окон дома. Он бесшумно прокрался вдоль изгороди до ворот и осторожно глянул во двор. Может, удастся застать кого-нибудь врасплох? Того, кто бездельничает, треплет языком или покуривает? Но ему не удалось никого заметить, кроме старика Линдена, который скреб входную дверь пемзой. Хантер бесшумно открыл ворота и тихо прошел по садовой дорожке. Он намеревался так же незаметно подойти к парадной двери, чтобы Линден не успел известить о его приходе тех, кто работал в доме. Это удалось ему, и он молча вошел в дом. Линдену он не сказал ни слова, чтобы не выдать своего присутствия. Он на цыпочках обошел дом. Безрезультатно. Все усердно трудились. Наверху он увидел, что одна из дверей закрыта.

Весь день в этой комнате работал Джо Филпот, он смывал с потолка старую побелку и соскабливал со стен скребком обои. Хотя комната была небольшая, Джо проработал здесь весь день, потому что потолок, по-видимому, покрывали известкой два, а то и три раза, а на стенах было несколько слоев обоев. Обдирать их было особенно трудно из-за покрытых лаком панелей. Чтобы соскоблить обои, надо было несколько раз намочить стены концентрированным содовым раствором, и, хотя Джо был осторожен, эта жидкость забрызгала ему руки. У него разъело ногти, а кожа возле ногтей потрескалась и кровоточила. Наконец он закончил работу. Он был рад этому, так как от длительного напряжения у него разболелась правая рука, а от ручки скребка на ладони вскочил волдырь величиной с шиллинг.

Соскоблив старые обои, Джо промыл стены водой и смел обрывки бумаги в кучу посередине комнаты. Он развел на небольшой дощечке немного цемента и маленьким мастерком замазал трещины на стенах и потолке. Он очень устал и подумал, что теперь уж заслужил пятиминутный перекур. Он закрыл дверь и придвинул к ней стремянку. В комнате было два окна, одно почти напротив другого, и он раскрыл их, чтобы выдувало дым от трубки. Предприняв все эти меры предосторожности, он взобрался на самый верх прислоненной к двери стремянки и удобно уселся там.

На шкафу, до которого он теперь мог легко дотянуться, у него была припрятана пинта пива. Ею-то он и занялся. Отхлебнув большой глоток, он осторожно поставил бутылку на место и блаженно затянулся, отметив про себя: «Вот так-то иной раз можно и отыграться».

Тем не менее в руке он держал мастерок и был готов немедленно начать работу, как только кто-нибудь войдет.

Филпоту было лет пятьдесят пять. Вместо белой блузы на нем красовался лишь латаный фартук. Старые брюки сплошь заляпаны краской. Они сильно обтрепались внизу, где касались чиненых-перечиненых, со стоптанными каблуками башмаков. Его жилет там, где его не прикрывал фартук, весь был в пятнах засохшей краски. Этот изысканный туалет дополняла цветная рубаха и невероятно грязная манишка. На голове его красовалась старая кепка, пестрая и заскорузлая от краски. Он был чрезвычайно худ и немного сутулился. Хотя ему, как говорилось выше, было всего лишь пятьдесят пять лет, выглядел он значительно старше.

Он наслаждался отдыхом не более пяти минут. Как только Хантер осторожно повернул дверную ручку, Филпот мгновенно вынул трубку изо рта, соскочил со стремянки и открыл дверь. Хантер вошел, Филпот снова ее закрыл и, взобравшись на стремянку, продолжал скрести стену как раз над дверью. Нимрод подозрительно на него посмотрел − его заинтересовало, почему была заперта дверь. Он осмотрел всю комнату, но не нашел ничего предосудительного. Втянул в себя воздух, принюхался, нет ли запаха табачного дыма, и, если бы у него не было насморка, он несомненно ощутил бы этот запах. Хантер ничего не вынюхал, но все-таки был несколько раздосадован, хотя и помнил, что Красс всегда хорошо отзывался о Филпоте.

− Я не люблю, когда рабочие запираются, − сказал он наконец. − Всегда кажется, уж не отлынивают ли они от работы. Ты с таким же успехом можешь работать и при открытых дверях.

Филпот, буркнув, что ему все равно, закрыта дверь или открыта, слез со стремянки и распахнул дверь. Хантер вышел, не сказав больше ни слова, и, крадучись, отправился дальше.

Оуэн работал один в комнате на том же этаже, что и Филпот. Он стоял у окна, обжигая керосиновой горелкой трещины и пузырьки на старой краске.

Он направлял пламя горелки на старую краску, размягчал ее и соскабливал стамеской или скребком. Дверь была открыта, и он распахнул еще и верхнюю оконную раму, чтобы проветрить комнату, в которой стоял тяжелый запах горелой краски и сырости. Потолок был только что промыт водой, а стены − очищены от обоев. Сырые обрывки бумаги Оуэн сгреб в кучу посреди комнаты.

Внезапно он почувствовал, что в комнате кто-то есть, и оглянулся. Дверь была приоткрыта дюймов на шесть, и в щели виднелось длинное бледное лицо с тяжелым подбородком и большим красным носом, отвислыми усами и двумя маленькими, близко посаженными блестящими глазами. Несколько секунд привидение внимательно изучало Оуэна, а затем безмолвно исчезло. Оуэн снова остался один. От неожиданности он чуть не уронил горелку, потом же, когда призрачное видение исчезло, Оуэн почувствовал, как кровь прилила ему к лицу. Он задрожал от бешенства и едва сдерживал желание выскочить на лестницу и запустить горелкой прямо в морду Хантеру.

А тем временем на лестничной площадке Хантер погрузился в размышленья: от кого-то придется избавиться, чтобы навсегда освободить место для того парня, который согласился работать за гроши. Хантер рассчитывал накрыть кого-нибудь на месте преступления, и, придравшись к этому, тут же провинившегося рассчитать. Но теперь эта надежда улетучилась. Как быть? Хорошо избавиться от старика Линдена, он сильно сдал, и проку от него немного. Но поскольку Линден, хоть и с перерывами, работает у Раштона уже много лет, Хантер понимал, что вряд ли удастся выгнать его без серьезной причины. И все-таки старик не стоит тех денег, которые получает. Семь пенсов в час − расценка до нелепости высокая для человека его возраста. Это абсурд. Нет, его надо уволить под каким-нибудь предлогом или без предлога.

Хантер начал, крадучись, спускаться по лестнице.

Джеку Линдену было шестьдесят семь лет, но, как и Филпот, он выглядел старше, так как всю свою жизнь работал много, тяжко, а ел зачастую недосыта и одевался скверно. Жизнь его протекала в цивилизованном обществе, но ему так никогда и не довелось вкусить благ цивилизации. Он, однако, об этом не знал. Он никогда не пользовался никакими привилегиями и не добивался их, считая, что они не для таких, как он. Он называл себя консерватором и был большим патриотом.

Когда началась англо-бурская война, Линден встретил ее криками «ура». Его энтузиазм, однако, несколько поубавился после того, как его младший сын, резервист, ушел на фронт, где заболел лихорадкой и умер. Сын ушел воевать, оставив на попечении родителей жену и двух малышей, четырех и пяти лет. После его смерти вдова не ушла от родителей мужа и осталась со стариками. Молодая женщина иногда подрабатывала шитьем, но, по существу, находилась на иждивении свекра. Несмотря на бедность, тот был рад, что они живут все вместе, так как в последние годы его жена очень ослабела и после перенесенной трагедии ее опасно было оставлять одну.

Линден все еще возился со входной дверью, когда Скряга спустился вниз. Несколько минут он наблюдал за Линденом, не говоря ни слова. Потом он громко спросил:

− Долго ты еще будешь канителиться с этой дверью? Почему не начинаешь красить? Ты думаешь, тебе платят за то, что ты часами трешь дверь куском пемзы? Работу надо делать быстро! А не хочешь работать, я в два счета подыщу человека, который захочет. Я уже давно за тобой наблюдаю, и ты меня не проведешь. Многие люди, получше тебя, сидят без работы. Если ты не умеешь работать как следует, убирайся вон! Обойдемся без тебя, даже если будем задыхаться от заказов.

Старый Джек задрожал. Хотел что-то ответить, но не мог произнести ни слова. Если бы он был рабом и рассердил хозяина, тот связал бы его и высек. Хантер сделать этого не мог, зато он мог лишить его пропитания. Старый Джек испугался: ведь на голод обрекали не только его, но и его близких. С большим усилием, потому что слова застревали у него в горле, он сказал:

− Я должен обработать поверхность, сэр, прежде чем начать красить.

− Я говорю не о том, что ты делаешь, а о том, сколько времени уходит у тебя на работу! − заорал Хантер. − А пререканий я не потерплю. Или побыстрее поворачивайся, или выматывайся, и все тут.

Линден молча работал. Руки у него так сильно тряслись, что он с трудом удерживал пемзу.

Хантер орал во всю глотку, и его голос разносился по дому. Все слышали, что он говорит, и трепетали от страха: кто станет следующей жертвой?

Видя, что Линден ничего не отвечает, Скряга снова принялся шарить по дому.

Когда он останавливал свой взгляд на ком-то из рабочих, движения рабочего становились неловкими и торопливыми. У него буквально все валилось из рук. Десятник плотников Пейн настилал в гостиной новые полы. Он так растерялся, что, забивая гвоздь, хватил себя молотком по большому пальцу левой руки. Банди тоже работал в гостиной. Он облицовывал камин белой плиткой. Раскалывая плитку пополам, Банди глубоко порезал палец. Он побоялся прервать работу, чтобы перевязать рану, и кровь капала на белые плитки, оставляя на них алые пятна. Истон, стоявший вместе с Харлоу на козлах, смывал в зале с потолка старую клеевую краску. Напряжение так подействовало на него, что он пошатнулся и, пытаясь сохранить равновесие, выронил щетку, которая со стуком упала на пол.

Все боялись. Все знали, что получить работу в другой фирме почти невозможно. Все знали также, что этот человек наделен властью лишить их средств к существованию, властью вырвать из рук их детей последний кусок хлеба.

Оуэн, слушая Хантера с лестничной площадки, испытывал непреодолимое желание одной рукой схватить его за горло, а другой − заехать по физиономии.

Но что будет потом?

А потом его отправят в тюрьму или в лучшем случае он лишится работы и будет голодать вместе со всей своей семьей. Поэтому он только стиснул зубы, выругался и стукнул по стене кулаком. Раз! Еще раз! И еще раз!

Эх, если бы не семья!

Он размечтался.

Вначале левой рукой схватить Хантера за ворот, стиснуть пальцами горло, прижать к стене, а правым кулаком − по морде! по морде! по морде! − пока вся она не превратится в кровавое месиво.

Но что будет тогда с его семьей? Нет, надо взять себя в руки, призвать на помощь всю свою выдержку и терпеть. Обессиленный и бледный, тяжело дыша, Оуэн прислонился к стене.

А Скряга все ходил взад и вперед, вверх и вниз по дому. Вот он остановился возле Сокинза, который красил черную лестницу. Старая краска была грязная и облезлая, но Скряга приказал ее не счищать.

− Протрешь немного и закрасишь, − сказал он.

Когда Красс готовил краску, он добавил в нее большое количество сиккатива. В результате краска плохо ложилась и лестницу нужно было покрывать дважды. Обнаружив это, Хантер пришел в ярость. Он считал, что одного слоя достаточно за глаза, и решил, что Сокинз делает это нарочно. Совести нет у этих оглоедов. Дважды красить! А ведь в смете он указал, при всем том, трехслойное покрытие.

− Красс!

− Да, сэр.

− Иди сюда!

− Да, сэр.

Красс не заставил себя ждать.

− Что все это значит? Я ведь ясно сказал: красить один раз! Посмотри сюда!

− Так ведь, сэр, − начал Красс, − если бы тут сперва зачистить...

− К чертям! − заорал Хантер. − Просто краска слишком жидкая. Сделай-ка ее погуще, и тогда глянем, можно ею красить или нет. Ты не сумеешь, так я это сделаю.

Красс повиновался и под бдительным оком Хантера сделал ее погуще. Затем Скряга схватил кисть и приготовился продемонстрировать, как красят в один слой. Красс и Сокинз молча за ним наблюдали.

Но как только Скряга поднял кисть, дабы сделать первый мазок, ему почудился чей-то шепот. Он положил кисть и крадучись пошел наверх выяснить, в чем дело. Как только он повернулся к ним спиной, Красс схватил стоявшую поблизости бутылку с олифой, влил в краску добрых пол-литра олифы и быстро размешал. Скряга тут же вернулся: он никого не поймал. Должно быть, ему показалось. Он поднял кисть и начал красить. Получилось еще хуже, чем у Сокинза.

Сперва он упрямо и безуспешно продолжал красить. Потом сдался.

− Придется все-таки красить в два слоя, − сказал он, насупившись. − К сожалению.

Он чуть не плакал.

Если так пойдет и дальше, фирма обанкротится.

− Заканчивай сам, − сказал он и отложил кисть.

Скряга снова принялся бродить по дому. Теперь ему не терпелось уйти, но он хотел уйти незаметно. Поэтому он выскользнул через черный ход, обогнул дом, прокрался за ворота, а там уж сел на велосипед и отбыл.

Его исчезновения никто не заметил.

Некоторое время тишину нарушал только шум инструментов.

Слышался мелодичный звон мастерка Банди, перестук молотков и визг пил, да скрежетала стремянка, когда ее перетаскивали с места на место.

Никто не смел произнести ни слова.

Наконец не выдержал Филпот. Ему очень хотелось выпить.

Дверь его комнаты была по-прежнему открыта.

Филпот внимательно прислушался. Он мог голову дать на отсечение, что Хантер уже ушел. Он выглянул на лестничную площадку и увидел Оуэна, который работал в комнате, выходящей на фасад. Филпот скатал из бумаги маленький шарик и бросил в Оуэна, чтобы привлечь его внимание. Оуэн оглянулся, и Филпот начал делать ему знаки: одной рукой он показал вниз, а загнутым большим пальцем другой − через плечо в направлении города, сопровождая все это подмигиванием. Эту пантомиму Оуэн истолковал как вопрос − ушел ли Хантер. Он покачал головой и пожал плечами: не знаю, мол.

Филпот осторожно пересек лестничную площадку и, украдкой заглянув в пролет лестницы, прислушался. «Ушел или нет?» − думал он.

Озираясь по сторонам, он на цыпочках подошел к Оуэну с зажатым в руке мастерком. Он был похож на опереточного разбойника.

− Как ты думаешь, он отвалил? − спросил он хриплым шепотом.

− Не знаю, − тихо ответил Оуэн.

Филпоту крайне важно было это знать. Ему страшно хотелось промочить горло, но не годится, чтобы Хантер увидел его с бутылкой. Надо как-то выяснить, ушел тот или нет.

Наконец у него появилась идея. Он спустится вниз взять цемента. Поведав свой план Оуэну, он тихонько вернулся в ту комнату, где работал, а затем, громко топая, вышел на лестницу.

− Шпаклевки не найдется, Фрэнк? − спросил он громко.

− Нет, − ответил Оуэн. − Мне она не нужна.

− Тогда я спущусь вниз. Тебе что-нибудь принести?

− Нет, спасибо, − ответил Оуэн.

Филпот, стуча башмаками, прошел вниз, в кладовку, которую Красс превратил в малярную мастерскую. Красс был там, он перемешивал краски.

− Возьму немного шпаклевки, − сказал Филпот.

− Скотина эта ушла? − шепотом спросил Красс.

− Не знаю, − ответил Филпот. − Где его велосипед?

− Он всегда оставляет его за воротами, чтобы не было видно отсюда, − ответил Красс.

− Я тебе вот что скажу, − прошептал Филпот после паузы. − Дай мальчишке пустую бутылку, пусть сбегает к воротам, посмотрит, там ли велосипед. Если Скряга заприметит его, пусть мальчишка сделает вид, что идет в мастерскую за олифой.

Так и сделали. Берт пошел к воротам и тут же вернулся: велосипеда не было. Добрая весть тут же разнеслась по дому; ее сопровождали радостные восклицания.

− Слава богу! − говорили одни.

− Хоть бы эта скотина свалилась с велосипеда и сломала себе шею, − вторили другие.

− Эти святоши все одинаковы. Ни единого доброго слова не стоят.

Теперь, когда Скряга ушел, почти все на несколько минут прервали работу, чтобы обругать его как следует. Потом снова принялись за работу. Скованность, вызванная присутствием Скряги, исчезла, и дело спорилось. Кое-кто достал трубку и закурил, продолжая работать.

Старик Джек Линден тоже закурил. Недавняя выволочка расстроила его, и, увидев, что другие курят, он тоже решил малость подымить, чтобы немного успокоиться. Обычно он за работой не курил. Это считалось нарушением дисциплины.

На обратном пути Филпот на минуту задержался возле Линдена и шепнул ему что-то, после чего Линден пошел за ним наверх.

Войдя в свою комнату, Филпот приставил стремянку к шкафу и, взяв бутылку пива, вручил ее Линдену со словами:

− Глотни-ка, дружище, это взбодрит тебя.

Пока Линден в спешке пил, Джо караулил на лестнице, на случай, если Хантер вдруг возвратится.

Когда Линден опять спустился вниз, Филпот уже прикончил бутылку, спрятал ее в дымоход и начал снова заделывать трещины и щели на потолке и стенах. Сегодня вечером он должен постараться, иначе Скряга устроит скандал, когда явится сюда завтра утром.

Оуэн продолжал работать машинально, угрюмо насупив брови. Он чувствовал себя, точно побитая собака.

Его до глубины души возмущало, как Скряга обошелся с бедным стариком Линденом. Угнетало чувство собственного бессилия.

Всю жизнь одно и то же: тяжелая работа в унизительных условиях. А единственным результатом этой работы являлось то, что он не голодал.

Будущее, насколько он понимал, было столь же безнадежным, как и прошлое, даже хуже, ведь настанет же день, если он к тому времени не умрет, когда он не в состоянии будет работать.

Он подумал о своем сынишке. Неужели и он превратится в раба, всю жизнь будет занят каторжным трудом?

Уж лучше бы он умер!

Думая о будущем своего ребенка, Оуэн чувствовал, как вскипает в нем ненависть к товарищам.

Это они − его враги. Ведь они не только спокойно, как домашний скот, относятся ко всему, что их окружает, нет, они еще к тому же защищают существующие порядки, высмеивают и отвергают любое предложение их изменить.

Это они − истинные угнетатели, те, кто говорит о себе: «Разве мы люди», кто, прожив всю жизнь в бедности и страданиях, считает, что все пережитое ими смогут пережить и дети, которых они произвели на свет.

Оуэн ненавидит их и презирает, потому что они примирились с тем, что их дети обречены на нищету и тяжкий труд, и сознательно отказываются шевельнуть пальцем, чтобы создать для своих детей лучшие условия жизни, чем те, в которых они находятся сами.

Оттого, что им безразлична судьба их детей, Оуэн не может создать нормальные условия жизни и для своего ребенка. Их апатия, их нежелание действовать мешают установить справедливую общественную систему, при которой те, кто создает своим трудом материальные блага, получали бы за это должное вознаграждение и уважение. А они вместо того, чтобы добиваться этого, унижаются, ползают перед своими угнетателями на коленях и заставляют своих детей делать то же самое. Да, это они − истинные виновники существования нынешней системы.

Оуэн горько усмехнулся. До чего же она нелепа, эта система! На работающих людей смотрят с презрением, их всячески унижают. Почти все, что они производят, отбирают у них. А плодами их труда пользуются люди, которые ничего не делают. Рабочие же гнут спины и раболепствуют перед теми, кто отнял у них плоды их труда, и по-детски благодарны им за то, что они уделяют им хоть что-то.

Стоит ли возмущаться тем, что богачи их презирают и топчут ногами. Они заслуживают презрения. Их и надо топтать. Они свыклись со своим положением и даже им гордятся.

Пока Оуэн предавался этим размышлениям, его товарищи усердно трудились внизу. Они уже и думать забыли о Хантере. Дело в том, что они не воспринимали все так серьезно, как Оуэн. Есть над чем голову ломать! Все равно ничего не изменишь. Плюнь на все и стерпи. Помирать и так придется. Живи спокойно и не дергайся.

Немного погодя Харлоу затянул песню. У него был хороший голос, и песня была хорошая, но его приятели не оценили ни того, ни другого. Едва он запел, со всех сторон, как по команде, раздались сердитые выкрики:

− Да заткнись ты!

− Хватит горланить, черт побери!

И тому подобное. Харлоу замолчал.

− Который час? − спросил Истон в пространство.

− Не знаю, − ответил Банди. − Должно быть, около половины пятого. Спроси у Слайма, он при часах.

Было четверть пятого.

− Сейчас темнеет рано, − сказал Истон.

− Да, − заметил Банди. − Больно хмурый день. Наверное, дождь собирается. Слышь, какой ветер.

− Хоть бы дождя не было, − вздохнул Истон. − А то вымокнешь до нитки, пока доберешься домой.

Он окликнул старика Джека Линдена, который все еще трудился над злополучной дверью.

− Дождь идет, Джек?

Старик Джек, все так же с трубкой во рту, выглянул на улицу. Шел дождь, но Линден не замечал крупных капель, тяжело падавших на землю. Он видел только Хантера, стоявшего в воротах и наблюдавшего за ним. Несколько секунд они смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Линден похолодел от страха. Придя в себя, он быстро вытащил изо рта трубку, но было уже поздно.

Скряга направился к дому.

− Я плачу тебе не за курение, − заорал он. − Возьми свой наряд, принеси его в контору и получи расчет. Кончилось мое терпение.

Джек даже не пытался оправдаться. Он знал, что это бесполезно. Молча он отложил в сторону инструмент, прошел в комнату, где оставил пальто и рабочую сумку, снял фартук и куртку, аккуратно уложил их в сумку с инструментами. Надел пальто и с сумкой через плечо вышел из дому.

Не говоря никому ни слова, Хантер быстро обошел весь дом, отмечая, сколько сделано каждым рабочим за время его отсутствия. Затем уселся на велосипед и отправился в контору рассчитаться с Линденом.

В доме стало темно и холодно. Газ еще не провели. Поэтому Красс раздал рабочим свечи. Работали молча. Каждый был погружен в печальное раздумье. Кто следующий?

Тем временем темные свинцовые облака заволокли все небо. Ветер бушевал, дребезжа оконными рамами, сотрясая дом. Хлынул проливной дождь. Пока они доберутся, промокнут все до нитки, и все же, слава богу, скоро пять часов!

Глава 3

ФИНАНСИСТЫ

В тот вечер, когда Истон шел под дождем домой, настроение у него было подавленное. Лето выдалось на редкость тяжелое, и Истону везло не больше, чем другим. Поработал несколько недель на одну фирму, несколько − на другую, потом − вовсе без работы остался, потом снова нанялся ненадолго, на месяц, так все и идет.

Уильям Истон был среднего роста, лет примерно двадцати трех, голубоглазый, со светлыми волосами и усами. Он носил высокие воротнички и цветные галстуки, и его одежда, хотя и не новая, отличалась аккуратностью и чистотой.

Он был женат. Со своей женой он познакомился, когда красил стены дома, в котором она работала прислугой. Они встречались больше года. Истон не торопился жениться, он знал, что, поскольку временами будет оставаться без работы, его заработная плата в среднем не превысит одного фунта в неделю. В конце концов, однако, случилось так, что, как порядочный человек, он не мог больше откладывать женитьбу, и они стали мужем и женой.

Это было год назад.

Когда он был холостым, его не тревожили мысли о безработице. Когда его увольняли, у него оставалось немного денег, так что на питание и карманные расходы хватало. Но теперь, когда он женился, все стало иным: его постоянно преследовал страх потерять работу.

Он начал работать на «Раштона и к^0» в прошлый понедельник, после того как три недели проболтался без дела, и поскольку в доме шел капитальный ремонт, он радовался, что нашел надежную работу, которая продлится до рождества. А теперь он боялся, что в любую минуту его может постигнуть участь Джека Линдена. Нужно быть очень осторожным, чтобы ненароком не задеть Красса. Истон опасался, что тот его недолюбливает, и в общем-то был прав. Истон знал, что Красс способен выставить его в любую минуту и сделает это не задумываясь, если захочет освободить место для какого-нибудь своего дружка. Красс был десятником. Рабочий он весьма средний, а то и похуже большинства других. Но он умеет строить из себя знатока. Красс так заморочил всем мозги своими рассуждениями о «тонах», «оттенках» и «сочетаниях» красок, что сумел даже произвести впечатление на Хантера. И тот считал его мастером своего дела. Это обстоятельство, а также беззастенчивая лесть помогли Крассу пролезть в десятники.

Сам-то Красс старался работать как можно меньше, зато других он заставлял трудиться не покладая рук. Если же ему казалось, что кто-то отлынивает, он жаловался Хантеру, что рабочий это никудышный и его только за смертью посылать. В результате неугодного в конце недели увольняли. Рабочие знали об этом, и большинство из них боялись Красса, но было несколько мастеров, чья высокая квалификация делала их неуязвимыми. Одним из них был Фрэнк Оуэн.

Были и такие, которые предусмотрительно угощали Красса табачком или пивом, дабы поддерживать с ним хорошие отношения. Эти часто сохраняли работу, когда гораздо более способные рабочие теряли ее.

Когда Истон шел с работы под дождем, думая обо всем этом, он вдруг понял, что невозможно угадать, что принесет тебе следующий день или, может быть, даже час.

Вот он и дома. Дом у него небольшой, ничем не выделяется из длинного ряда совершенно одинаковых строений. В доме четыре комнаты.

От парадной двери идет крытый линолеумом коридор шириною около двух футов шести дюймов и десяти футов длиной. Он заканчивается лестницей на второй этаж. Первая дверь налево ведет в гостиную, квадратную комнату с эркером шириной приблизительно в девять футов. Этой комнатой пользовались очень редко, и в ней всегда было чисто и уютно. В ней был отделанный деревом камин, выкрашенный в черный цвет, с красными и желтыми разводами под мрамор. Стены оклеены желтоватыми обоями в больших белых розах с листьями и стебельками шоколадного цвета.

Небольшая каминная решетка из железа, железные щипцы. На каминной доске часы в полированном деревянном футляре, две стеклянные голубые вазы и несколько фотографий в рамках. Покрытый линолеумом пол раскрашен под желтый и красный кафель. На стенах две или три репродукции из тех, что рассылают в качестве бесплатных приложений к рождественским номерам иллюстрированных газет. Там же висит групповая фотография учениц и учителей воскресной школы на фоне церкви. В центре комнаты стоит круглый сосновый столик диаметром приблизительно в три фута шесть дюймов, с ножками, выкрашенными под красное дерево. У стены − старая кушетка, покрытая выцветшим кретоном, и четыре одинаковых стула. На столе − красная скатерть с каймой из той же материи и вышивкой желтой шерстью в центре и по углам. На скатерти − лампа и несколько книг в ярких обложках.

Некоторые из этих вещей, например, кушетку и стулья, Истон купил уже не новыми и починил их. Стол, линолеум, каминную решетку, коврик перед камином и прочее приобрели в кредит, полная их стоимость еще не выплачена. На окнах белые тюлевые занавески, а в эркере стоит маленький бамбуковый столик, на котором лежит большая Библия в дешевом, но броском переплете.

Если бы кто-нибудь когда-нибудь открыл эту книгу, он бы обнаружил, что страницы ее так же чисты, как и другие вещи в этой комнате, а на первом листе Библии можно прочесть следующую надпись: «Дорогой Рут от ее любящего друга миссис Стареем. Да будет слово господне Вашим путеводителем. Храни Вас бог. 12 октября 19..».

Миссис Старвем в свое время была хозяйкой Рут, а Библия − ее подарок на прощание, когда Рут выходила замуж. Считалось, что это подарок на память, но так как Рут никогда не открывала эту книгу и старалась никогда не думать о том, что связано с ней, она забыла о существовании миссис Старвем точно так же, как эта богатая и набожная дама забыла о существовании Рут.

Рут не любит вспоминать о времени, проведенном в доме «ее любящего друга». Постоянная мелочная тирания, оскорбления, унижения. Шесть лет тяжелейшей работы. Ее рабочий день начинался за два-три часа до того, как пробуждались остальные, и продолжался до поздней ночи, когда она, совершенно обессиленная, с трудом добиралась до постели.

Ее можно было бы назвать рабыней, но если бы она действительно была рабыней, хозяйку хоть в какой-то степени интересовало бы ее здоровье. А «любящий друг» об этом и не думал. Единственное, что волновало миссис Старвем, как выжать побольше из Рут, а заплатить по возможности меньше.

Это ужасное время в памяти Рут было прочно связано с религией. Стоило ей пройти мимо церкви, услышать слово «бог» или пение псалмов, и она тут же вспоминала свою бывшую хозяйку. Открыть Библию − это тоже вспомнить миссис Старвем. По этой причине книгу никогда не открывали и не читали, она лежала на столике просто как украшение.

Вторая дверь в коридоре находилась почти под лестницей. Дверь вела в кухню, она же столовая, где находилась еще одна дверь в кладовку. Наверху две спальни.

Когда Истон вошел в дом, жена встретила его в коридоре и попросила не шуметь: ребенок только что уснул. Они поцеловались, и она помогла ему снять мокрое пальто. Потом оба на цыпочках прошли на кухню.

Это помещение по размеру было почти такое же, как гостиная. В одном конце кухни − плита с бойлером и высокий камин, выкрашенный черной краской. На каминной доске маленький круглый будильник и начищенные до блеска жестяные банки. В другом конце кухни, напротив камина − небольшой посудный шкаф, полки которого аккуратно уставлены тарелками и блюдцами. Стены оклеены обоями под дуб. На одной стене между двумя раскрашенными картинками висит железная лампа с отражателем. Посреди кухни стоит продолговатый стол под белой скатертью. Стол уже накрыт к чаю. Из четырех кухонных стульев два придвинуты к столу. Под потолком через всю кухню натянуты веревки, на которых сушится нижнее белье, цветная рубашка, белый фартук и куртка Истона. На спинке стула у камина тоже сушатся вещи. По другую сторону камина стоит плетеная колыбелька, в которой спит ребенок. Рядом стул, на нем полотенце, чтобы свет лампы не падал на лицо ребенка. На кухне тепло, уютно, весело поблескивают языки пламени.

Они тихо подошли к колыбели и постояли возле нее, глядя на ребенка. Тот ворочался во сне, казалось, ему не по себе. Лицо его раскраснелось, веки приоткрылись, и глаза беспокойно задвигались. Время от времени он слегка открывал рот, обнажал десны, потом начал хныкать, поджимая коленки, как от боли.

− С ним что-то неладно, − сказал Истон.

− По-моему, у него режутся зубки, − ответила мать. − Весь день он был очень неспокоен и прошлую ночь почти не спал.

− Может, он есть хочет.

− Нет. Утром он съел почти целое яйцо, и потом я его еще несколько раз кормила. А в обед я ему дала полное блюдце жареной картошки с беконом.

Ребенок снова завертелся и захныкал во сне, приоткрыл рот, съежился, сжал кулачки, лицо его стало пунцовым. Спустя немного времени он успокоился, закрыл рот и мирно задремал.

− Тебе не кажется, что он похудел? − спросил Истон − Может быть, мне это почудилось, но по-моему, сейчас он не такой крупный, каким был месяца три назад.

− Да, толстеньким его не назовешь, − сказала Руп. − Это зубки его извели, из-за них у него нет ни минуты покоя.

Они постояли немного, глядя на малыша. Рут считала его очень красивым ребенком. В воскресенье ему исполнится восемь месяцев. Они огорчались, что не могут облегчить ему страдания, но успокаивали себя мыслью, что, как только прорежутся зубки, все будет хорошо.

− Ну, давай пить чай, − сказал наконец Истон.

Он снял мокрые башмаки и носки, разложил их у огня для просушки, надел сухие носки и шлепанцы, затем Рут дала ему до половины наполненный горячей водой таз. Он вошел в кладовку, долил в таз холодной воды и стал смывать с рук краску. Помывшись, вернулся на кухню и сел к столу.

− Я не могла придумать, что бы тебе такое приготовить на ужин, − сказала Рут, наливая чай − Денег не осталось, в доме, кроме хлеба, масла и куска сыра, ничего нет. Знаешь, что я сделала − нарезала хлеб и масло, положила сверху кусочки сыра и запекла в печи. По-моему, тебе понравится, ничего лучше я не придумала.

− Прекрасно. Пахнет здорово, я чертовски хочу есть.

Пока они пили чай, Истон рассказал жене о случае с Линденом и о своих опасениях. Оба они жалели бедного старика. Но сочувствие к нему скоро вытеснил страх перед собственным будущим.

Некоторое время супруги молча сидели за столом.

− Сколько мы должны сейчас за дом? − спросил вдруг Истон.

− За четыре недели. Я обещала сборщику, когда он приходил прошлый раз, что в следующий понедельник мы заплатим за две недели. Он был ужасно недоволен.

− Ничего не поделаешь, придется заплатить, − сказал Истон.

− Сколько ты получишь завтра? − спросила Рут.

Он стал подсчитывать: пришел он на работу в понедельник, сегодня пятница − пять дней, от семи до пяти, минус полчаса на завтрак и час на обед − восемь с половиной часов в день. Итого сорок два с половиной часа. По семи пенсов в час − получается один фунт, четыре шиллинга и девять с половиной пенсов.

− Я начал с понедельника, ты знаешь, − сказал он, − так что за последний день прошлой недели мне ничего не причитается. Завтрашний день мне оплатят на следующей неделе.

− Да, знаю, − ответила Рут.

− Если мы уплатим за дом за две недели, на жизнь у нас останется всего двенадцать шиллингов.

− Так мы не выкрутимся, − сказала Рут. − Ведь надо вернуть и другие долги.

− Какие еще долги?

− Восемь шиллингов пекарю, он давал нам хлеб в долг, когда ты не работал. Около двенадцати шиллингов − бакалейщику. Придется заплатить по их счетам хоть что-то. Потом надо купить еще угля, там осталось на одну топку, и...

− Постой, − сказал Истон. − Лучше всего составить список всех наших долгов, тогда мы точно будем знать, чем мы располагаем. Дай-ка сюда лист бумаги и говори, что записывать. Посмотрим, что из этого получится.

− А что надо перечислять − все долги или только то, что мы должны оплатить завтра?

− По-моему, вначале лучше составить список всех наших долгов.

Пока они разговаривали, ребенок ворочался во сне, время от времени жалобно вскрикивая. Мать подошла к колыбели, опустилась на колени и осторожно начала покачивать колыбель одной рукой, другой легонько похлопывая мальчика.

− После мебели самый большой долг − плата за дом, − сказала Рут, когда Истон расчистил место на столе и приготовился писать.

− Мне кажется, − заметил он, положив лист бумаги и оттачивая столовым ножом карандаш, − ты могла бы лучше вести хозяйство. Если бы в субботу, прежде чем отправиться в лавку, ты подготовила бы список того, что тебе нужно, получалось бы экономнее. А ты просто берешь деньги, не глядя и не зная точно, что ты собираешься на них купить, вот и получается, что денег нет, а купить ты ничего не купила.

Жена не отвечала, она склонилась над ребенком.

− Ну, давай посмотрим, − продолжал муж, − прежде всего − плата за дом. Сколько, ты говоришь, мы должны?

− За четыре недели. За три, когда ты не работал, да еще за эту.

− Четырежды шесть − двадцать четыре, это один фунт четыре шиллинга, − сказал Истон, записывая. − Дальше?

− Двенадцать шиллингов бакалейщику.

Истон удивленно посмотрел на нее.

− Двенадцать шиллингов. Ты ведь говорила мне на днях, что ты отдала ему весь долг?

− А ты помнишь, мы еще прошлой весной были должны ему тридцать пять шиллингов? Вот я и возвращала долг по частям все лето. И расплатилась полностью, только когда в последний раз ты ушел с работы. Потом ты три недели не работал − до прошлой субботы, и мне пришлось брать провизию в кредит.

− Что же это выходит − чай, сахар, масло стоят нам три шиллинга в неделю?

− Не забывай, мы покупаем еще бекон, яйца, сыр и кое-что другое.

Истон начинал выходить из себя.

− Ладно, − сказал он. − Еще что?

− Мы должны восемь шиллингов булочнику. Мы были должны ему почти фунт, но я время от времени ему понемногу отдавала.

И это было внесено в список.

− Затем молочник. Ему я не плачу уже четыре недели. Он еще не прислал счет, но ты можешь сам сосчитать − мы берем на два пенса в день.

− Двадцать четыре, − сказал Истон, записывая. − Что еще?

− Один шиллинг и семь пенсов зеленщику за картошку и капусту и за керосин.

− Что-нибудь еще?

− Мяснику два шиллинга семь пенсов.

− Но мы давным-давно не видим мяса, − сказал Истон. − Когда это ты успела?

− Три недели назад. Ты помнишь? Я купила баранью ногу.

− Ах, да... − Он и это записал.

− Потом − взносы по рассрочке за мебель и за линолеум − двенадцать шиллингов. От них сегодня пришло письмо. И еще есть письма.

Она вытащила из карманчика платья три письма и протянула ему.

− Все пришли сегодня. Я тебе не показывала, не хотела портить тебе аппетит.

Истон вытащил из конверта первое письмо.

«Муниципалитет Магсборо.

Сборы на муниципальные и местные нужды

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Мистер У. Истон, вынужден вам напомнить, что причитающаяся с вас сумма в счет вышеназванных налогов нами не получена. Прошу своевременно оплатить ее в течение четырнадцати дней, считая с сегодняшнего числа. Довожу до вашего сведения, что после этого сообщения дальнейших просьб или напоминаний не последует. Задолженность будет взыскана в судебном порядке.

По поручению муниципального совета

Джеймс Ли, сборщик налогов 2-го района.

Муниципальный налог 13 шил. 11 пенсов

Специальный налог 10 шил. 2 пенса

1 фунт 4 шил. 1 пенс».

Второе послание поступило из конторы попечителей Фонда помощи бедным. Оно тоже являлось последним предупреждением и было составлено почти в тех же словах, что и предыдущее. Единственная разница заключалась в том, что оно было написано «по поручению попечителей», а не «муниципального совета». Попечители требовали уплаты одного фунта одного шиллинга и пяти с половиной пенсов для оказания помощи бедным на основании закона о бедных в двухнедельный срок, и угрожали судебным иском в случае неуплаты.

Истон отложил его и принялся читать третье письмо:

«Дж. Дидлум и К°.

Полное оборудование квартир.

Кволити-стрит, Магсборо.

Мистер У. Истон, напоминаем Вам, что срок выплаты взносов за три месяца по четыре шиллинга в месяц (всего 12 шиллингов) истек первого числа сего месяца, и мы вынуждены просить Вас оплатить данную сумму с обратной почтой.

По условиям нашего соглашения Вы обязались вносить деньги каждую четвертую субботу. Во избежание неприятностей мы просим Вас в дальнейшем вносить плату точно в указанный день.

Искренне Ваш Дж. Дидлум и К^0».

Он несколько раз молча перечитал письма и, чертыхнувшись, швырнул их на стол.

− Сколько мы еще должны за линолеум и мебель? − спросил он.

− Я не знаю точно. Было больше семи фунтов, а рассрочка началась месяцев шесть назад. Мы внесли один фунт сразу, потом сделали еще три или четыре взноса. Если хочешь, я принесу карточку.

− Не надо. Считай, мы заплатили один фунт и двенадцать шиллингов. Выходит, мы должны еще больше шести фунтов.

Он прибавил к списку и эту сумму.

− По-моему, мы вообще зря связались с этим делом, − раздражённо сказал он. − Было бы гораздо лучше купить все сразу за наличные, когда появятся деньги. Но тебе всегда хочется, чтобы все было по-твоему. Накопили этот проклятый долг, который будет теперь висеть годами. А когда мы выкупим это паршивое барахло, оно уже и виду никакого иметь не будет.

Женщина промолчала. Она наклонилась над колыбелью: укутывая малыша, который разбросал все пеленки, она тихо плакала.

Последние месяцы, точней, с тех пор, как родился ребенок, Рут постоянно недоедала. Если Истон не работал, они во всем отказывали себе и покупали только самое необходимое. А когда он работал, они экономили на необходимом, чтобы расплатиться с долгами, причем на самого Истона, хотя он этого и не знал, приходилась большая часть расходов. Рут еще с вечера укладывала в его обеденную корзинку все лучшее, что было в доме. Если же он не работал, подавая ему еду, Рут нередко его обманывала, утверждая, что уже поела, когда его не было дома. И все это время малыш отбирал у нее все силы, и работы по дому было множество.

Склонившись к колыбели, она почувствовала, что силы ее на исходе. Рут украдкой плакала, чтобы не видел муж.

Наконец, не поворачивая головы, она сказала:

− Ты отлично знаешь, что тебе так же хочется иметь все это, как и мне. Если бы мы не взяли линолеум, в доме гулял бы ветер из-за щелей в полу и мы бы без конца болели. Даже сейчас в холодные дни линолеум шевелится от ветра.

− Говоря по правде, я не знаю, что и делать, − сказал Истон, глядя то на перечень долгов, то на три суровых письма. − Я отдаю тебе все до последнего фартинга и никогда ни во что не вмешиваюсь, − на мой взгляд заниматься домом − это женское дело. Но мне кажется, ты не умеешь вести хозяйство.

При этих словах женщина горько расплакалась, уронив голову в сиденье стула возле колыбели.

Истон опешил.

− Что случилось?

Потом он посмотрел на худенькие вздрагивающие плечи жены, и ему стало стыдно. Он опустился рядом с ней на колени, обнял ее и попросил прощения, повторяя, что вовсе не хотел ее обидеть.

− Я вечно считаю каждый грош, − плакала Рут. − Я ничего на себя не трачу, ты, наверное, просто не понимаешь, как это трудно. Я готова отказать себе в самом необходимом, но мне очень больно, когда ты так говоришь. Получается, это я во всем виновата. Ты никогда со мной не разговаривал так раньше... до того... ох, как я устала, как я устала. Лечь бы, заснуть и не просыпаться никогда.

Она сидела на корточках, положив руки на сиденье стула. Отвернувшись от него, она плакала горькими слезами.

− Прости меня, − сказал Истон. − Ему стало неловко. − Я взвалил на тебя слишком много забот, ты, конечно, не в силах с ними справиться. Теперь я буду тебе помогать, ну, не сердись же, прости меня. Я очень виноват. Я знаю, ты стараешься.

Она позволила ему себя обнять, склонила голову на его плечо, а он целовал ее и гладил ее руки, уверяя ее, что лучше жить с нею в бедности, чем с любой другой в богатстве.

Ребенок, который все это время крутился и вертелся в колыбели, начал громко плакать. Мать взяла его на руки, прижала к себе и принялась ходить по комнате, укачивая малыша. Но ребенок продолжал кричать. Она села, чтобы покормить его грудью. Он не хотел есть, вырывался из рук и отталкивал мать, потом на несколько минут затих и начал вяло, нерешительно сосать. Потом снова стал кричать, вырываться и извиваться.

Родители смотрели на него, не зная, чем помочь. Что с ним? Должно быть, это зубки.

Они укачивали, успокаивали его, и вдруг ребенок срыгнул прямо на одежду непереваренную пищу: вперемешку со свернувшимся молоком кусочки бекона, яйца, хлеба, картошки.

Освободив свой желудок от этой неподходящей для него пищи, несчастное дитя принялось снова кричать. Мальчик побледнел, его губы стали бескровными, веки покраснели, из глаз полились слезы.

Истон расхаживал по комнате, укачивая его на руках, пока Рут замывала одежду и доставала новые пеленки. Они оба думали, что желудок у ребенка расстроился из-за зубов. Вот прорежутся они, и все будет в порядке.

Уложив ребенка, Истон, по-прежнему убежденный в глубине души, что при разумном и рачительном ведении хозяйства их дела можно было бы поправить, сказал:

− Нужно составить список всего, что надо купить завтра, и всех завтрашних трат. Перед тем, как потратить деньги, непременно надо все продумать. Тогда ты купишь только то, что нужно. Итак, первое: двухнедельная плата за дом − двенадцать шиллингов.

Он взял чистый лист бумаги и записал эту сумму.

− За что еще надо платить завтра?

− Ну, ты же знаешь, я обещала булочнику и бакалейщику, что начну им выплачивать долг, как только ты найдешь работу, и если я не сдержу слово, то в другой раз они ничего нам не дадут в кредит, так что запиши-ка лучше по два шиллинга каждому.

− Готово, − сказал Истон.

− Два шиллинга семь пенсов мяснику. Мы не можем ему не платить. Мне стыдно проходить мимо его лавки, ведь когда я брала мясо, я обещала заплатить на следующей неделе, а прошло уже целых три.

− Записал. Что еще?

− Сто фунтов угля: один шиллинг шесть пенсов.

− Дальше.

− Взнос за мебель и линолеум − двенадцать шиллингов.

− Есть.

− Мы должны молочнику за четыре недели. Надо заплатить хотя бы за одну. Это один шиллинг два пенса.

− Дальше.

− Один шиллинг зеленщику.

− Еще что?

− Нужно купить какого-никакого мяса, мы не ели мяса уже три недели. Запиши шиллинг шесть пенсов.

− Записываю.

− Один шиллинг девять пенсов за хлеб, это одна буханка в день.

− Но я уже записывал за хлеб два шиллинга.

− Да, милый, знаю, но то было в счет долга. Ты и бакалейщику и молочнику столько же записал.

− Ну, валяй, выкладывай, что там еще, я уже устал писать, − сердито сказал Истон.

− На бакалею надо оставить не меньше трех шиллингов.

Истон внимательно взглянул на свой список. Он был уверен, что этот пункт уже записан, но, убедившись, что ошибся, ничего не сказал и молча добавил и его тоже.

− Есть, записано. Что там еще?

− Молоко. Один шиллинг два пенса.

− Дальше?

− Овощи, восемь пенсов.

− Так.

− Керосин и дрова, шесть пенсов.

Финансист вновь углубился в изучение списка. Опять ему показалось, что это уже было. Но и этой записи он не нашел и добавил к колонке цифр шесть пенсов.

− Теперь, твои ботинки. Ты не можешь носить это старье в такую погоду, а починить их уже невозможно. Помнишь, в прошлый раз сапожник сказал, что чинить их бесполезно.

− Да, я уже думал, что надо бы завтра купить новые. Сегодня вечером носки совсем промокли. А если дождь пойдет с утра, как я выйду из дому, то мне придется весь день работать с мокрыми ногами, и я слягу.

− В лавке подержанных вещей на Хай-стрит я видела сегодня днем вполне хорошие ботинки твоего размера всего за два шиллинга.

Истон подумал. Он не мог представить себе, как это он наденет ношеные ботинки. Может, тот, кто прежде их носил, больной. Но потом он вспомнил, что его собственные буквально разваливаются на ходу, и понял, что делать нечего.

− Если ты уверена, что они мне впору, их бы надо взять.

Итак, еще два шиллинга добавлены к списку.

− Еще что-нибудь?

− Сколько у нас получилось? − спросила Рут.

Истон подвел черту. Кончив подсчеты, он долго молча, в полном оцепенении смотрел на цифры.

− Господи Иисусе! − вздохнул он наконец.

− Ну, сколько там?

− Сорок четыре шиллинга десять пенсов.

− Так и знала, что нам не хватит, − устало сказала Рут. − Но если ты считаешь, что я такая плохая хозяйка, может быть, ты мне объяснишь, что в этом списке лишнее?

− Если бы не долги, нам бы хватило, − упрямо сказал Истон.

− Когда ты без работы, нам приходится брать в долг, не сидеть же голодными.

Истон не ответил.

− А как быть с налогами? − спросила Рут.

− Не знаю. Заложить мы ничего не можем, только мое черное пальто и жилет. За них что-нибудь дадут.

− Налоги надо заплатить, − сказала Рут, − иначе тебя посадят в тюрьму на месяц. Прошлой зимой так посадили мужа миссис Ньюмен.

− Ладно, возьми пальто и жилет и отнеси завтра в ломбард. Посмотрим, что за них дадут.

− Хорошо. Есть еще коричневое шелковое платье, знаешь, то, которое я надевала на свадьбу. За него я тоже могу что-то получить, боюсь, что пальто и жилета окажется мало. Жаль мне расставаться с этим платьем, к тому же я его почти и не носила, но мы ведь можем его выкупить, правда?

− Конечно, − ответил Истон.

Некоторое время они молчали. Истон разглядывал список долгов и письма. Рут так и не знала, по-прежнему ли он считает, что она плохо ведет хозяйство. А ведь она делает все, что в ее силах. Наконец она грустно произнесла, стараясь говорить ровным тоном, хотя в горле у нее будто комок застрял:

− Как же нам быть завтра? Ты сам все будешь покупать или я пойду в лавку, как раньше? Ну скажи же что-нибудь, что ты молчишь?

− Не знаю, ми лая, − ответил Истон безучастно. − Делай все так, как считаешь нужным.

− О, я все сделаю как следует, родной, вот увидишь, − ответила Рут, которая полагала, что ей оказана великая честь − позволено по-прежнему голодать и ходить в обносках.

Малыш, который поначалу спокойно сидел на коленях у матери, как зачарованный глядя в огонь, − сейчас, когда его желудок освободился от яиц, бекона и картофеля, зубки почему-то стали меньше его беспокоить, − задремал. Истон подумал, что ребенку не следует засыпать на пустой желудок − вдруг среди ночи проснется от голода. Поэтому он его растормошил, смешал немного хлеба и сыра с теплым молоком и, взяв у Рут ребенка, стал заставлять его есть. Но как только малыш понял его намерение, он громко закричал, плотно сжал губки и начинал быстро вертеть головой из стороны в сторону, едва ложка к ним приближалась. Он поднял такой страшный шум, что Истон в конце концов сдался. Он стал носить его по комнате, укачивая, и ребенок, наплакавшись, вскоре уснул. Опустив малыша в колыбельку, Рут уложила в обеденную корзинку завтрак для Истона. Это заняло немного времени, у нее был только хлеб и масло, а если говорить точнее − маргарин.

Затем она вылила из чайника в маленькую кастрюльку остатки чая и поставила ее на печь неподалеку от огня, отрезала еще два куска хлеба и, намазав на них весь оставшийся маргарин, положила на тарелку и накрыла блюдцем, чтобы не зачерствели за ночь. Рядом с тарелкой она поставила чистую чашку с блюдцем, сахар и молоко.

Утром Истон разожжет огонь и подогреет себе чай в кастрюльке, чтобы перед уходом выпить чашку. Если Рут уже не спит, а у него есть время, он обычно приносит ей чашку чаю в постель.

Но вот приготовления закончены, остается только положить возле камина немного угля и щепок, чтобы не терять время утром.

Ребенок все еще спал, и Рут не хотелось его будить, хотя надо было перепеленать его на ночь. Истон сидел у огня и курил. Закончив все хлопоты, Рут присела к столу с шитьем.

− Если ты не возражаешь, хорошо бы сдать кому-нибудь вторую комнату наверху, − сказала она. − Наша соседка сдала комнату без мебели пожилым супругам за два шиллинга в неделю. Хорошо бы найти таких же жильцов. Зачем нам пустая комната?

− А жильцы эти постоянно будут здесь крутиться − стирать, готовить, то да се, − возразил Истон. − От них больше беспокойства, чем денег.

− Можно попробовать обставить эту комнату. Миссис Красс, что живет через дорогу, пустила в одну комнату двух жильцов. Они платят ей каждый по двенадцать шиллингов за стол, ночлег и стирку. Каждую неделю она получает фунт четыре шиллинга. Если бы мы сделали то же самое, мы бы избавились от долгов.

− Пустые разговоры! Ты никогда не управишься с такой работой, даже если бы у нас и было все что нужно.

− Работы я не боюсь, − ответила Рут. − Что же касается обстановки и прочего − у нас полно постельного белья, и мы можем в нашей комнате обойтись без умывальника, так что останется купить только подержанную кровать и матрац. Это дешево стоит.

− Там должен быть еще и комод, − с сомнением произнес Истон.

− Не обязательно. В комнате есть буфет, жильцу можно будет выделить ящик.

− Ладно. Если ты считаешь, что справишься с этой работой, я не возражаю. Неприятно только, когда все время на глазах посторонние люди. Но я думаю, нам остается или сделать так, как ты советуешь, или вообще отказаться от дома и снять где-нибудь две комнаты. Это хуже, чем иметь жильца.

− Пойдем посмотрим комнату, − добавил он, вставая, и снял со стены лампу.

Они поднялись на два пролета лестницы, прежде чем добрались до верхней площадки. Там было две двери. Одна вела в их спальню, вторая − в пустую комнату. Двери находились друг против друга. Обои во второй комнате были кое-где порваны и засалены.

− На шкафу почти целый рулон таких же обоев, − сказала Рут. − Ты легко можешь заклеить все эти дырки. Мы повесим на стены несколько картинок, поставим возле окна наш умывальник, здесь − стул, а кровать − за дверью у стены. Окно маленькое, так что занавеску мне сделать не трудно. Я уверена, что почти без всяких трат эту комнату можно обставить довольно уютно.

Истон достал рулон обоев. Тот же рисунок, что и на стенах. Обои на стенах, конечно, сильно выцвели, так что заплаты будут бросаться в глаза, но это не важно. Они вернулись на кухню.

− Как ты думаешь, кому бы ее сдать? − спросила Рут.

Истон в раздумье курил.

− Понятия не имею, − сказал он наконец. − Но я скажу ребятам на работе, может, они кого-нибудь знают.

− А я попрошу миссис Красс, чтобы она сказала своим жильцам, может быть, кто-нибудь из их приятелей захочет жить поблизости.

Так они и порешили, и поскольку огонь в камине почти догорел и было уже поздно, они решили, что на сегодня хватит. Ребенок спал. Истон поднял его вместе с колыбелькой и понес по узкой лестнице наверх в спальню. Впереди шла Рут с лампой и вещами ребенка. Чтобы матери ночью было легче дотянуться до малыша, вплотную к кровати с той стороны, где она спала, были приставлены два стула, на которые ставили колыбельку.

− Мы забыли часы, − вдруг вспомнил Истон. Он уже начал раздеваться и разулся.

− Я за ними сбегаю, − сказала Рут.

− Нет, я сам принесу, − сказал Истон, надевая домашние туфли.

− Нет, нет, ложись спать. Я еще не раздевалась, я схожу, − Рут уже спускалась вниз по лестнице.

− Не знаю, стоило ли за ними ходить, − сказала она, возвратившись с часами. − Они останавливаются по нескольку раз в сутки.

− Ну, надеюсь ночью не остановятся, − сказал Истон. − Еще этого мне не хватало, не знать утром, который час. По-моему, нам надо купить новые часы.

Ночью он несколько раз просыпался и чиркал спичкой, чтобы взглянуть, не пора ли вставать. В половине третьего часы еще шли, и он снова уснул. Когда он в следующий раз проснулся, часы не тикали. Пойди тут разберись, который час. За окном темень, но это ничего не значит, теперь и в шесть часов темно. Сон как рукой сняло: пора вставать. Опаздывать нельзя, уволят.

Он встал, оделся. Рут спала. Он тихо спустился вниз, зажег огонь и согрел себе чаю. Потом снова бесшумно поднялся наверх. Рут все еще спала, и он решил ее не беспокоить. Вернувшись на кухню, он налил себе чашку чаю, надел ботинки, пальто и шляпу и, взяв корзиночку с обедом, вышел из дому.

Дождь не прекращался, было очень холодно и темно. На улице ни души. Он шел, дрожал от холода и думал: который же все-таки теперь час. Истон вспомнил о часах над входом в ювелирный магазин. Но когда он дошел до магазина, оказалось, что часы висят так высоко, что на циферблате не видно цифр. Несколько минут он простоял на месте, тщетно стараясь разглядеть, который час. Внезапно ему в глаза ударил свет фонарика.

− Вы что-то рано поднялись, − услышал он чей-то голос. Истон не видел говорившего, свет его ослепил.

− Который час? − спросил Истон. − Я должен быть на работе в семь, а мои часы ночью остановились.

− Где вы работаете?

− В «Пещере» на Элмор-Роуд. Знаете, за старым шлагбаумом.

− Что вы там делаете и кем вы работаете? − настаивал констебль.

Истон объяснил.

− Так, − сказал констебль, − довольно странно, что вы бродите по улицам в такое время. Отсюда до Элмор-Роуд всего минут сорок пять ходу. Вы сказали, что должны быть на работе в семь, а сейчас без четверти четыре. Вы где живете? Как ваша фамилия?

Истон назвал свою фамилию и адрес и опять рассказал о часах, остановившихся среди ночи.

− А кто вас знает, правду вы говорите или нет, − прервал его полицейский. − Надо бы отвести вас в участок. Одно мне ясно: что вы околачиваетесь в темноте возле этого магазина. Что у вас там в корзинке?

− Только мой завтрак. − Истон раскрыл корзинку.

− Похоже, вы говорите правду, − сказал, помолчав, полисмен. − Но чтобы быть уверенным, я доведу вас до дома. В участок тащить вас я не хочу, но я бы посоветовал вам купить себе исправные часы, иначе рано или поздно у вас будут неприятности.

Когда они подошли к дому, Истон отпер дверь. Полицейский что-то записал в своем блокноте и отбыл. Истон с облегчением вздохнул, поднялся наверх, поставил часы и завел их. Затем он снял пальто и лег в постель, не раздеваясь, укрывшись стеганым одеялом. Вскоре он уснул, а когда проснулся, часы все еще тикали.

Было ровно семь часов.

Глава 4

АФИША

Фрэнк Оуэн был сыном квалифицированного плотника, который умер от туберкулеза, когда мальчику едва минуло пять лет. После его смерти мать стала белошвейкой и получала за свою работу жалкие гроши. Когда Фрэнку исполнилось тринадцать лет, он пошел работать учеником к мастеру. Мастер этот был, каких теперь уже почти не сыщешь, − не просто наниматель, а сам первоклассный специалист.

Когда Фрэнк Оуэн стал его учеником, мастер был уже в годах. В свое время у него было в городе большое дело, и он частенько хвастался, что всегда имел хорошие заказы, выполнял работу с удовольствием и ему всегда хорошо платили. Но в последние годы число его клиентов резко сократилось, потому что на смену пришло новое поколение, которому не было никакого дела до высокого мастерства − их интересовало только, чтобы работа была повыгодней и подешевле. Старик обучил подростка профессии маляра, выучил делать орнаменты, красить под дерево и писать вывески. Мальчик, отличавшийся природной одаренностью, в свободное от работы время недурно овладел этим искусством.

Мать Фрэнка умерла, когда ему было двадцать четыре года, а через год он женился на дочери одного из своих товарищей по работе. В то время было некоторое оживление на рынке труда, и, хотя большого спроса на художественную работу не было, все-таки его квалификация помогала ему без всяких хлопот устраиваться на место. Оуэн и его жена были счастливы. У них родился сын, и несколько лет все шло хорошо. Но постепенно положение изменилось. Вообще-то менялось все незаметно, медленно, но неуклонно ползло к худшему.

Даже летом он не всегда мог найти работу, зимой же это было почти невозможно. Наконец, примерно за год до того дня, с которого мы начали это повествование, он был вынужден оставить дома жену с ребенком и попытать счастья в Лондоне. Когда он устроится, сказал он, он их вызовет.

Напрасные надежды. Оуэн обнаружил, что в Лондоне с работой еще хуже, чем в его родном Магсборо. Куда бы он ни обращался, везде его встречало объявление: «Работы нет». Он целыми днями бродил по городу, заложил и продал всю свою одежду, кроме той, что оставалась на нем. За полгода, проведенных в Лондоне, он часто голодал, перебиваясь случайной работой на небольшие сроки.

В конце концов он сдался. Лишения, которые он вынес, постоянное нервное напряжение, загрязненный воздух − все это вместе взятое его сломило. Начали проявляться симптомы болезни, которая унесла в могилу его отца, и, уступая бесконечным просьбам жены, он вернулся в родной город. Но вернулся уже не он, а его тень.

Это было полгода тому назад, и с тех пор он работал в фирме «Раштон и К°». Временами, когда не было заказов, он «отдыхал», пока не подворачивалось новое дело.

Возвратившись из Лондона, Оуэн постепенно осознал безнадежность своего положения. Он чувствовал, что болезнь, которой он страдает, все сильнее подтачивает его силы. Врач велел ему «усиленно питаться» и прописал дорогие лекарства, на которые у Оуэна не было денег.

Потом − жена. Хрупкая от природы, она нуждалась во многом, что он не мог ей обеспечить. И мальчик − какое будущее его ждет? Не раз, угрюмо раздумывая о своей жизни и перспективах, Оуэн говорил себе: им лучше всего умереть.

Он устал от своих страданий, устал смотреть, как страдает жена, и со страхом думал о том, что ожидает сына.

Вот что занимало мысли Оуэна, когда он шел домой в тот день, когда уволили старика Линдена. У него не было причин надеяться, что существующее положение в ближайшем будущем изменится.

Тысячи таких, как он, влачат жалкое существование на грани голода, и для многих из них жизнь − это лишь непрекращающаяся борьба с нищетой. И все-таки никто из этих людей не желает утруждать себя вопросами − почему так получается.

И кто бы ни пытался им объяснить все это, он только даром время теряет − люди не хотят этого знать.

Средство спасения было так просто, а зло так велико и так очевидно, что единственное возможное объяснение того, что оно так долго существует, было следующим: совершенно не умеют думать его товарищи-рабочие! Если бы эти люди способны были шевелить мозгами, они давным-давно бы уничтожили эту дурацкую систему. И никому бы не пришлось им растолковывать, что она порочна.

Право, даже богатые не могут быть уверены, что не погибнут в будущем от нужды. В каждом работном доме можно найти людей, которые в свое время занимали хорошее положение и лишились его по своей оплошности.

Как бы ты ни преуспел, ты не можешь быть уверенным, что твои дети не останутся без куска хлеба. Тысячи людей живут в нужде, получают нищенскую плату, а ведь их родители были богатыми людьми.

Оуэн быстро шел, погруженный в эти мысли, и почти не чувствовал, что промок до нитки. Он был без пальто; пальто пришлось заложить в Лондоне, и он до сих пор не мог его выкупить. Башмаки его протекали, ноги промокли от дождя и слякоти.

Он уже подходил к дому. На углу улицы, где он жил, стоял газетный киоск, на доске возле двери висела вырезка из газеты:

«Страшная семейная трагедия.

Три убийства и самоубийство».

Он зашел купить газету. Он был здесь постоянным покупателем, и, когда вошел, хозяин магазина поздоровался с ним, назвав мистером Оуэном.

− Ужасная погода, − заметил хозяин, вручая Оуэну газету. − Строительным рабочим сейчас особенно тяжело, верно?

− Да, − ответил Оуэн, − сейчас много народу без дела, но, к счастью, я работаю по внутренней отделке.

− Значит, вы счастливчик, − сказал его собеседник. − Знаете, как только немного исправится погода, для вашего брата и тут найдется дело. Будут подновлять все выходящие на улицу дома в нашем квартале. Это ведь большая работа?

− Да, − ответил Оуэн. − Кто взял подряд?

− Гонки и Слоггит. Вы, наверное, знаете их контору в Уиндли.

− Да, я знаю эту фирму, − хмуро ответил Оуэн. Раза два он работал у них.

− Тут сегодня был подрядчик, − продолжал хозяин магазина. − Он сказал, что они собираются начинать в понедельник утром, если будет хорошая погода.

− Думаю, они смогут это сделать, − сказал Оуэн, − сейчас много людей без работы.

Еще раз пожелав хозяину доброго вечера, Оуэн продолжил путь домой.

На полдороге он в нерешительности остановился: в связи с только что услышанными новостями он вспомнил о Джеке Линдене.

Как только станет известно, что начинаются ремонтные работы, все, конечно, бросятся туда, а подрядчик возьмет тех, кто придет первым. Если бы он сегодня повидался с Джеком, старик мог бы получить работу.

Оуэн заколебался: он промок, а дом Линдена далеко − еще двадцать минут топать. И все же ему хотелось сообщить об этом Линдену, ведь старик, даже приди он первым, имеет меньше шансов, чем более молодой рабочий. Оуэн подумал, что, если идти очень быстро, меньше риска простудиться. В мокрой одежде опасно стоять на месте, но пока ты двигаешься − все в порядке.

Он повернул назад и пошел к Линдену. Он был всего в двух шагах от собственного дома, но решил не заходить туда; жена ни за что не выпустит его снова на улицу.

Он торопливо шел по улице и вдруг заметил на крыльце пустующего дома какой-то небольшой темный предмет. Он остановился, чтобы получше его рассмотреть, и обнаружил, что это маленький черный котенок. Крошечное создание подошло к нему, начало тереться о его ноги, жалобно мяукать и заглядывать в лицо. Оуэн наклонился и поднял котенка. Когда его рука прикоснулась к худенькому тельцу, он вздрогнул. Шерсть котенка промокла, и можно было пересчитать все бугорки на его позвоночнике. Когда он его погладил, бедный котенок принялся отчаянно мяукать.

Оуэн решил взять его домой для своего мальчика, поднял, сунул себе под пиджак, и маленький найденыш сразу замурлыкал.

Это происшествие направило его мысли в новое русло. Если действительно существует всеблагой бог − в это верят множество людей или считают, что верят, − как могло случиться, что это беспомощное создание, сотворенное богом, обречено на муки? Оно никому не причиняло вреда и невиновно, что родилось на свет. Может быть, всевышний не знает о страданиях тех, кого сотворил? Если так, то он не всезнающ. Или господу известны их беды, но он не в силах им помочь? Тогда он не всемогущ. Может быть, господь может, но не хочет сделать жизнь своих творений счастливой? Тогда он не добр. Нет, немыслимо верить в существование единого, вездесущего господа бога. Никто в это и не верит, во всяком случае, никто из тех, кто из каких-то там своих соображений прикидывается учениками и последователями Христа. Есть антихристы, которые ходят и поют псалмы, служат длинные молебны и восклицают: «О, господи, господи», но они никогда не следуют его заветам, их жизнь проходит в постоянных преднамеренных нарушениях его заповедей и учения. Нет надобности призывать в свидетели науку или ссылаться на видимые несоответствия, нелогичность, абсурдность и противоречия на страницах Библии, для того чтобы доказать, что в христианской религии нет истины. Достаточно посмотреть, как ведут себя служители церкви.

Глава 5

ЧАСЫ

Джек Линден жил в маленьком домике в Уиндли. Он занимал этот дом с тех пор, как женился, а это произошло более тридцати лет назад. У него было любимое дело − дом и сад. Джек постоянно был занят: красил, белил, оклеивал стены обоями и т. д. и т. п. В результате, хотя сам по себе дом их был никудышный, Джек умудрялся содержать его в отличном порядке: в доме было безукоризненно опрятно и уютно.

Деятельность трудолюбивого старика Линдена привела к тому, что, видя, как хорошо выглядит дом, хозяин дважды повышал арендную плату. Когда Линден занял дом, он платил шесть шиллингов в неделю. Через пять лет эта сумма возросла до семи, а еще через пять лет она увеличилась до восьми.

За тридцать лет он заплатил в общей сложности около шестисот фунтов арендной платы, то есть более чем в два раза выше номинальной стоимости дома. Но Джек не жаловался... Наоборот, он был вполне доволен. Он частенько повторял, что мистер Светер хороший хозяин, так как несколько раз, когда Джек оставался без работы, агент Светера разрешал Линдену отсрочку платежей. Старик Джек частенько говаривал, что на месте Светера многие другие хозяева давно распродали бы его мебель и вышвырнули бы его на улицу.

Как уже известно читателю, семейство Линдена состояло из его жены, снохи и двух внуков. Это были вдова и дети его младшего сына, резервиста, который погиб в южноафриканскую войну. Молодой человек был штукатуром и перед самой войной работал на фирму «Раштон и К°».

Когда Оуэн постучал в парадную дверь, семья только что закончила чаепитие. Дверь открыла молодая женщина.

− Мистер Линден дома?

− Да. Кто его спрашивает?

− Моя фамилия Оуэн.

Старик Джек, однако, уже услышал голос Оуэна и вышел в прихожую, недоумевая, зачем он пришел.

− Я шел сейчас домой и узнал, что Гонки и Слоггит собираются начать с понедельника большие ремонтные работы, вот я и подумал, что надо зайти и рассказать тебе об этом.

− Начинают ремонт? − спросил Линден. − Схожу утром разузнаю что и как. Боюсь только, шансов у меня маловато: у них много постоянных рабочих, которые сидят сейчас без дела. Но все равно я с ними поговорю.

− Знаешь, это ведь большой ремонт. Будут обновлять дома в квартале от Керк-стрит до Лорд-стрит. Им наверняка потребуются дополнительные рабочие руки.

− М-да, это дело серьезное, − сказал старик Линден. − Очень тебе благодарен за эту новость. Заходи, что под дождем стоять? Ты, наверно, совсем промок.

− Спасибо, не могу, − ответил Оуэн. − Побегу домой, переоденусь.

− Но выпить чашку чаю можно за одну минуту, − настаивал Линден. − Надолго я тебя не задержу.

Оуэн вошел. Старик закрыл дверь и повел его на кухню. По одну сторону камина сидела в кресле с вязаньем в руках седая худенькая старушка − жена Линдена. Линден уселся в такое же кресло по другую сторону камина. Двое внучат − мальчик и девочка − семи и восьми лет сидели за столом.

В углу комнаты возле шкафа стояла ножная швейная машина, часть стола была завалена шитьем: незаконченными дамскими блузками. Еще одно благодеяние мистера Светера: он предоставлял работу снохе Линдена. Работы было немного, потому что она могла шить лишь в свободное время. Тем не менее она часто повторяла: и мелочь − деньги.

Пол был покрыт линолеумом, на стенах висели картины в рамках, на высокой полке стояло несколько начищенных до блеска металлических банок и медных кастрюль. В комнате было очень тепло и уютно, как бывает лишь в домах, где люди прожили много лет.

Молодая женщина уже наливала чай.

Старая миссис Линден прежде никогда не видела Оуэна, хотя и слыхала о нем. Она была чрезвычайно религиозна и принадлежала к англиканской церкви. Миссис Линден с любопытством взглянула на атеиста. Тот снял шляпу, и она с удивлением увидела, что лицо у него приятное. Но тут ей пришло на ум, что сатана нередко принимает облик ангела. Внешность обманчива. Миссис Линден была недовольна, что Джон пригласил его войти, и надеялась, что это посещение не повлечет за собой никаких бед. И тут, бросив еще один взгляд на Оуэна, старушка ужаснулась: из-за борта его пиджака выглядывала крошечная черная головка с двумя блестящими зелеными глазами. В этот миг котенок, разглядев на столе чашки и блюдца, с неистовым мяуканьем вырвался из своего прибежища. Оставив несколько глубоких царапин на руках Оуэна, он прыгнул на пол.

Затем котенок взобрался на стол по скатерти и, ошалев от голода, заметался между тарелками.

Дети завизжали от восторга. Бабушку обуял суеверный ужас. Линден и его сноха с недоумением уставились на нежданного гостя.

Прежде чем котенок успел что-нибудь перевернуть, Оуэн снял его со стола, невзирая на отчаянное сопротивление.

− Я подобрал его на улице, когда шел сюда, − объяснил Оуэн. − Он такой голодный.

− Бедненький. Я дам ему поесть, − воскликнула сноха Линдена.

Она положила на блюдце немного хлеба, налила молока, и котенок с такой жадностью набросился на еду, что чуть не опрокинул блюдце, к великому удовольствию детей, которые следили за ним сияющими глазами.

Только после этого молодая женщина поставила перед Оуэном чашку чаю. Линден настоял, чтобы он сел к столу, и они заговорили о Хантере.

− Знаешь, с этими дверьми мне пришлось-таки порозиться, чтобы они имели мало-мальски приличный вид. Но он разорался, что я, мол, слишком много на них времени трачу, и не в том дело, что я курил во время работы. Ему прекрасно известно, сколько времени требуется на такую работу. Настоящая причина совсем не в том: он считает, что я слишком много получаю. В наше время никто не заинтересован в хорошем качестве. Поэтому хозяев, как правило, вполне устраивают ребята вроде Сокинза. Хантер выгнал меня, потому что я получаю по высшей ставке, и, вот увидишь, такая же участь ждет не меня одного.

− К сожалению, это так, − согласился Оуэн. − Вы говорили с Раштоном, когда пришли за расчетом?

− Да, − ответил Линден. − Я спешил изо всех сил, но Хантер был там раньше меня − обогнал на велосипеде и, уж будьте спокойны, наплел про меня небылиц. Так вот, когда я стал рассказывать мистеру Раштону все как было, он и слушать меня не хотел. Заявил, что ему неудобно встревать между мистером Хантером и рабочими.

− А, оба хороши, − покачивая головой, произнесла старуха. − Помяните мое слово, не видать им добра. Господь их покарает.

В этом Оуэн не был уверен. Большинство преуспевающих людей, из тех, кого он знал, были такими же мерзавцами, как те два типа, о которых шла речь. Но не разводить же дискуссию с этой бедной старухой.

− Когда Том уходил на войну, − с горечью сказала молодая женщина, − мистер Раштон пожал ему руку и обещал, что даст ему работу, когда он вернется. А теперь, когда бедного Тома не стало и они знают, что о детях и обо мне некому, кроме отца, позаботиться, они вот как поступают.

При упоминании покойного сына старая миссис Линден загрустила, но тем не менее не забыла о присутствии атеиста и поспешила сделать внушение снохе.

− Как это о нас некому заботиться, Мэри, − сказала она. − Мы все же не из тех, кто живет на свете без бога и без надежды. Господь наш пастырь. Он не забывает вдов и сирот.

В этом Оуэн тоже сомневался. По его наблюдениям, в последнее время на улицах становилось все больше беспризорных детей, вспомнил он также и о собственном безрадостном детстве.

Наступило неловкое молчание. Оуэну не хотелось продолжать этот разговор: он боялся сказать что-нибудь такое, что расстроит или обидит старушку. Кроме того, ему не терпелось поскорее попасть домой: он продрог в своей мокрой одежде. Отставив пустую чашку, он сказал:

− Ну, мне пора идти. Дома будут волноваться.

Котенок покончил с хлебом и молоком и теперь усердно мыл мордочку лапкой. Это приводило в неописуемый восторг детей, сидевших возле него на полу. Котенок был очень смешной: весь черный, маленький, но с большой головой. Оуэну он напоминал головастика.

− Вы любите котят? − спросил он у детей.

− Да, − ответил мальчик. − Вы не подарите его нам, мистер?

− Ну, пожалуйста, мистер, − воскликнула девочка. − Я буду ухаживать за ним.

− И я, − сказал мальчик.

− Но разве у вас нет своей кошки? − спросил Оуэн.

− Есть. Она уже большая.

− Если у вас уже есть одна кошка и я дам вам еще котенка, у вас будет две кошки, а у меня ни одной. Вам не кажется, что это несправедливо?

− Ну, тогда возьмите себе кошку, а нам дайте котенка, − сказал мальчик, немного подумав.

− А зачем вам котенок?

− Он будет играть, а наша кошка играть не хочет, она уже старая.

− Может быть, вы грубо обращаетесь с ней? − допытывался Оуэн.

− Нет, вовсе нет, просто она старая.

− Знаете, кошки как и люди, − рассудительно сказала девочка. − Когда они становятся взрослыми, у них становится очень много забот.

Интересно, долго ли будешь ты жить без забот, подумал Оуэн. Глядя на этих двух сирот, он вспомнил о своем ребенке и о тяжком, тернистом пути, который предстоит пройти всем троим, если смерть их не избавит от этого.

− Можно, мы возьмем его, мистер? − не унимался мальчик.

Оуэну хотелось выполнить просьбу детей, но этот котенок очень понравился ему самому. Он почувствовал облегчение, когда бабушка заявила:

− Хватит нам кошек: одна уже есть. Вполне достаточно.

Все-таки неизвестно, не воплотился ли сатана в это головастое создание. Так это или не так, но она не желала видеть в своем доме ни Оуэна, ни чего бы то ни было связанного с ним. Она хотела, чтобы он поскорей ушел и унес своего приятеля, или кем он там ему приходится. Его присутствие добром не кончится. Разве не сказано в Библии: предать анафеме того, кто не любит господа нашего Иисуса Христа? Она и сама толком не знала, что означает слово «анафема», но не сомневалась, что это что-то очень скверное. Какой ужас − этот безбожник, который, как она слыхала, не верит в существование преисподней и отрицает, что Библия − это слово господне, находится в их доме, сидит на их стуле, держит в руках одну из их чашек и разговаривает с их детьми.

Дети с тоской смотрели, как Оуэн прячет котенка под пиджак.

Линден тоже встал проводить его до входной двери, и тут взгляд Оуэна случайно упал на часы, стоящие на небольшом столике в укромном уголке за камином. Он воскликнул:

− Какие интересные часы!

− Да, неплохая штуковина. − В голосе старика Джека прозвучала гордость. − Их сделал бедняга Том. Футляр, а не механизм, конечно.

Внимание Оуэна привлек именно футляр часов. Они стояли на высоте двух футов от пола. Часы изображали вырезанный из дерева индийский храм с куполом и башенками. Настоящее произведение искусства, на которое мастер потратил много часов кропотливого труда.

− Да, − промолвила старушка сдавленным, дрожащим голосом. Она бросила на Оуэна жалобный взгляд. − Несколько месяцев Том работал над ними, и никто и не догадывался, для кого он их делает. А потом наступил день моего рождения. Я проснулась утром, и первое, что увидела, были часы − они стояли на стуле у постели, и открытка: «Дорогой маме в день рождения от любящего сына Тома с пожеланием долгих лет и счастья». Но самому ему никаких долгих лет уже не оставалось, ровно через пять месяцев его отправили в Африку, а там он пробыл только месяц с небольшим и умер. Пятнадцатого числа следующего месяца исполнится пять лет со дня его смерти.

Оуэн, сожалевший в душе, что, сам того не желая, вызвал эти горестные воспоминания, старался придумать, что бы сказать, но пробормотал только, что восхищен этой работой.

Он пожелал миссис Линден доброго вечера, и старуха заметила наконец, что вид у него очень изможденный и болезненный: лицо худое и бледное, а глаза светятся каким-то нездоровым блеском.

Быть может, господь в своей всеобъемлющей всепрощающей любви и доброте исправляет заблудшего, собираясь призвать его к себе. В конце концов, нельзя сказать, чтобы он был безнадежно пропащим человеком − сделал такой крюк лишь для того, чтобы сообщить Джону о работе, − это, право, очень благородно с его стороны. Она увидела, что он без пальто, а дождь на улице не утихает, резкие порывы ветра то и дело налетают на дом и сотрясают его до самого основания.

Ее природная доброта и человеческие чувства на какое-то время взяли верх, заглушив религиозный фанатизм.

− Боже мой, вы без пальто! − воскликнула она. − В такой дождь, да вы промокнете, как же можно! − И продолжала, обернувшись к мужу: − Дай ему на время свое старое пальто. Все-таки лучше, чем ничего.

Но Оуэн и слушать не хотел об этом: он всем телом ощущал холод своей насквозь промокшей одежды и подумал, что мокрее она уже не может быть. Линден проводил его до двери, и Оуэн снова пустился в путь под ветром, который выл на улице, как дикий голодный зверь в поисках добычи.

Глава 6

Я НЕ ВИНОВЕН В ПРЕСТУПЛЕНИИ

Оуэн с женой и сыном занимал верхний этаж коттеджа, который прежде целиком сдавали одному семейству, но позже разделили на несколько квартир. Он был расположен на Лорд-стрит, почти в центре города.

В былые времена это был аристократический квартал, но теперь большинство прежних обитателей переехали в западный пригород. Тем не менее Лорд-стрит все еще считалась в высшей степени респектабельным районом, где жили преимущественно незаурядные люди: продавцы больших магазинов, парикмахеры, владельцы пансионов, торговец углем и даже два строительных подрядчика, ушедших на покой.

В доме, где жил Оуэн, было еще четыре квартиры. Квартиру №1 в нижнем этаже занимал клерк из конторы по продаже недвижимости, квартиру № 2, окна которой находились на уровне земли, − семья мистера Трафе, работавшего у Светера администратором. Это был джентльмен с землисто-серым лицом, он носил цилиндр и любил прихвастнуть своим французским происхождением. В квартире № 3 жил страховой агент, а в четвертой обитал коммивояжер фирмы, торгующей в рассрочку.

Лорд-стрит, как и большинство близлежащих улиц, − самый красноречивый ответ тем теоретикам, что любят рассуждать о равенстве. Ее жители инстинктивно разбились на группы: занимающие самое высокое положение составили изолированный круг, куда не пускали тех, кто стоял ниже, сами же тянулись еще выше. Остальные разбивались на обособленные группировки таким же образом, и так все шло и далее по нисходящей. Те, кого не допускали в более высокие сферы, в свою очередь, отказывались от общения с теми, кто стоял ниже их.

Самым изысканным считался кружок, куда входили семьи торговца углем, двух бывших подрядчиков и мистера Трафе. Превосходство этого последнего над окружающими, помимо французского происхождения, подтверждал еще и тот факт, что он не только носил цилиндр, но ежедневно надевал фрак и бледно-лиловые брюки.

Торговец углем и подрядчики тоже носили бледно-лиловые брюки и фраки, но лишь по воскресеньям и по праздникам. Клерк из конторы по продаже недвижимости и страховой агент, хотя и не имели доступа в это высшее общество, тем не менее принадлежали к другому кругу избранных, куда были закрыты двери для лиц, занимающих более скромное общественное положение, таких как парикмахеры и продавцы.

Коммивояжер был единственной персоной, которую встречали одинаково сердечно во всех кружках. Но, невзирая на различия в общественном положении, все сходились в одном: их одинаково оскорбляло, что Оуэн осмелился поселиться в столь респектабельном доме.

Этот простолюдин, этот заурядный рабочий в стоптанных башмаках и забрызганной краской одежде, и в праздники и в будни имевший совершенно затрапезный вид, был позором для всей улицы; да и жена его ненамного лучше, хотя одета всегда опрятно. Ведь доподлинно известно, что миссис Оуэн носит одну и ту же соломенную шляпу с тех пор, как здесь поселилась. Сын этой четы еще куда ни шло, соседи вынуждены были признать, что мальчик всегда хорошо одет. Это вызывало некоторое недоумение, пока не выяснилось наконец, что всю одежду ребенку шьют дома. После этого недоумение уступило место восхищению мастерством миссис Оуэн, восхищению, смешанному с презрением к бедности, порождавшей эти мастерские упражнения.

Негодование соседей возросло, когда стало известно, что Оуэн и его жена атеисты; тут все в один голос заявили: как не стыдно хозяину дома сдавать квартиру таким людям.

Хотя сердца этих примерных христиан полнились отнюдь не милосердием, они не были в состоянии причинить Оуэнам ощутимый вред. Хозяин дома не очень-то считался с их мнением. Кроме денег, его ничто не интересовало: хотя и он являлся ревностным христианином, он без колебаний сдал бы комнату на верхнем этаже самому сатане, при условии, что тот будет исправно платить.

Богобоязненные христиане имели возможность причинять неприятности только ребенку. Вначале, когда он выходил поиграть на улицу, соседские дети, помня материнские наставления, отказывались с ним водиться и дразнили мальчика, называя его нищим. Случалось, он прибегал домой весь в слезах и жаловался матери, что с ним не хотят играть.

Первое время мамаши более обеспеченных детей то и дело выходили из дома к своим чадам − вот оно, высокомерие и превосходство знатных, − и заставляли их прекратить игры с Фрэнки и другими бедно одетыми детьми. Эти дамы были всегда разряжены как напоказ и сплошь увешаны побрякушками. Почти все они строили из себя благородных леди, и, если бы у них хватило сообразительности никогда не раскрывать рта, окружающие, может быть, и сочли бы их таковыми.

Но со временем вмешательство мамаш становилось все реже и реже, ибо они обнаружили, что оградить своих чад от детей бедняков очень трудно: оставшись одни, дети тут же забывали о всех различиях. И поэтому на улице часто можно было видеть абсолютно неподобающее зрелище: десятилетний отпрыск изысканного Трафе тащит экипаж − ящик из-под сахара с двумя старыми колесами от детской коляски. А в экипаже восседает плебей Фрэнки Оуэн, вооруженный кнутом, и парикмахерская дочка в каких-то отрепьях, а девятилетний наследник торговца углем подталкивает эту тележку сзади...

Жена Оуэна и сын дожидались его в столовой.

Комната была площадью в двенадцать футов, с низким и неровным потолком, на котором проступали перекрытия. Потолок и стены Оуэн расписал цветным орнаментом.

В комнате стояло несколько стульев и продолговатый стол под чистой белой скатертью, накрытый к чаю. Угол за камином − примитивным очагом, не прикрытым решеткой, − весь занят книжными полками. Большую часть книг Оуэн приобрел у букинистов.

Были и новые книги, преимущественно дешевые издания в бумажных обложках.

На спинке стула у камина жена повесила старый костюм Оуэна и кое-что из белья, не без оснований полагая, что муж порядком вымокнет, пока доберется до дома...

Женщина сидела, откинувшись на спинку кушетки, стоявшей по другую сторону камина. Она была очень худа, и ее бледное лицо носило следы физических и душевных страданий. Она шила, что в такой позе делать было нелегко. Хотя ей было всего двадцать восемь лет, выглядела она старше.

Перед камином на коврике играл мальчик, очень похожий на мать. Он был тоже очень хрупкого сложения, миловидный, с тонкими чертами. Светлые падающие на плечи кудри довершали сходство. Конечно, Фрэнки не в пример матери и в голову не приходило гордиться своими кудрями, он постоянно просил ее отрезать их.

Мальчик встал, с озабоченным видом подошел к окну и внимательно посмотрел на улицу − вот уже час он то и дело выглядывал в окно.

− Куда же он запропастился? − спросил Фрэнки, возвращаясь к камину.

− Ума не приложу, − ответила мать. − Наверное, сверхурочная работа.

− Знаешь, мама, я в последнее время все думаю, − помолчав, сказал мальчик. − Папа делает большую ошибку: ему не надо ходить на работу. По-моему, если бы он не ходил на работу, мы не были бы такими бедными.

− Почти все, кто работает, более или менее бедны, мой милый. Но если бы наш папа не работал, мы были бы еще беднее, чем сейчас. Нам бы нечего было есть.

− Но папа говорит, что у тех, кто ничего не делает, есть все что угодно.

− Это правда. Большинство людей, которые ничего не делают, имеют всего вдоволь. Но как ты думаешь, откуда они это берут?

− Не знаю, − ответил Фрэнки, в недоумении покачав головой.

− Ведь если папа не захочет идти на работу, или останется без работы, или заболеет и не сможет ничего делать, у нас не будет денег, мы ничего купить не сможем. Как же мы тогда будем жить?

− Я не знаю, − повторил Фрэнки, задумчиво оглядывая комнату. − Стулья наши никто не купит, кровать продать нельзя, твой диван тоже, ты, правда, можешь отнести в ломбард мой бархатный костюмчик.

− Ну, даже если бы кто-нибудь и купил наши вещи, денег, которые мы за них получим, хватит ненадолго. А что мы будем делать потом?

− Наверно, жить без денег, как в тот раз, когда папа уехал в Лондон. Но как же достают деньги те люди, которые никогда не работают? − спросил Фрэнки.

− А по-разному, есть множество способов. Помнишь, когда папа уехал в Лондон, нам нечего было есть и мне пришлось продать кресло?

Фрэнки кивнул.

− Да, − сказал он, − помню. Ты написала записку, я отнес ее в лавку. Потом сюда пришел старик Дидлум и заплатил за кресло. А потом старик Дидлум прислал свой фургон и кресло увезли.

− А ты помнишь, сколько нам за него заплатили?

− Пять шиллингов, − без запинки ответил Фрэнки. Ему были хорошо известны подробности этой сделки, потому что он часто слышал, как родители ее обсуждали.

− А какая цена стояла на кресле, когда через некоторое время мы увидели его в витрине?

− Пятнадцать шиллингов.

− Вот это и есть один из способов получать деньги не работая.

Несколько минут Фрэнки молча перебирал игрушки. Наконец он сказал:

− А другие способы?

− Люди, у которых уже есть деньги, делают так. Они находят людей без денег и говорят: «Идите поработайте на нас». Потом люди с деньгами платят рабочим ровно столько, сколько нужно, чтобы те не умерли с голоду. Когда рабочие закончат свое дело, их отпускают, а так как у них по-прежнему нет денег, они вскоре начинают голодать. Тем временем люди с деньгами забирают все, что сделали рабочие, и продают, выручая намного больше тех денег, что заплатили рабочим. Это еще один способ добывать деньги, не занимаясь полезным трудом.

− Неужели нельзя стать богатым как-нибудь иначе?

− Человек не может разбогатеть, не обманывая других людей.

− А как же тогда наш учитель? Он ведь ничего не делает.

− А тебе не кажется, что это нужная, полезная и очень трудная работа − ежедневно вас учить? Не хотела бы я быть на его месте.

− Да, наверно, от его работы в самом деле есть польза, − задумчиво сказал Фрэнки, − и она, конечно, трудная. Я заметил, что иногда у него очень озабоченный вид, а иногда он страшно сердится, если ребята не слушают на уроках.

Малыш снова подошел к окну, приподнял жалюзи и выглянул на пустынную, омытую дождем улицу.

− А как же наш священник? − спросил мальчик, отойдя от окна.

Хотя Фрэнки не ходил ни в церковь, ни в воскресную школу, дневная школа, где он учился, относилась к церковному приходу, и священник время от времени к ним заглядывал.

− Ну, он один из тех, кто действительно живет, не принося никакой пользы, и среди бездельников − священник хуже всех.

Фрэнки взглянул на мать с недоумением − не потому, что он был высокого мнения о священниках. Внимательно прислушиваясь к разговорам родителей, он, естественно, усвоил, насколько это было доступно его детскому пониманию, их взгляды. Недоумевал же он потому, что в школе их учили глубоко почитать священника.

− Почему, мам? − спросил он.

− А вот поэтому, сынок. Ты же знаешь, все красивые вещи, которые есть у бездельников, созданы руками тех, кто работает, верно?

− Да.

− И знаешь, что те, кто работает, вынуждены питаться самой скверной пищей, носить самую скверную одежду и жить в самых скверных квартирах.

− Да, − подтвердил Фрэнки.

− А иногда им вообще нечего есть, и нечего на себя надеть, и даже жить негде.

− Да, − повторил ребенок.

− Ну так вот, священник уверяет бездельников, что им и не надо работать. На то воля божья, чтобы они себе присваивали все, что создано работающими; из того, что он говорит им, получается, будто бог сотворил бедняков для пользы богачей. А потом он идет к рабочим и говорит им, что бог повелел им трудиться в поте лица своего и отдавать плоды своих трудов тем, кто ничего не делает. Он говорит, что рабочие должны быть благодарны господу богу и бездельникам за то, что им дают скудную пищу, лохмотья и стоптанные башмаки. Они не смеют роптать, что им так плохо живется на этом свете. Им, мол, надо подождать, пока они умрут, и тогда господь вознаградит их: впустит в то место, которое именуется раем.

Фрэнки засмеялся.

− А что будет с бездельниками? − спросил он.

− Священник говорит, что если они уверуют во все, что он им внушает, и дадут ему часть денег, которые они получают, господь бог и их вознесет на небо.

− А разве это справедливо, мам? − с возмущением спросил Фрэнки.

− Несправедливо. Но ты ведь знаешь: все, что он говорит, − неправда и не может быть правдой.

− Почему, мам?

− О, причин достаточно. Прежде всего, священник сам ничему этому не верит, он только притворяется. Например, он делает вид, будто верит Библии. Но если почитать Библию, то узнаешь совсем другое: Иисус сказал, что бог − наш отец, а мы его дети, что все люди на земле − братья. Но священник объясняет, что, хотя бог и говорит «братья», он на самом деле должен был сказать «господа и слуги». И дальше: Иисус сказал, что его последователи не должны думать о завтрашнем дне, копить деньги, они должны бескорыстно помогать нуждающимся. Иисус говорил своим последователям, что они не должны думать о собственных нуждах, что бог даст им все необходимое, если только они будут выполнять его заветы. Но священник заявляет, что и это ерунда. А еще Иисус говорил, что если кто-нибудь причинит зло его последователям, те не должны отвечать на это зло. Надо прощать причиняющих зло и молить бога, чтобы и он простил их. Но священник говорит, что это тоже ерунда. Он говорит, что мир не сможет существовать, если все мы будем поступать, как учил Иисус. Священник говорит, что тех, кто нас оскорбил, надо сажать в тюрьму, а если они чужестранцы − брать в руки оружие и убивать, сжигать их жилища. Как видишь, священник не верует на самом деле и не делает того, чему учил Иисус, он только притворяется.

− Но зачем он притворяется и говорит такие вещи, мам?

− А затем, что сам он хочет жить, ничего не делая, мой милый.

− И люди не знают, что он только притворяется?

− Некоторые знают. Большинству бездельников известно, что в словах священника нет правды, но они тоже притворяются, что ему верят, и дают ему деньги, потому что им выгодно, когда он убеждает рабочих, что они должны трудиться, не роптать и не раздумывать о своей жизни.

− Ну, а рабочие? Они этому верят?

− Почти все верят, потому что, когда они были еще маленькими, вот такими, как ты, их матери учили их беспрекословно верить каждому слову священника. Они говорили, что господь создал их для блага бездельников. И в школе их учили тому же, а теперь, когда они выросли, они и в самом деле поверили всему этому, и ходят на работу, и отдают тем, кто не работает, почти все, а себе и своим детям оставляют жалкие крохи. Потому-то дети рабочих так плохо одеты и часто голодают. А у бездельников и их детей одежды больше, чем им нужно, и еды у них больше, чем им бывает нужно. У некоторых так много одежды, что они просто не в состоянии ее сносить, и так много еды, что они не могут ее съесть. Все это просто зря пропадает.

− Когда я вырасту, − сказал Фрэнки, раскрасневшись, − я буду рабочим. И когда мы сделаем своими руками много всяких вещей, я встану и скажу всем, что надо делать. Если кто-нибудь из бездельников захочет отобрать наши вещи, я им так задам, что они не обрадуются.

Едва сдерживая возбуждение, мальчик начал собирать игрушки и с ожесточением швырять их в ящик.

− Я им так двину, будут знать, как тырить наши вещи, − воскликнул он, переходя от возбуждения на уличный жаргон. − Мы сперва спокойно подождем. А потом, когда придут бездельники и начнут отбирать наши вещи, мы подойдем к ним и скажем: «Эй, что вы тут делаете? А ну-ка положите все на место, ясно?» А если они сразу не положат все на место, они об этом здорово пожалеют.

Собрав игрушки, Фрэнки поднял ящик и с грохотом поставил его в угол.

− Вот обрадуются рабочие, когда я им расскажу, что надо делать, правда, мам?

− Не знаю, милый. Понимаешь, уже многие пытались все объяснить им, но они и слушать не хотят. Они не видят ничего особенного в том, что должны всю жизнь работать, как каторжные, и что все, сделанное их руками, забирают те, кто сам ничего не делает. Рабочие считают, что их дети хуже, чем дети богачей, и приучают своих детей к мысли, что когда они подрастут, им предстоит всю жизнь безропотно заниматься тяжким трудом, получая за это скверную пищу, одежду и жилье.

− Как им только не стыдно, этим рабочим, что они такие, правда, мам?

− Что ж, наверно, им должно быть стыдно, но не забывай, что их так научили. Вначале им об этом твердили их родители, потом школьные учителя, а потом, когда они стали ходить в церковь, священник и учитель воскресной школы. Так что не нужно удивляться, что теперь они верят, будто господь бог и в самом деле сотворил их и детей их для того, чтобы они работали на бездельников.

− Но разве они сами ничего не понимают? Разве же это справедливо, когда люди, которые ничего не делают, забирают себе все самое лучшее, а те, кто делают все, ничего не имеют. Это даже я понимаю, а ведь мне только шесть с половиной лет.

− Ты совсем другое дело, сынок. Мы с папой часто разговариваем с тобой о таких вещах, и ты привык над ними задумываться.

− Да, я знаю, − ответил Фрэнки. − Но даже если бы вы меня не учили, я бы сам все понял, не такой уж я глупый.

− Ты не был бы таким смышленым, если бы мы воспитывали тебя так, как воспитываются большинство рабочих. Их учили, что размышлять над чем-нибудь − плохо, иметь собственное мнение − тоже. А сейчас их детей учат точно так. Помнишь, ты на днях вернулся из школы и рассказал мне, что было на уроке закона божьего?

− О Фоме неверном?

− Да. Как вам сказала учительница, кто был Фома неверный?

− Она сказала, что он был плохой. И еще сказала, что я еще хуже, потому что задаю слишком много глупых вопросов. Она вечно злится, когда я что-нибудь спрашиваю.

− Ну, а почему она назвала Фому неверного плохим?

− Потому что он сомневался в том, что ему говорили.

− Правильно. Ну, а когда ты рассказал об этом папе, что он сказал?

− Папа сказал, что Фома неверный − единственный благоразумный человек из всех апостолов. Конечно, если он вообще существовал, − добавил Фрэнки, немного подумав.

− Но разве папа говорил тебе, что такого человека не было на свете?

− Нет, он сказал лишь, что сам он не верит в то, что этот человек жил на свете. А потом папа сказал, что я должен внимательно слушать все рассказы учительницы о таких вещах, а потом их обдумывать. Надо подождать, пока я стану взрослым и сумею сам во всем разобраться.

− Ну хорошо, тебя так учат. А родители других детей толкуют им, что не надо ни о чем думать, а просто верить каждому слову учительницы. Так что нет ничего удивительного, что эти дети ни о чем не могут думать сами, когда становятся взрослыми, правда?

− Тогда, может быть, мне рассказать им, что нужно делать с бездельниками, как ты считаешь? − удрученно спросил Фрэнки.

− Ш-ш! − сказала мать, подняв палец и прислушиваясь.

− Папа! − крикнул Фрэнки и бросился к двери. Он пробежал по коридору и открыл входную дверь, прежде чем Оуэн поднялся на последнюю площадку.

− Почему ты всегда так быстро поднимаешься? − с упреком спросила жена, когда Оуэн, задыхаясь, вошел в комнату и, отдуваясь, опустился на ближайший стул.

− За-бы-ваешься как-то, − сказал он, слегка отдышавшись. Оуэн откинулся на спинку стула. Вид у него был жалкий. Изможденное, мертвенно-бледное лицо, насквозь промокшая одежда, с которой струйками стекала вода.

Заметив, с какой тревогой мать смотрит на отца, Фрэнки испугался.

− Вот всегда ты так, − захныкал мальчик. − Сколько раз тебе мама повторяет одно и то же? Ты почему не слушаешься?

− Все в порядке, старина, − сказал Оуэн, привлекая к себе ребенка и целуя его кудрявую головку. − Лучше угадай-ка, что я тебе принес. Тсс, оно вот здесь, под пиджаком.

В тишине отчетливо послышалось мурлыканье.

− Котенок! − крикнул мальчик, вытаскивая его из-под отцовского пиджака. − Весь черненький. Наверняка наполовину персидский. Как раз такого я и хотел.

Пока Фрэнки играл с котенком, получившим еще одно блюдце молока с хлебом, Оуэн пошел в спальню переодеться в сухое. Потом он развесил мокрую одежду у огня, там же поставил ботинки и, когда все сели пить чай, объяснил, почему задержался.

− Боюсь, нелегко ему будет снова найти работу, − сказал он о Линдене. − Его даже летом никто не возьмет. Стар стал, слишком стар.

− Плохо теперь придется его внукам, − заметила жена.

− Да, дети пострадают больше всех. Жаль, конечно, Линдена и его жену, но в конце концов они ведь сами виноваты в своих бедах. Всю жизнь работали как волы, а жили в нищете. Трудились на своем веку неустанно, но так и не получили справедливой доли того, что создали. И тем не менее они всю жизнь поддерживают и защищают систему, благодаря которой их грабили; мало того: отвергают и высмеивают любую попытку изменить эту систему. Нельзя жалеть таких людей, они сами виноваты в своих несчастьях.

Уже после чая, бросив взгляд на жену, которая убирала со стола, Оуэн обратил внимание, что вид у нее совсем больной.

− Ты очень скверно выглядишь, Нора, − сказал он, подойдя к жене и обняв ее.

− Да, мне что-то нездоровится, − ответила она устало, склонив голову ему на плечо. − Я какая-то разбитая сегодня и почти весь день лежала. Даже не знаю, как бы я приготовила чай, если бы не Фрэнки.

− Это я накрыл на стол, да, мама? − с гордостью сказал мальчик, − и в комнате убрал.

− Да, милый, ты мне очень помог, − ответила она.

Фрэнки подошел к ней и поцеловал ее руку.

− Тебе нужно сейчас же лечь, − сказал Оуэн. − Я сам уложу спать Фрэнки и сделаю все, что нужно.

− Как же так, мне еще много надо сделать. Нужно просушить твою одежду, приготовить тебе еду на утро, чтобы ты не ушел голодным, и положить в корзинку твой обед.

− Я все сделаю сам.

− Не хочется мне, чтобы ты этим занимался, − сказала Нора. − Ты и без того устал, хотя сейчас я и вправду просто с ног валюсь.

− Ну, а я отлично себя чувствую, − заявил Оуэн, который едва не падал от усталости. − Пойду опущу жалюзи и зажгу другую лампу. Скажи Фрэнки спокойной ночи и отправляйся спать.

− Я скажу «спокойной ночи» позже, мама, − заметил мальчик. − Папа приведет меня к тебе, когда я буду ложиться спать.

Когда немного погодя Оуэн помогал раздеться сыну, тот с восторгом смотрел на котенка. Котенок сидел на коврике перед камином и следил за каждым движением мальчика.

− Папа, как мы его назовем?

− Как хочешь, − рассеянно ответил Оуэн.

− Я знаю одну собаку на нашей улице, − сказал Фрэнки, − ее зовут Майор. Как ты думаешь, подойдет? Или лучше назовем его Сержантом?

Котенок, уловив, что речь идет о нем, громко замурлыкал и зажмурился, всем своим видом показывая, что ему совершенно безразлично, в какой чин он будет произведен. Главное, чтобы продовольственное снабжение было на высоте.

− Даже не знаю, как быть, − продолжал Фрэнки задумчиво, − для собак это хорошие имена, а для котенка, наверно, неподходящие, да, папа?

− Да, наверно, − отозвался Оуэн.

− Почти всех котят зовут или Китти, или Том, но мне хочется дать ему необыкновенное имя.

− Тогда назови его именем какого-нибудь своего знакомого.

− Верно, верно, я его назову именем одной девочки из нашей школы. У нее замечательное имя − Мод! Правда, хорошо, папа?

− Да, − кивнул Оуэн.

− Послушай, папа, − сказал Фрэнки, внезапно осознав весь ужас происходящего: ведь его сейчас уложат в постель. − Ты забыл про сказку. А еще ты обещал поиграть со мной сегодня вечером в поезд.

− Я-то не забыл, я думал, ты не вспомнишь. Я очень устал, сынок, и к тому же уже поздно. Ты обычно спишь в это время. Возьми к себе в постель котенка, а завтра я расскажу тебе сразу две сказки, и мы с тобой поиграем. Завтра суббота, у меня будет много свободного времени.

− Ну ладно, − смирился со своей участью мальчик, − я построю к твоему приходу железнодорожную станцию: нарисую мелом на полу рельсы и расставлю семафоры, так что не придется зря терять время. И еще я поставлю два стула в одном углу комнаты и в другом, а между ними протяну веревки, как телеграфные провода. Хорошо я придумал, да, папа?

− Да, конечно.

− Я тебя выйду встречать, как всегда по субботам. Потом мне надо разменять свой пенс и купить молока для котенка.

Уложив ребенка, Оуэн сел к столу и задумался. Ярко пылал огонь в камине, но в комнате, расположенной под самой крышей, было холодно. Ветер выл с такой силой, что дом трясся и, казалось, мог каждую минуту рухнуть. Зеленый стеклянный резервуар настольной лампы был наполовину заполнен керосином. Оуэн как зачарованный смотрел на лампу. Каждый раз, когда порыв ветра ударял в стену, лампа вздрагивала, и на ее стеклянные стенки набегали крошечные волны. Уставившись на лампу, он размышлял о будущем.

Несколько лет назад будущее представлялось ему вереницей чудесных и волнующих событий, но этой ночью в его мыслях не было места иллюзиям.

Все будет повторяться из года в год. Он по-прежнему будет работать, и они, все трое, будут лишены самого необходимого.

О самом себе он много не думал, потому что знал, что в лучшем случае − или в худшем − протянет лишь несколько лет. Даже имея хорошее питание, одежду, даже если он будет оберегать свое здоровье, он проживет недолго. А когда придет его время, что станет с ними?

Если бы мальчик был более крепким, если бы у него был не такой мягкий характер и побольше честолюбия, пожалуй что, он выбился бы в люди. В современном обществе, чтобы добиться успеха, нужно расталкивать локтями других, нажимать на них, использовать в своих интересах, если не хочешь, чтобы использовали тебя.

В жизни преуспевают жестокие, эгоистичные и бесчувственные, те, кто пользуется чужим горем, торгует прибыльнее других, те, кто всеми правдами и неправдами избавляется от соперников, словом, те, кто превыше всего ставит собственные интересы и абсолютно не считается с другими.

Таков идеал преуспевающего человека. Оуэн понимал, что характер Фрэнки далек от этого идеала.

А Нора, что будет с ней?

Оуэн встал и начал ходить по комнате. Его охватил страх. Он подошел к камину, чтобы перевернуть одежду, которая сушилась у огня, и обнаружил, что его башмаки поставлены к огню слишком близко и подошва на одном из них начала отставать. Он как сумел починил башмак, потом перевернул одежду влажной стороной к огню. Взяв в руки пиджак и обнаружив в кармане газету, он хмыкнул от удовольствия. Вот что рассеет его тяжелые мысли: пусть газета ничему не научит его и не успокоит, но по крайней мере в ней может отыскаться интересная или забавная статейка какого-нибудь самодовольного государственного мужа, который с комичной важностью стоит у руля Великой системы, ему подобными провозглашенной лучшей из всех возможных систем. Но сегодня Оуэну не суждено было прочесть ничего в таком роде. Как только он открыл газету, его внимание привлек броский заголовок на одном из самых видных мест:

«СТРАШНАЯ СЕМЕЙНАЯ ТРАГЕДИЯ.

Убита жена и двое детей.

Убийца покончил с собой».

Это преступление ничем не отличалось от других, происходивших в кварталах бедноты. Человек долго не мог найти работу, его семья перебивалась кое-как, закладывая и продавая одежду, мебель и другие вещи. В конце концов не осталось совсем ничего, и однажды утром соседи заметили, что в доме стоит странная тишина, опущены жалюзи, никто не входит и не выходит. Они заподозрили что-то неладное. Когда полиция взломала двери, в верхней комнате были обнаружены на залитом кровью матрасе лежащие рядом трупы женщины и двух детей. У всех было перерезано горло.

Кроватей в доме не было, другой мебели − тоже, лишь на полу − соломенный матрас, рваная одежда и одеяла, которые служили им постелью.

Тело мужчины нашли на кухне. Он лежал ничком, раскинув руки в луже крови, с перерезанным горлом. В правом кулаке была зажата бритва, которой, очевидно, он и зарезал всех.

В доме совершенно не было еды, а в кухне на гвозде висела окровавленная бумажка, на которой было написано карандашом:

«Я не виновен в этом преступлении. Виновно общество».

Далее в газете говорилось, что этот человек совершил преступление в припадке безумия, вызванного бесконечными страданиями, которые он перенес.

− Безумие! − пробормотал Оуэн. − Безумие! Он был бы сумасшедшим, если бы оставил их в живых.

Гораздо умнее, добрее и человечнее заставить всех их уснуть вечным сном и перестать быть безучастным свидетелем их мучений.

Однако Оуэну показалось странным, что человек этот решил действовать именно таким образом, в то время как существует множество более легких способов расстаться с жизнью. Он с недоумением подумал, почему большинство подобных преступлений совершаются варварскими, жестокими методами. Нет, он лично сделал бы все совсем не так. Надо взять древесного угля, заклеить бумажными полосками все щели на дверях и окнах, закрыть дымоход. Потом сложить уголь посреди комнаты на какой-нибудь подставке и зажечь его. Затем все трое лягут, уснут и не проснутся, это и будет конец всему. Без боли, без крови, без жутких зрелищ.

А еще существует яд. Раздобыть его, конечно, не так-то легко, но под каким-нибудь предлогом можно в разных аптеках покупать небольшие порции настойки опия и набрать достаточное количество. Тут он вспомнил: он где-то читал, что киноварь, краска, которой он пользуется на работе, тоже один из сильнейших ядов; есть и еще какое-то вещество, применяемое в фотографии, достать которое тоже несложно. Разумеется, яд надо выбрать с толком, такой, который не причинит больших мучений. Прежде чем начать его принимать, необходимо заранее выяснить, как он действует. Узнать это не так уж трудно. Оуэн вспомнил, что у него есть книга, где, вероятно, содержатся сведения по этому вопросу. Оуэн подошел к книжной полке и сразу увидел том «Энциклопедии практической медицины». Книга была довольно потрепанная и, видимо, несколько устаревшая, но все-таки из нее наверняка можно кое-что почерпнуть. Он просмотрел оглавление. Там были перечислены разные темы. Очень быстро он нашел то, что искал:

«Классификация ядов по химическим, физиологическим и патологическим свойствам.

Коррозионные яды.

Наркотические яды.

Яды замедленного действия.

Яды последовательного действия.

Яды, накапливаемые в организме».

Отыскав эту главу и прочитав ее, он удивился, как много существует на свете вполне доступных каждому ядовитых веществ, о которых можно сказать с уверенностью: они действуют быстро, наверняка и не причиняют боли. Их даже не нужно покупать: ядовитые растения можно собрать у обочины дороги или в поле.

Чем больше он об этом думал, тем более странным представлялось ему, что столь грубый метод, как бритва, получил такое широкое распространение. Право, почти все другие методы и быстрее, и лучше, чем этот. Отравиться газом и даже повеситься лучше, хотя в их доме вряд ли можно повеситься: нет балок, перекладин, вообще ничего прочного, к чему можно было бы привязать веревку. Пожалуй, можно вбить в стенку большие гвозди или крюки. Кстати, на некоторых дверях есть крючки для одежды, вот они подошли бы. Тут ему пришло в голову, что это даже лучше, чем яд или угарный газ, а Фрэнки можно просто сказать, что он хочет показать ему новую игру.

Можно укрепить на одном из дверных крючков веревку, а все остальное будет сделано под видом игры. Мальчик и не подумает сопротивляться, и через несколько минут все будет кончено.

Он швырнул на пол книгу и зажал уши: ему показалось, что он слышит, как его ребенок в предсмертной агонии колотит руками и ногами о дверь.

Потом руки его вновь бессильно опустились, и тут ему послышался голос Фрэнки:

− Папа! Папа!

Оуэн поспешно открыл дверь.

− Ты звал меня, Фрэнки?

− Да, я уже давно тебя зову.

− Что ты хочешь?

− Хочу, чтоб ты пришел сюда. Я тебе что-то расскажу.

− Ну, что ты мне расскажешь, сынок? Я думал, ты уже давно спишь, − сказал Оуэн, входя в комнату.

− Я тебе вот что хочу сказать. Котенок заснул быстро, а я не могу. Ничего не получается, я уж пробовал считать, все равно ничего не выходит, вот я и подумал: пусть папа со мной посидит. Я немного подержу тебя за руку и тогда, может быть, засну.

Мальчик обвил ручонками шею Оуэна и сжал ее крепко-крепко.

− Ах, папа, я так тебя люблю! − сказал он. − Я так тебя люблю, что могу задушить до смерти.

− Боюсь, так оно и случится, если ты будешь с такой силой меня обнимать.

Мальчик тихо засмеялся, отпуская свою жертву.

− Вот смешно бы было − задушить, чтобы показать, как я тебя люблю. Правда, смешно, пап?

− Да, пожалуй, смешно, − глухо отозвался Оуэн, подоткнув одеяло под спину ребенка. − Но не надо больше разговаривать, сынок. Бери меня за руку и постарайся заснуть.

− Хорошо, − сказал мальчик.

Фрэнки лежал спокойно; сжимая отцовскую руку, он целовал ее время от времени. Вскоре он уснул. Тогда Оуэн тихонько встал, снял с постели котенка, снова поправил одеяло, поцеловал мальчика в лоб и вышел.

Осмотревшись вокруг в поисках удобного для котенка места, он, заметив ящик с игрушками Фрэнки, высыпал игрушки в угол и устроил в ящике постель из тряпок. Потом поставил ящик боком на коврике перед камином и засунул туда котенка. Затем отодвинул на безопасное расстояние стулья, на которых сушилась его одежда, и пошел в спальню. Нора еще не спала.

− Тебе лучше, родная? − спросил он.

− Да. Как только я легла, мне сразу стало легче, но я беспокоюсь о твоей одежде. Что, если она до утра не просохнет? Ты не можешь выйти на работу после завтрака? Один только раз.

− Не могу. Если я опоздаю, Хантер наверняка меня уволит. Он сейчас с радостью ухватится за этот предлог, чтобы избавиться еще от одного рабочего, получающего плату по высшей ставке.

− Но если утром будет лить такой же дождь, ты насквозь промокнешь.

− Не беспокойся, дорогая, я могу надеть еще один пиджак.

− И заверни в бумагу запасные ботинки, тогда ты сможешь там переобуться.

− Верно, − согласился Оуэн. − А потом, − добавил он, − даже если я немного и промокну, у нас всегда горит огонь, ты же знаешь.

− Ну, я надеюсь, к утру дождь поутихнет, − сказала Нора. − Какая кошмарная ночь! Я все время боюсь, что дом разнесет от ветра.

Нора уснула, а Оуэн еще долго прислушивался к завыванию ветра и шуму дождя, тяжело барабанившего по крыше...

Глава 7

УНИЧТОЖЕНИЕ МАШИН

Скорей бы суббота! − воскликнул Филпот утром в понедельник, как только пробило семь часов и все приготовились приступить к работе. Было еще совсем темно, каморка слабо освещалась неверным светом двух зажженных Крассом свечей, которые он поставил на каминной полке, чтобы все могли разглядеть нужные им кисти и краски.

− Да, словно неделя никак не кончится, − заметил Харлоу, вешая на гвоздь пальто и надевая блузу и фартук. − У меня уже эта работа сидит в печенках.

− Господи, хоть бы поскорее перерыв, − проворчал более кроткий Истон.

Как ни странно, ни один из них не гордился своей работой: они не чувствовали к ней любви. И даже понятия не имели о том возвышенном идеале работы ради работы, о котором так любят говорить бездельники. Уже утром рабочим хотелось, чтобы поскорее наступил завтрак. Когда после перерыва они возобновляли работу, им хотелось, чтобы была суббота.

Так они и жили, день за днем, год за годом. Они хотели, чтобы время шло быстрее, − не отдавая себе в этом отчета, они хотели поскорее пройти свой жизненный путь и умереть.

Наверно, это может показаться очень странным идеалистам, которые верят в «работу ради работы». Ничего не делая сами, они поглощают, впитывают, смакуют то, что создается руками тех, кому не дано получать справедливую долю результатов своего труда.

Красс разлил краски в несколько жестянок.

− Харлоу, − сказал он, − ты и Сокинз будете красить спальни наверху. Вот этой краской. Разыщите там пару свечей. Стены покрывайте одним слоем, так что крась как следует и присматривай за Сокинзом, чтобы он там черт-те чего не наляпал. Ты сделаешь окна и двери, а он пусть стенные шкафы и плинтуса красит.

− Ну и дела, − сказал Харлоу, обращаясь ко всем присутствующим. − Очень нам нужно учить работать этого молокососа, чтобы потом из-за него нас поперли с работы. Ведь ему платят меньше положенного, а это выгодно фирме.

− Ну, здесь я ничем не могу помочь, − буркнул Красс. − Сам знаешь, как это делается. Хантер прислал его сюда маляром, значит, я должен поставить его на эту работу. Ничего другого я поручить ему не могу.

Дальнейшие разговоры на эту тему были прерваны приходом Сокинза, опоздавшего почти на четверть часа.

− Ах, вы все-таки пришли, − ехидно сказал Красс. − А мы думали, у вас выходной.

Сокинз пробормотал какие-то слова о том, что проспал, и, быстро надев фартук, отправился с Харлоу наверх.

− Значит, так, − сказал Красс Филпоту. − Вы с Ньюменом начинайте со второго этажа. Вот вам краска и две свечи. Работайте в разных комнатах, а то Хантер будет недоволен. Ты иди в переднюю, а Ньюмен пусть красит заднюю комнату. Захватите с собой шпаклевки: красить будете в два слоя, и лучше сразу же как следует заделать дыры.

− В два слоя! − воскликнул Филпот. − На что они будут походить эти комнаты, если их красить только в два слоя такой светлой краской.

− Сказано тебе: окрашивать будем только два раза, − ответил Красс раздраженно. − Так распорядился Хантер. Так что делай, как тебе говорят, да побыстрей.

Красс не считал нужным сообщать Филпоту, что в накладной, которая лежала у него в кармане, на вышеупомянутые комнаты выписано четырехкратное покрытие.

Затем Красс повернулся к Оуэну.

− Теперь гостиная, − сказал он. − Пока не знаю, что они собираются с ней делать. По-моему, они и сами еще не решили. Ясно одно, тут нужна классная работа, потому что в контракте записано: оштукатурить и побелить. Словом, вам с Истоном лучше всего взять это на себя.

Слайм руками разминал шпаклевку.

− Я, наверное, буду заканчивать ту комнату, которую начал в субботу? − спросил он.

− Ладно, − сказал Красс. − Краски тебе хватит?

− Да, − ответил Слайм.

Проходя через кухню к месту работы, Слайм поздоровался с Бертом. Мальчик поджигал щепки, чтобы вскипятить воду для чая к завтраку.

− Поджарь мне на завтрак рыбу, − сказал он.

− Хорошо, − ответил Берт, − положите ее вон туда на стол, где рыба Филпота и моя.

Слайм вынул из корзинки свою рыбину, но когда он положил ее рядом с другими, то обнаружил, что она больше всех. Дело серьезное. Попробуй угадай где чья рыба, когда их поджарят. Вместо его собственной, большой, ему может достаться маленькая. Он вытащил карманный нож и отрезал хвост большой рыбине.

− Слушай, − сказал он Берту. − Я своей отрезал хвост, чтоб ты ее не спутал с другими.

Было уже двадцать минут восьмого, все работали. Красс вымыл руки, потом пошел на кухню и соорудил скамью: вытащил из кухонного стола два ящика, поставил их на пол, а сверху положил доску. Он сел у огня, который уже ярко пылал под ведром с водой, зажег трубку и закурил. Мальчик вошел в каморку и принялся мыть грязные чашки и кружки.

Берт был тощий и для своих пятнадцати лет малорослый: четыре фута девять дюймов. Волосы у него были светло-каштановые, глаза карие. Одежда переливалась множеством оттенков из-за многочисленных пятен краски − следствие неумелого обращения с кистью, ведь он работал всего лишь год. Некоторые называли его «ходячей малярной лавкой», прозвище, которое Берт воспринимал без обиды.

Мальчик был сиротой. Его отец в течение многих лет был грузчиком на железной дороге, где работал по двенадцать-четырнадцать часов в сутки. Результат обычный: семья жила в беспросветной нужде. Берт, единственный ребенок в семье, не отличался крепким здоровьем, но уже в раннем детстве проявил способности к рисованию. После смерти отца мать не противилась его желанию стать маляром. Она считала, что это приятная и легкая работа и что толковый маляр, каким несомненно станет ее сын, всегда сможет прилично заработать. Она решила устроить его к Раштону, в одну из лучших в городе фирм. Вначале мистер Раштон запросил десять фунтов вознаграждения. Мальчика взяли на пять лет, в первый год − без жалованья, во второй − два шиллинга в неделю, и в остальные годы к этой сумме ежегодно будет прибавляться по шиллингу. Позже, в знак особой милости − вот уж воистину филантропия, − Раштон согласился взять за учение не десять фунтов, а пять.

Эта сумма была собрана путем жесточайшей экономии в течение многих лет, но бедняжка охотно с ней рассталась в надежде, что ее мальчик станет квалифицированным рабочим. Так Берт был принят на пять лет учеником в фирму «Раштон и К^0».

Первые месяцы его жизнь протекала в малярке. Это было нечто среднее между подвалом и конюшней. Там, среди ядовитых красителей и различных строительных материалов, маленький мастеровой почти все время работал в одиночестве − мыл запачканные краской малярные ведра, которые рабочие приносили после работы, иногда по указанию мистера Хантера или кого-нибудь из десятников приготовлял краски.

Время от времени он относил рабочим тяжеленные ведра и банки с краской, свинцовыми белилами или известкой. Ему приходилось останавливаться через каждые десять шагов, чтобы передохнуть.

Часто можно было видеть, как его худенькая, совсем еще детская фигурка мужественно продвигается вперед, качаясь из стороны в сторону и согнувшись в три погибели под тяжестью стремянки или тяжелой доски.

Он наловчился тащить сразу несколько вещей: одни он держал в руках, другие связывал веревкой и перекидывал через плечо. Бывало, правда, и так, что набирал он больше, чем мог поднять. Тогда он складывал весь груз в тележку и толкал ее перед собой.

Почти всю первую зиму мальчик провел в сырой, зловонной малярке с каменным полом, где не было даже печки, чтобы хоть немного обогреть помещение.

Но ему все было нипочем. Он работал охотно и весело. А потом наконец настал срок, и исполнилась мальчишеская мечта − его отправили работать вместе со взрослыми! Берт не изменился, как и прежде, всегда старался быть полезным и нужным тем, с кем работал.

Изо всех сил он стремился научиться своему делу, и, так как был толковым пареньком, это ему вполне удавалось.

Вскоре он стал любимцем Оуэна, к которому относился с огромным уважением, так как заметил: Оуэну всегда доверяли самую сложную и ответственную работу. Берт с мальчишеской непосредственностью напрашивался к Оуэну в подручные. И Оуэн при каждом удобном случае брал мальчика с собой.

Насколько Берт обожал Оуэна, настолько он не переваривал Красса, любившего подшучивать над ним. «Научись сначала красить, а потом уже мечтай о серьезной работе», − то и дело говорил тот.

В то утро, закончив мытье чашек и кружек, Берт принес их на кухню.

− Ну, − процедил сквозь зубы Красс, − чай заварил?

− Да.

− А теперь не прочь поработать?

− Да, − повторил мальчик.

− Что ж, бери ведро, старую кисть, швабру и ступай в каморку, смой старую побелку на потолке и на стенах.

− Хорошо, − сказал Берт. Уже в дверях он оглянулся и сказал: − Я должен поджарить к завтраку три рыбины.

− Ладно, − сказал Красс. − Я их поджарю.

Берт достал кисть и ведро, налил немного воды из крана, взял стремянку и короткую доску, один конец которой он положил на нижнюю полку, а другой-на стремянку, и приступил к работе, как велел ему Красс.

В каморке было холодно, сыро и мрачно. Слабый свет свечи делал комнату еще непригляднее. Берта начала бить дрожь: ему хотелось бы надеть пиджак, но при такой работе об этом не могло быть и речи. Он поставил ведро на одну из полок, стал на доску, окунул щетку в воду и несколько раз провел по потолку. Потом принялся скрести это место шваброй.

У него было еще мало сноровки, и, когда он смывал известку с потолка, вода стекала вниз по щетке, а затем по руке под закатанный рукав рубашки. Он как следует очистил потолок, потом промыл его щеткой. Затем он опустил щетку в ведро и немного размял онемевшие пальцы. Заглянул на кухню. Красс все так же сидел у огня, курил и поджаривал одну из рыбин, наколов ее на заостренную палочку. Берту хотелось, чтобы Красс ушел наверх или еще куда-нибудь, а самому присесть к огню и отогреться.

«Я бы и сам поджарил эту рыбу, − пробормотал Берт, с неприязнью глядя в приоткрытую дверь на Красса. − Чем не удовольствие сидеть у огня и жарить рыбу в такое холодное утро».

Он переставил ведро с водой и снова принялся за работу.

Немного времени спустя Красс, все еще сидевший у огня, услыхал звук приближающихся шагов. Он моментально вскочил и, сунув трубку в карман фартука, поспешно вошел в каморку. Он решил, что это Хантер, который имел обыкновение появляться в самое неподходящее время, но это был всего лишь Истон.

− У меня есть кусок копченой грудинки, пусть паренек его тоже поджарит, − сказал он Крассу, когда тот вернулся.

− Если хочешь, можешь сделать это сам, − любезно предложил Красс, взглянув на часы. Уже без десяти восемь.

Истон работал у «Раштона и К°» около двух недель. Несколько раз под разными предлогами он угостил Красса выпивкой, в результате чего был у этого джентльмена на хорошем счету.

− Ну, как там у вас? − спросил Красс (Истон работал вместе с Оуэном в гостиной). − Надеюсь, не поругался со своим напарником?

− Нет. Он сегодня неразговорчив − все кашляет. А я такой человек, я с кем угодно могу поладить, − ответил Истон.

− Я вообще-то тоже, но он мне надоел, этот кретин. Его послушать, все не так − и религия, и политика, и уж не знаю что.

− Это точно, надоедает, − согласился Истон. − Но я не обращаю на него внимания. Самое милое дело.

− Все мы, конечно, понимаем, времена сейчас неважнецкие, − продолжал Красс, − но если такие, как он, сделают все по-своему, станет еще хуже, черт возьми.

− Я тоже так думаю, − ответил Истон.

− Я приготовил ему хорошую пилюлю, пусть только заведет свою шарманку. Я дам ему вот что, − продолжал Красс, доставая из жилетного кармана газетную вырезку. − Вот почитай, это из «Мракобеса».

Истон взял заметку и прочел ее. «Все правильно», − сказал он, возвращая ее Крассу.

− Да, по-моему, это заткнет ему рот. Ты заметил, на днях, когда речь зашла о бедняках и о тех, кто не имеет работы, этот тип уклонился от прямого ответа, когда я сказал, что во всем виноваты машины? Перевел разговор на другую тему.

− Да, я помню, он на это ничего не сказал, − заметил Истон. Хотя, по правде говоря, он вообще забыл об этом разговоре.

− Я хочу поговорить с ним об этом за завтраком. Почему, собственно, мы должны позволять ему таким вот образом увиливать? У «Крикетистов» иногда по вечерам начинаются такие разговорчики. Есть там один парень, его интересует политика и все такое. Этот парень говорит то же самое, что и я. Подумать страшно, сколько людей выгнали на улицу из-за этих новомодных машин!

− Конечно, − согласился Истон, − это всем известно.

− Ты бы как-нибудь заглянул туда. Там много неплохих ребят.

− Ну, что ж, зайду.

− Ты в какой бар обычно ходишь? − после паузы спросил Красс.

Истон расхохотался.

− По правде говоря, я никуда не хожу в последнее время. Денег нет − «каникулы» замучили...

− Ну, это понятно, − сказал Красс. − Но пока мы здесь работаем, все будет в порядке. Только поостерегись и не опаздывай по утрам. Старик Нимрод помешан на этом.

− Ну, конечно, − ответил Истон. − Я так считаю, работа есть работа, бездельничать не приходится. Вот когда нет работы, это действительно плохо.

− Знаешь, − доверительно продолжал Красс, − между нами говоря, я думаю, этот Оуэн здесь не долго продержится. Нимрод его терпеть не может.

У Истона вертелось на языке, что Нимрод их всех терпеть не может, но он сдержался, а Красс продолжал:

− Нимрод знает, что говорит Оуэн о политике и о религии и о том, как наша фирма недобросовестно выполняет заказы. Сам понимаешь, такие разговоры вести ни к чему, верно ведь?

− Конечно, верно.

− Хантер давно бы уж избавился от него, да не он брал его на работу. Оуэна принимал сам Раштон. Я думаю, Оуэн притащил целую кучу образцов собственного изготовления и показал хозяину.

− Это те, что теперь висят в витрине?

− Ага! − презрительно бросил Красс. − Но на обычной работе от него мало проку. Он, конечно, малость умеет расписывать и украшать, но ведь это требуется не часто, а в простой работе он не лучше Сокинза.

− Я тоже так думаю, − ответил Истон, в душе стыдясь своих слов.

Хотя во время этого разговора Красс начисто забыл о существовании Берта, он инстинктивно понижал голос. Однако мальчик − он прервал работу и грел руки, засунув их в карманы брюк, − расслышал каждое его слово.

− Знаешь, многие не стали бы давать нашей фирме заказы, если бы узнали, что у нас работает такой отпетый безбожник, − не унимался Красс. − Разве можно такого субъекта послать в дом к какой-нибудь благородной леди или джентльмену?

− Да, в самом деле.

− Моя жена, например, уж точно не потерпела бы у себя в доме такого фрукта. Был у нас один жилец, и она узнала, что он атеист или как их там называют, так тут же выставила его ко всем чертям!

− Кстати, − сказал Истон, довольный, что представился удобный случай переменить тему, − ты случайно не знаешь, комната кому-нибудь не нужна? У нас одна лишняя, и жена говорит, ее можно сдать.

Красс немного подумал.

− Точно не скажу, − неуверенно ответил он. − На той неделе Слайм говорил, что собирается съехать с квартиры, где он сейчас живет, но я не знаю, есть у него что-нибудь на примете или нет. Ты спроси у него. А больше никого не знаю.

− Я с ним поговорю, − сказал Истон. − А который час? Кажется, завтракать пора.

− Верно, ровно восемь! − воскликнул Красс, и, вытащив свисток, пронзительно засвистел, извещая рабочих о начале перерыва.

− Видел кто-нибудь старика Линдена, после того как его выгнали? − спросил Харлоу во время завтрака.

− Я видел его в субботу, − сказал Слайм.

− Удалось ему устроиться?

− Не знаю. У меня не было времени с ним разговаривать.

− Нет, он ничего не нашел, − заметил Филпот. − Я тоже видел его вечером в субботу, и он сказал, что до сих пор сидит без работы.

Филпот умолчал о том, что он дал взаймы Линдену шиллинг, не надеясь когда-либо получить его обратно.

− Он не скоро найдет работу, − заметил Истон, − уж слишком стар.

− Вообще-то не стоит винить Скрягу, что уволил Линдена, − сказал после паузы Красс, − больно медленно работает, его только за смертью посылать.

− Интересно, как ты будешь работать в его годы? − заметил Оуэн.

− Может быть, я вообще не буду работать, − хохотнул Красс. − Я собираюсь жить на свои сбережения.

− По-моему, старику Джеку одно осталось − идти в приют для бедных, − сказал Харлоу.

− Да, наверно, этим дело и кончится, − заметил Истон таким тоном, будто это вопрос решенный.

− Не правда ли, блистательный финал? − сказал Оуэн. − Человек всю жизнь работает не покладая рук, а в старости с ним обращаются, как с преступником.

− Не знаю, что ты называешь «обращаться как с преступником», − вмешался Красс. − По-моему, они там чертовски приятно проводят время, пока ты вкалываешь здесь за гроши.

− Ради бога хватит спорить, − крикнул Оуэну Харлоу. − Будет с нас − наслушались на той неделе. Не думаешь же ты, что хозяин станет держать человека, который от старости работать не может.

− Конечно, не станет, − поддержал Красс.

Филпот промолчал.

− Ну, что ты все ворчишь, − продолжал Красс. − Все равно ничего не изменишь. Из-за этих машин, которых становится все больше и больше, не хватает работы на всех.

− Конечно, − согласился Харлоу, − людям, которые раньше делали то, что сейчас выполняют машины, приходится искать себе новое занятие. Некоторые идут в маляры. Вот нас и стало так много, что работы не хватает.

− Да, − воскликнул Красс с чувством. − И я то же самое говорю. Машины − вот причина бедности. Я это говорил и раньше.

− Внедрение новых машин, несомненно, ведет к безработице, − заметил Оуэн, − но сами по себе они не имеют никакого отношения к тому, что нам живется так плохо.

Послышались издевательские смешки.

− А по-моему, имеют, − сказал Харлоу, и большинство согласилось с ним.

− Нет, мне этого не кажется, − возразил Оуэн. − Я считаю, что мы постоянно бедствуем, даже когда у нас есть работа. А уж когда мы остаемся без работы, мы попадаем в крайнюю степень нищеты. − Нищета, − продолжал Оуэн, немного помолчав, − когда не хватает самого необходимого для жизни. А нам всегда не хватает необходимого, или же оно стоит так дорого, что мы не в состоянии его купить. Если вы считаете, что машины, дающие изобилие товаров, и есть причина нехватки этих товаров, то, по-моему, у вас что-то не ладно с головой.

− Ну, конечно, конечно, все мы набитые дураки. Все, кроме тебя, − огрызнулся Красс. − Когда господь бог раздавал мозги, он дал тебе их столько, что другим не досталось.

− Если бы у вас варили мозги, − продолжал Оуэн, − вы бы увидели, что можно работать до одурения и все равно пребывать в крайней нужде. Бедолаги, работающие по шестнадцать − восемнадцать часов в день, − отец, мать и даже их маленькие дети, которые клеют спичечные коробки или шьют блузы или сорочки, − завалены работой по горло, но я им не завидую. Может быть, вы думаете, что если б не было машин и мы все работали по тринадцать-четырнадцать часов в день, мы не были бы нищими? Только ненормальные могут такое говорить! Как же это у вас получается − сегодня вы разглагольствуете о том, что введение пошлин на заграничные товары − это средство против безработицы, а завтра о том, что машины − причина нужды! Введение пошлин ведь не отменяет машин. Верно?

− Пошлины помогут торговле, − парировал Красс.

− В таком случае пошлины-это средство от несуществующей болезни. Если бы вы только постарались в этом разобраться, вы бы убедились, что торговля никогда не шла так хорошо, как сейчас: объем товаров, производимых в стране и экспортируемых за границу, никогда еще не достигал такого высокого уровня. Никогда еще большой бизнес не получал таких громадных прибылей. И в то же время, вы это сами же сейчас признали, благодаря все увеличивающемуся количеству машин число рабочих, занятых на производстве, постоянно уменьшается. Тут я выписал, − продолжал Оуэн, доставая записную книжку, − некоторые цифры из ежегодника «Дейли мейл» за 1907 год.

«Весьма красноречивый факт: с 1895 по 1901 годы количество фабрик в Великобритании и их стоимость значительно увеличились, число же рабочих − мужчин и женщин, занятых на этих фабриках, сократилось. Это, несомненно, происходит благодаря замене ручного труда механизированным!»

Имеет ли тарифная реформа какое-нибудь отношение ко всему этому? Думаете, если мы будем облагать налогами все импортные товары, то хорошие, добрые капиталисты выбросят машины, которым не надо платить заработную плату? Поможет ли нам так называемая «свободная торговля»? Или, может быть, вы полагаете, что ликвидация Палаты лордов или упразднение церкви даст возможность обеспечить работой уволенных? Поскольку вы считаете, что главная причина безработицы − машины, что вы собираетесь делать? Что вы предлагаете?

Никто не отвечал, потому что никто и не мог ничего предложить, Красс же пожалел, что он вообще затеял этот разговор.

− В ближайшем будущем, − продолжал Оуэн, − на смену лошади, должно быть, придут автомобили и электрические трамваи. А раз лошади никому не будут нужны, все они, за исключением небольшого количества, вымрут, так как их перестанут разводить, как в прежние времена. Лошадей нельзя обвинить в том, что они позволяют себя уничтожить. Лошади не настолько умны, чтобы понять, что происходит. Они покорно примирятся с такой печальной участью.

− Как мы уже видим, большую часть работы, прежде выполняемой людьми, теперь выполняют машины. Эти машины принадлежат меньшинству людей: машины работают на них так же, как прежде работали люди. Это меньшинство больше не нуждается в услугах большого количества рабочих и поэтому намерено их уничтожить! Ставшие ненужными человеческие существа должны умереть с голоду! А им еще твердят при этом, что не следует жениться и рожать детей, потому что Священное Меньшинство не нуждается в таком большом количестве рабочих, как прежде!

− Да, и ничего тут не поделаешь, приятель! − воскликнул Красс.

− Почему же не поделаешь?

− Потому что это так! − злобно выкрикнул Красс. − Потому что это невозможно!

− Ты всегда долдонишь, что все плохо, − с горечью сказал Харлоу, − но почему, черт побери, ты не скажешь, что надо сделать, чтобы все было хорошо?

− Мне кажется, вам это просто неинтересно. По-моему, даже если найдется способ изменить положение, вас это только огорчит, и вы сделаете все возможное, чтобы не допустить перемены.

− Он сам ничего не знает толком, − съехидничал Красс. − Его послушать, так введение пошлин ни черта не даст, свободная торговля ни черта не даст и все мы, кроме него, дураки. Но спросите его, что надо делать, − он сразу в кусты.

Крассу не понравилось, как окончился этот спор о машинах, но он утешал себя тем, что еще расквитается со своим противником. Вырезка из «Мракобеса», лежавшая у него в кармане, чего-нибудь да стоила! Когда у тебя есть статейка из газеты, где все написано черным по белому, − это уже козырь, тут просто так не выкрутишься. Если бы тут было что-то не так, такая солидная газета никогда бы этого не напечатала. Тем не менее, поскольку стрелки показывали половину девятого, он решил отложить свое торжество до другого случая. Слишком уж хорошей штуковиной он запасся, чтобы козырять ею второпях.

Глава 8

КЕПКА НА ЛЕСТНИЦЕ

После завтрака, когда они работали вдвоем в гостиной, Истон решил предупредить Оуэна, чтобы тот держался осторожнее, и повторил ему на ухо все, что говорил о нем Красс.

− Ты, конечно, помалкивай об этом, Фрэнк, − сказал он. − Только я подумал, что должен тебе все передать. Можешь мне поверить − Красс тебе не друг.

− Я это и сам давно знаю, приятель, − ответил Оуэн. − Но все равно, спасибо, что все рассказал.

− Этот чертов дурень и мне тоже не друг, да и всем остальным тоже, − продолжал Истон. − Но, конечно, ссориться с ним нельзя, ведь никогда не знаешь, что он там наговорит старику Хантеру.

− Да, об этом надо помнить.

− Нам-то известно, почему он так относится к тебе, − продолжал Истон. − Ему не нравится, что здесь есть человек, который лучше его разбирается в деле, и он боится, как бы этот человек не занял его место.

Оуэн горько усмехнулся.

− Ему нечего меня бояться. Я бы не пошел на его место, даже если бы мне и предложили.

− Но он-то думает иначе, − сказал Истон, − вот он и точит на тебя зуб.

− Я знаю, он отделаться от меня хочет с помощью Хантера, − сказал Оуэн. − Стоит Хантеру здесь появиться,Красс начинает вызывать меня на такие разговоры, которые дали бы тому предлог уволить меня. Ему бы это удалось, но я разгадал его замысел и все время держусь начеку.

Тем временем на кухне Красс вновь обосновался на своем месте у огня и докуривал трубку. Он достал записную книжку и черным карандашом начал делать в ней какие-то записи. Выкурив трубку, он выбил о каминную решетку пепел и спрятал ее в жилетный карман. Затем вырвал лист, на котором писал, встал и прошел в каморку, где Берт все еще продолжал сражаться со старой побелкой.

− Ты скоро кончишь? Я не собираюсь держать тебя тут целый день.

− Немного уже осталось, − ответил мальчик. − Только этот кусок под нижним выступом, и все.

− Ты тут, я вижу, столько грязи развел, черт бы тебя побрал, − зарычал Красс. − Залил весь пол!

Берт виновато посмотрел на пол и покраснел.

− Я все вытру, − сказал он смущенно. − Вот закончу стену и вымою шваброй пол.

Красс взял банку с краской и кисти и, подбросив дров в огонь, стал не спеша красить на кухне оконные рамы. Вскоре вернулся Берт.

− Я все сделал, − сказал он.

− Быстро, нечего сказать. Если не будешь попроворней, у нас дело с тобой не пойдет.

Берт промолчал.

− У меня тут есть для тебя еще одна работенка. Ты, кажется, очень любишь рисовать? − насмешливо продолжал Красс.

− Люблю, − с трудом выдавил из себя мальчик.

− Ладно, − сказал Красс, протягивая ему вырванный из блокнота листок, − вот ступай-ка ты на склад, возьми все, что здесь написано, сложи в тележку и тащи сюда, художник, да поскорее. Только сначала посмотри на список, все ли тебе понятно. А то как бы ты там чего не напутал.

Берт взял листок и не без труда прочитал:

«1 стремянка 8-футовая

1/2 галлона шикотурки

1 видро известки

12 фунтов свенцовых билил

1/2 галлона алифы натуральной льняной

Стольки же-скипидару».

− Все понятно.

− Лучше возьми большую тележку, − сказал Красс, − к концу дня отвезешь на ней обратно жалюзи. Их надо покрасить в мастерской.

− Хорошо.

Когда мальчик ушел, Красс начал обход дома, чтобы посмотреть, как у кого идут дела. Потом вернулся на кухню и снова принялся за работу.

Крассу было тридцать восемь лет. Он был грузен и довольно высок. Его большую, приплюснутую, с плоской макушкой голову украшали черные вьющиеся волосы и черная бородка. Он имел привычку в кругу близких друзей объяснять свою тучность благодушием и мягким характером. За глаза же все приписывали его внешность действию пива, а некоторые заходили настолько далеко, что именовали его «пивная бочка».

В это утро шума от работы было гораздо меньше, чем накануне. Плотников и каменщиков временно направили на другой объект. И в то же время полной тишины тоже не было: нет-нет до Красса доносились голоса переговаривавшихся между собой рабочих, которые кричали иногда что-то друг другу из комнаты в комнату. Снова и снова в доме звенел голос Харлоу − он распевал куплеты опереточных арий или затягивал псалмы. Рабочие то хором ему подпевали, то останавливали улюлюканьем и свистом. Раза два Красс собирался им сказать, чтоб они поменьше галдели: хорошенькое будет дело, если явится Нимрод и их услышит. Только он открыл рот, как шум утих, и он услышал громкий шепот:

− Тс-с-с! Кто-то идет.

В доме наступила тишина.

Красс вынул трубку изо рта, открыл окно и дверь на лестницу, чтобы вышел табачный дым. Потом с шумом передвинул стремянку и возобновил работу, шуруя кистью гораздо расторопней, чем раньше. Очень похоже, что пришел старый Скряга.

Некоторое время он работал в полной тишине. На кухне так никто и не появился. Нежданный гость, должно быть, поднялся наверх. Красс прислушался. Кто бы это мог быть? Ему очень хотелось пойти посмотреть, но в то же время, если это Нимрод, Красс предпочел бы, чтобы тот застал его за работой. Он еще немного подождал и вскоре услыхал наверху голоса, но не мог понять, кому они принадлежат. Он уже собрался было выйти в коридор послушать, когда на лестнице послышались шаги. Красс немедленно начал работать. Шаги протопали по коридору, ведущему на кухню, − неторопливо, грузно. Но все-таки по звуку можно было определить, что у этого человека не рабочая обувь. Вероятно, это был не Скряга.

Когда шаги раздались на кухне, Красс оглянулся и увидел высокую грузную фигуру с толстой физиономией, тяжелым двойным, тщательно выбритым подбородком и щеками, которые цветом напоминали сырой бекон. Очень большой мясистый нос, бледно-голубые близорукие глаза, слегка набрякшие, почти без ресниц, веки. Огромные толстые ноги были обуты в мягкие ботинки из телячьей кожи и темно-коричневые гетры. Длинное пальто с котиковым воротником, широченные брюки, которые, однако, не могли скрыть толщины ног − казалось, ботинки вот-вот лопнут вверху, а брюки расползутся по швам. Человек этот был так огромен, что занял весь дверной проем, он даже слегка наклонил голову в дверях, чтобы не испачкать блестящего шелкового цилиндра.

Одной рукой в перчатке он держал саквояж, другую опустил в карман.

Красс, окинув взглядом эту важную персону, почтительно поднес руку к козырьку кепки.

− Доброе утро, сэр!

− Доброе утро. Наверху мне сказали, что десятник здесь. Это вы?

− Да, сэр.

− Я вижу, работа у вас продвигается.

− Да, сэр, кое-что, как видите, уже сделано, сэр, − произнес Красс так, будто во рту у него была горячая картофелина.

− Вероятно, мистер Раштон еще не пришел?

− Да, сэр, он редко приходит утром, сэр. Он обычно приходит днем, сэр, а вот мистер Хантер, он обязательно будет с минуты на минуту, сэр.

− Мне нужен мистер Раштон: мы договорились встретиться здесь в десять часов, но, − посетитель взглянул на часы, − я пришел немного раньше. Он, наверное, скоро придет, − добавил мистер Светер. − Я пока пройдусь по дому.

− Да, сэр, − откликнулся Красс, подобострастно следуя за Светером.

В надежде получить от джентльмена шиллинг Красс прошел за ним в передний холл и начал объяснять, что уже сделано, но, поскольку мистер Светер отвечал односложно, Красс вскоре пришел к выводу, что в его пояснениях нет нужды, и вернулся на кухню.

Тем временем наверху Филпот зашел в комнату Ньюмена, чтобы обсудить с ним, как бы заставить мистера Светера раскошелиться на небольшую выпивку.

− По-моему, − сказал Филпот, − такой случай упускать нельзя.

− Из него ничего не выжмешь, дружище, − заметил Ньюмен. − Заядлый трезвенник.

− Не имеет значения. Почем он знает, что мы купим пиво? Может быть, на эти деньги мы выпьем чаю, имбирного напитка или лимонного соку.

А мистер Светер тем временем начал весьма нелегкое восхождение по лестнице и вскоре появился в той комнате, где находился Филпот. Тот почтительно приветствовал его.

− Доброе утро, сэр.

− Доброе утро. Значит, вы уже начали здесь красить.

− Да, сэр, начали, − вежливо ответил Филпот.

− А эта дверь еще не высохла? − спросил Светер, с тревогой рассматривая рукав своего пальто.

− Да, сэр, − ответил Филпот и прибавил, многозначительно глядя на великана: − Краска не просохла, сэр, но у тех, кто красил, сухо в глотках.

− Черт побери! − воскликнул Светер, не обратив внимания на вторую половину высказывания Филпота. − Я выпачкал этой проклятой краской рукав.

− О, пустяки, сэр, − воскликнул Филпот, втайне очень довольный. − Я все сделаю. Один момент.

В сумке с инструментами у него была чистая тряпка, и здесь же в комнате стояла банка со скипидаром. Слегка смочив скипидаром тряпку, он осторожно снял пятно с рукава Светера.

− И следа не осталось, сэр, − сказал он, протирая место, где была краска, сухим концом тряпки. − А через часок не будет и запаха скипидара.

− Благодарю, − ответил Светер.

Филпот тоскливо на него посмотрел, но Светер, по-видимому, ничего не понял и стал рассматривать комнату.

− Вы, я вижу, частично заменили здесь плинтус, − заметил он.

− Да, сэр, − сказал Ньюмен, который только что вошел в комнату за скипидаром. − Старый плинтус превратился в труху.

− Чувствую, что я тоже весь пересох, а ты? − спросил Филпот у Ньюмена, который слабо улыбнулся в ответ и искоса взглянул на Светера, но тот, не уловив тайного смысла этой фразы, вышел из комнаты и начал подниматься на следующий этаж, где работали Харлоу и Сокинз.

− Вот кровопийца, − возмутился Филпот. − А я еще возился с его дурацким пятном! И пенса не дал! А за работу-то ведь полагается платить!

− А я что говорил? − ответил Ньюмен.

− Может быть, он просто ничего не понял? − глубокомысленно произнес Филпот. − Во всяком случае, нам следует попытаться еще раз.

Выйдя на лестничную клетку, он негромко позвал:

− Эй, Харлоу!

− Да, − отозвался тот, перегнувшись через перила.

− Как вы там наверху?

− Все в порядке.

− Не сухо работать-то, а? − спросил Филпот, уже погромче, и подмигнул Харлоу.

− Это есть, − ответил Харлоу, усмехаясь.

− По-моему, самое время начинать сбор средств, как ты считаешь?

− Идея неплохая.

− Ну, я оставлю кепку на лестнице, − сказал Филпот, снимая свой головной убор. − Никогда не угадаешь, где повезет. Дела на этом этаже серьезные, сам знаешь. Мой напарник уже чуть не загнулся.

Потом Филпот вернулся в свою комнату и стал ждать, как будут развиваться события. Поскольку Светер не появлялся, он снова вышел на лестничную площадку и окликнул Харлоу.

− Я заметил, что когда человек выпьет, он всегда работает лучше: горы может своротить.

− Пожалуй, что так, − ответил Харлоу. − Я сам частенько это замечал.

Из передней спальни вышел Светер и, не обернувшись, прошел в одну из задних комнат.

− Боюсь, приятель, оттепели не будет, − прошептал Харлоу, и Филпот, печально покачав головой, принялся за работу, но вскоре снова прервал работу и обратился к Харлоу.

− Был такой случай, − сказал он грустно, − один парень умер от жажды. А работа у него была точно такая же, как у нас, и доктор, осмотрев его, сказал, что его могли бы спасти полпинты пива.

− Какая страшная смерть! − заметил Харлоу.

− Страшная − не то слово, приятель. Это обычная смерть.

После этого последнего призыва к человеколюбию Светера они возобновили работу. Что ни говори, они сделали все возможное. Результаты уже от них не зависят. Изложили ему все просто и понятно, добавить нечего. Теперь все зависит только от него.

Но их усилия оказались напрасны. Светер ничего не понимал или не хотел понимать, и когда спускался по лестнице, то совершенно не обратил внимания, что на самом видном месте, на середине лестничной площадки, лежит кепка Филпота.

Глава 9

КОМУ ПЛАТИТЬ?

Светер появился у дверей в тот момент, когда Раштон входил в парадное. Они по-дружески приветствовали друг друга, обменявшись замечаниями о ходе работ, а потом зашли в гостиную, где трудились Оуэн и Истон. Раштон сказал:

− Ну, как с этой комнатой? Вы уже решили, что здесь будет?

− Да, − ответил Светер, − но об этом я скажу потом. А сейчас меня интересует канализационная система. Вы принесли чертеж?

− Да.

− Сколько это будет стоить?

− Минуточку, − ответил Раштон, легким жестом указывая на двух рабочих, находившихся в комнате. Светер понял.

− Вы можете прервать работу на несколько минут, − продолжал Раштон, обращаясь к Оуэну и Истону. − Ступайте займитесь пока чем-нибудь другим.

− Когда они остались вдвоем, Раштон прикрыл дверь и сказал:

− Никогда не следует позволять этим ребятам знать больше, чем им положено.

Светер кивнул.

− Прокладка канализационных и водопроводных труб представляет собой два вида работ, − сказал, Раштон. − Во-первых, трубы, идущие из дома. Эта часть работ целиком выполняется на вашем участке. Когда она будет закончена, придется тянуть трубу от вашей дороги к основной и дальше к городской канализационной системе. Вы понимаете, о чем я говорю?

− Вполне. А сколько это будет все стоить?

− Двадцать пять фунтов за проводку труб от дома и тридцать − за соединительную трубу. Итого пятьдесят пять фунтов.

− Хм! А какова ваша окончательная цена?

− Это и есть окончательная. Я все детально высчитал − материалы и время. Все сходится.

На самом деле Раштон и не думал рассчитывать стоимость работ: у него не было для этого достаточных знаний. Это Хантер начертил планы, подсчитал стоимость и составил смету.

− Недавно я обдумывал это дело, − сказал Светер, не спуская с Раштона хитрых глаз. − Ума не приложу, почему я должен платить за соединительную трубу. За нее должен платить муниципалитет. Как по-вашему?

Раштон засмеялся. А почему бы и нет?

− Я думаю, мы все это устроим, не так ли? − продолжал Светер. − Во всяком случае, работа должна быть выполнена, так что вам лучше бы связаться с ними. Как вы сказали − за все пятьдесят пять фунтов?

− Да.

− Вот и прекрасно. Вы работайте, а там посмотрим, чего можно добиться от муниципалитета.

− Я думаю, с ними нетрудно столковаться, − сказал Раштон с усмешкой. Светер улыбнулся, − он тоже так считал.

У дверей они встретили только что явившегося Хантера. Он очень удивился, так как ничего не знал об этой встрече. Смущенный, растерянный, он поздоровался, словно не зная, как будет воспринято его приветствие. Светер слегка ему кивнул, а Раштон не обратил на Хантера внимания. Нимрод прошмыгнул мимо, как побитый пес, которого пнули ногой.

Светер и Раштон ходили по дому, а за ними на почтительном расстоянии следовал Хантер на случай, если понадобится что-нибудь разъяснить. Его угрюмая физиономия вытянулась больше обычного, когда он заметил, что они собираются удалиться, так и не обратив внимание на его присутствие. Но все же, когда они выходили, Раштон остановился на пороге и позвал:

− Мистер Хантер!

− Да, сэр.

Нимрод подбежал к нему, как пес, наконец замеченный хозяином. Если бы у него был хвост, он бы, наверно, завилял им. Раштон передал ему планы и велел приступать к работе.

После их ухода Хантер начал безмолвный обход дома, обошел комнаты, коридоры, верхние и нижние этажи. Он появился в комнате, где работал Ньюмен, и минут десять молча наблюдал за его работой. Ньюмен красил панель, а тут как раз добрался до места, где было несколько трещин, поэтому он взял нож и начал их шпаклевать. Хантер сверлил его глазами, и Ньюмен нервничал. У него так дрожали руки, что он проделал эту операцию в два раза медленнее, чем полагалось, и Хантер тут же очень грубо ему об этом сказал.

− Ты зачем шпаклюешь мелкие трещины? − рявкнул он. − Замазывай их краской. Мы не станем платить тебе деньги за то, что ты ловишь тут ворон.

Ньюмен ничего не ответил.

Скряга больше ни к кому не смог придраться, потому что все старались изо всех сил. Так он и бродил, как злой дух, вверх и вниз по дому, провожаемый враждебными взглядами рабочих, мысленно посылавших ему проклятия.

Он тихо вошел в гостиную и, с ненавистью понаблюдав за Оуэном и Истоном, вышел, не проронив ни звука.

Скряга часто вел себя так, но сегодня что-то в его поведении обеспокоило Оуэна. Не зная почему, он был настороже. Молчание Хантера казалось более угрожающим, чем слова.

Глава 10

ХОЛМ

Верт пришел на склад, не теряя времени, нагрузил в тележку все, за чем его послали, и двинулся в обратный путь. По городу везти ее еще ничего, так как дорога ровная и гладкая, вымощенная деревянными брусками. Тележка хоть для него и велика и тяжело нагружена, но толкать ее по такой дороге не очень трудно. Единственное, что ему мешало − ограниченный обзор: тележка нагружена доверху, а ростом он совсем невысок. А тут еще, конечно, эта стремянка... Но все же, проявив немалую осторожность, он благополучно проехал по городу, хотя несколько раз чуть не угодил под электрический трамвай и под автомобиль. Кроме того, он едва не сбил с ног старушку, которая несла большой узел с бельем. Время от времени Берт встречал знакомых мальчишек. С некоторыми из них он когда-то учился в школе. Одни тащили тяжелые корзины с провизией, другие − деревянные лотки с кусками мяса.

Но вот, к его большому огорчению, торцовая мостовая закончилась, причем именно там, где начинался подъем. Перед Бертом оказалась длинная, покрытая щебнем дорога, полого ведущая вверх. Берт не раз поднимался по этой дороге со своей тележкой, и опыт научил его, что лобовая атака этого подъема обречена на неудачу. Подниматься следовало зигзагообразно, пересекая улицу справа налево и слева направо. Принцип тот же, что у парусного судна, идущего против ветра переменными галсами. Сделав шагов пятьдесят, он останавливался отдохнуть и отдышаться. Расстояние, которое ему предстояло пройти, он разбивал на участки, ориентируясь на всевозможные вехи, находившиеся у дороги: например, фонарные столбы. Во время каждой остановки он намечал впереди следующую веху: столб или угол дома, и снова двигался в путь, напрягая все силы, чтобы добраться до цели.

Обычно очередная намеченная им веха оказывалась гораздо дальше, чем он предполагал, − намечая ее, Берт переоценивал свои силы. Каждый раз, когда он полностью выдыхался, не добравшись до вехи, он подкатывал тележку к обочине и останавливался, тяжело дыша, крайне огорченный очередной неудачей.

Во время одной из таких остановок до него вдруг дошло, что он очень уж давно отсутствует: следует поторопиться, не то он получит нагоняй, а между тем он не прошел еще и половины подъема!

Выбрав отдаленный фонарный столб, Берт твердо решил добраться до него без остановок.

К тележке была приделана штанга − толкатель с крестообразной рукояткой на конце. Он крепко сжал эту рукоятку обеими руками, уперся в нее грудью и с трудом стал толкать перед собой тележку.

С каждым шагом она становилась все тяжелей и тяжелей. У бедняги страшно болело все тело, особенно ноги, но он из последних сил упорно двигался вперед. Он ведь твердо решил, что не остановится, пока не дойдет до столба.

Вдруг он почувствовал, что рукоятка нажимает ему на грудь очень больно, и опустил ее пониже. Но от этого стало еще больней, и Берт снова поднял ее на уровень груди, решив не сдаваться. Сердце его бешено колотилось, он задыхался.

Тележка становилась все тяжелей и тяжелей. Через некоторое время у мальчика создалось впечатление, что впереди кто-то невидимый толкает тележку вниз. Это показалось ему забавным, и он чуть было не расхохотался. Но судорожное его веселье тут же вытеснил страх. Берт всерьез испугался, что так и не дойдет до столба. Стиснув зубы, он собрал все силы и сделал еще два или три шага. Тележка остановилась. Несколько секунд он отчаянно пытался сдвинуть ее с места, потом внезапно ноги его подкосились, он чуть не упал, а тележка медленно двинулась вниз под горку. Берт едва успел перехватить ее и повернуть к обочине. Тележка стукнулась о край тротуара и остановилась. Он стоял, вцепившись в нее, бледный, потный, дрожащий, вот-вот готовый потерять сознание. Ноги его тряслись так сильно, что он понял: он упадет, если хоть на минуту не присядет.

Берт осторожно, чтобы не расплескать известку из подвешенного на крючке под тележкой ведра, опустил рукоять и, усевшись на край тротуара, в изнеможении прислонился к колесу.

Внизу у дороги стояла церковь с часами на башне. Часы показывали без пяти десять. Берт решил, что встанет ровно в десять.

Пока он отдыхал, ему многое вспомнилось. Сразу же за церковью начиналось поле и пруды, куда он обычно ходил с приятелями удить рыбу. Если бы не тележка, он бы сбегал туда, может, встретил кого из ребят. Он вспомнил, как ему не терпелось бросить школу и начать работать, с какой тоской он вспоминал теперь школьные времена.

Ему вспомнился тот день, когда мать повела его к мистеру Раштону, чтобы отдать в учение. Это было почти год назад. Как он волновался! Руки так дрожали, что он едва мог расписаться. Волнение и тревога не оставляли их обоих весь день. Придя домой, мать долго плакала, прижимала его к груди, целовала и называла бедным сироткой. Она просила, чтобы он был хорошим мальчиком и как следует учился. И Берт тоже тогда заплакал и сказал, что будет стараться. Он гордился, что сдержал свое слово. В самом деле, он уже может не хуже других окрасить черный ход и лестницу тоже. Оуэн научил его многому, а еще он обещал сделать для него трафареты, чтобы Берт мог практиковаться дома по вечерам. Оуэн славный парень. Берт решил рассказать ему все, что Красс говорил Истону. Подумать только, какой паршивец этот Красс, хочет выжить с работы Оуэна! Вот если бы вытурили самого Красса, а Оуэна сделали десятником, в этом был бы несомненный смысл.

Без одной минуты десять.

С тяжелым сердцем Берт смотрел на часы. Все так же нестерпимо ныли ноги. Он не видел, как перемещаются стрелки часов, но тем не менее они продолжали движение. Вот минутная стрелка коснулась цифры, и он заколебался − может быть, отдохнуть еще хоть пять минут? Но он и так уж отсутствует слишком долго. Минутная стрелка встала вертикально − пора двигаться в путь.

Не успел он подняться, как за его спиной раздался грозный голос:

− Долго ты еще будешь здесь прохлаждаться?

Берт с виноватым видом вскочил и предстал перед мистером Раштоном, который смотрел на мальчика, сурово нахмурясь. Рядом с ним возвышалась громадная фигура Светера, лоснящаяся физиономия которого выражала страдание при виде столь вопиющего примера детской порочности.

− Ты как себя ведешь? − не унимался Раштон. − Как ты посмел тут посиживать, когда рабочие ждут материалов?

Красный от волнения и стыда, мальчик не отвечал.

− И ты уже давно так сидишь, − не унимался Раштон. − Я все время наблюдал за тобой, когда шел вниз по дороге.

Берт попытался объяснить, почему ему пришлось остановиться, но со страху у него пересохло в горле и он не мог произнести ни звука.

− Знаешь, мальчик мой, так ты ничего не добьешься в жизни, − заметил Светер, подняв указательный палец и укоризненно качая головой.

− А ну, пошел, живо! − грубо прикрикнул Раштон. − Ну и дела! Я прямо оторопел! Сидит себе тут. Теряет рабочее время!

Он сказал чистую правду. Раштон не просто злился, он был ошарашен наглостью этого мальчишки. Подумать только, один из тех, кому он платит, бездельничает в рабочее время! Нет, в это трудно поверить.

Мальчик поднял рукоять тележки и снова начал толкать ее в гору. Теперь она показалась ему еще тяжелее, но он все же как-то ухитрялся двигаться вверх. Он все время оглядывался на Раштона и Светера, которые вскоре повернули и скрылись из виду. Тогда он снова откатил к обочине тележку, чтобы немного отдышаться. Он больше не мог идти без остановок, даже если бы за ним до сих пор наблюдали. На этот раз он отдыхал не больше полминуты: испугался, что Раштон и Светер подглядывают за ним из-за поворота.

Он отказался от передышек возле фонарей и останавливался примерно на одну минуту через одинаковые промежутки времени. Так ему наконец удалось добраться до вершины холма. У него вырвался вздох облегчения, и он поздравил себя с окончанием пути. Можно считать, он у цели.

Когда Берт подходил к воротам, из дома вышел Хантер, сел на велосипед и уехал. Берт подкатил тележку к передней двери и начал разгрузку. Тут он заметил Филпота, осторожно перегнувшегося через перила, и позвал его:

− Джо, вы не поможете мне поднять ведро с известкой?

− Конечно, охотно, сынок, − ответил Филпот, быстро сбегая вниз.

Когда они несли ведро вверх, Филпот подмигнул Берту и шепнул:

− Ты там не встретил Понтия Пилата?

− Когда я подходил к дому, он укатил на велосипеде.

− Да ну? Отлично! Зла ему я не желаю, − горячо добавил Филпот, − но все же было бы хорошо, если бы он угодил под автомобиль.

С этим пожеланием Берт вполне согласился. Столь же добрые чувства выразили и остальные, как только услыхали, что Скряга убрался.

Было около четырех, когда Берт начал нагружать на свою тележку жалюзи, которые привезли несколько дней назад.

− Интересно, кто будет им все это красить? − спросил Филпот Ньюмена.

− Может, они отсюда снимут парочку рабочих?

− Не думаю. У нас и так не хватает людей. Скорей наймут еще новых. С этими жалюзи чертовски много возни: по-моему, их придется красить в три слоя, а то и в четыре.

− Я тоже так считаю, − согласился Ньюмен и с грустной усмешкой добавил: − Не так уж трудно будет подыскать двух рабочих.

− Ты прав, приятель. Безработных, для которых поработать хоть неделю − большая удача, сейчас хоть пруд пруди.

− Что верно, то верно, − продолжал Ньюмен после паузы-Только наша фирма обычно отдает жалюзи старому Латему, он по этой части мастер. Может, и на этот раз ему достанется вся работа.

− Очень даже может быть, − сказал Филпот. − Тем более, он и возьмет дешевле, чем наши ребята, а для фирмы это главное.

Насколько верны были их предположения, выяснится позже.

Вскоре после ухода Берта стало так темно, что пришлось зажечь свечи, и Филпот заметил, что, хотя он терпеть не может работать при свечах, он все же всегда радуется, когда приходит время зажигать их, ибо это означает, что близится конец рабочего дня.

Без пяти пять, когда они уже складывали свои инструменты, неожиданно появился Нимрод. Он пришел в надежде изловить кого-нибудь, кто закончил работу раньше времени. Благородная затея эта провалилась, и несколько минут он в полном одиночестве простоял в гостиной. Это была просторная, высокая комната с огромными полукруглыми эркерными окнами. Потолок был окаймлен широким карнизом. Сейчас, в полутьме, гостиная казалась еще больше, чем была на самом деле. Немного постояв да поразмыслив, Хантер отправился на кухню, где рабочие уже собирались домой. Когда он вошел, Оуэн снимал куртку и фартук.

Хантер бросил ему со злостью:

− По дороге домой зайдешь в контору.

Оуэну показалось, что у него остановилось сердце. Он сразу вспомнил все придирки Хантера и то, что рассказал ему сегодня утром Истон. Он стоял спокойно, с фартуком в руках, и глядел на десятника.

− А зачем? − проговорил он наконец. − Что случилось?

− Там узнаешь, − ответил Хантер и вышел.

С его уходом наступила зловещая тишина. Никто уже не собирался домой. Все были ошеломлены и смотрели молча друг на друга и на Оуэна. Вышвырнуть вот таким образом человека, когда работа сделана меньше чем наполовину, вышвырнуть без всякой видимой причины, да к тому же в понедельник. Неслыханно. Это возмутило всех. Харлоу и Филпот негодовали больше остальных.

− Если уж на то пошло, − кричал Харлоу, − у них нет никакого права так делать, черт бы их побрал! Увольнять нас можно, только предупредив за час.

− Еще бы! − воскликнул Филпот, вращая выпученными глазами. − Вот тебе мой совет, Фрэнк, запиши в свой наряд, что ты работал до шести часов, и возьми у них все, что тебе причитается.

Да и остальные возмущенно гомонили. Негодовали все, кроме Красса и Слайма. Их и не было на кухне: они складывали свои инструменты в каморке. Вот и вышло так, что они не сказали ни слова и только обменялись многозначительными взглядами.

Но Оуэн уже овладел собой. Он собрал инструменты и положил их вместе с фартуком и рабочей блузой в сумку, думая сегодня же унести домой. Однако поразмыслив немного, решил не делать этого. В конце концов, еще неизвестно, уволят его или нет. Может быть, его просто хотят поставить на другую работу.

Все вместе рабочие спустились с холма, кто по мостовой, кто по тротуару, и в городе каждый пошел уже своей дорогой. Красс, Сокинз, Банди и Филпот отправились выпить к «Крикетистам». Ньюмен шел один. Слайм присоединился к Истону, который обещал в этот вечер показать ему комнату, а Оуэн направился в контору.

Глава 11

ГОЛОВА И РУКИ

Помещение фирмы «Раштон и К^0» находилось на одной из главных улиц Магсборо. Дом, в котором размещалась контора фирмы с огромными зеркальными витринами, выходил на две улицы. В торговом зале были выставлены портьеры, багет, лепные украшения для потолка, наборы кистей, банки эмали, лака и тому подобное.

Сама контора помещалась за торговым залом и отделялась от него перегородкой из непрозрачного стекла. Контора имела два входа: один из торгового зала, другой со стороны переулка, возле заднего входа − большое окно и в нижней части этого окна черными буквами на белом фоне − надпись «Раштон и К°».

Оуэн не сразу решился войти, он немного постоял перед окном. Из окна лился яркий свет. Затем Оуэн постучал. Дверь открыл сам Хантер.

Раштон, сидя за своим бюро, курил сигару и читал одно из лежавших перед ним писем. За спиной у него висела большая фотография без рамки: интерьер какого-то здания. В другом конце комнаты за конторкой, вернее, за столом, сидела молодая женщина и записывала что-то в большую бухгалтерскую книгу. Тут же стояла пишущая машинка.

Когда Оуэн вошел, Раштон мельком на него взглянул и продолжал читать.

− Подожди минутку, − сказал Хантер Оуэну. Пошептавшись о чем-то с Раштоном, подрядчик надел шляпу и вышел в торговый зал через дверь в перегородке.

Оуэн ждал, а Раштон все молчал. Интересно, почему ушел Хантер? − думал он. Его так и подмывало открыть дверь и позвать Хантера. Он знал одно: предстоит объяснение. Уволить его безо всякой на то причины им не удастся.

Дочитав письмо, Раштон поднял глаза и, откинувшись на спинку кресла, выпустил облачко дыма. Он заговорил снисходительно-вежливым тоном, словно обращался к ребенку:

− Вы ведь вроде как художник, да?

Оуэн так удивился, что не знал, что сказать.

− Ну, всякие там отделочные работы, − продолжал Раштон, − наподобие тех образцов, что висят у нас здесь, это по вашей части?

Он заметил, что Оуэн смущен, и это ему польстило. Раштон подумал, что этот рабочий в полном замешательстве оттого, что к нему обращается такая важная особа.

Мистеру Раштону было лет тридцать пять. Глаза серые, волосы и усы светлые, лицо бледноватое. Роста он был высокого − около пяти футов десяти дюймов − и несколько неповоротлив. Фигура не то чтобы тучная, но полная. Однако мистер Раштон был в хорошей форме. Он производил впечатление человека ухоженного, холеного. Его серый спортивный костюм из дорогого материала − пиджак с поясом и брюки гольф − был отлично, по фигуре, сшит. Он носил темно-коричневые ботинки и шерстяные гольфы.

Раштон был из тех людей, которые относятся к собственной персоне в высшей степени серьезно. Держался он напыщенно и самодовольно. Все это, если вспомнить, кем он был и какое положение занимал, позабавило бы любого наблюдателя, обладающего чувством юмора.

− Да, − сказал наконец Оуэн. − Я немного знаком с этим видом работ. Хотя, конечно, не сделаю ее так хорошо и быстро, как специалисты.

− Да что вы. По-моему, вы с такой работой отлично справитесь. Надо отделать гостиную в «Пещере». Со мной сегодня говорил мистер Светер. Наверное, когда он был в Париже, он видел какую-то комнату такого рода, и она произвела на него впечатление. Обоев нет. Окрашенные стены и потолок отделаны панелями с орнаментом, расписанными кистью. Вот фотографии. Орнамент вроде бы на японский манер.

И с этими словами он протянул Оуэну фотографии комнаты, стены и потолок которой были расписаны мавританским узором.

− Вначале мистер Светер хотел поручить эту работу лондонской фирме, но передумал − слишком дорого пришлось бы платить. Если вы сумеете выполнить эту работу, я уговорю поручить ее вам. Но только не запрашивайте слишком много, иначе все дело прогорит. Он просто велит оклеить комнату обоями, как все другие.

Это была ложь; Раштон говорил так на случай, если Оуэн попросит за эту работу добавочную плату. В действительности же Светер собирался непременно отделать эту комнату орнаментом и собирался дать заказ какой-нибудь лондонской фирме. Он весьма неохотно ознакомился со сметой Раштона, сомневаясь, что они справятся с этим заказом.

Оуэн внимательно рассматривал фотографию.

− Можете вы сделать нечто подобное в этой комнате?

− Думаю, что смогу. − ответил Оуэн.

− Знаете, будет нехорошо, если вы возьметесь и не сумеете довести работу до конца. Говорите сразу: справитесь вы с этим или нет?

Раштон был уверен, что Оуэн сделает все как надо, и очень хотел, чтобы тот взялся за работу, но скрывал это от Оуэна. Он делал вид, что ему безразлично, возьмется Оуэн за эту работу или воздержится. Он желал представить дело так, будто оказывает Оуэну большую услугу, любезно предоставляя ему такую славную работенку.

− Я сделаю эскиз, − ответил Оуэн, − наброски красками. Если он вам понравится, я перенесу рисунок на потолок и стены. В ближайшее время я дам вам знать, сколько времени потребуется на эту работу.

Пока Раштон обдумывал его слова, Оуэн стоя изучал фотографию. Чем дальше, тем больше ему хотелось сделать эту работу.

Раштон с сомнением покачал головой.

− Хорошо я буду выглядеть, если дам вам слишком много времени на наброски, а мистер Светер не одобрит потом ваш эскиз.

− Тогда сделаем так: я буду делать наброски дома по вечерам, в свое свободное время. Если они понравятся Светеру, вы мне оплатите затраченное на них время. Если же они не подойдут, я не получу ничего.

Раштон расплылся в улыбке.

− Отлично. Договорились, − сказал он с деланным добродушием. − И побольше просветов. Как я уже вам говорил, Светер не хочет тратить на это дело слишком много денег. Если это будет очень дорого, он откажется от заказа вообще.

Раштон хорошо знал Оуэна и был уверен, что тот не пожалеет ни времени, ни сил, чтобы сделать работу как можно лучше. Он знал, что, если этот человек возьмется расписывать комнату, он не станет работать кое-как, лишь бы поскорее отделаться. Единственное, чего добивался Раштон, − внушить Оуэну, что тот не должен тратить на свою работу слишком много времени. Раштон хотел присвоить себе все выгоды, которые можно будет извлечь из этого заказа. Раштон был, как говорится, продувная бестия, и характер у него − самый подходящий для джентльмена, который стремится преуспеть в жизни. Иными словами, он вел себя как свинья − агрессивно и эгоистично.

Никто не вправе осуждать его за это, ибо при существующей системе человек не может не быть в какой-то мере эгоистом. Мы должны быть эгоистичными: этого от нас требует Система. Мы должны быть эгоистами, в противном случае мы будем голодать, ходить в лохмотьях и в конце концов подохнем в канаве. Чем эгоистичней человек, тем больших успехов он добивается в жизни. В борьбе за существование выживают только эгоисты и ловкачи, остальных свирепо растаптывают. В нашей жизни никого нельзя осуждать за эгоизм, это вопрос самосохранения − или ты бьешь, или тебя колотят. Виновата Система. А чего заслуживают те, кто стремится утвердить эту Систему на веки вечные, это уже другой вопрос.

− Так когда же будут готовы наброски? − не унимался Раштон. − Сегодня вечером вы не сделаете их?

− Боюсь, не сделаю, − ответил Оуэн. Этот глупый вопрос его рассмешил, но он сдержался. − Мне надо немного подумать.

− Так когда они будут готовы? Сегодня понедельник. В среду утром?

Оуэн замялся.

− Мы не хотим, чтобы он долго ждал. Иначе он вообще передумает.

− Ну, тогда утром в пятницу, − ответил Оуэн, решив, что, если понадобится, он будет сидеть ночами.

Раштон покачал головой.

− А раньше никак нельзя? Боюсь, если мы будем так тянуть, то потеряем эту работу.

− В свободное время я не управлюсь быстрее, − покраснев, ответил Оуэн − Может быть, сделаем так. Завтра я поработаю дома, а получу за этот день свою обычную плату. В среду выйду на работу как всегда, а в четверг утром вручу вам наброски.

− Очень хорошо, − поспешно согласился Раштон. − Но все-таки не кладите краску слишком густо, а то работа эта получится такая дорогая, что он от нее откажется. Спокойной ночи.

− Полагаю, я могу взять эту фотографию домой?

− Да, разумеется, − сказал Раштон, снова принимаясь за чтение писем.

Давно уже уснули и жена, и сын, а Оуэн все работал в гостиной, выискивая в старых номерах журнала «Декоратор» и в специальных книгах иллюстрации мавританских орнаментов и делая черновые наброски карандашом.

Он еще не принимался за эскиз: сначала надо было все обдумать. Он набросал общий план и, когда наконец лег, долго не мог уснуть. Ему представлялось, что он в гостиной «Пещеры». Прежде всего необходимо снять цветок − уродливую лепнину в центре, − изгибы которого забиты старой известкой. С карнизом все благополучно, к счастью, он был очень простым, с глубокими бороздками, без лишних украшений. Затем, когда стены и потолок будут как следует обработаны, можно приступить к окраске. Стены разделим на панели и арки и покроем узором и лепкой. Створки дверей отделаем так же. Дверные и оконные проемы раскрасим цветным орнаментом с золотом, чтобы гармонировали с отделкой комнаты в целом. Своды карнизов − тускло-желтые с ярким цветным орнаментом, их не следует покрывать золотом из-за особенностей освещения, но некоторые небольшие украшения на карнизах можно сделать золотыми. Потолок − одна большая панель, расписанная яркими красками и золотом и окаймленная широким бордюром. От центральной панели эту полосу или бордюр будет отделять узкая полоска, а еще одну − немного пошире − сделать с внешней стороны широкой полосы, там, где потолок соединяется с карнизом. Обе эти каемки и широкую полосу можно будет покрыть цветным и золотым орнаментом. Золотую краску надо использовать с особой осторожностью: обильная позолота выглядит кричащей, безвкусной. Кроме того, она просто не видна на плоских панелях, где плохо отражается свет. Оуэн мысленно следил за работой − и видел, как она продвигается шаг за шагом к завершению. И вот большая комната «Пещеры» преобразилась и засверкала. В самом разгаре этих приятных мечтаний его охватил страх; что, если работа вдруг сорвется?

Вопрос о денежной выгоде ни разу не пришел ему на ум. Оуэну просто хотелось работать, и он настолько был поглощен размышлениями, как все сделать получше, что для мыслей о деньгах не оставалось места в голове.

Итак, вопрос о вознаграждении не занимал Оуэна. Зато этот вопрос, как всегда, волновал мистера Раштона. Когда дело касалось работы, мистер Раштон думал только об одном − какой барыш можно из нее извлечь. Ну точно как в известной поговорке: «Рабочий работает руками, хозяин − головой».

Глава 12

СДАЕТСЯ КОМНАТА

Вспомним, что когда рабочие расстались, все разошлись каждый в свою сторону. Оуэн направился в контору поговорить с Раштоном, а Истон и Слайм пошли вместе.

Истон выбрал подходящую минутку днем и сказал Слайму, что собирается сдать комнату. Слайм сказал, что поглядит его комнату, хотя вообще-то уже подыскал себе другое помещение. Истон предложил ему пойти сегодня же. При этом он заметил, что, если Слайму у них не понравится, ничего страшного ведь не случится.

Рут как смогла обставила комнату. Кое-что взяла в кредит в магазине подержанной мебели. Истон удивлялся, как она ухитрилась все это сделать, но факт остается фактом − комната была меблирована.

− А вот и наш дом, − сказал Истон.

Они прошли через калитку, несмазанные петли которой громко взвизгнули, затем калитка со стуком захлопнулась.

Рут укладывала спать ребенка. Когда они вошли, она поспешно застегнула платье.

− Я привел джентльмена, который хочет с тобой поговорить, − сказал Истон.

Хотя Рут и знала, что он подыскивает постояльца, она не ожидала, что он приведет его так внезапно и так скоро. Мог бы предупредить ее заранее. Сегодня понедельник. Она ни разу не присела за весь день и понимала, что выглядит не лучшим образом. Ее длинные каштановые волосы были собраны на затылке в небрежный узел. Она покраснела от смущения, когда молодой человек посмотрел на нее.

Истон представил Слайма, тот пожал ей руку, затем Рут предложила ему и Истону поглядеть комнату. Истон взял лампу, и, пока они ходили, она поспешно привела в порядок свои волосы и платье.

Когда они спустились вниз, Слайм сказал, что комната ему подходит. А каковы условия?

Собирается ли он платить только за помещение? Или предпочитает пансион?

Слайм ответил, что последнее его устраивает больше. В таком случае, двенадцать шиллингов в неделю, разумеется, со стиркой и штопкой одежды, цена, по ее мнению, недорогая.

Слайм согласился, тем более что это, как сказала Рут, действительно была обычная плата. Он займет комнату, но переехать сюда до субботы он не сможет. Порешили на том, что вещи он принесет в субботу вечером.

Когда он ушел, Рут и Истон некоторое время не могли произнести ни слова. С тех пор как им пришла в голову мысль сдать эту комнату, они только и думали, как осуществить ее. Теперь же, когда все было сделано, они почувствовали разочарование и горечь, будто на них внезапно обрушилась непоправимая беда. В эту минуту они забыли обо всех темных сторонах своей жизни. Тяжелые времена и лишения остались далеко позади и казались сущим пустяком в сравнении с тем, что в скором будущем посторонний человек поселится с ними под одной крышей. Особенно это угнетало Рут. Ей казалось, что счастье последнего года внезапно кончилось. Она вся сжалась, представив себе, как в недалеком будущем этот чужой человек заслонит собой для них все на свете и будет вмешиваться в их домашнюю жизнь. Они, конечно, знали это и раньше, но все представлялось совсем не таким неприятным, пока жилец не появился в доме. Истон даже почувствовал какую-то неприязнь к Слайму, словно тот вынудил их сдать ему комнату вопреки их желанию.

«Черт бы его побрал! − думал Истон. − Лучше бы я его сюда не приводил».

Он увидел, что и Рут расстроена.

− Ну? − сказал он наконец. − Что ты о нем думаешь?

− По-моему, он нам подойдет.

− Что до меня, так лучше б век его здесь не видеть, − произнес Истон.

− Вот и я об этом думала, − уныло сказала Рут. − Мне он вовсе не понравился. Как только он появился на пороге, я тотчас почувствовала к нему неприязнь.

− У меня есть одна хорошая идея, как от него завтра отделаться, − после паузы воскликнул Истон. − Я скажу ему, что к нам нежданно-негаданно нагрянули друзья и будут у нас жить.

− Да, − с готовностью подхватила Рут, − предлог всегда придумать можно, не тот, так этот.

Ей показалось, будто у нее гора свалилась с плеч, но она тут же вспомнила о причинах, которые побудили их сдавать комнату, и печально сказала:

− Очень глупо с нашей стороны вести себя таким образом, милый. Мы ведь должны сдать комнату, все равно кому − ему или кому-нибудь другому. Деньги-то нужны.

Истон стоял спиной к камину и мрачно смотрел на нее.

− Да, ты, наверно, права, − сказал он наконец. − Если совсем станет невмоготу, откажемся от дома и снимем две комнаты или квартирку.

Рут согласилась, хотя ни один из этих вариантов не устраивал ее. Это возникшее в их жизни неудобство имело и хорошую сторону − их любовь внезапно вспыхнула с новой силой. С острым сожалением вспоминала она, что не всегда наслаждались счастьем полного уединения, которому через неделю предстояло кончиться. Лишь теперь они по достоинству оценили настоящее, которое уже окутал для них флер очарования, словно то было воспоминание о прошлом.

Глава 13

КАТОРГА И СМЕРТЬ

Во вторник, на следующий день после разговора с Раштоном, Оуэн остался дома, чтобы работать над эскизом. Он не успел закончить его, но работа так далеко продвинулась вперед, что он рассчитывал завершить ее в среду к вечеру. Он появился в «Пещере» только после завтрака в среду. Из-за столь длительного его отсутствия рабочие решили, что он уволен. Этому мнению способствовало то обстоятельство, что Хантер прислал нового рабочего. Сам Хантер появился приблизительно в четверть восьмого и чуть было не поймал Филпота на месте преступления − когда тот курил.

Во время завтрака Филпот спросил о Хантере Красса:

− Как по-твоему, какое у него настроение, Боб? − Кроток, как голубь, − ответил Красс.

− И собой доволен, − добавил Харлоу.

− По-моему, да, − заметил Ньюмен. − Он даже сказал мне сегодня «Доброе утро»!

− И мне тоже! − воскликнул Истон. − Зашел в гостиную и так приветливо говорит: «А, так ты уже здесь, Истон». А я отвечаю: «Да, сэр». − «Ладно, говорит, не лезь из кожи, не слишком старайся. Мы не много получим за эту работу. Не трать попусту время. И так сойдет!»

− Он, кажется, и вправду чем-то очень доволен, − сказал Харлоу. − Наверно, получил новый заказ, это всегда его веселит.

− По-моему, ничто его не радует так, как эпидемии, − заметил Филпот. − Оспа, грипп, холера или что-нибудь еще в этом роде.

− Да, помните, какой он веселенький был, когда прошлым летом разразилась скарлатина? − сказал Харлоу.

− Ага, − хмыкнув, подтвердил Красс. − Помню, у нас было шесть детских похорон за одну неделю. Старый Скряга веселился, как Петрушка на ярмарке, потому что летом-то хоронят не так часто. Гробовщики снимают урожай зимой.

− Но этой зимой похорон было немного, − сказал Харлоу.

− Меньше, чем обычно, − признал Красс, − но все же мы не можем обижаться: с начала октября − считай, каждую неделю. Это, знаешь, не так уж плохо.

Заказы на организацию похорон, получаемые фирмой «Раштон и К°», представляли особый интерес для Красса. Он красил и полировал гробы, помогал доставлять их заказчику, класть покойника в гроб и нести его во время траурной процессии. За эту работу платили больше, чем за малярную.

− Но, по-моему, дело не в похоронах, − добавил Красс после паузы. − Если хотите знать мое мнение, он радуется, что Оуэн не мозолит ему больше глаза.

− Может быть, так оно и есть, − сказал Харлоу. − Но это все равно несправедливо: выбросить человека на улицу только потому, что он кому-то не пришелся по нраву.

− Стыд и срам! − воскликнул Филпот. − Оуэн-отличный малый. Всегда на помощь придет. И в работе знает толк, хотя иной раз, по правде говоря, и несет ахинею, когда начинает разглагольствовать о социализме.

− Скряга ничего не сказал об Оуэне сегодня утром? − спросил Истон.

− Нет, − ответил Красс и добавил: − Оуэн напрасно думает, будто это я накапал на него. Он так странно глянул на меня в тот вечер, когда Нимрод ушел. Зря он это, я ведь такой человек − если не могу помочь, то уж и зла, во всяком случае, не сделаю!

При этих словах Красса кое-кто украдкой обменялся многозначительными взглядами, а Харлоу усмехнулся, но все промолчали.

Филпот, заметив, что новенький не пьет чаю, обратил на это внимание Берта, и тот наполнил чашку Оуэна и протянул ее новому рабочему.

Догадки о причине хорошего настроения Хантера были ошибочны. Как известно читателю, Оуэн не был уволен и никто не умер. Причина же заключалась в том, что Хантеру без всякого труда удалось нанять нового рабочего по той же урезанной ставке, какую получал Ньюмен. Безработных было множество. До сих пор в Магс-боро квалифицированным рабочим платили семь пенсов в час. Читатель помнит, вероятно, что Ньюмен согласился на шесть с половиной пенсов. Правда, никто из рабочих не знал, что Ньюмен получает меньше. Он никому не сказал об этом, не зная, сколько платят каждому. Человек, которого Хантер нанял в то утро, тоже решил не разглашать, какую плату он получает, пока не выяснит, сколько платят остальным.

Около половины девятого пришел Оуэн. Его засыпали вопросами о том, что произошло в конторе. Красс прислушивался к рассказу Оуэна с плохо скрытой досадой, но большинство искренне радовались.

− Это надо же так разговаривать с людьми! − сказал Харлоу, вспомнив, каким тоном Хантер велел Оуэну зайти в контору.

− Если бы у старого Скряги было четыре ноги, из него бы вышла неплохая свинья, − печально сказал Филпот, − свинья же, как известно, умеет только хрюкать.

Позже, когда Истон и Оуэн работали вместе, Истон спросил:

− Фрэнк, я говорил тебе, что хочу сдать комнату?

− Да, говорил.

− Ну, так вот, я сдал ее Слайму. Парень он, по-моему, порядочный, как ты считаешь?

− Я думаю, порядочный, − сказал Оуэн с некоторым сомнением. − Ничего плохого я о нем не слыхал.

− Нам бы, конечно, лучше самим занимать весь дом, да это дорого. С работой последнее время стало трудно. Я тут точно высчитал, сколько я получал в среднем за последние двенадцать месяцев. И сколько, ты думаешь, вышло в неделю?

− Бог его знает, − ответил Оуэн. − Сколько же?

− Около восемнадцати шиллингов. Сам понимаешь, надо было что-то придумать, − продолжал Истон. − Я считаю, нам повезло, что попался приличный парень. Слайм − верующий, трезвенник и все такое. Как ты думаешь?

− Пожалуй, − сказал Оуэн, который, хотя и сильно недолюбливал Слайма, очень мало его знал.

Некоторое время они работали молча, потом Оуэн сказал:

− Сейчас тысячи людей стали нищими, они так бедствуют, что по сравнению с ними мы просто богачи и живем в роскоши. Согласен?

− Да, это верно, приятель. Нам все же повезло: получили работу, и даже под крышей, когда многие сидят без дела.

− Вот-вот, − продолжал Оуэн − Мы счастливчики! И хотя живем в нищете, должны быть счастливы, что хоть с голоду не помираем.

Оуэн красил двери, Истон − плинтусы. Работа эта не создавала шума, и поэтому им легко было переговариваться.

− А разве правильно, что мы должны безропотно мириться с тем, что всю жизнь проживем в таких условиях?

− Вообще-то нет, конечно, − ответил Истон, − но я уверен, скоро жизнь станет лучше. Ведь не всегда же были такие тяжелые времена. Ты, наверное, не хуже меня помнишь, несколько лет назад работы было так много, что мы вкалывали по четырнадцать-шестнадцать часов в день. К концу недели я так уставал, что в воскресенье весь день не мог с постели встать.

− А тебе не кажется, что надо сделать так, чтобы мы могли жить по-человечески: не голодать и в то же время не изнурять себя работой до полусмерти?

− Не понимаю, что же мы тут можем сделать? − ответил Истон. − Сейчас, как я слыхал, с работой везде плохо. Мы ведь не можем сами себе предоставить работу, правда?

− Значит, ты думаешь, что все, что происходит в мире − это как ветер или как погода, − совершенно не зависит от нас? И если все идет так плохо, нам ничего не остается, как сидеть сложа руки и ждать, когда же станет лучше?

− Ну, не знаю, что мы можем изменить. Если люди, у которых есть деньги, не захотят их тратить, то такие, как я и ты, не смогут их заставить сделать это, верно?

Оуэн с любопытством взглянул на Истона.

− Тебе, наверное, лет двадцать шесть, − сказал он. − Это значит, что ты проживешь еще лет тридцать. Если бы ты прилично питался, имел одежду получше и тебе не приходилось так тяжело работать, ты бы, наверное, мог прожить и лет пятьдесят-шестьдесят. Ладно, будем считать − тридцать. Неужели тебе хочется еще тридцать лет жить в таких же условиях, как сейчас?

Истон не отвечал.

− Если бы ты совершил тяжкое преступление и через неделю тебя приговорили бы к десяти годам тюрьмы, ты бы, наверное, счел себя глубоко несчастным. Тем не менее ты с радостью принимаешь другой приговор: тридцать лет тяжелого труда и преждевременная смерть.

Истон продолжал красить плинтус.

− Когда не будет работы, − сказал Оуэн, окуная кисть в краску, − когда не будет работы, ты умрешь с голоду или погрязнешь в долгах. Когда, к примеру, как сейчас, работы будет немного, ты сможешь с грехом пополам перебиваться. Когда наступят времена, которые ты называешь «хорошими», ты будешь работать по двенадцать − четырнадцать часов в день, а если уж и вовсе «повезет», то иногда и по ночам. Заработаешь побольше, расплатишься с долгами и снова будешь пользоваться кредитом, когда станешь безработным.

Истон зашпаклевал трещину в плинтусе.

− Существуя таким образом, ты умрешь лет на двадцать раньше отведенного тебе срока, или, если организм у тебя крепкий и ты дотянешь до такого возраста, когда уже не сможешь работать, тебя поместят в некое подобие тюрьмы, где с тобой будут обращаться как с преступником до конца твоих дней.

Замазав трещины, Истон опять принялся красить.

− Если бы предложили принять закон, по которому все рабочие приговаривались бы к смерти − путем удушения, повешения, отравления или безболезненного умерщвления в «камерах смерти», − как только они достигнут пятидесяти лет, ты, конечно, присоединился бы к взрыву протеста, вызванного таким предложением. В то же время ты смиренно терпишь, когда твою жизнь укорачивают: ты постоянно голодаешь, работаешь не по силам, у тебя нет приличной обуви и одежды и ты часто приходишь на работу больной, когда должен бы лежать в постели и лечиться.

Истон ничего не ответил, он знал: все это правда, но он был не лишен той ложной гордости, которая побуждает нас прикидываться, что мы живем гораздо лучше, чем на самом деле. Рут купила ему ношеные ботинки, но когда Харлоу отпустил какое-то замечание по поводу этой обуви, увидев ее впервые, Истон возразил, что они у него уже несколько дет, просто раньше он носил их как выходные. Слушая Оуэна, он сердился. Оуэн заметил это, но продолжал:

− Нам надо стремиться к тому, чтобы изменить существующую систему. Однако ты один из тех, кто поддерживает ее, а тем самым помогает ее сохранить.

− Чем же это я помогаю ее сохранять?

− Тем, что не пытаешься найти выход, тем, что не помогаешь людям, которые хотят улучшить нашу жизнь. Даже если твоя собственная судьба тебе безразлична, ты не имеешь права безразлично относиться к судьбе ребенка, который появился на свет благодаря тебе. Каждый, кто не помогает улучшить жизнь последующих поколений, способствует увековечению нищеты, которая процветает сейчас. Такой человек − враг своим детям. Нельзя быть непричастным: ты или помогаешь, или мешаешь, одно из двух.

Когда Оуэн открыл дверь, чтобы окрасить ее торец, в проходе появился Берт.

− Эй! − крикнул он. − По дороге поднимается Скряга. Он будет здесь через минуту!

Не часто Истон радовался известию о приходе Нимрода, но на этот раз он выслушал слова Берта со вздохом облегчения.

− Послушайте, − шепнул мальчик Оуэну, − если все будет хорошо и вы будете расписывать эту комнату, возьмите меня в помощники!

− Ладно, сынок, − ответил Оуэн, и Берт побежал предупреждать остальных.

Не подозревая, что его заметили, Нимрод прокрался в дом и стал бесшумно шнырять из комнаты в комнату, подглядывать в дверные щели и замочные скважины. Все старательно работали, и это понравилось ему, но, войдя в комнату Ньюмена, Скряга с неудовольствием заметил, что работа здесь продвигается медленно. Дело в том, что в это утро Ньюмен снова увлекся. Он делал все старательно, а не ляпал и мазал, как большинство. В результате он наработал меньше остальных.

− Знаешь, Ньюмен, так не пойдет! − прорычал Нимрод. − Поворачивайся побыстрей, а не то я вышвырну тебя отсюда. На твое место найти другого − плевое дело. Ты в этой комнате с семи утра, давно уж должен был закончить!

Ньюмен буркнул, что уже заканчивает, и Хантер отправился этажом выше, где малооплачиваемый подсобный рабочий Сокинз отделывал мансарду. Харлоу перевели с мансарды на более сложную работу, и теперь Сокинз трудился один. Он трудился не покладая рук и сделал много. Но, окрашивая оконные рамы, он заляпал краской стекла, а когда красил плинтусы, захватил кистью и пол − где на дюйм, где на полдюйма.

Краска была тускло-коричневая, и поверхность вновь окрашенных дверей напоминала вельветовую ткань. Внизу на дверях повисли большие капли − казалось, двери слезами оплакивают упадок декоративного искусства. Но эти слезы не пробудили жалости в груди Скряги, а бурая поверхность дверей не угнетала его. Ничего этого он не замечал. Он видел лишь, что сделано много, и душа его трепетала от радости, когда он думал, что человек, выполнивший всю эту работу, получает всего пять пенсов в час. В то же время не следовало показывать Сокинзу, что он доволен, поэтому Скряга сказал:

− Знаешь, Сокинз, хватит тебе тут торчать. Кончай-ка побыстрей с этой окраской.

− Слушаю, сэр, − ответил Сокинз и, когда Скряга осторожно пошел по ступенькам вниз, вытер пот со лба.

− Куда девался Харлоу? − спросил Скряга у Филпота. − Когда я поднимался наверх, его здесь не было.

− Он внизу, сэр, пошел по нужде, − ответил Джо, подмигивая Хантеру. − Сию секунду будет здесь.

И действительно, в тот же миг на лестнице показался Харлоу.

− Слушай, ты, во время работы мы не допускаем таких вещей, − заревел Хантер. − Для этого хватает времени в обед!

Нимрод спустился вниз в гостиную, которую окрашивали Истон и Оуэн. Он постоял погруженный в раздумье, мысленно сравнивая качество работы этих двоих с тем, что сотворил Сокинз в мансарде. Сам Скряга не был маляром, он был плотником, и качество работы его не беспокоило, окрашено − и ладно, ему все равно.

«Все-таки намного выгоднее, − подумал он, − взять еще несколько низкооплачиваемых, как Сокинз». Занятый этой мыслью, он в скором времени незаметно покинул дом.

Глава 14

ТРОЕ ДЕТЕЙ. ПЛАТА ЗА УМ

Большую часть обеденного перерыва Оуэн в одиночестве провел в гостиной, делая в блокноте наброски карандашом и производя замеры. Вечером после работы он не пошел, как всегда, прямо домой, а завернул в Публичную библиотеку, посмотреть, нет ли там книг по мавританскому декоративному искусству. Хотя библиотека эта была невелика и плохо укомплектована, ему удалось найти несколько иллюстраций, и он сделал с них зарисовки. Он провел в библиотеке часа два. По дороге домой он встретил двух детей − мальчика и девочку − лица которых показались ему знакомыми. Они стояли у витрины кондитерского магазина и изучали выставленные за стеклом изделия. Когда Оуэн поравнялся с ними, дети оглянулись. Это были Чарли и Элси Линден. Подойдя ближе, Оуэн заговорил с ними, и мальчик попросил разрешить их спор.

− Скажите, мистер, что, по-вашему, лучше, − сливочная тянучка за фартинг или подарок в пакете?

− Я бы взял подарок, − ответил Оуэн без колебаний. − Вот! Я же говорила! − торжествуя, воскликнула Элси.

− Ну, а я бы все равно взял тянучку, − упрямо сказал Чарли.

− Вы, похоже, не можете решить, что вам купить? − Да нет, − сказала Элси. − Мы просто думали, что бы мы купили, если бы у нас был фартинг, а на самом деле мы ничего не собираемся покупать, ведь у нас еще и денег нет.

− Понятно, − сказал Оуэн, − зато, кажется, найдется у меня. − И, опустив руку в карман, он достал две монеты по полпенса и дал их детям, которые тут же зашли в магазин и купили тянучку и пакет-подарок, а когда они вышли, Оуэн пошел с ними рядом, поскольку им было по пути.

− Нашел ваш дедушка работу? − спросил он.

− Нет. Он до сих пор ничего не нашел, мистер, − ответил Чарли.

Когда они подошли к двери Оуэна, он пригласил их посмотреть котенка. Фрэнки обрадовался гостям, и, пока они ели домашнее печенье, которым угостила их Нора, он развлекай их, демонстрируя содержимое своего ящика с игрушками и проделки котенка, который несомненно был самой лучшей игрушкой из всех, так как все время показывал разные фокусы: акробатический номер на спинках стульев, подъем по шторам, бег со скольжением по линолеуму, игру в прятки под диваном. Котенок вытворял такие уморительные штуки, что дети подняли невероятный шум, и Норе пришлось вмешаться из опасения, что дети побеспокоят жильцов нижнего этажа.

Впрочем, Элси и Чарли не могли у них оставаться долго, − их мама начала бы беспокоиться. Они пообещали прийти поиграть с Фрэнки как-нибудь еще.

− В следующее воскресенье я, наверно, получу подарок у нас в воскресной школе, − сказала Элси перед уходом.

− А за что? − спросила Нора.

− За то, что я хорошо выучила урок. Задали выучить наизусть всю первую главу от Матфея, и я не сделала ни одной ошибки! Учительница сказала, что даст мне в следующую субботу хорошую книгу.

− Я тоже получил одну книжку полгода назад, правда, Элси? − сказал Чарли.

− Да, − подтвердила Элси и добавила: − Фрэнки, а в вашей воскресной школе дают подарки?

− Я не хожу в воскресную школу.

− И никогда не ходил? − удивился Чарли.

− Нет, − ответил Фрэнки, − папа говорит, что с меня хватит школы по будням.

− Так ты должен прийти в нашу! − убежденно сказал Чарли. − Это совсем не похоже на занятия в простой школе! Летом у нас бывают пикники, подарки и волшебный фонарь. Это, знаешь, совсем неплохо.

Фрэнки вопросительно взглянул на мать.

− Можно, я схожу туда, мам?

− Да, милый, если хочешь.

− Но я не знаю дороги.

− Это совсем недалеко отсюда, − вмешался Чарли. − Когда мы идем туда, мы как раз проходим мимо твоего дома. Если хочешь, я в воскресенье зайду за тобой.

− Это сразу за углом Дьюк-стрит, знаешь, храм Света озаряющего, − спросила Элси. − Начало в три часа.

− Хорошо, − сказала Нора. − Фрэнки будет готов без четверти три. А сейчас быстрее бегите домой. Понравилось вам печенье?

− Да, большое спасибо, − сказала Элси.

− Просто объедение! − добавил Чарли.

− Ваша мама печет печенье?

− Раньше пекла, но сейчас она слишком занята шитьем и разными другими делами, − ответила Элси.

− Значит, у нее не остается времени готовить, − сказала Нора. − Вот что, я вам заверну еще печенья на завтра. Надеюсь, ты донесешь его, Чарли?

− Лучше я сама понесу, − сказала Элси. − Чарли такой растяпа. Он просто растеряет все по пути.

− Сама ты растяпа, − обиделся Чарли. − Ты уронила в грязь четверть фунта масла, за которым тебя посылали!

− Это другое дело, это просто получилось так, а потом это было совсем не масло, а маргарин!

В конце концов дети договорились, что будут нести кулек с печеньем по очереди, причем первой понесет его Элси. Фрэнки проводил их до парадной двери и, когда они вышли на улицу, крикнул:

− Не забудьте, в следующее воскресенье!

− Ладно, − отозвался Чарли. − Не забудем!

* * *

В среду Оуэн не пошел утром на работу, чтобы закончить наброски, которые он обещал приготовить к этому дню.

Когда в девять часов он принес их в контору, как было условлено с Раштоном, тот еще не пришел. Появился он лишь через полчаса. Как большинство людей, занимающихся умственным трудом, он нуждался в гораздо более продолжительном отдыхе, чем те, чей удел − только труд физический.

− А вы, вероятно, принесли свои наброски? − хмуро сказал он, входя в комнату. − Зря вы ждали, вполне могли оставить их здесь и шли бы себе работать.

Он сел за стол и рассеянно глянул на первый набросок. Он был выполнен на бумаге размером двадцать четыре на восемнадцать дюймов. Узор был сделан карандашом, и одна половина раскрашена.

− Это для потолка, − сказал Оуэн. − У меня не было времени раскрасить весь узор.

Раштон с подчеркнутым безразличием отложил рисунок и взял из рук Оуэна другой.

− Это для большой стены. Такой же узор будет и на других стенах, а вот это − для дверей и для панелей под окном.

Раштон не высказал никакого мнения о качестве набросков. Он мельком просматривал их, один за другим, затем, положив последний из них на стол, спросил:

− Сколько времени у вас уйдет на эту работу, если нам ее поручат?

− Около трех недель, то есть примерно сто пятьдесят часов. Это только на отделочные работы. Стены и потолок надо, конечно, сперва побелить, их необходимо покрыть тремя слоями побелки.

Раштон что-то написал на листке.

− Хорошо, − сказал он, подумав, − можете наброски оставить здесь, а я встречусь с мистером Светером, скажу ему, сколько это будет стоить, и, если он согласится, дам вам знать.

Он отложил набросок в сторону с видом занятого человека и стал распечатывать одно из лежащих на столе писем. Этим он давал понять, что аудиенция окончена и что ему желательно, чтобы «рабочая сила» освободила его от своего присутствия. Оуэн понял это, но не уходил, ему надо было условиться насчет одной-двух деталей, которые Раштон должен был учесть, подготовляя смету.

− Мне, конечно, понадобится кое-какая помощь, − сказал он. − Временами мне будет нужен подсобный рабочий и почти все время − мальчик-ученик. Потом, там есть золотой узор, понадобится сусальное золото − примерно листов пятнадцать.

− Вам не кажется, что можно использовать золотую краску?

− Боюсь, что нет.

− Что-нибудь еще? − спросил Раштон, записав все эти пункты.

− Это все, не считая нескольких листов плотной бумаги для трафаретов и рабочих чертежей. Красок, необходимых для декоративной росписи, понадобится немного.

Как только Оуэн ушел, Раштон взял наброски и стал внимательно их изучать.

− Все верно, − пробормотал он. − Это хоть куда пойдет. Если он сумеет на стенах и потолке сделать все так же хорошо, как на бумаге, получится такая комната, какой здесь никто и не видывал.

«Теперь посмотрим, − продолжал он размышлять. − Он сказал − три недели, но ему так хочется сделать эту работу, что, похоже, он несколько сократил срок. Лучше дам ему четыре недели, то есть двести часов. Двести часов по восемь пенсов, сколько это? При этом половину времени он будет работать с маляром, сто часов по шесть с половиной пенсов».

Он подытожил полученные данные.

«За работу − девять фунтов семь шиллингов шесть пенсов. Материалы − пятнадцать листов сусального золота, скажем − фунт, затем плотная бумага и краски − еще, в общей сложности, фунт. Работа мальчика-ученика? Ну, он вообще еще не получает жалованья, так что его можно не считать. Дальше подготовка комнаты. Трехкратная побелка. Хорошо сейчас бы сюда Хантера, тот сказал бы, сколько это будет стоить».

В этот момент, как бы прочитав его мысль, на пороге появился Нимрод и на заданный Раштоном вопрос ответил, что трехкратная побелка стен и потолка будет стоить около трех фунтов пяти шиллингов за работу и материалы. Они тут же высчитали вдвоем, что все расходы − на окраску и художественную отделку − покроет сумма в пятнадцать фунтов.

− Я считаю, мы за это можем запросить у Светера фунтов сорок-пятьдесят, − сказал Раштон. − Это ведь не обычная работа, понимаете? Если бы он ее поручил лондонской фирме, то заплатил бы вдвое дороже, если не больше.

Приняв это решение, Раштон позвонил в магазин Светера по телефону и, узнав, что мистер Светер на месте, скатал набросок в рулон и отправился в контору этого джентльмена.

Рабочие работают руками, а хозяева − головой. Какое страшное бедствие постигло бы человечество, если бы все работники умственного труда объявили забастовку.

Глава 15

ЛЮДИ ВТОРОГО СОРТА

5 то утро Хантер нанял еще трех новых рабочих. Банди и двух подсобных рабочих послали копать траншею под дренаж, плотников снова поставили на дополнительные работы, кроме того, в доме работал теперь водопроводчик. Так что в обеденное время на кухне была изрядная толчея. Красс ждал удобного случая, чтобы козырнуть газетной вырезкой, которую, как помнит читатель, он показывал Истону еще в понедельник утром. Но ожидания его оказались тщетны: неделя уже кончилась, был четверг, а «политических» разговоров никто не заводил. Что до Оуэна, голова его была настолько занята мавританскими орнаментами для гостиной, что он больше ни о чем не мог думать. Остальные же рабочие намеренно избегали темы, часто приводившей к столкновениям. Как правило, Красс и сам не любил подобных дискуссий, но ему очень уж хотелось «прихлопнуть» Оуэна вырезкой из «Мракобеса», и он несколько раз попытался направить разговор по желательному руслу. Пока это ему не удавалось.

Во время обеда − как они его называли − толковали о всякой всячине. Харлоу сообщил, что наверху в одной из спален он обнаружил следы клопов, и разговор пошел об этих паразитах и о домах, где они водятся.

Филпот вспомнил, как он работал в одном доме в Уиндли. Там жили какие-то несчастные в страшной бедности, в грязи. У них не было ни мебели, ни кроватей. Спали они на полу на рваных матрацах и всяком тряпье. Филпот утверждал, что эти матрацы сами собой передвигались по комнатам. В доме было столько блох, что, если положить на пол газетный лист, блохи тут же начинали скакать по бумаге. Как только кто-нибудь входил в этот дом, на него моментально набрасывались эти шустрые насекомые. За те несколько дней, пока там шли работы, Филпот похудел на несколько фунтов, а по вечерам, когда он возвращался домой, прохожие, глядя на его искусанное лицо, принимали его за больного и на всякий случай переходили на другую сторону улицы.

Было рассказано еще несколько подобных историй. Четверо или пятеро человек, надрывая горло, пытались перекричать друг друга. Вначале каждый из них обращался ко всей компании, но, обнаружив через некоторое время, что заглушить остальных невозможно, он выбирал для себя какого-нибудь слушателя и рассказывал свою историю ему. Порой случалось, что человек, которому что-то рассказывали, вспоминал похожий случай из своей жизни и начинал немедленно его излагать, не дожидаясь, пока кончит первый рассказчик, причем каждый так увлекался, что не замечал, что его слушатель в это время тоже что-то рассказывает. Верх всегда одерживал наиболее горластый. Но иногда выигрывал и тот, кто имел слабый голос. Он повторял одну и ту же историю несколько раз подряд, пока хоть кто-нибудь ее не расслышит.

Баррингтон, который мало говорил, и поэтому считался идеальным собеседником, пользовался наибольшей популярностью − ему по очереди рассказали случаи из своей жизни несколько человек. Один рабочий сидел на опрокинутом ведре в дальнем углу комнаты, и по движению его губ было видно, что он тоже что-то рассказывает, хотя не было слышно ни единого его слова.

Когда шум немного утих, Харлоу вспомнил происшествие в семье, так запустившей дом, что хозяин решил их выселить. Отец семейства покончил жизнь самоубийством. В этом доме жили муж, жена и дочь − девушка лет семнадцати, и все они были горькими пьяницами. Особенно мать семейства. Она по нескольку раз в день посылала дочь в пивную на углу. Когда старика не бывало дома, каждый прохожий мог получить либо у матери, либо у дочери то, что ему угодно, за полпинты пива. Но ему, Харлоу, это и в голову не приходило. Обе женщины были такие уродины.

Конец этой истории был встречен недоверчивыми смешками.

− Слышал ты, что Харлоу рассказывает, Боб? − крикнул Истон Крассу.

− Нет. А что?

− Он говорит, что был у него однажды случай кое-чем попользоваться, но он не стал, слишком уж она была уродливой.

− Я бы на его месте просто глаза закрыл, − выкрикнул Сокинз. − Не отказываться же из-за такой чепухи.

− Ну, конечно, − сказал Красс под хохот всех присутствующих, − и я уверен, что этот тоже не упустил свой случай, хотя и прикидывается здесь сейчас этаким невинным младенцем.

− Я всегда подозревал, что Харлоу трепло, каких мало, − заметил Банди, − а теперь мы убедились, что так оно и есть.

Хотя все делали вид, что ему не верят, Харлоу настаивал на своем.

− Морды, что ли, тебе их нужны? − сказал Банди, наливая себе еще чаю.

− Вот именно. Вчера ночью меня интересовало вовсе не лицо моей жены, − заметил Красс и вслед за тем под громкий хохот дал подробный отчет о том, что произошло между ним и женой после того, как они вчера вечером отправились спать.

Этот рассказ напомнил человеку, сидевшему на опрокинутом ведре, очень странный сон, приснившийся ему с месяц назад:

− Мне снилось, что я карабкаюсь на вершину высокой скалы, или что-то в этом роде. Вдруг земля ушла у меня из-под ног, я покатился вниз и уцепился за первый же попавшийся пучок травы. И тут какой-то парень стал лупить меня по голове большущей палкой и требовать, чтобы я выпустил траву. Я проснулся и увидел, что моя старуха во всю глотку орет на меня и тузит кулаками. Оказалось, я тянул ее за волосы!

Пока в комнате продолжалось веселье, вызванное этим рассказом, Красс поднялся с места и направился к стене, где висело на гвозде его пальто. Он достал из кармана кусок картона размером восемь на четыре дюйма. На одной стороне его было что-то напечатано. Вернувшись на свое место, Красс велел всем замолчать и сказал, что сейчас он прочитает страшно интересную штуку − ему дал ее на днях один тип в баре.

Красс не был хорошим чтецом, но этот текст у него шел довольно гладко, потому что он читал его так часто, что выучил чуть ли не наизусть. Он был озаглавлен «Искусство портить воздух» и состоял из нескольких правил и формулировок. Чтение каждого пункта сопровождалось громким хохотом, и, когда Красс дошел до конца, захватанная картонка пошла по рукам − многим хотелось взглянуть на нее собственными глазами. Впрочем, некоторые из рабочих отказывались брать ее в руки и даже предлагали бросить в огонь. Однако Красс, как ни в чем не бывало, снова сунул картонку в карман своего пальто.

Тем временем Банди встал, чтобы налить себе еще чаю. От чашки, из которой он пил, когда-то отлетел кусок, и она вмещала мало жидкости, так что он обычно наполнял ее три-четыре раза.

− Кто-нибудь хочет еще?

Ему протянули несколько чашек и кружек. До этого они стояли на полу, а пол был очень грязный, поэтому, прежде чем опустить их в ведро, Банди, который все утро работал в канаве, вытирал донышки о свои штаны, как раз в том самом месте, где он имел обыкновение вытирать испачканные руки. Он наполнял кружки доверху, и, когда, держа их за верхний край, передавал владельцам, содержимое расплескивалось и текло у него по рукам. Под конец весь пол был залит лужицами чая.

− Вот говорят, господь все сотворил для разумной цели, − заметил Харлоу, возвращаясь к первоначальной теме, − хотелось бы мне знать, какая, черт побери, польза от клопов, блох и прочих тварей.

− Они сотворены для того, чтобы приучить людей к чистоте, − ответил Слайм.

− Занятно, да? − продолжал Харлоу, не обращая на Слайма внимания. − Говорят, что все болезни происходят от мелких-мелких насекомых. Если бы господь не изобрел микробов рака или чахотки, то не было бы ни рака, ни чахотки.

− Это одно из доказательств, что бога не существует, − сказал Оуэн. − Если верить тому, что вселенная и все живое придумано и сотворено богом, то получается, что бог сотворил всех этих болезнетворных микробов специально для того, чтобы мучить собственные творения.

− Ты мне сказки не рассказывай, − оборвал его Красс. − Над нами есть творец, приятель, и тебе следует об этом помнить.

− Если не бог создал мир, то откуда же взялся мир? − подхватил Слайм.

− Я знаю об этом не больше тебя, − ответил Оуэн. − То есть ничего не знаю. Единственная разница между нами в том, что ты считаешь, будто ты что-то знаешь. Ты считаешь, будто тебе известно, что бог сотворил вселенную, и сколько у него ушло на это времени, и почему он ее создал, и как долго она существует, и каков будет конец света. Ты воображаешь также, будто тебе известно, что мы будем жить после смерти, куда мы отправимся и что нас там ожидает. Ты смиренно полагаешь, что знаешь абсолютно все. А на самом деле ты знаешь об этом не больше других, то есть не знаешь ничего.

− Это только ты так считаешь, − возразил ему Слайм.

− Если бы мы учились, − продолжал Оуэн, − нам было бы кое-что известно о вселенной, о законах ее развития. Но мы ничего не знаем о ее происхождении.

− Я тоже так считаю, дружище, − заявил Филпот. − Все это какая-то чертовщина, больше ничего тут не скажешь.

− Я к умникам себя не причисляю, − заявил Слайм, − но душу человеческую спасает истина в сердце, а не в голове. Сердце говорит мне, что мои грехи идут от первородного греха, ничего мне понимать не нужно, я только знаю, что счастье и спокойствие снизошли на меня с тех пор, как я стал христианином.

− Славься, славься, аллилуйя! − закричал Банди, и почти все засмеялись.

− С христианством твоим все ясно, − усмехнулся Оуэн. − У тебя есть основания величать себя христианином, да? Что же касается счастья, которое на тебя снизошло, хотя ты ничего не понимаешь, клянусь честью, я тоже не в силах понять, как ты можешь быть счастливым, если веришь, что миллионы людей страдают в аду, и я не в силах понять также, как тебе не стыдно, что ты счастлив при подобных обстоятельствах.

− Ну, что ж, ты все это узнаешь, приятель, когда придет твой черед умирать, − ответил Слайм с угрозой в голосе. − Тогда ты заговоришь иначе!

− Мне и самому иной раз так кажется, − сказал Харлоу. − Не очень-то справедливо прожить такую распроклятую жизнь в горе и бедности, работать не покладая рук, а потом, черт побери, еще вечно гореть в геенне огненной. По-моему, это брехня.

− А я уверен, − глубокомысленно заметил Филпот, − что смерть − это конец. Крышка! Вот и весь сказ.

− Вот то-то оно и есть, − произнес Истон. − И вся эта религия − просто обман, чтобы деньги выкачивать. Для пасторов это такое же ремесло, как для нас − малярить. Только им не надо работать, и получают они черт знает во сколько больше нас.

− Если хотите знать мое мнение, то у них житуха неплохая, пропади они пропадом, − вставил Банди.

− Это точно, − сказал Харлоу, − селятся они где получше, и одеты − просто загляденье, и ничегошеньки не делают. Только болтают всякую ерунду раза два − три в неделю, а остальное время тратят на то, чтобы вытягивать деньги у глупых старух, которые считают, что этим спасутся от адской жаровни.

− Есть одна поговорка, хоть старая, да меткая, − пробубнил человек, сидевший на опрокинутом ведре. − Священник да трактирщик-плут − твои враги, рабочий люд. Может быть, среди них и есть хорошие люди, но что-то редко они попадаются.

− Если бы я мог достать работенку вроде той, что у архиепископа Кентерберийского, − торжественно заявил Филпот, − я бы бросил эту фирму.

− Я тоже, − сказал Харлоу. − Если бы я стал архиепископом Кентерберийским, я взял бы свое ведро и кисти, подошел бы к конторе и швырнул бы их прямо в окно, а старого Скрягу послал бы ко всем чертям.

− Религия лично меня мало тревожит, − заметил Ньюмен. − А что случится после смерти, я так думаю, торопиться выяснять не стоит, пока мы еще живы и не пробил наш час. Может быть, загробная жизнь есть, а может, и нет, но мне бы с земными делами успеть разобраться. С тех пор как я женился лет пятнадцать назад, я был в церкви раз шесть, не больше, когда крестили моих детей. Старуха иногда туда ходит, и дети, конечно, тоже. Их чему-то там учат в воскресной школе, учат, ну и хорошо, нужно же детей чему-нибудь учить.

С этими словами все согласились; что ни говори, а религия − подходящая штука для обучения детей.

− А я с тех пор, как женился, ни разу не был в церкви, − сказал Харлоу, − а иногда, ей-богу, жалею, что и в тот раз меня туда занесло.

− Не понимаю, какая, черт возьми, разница, во что верит человек, − сказал Филпот, − если он никому не делает зла. Встретишь какого-нибудь несчастного, который скатился на самое дно, помоги ему. Если денег нет, скажи ему хоть доброе слово. Если человек работает, заботится о своем доме и своих детях и при случае не прочь оказать услугу друзьям, я считаю, что у него есть столько же шансов попасть на небо, как и у любого из этих святош, и уж не важно, ходит этот человек в церковь или нет.

Это утверждение было единодушно одобрено всеми, кроме Слайма, который сказал, что Филпот убедится в своей ошибке после смерти, когда должен будет предстать перед судом всевышнего.

− И в свой последний час, когда ты увидишь, как луна обагряется кровью, ты будешь слезно молить, чтобы горы и скалы обрушились на тебя и спрятали тебя от гнева господня!

Все засмеялись.

− Я сам баптист, − заговорил человек, сидящий на опрокинутом ведре. Его звали Дик Уонтли, и физиономия у него была на редкость некрасивая. Он напоминал какого-то дракона или химеру.

Почти все рабочие закурили трубки, но некоторые предпочитали жевать табак. Когда они курили или жевали табак, то сплевывали в огонь или на пол. Уонтли был из тех, кто предпочитал жевать табак, и он так заплевал пол, что теперь, казалось, был отгорожен от остальных полукружием темно-коричневых плевков.

− Я сам баптист! − кричал он из-за этого полукружья. − И все вы знаете, что это такое.

Это признание вызвало новый взрыв веселья, потому что, конечно, все знали, что такое баптист.

− Если на небе полно таких мерзавцев, как Хантер, − заключил Истон, − я думаю, что мне лучше подыскать себе другое место.

− Ну, если старый Скряга попадет на небо, − сказал Филпот, − он там долго не продержится. Думаю, его вытурят оттуда через неделю, потому что он начнет выковыривать драгоценные камни из венцов других святых.

− Ну, а если его не возьмут на небо, то уж просто не знаю, что с ним и будет, − сказал Харлоу с притворным огорчением, − ведь я не верю, что ему позволят идти в ад.

− Это почему же? − удивился Банди. − Я бы сказал, что пекло − самое подходящее место для такого ублюдка.

− Так было в прежние времена, а теперь они там все изменили. У них в преисподней была революция. Сатану свергли, в президенты выбрали попа и начали гасить огонь.

− Судя по слухам, − продолжал Харлоу, когда смех затих, − пекло теперь − чертовски приятное место для житья. Там есть подземка и трамвай, а на углу каждой улицы кабачок, где можно купить мороженое, лимонад, четырехпенсовый эль или американские прохладительные напитки. И за шесть пенсов тебе разрешат посидеть два часа в холодильнике.

Хотя они смеялись и шутили, говоря на эту тему, не следует думать, что они на самом деле сомневались в истинности христианской религии, − хоть они и были воспитаны родителями − христианами, и получили «образование» в христианских школах, никто из них не разбирался в христианской религии настолько хорошо, чтобы по-настоящему веровать или не веровать. Самозванцы, получившие жизненные удобства, прикинувшись учениками и последователями Сына плотника из Назарета, слишком хитры, чтобы поощрять у обывателей стремление хоть в какой-то мере понять этот сложный вопрос. Они не хотят, чтобы люди что-нибудь знали или понимали. Они хотят, чтобы у людей была вера, чтобы верили они бессознательно, без понимания, вопреки очевидности. Долгие годы Харлоу и его приятелей «обучали христианской религии» в начальной школе, в воскресной школе, потом в церкви, а теперь они практически ничего не знали о ней. Но все равно они считали себя христианами. Они верили, что Библия − это слово господне, хотя и не знали, откуда она появилась, как давно существует, кто ее написал, кто перевел и сколько есть различных версий этой книги. Большинство из них были совершенно незнакомы с содержанием Библии. Но все равно они верили в нее.

− Кроме шуток, − сказал Филпот, − я не могу поверить, что существует такое местечко, как ад. Может, и существуют какие-то наказания, но я не верю, чтобы там был настоящий огонь.

− Никто не верит, у кого есть хоть капля здравого смысла, − презрительно процедил Харлоу.

− Я думаю, что мир, в котором мы живем, это и есть ад, − сказал Красс, оглядываясь по сторонам. Это высказывание, как эхо, подхватили остальные, только Слайм молчал, а Оуэн смеялся.

− Над чем это ты смеешься, черт побери? − спросил Красс с возмущением.

− Я смеюсь, потому что ты сказал, что мир этот − ад.

− Ад он и есть, − заметил Истон. − Хуже, чем здесь, нигде не может быть.

− Верно, верно, − повторил человек, огражденный плевками.

− Мне вот что смешно, − сказал Оуэн. − Дела у нас так плохи, что вы считаете, будто земля − это и есть ад, и в то же время вы консерваторы! Вы желаете сохранить существующую систему, которая превратила нашу жизнь в ад!

− По-моему, когда здесь Оуэн, нам уж не пообедать без политики, − проворчал Банди. − Осточертело мне это все!

− Не придирайся, − сказал Филпот. − Он в последние дни такой тихий стал.

− Но сегодня нам без этих разговоров не обойтись, − обреченно сказал Харлоу. − Я сразу понял: к этому идет.

− Я в эти игры не играю, − возразил Банди. − Хватит с меня! − С этими словами он допил остатки чая, закрыл пустую обеденную корзинку и, поставив ее на каминную полку, направился к дверям.

− А вы продолжайте, − сказал он, выходя.

Все засмеялись.

Красс, помня о газетной вырезке из «Мракобеса», которая лежала у него в кармане, втайне радовался, что разговор принял такое направление. Он резко сказал Оуэну:

− На днях, когда мы рассуждали о причинах бедности, ты всем возражал. Все, мол, ошибаетесь! Но сам-то ты не можешь нам сказать, в чем причина бедности, верно?

− Думаю, что могу.

− Ты, конечно, уверен, − усмехнулся Красс, − что твое мнение самое правильное, а все остальные не правы.

− Да, − ответил Оуэн.

Послышался недовольный ропот; никому не понравилась такая категоричность, − но Оуэн тем не менее продолжал:

− Конечно, я считаю, что мое мнение верное, а все другие мнения, отличающиеся от моего, ошибочны. Если бы я не считал, что эти мнения ошибочны, я бы с ними соглашался. Если бы я считал ошибочным свое собственное мнение, я не отстаивал бы его.

− Но стоит ли об этом спорить каждый день? − сказал Красс. − У тебя свое мнение, у меня − свое, так пусть каждый и останется при своем собственном мнении.

Это высказывание было встречено одобрительным гулом, но Оуэн возразил:

− Мы не можем оба быть правы. Предположим, твое мнение верно, а мое нет, как же я узнаю правду, если мы никогда не будем высказываться?

− Ну, скажи, в чем же причина бедности? − спросил Истон.

− Существующая система, конкуренция, капитализм.

− Складно рассуждаешь, − гаркнул Красс, который не понимал значения этих слов, − а ты скажи все это на человеческом языке.

− Хорошо. Представим для краткости, − ответил Оуэн, − что какие-то люди живут в доме...

− Ну, ну, − посмеивался Красс.

− И предположим, что они постоянно болеют и что их дом построен кое-как. Стены пропускают влагу, крыша дырявая, водосточные трубы прогнили, двери и окна все в щелях, комнаты маленькие и неудобные, и в них постоянно гуляют сквозняки. Если бы вас попросили одним словом определить причину болезней этих людей, вы бы сказали: причина − этот дом. И ремонтные работы на скорую руку не сделают этот дом пригодным для жилья. Единственное, что можно сделать, − снести его до основания, и затем построить новый. Ну, так вот, все мы живем в доме, называемом Властью Денежного мешка, а в результате многие из нас страдают от болезни, которая называется бедностью. В современной системе столько пороков, что подновлять ее бессмысленно. В ней все несправедливо и плохо. Единственное, что с ней можно сделать, − это полностью уничтожить ее и построить совершенно новую систему. Надо искать выход из положения.

− Мне кажется, ты именно этим и занимаешься, − ехидно заметил Харлоу. − Пытаешься найти выход из положения, а ответа Истону так и не даешь.

− Да! − со злостью крикнул Красс. − Почему ты, черт возьми, не отвечаешь на вопрос? В чем причина бедности?

− И что, черт побери, неладно в современной системе? − спросил Сокинз.

− Как ее можно изменить? − добавил Ньюмен.

− И какая это будет система, которую, ты считаешь, нам надо вводить? − крикнул человек, сидевший на ведре.

− Нынешнюю систему нельзя изменить, − сказал Филпот. − Человек-он и есть человек, никуда от этого не деться.

− Хватит тебе о человеке, − крикнул Красс. − Пусть лучше ответит: в чем причина бедности?

− Черт с ней, с бедностью! − заявил один из новых подсобных рабочих. − С меня довольно этой чепухи. − Он встал и направился к дверям.

У последнего оратора на брюках пониже пояса были две заплаты, а кромка брюк была оборвана и обтрепана. До того как он поступил к «Раштону и К°», он маялся без работы месяца полтора. Все это время он и его семья влачили полуголодное существование, живя заработками его жены-поденщицы и питаясь объедками, которые она приносила из домов, где работала. Тем не менее этого человека вопрос о причинах нищеты не интересовал.

− Причин много, − сказал Оуэн, − но все они неотделимы от системы и являются ее частью. Чтобы покончить с бедностью, мы должны уничтожить ее причины, а для этого надо разрушить всю систему.

− И какие же это причины?

− Ну, во-первых, деньги.

Необычное это утверждение вызвало бурный взрыв веселья, в котором едва не потонули слова Филпота, заявившего, что слушать Оуэна − можно в цирк не ходить. Деньги − причина бедности!

− А я-то всегда думал, что я беден оттого, что мне их не хватает! − сказал человек в заплатанных брюках и вышел из комнаты.

− Во-вторых, − продолжал Оуэн, − земля, железные дороги, трамваи, газовые заводы, водопровод, фабрики и другие средства производства предметов первой необходимости и жизненных удобств являются частной собственностью отдельных лиц. Конкуренция среди дельцов...

− Но как ты это разъяснишь? − сердито перебил Красс.

Оуэн замялся. В его мыслях все было просто и ясно.

Причины бедности были настолько очевидны, что он удивлялся, как это здравомыслящие люди могут их не понимать. Но в то же время оказалось, что объяснить все это очень трудно. Он не мог подыскать слов, чтобы точно передать свои мысли. Слушатели были настроены враждебно, они не хотели ничего понимать, но желали спорить и высмеивать все, что он скажет. Они не знают, в чем кроются причины бедности, и не хотят этого знать.

− Что ж, я попытаюсь наглядно вам показать одну из причин, − сказал он наконец довольно запальчиво.

Он поднял выпавший из камина уголек, опустился на колени и стал рисовать на полу. Они следили за ним с интересом и в то же время с явным чувством превосходства и даже презрительно. Оуэн парень умный, конечно, думали его слушатели, дурак бы не смог так работать, − да только тронутый слегка.

Тем временем Оуэн нарисовал круг диаметром фута в два. В середине круга он изобразил два квадрата, один намного больше, чем другой. Эти квадраты он сплошь закрасил черным.

− Что же это означает? − насмешливо проговорил Красс.

− Не видишь, что ли? − подмигивая, ответил Филпот. − Он нам будет фокусы показывать! Вот сейчас что-нибудь перебежит из одного квадрата в другой, а мы и не заметим.

Закончив рисовать, Оуэн некоторое время молчал, огорченный неприязненными смешками и собственным неумением изложить свои мысли простым языком. Он пожалел, что ввязался в это дело. Наконец он заговорил, запинаясь и нервничая:

− Предположим, что этот круг, то есть пространство внутри окружности, представляет собой Англию.

− Да ну, а я и не знал, что она круглая, − хихикнул Красс − Говорят, это Земля круглая...

− Я же не говорю, что она круглая, я сказал: предположим, что круг представляет собой Англию.

− Так, понятно. Что ж, пожалуй, очень скоро мы начнем это себе представлять.

− Два черных квадрата, − продолжал Оуэн, − обозначают людей, которые живут в нашей стране. Маленький квадрат изображает несколько тысяч людей. А крупный − всех остальных, около сорока миллионов, то есть большинство.

− Мы не такие, черт побери, идиоты, чтобы считать, что большая часть людей − это меньшинство, − перебил Красс.

− Большее число людей, изображенных на рисунке крупным черным квадратом, работают и за свой труд получают деньги, кто больше, кто меньше.

− Только дурак станет работать даром, а? − сказал Ньюмен.

− Что ж, по-твоему, всем одинаково нужно платить? − крикнул Харлоу. − Ты считаешь, это справедливо, если мусорщик будет получать столько же, сколько маляр?

− Я говорю совсем не об этом, − ответил Оуэн. − Я пытаюсь объяснить вам, что я считаю одной из причин бедности.

− Заткнись, Харлоу, − вмешался Филпот, который слушал с интересом. − Не можем же мы все говорить разом.

− Конечно, не можем, − обиженно буркнул Харлоу, − но он, черт бы его взял, ужас как долго все объясняет. Никому и слова вставить нельзя.

− Для того чтобы эти люди могли существовать, − продолжал Оуэн, указывая на большой черный квадрат, − им, во-первых, надо где-то жить...

− Здорово! Вот никогда бы не подумал! − ехидно воскликнул человек на ведре.

Все засмеялись, а двое или трое вышли из комнаты, бросив на ходу:

− Чушь какая-то!

− Хотел бы я знать, кем он, черт побери, себя воображает? Может, учителем?

Оуэн продолжал, еще больше волнуясь:

− Жить в воздухе или в море они не могут. Люди − наземные животные, и они должны жить на земле.

− Что значит животные? − въедливо переспросил Слайм.

− Человек − это тебе не животное! − возмутился Красс.

− Нет, животные! − крикнул Харлоу. − Ступай в любую аптеку и спроси у хозяина. Он тебе сразу скажет...

− Эй, кончайте! − вмешался Филпот. − Пусть Оуэн говорит.

− Они должны жить на земле, а тут и начинаются все беды, потому что при теперешней системе большинство людей вообще не имеют права жить в этой стране! Страна принадлежит небольшой кучке людей, вот они здесь изображены маленьким черным квадратом. Если эти люди пожелают из соображений выгоды или по прихоти своей, они имеют полное право приказать любому человеку убираться куда глаза глядят!

Но они этого не делают. Они разрешают большинству оставаться на земле, но при одном условии − платить за то, что им позволили жить в своей родной стране. И плата так велика, что большинство людей часто лишают себя и своих детей не только удобств, но даже самого необходимого в жизни. У трудящихся квартирная плата поглощает, по минимальным подсчетам, около трети их заработка, ведь нельзя же забывать, что платить приходится постоянно, независимо от того, работает человек или нет. Если он задолжает в период безработицы, то потом, когда он снова найдет работу, ему придется платить вдвойне.

Большинство, о котором я говорю, занято тяжелым трудом и живет в бедности, чтобы меньшинство могло жить в роскоши, не работая, а, поскольку большинство в основном состоит из дураков, они не только соглашаются всю жизнь жить в беспросветном рабстве и нужде, чтобы платить тем, кто считает страну своей собственностью, но еще твердят при этом, что все эти законы абсолютно справедливы и что они благодарны меньшинству за то, что им вообще разрешили жить в этой стране.

Оуэн на секунду замолчал, и его слушатели тут же стали возмущаться.

− Ну и что из того, − закричал Красс. − Если у тебя есть дом и ты его кому-то сдал, ты, наверно, захочешь получить плату, не так разве?

− Я считаю, − запальчиво заговорил Слайм, у которого было несколько акций местной строительной компании, − если человек осторожен, бережлив, копит деньги, всю жизнь обходится малым, он может купить даже несколько домов, чтобы обеспечить себя в старости. И что же, по-твоему, выходит, их отобрать у него? Некоторым, − добавил он, − просто совести не хватает.

Почти у каждого нашлось, что возразить Оуэну. Харлоу в короткой, но выразительной речи, изобиловавшей кровожадными проклятиями и упоминаниями адских мук, протестовал против каких бы то ни было посягательств на священную частную собственность.

Истон слушал с озадаченной физиономией. Филпот растерянно таращил глаза на круг и два квадрата.

− Большей частью земли, − сказал Оуэн, когда шум утих. − владеют люди, не имеющие на нее абсолютно никакого морального права. Многие владения были добыты с помощью убийств и грабежа предками нынешних хозяев. Бывало так, что какой-нибудь король или принц, желая избавиться от надоевшей ему любовницы, дарил часть нашей земли какому-нибудь «благородному» джентльмену при условии, что тот женится на этой женщине. Огромные угодья были розданы отдаленным предкам нынешних владельцев за истинные и вымышленные заслуги. Вот послушайте, − продолжал он, доставая из записной книжки небольшую газетную вырезку.

Красс страдальчески покосился на кусок бумаги. Он вспомнил о вырезке, которую носил в собственном кармане. Он начинал опасаться, что ему вообще не представится сегодня случай ее продемонстрировать.

− «Знак благодарности.

Вчера исполнилось столетие битвы при Болкартридже. По установившейся традиции герцог Болкартридж вручил властям миниатюрный флаг, который он ежегодно дарит нашей стране в знак благодарности за право владеть крупными земельными угодьями, которые вместе с денежной суммой были пожалованы одному из его предков − первому носителю титула − за его заслуги в битве при Болкартридже».

Флажок − единственная плата, которую должен вносить герцог за пользование землями, приносящими ему несколько сотен тысяч фунтов стерлингов в год. Это небольшой трехцветный флаг на древке, увенчанном орлом.

Герцог Бланкмайнд также ежегодно дарит нашей стране небольшой кусочек раскрашенного шелка за то, что ему разрешено владеть той частью страны, которая была подарена − сверх жалованья − одному весьма отдаленному родственнику его светлости за интендантские заслуги в одной из битв в Нидерландах.

− Еще один пример − герцог Саусвард, − продолжал Оуэн. − Ему принадлежит множество земель из тех, что мы называли своими. Большинство его земель составляют конфискованные монастырские угодья, которые при Генрихе Восьмом были подарены предкам нынешнего герцога.

Справедливо или несправедливо то, что огромные пространства нашей страны были отданы вышеназванным людям, заслужили ли они такую награду или нет − для нас теперь безразлично. Но вот нынешние владельцы бесспорно этого не заслужили. Они даже не притворяются, что достойны этих благ. Они ничего не делали и ничего не делают, чтобы доказать свое право на владение этими поместьями, как они их называют. И по-моему, ни один человек в здравом уме не может считать справедливым то, что этим людям дозволено угнетать своих сограждан или же что их дети так же будут угнетать наших детей! Тысячи людей в этих поместьях трудятся и живут в бедности ради того, чтобы эти три человека и их семьи могли наслаждаться богатством и роскошью. Вы подумайте только, какая глупость! − воскликнул Оуэн, указывая на рисунок. − Все эти люди соглашаются работать до изнеможения, голодают, а помыкает ими, грабит их вот эта маленькая кучка!

Заметив признаки нарастающего неудовольствия, Оуэн поспешно закончил:

− Справедливо это или нет, но вы не можете отрицать: меньшинство владеет почти всеми землями у нас в стране, и в этом одна из основных причин бедности большинства населения.

− Что ж, это в общем-то верно, − задумчиво сказал Истон. − Плата за жилье − один из самых больших расходов в бюджете рабочего человека. Если ты без работы, ты можешь лишить себя чего угодно, но за жилье ты платить обязан.

− Так-то оно так, − раздраженно заметил Харлоу, − но тут есть за что платить деньги, ведь не думаешь же ты, что тебе дадут дом бесплатно.

− Ладно, мы согласны. Это несправедливо, − насмешливо сказал Красс. − Ну а дальше что? Как это все изменить?

− Верно! − торжествующе кричал Харлоу. − Вот в чем загвоздка! Как изменить? Да нельзя изменить!

− Можно это изменить или нельзя, справедливо это или не справедливо, тем не менее частная собственность на землю − одна из главных причин бедности, − повторил Оуэн. − Бедность возникает не потому, что люди женятся, и не из-за машин, и не из-за «перепроизводства», не от пьянства и не от лени, не возникает она и от «перенаселенности». Причина бедности − монополия, частная собственность. А это и есть наша современная система. Монополизировано все, что можно монополизировать. Захвачены все земли, все недра земные и реки, текущие по земле. Единственная причина, почему пока еще не захватили дневной свет и воздух, заключается в том, что это просто невозможно сделать. Если бы можно было построить газовые резервуары, вобрать в них всю атмосферу и сжать ее, это давным-давно бы сделали, и мы покупали бы воздух. И если эта на первый взгляд невыполнимая затея была бы завтра претворена в жизнь, вы бы увидели тысячи задыхающихся людей, не имеющих денег, чтобы купить себе воздуха, точно так же, как сейчас тысячи людей умирают от того, что у них нет других необходимых для жизни вещей. Вам бы повсюду встречались умирающие, которые твердили бы друг другу, что такие, как они, не могут надеяться получить воздух бесплатно. Большинство присутствующих, например, именно так бы решило. Ведь сейчас вы считаете справедливым, что кучка людей владеет землей, ее недрами и водами, а они нужны в такой же степени, как воздух. Точно таким тоном, как вы теперь говорите: «Это их земля», «Это их вода», «Это их уголь», «Это их железо», вы произносили бы: «Это их воздух», «Это их газовые резервуары, и разве могут такие, как мы, ожидать, что нам разрешат дышать бесплатно?» Владелец воздуха будет читать проповеди о равноправии и братстве и распинаться о «христианском долге» в воскресных номерах журналов, да еще без конца докучать молодежи, внушая строгие правила поведения. А люди между тем будут повсюду погибать от недостатка воздуха, который этот христианин закупорит в своих резервуарах. Но когда среди вас, задыхающихся, умирающих, найдется кто-то, кто предложит пробить в одном из резервуаров дыру, вы все наброситесь на него во имя закона и порядка и уж постараетесь, чтобы на нем живого места не осталось. Потом притащите его, окровавленного, в полицейский участок и отдадите в руки «правосудия» в надежде получить за свои труды несколько фунтов воздуха.

− А ты что, считаешь, хозяева должны пускать жильцов в свои дома бесплатно? − сказал Красс, нарушив наступившую было тишину.

− Конечно, − заметил Харлоу, прикинувшись, будто он внезапно перешел на сторону Оуэна, − по-моему, хозяин должен платить деньги арендатору!

− Разумеется, собственность на землю не единственная причина, − сказал Оуэн, игнорируя эти выпады. − Одна чудодейственная система порождает великое множество других. Работодатели, например, в такой же степени ответственны за нищету, как и лендлорды.

Это ошеломляющее известие было встречено глубоким молчанием.

− Ты хочешь сказать, что, если я без работы и хозяин дает мне какое-то дело, он причиняет мне вред? − спросил наконец Красс.

− Нет, конечно, − ответил Оуэн.

− Ну, так что же, черт побери, ты хочешь сказать?

− А вот что. Предположим, владелец хочет отремонтировать свой дом. Как он обычно поступает?

− Он идет к трем-четырем подрядчикам и спрашивает у них, сколько будет стоить эта работа.

− Да, и эти подрядчики так жаждут получить заказ, что снижают цену до минимальной, − сказал Оуэн. − И обычно заказ получает тот, кто назвал самую низкую цену. Удачливый подрядчик всегда выкрутится. Чтобы получить доход, он выполняет заказ кое-как, платит рабочим низкие ставки и выжимает из них все соки. Он требует от них, чтобы они выполняли двухдневную работу, а получали как за один день. В результате работа, для добросовестного исполнения которой двадцать человек должны трудиться в течение двадцати дней, делается наспех, как попало, в половину этого срока и вдвое меньшим числом рабочих.

А отсюда вывод: десять человек лишаются работы на один месяц, а десять других − на два месяца, и все потому, что работодатели готовы перегрызть друг другу глотки, чтобы получить заказ.

− И мы ничего не можем с этим поделать, ни ты, ни я, − сказал Харлоу. − Предположим, кто-нибудь из нас надумает не разрываться на части, а работать спокойно, выполнять только дневную норму, чем это кончится?

Никто не ответил, но ответ знали все. Хантер сразу же возьмет такого человека на заметку, и даже если Хантер этого не заметит, о его поведении без промедления доложит Красс.

− Тут ничего нельзя поделать, − мрачно сказал Истон. − Если один человек откажется работать, как все, найдется двадцать других, готовых занять его место.

− В какой-то степени мы можем изменить положение, если будем стоять все за одного. Если, например, все мы объединимся в союз, − сказал Оуэн.

− Я не верю в союзы, − возразил Красс. − Я считаю несправедливым, когда неквалифицированный рабочий получает такую же плату, как я.

− Они пьяницы, им бы только глотку пивом заливать, − заметил Слайм. − Потому и устраивают сборища в кабаках.

Харлоу ничего об этом не сказал. Когда-то он принадлежал к союзу, и ему было стыдно, что он оттуда удрал.

− Сделал этот союз что-нибудь хорошее? − спросил Истон. − Никогда об этом не слыхал.

− Он мог бы принести пользу, если бы в него входило большинство из нас. Но, в конце концов, не в этом сейчас дело. Можем мы облегчить свое положение или нет? Факты говорят, что нет. Но вы должны согласиться, что конкуренция работодателей − одна из причин безработицы и нищеты, потому что точно то же происходит в любом другом ремесле и в промышленности. Хозяева, которые конкурируют между собой, − это мельничные жернова, перемалывающие рабочих.

− Так ты считаешь, можно обойтись без хозяев? − усмехнулся Красс. − Или, по-твоему, хозяева сами должны работать как проклятые, а деньги отдавать нам?

− Я не понимаю, как это можно изменить, − заметил Харлоу. − Ведь должны же быть хозяева и кто-то должен следить за работой и обо всем думать.

− Можно это изменить или нет, речь не о том, − сказал Оуэн. − Частная собственность на землю и конкуренция работодателей − вот две причины бедности. Но, конечно, это всего лишь незначительная часть той большой общей системы, которая производит предметы роскоши и произведения искусства для избранных и обрекает большинство людей на пожизненные мытарства, а многие тысячи − на голод и вымирание. Такова система, которую все вы поддерживаете и защищаете, хотя вы не можете отрицать, что она превратила землю в ад.

Красс медленно вытащил из жилетного кармана вырезку из «Мракобеса» и, подумав минуту, спрятал, решив отложить разговор о ней до более подходящего случая.

− Но ты нам еще не доказал, что деньги приводят к нищете, − крикнул, подмигивая другим, Харлоу. − Вот о чем бы мне хотелось послушать.

− И мне тоже, − заметил человек, сидящий на ведре. − Я тут как раз подумал, не сказать ли мне старому Скряге, чтобы он мне не платил жалованья за эту неделю.

− Я скажу ему в субботу, чтоб он взял мои деньги себе на выпивку, − хмыкнул Филпот. − Это его немного развлечет, и он станет более общительным и дружелюбным.

− Деньги − главная причина нищеты, − сказал Оуэн.

− Как ты это докажешь? − воскликнул Сокинз.

Но вопрос этот повис в воздухе, потому что в это время Красс объявил, что перерыв окончен.

Глава 16

ИСТИННАЯ СВОБОДА

5 тот же день около трех часов неожиданно появился Раштон и начал молча ходить по дому, останавливаясь у дверей, где работали рабочие. Ему не удалось никого застать за разговорами, с трубкой в зубах или слоняющимся без дела. Единственное, что смог он заметить у одной из дверей верхнего этажа, лишь отдаленно походило на нарушение дисциплины. Филпот и Харлоу, которые там работали, пели псалом «Работай, ночь уже близка». Раштон прослушал два куплета и несколько раз припев. Будучи христианином, он не мог возражать против такого рода пения, тем более что, заглянув в слегка приоткрытую дверь, увидел, что они действительно работают. Когда он зашел в комнату, рабочие оглянулись, чтобы посмотреть, кто это, и перестали петь. Раштон, ничего не говоря, чуть не четверть часа стоял посреди комнаты и смотрел на них. Затем повернулся и молча вышел.

Они слышали, как он потихоньку спускается по лестнице, и Харлоу хриплым шепотом сказал:

− Как тебе нравится эта сволочь, стоит тут, глазеет, как надсмотрщик на каторге. Если бы не семья и дети, я бы смазал этого ублюдка кистью по роже!

− Вполне тебя понимаю, − ответил Филпот, − но, к сожалению, нельзя давать воли своим чувствам.

Мне прямо груда стоило не оглянуться, − продолжал Харлоу, который не мог прийти в себя от ярости, − и не сказать ему что-нибудь вроде: «Какого черта ты тут торчишь и глазеешь на меня? Свинья ты богомольная!» Из последних сил сдерживался.

А Раштон тем временем все ходил по дому, порой останавливаясь и наблюдая за другими рабочими точно так же, как он наблюдал за Филпотом и Харлоу.

Никто не отрывался от работы, никто не разговаривал ни с Раштоном, ни друг с другом. Слышался только стук молотков да визг пил − это плотники закрепляли перила да меняли в комнатах подоконники.

Красс как бы ненароком нет-нет да и попадался Раштону на глаза в надежде, что тот с ним заговорит, но, кроме вежливого кивка в ответ на подобострастное «Добрый день, сэр!», десятник не получил от хозяина никаких знаков внимания.

Проведя таким образом около часа, Раштон удалился. Никто не видел, как он уходил, и о его исчезновении узнали нескоро.

Оуэн был очень разочарован. «Я-то думал, он пришел сообщить, как дела с гостиной, − вздохнул он, − но, вероятно, это еще не решено».

Едва рабочие вздохнули свободно, появился Скряга, неся какие-то скатанные в трубочку бумаги. Он тоже молча бродил по комнатам, подглядывал из-за углов и подслушивал под дверьми в надежде увидеть или услышать что-нибудь такое, к чему можно придраться, чтобы кого-нибудь уволить в назидание другим. Так ничего и не высмотрев, он вскоре пошел наверх, в ту комнату, где работал Оуэн, дал ему свои бумаги и сказал:

− Мистер Светер сделал заказ на эту работу. Можешь начинать.

Радость Оуэна невозможно было описать. Это означало, что во-первых, работы в доме продлятся дольше, во-вторых, ему заплатят за время, затраченное на эскиз, и, кроме того, жалованье его увеличится, − ведь ему всегда платили на один пенс в час больше, когда поручали более сложную работу, такую, как, например, окраска под дерево или под мрамор, изготовление вывесок или что-нибудь вроде нынешней росписи. Впрочем, подобные мысли не занимали его в тот момент − для него эта работа означала нечто гораздо большее. После первого разговора с Раштоном об этом заказе он ни о чем другом и думать не мог.

Пожалуй, правильным будет сказать, что с первой же минуты он уже и приступил к работе. Он постоянно обдумывал, дополнял, улучшал детали эскиза, без конца менял колер. В нем росло неукротимое желание выполнить эту роспись, но он не тешил себя надеждой, что она будет заказана ему. Он слегка покраснел, когда брал у Хантера наброски.

− Можешь начать завтра утром. Я скажу Крассу, чтобы эту комнату закончил кто-нибудь другой.

− Я не могу начать завтра. Там надо сначала покрасить стены и потолок.

− Знаю. Сделаешь это с Истоном. Один слой − завтра, другой − во вторник, а третий − в субботу, − а может, и двойной окраски будет достаточно. Но даже если потребуется тройной слой, можешь начать художественную роспись в понедельник.

− Я не могу начать в понедельник, мне надо сначала сделать несколько рабочих эскизов.

− Рабочих эскизов! − воскликнул Скряга в изумлении. − Какие это еще рабочие эскизы? Они же у тебя есть! − Он указал на свернутые в трубочку бумаги.

− Да, но так как один и тот же орнамент повторяется несколько раз, я должен буду сделать несколько эскизов в натуральную величину и вырезать орнамент по контуру, чтобы перенести узор на стены, − сказал Оуэн. Он подробно объяснил, как это делается.

Скряга бросил на него подозрительный взгляд.

− Это действительно необходимо? − спросил он. − А ты не можешь рисовать узор от руки?

− Нет, так не годится. Дело пойдет намного медленнее.

Последнее соображение убедило Скрягу.

− Ну, ладно, − вздохнул он. − Наверное, ты прав, ничего не попишешь. Но ради бога не трать на это слишком много времени, потому что мы на этом ничего не заработаем. И взялись-то только потому, чтобы тебе помочь, а вовсе не ради собственной выгоды.

− Мне еще нужна будет плотная бумага для трафаретов.

При известии об этом добавочном расходе длинное лицо Скряги вытянулось на несколько дюймов, но после минутного раздумья он просиял.

− Вот что я тебе скажу! − сказал он, лукаво прищурившись. − У нас в торговом зале валяются целые рулоны старых обоев. Они из плотной бумаги, и гы, конечно же, сможешь использовать их для трафаретов.

− Вряд ли, − с сомнением ответил Оуэн, − но я взгляну, может быть, и подойдет.

− Ну да, − сказал Скряга, радуясь, что хоть что-то можно сэкономить. − Ты сегодня по дороге домой зайди в контору, и мы посмотрим, что там есть. Сколько времени уйдет у тебя на эскизы и трафареты?

− Сегодня вторник. Если вы разрешите Истону взять помощника для окраски этой комнаты, думаю, я принесу их сюда в понедельник утром.

− Что значит «принесу сюда»? − сердито спросил Хантер.

− Я буду делать их дома, вы же знаете.

− Дома! А почему не здесь?

− Ну, во-первых, здесь нет стола.

− Столом мы тебя снабдим. Можно взять для этого козлы и доски.

− У меня дома множество набросков и инструмента, которые я просто не могу сюда принести, − сказал Оуэн.

Скряга долго спорил, уверяя, что рисунки нужно делать или на работе, или в конторе. Каким образом, спросил он, проверить, в котором часу Оуэн начнет работу и закончит ее, если он будет выполнять ее дома?

− Я не буду требовать за переработку, − сказал Оуэн. − А здесь или в конторе мне их не сделать как следует. Я только все испорчу.

− Ну, валяй делай, как знаешь, − уныло согласился Скряга. − Я велю Харлоу помочь Истону окрасить эту комнату, чтобы ты вырезал свои трафареты и приготовил все необходимое. Только ради бога не тяни. Было бы очень хорошо, если бы тебе удалось сделать все к пятнице и прийти сюда в субботу помочь Истону. Я бы на твоем месте вообще не очень старался расписывать эти стены, ведь мы делаем работу по дешевке, мистер Светер вообще хотел от нее отказаться.

И Нимрод принялся бродить по дому, ругаясь и ворча на всех.

− Ну, вы, пошевеливайтесь! − рявкал он. − Что вам здесь, богадельня? Если не будете работать побыстрее, я урежу ставки. Кругом полно парней слоняются без дела и будут рады любой работе!

Он зашел в каморку, где Красс растирал краски.

− Послушай, Красс! − сказал он. − Что-то мне совсем не нравится, как ты выполняешь свои обязанности. Ты должен подгонять этих ребят. Они давно уже работают спустя рукава. Мы прогорим с этим домом еще до того, как его закончим!

Красс, жирное лицо которого стало мертвенно-зеленым от страха, промямлил что-то о том, как он старается, чтобы все шло наибыстрейшим образом.

− Ты заставь их пошевеливаться, − крикнул Скряга, − или нам придется кое-что пересмотреть.

Красс понял «пересмотр» как возможность вылететь с работы. Или на его место поставят другого. Тогда, конечно, он будет понижен в должности и не продержится на работе дольше остальных. Он решил попытаться вернуть себе доверие Скряги и умерить его гнев, а для этого принести в жертву кого-нибудь из рабочих. Осторожно выглянув на кухню и в коридор, Красс тихо сказал:

− Кроме Ньюмена, они все работают довольно хорошо. Я бы и раньше рассказал вам о нем, да хотел дать ему возможность исправиться. Я уж и сам говорил ему, что он слишком копается, но на него это не действует.

− Я тоже это заметил, − подхватил Нимрод. − Можно подумать, что его работу собираются посылать на выставку, так он возится с ней. Трет все подряд наждачной бумагой и зашпаклевывает каждую трещинку! И где он берет столько наждачной бумаги, не могу понять!

− Он сам ее достал! − хрипло сказал Красс. − Мне точно известно, что на прошлой неделе он купил два листа по полпенса на свои собственные деньги!

− Ах, так, − проворчал Скряга. − Я ему покажу наждачную бумагу! Всем снижу ставки!

Он вышел в прихожую, где простоял довольно долго, о чем-то думая. Наконец, с видом человека, принявшего решение, он повернулся и пошел в комнату, где работали Филпот и Харлоу.

− Вы оба получаете по семи пенсов в час, не так ли? − сказал он.

Оба ответили утвердительно.

− Я еще никогда не получал меньше, − добавил Харлоу.

− Я тоже, − заметил Филпот.

− Ладно, вы, конечно, можете поступать, как хотите, − продолжал Хантер, − но у нас в фирме решено со следующей недели платить не больше шести с половиной. Дела идут так, что мы не можем платить по семи пенсов. Так и быть, до завтрашнего вечера работайте на прежних условиях, но, если не согласны получать по шесть с половиной, в субботу утром можете не приходить. Решайте сами. Или соглашайтесь, или уходите.

Харлоу и Филпот были так ошеломлены, что ничего не сказали в ответ, Хантер же покинул их со словами: «Подумайте как следует», − и отправился к остальным рабочим, получающим по высшей ставке, с таким же ультиматумом. Все восприняли это так же, как Филпот и Харлоу. Только Оуэну и Крассу не уменьшили жалованье.

Как мы знаем, Ньюмен был одним из тех, кто работал по заниженным ставкам. Скряга нашел его в одной из верхних комнат, где он в одиночестве занимался окраской. И опять он принялся за старое. Шкаф, который он красил, был сильно поврежден, и перед окраской Ньюмен заделывал белой шпаклевкой все щели. Он прекрасно знал, что Хантер разрешает шпаклевать только самые большие трещины и дыры, но он не мог работать спустя рукава, как ему приказывали, и украдкой делал свою работу если не на отлично, то настолько хорошо, насколько это ему удавалось. Он даже дошел до того, что иногда покупал за собственные деньги наждачную бумагу, о чем Красс и донес Хантеру. Зайдя в комнату, Хантер минут пять с усмешкой наблюдал за Ньюменом. Под этим пронзительным взглядом рабочий торопился, и у него все валилось из рук.

− Возьми свой наряд и приходи в контору за расчетом в пять часов, − сказал наконец Нимрод. − С сегодняшнего дня мы больше не нуждаемся в твоих драгоценных услугах.

Ньюмен побледнел как полотно.

− А в чем дело? − спросил он. − Что я сделал?

− Ты не спрашивай, что ты сде-ла-ал, − раздельно произнес Скряга. − Ты лучше спроси, чего ты не сде-ла-ал. Вот в чем суть! Ты работаешь плохо, ясно? − И без дальнейших разговоров он повернулся и вышел.

Стемнело, а Ньюмен все стоял посреди комнаты, чувствуя, что сердце его будто наливается свинцом. Он мысленно представил себе свой дом, семью. Жена, наверно, начала уже готовить ужин, дети ставят чашки, блюдца и все прочее на кухонный стол, веселая шумливая суета, поминутно возникают потасовки, ребятишки спорят, шалят. Даже двухлетняя малышка требует, чтобы ей тоже разрешали помогать, хотя она всегда все ставит не на место. В последнее время они были просто счастливы, узнав, что у него есть работа, которая продлится почти до рождества, а то и дольше. А теперь на тебе − снова эта беспросветная нищета, из которой они только-только выкарабкались. Они все еще должны за несколько недель за квартиру, а долг булочнику и бакалейщику так велик, что нет никакой надежды получить кредит.

− Боже мой! − воскликнул Ньюмен, вдруг поняв, что никакого другого места он найти не сможет, и не сознавая, что говорит сейчас вслух. − Боже мой! Что я им скажу? Что с нами будет?

Хантер же, осуществив все задуманное, вскоре удалился, вероятно, поздравляя себя с тем, что он не зарыл своих талантов в землю, а употребил их с пользою.

Когда рабочие узнали, что он ушел, они начали собираться небольшими группами, но вскоре почти все очутились на кухне, обсуждая последние события. Сокинз и другие низкооплачиваемые продолжали работать. Некоторые из них получали только по четыре с половиной пенса, − Сокинз получал пять, − так что никого из них снижение ставок не коснулось. Двое других новичков − это были подмастерья − присоединились к собравшимся на кухне, им хотелось скрыть, что, когда их нанимали, они согласились получать плату по самой низкой ставке. Оуэн тоже был здесь, он узнал новость от Филпота.

Было сказано немало гневных слов. Вначале некоторые из рабочих говорили, что фирму надо послать к черту, но другие были более благоразумны. Они знали, что, если все они уйдут, найдутся десятки других, которые будут счастливы занять их место.

− Ну что ж, в конце концов... − сказал Слайм, который вынашивал план открыть собственное дело и только ждал, пока скопит побольше денег, − в конце концов, Хантер в чем-то прав. Сейчас очень трудно платить по высшей ставке. Сокращается объем работ.

− Да знаем мы все это! − крикнул Харлоу. − А кто, черт побери, виноват? Да все такие сволочи, как Хантер и Раштон! Если бы фирма не сократила объем работ в этом доме, за него взялась бы другая по более высокой цене. Раштон может урезать объем работ, но отменить он их не может, ведь верно? Они и без Раштона были бы точно так же выполнены. Единственная разница, что нам пришлось бы работать на какого-то другого хозяина.

− А я вообще не верю, что кто-то сокращает объем работ, − сказал Филпот. − Раштон и Светер − приятели, и оба они члены городского муниципалитета.

− Это может быть и так, − сказал Слайм, − только Светер узнавал расценки и у других фирм, и обвинять его нельзя: бизнес есть бизнес. Может, Раштону, правда, Светер назвал расценки других фирм.

− А расценки у них самые разные. Как их узнать! − сказал Банди. − Я и то знаю шесть фирм, которые этим заказом интересовались − Толкни и Палкер, Блефэм и Домдаун, Ловкер и Плутерн, Хватэм и Грабелл, бог знает сколько их еще...

Тут в комнату вошел Ньюмен, такой подавленный и бледный, что все невольно замолчали.

− А, что ты об этом думаешь? − спросил Харлоу.

− О чем? − сказал Ньюмен.

− Разве Хантер тебе ничего не сказал? − закричали несколько человек, и многие взглянули на него с подозрением. Они решили: может быть, Хантер потому не говорил с Ньюменом, что тот давно уже работает по низкой ставке. Такой слух пронесся несколько дней назад. − Скряга ничего тебе не сказал? Со следующей недели нам не будут платить больше шести с половиной.

− Этого он мне не говорил. Он велел мне убираться, вот и все. Говорит, я слишком медленно работаю.

− Господи Иисусе! − с притворным изумлением воскликнул Красс.

Рассказ Ньюмена о том, что произошло между ним и Хантером, был выслушан в угрюмом молчании. Те, кто еще минуту назад громко кричали, что бросят работу, теперь ясно поняли, что с ними могут поступить точно так же, как с Ньюменом. Красс громче всех выражал свое изумление и негодование, но он несколько перестарался и укрепил у всех тайное подозрение, что он в какой-то степени причастен к увольнению Ньюмена.

Обсудив все, они решили принять условия Скряги, пока не предоставится возможность найти работу где-то в другом месте.

Так как Оуэну нужно было сходить в контору посмотреть обои, предлагаемые Хантером, он пошел туда вместе с Ньюменом, который отправился получать расчет. Нимрод уже их ждал, и деньги были приготовлены в конверте. Он вручил его Ньюмену. Тот, не проронив ни слова, взял конверт и вышел.

Скряга, порывшись в старых обоях, выудил целую кучу рулонов, однако Оуэн, осмотрев их, сказал, что они для него не подойдут. После некоторых препирательств Скряге пришлось выписать немного плотной бумаги, которую Оуэн получил по дороге домой у торговца канцелярскими принадлежностями.

На следующее утро Скряга явился в «Пещеру» в страшной ярости и устроил Крассу разнос. Он сказал, что мистер Раштон жаловался на отсутствие дисциплины, а Крассу велел передать всем рабочим, что пение во время работы отныне категорически запрещено и нарушивший это правило будет немедленно уволен.

* * *

В течение последующих дней Нимрод несколько раз заходил к Оуэну домой, чтобы посмотреть, как продвигается работа, и убедить его не слишком стараться.

Глава 17

ПРЕПОДОБНЫЙ ДЖОН СТАРР

Мам, который час? − спросил Фрэнки в субботу сразу же после обеда.

− Два часа.

− Ура! Еще час, и придет Чарли! Мне так хочется, чтобы было уже три часа, а тебе тоже хочется, мама?

− Нет, милый, нет. Ты же еще не одет.

Фрэнки скорчил рожицу.

− Можно мне не надевать мой бархатный костюмчик? Можно, я пойду вот так, как сейчас? Можно, мам?

Этот коричневый бархатный костюмчик Нора сшила из своего старого костюма, выбрав наименее потертые места.

− Нет, нельзя. Если ты пойдешь так, как сейчас, все на тебя будут пялиться.

− Ну, ладно, переоденусь, − покорно проговорил Фрэнки. − Только тогда уж лучше сразу начинай.

− У нас еще много времени, а если ты испачкаешься, мне придется опять тебя переодевать. Поиграй немножко, я кончу стирать и тебя одену.

Фрэнки ушел в комнату, и Нора услыхала, как он роется в ящике со своими сокровищами. Однако минут через десять он снова вернулся на кухню.

− Мам, еще не пора?

− Нет, родной, еще рано. Не бойся, мы все успеем.

− А вдруг ты забудешь?

− Не забуду. У нас полно времени.

− Знаешь что, одень меня сейчас. А то вдруг у нас часы отстают, или на костюмчике пуговицы оторвались, ты их станешь пришивать, и столько времени уйдет, или чулочки потеряются, а пока ты их будешь искать, придет Чарли, увидит, что я не готов, и не станет ждать.

− Да-да, мой милый! − сказала Нора, делая вид, что испугана таким количеством неприятных возможностей. − Придется уж сразу тебя одевать. Ты, видно, не оставишь меня в покое. Но запомни: тебе придется смирно сидеть и ждать прихода Чарли, потому что я не собираюсь еще раз тебя переодевать.

− Я могу сидеть спокойно, − гордо заявил Фрэнки. − Это очень легко.

− Я не возражаю против костюмчика, − сказал Фрэнки, когда мама умыла его, переодела и начала причесывать. Она расчесала его волосы, пригладила их щеткой и завила длинными золотистыми локонами, намотав на пальцы. − Единственное, чего я не люблю, это причесываться. Знаешь, все эти локоны не очень-то и нужны. По-моему, у тебя будет гораздо меньше хлопот, если ты их просто обрежешь.

Нора не ответила: она не хотела уступать этой часто повторяющейся просьбе. Ей казалось, если она обрежет Фрэнки волосы, он станет другим − более независимым и взрослым.

− О себе не хочешь думать, так подумай обо мне. Из-за этих длинных волос большие мальчики не хотят со мной водиться и дразнят меня девчонкой. А иногда подкрадываются сзади и дергают меня за волосы. Только вчера мне пришлось подраться из-за этого с одним мальчишкой. Даже Чарли Линден смеется надо мной, а он мой лучший друг, конечно, после тебя и папы. Почему ты их не обрежешь, мам?

− Я их обрежу, как обещала, после твоего дня рождения.

− Скорей бы он пришел, этот день. Ой, мам, что такое? Почему ты плачешь? − спросил Фрэнки и тоже заплакал, испугавшись, что чем-нибудь обидел маму. Он стал ее целовать и гладить рукой по лицу. − Что с тобой, мама?

− Я подумала, что когда тебе пойдет восьмой год и ты станешь стриженый, без локонов, ты уже не будешь малышом.

− Но я и сейчас уже не малыш, ведь правда? Вот посмотри!

Он подошел к стене, отодвинул на середину комнаты два стула, поставил их один к другому спинками на расстоянии примерно дюймов в пятнадцать и, прежде чем Нора сообразила, что он делает, залез наверх и встал, поставив ноги на спинки стульев.

− Интересно, какой это малыш может так сделать! − крикнул он, по лицу его катились слезы. − Можешь меня не снимать. Я сам слезу. Разве малыш умеет делать такие штуки, разве ребенок умеет вытирать ложки и вилки и подметать коридор? Но если ты не хочешь, можешь их не отрезать. Я буду их носить, сколько ты скажешь. Только не плачь больше, а то мне кажется, будто я виноват. Если я плачу, когда упаду или когда ты дергаешь меня за волосы гребенкой, ты всегда говоришь, чтобы я переносил боль, как мужчина, что только дети плачут. Вот и радуйся, что я стал взрослым, ведь я обещал, когда вырасту, построить тебе дом на деньги, которые заработаю, и тебе ничего не надо будет делать. Мы возьмем прислугу, как те люди, что живут внизу, а папа будет сидеть дома у камина с газетой или играть со мной и Мод, а мы будем драться подушками и рассказывать разные истории и...

− Ладно, ладно, милый, − сказала Нора, целуя его. − Я уже не плачу, и ты тоже не плачь, а то глаза у тебя станут красными и ты не сможешь идти с Чарли.

Когда она его одела, Фрэнки некоторое время сидел молча, погруженный в какие-то мысли. Потом он сказал:

− Почему у тебя нет маленького ребеночка, мама? Ты бы его нянчила, а я бы с ним играл и не бегал бы на улицу.

− Мы не можем себе это позволить, милый мой. Ты же знаешь, даже сейчас нам иногда приходится туго, ведь у нас не хватает денег на самое необходимое. А маленьким нужно много вещей, которые очень дорого стоят.

− Когда я стану взрослым, я построю дом, в котором не будет газовой плиты. Вот на что деньги уходят: ведь мы всегда опускаем в счетчик монетки. Да, чуть не забыл: Чарли велел взять полпенса, чтобы бросить их в кружку для пожертвований в церкви. Ой, мамочка, я устал сидеть спокойно. Что ж он не идет? Который час, мам?

Не успела она ответить, как нетерпению Фрэнки и мучительному занятию − сидеть спокойно − пришел конец. Громкий звонок известил их о приходе Чарли, и Фрэнки, вопреки обыкновению даже не выглянув в окно, с грохотом понесся вниз по лестнице. На полпути он услышал, что мать зовет его обратно, − он забыл полпенса. С таким же шумом Фрэнки помчался наверх и снова вниз, вызвав негодование респектабельных обитателей дома.

Когда он был уже внизу, до него дошло, что он забыл попрощаться, и, так как бежать назад было поздно, он позвонил, отошел на середину улицы и стал смотреть на окно.

− До свидания, мама! − закричал он, когда Нора открыла окно. − Скажи папе, что я только на улице вспомнил, что надо попрощаться.

Школа располагалась не в самой церкви, а в просторном лекционном зале под ней. В одном конце находилось небольшое возвышение, дюймов на шесть приподнятое над полом, на нем стул и маленький стол. Стулья и скамьи группировались вдоль стен и в центре зала по числу классов. На светло-зеленых стенах висело несколько цветных картин: Моисей, исторгающий воду из скалы, израильтяне, танцующие вокруг золотого тельца, и тому подобное. Как уже известно читателю, Фрэнки еще никогда не бывал в воскресной школе, и с минуту выглядывал из-за двери, боясь войти. Занятия уже начались, но ученики еще не принялись за работу.

В комнате царил беспорядок: дети болтали, смеялись, играли, учителя ругали и стыдили их. В младших классах и в классах девочек преподавали женщины, в классах мальчиков − мужчины.

Читателю уже кое-что известно о некоторых из них. Тут были мистер Дидлум, мистер Светер, мистер Раштон, мистер Хантер и миссис Старвем (бывшая хозяйка Рут). В этот день, кроме учителей и школьного начальства, присутствовало много нарядно одетых дам и несколько джентльменов. Они пришли взглянуть на преподобного Джона Старра, молодого священника, назначенного в этот приход на несколько недель, в течение которых их постоянный пастырь, мистер Белчер, должен был находиться в отпуске для поправки своего здоровья. Мистер Белчер не был болен, просто «не в форме», и ходили слухи, что до этого состояния его довел аскетический образ жизни и непрестанные бдения, иными словами, ревностное служение святому призванию.

Мистер Старр в это утро отслужил службу в храме Света озаряющего, и искренняя, красноречивая проповедь молодого служителя церкви, совершенно непохожая на проповеди прежнего священника, произвела сенсацию. Хотя слушатели его, вероятно, поняли не все, что он говорил, внешность и манеры молодого священника во время утренней службы произвели на них большое впечатление. Впрочем, возможно, это было вызвано привычкой, поскольку они всегда были высокого мнения о всех священниках. Нашлось, однако, двое или трое прихожан, которые с недоверием и сомнением отнеслись к его постулатам.

Мистер Старр обещал заглянуть днем в воскресную школу и сказать несколько слов ученикам, и вот все взрослые с нетерпением ожидали молодого священника, чтобы послушать его еще раз. Тут уж было не до уроков. Каждый раз, когда в дверь входил кто-нибудь из опоздавших, взоры всех присутствующих устремлялись туда.

Когда Фрэнки, стоя в дверях, увидел в комнате такое множество людей, уставившихся на него, он оробел и попятился.

− Входи, входи, − сказал Чарли. − Чего бояться, это не просто школа, а воскресная. Тут нам ничего не сделают, даже если мы будем плохо себя вести. Наш класс вон в том углу, а это наш учитель, мистер Хантер. Садись рядом со мной. Ну, входи же!

Фрэнки расхрабрился и последовал за Чарли. Оба сели. Их учитель был очень добр и так ласково обращался с детьми, что через несколько минут Фрэнки почувствовал себя совсем как дома.

Хантер заметил, что ребенок ухоженный, хорошо одет, и подумал, что, вероятно, это мальчик из богатой, респектабельной семьи.

Фрэнки не особенно внимательно прислушивался к тому, что говорят, − он больше заинтересовался картинами на стенах и разглядывал других детей. Заметил он также очень толстого человека, который никого ничему не учил, а бесцельно бродил по комнате, переходя от одного класса к другому. Через некоторое время он подошел к классу Фрэнки и, кивнув Хантеру, остановился вблизи, слушая и покровительственно улыбаясь детям. На нем было длинное одеяние − наподобие рясы − из дорогой черной ткани, а судя по его полноте, он был, вероятно, главным едоком на званых обедах. Это был преподобный мистер Белчер, священник храма Света озаряющего. Его короткую жирную шею окружал воротник, судя по всему, без запонки и без пуговиц. Держался он каким-то таинственным способом, известным только его владельцу, так как рубашки под ним видно не было.

Вышеупомянутое длинное одеяние не застегивалось, из-под него виднелись широченный жилет и брюки, которые чуть не лопались на огромной, шарообразной туше. Золотая с брелоком цепочка от часов поблескивала на животе. У него были огромные ноги в мягких башмаках из телячьей кожи. Если бы этот индивидуум снял свое длинное одеяние, он стал бы похож на воздушный шар: ноги − это гондола, а небольшая голова, увенчивающая шар, − предохранительный клапан. И в самом деле, она для него выполняла роль предохранительного клапана. Преподобного Белчера вечно мучило хроническое скопление газов − следствие обжорства и лени; он часто рыгал. Но поскольку преподобного мистера Белчера никогда не видели без рясы, то никто и не замечал этого сходства. Да и зачем ему снимать рясу: целью его жизни был не труд, а пожирание плодов чужого труда.

Обменявшись несколькими словами с Хантером, он двинулся к другому классу, и вскоре Фрэнки с ужасом заметил, что голоса, бормочущие в разных углах комнаты, начали утихать. Время, отведенное на уроки, истекло, и учителя раздали детям молитвенники.

Между тем воздушный шар продрейфовал к концу зала, поднялся на возвышение и замер у стола, время от времени выпуская через предохранительный клапан газы.

На столе лежало несколько книг и также стопка сложенных карточек. Эти последние были размером приблизительно три на шесть дюймов, и на внутренней их стороне было что-то напечатано. На одной из них, повернутой лицевой стороной, виднелись разграфленные колонки, заполненные столбиками цифр.

Мистер Белчер протянул к столу рыхлую белую руку, взял одну из карточек, оглянулся на хилых, бедно одетых детей и одарил их широкой, слащавой, благожелательной родительской улыбкой. Затем он начал говорить, периодически прерывая свою речь отрыжкой:

− Дорогие мои малютки. Сегодня, когда я стоял возле класса брата Хантера, я слышал, как он рассказывал о скитаниях детей израилевых в пустыне и о тех милостях, которыми они были одарены. Я подумал, как печально, что эти создания оказались так неблагодарны.

Но хотя эти неблагодарные израильтяне были осыпаны многими милостями, у нас с вами все равно еще больше оснований быть благодарными, ибо мы получили несравненно больше, чем они. (Здесь этот достойный человек несколько раз рыгнул). И я уверен, − продолжал он, − что никто из вас не окажется похожим на этих израильтян и вы будете благодарны за все добро, которое вам сделано. О, как вы должны радоваться, что господь сотворил вас счастливыми английскими детьми. Я уверен, что вы испытываете благодарность и что все вы будете рады любой возможности ее доказать.

Несомненно, многие из вас заметили, в каком неподобающем состоянии находится наша церковь. Пол во многих местах поврежден, стены давно пора штукатурить и красить, кое-где надо заделать щели, чтобы не было сквозняков. Скамьи и стулья следует покрыть лаком, они в совершенно неприличном состоянии.

А посему, по благом размышлении и помолясь, решено было открыть подписной лист, и, хоть времена сейчас тяжелые, мы надеемся, что нам удастся собрать необходимую для ремонта сумму. Так вот, пусть каждый из вас возьмет одну из этих карточек и обойдет всех своих друзей. Посмотрим, сколько вы сумеете собрать. Не важно, если сумма будет небольшая, маленькие суммы тоже будут приняты с благодарностью.

Надеюсь, вы сделаете все, что в ваших силах. Просите у всех знакомых, не бойтесь обращаться к беднякам, внушите им, что, если они не могут дать тысячи, пусть внесут свою скромную лепту. Просите каждого! Вначале обращайтесь к тем, в ком вы уверены, затем к тем, в которых сомневаетесь, и, наконец, к тем, кто, по-вашему, вам откажет. Вы будете поражены, увидев, сколь многие из этих последних пожертвуют крупные суммы.

Если ваши друзья очень бедны и не в состоянии дать сразу много денег, можно приходить к ним с карточкой для сбора пожертвований каждую субботу после полудня. Обращаясь с просьбой к другим, не забывайте и сами сделать взнос. Немного усилий, и эти пенсы и полупенсы, которые вы так часто тратите на конфеты и другие бесполезные вещи, послужат доброму делу.

Здесь святой человек снова сделал паузу: внутри шара раздалось рокотанье и бульканье, за которым последовали извержения газа через предохранительный клапан. Рыгнув, ревнитель самоотречения продолжал:

− Все, кто хочет собирать пожертвования, пусть останутся на несколько минут после занятий, когда брат Хантер, любезно согласившийся взять на себя обязанности казначея этого фонда, подготовит карточки.

Мне бы хотелось сказать здесь несколько слов благодарности брату Хантеру за тот огромный интерес, который он проявил к этому делу, и за все заботы по сбору пожертвований, которые он взял на себя.

Эта похвала была вполне заслуженна, Хантер и в самом деле немало потрудился над планом в надежде заполучить подряд на ремонт для Раштона и два с половиной процента дохода для себя лично.

Затем мистер Белчер положил карточку на стол, взял один из молитвенников и произнес начальные слова псалма. Дирижируя, он размахивал жирной, дряблой рукой, а в другой руке держал молитвенник.

Когда замерли последние слова, он закрыл глаза. На устах его заиграла улыбка, он вытянул вперед правую руку ладонью вниз и изрек:

− Помолимся господу нашему.

Все присутствующие с шумом опустились на колени. Долговязое тело Хантера заняло много места, оно распростерлось возле одной из скамеек, ноги растопырились по полу, а огромные руки обхватили скамейку. Веки его были плотно сомкнуты, и выражение глубокой скорби запечатлелось на длинном лице.

Миссис Старвем была так жирна, что опасалась становиться на колени. Она знала, что если сделает это, то не сможет подняться. Поэтому она пошла на компромисс: сдвинулась на самый краешек сиденья, локтями облокотилась на спинку стоящей впереди скамьи и спрятала в ладонях лицо. Это было очень крупное лицо, но и руки ее были достаточно большими, чтобы его закрыть.

В самом конце зала склонила колени бледная, худенькая женщина лет тридцати шести, одетая очень бедно. Она вошла во время пения псалма. Это была миссис Уайт, мать Берта Уайта. Когда умер ее муж, церковный совет решил облагодетельствовать вдову и поручил ей работу прислужницы в церкви, за которую ей платили шесть шиллингов в неделю. Ей, разумеется, не могли предложить полной рабочей недели. Предполагалось, что она будет где-нибудь подрабатывать, а в свободное время трудиться в церкви. Работы не так уж много: если нужно, протопить печи, по мере надобности подмести пол и вытереть пыль в церкви, в комнатах церковного совета и воскресной школы, разложить по местам молитвенники и так далее. Когда члены совета собирались на чаепитие, что случалось раза два в неделю, надо было составить столы, накрыть их скатертями, придвинуть стулья, а затем под наблюдением мисс Дидлум или еще какой-нибудь почтенной леди приготовить чай. На следующий после чаепитий день дел у нее хватало − перемыть посуду, поставить на место столы и стулья, подмести полы и все убрать, но предполагалось, что сверхурочная работа вознаграждается оставшимися после пиршества сластями. Эти объедки действительно были желанной заменой хлеба с маргарином, которыми обычно пробавлялись миссис Уайт и Берт.

Положение миссис Уайт давало некоторые преимущества: прислужница была знакома с видными горожанами и их женами; некоторые из них, руководствуясь добрыми чувствами, предоставляли ей иногда поденную работу, плата была такой же «щедрой», как и в церкви, вдобавок миссис Уайт иногда получала кулек провизии не первой свежести или какие-нибудь обноски.

Злонамеренный, погрязший в делах мирских обыватель мог бы подумать: этим людям надо выполнить работу, которой они не желают утруждать себя. Они наняли эту женщину и, пользуясь ее бедственным положением, платят ей гроши. Хотя она работает очень много, с раннего утра до поздней ночи, денег, которые они платят ей, недостаточно даже на самое необходимое. И вот ее хозяева, добродетельные, щедрые, великодушные христиане, находят выход: дарят ей свои обноски и объедки.

Случись такому злонамеренному обывателю прочесть эти строки, у нас уже готов для него достойный ответ: простодушной миссис Уайт подобные мысли никогда не приходили в голову. Наоборот, и в этот самый день, когда она преклонила в церкви колени, кутаясь в старую накидку, которая несколько лет назад украшала тучную фигуру благочестивой миссис Старвем, сердце миссис Уайт было исполнено благодарности к ее великодушным благодетелям.

Во время молитвы тихо приоткрылась дверь, в зал на цыпочках вошел джентльмен в одеянии священника и опустился на колени рядом с мистером Дидлумом. Он вошел бесшумно, но тем не менее большинство присутствующих услышали его шаги. Приподняв головы и слегка раздвинув сомкнутые пальцы, они украдкой взглянули: кто пришел; когда же они узнали его, по залу пронесся вздох.

В конце молитвы, при возгласах «аминь», воздушный шар медленно скатился со своего помоста и шлепнулся на одно из сидений. Все стали подниматься. Когда все уселись и прекратилось шарканье ног, кашель и сморканье, мистер Дидлум встал и сказал:

− Прежде чем мы споем заключительный гимн, джентльмен, сидящий слева от меня, преподобный мистер Джон Старр, скажет вам несколько слов.

По залу прокатился взволнованный шорох. Леди подняли бровки, закивали и заулыбались, перешептываясь друг с другом. Джентльмены зашевелились, каждый на свой лад, выражая внимание. Дети совсем притихли. Все присутствовавшие были полны возбуждения, когда Джон Старр поднялся с места и, ступив на возвышение, стал возле стола, повернувшись лицом к залу.

Ему было лет двадцать шесть, он был высок и строен. Резко очерченное, умное лицо с высоким лбом, говорившее об утонченности и культуре, составляло разительный контраст с грубыми физиономиями остальных, присутствующих здесь − вульгарной, неотесанной, необразованной толпы рыцарей наживы и мелких торговцев. Но не только его утонченные манеры и красивая внешность приковали к нему внимание присутствующих. Было в нем нечто неуловимое, весь его облик излучал кротость и любовь. Джон Старр сразу вызывал доверие к себе у всех людей, с которыми общался.

Когда он стоял тут, на возвышении, взирая на всех с обезоруживающей улыбкой, казалось невероятным, что между ним и его слушателями существует хоть что-нибудь общее.

В его наружности не было ничего, что бы позволило хоть в какой-то мере заподозрить правду. Правда же заключалась в следующем: он находился здесь, чтобы словом своим поддержать эксплуататоров и надсмотрщиков за рабами, у которых был на содержании.

Его речь была в тот день недлинной − всего несколько слов, но это были поистине драгоценные слова. Он поведал всем собравшимся кое-какие мысли, что пришли ему на ум, когда он шел сюда сегодня, и, внимая ему, Светер, Раштон, Дидлум, Хантер и другие обменивались многозначительными взглядами. Разве это не великолепно! Какая сила! Какая убедительность! В самом деле, как они позже скромно признались друг другу, его мысли были столь глубоки, что даже они не все в них поняли.

Что касается дам, они сидели не шелохнувшись, онемев от восторга. Их щеки рдели, глаза горели, сердца замирали, они пожирали глазами этого прелестного молодого человека, продолжавшего между тем говорить:

− К сожалению, время не позволяет мне подробно остановиться на этом. Может быть, в будущем у нас появится счастливая возможность это сделать, но сегодня меня попросили сказать вам несколько слов о другом. В последнее время прихожане с тревогой наблюдали, как ухудшается здоровье их дорогого священника.

Сочувственные взгляды тут же устремились на страждущего пастора, леди шептали: «Бедняжка!», выражая озабоченность и тревогу.

− Хотя от природы он наделен крепким здоровьем, − продолжал Старр, − постоянное переутомление и трепетная забота о ближних часто не давали ему возможности хоть немного передохнуть. Столь суровое самоотречение привело в конце концов к полному упадку сил, и отдых ему сейчас абсолютно необходим.

Оратор умолк, чтобы перевести дух. Воцарившуюся тишину нарушало лишь негромкое урчанье в животе аскетической жертвы перенапряжения.

− С этой похвальной целью, − продолжал Старр, − около месяца тому назад был учрежден подписной лист, и милым деткам, которые помогают нам в благородном деле сбора денежных пожертвований, будет приятно услышать, что собрана порядочная сумма. Но так как она оказалась недостаточной, комитет решил взять остальные средства из основного фонда, и на специальном заседании, состоявшемся в прошлую пятницу вечером, вашему дорогому пастырю был вручен приветственный адрес и кошелек с золотом, которого хватит, чтобы провести месяц на юге Франции.

Он, конечно, сожалеет, что расстается с вами даже на такой короткий срок, но его преподобие понимает, что, уезжая, выбирает меньшее из двух зол. Лучше на месяц поехать на юг Франции, чем продолжать трудиться, невзирая на крайнее истощение сил, и, тогда, быть может, уйти от вас навсегда − в лучший мир.

− Упаси господи! − горячо воскликнули несколько прихожан, и мертвенная бледность покрыла черты того, о ком они молились.

− Даже сейчас существует опасность. Будем же надеяться и молиться о лучшем, но если случится худшее и его призовут на небеса, всем нам будет легче при мысли, что мы сделали все, что могли, для предотвращения этого страшного несчастья.

Здесь, из опасения, как бы не произошло немедленное и непроизвольное вознесение, через предохранительный клапан шара было выпущено немалое количество газа.

− Он начинает свое паломничество завтра, − закончил Старр, − и я уверен, что ему будут сопутствовать добрые пожелания и молитвы всей паствы.

Священник сел; судя по некоторым вибрациям шара было видно, что мистер Белчер хочет подняться и тоже сказать в знак признательности несколько слов, но окружающие удержали его, заклиная не переутомлять себя. Позже он говорил, что, даже если бы его и не удержали, он не смог бы ничего сказать от переполнявших его чувств.

− Во время отсутствия нашего любимого преподобного отца, − сказал брат Дидлум, − его агнцы не останутся без пастыря: мы договорились с мистером Старром, что он каждое воскресенье будет приходить к нам, дабы сказать несколько слов.

Судя по тому, как они себя именовали, можно было подумать, что это стадо овец, в то время как на самом деле это была волчья стая.

Объявление брата Дидлума вызвало в дамских рядах громкий шепот восторга, а мистер Старр закатил глаза и сладко улыбнулся. Брат Дидлум не упомянул условий «договора»; делать это в нынешние тяжелые времена было бы в высшей степени неуместно. Тем не менее не мешало бы привести следующую выдержку из церковных отчетов: «Заплачено казначеем препод. Джону Старру за воскр. 14 ноября − 4 фунта 4 шиллинга». Это небольшая сумма, если учесть огромные заслуги мистера Старра. Но даже и такая незначительная сумма могла вызвать недовольство неблагочестивых мирян. Есть основания опасаться, что они сочли бы эту плату слишком большой за несколько слов, даже таких мудрых, как слова мистера Старра. Однако истинный Труженик всегда достоин своего вознаграждения.

После окончания службы большинство детей, включая Чарли и Фрэнки, остались, чтобы получить подписные карточки. Мистер Старр был окружен толпой почитателей, а немного погодя, когда он сел с мистером Белчером и мистером Светером в автомобиль последнего, леди восторженно взирали на этот экипаж, прислушиваясь к меланхоличному «пип, пип» его рожка и стараясь утешить себя мыслью, что через несколько часов на вечерней службе они увидят его вновь.

Глава 18

ЖИЛЕЦ

Как было условлено с Хантером, Оуэн начал работать над отделкой гостиной в понедельник утром. Харлоу и Истон белили потолок, и около десяти часов пошли в кладовую взять еще известки. Красс, как обычно, находился там, делая вид, что очень занят смешиванием красок.

− Ну, что вы об этом думаете? − сказал Красс, выдавая рабочим известку.

− О чем? − спросил Истон.

− Да о нашем чудо-художнике, − ответил Красс с усмешкой. − Вы считаете, он справится?

− Кто его знает... − сдержанно ответил Истон.

− Одно дело намалевать узор на клочке бумаги и раскрасить его грошовыми красками, и совсем другое − выполнить это на стене или на потолке, − продолжал Красс. − Верно я говорю?

− Вроде верно, − ответил Харлоу.

− А вы верите, что это он сам придумал рисунок? − не унимался Красс.

− Трудно сказать, − смутился Истон.

Ни Харлоу, ни Истон не разделяли чувств Красса на этот счет, но в то же время не могли себе позволить вступиться за Оуэна − они боялись разозлить Красса.

− Если вы хотите знать мое мнение, − добавил Красс, − я полагаю, что он все свои рисуночки содрал из какой-то книги.

− Они и по размеру как в книжке, − согласился Харлоу.

− Представляю, что будет, если он там черт знает чего наляпает, а? − злорадно продолжал Красс.

− Да, будет дело! − сказал Харлоу.

Когда Харлоу и Истон вернулись на верхнюю площадку лестницы, где они работали, они обменялись многозначительными взглядами и рассмеялись. Услышав эти сдержанные проявления веселья, Филпот, в одиночестве работавший в соседней комнате, высунул из двери голову.

− Что случилось? − тихо осведомился он.

− Старина Красс вне себя от злости, что Оуэн делает эту комнату, − ответил Харлоу и пересказал то, что услышал от Красса.

− Ишь ты, не хочет, кровосос, играть вторую скрипку, с довольной ухмылкой сказал Филпот.

− Он надеется, что Оуэн там напортачит, − прошептал Истон.

− Ну, приятель, этого он не дождется, − ответил Филпот. − Года два назад я работал с Оуэном у Толкни и Палкера и видел, как он отделал в «Отель-Рояле» потолок в курительной. Вот это был класс, черт побери!

− Да, ребята рассказывали, − сказал Харлоу.

− Уж Оуэн-то дело знает, это точно, − заметил Истон, − одна беда − малость помешан на социализме.

− Как сказать, дружище, − возразил Филпот. − Я согласен со многим из того, что он говорит. Я и сам часто думаю о том же, да не умею все так выразить словами, как он. Голова у меня к этому не приспособлена.

− Я тоже кое в чем согласен с ним, − замялся Харлоу, − но все равно, надо сознаться, иногда он болтает черт-те что. Например, что деньги − причина бедности.

− Да. Тут мне не все ясно, − согласился Филпот.

− Надо напомнить ему об этом в обед, − сказал Харлоу. − Интересно, как он это объяснит.

− Ради бога, не затевайте вы в обед никаких споров, − взмолился Истон. − Не заводите его.

− Да, уж лучше пообедаем спокойно, когда можем, − сказал Филпот. − Шш! − хрипло добавил он и предупреждающе поднял руку.

Они внимательно прислушались. Судя по скрипу ступеней, кто-то осторожно поднимался к ним. Филпот моментально исчез. Харлоу поднял ведро с известкой, затем с шумом его опустил.

− По-моему, нам лучше поставить козлы с этой стороны, − сказал он громко.

− Да. Я думаю, так будет лучше, − ответил Истон.

Пока они водружали козлы, чтобы покрасить потолок, на лестничной площадке появился Красс. Он сперва ничего не сказал, прошел в комнаты взглянуть, все ли потолки побелили.

− Вы бы поторопились, ребята, − сказал он, спускаясь вниз. − Если мы к обеду не закончим, Нимрод взбеленится.

− Ладно, − ответил Харлоу. − Мы их в два счета замажем.

«Замазать» − было очень подходящим словом, в точности передающим стиль выполненной работы. Карнизы на потолке лестничной площадки были украшены лепниной. Потолок здесь следовало хорошо отмыть, но поскольку рабочие, поставленные на эту работу, торопились, завитки орнамента были по-прежнему забиты старой известкой. Когда Харлоу и Истон «замазали» их еще одним слоем, они превратились в совершенно бесформенные наросты. Рабочие, руки которых промывали потолок, не были в этом виноваты. Их сняли с работы еще до того, как она была закончена наполовину.

Пока Харлоу и Истон белили потолок, Филпот и остальные рабочие окрашивали окна и двери в других помещениях, а Оуэн и его помощник Берт продолжали работать в гостиной. Делали мелом разметку, измеряли и закрепляли панели.

«Политических» споров во время обеда в тот день не было, к великому огорчению Красса, который все ждал случая продемонстрировать вырезку из «Мракобеса». После обеда, когда все принялись за работу, Филпот потихоньку вернулся на кухню и собрал разбросанные бумажки, в которые рабочие заворачивали еду. Расправив один клочок, он высыпал на него крошки с остальных. Добавив туда несколько кусочков, упавших на пол, он собрал небольшой кулек крошек и корок и к этому присовокупил остатки собственного обеда. Затем он отнес пакет наверх и, открыв окно, высыпал все это на выступ портика. Едва он закрыл окно, как два скворца слетели вниз и начали клевать, а Филпот потихоньку наблюдал за ними из-за ставен.

День прошел без происшествий. Большинству рабочих казалось, что время от часу до пяти течет особенно медленно, но для Оуэна и его помощника, делавших то, что было им интересно и доставляло удовольствие, время бежало быстро, и они оба сожалели, что близится вечер.

− Мне всегда хотелось побыстрее уйти домой, − заметил Берт, − но сегодня время пронеслось как миг!

В тот вечер рабочие шли к городу все вместе, затем расстались. Оуэн пошел один, Истон, Филпот, Красс и Банди завернули к «Крикетистам», пропустить по стаканчику, прежде чем отправиться по домам. Слайм, который был трезвенником, тоже пошел один, хотя он уже стал жильцом Истона.

− Меня не жди, − сказал Истон, уходя с Крассом и остальной компанией. − Я тебя, наверно, догоню прежде, чем ты доберешься до дома.

− Хорошо, − ответил Слайм.

В этот вечер Слайм пошел домой не прямой дорогой. Он свернул на главную улицу и, остановившись перед витриной магазина игрушек, начал внимательно ее изучать. Через несколько минут, приняв решение, он вошел в магазин и купил погремушку за четыре с половиной пенса. Это была симпатичная белая костяная игрушка, украшенная цветной бахромой. К ней были привязаны маленькие колокольчики, а конец рукоятки украшало белое кольцо.

Выйдя из магазина, Слайм быстрым шагом направился домой. Когда он вошел, Рут сидела у камина с ребенком на коленях. Увидев, что жилец пришел один, она расстроилась.

− Куда же это Вилли снова подевался? − спросила она.

− Он пошел выпить с другими ребятами. Сказал, что не задержится, − ответил Слайм, поставил обеденную корзинку на кухонный стол и поднялся к себе в комнату умыться и переодеться.

Когда он снова появился внизу, Истона все еще не было.

− Все готово, осталось только чай приготовить, − сказала Рут, явно встревоженная затянувшимся отсутствием Истона, − так что можете поужинать.

− Мне не к спеху. Давайте его подождем. Он, наверное, скоро придет.

− Ну, что ж, если вам и правда не к спеху, то подождите, пожалуйста! − сказала Рут. − Мне не придется два раза готовить чай.

Они прождали с полчаса, перебрасываясь пустячными фразами и чувствуя себя довольно неловко. Истона все не было, и Рут решила больше не ждать и накрыть стол для одного Слайма. Она положила ребенка в кроватку, но ребенку это не понравилось, он начал плакать. Ей пришлось держать его левой рукой и одновременно готовить чай. Слайм, увидев, как ей неудобно, воскликнул:

− Знаете что, дайте его мне, пока вы заняты тут.

− Вы хотите его подержать? − спросила Рут. Невзирая на истинктивную неприязнь к этому человеку, она была тронута. − Только смотрите не уроните.

Но как только дитя очутилось на руках у Слайма, оно начало кричать еще громче, чем тогда, когда его укладывали в кроватку.

− Он у чужих всегда так, − извинилась Рут, забирая ребенка обратно.

− Подождите минуточку, − сказал Слайм. − У меня наверху есть кое-что, что его успокоит. Совсем забыл об этом.

Он поднялся в свою комнату и вскоре вернулся с погремушкой. Увидев яркие краски и услышав позвякивание колокольчиков, малыш пришел в восторг, он нетерпеливо потянулся к игрушке и охотно пошел на руки к Слайму. Прежде чем Рут накрыла на стол и приготовила чай, между Слаймом и младенцем установились наилучшие отношения. Когда Рут, покончив с делом, подошла, чтобы взять ребенка, тот не захотел расставаться со Слаймом, который подбрасывал его вверх и щекотал, приводя в восторг.

Рут, глядя на них, почувствовала угрызения совести, что невзлюбила Слайма безо всякой на то причины. В конце концов он, видно, славный парень.

К этому времени ребенок выяснил предназначение костяного кольца на конце ручки и принялся энергично его кусать.

− Очень красивая погремушка, − сказала Рут. − Большое вам спасибо. Как раз то, что ему нужно.

− Я слышал, вы на днях говорили, что ему хочется что-нибудь кусать, чтобы быстрее прорезались зубы, − ответил Слайм, − я случайно увидел эту погремушку в витрине и вспомнил ваши слова.

Ребенок вынул из рта кольцо, замахал погремушкой и, глядя на Слайма, засмеялся и радостно закричал.

− Папа! Папа! Папа! − кричал он, протягивая руки.

Слайм и Рут расхохотались.

− Это вовсе не папа, глупый мальчик, − сказала Рут, целуя ребенка. − Твоему папе должно быть стыдно, что он так опоздал. Мы его отшлепаем, когда он придет домой, верно?

Но ребенок только размахивал погремушкой, звенел колокольчиками, смеялся, кричал и опять смеялся громче прежнего.

Глава 19

РЕЗЕРВУАР НАПОЛНЯЕТСЯ

Снаружи «Клуб крикетистов» выглядел претенциозно − зеркальные витрины, много позолоты. Пилястры выкрашены под разные сорта мрамора, входные двери − под дорогие сорта дерева. Вина, пиво и другие спиртные напитки рекламировались позолоченными буквами с орнаментом аляповатой расцветки. Над главным входом маленькими белыми буквами было выведено:

«А. Харпи. Лицензия на розничную продажу вин, спиртных напитков и пива в зале и на вынос».

Бар, как водится, был разгорожен на несколько помещений. Первое − салон. На стекле двери, ведущей в этот зал, было прикреплено печатное объявление: «Пива по 4 пенса за кварту в этом зале не подают». За салоном размещался зал, где напитки подавали в бутылках и графинах. Он был особенно посещаем дамами, желающими спокойно насладиться глоточком джина. Были там также два небольших отдельных кабинета − всего на две-три персоны, где подавали спиртные напитки не дешевле четырех пенсов за порцию или эль по три пенса за стакан. И наконец − самое обширное помещение − главный зал. От других помещений его отделяли раскрашенные, крытые лаком деревянные перегородки.

На деревянных скамьях, установленных вдоль этих перегородок и у стен, сидели посетители. Большой музыкальный автомат − «мелодия за пенс» − напоминал по виду часы дедовских времен и стоял возле одной из перегородок вплотную к стойке, чтобы удобнее было его заводить. На перегородке у автомата висела доска шириной примерно в пятнадцать дюймов, к которой прибиты были маленькие крючки с номерками над ними. У нижнего края доски была прикреплена сетка, сплетенная из тонкого шнура и натянутая на изогнутую полукругом проволоку. В этой сетке лежало несколько резиновых колец диаметром дюйма в три. Стола здесь не было, но с противоположной перегородки выступала откидная на петлях доска фута в три длиной и шириной в двадцать дюймов. Когда она была не нужна, ее можно было поднять. Это была доска для игры в полупенсы. Монеты − старинные, вышедшие из обращения, употребляемые лишь для игры пенсы − держали за прилавком и выдавали по просьбе клиентов. На перегородке, как раз над доской для игры, висело аккуратно напечатанное объявление, вставленное в лакированную рамку:

«ВНИМАНИЕ!

Джентльменов, посещающих это заведение, просят воздерживаться от употребления непристойных слов».

Возле этого объявления были прикреплены аляповато раскрашенные афишки местного театра и мюзик-холла, а также бродячего цирка и зверинца, которые в то время, гастролируя в городе, разбили шатры на пустыре по дороге в Уиндли.

Стойка и полки, расположенные за ней, были из полированного красного дерева, а стена за полками была зеркальной. На полках красовались ряды бутылок и хрустальных графинов с джином, виски, бренди, винами и ликерами различных марок.

Когда Красс, Филпот, Истон и Банди вошли в бар, хозяин, откормленный, самоуверенного вида господин в белой сорочке и модном ярком жилете, без пиджака, с массивной золотой цепью и бриллиантовым перстнем, любезно, по-дружески разговаривал с одним из своих постоянных клиентов, сидевшим на краешке табурета у самой стойки. Одежда у того была изношена, глаза осовелые. Опустившийся, пропитавшийся пивом, трясущийся, несчастный тратил в этом баре большую часть своего времени и все свои деньги. Этому жалкому алкоголику было тридцать лет от роду, по профессии он был плотник, но теперь совсем не работал по специальности. Говорили, что несколько лет назад он женился на женщине намного его старше, хозяйке третьеразрядных меблированных комнат. Эта сделка оказалась, по-видимому, довольно выгодной: молодой супруг мог не работать и постоянно бывать «под мухой». Этот спившийся бедолага дневал и ночевал у «Крикетистов». Он являлся туда каждое утро и зарабатывал иногда пинту пива, помогая бармену вымести опилки или протереть окна. Как правило, он оставался в баре до закрытия. Это был весьма выгодный клиент не только потому, что сам тратил все свои наличные деньги, но и потому, что из-за него и другие тратили больше. Он был знаком почти со всеми завсегдатаями заведения, которые, сочувствуя его бедственному положению, частенько ставили ему выпивку «за процветание этого дома».

Когда Красс с компанией вошли в главное помещение бара, там находился еще один полупьяный посетитель, судя по виду, маляр. Он сидел рядом с музыкальным автоматом. На нем был старый котелок и замызганная одежда. У него было худое, бледное лицо, огромный нос. Всем бросалось в глаза его поразительное сходство с портретами первого герцога Веллингтона. Он не был постоянным посетителем, часа в два пополудни зашел сюда на минутку, да так и остался. Под воздействием алкоголя, поглощенного за это время, он порядком осовел.

Когда появился Красс со своими спутниками, их с энтузиазмом приветствовал хозяин и его проспиртовавшийся собеседник, а пьяный маляр с тупым любопытством уставился на них рыбьими глазами.

− Что хорошего, Боб? − с улыбкой обратился к Крассу хозяин и фамильярно кивнул остальным. − Как дела?

− Порядок, голубчик, − весело ответил Красс. − Ну, а ты как?

− Лучше всех, − ответил Голубчик, поднимаясь со стула, чтобы выполнить их заказ.

− Ну, что возьмем? − спросил Филпот у всей компании.

− Мне пинту пива, − сказал Красс.

− Мне полпинты, − сказал Банди.

− Мне тоже полпинты, − подал голос Истон.

− Значит − одну пинту, две полпинты и мне пинту портера, − сказал Филпот, поворачиваясь к Голубчику.

Пока хозяин наливал пиво, забулдыга допил свое пиво и отставил пустую кружку. Филпот, заметив это, сказал ему:

− Выпьешь с нами?

− Не откажусь, − ответил тот.

Когда пиво было подано, Филпот, вместо того чтобы за него заплатить, многозначительно подмигнул хозяину, который молча кивнул и незаметно сделал запись в расходной книге, лежавшей на одной из полок. Хотя был только понедельник и он работал всю предыдущую неделю, Филпот был гол как сокол. Произошло это потому, что в субботу он уплатил долги квартирной хозяйке. Долги накопились, пока он сидел без работы. Кроме того, он должен был четыре шиллинга Голубчику за пиво, которое тот наливал ему в кредит на прошлой неделе.

− Ну, что, поехали, − сказал Красс, кивая Филпоту и отхлебывая большой глоток из большой кружки, которую тот ему протянул.

Столь же дружественные тосты, провозглашенные остальными, были должным образом приняты Филпотом, который платил за выпивку. Голубчик, опустив в автомат пенс, завел его и включил музыку. Мелодия была незнакомая, но полупьяный маляр, услышав ее, поднялся на непослушных ногах и начал петь, неловко пританцовывая.

Приходи ты к нам на свадьбу,

Будет весело тебе,

Парни, девушки танцуют

И купаются в вине.

− Эй, слушай, ты! Хватит! − грубо закричал хозяин. − У нас тут и без тебя шума достаточно.

Маляр замолк и, тупо уставившись на Голубчика, тяжело опустился на стул.

− Сидеть лучше, чем стоять, даже несколько минут, − заметил Красс, подкрепляя свои слова действием. Остальные последовали его примеру.

В бар заглядывали время от времени новые посетители, в основном это были рабочие, заходившие сюда по пути домой. Они заказывали и выпивали свою пинту или полпинты эля или портера и сразу уходили. Банди принялся читать афиши цирка и зверинца, в связи с чем завязался разговор об удивительных представлениях дрессированных зверей. Голубчик заявил, что некоторые звери такие же умные, как человек. Он сказал это таким тоном, что было ясно: людей он считает безусловно разумными существами. Далее он сказал, что слыхал сегодня вечером, будто один из диких зверей, вроде бы медведь, сломал клетку и убежал. Он не знает − правда это или нет, он лишь повторяет то, что говорят другие. Что касается его самого, он этому не верит, и его слушатели согласились, что это маловероятно. Просто трудно понять, откуда берутся такие глупые слухи.

Забулдыга вскоре поднялся, достал из сетки резиновые кольца, и стал бросать их дрожащей рукой на доску с крючками. Остальные наблюдали за ним с большим интересом, смеялись, когда он мазал, и аплодировали, когда кольцо цеплялось за крючок.

− Сегодня он немного не в форме, − заметил Филпот Истону, − но обычно он здорово попадает. Броски делает классные.

Полупьяный маляр отнесся к действиям забулдыги с глубоким презрением.

− Ты играешь не в дугу, − сказал он высокомерно.

− Это я-то не в дугу? Тебя, во всяком случае, обставлю.

− Что ж, ладно! Сыграю с тобой на выпивку для всех присутствующих за твой счет! − заорал Маляр.

С минуту Забулдыга колебался. У него не было денег, чтобы заплатить за всех. Однако, будучи уверенным в победе, он ответил:

− Идет. Как будем играть? До пятидесяти?

− Как хочешь! До пятидесяти, до ста, хоть до миллиона, черт возьми!

− Для начала давай до пятидесяти.

− Ладно!

− Если хочешь, начинай первым.

− Ладно, − опять согласился Маляр, горя желанием показать себя.

Держа в левой руке шесть колец, он стал посреди комнаты, ярдах в трех от доски, выставив вперед правую ногу. Взял кольцо указательным и большим пальцами правой руки и, зажмурив левый глаз, не спеша прицелился на центральный крючок под № 13, потом медленно вытянул руку вперед на всю длину, затем, согнув ее в локте, снова отвел назад, так что чуть не коснулся собственного подбородка, и снова медленно ее распрямил. Он повторял эти движения несколько раз, а все остальные, затаив дыхание, за ним наблюдали. Наконец он внезапно бросил кольцо, но оно попало не на № 13, оно пролетело через перегородку в отдельный кабинет.

Это достижение было встречено взрывом хохота. Игрок неуверенной походкой направился к доске, недоумевая, что же случилось с кольцом. Когда ему перебросили его через перегородку, он понял, что произошло, и повернувшись к компании, сказал с виноватой улыбкой:

− Я еще не приноровился к этой доске, вот оно так и вышло.

Он стал бросать кольцо за кольцом довольно беспорядочно, теперь уже не прицеливаясь. Одно ударилось о перегородку справа от доски, другое − слева, одно − под доской, еще одно − за стойкой, одно − в пол и одно − последнее − попало в доску и под шум аплодисментов повисло на центральном крючке № 13, дававшем наибольшее количество очков.

− Я почувствовал дистанцию, теперь все будет в порядке, − заявил Маляр, уступая место противнику.

− Вот сейчас гляди в оба глаза, − прошептал Филпот Истону. − Этот тип − первоклассный игрок.

Забулдыга занял позицию и с показной беззаботностью принялся бросать кольца. Это действительно было замечательное зрелище, ибо, несмотря на трясущуюся как осиновый лист руку, ему удавалось все время попадать почти в центр доски, но все же большинство колец не зацепилось за крючки, а упало в сетку. Когда он кончил, у него было только четыре очка: два кольца на крючке № 2.

− Шансов не густо, − заметил Банди, допил пиво и поставил кружку на стойку.

− Допивайте, и повторим, − сказал Истон, осушая свою кружку.

− Я не против, − согласился Красс, вливая в глотку остатки пива.

Кружка Филпота уже давно была пустой.

− Повторите, − сказал Истон, обращаясь к Голубчику, и положил на стойку шесть пенсов.

К этому времени Маляр снова открыл огонь по доске, но, казалось, он потерял дистанцию − ни одно кольцо не попало на крюк. Все они пролетели мимо, и счет так и не был увеличен.

Забулдыга на этот раз напряг силы и быстро набрал тридцать семь очков. Теперь пришел черед Маляра. Ему удалось набрать восемь. Положение его было, по-видимому, безнадежное, но его противнику в следующий раз уж совсем не повезло. Два раза он вообще не попал в доску, а когда попадал, кольца не касались крючков. Только самым последним броском он зацепил № 1. Потом снова начал бросать Маляр и набрал десять.

Счет стал:

Забулдыга 42

Маляр 31.

Предсказать, кто победит, было невозможно. Каждый мог стать победителем. Красс так разволновался, что машинально раскрыл рот и залпом отправил в глотку вторую пинту пива, Банди тоже осушил свою кружку и предложил Филпоту и Истону выпить еще по одной, на что они с готовностью согласились.

Пока Маляр делал следующие броски, Забулдыга положил на прилавок пенс и попросил полпинты, которые выпил в надежде успокоить нервы перед решающим усилием. Тем временем его противник бросал кольца на доску и беспрестанно мазал. Но он все же увеличил счет кольцом, которое ударилось о перегородку на фут выше доски, а потом, падая, попало на крючок.

Теперь снова начал бросать Забулдыга. Он действовал крайне осторожно, и почти каждое кольцо повисало на крючке. Раздались возгласы восхищения. Болельщики выкрикивали счет:

− Один!

− Опять один!

− Мимо! Нет! Еще два!

− Мимо!

− Мимо!

− Четыре!

Маляр с достоинством перенес свое поражение и, объяснив, что он давно не практиковался, выложил на стойку шиллинг и заказал выпивку для всех. Все захотели «повторить», но хозяин налил Истону, Банди и Забулдыге по пинте, а не половину, как раньше, так что сдачи с шиллинга не оказалось.

− Знаете, это очень важно иметь привычку к доске, − сказал Маляр.

− Проиграть такому противнику не стыдно, приятель, − утешил его Филпот. − Он ведь чемпион!

− Да, это верно. Он здорово играет! − сказал Банди.

Таково было всеобщее мнение. Несмотря на поражение, Маляр не был осмеян. Он был так тронут добрыми чувствами, которые проявляла к нему компания, что вскоре достал еще один шестипенсовик и поставил всем присутствующим по полпинте.

Пока шла эта беседа, Красс вышел, но через несколько минут вернулся.

− Мне теперь стало полегче, − заявил он со смехом и взял полупинтовую кружку, которую Маляр протянул ему дрожащей рукой. За несколько минут все они, один за другим, последовали примеру Красса − вышли из бара и тут же вернулись, а когда вернулся последний − это был Банди, − он воскликнул:

− Давайте поиграем в монету.

− Ладно, − сказал Истон, которому сейчас было море по колено. − Но допей сначала, а потом еще раз повторим.

У него осталось всего семь пенсов, как раз на пинту Крассу и по полпинты для остальных.

Стол для игры в монету представлял собой гладкую доску красного дерева, расчерченную поперечными параллельными линиями. Играли так: монету клали на стол, чтобы ободок ее слегка выступил за край стола, потом ударяли по ней ладонью, соразмеряя силу удара с расстоянием, которое она должна пролететь.

− Что сегодня случилось с Альфом? − спросил Филпот хозяина, когда Истон и Банди начали играть. Альф был буфетчиком.

− Он работает сейчас внизу. Там насос не в порядке. Но скоро должна подойти хозяйка, пособить мне. А, вот и она.

Хозяйка, которая в этот момент входила в бар с черного хода, была высокой женщиной с румянцем во всю щеку и огромным бюстом. На ней было черное платье с переливчатой белой манишкой. На жирных белых руках красовались золотые кольца с драгоценными камнями, часы на длинной золотой цепочке свисали с ее толстой шеи. Она взглянула на Красса и Филпота и, дружески улыбнувшись, поздоровалась с ними.

А тем временем игра в монету шла весьма оживленно. Маляр проявил к ней большой интерес и беспрестанно давал советы обоим игрокам. Банди потерпел полное поражение. Истон заметил, что пора бы по домам. Это предложение с небольшой поправкой было встречено всеобщим одобрением. Поправка была предложена Филпотом, который сказал, что перед уходом нужно выпить еще по одной.

Пока они вливали в свои глотки содержимое последних кружек, Красс вытащил пенс из жилетного кармана и опустил его в щель музыкального автомата. Хозяин поставил новую пластинку, и раздались звуки песни «Стальные парни». Оказалось, что Маляр знает припев. Заслышав музыку, он поднялся на слабо повиновавшиеся ему ноги и с неистовой жестикуляцией, вращая глазами, завопил:

Ты можешь строить большие суда,

Можешь сесть и в очко сыграть,

Но на всей земле не найдешь никогда

Парней сильней, чем наша рать.

− Эй, ты, заткнешься ты или нет? − бешено заорал Голубчик. − Сколько раз тебе говорено, не делать ничего такого в моем заведении!

Маляр смущенно умолк.

− Я ничего плохого не хотел, − сказал он, обращаясь ко всей компании.

− Заткнись! − свирепо рявкнул Голубчик. − А если тебе так уж приспичило орать, можешь убираться на все четыре стороны, и чем быстрей ты это сделаешь, тем лучше. Ты и так больно долго тут околачиваешься.

Это была правда. Маляр пробыл здесь достаточно долго для того, чтобы истратить все до последнего пенса, все, что у него было. Теперь у него не оставалось ничего. Этот факт был сразу установлен опытным и наблюдательным хозяином. И он спешил избавиться от беспокойного клиента, пока алкоголь не свалил его с ног. Маляр с возмущением слушал хозяина.

− Я уйду, черт побери, когда захочу! − крикнул он. − Ни у тебя, ни у кого другого спрашивать не стану! Кто ты такой, черт бы тебя побрал? Никто! Ясно? Никто! Это благодаря таким, как я, ты зарабатываешь свои проклятые деньги! Я пробуду здесь столько, сколько захочу, а если это тебе не нравится, можешь отправляться ко всем чертям!

− Ах, так, ну ясно, − сказал Голубчик. − Что ж, посмотрим. − И, приоткрыв заднюю дверь, крикнул: − Альф!

− Да, сэр, − ответил голос, по-видимому, из подвала.

− Поди-ка сюда.

− Иду, − ответил голос, и вслед за этим раздались шаги на лестнице.

− Будет потеха, − радостно сообщил Истону Красс.

Автомат продолжал играть «Стальных парней».

Филпот подошел к Маляру.

− Знаешь, друг, − прошептал он, − послушай моего совета, ступай себе спокойно домой. А то как бы не было плохо.

− Если будет плохо, то не мне, приятель, − ответил тот, упрямо мотнув головой. − Я сижу здесь, и здесь я, черт возьми, останусь.

− Нет, не останешься, − уговаривал его Филпот. − Я тебе скажу, что мы сделаем. Ты сейчас выпей полпинты, я заплачу, и мы с тобой пойдем домой потихонечку. Я провожу тебя до самого дома.

− Меня? Ты что хочешь этим сказать? − возмутился тот. − Ты, может, думаешь, что я пьяный?

− Нет, конечно, нет, − поспешно ответил Филпот. − Ты в порядке, так же, как и я. Пойдем домой. Не будешь же ты здесь ночевать?

В дверях появился Альф. Это был здоровенный детина лет двадцати двух-двадцати трех.

− Выставь-ка его, − рявкнул хозяин, указывая на провинившегося.

Буфетчик тут же перепрыгнул через стойку, и, широко открыв дверь на улицу, повернулся к Маляру и, указывая большим пальцем на дверь, сказал:

− Ты пойдешь или нет?

− Я сначала выпью с этим джентльменом по полпинты...

− Да, да, − сказал Филпот хозяину. − Дайте нам две кружки по полпинты, и забудем об этом.

− А ты не вмешивайся не в свои дела, − дико заорал на него хозяин. − Ничего он здесь больше не получит! В своем баре я пьяных не потерплю! Чего ты лезешь?

− Ну! − крикнул буфетчик виновнику скандала. − Вон!

− И не подумаю! − решительно сказал Маляр. − Пока не выпью пол. −

Но не успел он закончить, как буфетчик схватил его за ворот, волоком протащил к двери и вытолкнул на середину мостовой, где он растянулся у самых колес телеги пивовара, проезжавшей мимо. Покончив с этим, Альф закрыл дверь и снова исчез за прилавком.

− Так ему и надо, дураку, − сказал Красс.

− Я чуть со смеху не лопнул, когда он летел прямо в дверь, − сказал Банди.

− Зря ты впутываешься в такие истории, подумал бы сначала, − внушал Красс Филпоту. − Тебя это вообще не касается.

Филпот не ответил. Он стоял спиной к остальным и смотрел на улицу в окно. Затем открыл дверь и вышел. Красс и его компания увидели, как он помог Маляру подняться на ноги, отряхнул немного его одежду и после краткого объяснения они оба, держась за руки, ушли.

Красс и остальные со смехом вернулись к своим недопитым кружкам.

− Э, старина Джо не выпил и половины, − воскликнул Истон. − Подумать только, взял вдруг и ушел.

− Тем более глупо, − проворчал Красс. − Нужды в том никакой, с мужиком все в порядке.

Забулдыга начал быстро поглощать свое пиво, не спуская жадных глаз с кружки Филпота. Но не успел он допить свою кружку и сказать, как жаль, мол, что пропадает вон в той кружке портер, как внезапно снова появился Филпот.

− Привет! Что ты с ним сделал? − спросил Красс.

− По-моему, с ним теперь ничего не случится, − ответил Филпот. − Он не разрешил мне его проводить, сказал, что, если я не уберусь, он даст мне в зубы! Но я думаю, все будет в порядке. Падение ему немножко прочистило мозги.

− Подумаешь, − беспечно сказал Красс. − Что с ним такого уж особенного случилось?

Филпот допил свой портер. Пожелав спокойной ночи Голубчику, хозяйке и Забулдыге, все вышли на улицу.

На темной и пустынной дороге, которая через холм вела в Уиндли, время от времени слышался страшный вой диких зверей в зверинце, расположенном на пустыре. Добравшись чуть ли не до самого пустынного места на всей дороге, они внезапно обнаружили на некотором расстоянии от себя некий темный предмет, вероятно, какое-то большое животное, медленно и бесшумно двигавшееся им навстречу.

Они остановились, испуганно вглядываясь в темноту. Животное приближалось. Банди наклонился и стал шарить по земле − он хотел найти камень. Все остальные последовали его примеру, все, кроме Красса, который так перепугался, что не мог двинуться с места. Они разыскали несколько больших камней и стояли, поджидая, чтобы зверь подполз поближе и тогда уж бить наверняка. Они уже готовы были забросать его камнями, как вдруг животное повалилось на бок и застонало, будто от боли. Тогда все четверо мужчин осторожно направились к нему. Банди зажег спичку и поднял ее над распростертой на земле фигурой. Это был Маляр.

Расставшись с Филпотом, бедняга некоторое время шел на своих двоих. Как заметил Филпот, падение немного прочистило ему мозги, но ушел он недалеко. Снова начал действовать выпитый алкоголь, и Маляр упал. Встать он уже не мог и стал ползти, отталкиваясь от земли руками и коленями, а главное, не зная, что он двигается не в ту сторону. В конце концов он потерял способность передвигаться даже таким способом и, наверно, угодил бы под колеса, если бы они его не нашли. Его подняли, Филпот принялся уговаривать несчастного «взять себя в руки и не дурить», а потом спросил, где он живет. У бедолаги хоть и плоховато, но мозги работали, и он смог назвать свой адрес. К счастью, он обитал в Уиндли, где жили они все.

Банди и Филпот повели его домой, расставшись с Крассом и Истоном на перекрестке.

Красс чувствовал себя героем, он был доволен собой. Он выпил восемь с половиной кружек пива, послушал две граммофонные записи, а заплатил всего один пенс.

От дома Красса Истону оставалось пройти до своих собственных дверей всего несколько шагов, но он дождался, пока Красс хлопнул дверью. Его тошнило, он прислонился к уличному фонарю. Потом сильно закружилась голова. Он с трудом прошел остаток пути до своего дома. Казалось, все неодушевленные предметы внезапно пришли в движение. Свет отдаленных фонарей поплыл в воздухе, мостовая и тротуар поднимались и опускались, как поверхность штормового моря. Истон обшарил свои карманы, нашел носовой платок и вытер рот, в душе радуясь, что Красс ушел и его не видит. Потом он снова двинулся вперед и через несколько минут добрался до дома. Он вошел в калитку, которая громко захлопнулась за ним, неуверенными шагами преодолел узкий проход к двери и оказался дома.

Ребенок спал в колыбели. Слайм уже поднялся в свою комнату, а Рут шила возле камина. Стол был накрыт на двоих − она еще не пила чай.

− Привет, старушка! − закричал он с притворной веселостью, бесшабашно швырнув на пол свою корзинку для обеда, и схватился за стол, чтобы удержаться на ногах − Видишь, вот я и прибыл.

Рут перестала шить и, уронив руки на колени, смотрела на мужа. Таким она никогда еще не видела его. Лицо его мертвенно-бледно, глаза налиты кровью, веки воспаленные, губы мокрые и дрожат, а светлые, слипшиеся от слюны и пива усы свисают надо ртом мокрыми клочьями.

Увидев, что жена молчит и не улыбается ему, Истон понял, что она сердится, и стал серьезен.

− Видишь, дорогая, я пришел наконец. Лучше поздно, чем никогда.

Ему было очень трудно говорить разборчиво, потому что губы его дрожали и отказывались повиноваться.

− Не знаю, − сказала Рут, вот-вот готовая расплакаться от жалости, она старалась не показать ему, как ей его жаль. − Ну и хорош же ты! Как только не стыдно!

Истон замотал головой и глупо рассмеялся.

− Не надо, Рут. Сердиться − это нехорошо, ты же знаешь.

Он неуклюже направился к ней, держась за стол, чтобы не упасть.

− Не сердись, − пробормотал он, остановившись возле нее, обнял ее за шею и приблизил лицо к ее лицу. − Сердиться плохо, нельзя сердиться, милая.

Она невольно отшатнулась, вздрогнув от отвращения, когда к ее губам прикоснулся мокрый рот и грязные усы. От него разило табаком и перегаром, а тяжелый запах табачного дыма, исходивший от его одежды, вызывал у нее тошноту. Он снова ее поцеловал, и, когда наконец отпустил, Рут быстро вытерла лицо платком. Она вся дрожала.

Истон сказал, что не желает никакого чаю, и почти сразу пошел наверх спать. Теперь Рут не хотелось есть, хотя до его прихода она сильно проголодалась. Она долго сидела за шитьем и, когда наконец поднялась наверх, увидела, что он лежит поверх одеяла на спине полураздетый и храпит, широко раскрыв рот.

Глава 20

СОРОК РАЗБОЙНИКОВ, СРАЖЕНИЕ: ГРАБИТЕЛИ ПРОТИВ БАНДИТОВ

Эта глава еще более скучная и неинтересная, чем все остальные. Она повествует о некоторых событиях, которые, может быть, не имеют никакого отношения к делу. Тем не менее автор просит читателя подробно ознакомиться с этой главой, поскольку в ней содержатся сведения, необходимые для понимания этой повести.

Группа людей, которая управляла городом Магсборо, называлась Муниципальным советом. Все эти «представители народа» были либо преуспевающими дельцами, либо бывшими торговцами. Жители Магсборо твердо придерживались мнения: если человек сумел накопить деньги, это бесспорное доказательство того, что ему можно доверить городские дела.

Поэтому, когда такой способный и преуспевающий деловой человек, как мистер Джордж Раштон, во время выборов в муниципальный совет был выдвинут кандидатом, за него проголосовало подавляющее большинство рабочих − они считали его идеальной кандидатурой.

Мошенники делали все что хотели. Никто им не мешал. Они никогда ни о чем не советовались с налогоплательщиками. Даже накануне выборов они не утруждали себя созывом собраний: просто каждый из них выпускал нечто наподобие манифеста, в котором рекламировались все его благородные качества и содержалось обращение к избирателям отдать за него голоса. Эти воззвания не оставались безответными. Люди постоянно выбирали одну и ту же шайку...

Мошенники грабили народ почти беспрепятственно, поскольку избиратели были заняты Борьбой за Существование. Возьмем, к примеру, городской парк. Подобно стаду свиней у одного корыта, они были так заняты этой борьбой, что у большинства не хватало времени заглянуть в парк. Иначе они не могли бы не заметить, что редких дорогостоящих растений там гораздо меньше, чем следовало бы. И если бы они вникли в суть дела, то узнали бы, что почти у всех членов муниципалитета имеются прекрасные собственные сады. Эти сады столь великолепны, потому что их владельцы систематически воровали все самое лучшее из городского парка и пересаживали в свои сады.

В городском парке было озеро, где плавало множество гусей и уток. Их содержали за счет налогоплательщиков: корм закупали на средства населения. Кроме того, посетители парка постоянно кормили птиц печеньем и хлебом. Когда же утки и гуси становились достаточно откормленными, мошенники забирали их себе к своему столу. Если же им надоедало питаться птицей, члены муниципалитета договаривались с торговцами и продавали уток и гусей мясникам.

Одним из самых деятельных членов Банды был мистер Иеремия Дидлум, торговец мебелью в рассрочку. У него было много подержанной мебели, эта мебель становилась его собственностью каждый раз, когда несостоятельный покупатель не мог вовремя внести очередной взнос.

Другим известным членом Банды был мистер Амос Гриндер. Он практически прибрал к рукам всю торговлю овощами и являлся владельцем всех зеленных магазинов в городе. Если какой-нибудь лавочник не покупал товаров в его магазинах или в магазинах тех компаний, где Гриндер был президентом или членом совета, он уничтожал его, душил, открывая по соседству с его лавкой магазины, где торговали по заниженным ценам. Этот человек был обязан своими успехами только себе: своей собственной хитрости и своему себялюбию, что поистине являлось примером для подражания.

Затем следует главарь Банды − мистер Адам Светер, мэр. Он всегда был главарем, хотя мэром был не всегда: существовало правило, по которому все члены шайки удостаивались этой чести в порядке очередности. Вот уж, поистине, великая честь! Быть первым гражданином в обществе, почти сплошь состоящем из невежественных выродков, рабов, надсмотрщиков над рабами и лицемерных святош.

Мистер Светер был директором-распорядителем и основным держателем акций большой швейной фабрики, которая приносила ему значительный доход. В этом не было ничего удивительного, если принять во внимание, что своим рабочим он никогда полностью не платил причитающейся им заработной платы, а некоторым вообще ничего не платил. Он часто брал на работу молодых девушек и женщин. Предполагалось, что они учатся шить платья, пальто или шляпы. Все они считались ученицами и заключали договора с хозяином, причем некоторые из них даже вносили плату за обучение от пяти до десяти фунтов. Их принимали сроком на три года. Первые два года они не получали совсем ничего, а на третий год − один или полтора шиллинга в неделю. В конце третьего года их обычно выгоняли, если они не соглашались получать от трех до четырех с половиной шиллингов в неделю.

Они работали с половины девятого утра до восьми вечера с часовым перерывом на обед и пятнадцатиминутным − в половине пятого − на чай. Чаем их поила фирма: каждой девушке по стакану, но они должны были приносить с собой молоко, сахар, хлеб и масло.

Немногие из этих девушек как следует овладевали своей профессией. Одних учили вшивать рукава, других строчить манжеты, метать петли и так далее. В результате каждая за короткий срок становилась весьма быстрой и умелой в какой-нибудь одной операции, и хотя девушки и не могли заработать себе на сносную жизнь, зато, пока они учились, они обеспечивали мистеру Светеру приличный денежный доход, а это было единственное, что его заботило.

Случалось, что девушка, обладающая умом и характером, настаивала на выполнении всех условий договора. Иногда на этом настаивали ее родители. Если они проявляли настойчивость, Светер уступал, но и тут со свойственным ему коварством он умел извлечь выгоду: по истечении срока договора платил самым способным из них семь, а то и восемь шиллингов в неделю! По сравнению с тем, что получали другие, это считалось хорошей платой, и девушки оставались на фабрике. Кроме того, он не скупился на заманчивые обещания на будущее. Спустя некоторое время эти работницы превращались в своего рода опору, на них можно было положиться в случае, если нужно было погасить недовольство остальных.

Но большинство девушек безропотно подчинялись условиям, которые им навязывали. Они были слишком молоды, чтобы понять, как их дурачат. Что же касается их родителей, то им и в голову не приходило сомневаться в искренности такого порядочного человека, как мистер Светер, известного своей благотворительностью.

Если по истечении срока договора родители девушки жаловались, что она не обучилась специальности, елейный Светер приписывал это ее лени или отсутствию способностей, а поскольку эти люди были, как правило, бедняками, они никогда или почти никогда не доставляли ему хлопот. Вот как он выполнял свои обещания «дать девушке профессию», обещания, которыми обманывал доверчивых родителей, когда те поручали свою дочь его нежным заботам.

Он пользовался их трудом, платил не деньгами, а ложными обещаниями, что давало ему возможность производить дорогие товары, причем себестоимость этих товаров была во много раз меньше их продажной цены. Тот же метод он применял и в других отраслях своего дела. На тех же условиях, например, он брал продавцов в магазин. Как правило, молодой человек подписывал договор сроком на пять лет, а ему обещали «сделать из него Человека» и «подготовить к тому, чтобы он мог занять Место в любом Торговом доме». Если родители были в состоянии заплатить за обучение, с них взимали пять, десять или двадцать фунтов, смотря по их возможностям. Первые три года − без жалованья, потом приблизительно два-три шиллинга в неделю.

К концу пятого года работа по «созданию Человека» обычно заканчивалась. Мистер Светер поздравлял закончившего обучение и заверял, что он подготовлен к тому, чтобы «занять место в любом магазине», но выражал сожаление, что в его магазине ни одного свободного места нет, дела идут так плохо, но если «Человеку» так уж хочется, он может оставаться у него до тех пор, пока не найдет место получше, и, хотя Светер и не нуждается в услугах этого «Человека», он в знак великодушия согласен платить ему десять шиллингов в неделю!

Если юноша не пьет, не курит, не играет на бирже, не ходит в театры, можно считать, что его будущее обеспечено. Даже если ему не удастся найти другую работу, он мог откладывать часть своего жалованья и в конце концов открыть собственное дело.

И все-таки из многочисленных предприятий мистера Светера мы остановим внимание читателя на надомной работе. У Светера работало множество женщин, которые шили дамские блузы, красивые фартуки и детские переднички. Большинство этой продукции оптом продавалось в Лондон или еще в какой-нибудь город, но часть ее неизменно поступала в «Универсальный магазин Светера» в Магсборо и в другие торговые заведения фирмы, разбросанные по всей стране. Среди портных было много вдов с детьми, которые рады были любой работе, лишь бы не отрываться от дома и семьи.

За дюжину блуз платили от двух до пяти шиллингов, швея работала на собственной машинке, своими нитками, кроме того, она ходила за заказом сама и сама же относила готовые изделия. Эти бедные женщины иногда зарабатывали от шести до восьми шиллингов в неделю, но для того, чтобы получить такую сумму, им приходилось почти без перерыва сидеть за шитьем по четырнадцать-шестнадцать часов в день. Не оставалось времени приготовить еду, да и еда была скудной, так как питались они в основном хлебом, маргарином да чаем. Их жилища были убоги, дети недоедали, ходили в рваных несуразного вида одеяниях, наскоро перешитых из обносков благотворителей-соседей.

Но не напрасно эти женщины тяжко трудились каждый божий день, пока полное истощение не вынуждало их оставить работу. Не напрасно влачили они безрадостную жизнь, горбя спины над неблагодарной работой, которая позволяла им только лишь не умереть с голоду. Не напрасно они и их дети жили впроголодь и ходили в лохмотьях. Ведь в итоге достигалась главная цель их трудов: они преуспевали в Благом Деянии − мистер Светер все богател, приобретал все больше товаров и уважения.

Разумеется, ни одной из этих женщин насильно не навязывали этой почетной миссии. В такой свободной стране, как наша, не принуждают никого и ни к чему. Мистер Трафе, управляющий конторой Светера по надомным работам, всегда излагал дело предельно просто − вот работа, а вот и расценки. Тот, кому не нравится, может тотчас отправляться на все четыре стороны. Мы никогда и никого не принуждаем.

Случалось, что какая-нибудь избалованная ленивая особа и в самом деле бросала работу! Но уж тут, как говорил управляющий, найдется сколько угодно других, которые только счастливы будут занять освободившееся место. Эти женщины, особенно женщины, имеющие маленьких детей, которых надо чем-то кормить, с таким рвением стремились отдать все свои силы делу, что некоторые просто умоляли, чтобы им дали работу!

Этими и другими аналогичными методами Адам Светер сумел приобрести огромное состояние и незапятнанную репутацию. Как же можно было усомниться в его добродетялях, если каждое воскресенье он дважды ходил в церковь, облекая свое обрюзгшее тело в дорогое обмундирование, состоящее − помимо обуви и белья − из серых брюк, длиннополого одеяния, называемого фраком, цилиндра, некоторого количества драгоценных безделушек и Библии в сафьяновом переплете с золотым обрезом. Он был активным членом совета храма Света озаряющего. Имя его красовалось почти во всех списках благотворителей. Ни один умирающий с голоду не получал отказа, обращаясь к нему за талончиком на суп стоимостью в один пенс.

Неудивительно, что когда этот добродетельный человек предложил городу свои услуги − притом не требуя вознаграждения, − смекалистые рабочие Магсборо с восторгом встретили его предложение. Этот человек так вел свои дела, что сколотил себе огромное состояние, а этот факт говорил о его незаурядных способностях. Его широко разрекламированная щедрость служила гарантией, что он и впредь будет думать не о личных своих интересах, а об интересах общества и особенно об интересах рабочего класса, который, как известно, дает наибольшее число избирателей.

Что же касается мелких предпринимателей, они были так поглощены собственными делами, так заняты борьбой со своими работниками, подсчетом доходов, тщетными потугами одеваться на «аристократический» манер, что были не в состоянии серьезно размышлять о чем бы то ни было еще. Муниципалитет представлялся им чуть ли не раем, предназначенным исключительно для тех, кто умеет любыми средствами делать деньги. Быть может, если им повезет, в один прекрасный день они сами станут членами муниципалитета! А пока что интересы общества не задевали их личных интересов. Поэтому одни из них голосовали за Адама Светера, поскольку он был либералом, а другие по этой же причине голосовали против него.

Временами, когда становились известны подробности какой-нибудь из ряда вон выходящей скандальной истории в муниципалитете, горожане утрачивали на короткий срок привычное безразличие и обсуждали происшествие с легким удивлением или возмущением, но всегда как-то беспомощно, делая вид, будто это их вообще-то не касается. Однажды замороченные избиратели окрестили членов муниципалитета кличкой «Сорок разбойников». У них не хватило ума изыскать средство для наказания виновных, и к манипуляциям мошенников они отнеслись юмористически.

Был всего лишь один-единственный член муниципалитета, не принадлежавший к Банде, но к несчастью, он при этом был порядочным человеком. Человек этот был бывший врач, депутат Обморк. Когда он замечал то, что было, по его мнению, несправедливо, он всегда голосовал против. Но он никогда ни в чем не мог убедить. А Бандиты лишь посмеивались над протестами Обморка, и его голос был лишь каплей в море.

Это исключение было единственным. Остальные члены шайки в сущности ничем не отличались от Светера, Раштона, Дидлума и Гриндера. Все они, вступая в шайку, преследовали одни и те же цели: самовосхваление и упрочение своего материального благополучия. У них были веские причины упрашивать налогоплательщиков выбрать их в муниципалитет, но, разумеется, никто из них в этом не признавался. Отнюдь нет! Когда эти благородные альтруисты предлагали городу свои услуги, они заверяли всех, что руководствуются желанием отдать свое время и способности служению интересам народа. Это было так же правдоподобно, как то, что леопард способен изменить окраску своей шкуры.

* * *

Из-за редкостной апатии жителей города мошенники совершенно спокойно могли проворачивать свои делишки. Разбой средь бела дня стал обычным делом.

В течение многих лет все они жадными глазами взирали на огромные доходы Газовой компании. Они не могли примириться с тем, что какие-то другие бандиты постоянно обирают город и уносят столь богатые трофеи.

Наконец, примерно два года назад, после детального изучения и бесконечных закулисных переговоров был разработан план действий. Состоялось тайное заседание военного совета под председательством мистера Светера, и Бандиты объединились в ассоциацию, называемую «Электрическая компания Магсборо. Снабжение и установка». Они связали себя священной клятвой сделать все, что в их силах, чтобы изгнать из города Газовых Бандитов и завладеть источником обогащения, которым те пока что пользовались.

Большой участок земли, принадлежащий городу, был очень подходящим для того, чтобы основать на нем «Электрическую компанию Магсборо». Директору компании предложили купить эту землю у муниципалитета − иными словами, у самих себя, − и притом за полцены.

Когда вносилось это предложение, на заседании присутствовали все члены муниципалитета, и все они, за исключением доктора Обморка, были держателями акций новой компании. Член муниципалитета Раштон высказал мнение, что предложение надо бы принять. Он сказал, что подвижники Электрической компании, эти высокосознательные граждане, которые идут в первых рядах прогресса и готовы рискнуть, вложив свои капиталы в предприятие, которое принесет выгоду всему населению их горячо любимого города, заслуживают всяческой поддержки. (Аплодисменты.) Нет никаких сомнений, что введение электрического освещения сделает Магсборо еще более привлекательным городом, чем он был до сих пор, но существует другая, еще более весомая причина, которая вынуждает его сделать все, что в его силах, чтобы помочь компании начать эту работу. К несчастью, как обычно в это время года (голос мистера Раштона задрожал от волнения), в городе полно безработных. (Мэр-олдермен Светер и все остальные члены муниципалитета печально закивали головами: видно было, что они удручены.) Несомненно, что начало работ в такое время было бы неоценимым благодеянием для рабочего класса. Как представитель рабочей среды, он горячо поддерживает предложение компании. («Верно! Верно!»)

Член муниципалитета Дидлум тоже его поддержал. По его мнению, возражать против дела, которое обеспечит безработных работой, − преступление.

Член муниципалитета Обморк предложил отказаться от этого предложения. (Позор!) Он признает, что электричество несет городу прогресс. Он знает, сколько вокруг горя, он был бы рад увидеть начало работы, но все же названная цена за участок до смешного мала. Она не превышает половины стоимости земли. (Издевательский смех!)

Член муниципалитета Гриндер сказал, что он ошеломлен отношением к столь важному делу коллеги Обморка. По его (Гриндера) мнению, сущий позор, что член муниципалитета обдуманно губит проект, который помог бы в борьбе с безработицей.

Мэр-олдермен Светер сказал, что он не допустит обсуждения поправок, пока не сняты возражения. Если бы не было возражающих, он бы поставил на голосование первоначальный проект.

Возражающих не было, ибо все, кроме Обморка, поддержали резолюцию, и она была принята с громкими возгласами одобрения. Представители налогоплательщиков перешли к обсуждению следующего вопроса.

Член муниципалитета Дидлум внес предложение повысить пошлину на ввозимый в город уголь с двух до трех шиллингов за тонну.

Член муниципалитета Раштон его поддержал. Газовая компания потребляет больше всех угля, и, учитывая огромные доходы этой компании, есть все основания поднять пошлину до самого высокого уровня, предусмотренного законом.

Снова прозвучал слабый протест Обморка, который заявил, что это только поднимет цену на уголь и газ и не отразится на доходах Газовой компании. После того, как был принят ряд других постановлений, Банда разошлась по домам.

Это собрание происходило два года назад. С тех пор была построена электростанция, и война против Газовой компании разгорелась еще сильней. После неоднократных стычек, в которых они потеряли несколько клиентов и часть освещения в общественных местах, Газовые Бандиты ретировались из города, но прочно укрепились за городской чертой, где установили газовые счетчики. Отсюда они теперь снабжали газом город, не платя пошлин за уголь.

Эта хитрая уловка вызвала своего рода панику среди «Сорока разбойников». К концу второго года они почувствовали, что затянувшаяся кампания истощила их силы. Им было трудно бороться, так как заводы у них были старые, а оборудование изношенное. Кроме того, в Газовой компании были более низкие тарифы. «Сорок разбойников» вынуждены были признать, что попытка подорвать деятельность Газовой компании, к сожалению, потерпела провал и что «Электрическая компания Магс-боро. Снабжение и установка» оказалась разорительным предприятием. Возник вопрос, что с ней делать, и некоторые потребовали полностью капитулировать или объявить себя через арбитражный суд банкротами.

В этот час смятения и отчаяния нашелся, однако, один человек, который не впал в панику, а в тяжких условиях катастрофы оставался спокойным и непреклонным. Эта огромная, как гора, туша высоко держала голову даже в шторм, этот могучий ум сообразил, как можно превратить в блистательную победу это − безнадежное на первый взгляд − поражение. Человек этот был Адам Светер, главарь Банды.

Глава 21

ПОД ГНЕТОМ СТРАХА. ГРАНДИОЗНЫЙ ДЕНЕЖНЫЙ ТРЮК

Бесь следующий месяц работающие в «Пещере» жили под гнетом постоянно подстерегающей их опасности. Под неустанным надзором Красса, Скряги и Раштона люди работали как каторжные. Никто ни на минуту не мог избегнуть слежки. Часто случалось, что человек работал, как ему казалось, в одиночестве, но стоило ему повернуть голову, он тут же обнаруживал у себя за спиной Хантера или Раштона. Стоило ему поднять глаза, как он замечал физиономию, подглядывавшую за ним из-за двери, через окно или с лестницы. Если работы шли на первом этаже или около окон верхних этажей, рабочие знали, что либо Раштон, либо Хантер прячется за деревьями возле дома и шпионит за ними.

Один водопроводчик чинил водосточный желоб, окаймлявший крышу. Жизнь этого человека была сплошной мукой: за каждым кустом ему чудились Хантер или Раштон. Этот водопроводчик пользовался двумя лестницами для работы. Благодаря этим лестницам Скряга изобрел новый способ шпионить за рабочими. Он уже знал, что, если входит в дом через дверь, ему никогда не удается поймать кого-либо на месте преступления. Скряга придумал следующий план: он забирался по одной из лестниц в окно верхнего этажа, а потом крался из комнаты в комнату. Но даже, пользуясь этим методом, он ни разу никого не поймал. Впрочем, какое это имело значение, если достигалась основная цель − люди боялись даже на секунду оторваться от работы.

В результате работы продвигались очень быстро. Рабочие ворчали, ругались, но, несмотря ни на что, из каждого выжималось все, что можно выжать. Красс, который почти ничего не делал сам, наблюдал за другими и понукал их. Красс был «ответственным за исполнение», он знал, что, если работа окажется для фирмы невыгодной, он лишится своего места. Зато если фирма получит все, на что рассчитывает, им, Крассом, будут довольны и он останется десятником на все время, пока фирма имеет заказы. Место сохранится за ним лишь в том случае, если фирме это принесет выгоду.

Что касается рабочих, каждый знал, что у него нет никакой возможности получить работу в другом месте. Десятки людей слонялись сейчас без работы. Кроме того, даже если бы и представился случай устроиться на другое место, условия труда рабочих во всех фирмах были более или менее одинаковы. Это знали все. И каждому было ясно, что, если он не будет отдавать работе все свои силы, Красс доложит о его медлительности начальству. Было известно также, что когда работа станет приближаться к концу, количество рабочих будет сокращено, причем рабочие, сделавшие больше других, будут оставлены, медлительные же уволены. Поэтому каждый изо всех сил старался попасть в число избранных и все лезли вон из кожи, осуждая в глубине души своих товарищей, поступавших таким же образом.

Все ругали Красса, но большинство рабочих были бы рады поменяться с ним местами, и, очутись кто-нибудь из них на его месте, он был бы вынужден вести себя точно так же, как Красс, иначе он потерял бы работу.

Все обзывали последними словами Хантера, но опять же большинство из них были бы рады поменяться и с ним местами, а оказавшись на его месте, они были бы вынуждены поступать точно так же, как он, иначе потеряли бы работу.

Все ненавидели и проклинали Раштона. И тем не менее на месте Раштона они бы пользовались точно такими же методами, иначе бы они обанкротились. Ибо единственная возможность успешно конкурировать с другими эксплуататорами − это самому стать эксплуататором. Поэтому, если вы поддерживаете существующую ныне систему, у вас нет оснований обвинять кого-либо из названных людей. Обвиняйте систему.

Если бы вы, читатель, были рабочим, что бы вы стали делать: работали бы до седьмого пота? Или предпочли бы голодать вместе с семьей? Если бы вы были на месте Красса, отказались бы вы от работы или делали то же грязное дело? Если бы вы занимали место Хантера, разве могли бы вы добровольно от него отказаться и стать простым рабочим? Если бы вы были Раштоном, разве предпочли бы банкротство и не обращались бы со своими рабочими и с заказчиками так, как обращаются с ними ваши конкуренты? Возможно вы, исполненный благородства идеалист, и действовали бы себе в ущерб. Но кто имеет право требовать, чтобы вы жертвовали собой ради блага других людей, которые из-за ваших стараний вас же самого назовут дураком?

Быть может, если бы кто-нибудь из рабочих − Оуэн, к примеру, − стал работодателем, он поступал бы точно так, как другие хозяева. Некоторые считают это доказательством того, что существующая система хороша. На самом деле это лишь доказывает, что система эта порождает эгоизм. Либо ты затаптываешь других, либо другие тебя затаптывают. Идиллия была бы возможной, если бы ни один человек на свете не был эгоистом, если бы каждый прежде думал о благополучии ближнего, а потом о собственном благополучии. Но поскольку таких неэгоистичных людей на земле очень немного, существующая система превратила землю в истинный ад. В нынешних условиях всем всего не хватает. И поэтому идет битва, которую «христиане» называют «борьбой за существование». В этой битве некоторым удается урвать больше, чем им нужно, некоторым ровно столько, сколько им требуется, некоторым очень мало, а некоторым и совсем ничего. Чем ты агрессивнее, хитрее, бесчувственнее и эгоистичнее, тем лучше тебе будет. И до тех пор, пока не прекратится эта «борьба за существование», мы не имеем права обвинять своих ближних в том, что вынуждены делать и сами. Обвиняйте систему.

Но именно этого-то и не хотели понять рабочие. Они обвиняли друг друга, они обвиняли Красса, Хантера и Раштона. Но Великая Система, жертвами которой они являлись, их устраивала. Им внушили с малолетства, что иначе быть не может и ничего лучше никто никогда не придумает. И все они верили в это по той причине, что никто из них ни разу не задумался: а нельзя ли жить иначе? Их устраивала существующая система. Если бы она их не устраивала, им захотелось бы ее изменить. Но они никогда не утруждали себя более или менее серьезным стремлением выяснить, есть ли какой-нибудь выход из положения. И хотя они понаслышке знали, что кто-то где-то предлагал другие формы управления обществом, они об этом не думали. Их не интересовало − применимы ли эти формы на практике, возможны ли они. Наоборот, они всегда были готовы грубо и насмешливо дать отпор тому, кто по глупости или из донкихотства стал бы объяснять им, как можно улучшить их жизнь. Они принимали и существующую систему точно так же, как чередование времен года. Они знали: есть весна, лето, осень и зима. А почему так получается, в чем причина чередования времен года, они не имеют ни малейшего понятия, этот вопрос их совершенно не волнует. Одно несомненно: никто из них в этих делах не разбирается. С раннего детства их учили не полагаться на собственный рассудок и предоставить решение всех дел на этом, − а заодно и на том − свете избранным мира сего. И в результате большинство из них были абсолютно неспособны мыслить о каком-либо отвлеченном предмете. А почти все избранные − то есть бездельники − упорно твердили, что существующая система очень хороша и изменить ее или улучшить невозможно. Вот почему Красс и его подчиненные, хотя сами ни в чем не разбирались толком, считали неоспоримым, непреложным фактом, что существующее положение непоколебимо. Они верили в это − им это внушили. Они поверили бы во что угодно, но при одном условии: если бы им велели в это верить избранные. Они считали: где уж нашему брату думать, будто мы умнее тех, кто более нас образован, так как располагают свободным временем, чтобы это образование получить.

По мере того как продвигалась отделка гостиной, Красс терял надежду на то, что Оуэн угробит эту работу. Несколько комнат наверху уже можно было оклеивать обоями, и Слайм приступил к оклейке. Берта забрали у Оуэна и приставили к Слайму намазывать обои клеем. Было решено, что если Оуэну понадобится помощник, этим помощником будет Красс.

В течение этого месяца Светер часто к ним наведывался, чтобы выяснить, как идут отделочные работы. Красс в этих случаях всегда был на месте и отвечал на вопросы. Такое положение вполне устраивало Оуэна, который чувствовал себя весьма неловко, разговаривая с такими людьми, как Светер. Эти люди, как правило, говорили оскорбительно-покровительственным тоном и, как видно, полагали, что рабочий должен кланяться им в ноги и вставлять «сэр» после каждого слова. Впрочем, Крассу все это доставляло удовольствие. Нельзя сказать, что он в буквальном смысле ползал в ногах у Светера, но создавалось впечатление, что он бы с удовольствием сделал это, если бы ему разрешили.

Тем временем Банди и еще несколько рабочих копали возле дома траншею и прокладывали новые трубы. Земляные работы, так же как и малярные, подходили к концу. Это был тяжелый труд. Из-за плохой погоды все вокруг развезло, было очень грязно, одежда и обувь рабочих были сплошь измазаны глиной. Самое же главное − вонь. В течение долгих лет канализационные трубы протекали. Земля на несколько футов была пропитана зловонной жидкостью, и из ямы шел такой запах, словно там валялись тысячи разлагающихся трупов. Вонью разило от одежды людей, работавших в траншее, а заодно и от них самих.

Бедняги жаловались, что ощущают это зловоние даже у себя дома, что оно чудится им, когда они едят. Хотя во время работы они не переставая курили − Скряга вынужден был разрешить это, − временами у кого-нибудь из них начиналась рвота.

Но когда рабочие поняли, что работа близится к концу, вспыхнула паника, особенно среди тех, кого наняли последними и, следовательно, должны были уволить первыми. Однако Истон был абсолютно уверен, что Красс сделает все возможное, чтобы продержать его до окончания работ, так как последнее время они крепко сдружились, проводя вместе несколько вечеров в неделю у «Крикетистов».

− Скоро нас здесь здорово порастрясут, − сказал однажды Харлоу Филпоту, когда они вдвоем красили лестницу. − По моим расчетам, на той неделе все работы внутри дома закончатся.

− Снаружи тоже не очень много осталось, − отозвался Филпот.

− Больше никаких работ у них не предвидится?

− Ничего об этом не слыхал, − мрачно сказал Филпот, − другие вроде бы тоже.

− Ты знаешь этот домик, его называют «павильон», ну тот, что на Большой аллее возле эстрады для оркестра? − помолчав, спросил Харлоу.

− Тот, где раньше продавали прохладительные напитки?

− Ну, как тебе известно, он принадлежит муниципалитету.

− Его недавно закрыли.

− Да, владельцы прогорели на нем. Но вчера вечером мне сказали, что Гриндер, торговец фруктами, хочет открыть его снова. Если это верно, там найдется работенка. Его ведь надо отремонтировать.

− Это точно, − согласился Филпот. − Каким-то бедолагам подфартит.

− Интересно, поставили они кого-нибудь на окраску жалюзи для этого дома? − спросил Истон после паузы.

− А кто его знает, − ответил Филпот.

На время они замолчали.

− Который час? − спросил наконец Филпот. − Не знаю, как тебе, а мне что-то есть захотелось.

− Я вот тоже думаю: наверное, скоро перерыв. Полчаса назад Берт пошел чай готовить. Черт знает как долго тянется это утро.

− Что верно, то верно, − согласился Филпот. − Сбегай-ка наверх, спроси у Слайма, который час.

Харлоу положил кисть на ведерко с краской и отправился наверх. На нем были матерчатые тапочки, и он шел бесшумно, чтобы Красс не услыхал, что он на время оторвался от работы. И вот, не имея никакого намерения шпионить за Слаймом, Харлоу потихоньку приблизился к двери, за которой в одиночку работал Слайм. Неожиданно появившись в комнате, он застал того врасплох. Слайм стоял возле камина, пытаясь переломить о колено рулон обоев, вроде того, как ломают палку. На полу возле него лежали два куска другого рулона, уже разломанные пополам. Когда в комнату вошел Харлоу, Слайм выпрямился, побагровев от смущения. Он быстро подобрал обе половины разорванного рулона и, торопливо наклонившись, сунул их в дымоход и задвинул заслонку.

− Это что еще за штучки? − спросил Харлоу.

Слайм с деланной беззаботностью засмеялся, но руки его дрожали, а лицо стало бледным.

− Всем надо как-то жить, Фред, сам знаешь, − сказал он.

Харлоу ничего не ответил. Он ничего не понял. Он немного подумал и махнул рукой.

− Который час? − спросил он.

− Без четверти двенадцать, − сказал Слайм и добавил, когда Харлоу направился к двери: − Крассу и остальным ни звука.

− Ничего я не скажу, − ответил Харлоу.

Мало-помалу, обдумав все случившееся, Харлоу сообразил, для чего были разорваны два рулона обоев. Слайм клеил обои сдельно: для четырех верхних комнат подобрали обои одного рисунка, и Хантер, который не был силен в такого рода расчетах, наверное, прислал больше обоев, чем было нужно. Припрятав эти два рулона, Слайм мог сделать вид, что израсходовал их. Он разорвал рулоны, чтобы незаметно вынести их из дома, а до поры до времени спрятал в дымоходе. Когда Харлоу наконец все это раскумекал, заскрипели ступеньки внизу. Он глянул вниз − по лестнице крался Скряга. Он явился, чтобы посмотреть, не прекратил ли кто-нибудь раньше времени работу. Не проронив ни слова, он прошел мимо Харлоу с Истоном и направился на следующий этаж, в комнату, где работал Слайм.

− Подожди ты с этой комнатой лучше, − сказал Хантер. − Здесь будут менять облицовку камина и решетку.

Он подошел к камину и некоторое время постоял возле него в раздумье.

− Эта решеточка совсем не так плоха, правда? − произнес он задумчиво. − Ее можно где-нибудь использовать.

− Да, решетка неплохая, − сказал Слайм, сердце у которого стучало, как паровой молот.

− Поставим ее в гостиной, − решил Скряга, наклоняясь, чтобы повнимательнее ее рассмотреть. − Совсем целая.

Он попытался отодвинуть заслонку, но не смог.

− Гм, здесь что-то не так, − заметил он и сильнее дернул заслонку.

− Похоже, туда упал кирпич или кусок штукатурки, − с трудом выдавил из себя Слайм. − Может быть, я открыть попробую?

− Не надо, − ответил Нимрод, поднимаясь на ноги. − Наверно, так оно и есть, как ты сказал. Я скажу, чтобы после обеда сюда принесли новую решетку. Банди ее установит, и тогда можешь снова начинать оклейку.

С этими словами Скряга вышел из комнаты, спустился по лестнице и покинул дом, а Слайм вытер пот со лба платком. Потом он стал на колени, отодвинул заслонку, достал разорванные рулоны обоев и спрятал их в соседней комнате в дымоход. Когда он это делал, в доме раздался свист Красса.

− Слава тебе господи! − воскликнул Филпот с чувством. Он положил на ведерко кисти и вместе с остальными поспешил на кухню.

Это место действия уже знакомо читателю. Для сидения здесь приспособили длинную доску, укрепленную на двух стремянках, поставленных параллельно, футах в восьми друг от друга по правую сторону от камина. Рабочие сидели на опрокинутых ведрах и на ящиках от кухонного стола. Пол не метен, повсюду грязно, валяются куски штукатурки, клочки бумаги, обломки ржавых труб, комья глины, и среди всего этого − кипящее ведро чая и коллекция щербатых чашек, банок из-под варенья и сгущенного молока. Рабочие − кто в поношенной одежде, а кто и просто в лохмотьях. Они с аппетитом уплетают свой бедняцкий обед и обмениваются шутками.

Это было жалкое, удивительное и вместе с тем возмутительное зрелище. Жалкое − ибо большая часть жизни этих людей проходила в подобной обстановке; не надо забывать, что почти все свое время они проводили на работе. Когда будет готова «Пещера», они примутся за другую, точно такую же работу, если им посчастливится ее найти. Удивительное − ибо, хотя люди эти знали, что получали за свой труд несравненно меньше того, что необходимо для жизни, тем не менее они считали, что недостойны получать справедливую долю того, что сами же производили! И возмутительное − ибо, хотя они и знали, что их дети обречены на жизнь, полную унижений, тяжкого труда и нужды, они упорно отказывались изменить что-либо к лучшему. Большинство из них рассуждало так: то, что хорошо для нас, и для наших детей сгодится.

Казалось, к собственным детям они относятся с презрением, как к существам, пригодным только на то, чтобы прислуживать детям таких людей, как Раштон и Светер. Но нельзя забывать, что их самих учили относиться к себе с презрением, еще когда они были детьми. В так называемых «христианских» школах, которые они посещали, их учили, что они должны «знать свое место» и почтительно относиться к «избранным», а теперь они посылали своих детей слушать те же самые унизительные проповеди! Они очень старались ради этих «избранных» и детей этих «избранных» и очень мало заботились о собственных детях, друг о друге и о себе.

Потому-то они и ходили в лохмотьях, питались скверной пищей, обмениваясь грубыми шутками, пили отвратительный чай и были довольны! Была бы Работа, было бы что-нибудь поесть да чьи-нибудь обноски прикрыть тело − чего же больше! И они гордились этим. Восхищались. Сами пришли к выводу и убеждали других, что жизненные блага не предназначены для «таких, как они», и для их детей.

− А куда профессор делся? − спросил джентльмен, сидящий на перевернутом ведре в углу. Он говорил об Оуэне, который продолжал работать и не спустился еще вниз.

− Наверно, готовит очередную проповедь, − засмеялся Харлоу.

− С тех пор как он работает в той комнате, мы не слышим его лекций, да? − сказал Истон.

− Вот и хорошо, − ворчливо сказал Сокинз. − Меня тошнит, черт побери, когда я слышу эту белиберду, что он плетет.

− Бедняга Фрэнк, − заметил Харлоу. − Совсем запутался, правда?

− Дурак он, вот и все, − сказал Банди. − Меня эти его проклятые вопросы нисколько не волнуют, пропади они пропадом. А его они замучают до смерти.

− Теперь я понимаю, почему он так плохо выглядит, − заключил Харлоу. − Сегодня утром я слыхал несколько раз, как он кашляет.

− Мне показалось, что в последнее время он получше выглядит, − заявил Филпот. − Повеселел, улыбается, даже шутки начал понимать.

− Странный он какой-то! − заметил Банди. − То веселый, шутит, поет, анекдоты рассказывает, а на следующий день из него слова не вытянешь.

− Кретин он, вот и все, − резюмировал человек на ведре. − На кой черт нашему брату забивать себе голову политикой?

− Ну, это ты зря, − возразил Харлоу. − Мы имеем право голоса на выборах, и именно от нас зависят все дела в стране. Поэтому я считаю, мы должны немножко интересоваться политикой. Но вот зачем он об этих мошенниках социалистах толкует, этого я понять не могу.

− Никто не может, − с ехидным смешком вставил Красс.

− Если бы даже все люди на свете разделили эти проклятые деньги поровну, − глубокомысленно заявил человек на ведре, − ничего хорошего не получилось бы. Через полгода все равно деньги вернулись бы к прежним владельцам.

− Это точно, − согласились все.

− А он тут на днях распинался, что от денег вообще нет пользы! − выпалил Истон-Помните, он сказал, что деньги − главная причина бедности?

− Они и в самом деле главная причина бедности, − сказал вошедший в это время Оуэн.

− Ура! − закричал Филпот. Его приветственное восклицание было подхвачено всеми остальными. − Прибыл профессор, сейчас он нам кое-что сообщит.

Веселый гул был откликом на эту реплику.

− Христа ради дайте хоть поесть сперва, − взмолился Харлоу с притворным отчаянием.

Когда Оуэн, налив себе чаю, сел на свое обычное место, Филпот поднялся и, окинув взглядом всю компанию, сказал:

− Джентльмены, с вашего милостивого разрешения, когда профессор кончит обед, он прочитает вам свой известный доклад под названием: «Деньги − главная причина безденежья», в котором он доказывает, что от денег один вред. После доклада будет произведен сбор пожертвований, чтобы немного поддержать лектора. − Филпот вернулся на место, сопровождаемый одобрительными возгласами.

После того как все поели, кое-кто стал напоминать насчет обещанной лекции, но Оуэн только отшучивался и продолжал читать листок газеты, в который был завернут его завтрак. Обычно многие рабочие после обеда выходили прогуляться, но поскольку в этот день шел дождь, они решили, если удастся, заставить Оуэна выполнить обещание, данное за него Филпотом.

− Ну-ка, братцы, хором, − сказал Харлоу, и тотчас поднялся неимоверный шум: вой, рычанье, свист смешались с криками: «Обман!», «Мошенник!», «Верни нам наши деньги!», «Круши все!»

− Эй, послушай, − прокричал Филпот, кладя Оуэну руку на плечо. − Ну, докажи-ка нам, что деньги − причина бедности.

− Одно дело − сказать, другое − доказать, − усмехнулся Красс, который был рад случаю продемонстрировать давно припасенную вырезку из «Мракобеса».

− Причина бедности − деньги, − сказал Оуэн.

− Докажи, − повторил Красс.

− Деньги − причина бедности оттого, что они являются средством, при помощи которого те, кто не хочет работать, отнимают у рабочих плоды их труда.

− Докажи, − повторил Красс.

Оуэн медленно свернул листок газеты, который читал, и спрятал его в карман.

− Хорошо, − ответил он. − Я раскрою вам секрет Грандиозного Денежного Трюка.

Оуэн достал из своей обеденной корзинки два куска хлеба, потом, сообразив, что этого мало, спросил, у кого еще остался от обеда хлеб. Ему дали несколько кусков, он сложил их в кучку на чистом листе бумаги и, взяв у Истона, Харлоу и Филпота складные ножи, которыми они пользовались за обедом, начал так:

− Допустим, что эти куски представляют собой природные богатства на потребу человечеству. Их создали не люди, а великий творец − Природа, чтобы существовало живое, они необходимы нам так же, как воздух и солнечный свет.

− Говорить ты мастак, − заметил Харлоу и подмигнул остальным.

− Верно, приятель, − сказал Филпот. − Пока что каждый с тобой согласится. Все это ясно как день.

− Предположим, − продолжал Оуэн, − что я капиталист, или лучше так: я представляю класс землевладельцев и капиталистов. Это значит, все природные богатства, или назовем их «сырье», принадлежат мне. Сейчас не важно, каким образом я это все заполучил и имею ли я на это право. Важно только, что сырье, нужное для производства необходимых для жизни вещей, представляет собой собственность класса землевладельцев и капиталистов. Я этот класс, и все богатства принадлежат мне.

− Ладно! − согласился Филпот.

− А вы трое представляете рабочий класс, и у вас ничего нет. Что же касается меня, то, хотя мне принадлежит все это сырье, оно мне не нужно. Единственное, в чем я нуждаюсь, − вещи, которые с помощью труда можно получить из сырья. Но мне лень работать, и я изобрел Денежный Трюк, чтобы заставить вас работать на меня. Впрочем, прежде всего я должен объяснить, что, кроме сырья, у меня есть кое-что еще. Пусть эти три ножа будут орудиями производства: фабрики, станки, железная дорога и тому подобное, без чего нельзя производить нужные мне вещи. А эти три монетки, − он достал из кармана три монеты в полпенса − пусть будут капиталом.

− Но прежде чем продолжать, − перебил себя Оуэн, − я хочу напомнить вам, что я не просто капиталист. Я представляю собой весь Класс капиталистов. А вы не просто трое рабочих, вы − весь Рабочий класс.

− Ладно, ладно, − нетерпеливо произнес Красс, − это ясно. Дальше давай.

Оуэн разрезал один кусок хлеба на маленькие кубики.

− Вот вещи, которые с помощью машин Труд создал из сырья. Пусть три таких кусочка − продукция рабочего за неделю. Предположим, недельная выработка составляет один фунт стерлингов, а каждый из этих полупенсов-соверен. Фокус удался бы несравненно лучше, если бы у нас были настоящие соверены, но я забыл захватить их с собой.

− Я бы тебе дал взаймы, − с сожалением заметил Филпот, − да оставил кошелек на рояле.

По странному совпадению, и у остальных не оказалось при себе золота. Потому решено было заменить его полупенсами.

− А теперь приступим к фокусу...

− Стой-ка, стой, − взволнованно перебил его Филпот, − может, нам поставить кого у ворот на случай, если сюда сунется легавый. Никому не хочется, чтобы нас застукали, сам понимаешь.

− Это совсем не обязательно, − ответил Оуэн. − Есть только один страж порядка, который мог бы нам помешать играть в эту игру. Это социализм.

− А ну его, социализм, − раздраженно сказал Красс. − Ты про трюк этот заканчивай давай.

Оуэн обратился к Рабочему классу, представленному Филпотом, Харлоу и Истоном.

− Вы говорите, вам нужна работа, и так как я − Класс добросердечных капиталистов, то я готов вложить свои деньги в различные отрасли промышленности, чтобы вдоволь обеспечить вас работой. Каждому из вас я буду платить один фунт в неделю, а недельная выработка каждого − три таких кубика. За эту работу все вы получите деньги. Деньги − это ваша собственность, и вы можете делать с ними все, что вам угодно, продукция же перейдет ко мне, и я буду распоряжаться ею по своему усмотрению. Пусть каждый из вас пользуется одной из этих машин. Когда вы выполните недельную норму, то получите деньги.

Рабочий класс, как было условлено, принялся за работу, а Класс капиталистов сидел и наблюдал за ними. Как только они кончили работу, они отдали Оуэну девять маленьких кубиков, которые он сложил около себя на листке бумаги, и выплатил им жалованье.

− Пусть эти кубики представляют собой товары первой необходимости. Вы не можете жить без некоторых из них, но поскольку все они принадлежат мне, вам придется покупать их у меня. Моя цена за каждый кубик − один фунт.

И вот поскольку Рабочий класс нуждался в жизненно важных предметах и поскольку рабочие не могли есть, пить и надевать на себя бесполезные деньги, они вынуждены были согласиться на условия, поставленные добрым Капиталистом: каждый из них делает покупки и сразу потребляет третью часть того, что было создано их трудом. Класс капиталистов тоже поглотил два кубика, и в результате за неделю добряк капиталист захватил на два фунта товаров, произведенных чужим трудом. Учитывая рыночную цену кубика − фунт за штуку − капиталист увеличил свой капитал более чем вдвое, по-прежнему имел три фунта деньгами плюс на четыре фунта товаров. Что же касается рабочего класса − Филпота, Харлоу и Истона, каждый из них приобрел необходимых ему продуктов на один фунт из своей заработной платы и снова оказался в том же положении, в котором был, когда приступил к работе-то есть не имея ничего.

Этот процесс повторился несколько раз: за каждую недельную выработку рабочим выплачивали заработную плату. Они работали и тратили все, что зарабатывали. Добряк капиталист получал в два раза больше, чем каждый из них, и его состояние все время увеличивалось. Вскоре − оценивая маленькие кубики по их рыночной цене − фунт за штуку, − у капиталиста скопилось сто фунтов, у рабочих же было столько же, сколько тогда, когда они начинали работу, которую так стремились заполучить.

Вскоре публика начала смеяться. Их веселье увеличилось, когда Добросердечный капиталист, продав каждому рабочему по фунту за штуку необходимых для жизни товаров, внезапно отобрал у них инструменты − Орудия Производства − ножи и объявил, что вынужден так сделать из-за Перепроизводства. Все его склады забиты до отказа товарами первой необходимости, поэтому он решил закрыть заводы.

− Ну, а мы, черт побери, что теперь будем делать? − возмутился Филпот.

− Это меня не касается, − ответил Добросердечный капиталист, − я платил вам заработную плату и в течение длительного времени предоставлял вам Много Работы. А сейчас у меня нет для вас работы. Зайдите через несколько месяцев, я посмотрю, что я смогу для вас сделать.

− Ну, а продукты питания? − не унимался Харлоу. − Нам ведь надо что-то есть.

− Разумеется, надо, − любезно ответил капиталистам я буду очень рад вам что-нибудь продать.

− Да ведь нет у нас этих чертовых денег!

− Уж не думаете ли вы, что я стану отдавать вам все бесплатно? Вы-то сами не бесплатно работали на меня. Я платил вам за работу деньгами, и вам бы следовало что-нибудь скопить: вы должны быть бережливыми, как я. Смотрите, чего я достиг бережливостью!

Безработные в недоумении глядели друг на друга, зрители же только хохотали, и тогда трое безработных начали бранить Добросердечного капиталиста, требуя, чтоб он дал им необходимые для жизни продукты, которыми завалены его склады, или чтобы он снова им разрешил работать и производить то, что им необходимо. Они даже угрожали, что возьмут это необходимое силой, если их требования не будут удовлетворены. Но Добросердечный капиталист призвал их воздержаться от насилия, потолковал с ними о честности и сказал, что если они не будут вести себя пристойно, с ними расправится полиция, а в случае необходимости он призовет на помощь воинские части и их перестреляют как собак. Ему уже пришлось прибегнуть к этой мере в Фэзерстоуне и Белфасте.

− Конечно, − продолжал Добросердечный капиталист, − если бы не конкуренция с другими странами, я бы мог продать созданную вами продукцию и тогда снова предоставил бы вам Много Работы, но пока я ее не продам или сам не использую, вам придется побыть безработными.

− Веселенькое дельце, черт побери, − сказал Харлоу.

− Тут, по-моему, одно только можно сделать, − мрачно изрек Филпот, − устроить демонстрацию безработных.

− Это идея, − подхватил Харлоу, и все трое принялись ходить по комнате, распевая:

Без работы сидеть невтерпеж!

Без работы сидеть невтерпеж!

Мы работать привыкли, сил не щадя.

Без работы сидеть невтерпеж![10]

Когда они маршировали, зрители потешались над ними и выкрикивали оскорбления. Красс заявил, что каждому, мол, видно, какие все они лентяи и пьянчуги, за всю свою жизнь ни одного дня не поработали толком, да никогда и не стремились к этому.

− Знаете, мы так ничего не добьемся. Давайте обратимся к их христианским чувствам, − сказал Филпот.

− Верно, − согласился Харлоу. − Ну, что нам выдать?

− Есть! − крикнул Филпот после минутного раздумья. − «Пускай не гаснет лампадка». Эта штука непременно заставит их раскошелиться.

И трое безработных вновь возобновили свое хождение по комнате. Они заунывно пели, подражая заунывной манере уличных певцов:

Эй, поправь-ка ты лампадку!

Может, там в ночи моряк Бьется с бурей в тяжкой схватке,

Пробирается сквозь мрак.

Пусть огонь не угасает,

Яркий свет над морем шлет,

Всяк поверженный в пучину Не погибнет, доплывет.

− Добрые друзья мои, − сказал Филпот, протягивая кепку и обращаясь к собравшимся, − мы честные английские рабочие, но вот уже двадцать лет сидим без работы из-за иностранцев и перепроизводства. Мы пришли сюда не потому, что отлыниваем от работы, а потому, что не можем ее найти. Если бы не иностранная конкуренция, добрые английские капиталисты давно уж продали бы свои товары и предоставили бы нам Обилие Работы. Тогда, уверяю вас, мы бы очень старались и до конца жизни не жалели бы сил, увеличивая доходы наших хозяев. Мы очень хотим работать, единственное, что нам нужно, − это Обилие Работы. Но так как мы не можем ее получить, то вынуждены прийти сюда и просить вас дать нам несколько монеток на корку хлеба и ночлег.

Когда Филпот протянул кепку за подаянием, некоторые порывались в нее плюнуть, но более милосердные опустили туда кусочки шлака или глины, поднятые с пола, а Добросердечный капиталист был так тронут их бедностью, что дал им один соверен из тех, что лежали у него в кармане, но так как им от этой монеты не было никакой практической пользы, они тут же вернули ее ему в обмен на крошечный кубик, необходимый им для жизни. Этот кубик они разделили и с жадностью уничтожили. А когда они поели, они собрались вокруг филантропа и запели: «Ведь он хороший парень», а потом Харлоу сказал, что они просят его выставить свою кандидатуру на выборах в Парламент.

Глава 22

ФРЕНОЛОГ

На следующее утро, в субботу, никто не шутил, никто не пел. Все работали в полной тишине, и только изредка обменивались несколькими словами. Страх грядущей расправы навис над домом. Даже те, кто знал, что их пощадят и продержат до окончания работ, были угнетены. И не столько из сочувствия к обреченным, сколько от сознания, что такая же судьба вскоре ожидает их самих.

Все с нетерпением ожидали прихода Нимрода, но шел час за часом, а он все не появлялся. В половине одиннадцатого кое у кого из тех, которые не считали себя «в безопасности», возникла надежда, что экзекуцию отсрочили на несколько дней: в конце концов, оставалось еще много работы. Даже, если бы сохранить всех рабочих, дел хватит не меньше чем на неделю. Так или иначе, ждать им недолго. Если Скряга не появится до двенадцати, значит, все в порядке: все рабочие получат почасовую оплату, а уволить без предупреждения за час их нельзя.

Истон и Харлоу работали вместе на лестнице, они заканчивали окраску дверей и прочего дерева. У них не было времени, чтобы обработать перед окраской поверхность − зачистить шкуркой, зашпаклевать. Да и краска из-за экономии не выглядела по-настоящему белой. Теперь, когда сверху была положена эмаль, стали заметны шероховатости и трещины.

− Не очень гладко, а? − саркастически заметил Харлоу, указывая на дверь, которую он только что закончил. Истон засмеялся.

− Чудно, как это люди принимают такую работу, − сказал он.

− Старик Светер на днях стал что-то ворчать на этот счет, − ответил Харлоу, − и я слышал, как Скряга заявил ему, что такие старые двери невозможно покрасить как следует.

− По-моему, господь бог не создавал еще такого вруна, как этот тип, − сказал Истон, и Харлоу полностью с ним согласился.

− Интересно, который час? − спросил Харлоу после паузы.

− Точно не знаю, − ответил Истон, − часов двенадцать, наверно.

− Похоже, что он так и не придет, правда? − продолжал Харлоу.

− Наверно, нет. Скорей всего, он вообще сегодня не покажется. Может быть, сегодня никого и не уволят.

Они тихо переговаривались, оглядываясь по сторонам, боясь, что их увидят или услышат.

− Жизнь наша проклятая, а? − горько жаловался Харлоу. − Вытягивают из нас все жилы, работаем как каторжные ради чьей-то выгоды, а как высосут из тебя все соки, тут же и выбросят, как грязную тряпку.

− Вот-вот, я тоже начинаю думать, что Оуэн правильные вещи говорит. Но что до меня, убей, не понимаю, как все это можно изменить. А ты как считаешь?

− Провалиться мне на этом месте, если я знаю, дружище. Но можно изменить это или нельзя, одно ясно − на нашем веку ничего не изменится.

Ни одному из них не пришло в голову, что для того, чтобы произошли «перемены», о которых они говорили, им следовало бы самим как-то подтолкнуть их.

− Хотелось бы мне знать, что они будут делать с жалюзи? − сказал Истон. − Их еще никто не красит?

− Не знаю. Я ничего о них не слыхал с тех пор, как наш парнишка отвез их в мастерскую.

С жалюзи этими дело было темное. Приблизительно месяц назад их отправили в мастерскую, чтобы покрасить и водворить на место. С тех пор никто в «Пещере» ничего больше о них не слыхал.

− Может быть, мы будем красить их на той неделе, − сказал Харлоу.

− Может быть, и так. Похоже, за них примутся в последнюю минуту черт-те в какой спешке.

Наконец Харлоу − ему не терпелось узнать, который час, − спустился к Слайму. Было без двадцати двенадцать.

Из окна комнаты, которую Слайм оклеивал обоями, был виден палисадник перед домом. Харлоу немного постоял, наблюдая за Банди и другими рабочими, которые все еще возились в канавах с канализационными трубами, потом отвел от них глаза и увидел приближающегося к дому Хантера. Харлоу быстро отступил от окна и вернулся к своей работе, на ходу предупредив товарищей о приходе Скряги.

Хантер, как всегда украдкой, вошел в дом, и, после десятиминутного обхода, появился в гостиной.

− Ну, наконец-то я вижу, тебе осталось сделать всего несколько последних мазков, − сказал он.

− Да, − ответил Оуэн. − Осталось только расписать вот тут, по абрису.

− Выглядит, конечно, неплохо, − сказал Скряга мрачно, − но мы на этом потеряли деньги. Ты проработал на неделю дольше, чем мы рассчитывали: говорил − три недели, а прошел уж целый месяц. Кроме того, мы считали, что уйдет пятнадцать листов сусального золота, а ты истратил двадцать три.

− Вряд ли у вас есть основания обвинять меня, − ответил Оуэн. − Я бы мог все сделать и за три недели, но мистер Раштон велел мне не спешить из-за одного-двух дней, потому что нужно все сделать как следует. Он сказал, что скорее согласится на перерасход, только бы не жертвовать качеством. А дополнительное золото − это тоже его распоряжение.

− Ну, ничего, − уныло сказал Скряга. − Я все-таки рад, что ты закончил, работа-то невыгодная. В понедельник утром поработаешь кистью. Хотим на той неделе закончить фасад, если погода не испортится.

«Кисть», о которой упомянул Скряга, представляла собой неуклюжее приспособление для черновых малярных работ.

После этого Скряга стал бродить по дому, заходя в комнаты и коридоры и молча наблюдая за работой. Когда он в упор смотрел на рабочих, те начинали беспокоиться и движения их становились неловкими. Каждому казалось, что, может быть, именно он и попадет в число увольняемых с предупреждением за час.

Примерно без пяти двенадцать Хантер зашел в мастерскую-кладовку, где Красс смешивал краски, отставляя в сторону пустые банки, которые надо было отнести во двор.

− Наверно, этот подонок отправился к Крассу выяснить, кто из нас меньше всего нужен, − прошептал Харлоу Истону.

− Не удивлюсь, если им окажешься ты или я, − так же шепотом ответил Истон. − Сам понимаешь, Крассу нельзя доверять. На людях он душа-человек, но черт его знает, что он говорит у тебя за спиной.

− Можешь быть уверен, ни Сокинза и никого другого из низкооплачиваемых не уволят, Нимрод не захочет платить нам шесть с половиной пенсов в час за окраску водосточных труб и желобов, когда они могут сделать это не хуже за четыре с половиной или пять пенсов. А вот с оконными переплетами им не справиться.

− Как тебе сказать? − ответил Истон. − Для Хантера все сгодится.

− Смотри! Идет! − сказал Харлоу, и они умолкли, поспешно принявшись за работу. Скряга некоторое время молча наблюдал за ними, потом вышел из дома. Они осторожно подошли к окну выходящей в палисадник комнаты и осторожно выглянули. Хантер стоял возле одной из траншей и угрюмо наблюдал, как Банди и его товарищи укладывают трубы. Затем, к их удивлению и облегчению, он повернулся и вышел за ворота. Только мелькнули колеса его велосипеда.

Расправу, вероятно, отложили до следующей недели. Такой удачи трудно было ожидать.

− Может быть, он оставил какие-то указания Крассу, так надо у него узнать, − высказал предположение Истон. − Сомнительно, но все-таки возможно.

− Что ж, пойду спрошу у него, − решился Харлоу. − Лучше уж знать самое плохое сразу.

Через несколько минут он вернулся и сообщил, что Хантер никого не увольняет, потому что хочет к будущей неделе закончить все работы, кроме внутренних.

Рабочие выслушали это сообщение со смешанным чувством. Хотя на этот раз все обошлось, но нет уверенности, что в следующую субботу, а то и раньше их всех не уволят. Если бы сегодня уволили нескольких человек, остальные чувствовали бы себя несравненно легче. И все же их главным чувством было облегчение. В настоящую минуту опасность им не угрожает. К тому же сегодня суббота, день получки, − это обстоятельство тоже помогло поднять настроение. Все были твердо уверены, что Скряга больше не вернется, и, когда Харлоу затянул любимую старинную песню «Работай! Ночь близка!», все рабочие в доме подхватили припев:

Работай, работай ты С утра и до темноты.

Работай, работай ты,

Когда расцветают цветы,

И когда в росе все кусты,

И в холод, и в зной, и в дождь,

Ведь для тебя наступает ночь,

Когда кончаешь работу ты.[11]

Когда песню допели до конца, кто-то, подражая жалобному голосу уличного певца, затянул: «О, где сейчас мой блудный сын?» Потом Харлоу, у которого каким-то чудом уцелел один пенс, вытащил из кармана монетку и бросил на пол. «Спасибо вам, добрая леди». Тут обнаружилось одно необычное обстоятельство. Несмотря на то, что была уже суббота, у некоторых завалялись в кармане пенсы и полупенсы! В конце каждого куплета, следуя примеру Харлоу, кто-нибудь бросал на пол монету. При этом каждый раз раздавались возгласы: «Спасибо вам, добрая леди», «Спасибо, сэр», «Благослови вас бог», − и взрывы хохота.

За «Блудным сыном» последовало попурри из известных песенок, включающее «Прощай, мой колокольчик», «Цветочек и пчела», «Вот, попались в руки мне» и «Церковный праздник». Все это сопровождалось подвываниями, свистом, малопристойными выкриками и мяуканьем.

Когда шум достиг апогея, вошел Красс.

− Эй, − крикнул он. − Бога ради потише! Вдруг Нимрод вернется!

− Сегодня он здесь больше не появится, − беззаботно отвечал Харлоу.

− А если даже и придет, черт с ним, − крикнул Истон. − Наплевать на него.

− Ну, как знать. А потом, Раштон или Светер тоже могут заглянуть сюда, если им вздумается.

И Красс вернулся в кладовку, а рабочие опять замолкли.

Без десяти час они кончили работу, положили инструменты и заперли дом. По пути в контору надо было вынести во двор несколько пустых посудин, и Красс распределил их между рабочими, но так, чтобы самому не нести ничего. Вслед за этим, перебрасываясь шутками, все направились в контору за получкой. Харлоу и Истон изо всех сил потешали компанию. Если им встречалась молодая женщина, они многозначительно покашливали и громко отпускали шуточки на счет ее наружности. Если девушка улыбалась, каждый из двоих начинал уверять, что это он «заметил ее первый», если же она была недовольна, они утверждали, что она злющая как ведьма и налакалась уксуса. На каждом шагу они посылали воздушные поцелуи горничным, которые выглядывали из окон. В ответ некоторые смеялись, другие сердились, но и то, и другое в равной степени забавляло Красса и компанию. Они напоминали гурьбу мальчишек, только что отпущенных из школы.

Читатель, должно быть, помнит, что в конторе Раштона имелся черный ход: дверь с прорезанным в ней маленьким окошком с полочкой. Рабочие, толпившиеся на тротуаре и на мостовой перед закрытой дверью, получали через это окошко деньги. Так как над дверью не было навеса, случалось, что в дождливую погоду, дожидаясь своей очереди, они промокали до нитки. В некоторых фирмах людей вызывали по фамилиям и производили выплату по старшинству или в зависимости от разряда. Здесь не придерживались такой системы. Первым получал деньги тот, кто первый подходил к окошку. В результате пространство перед этим окошком становилось ареной своего рода «борьбы за существование» в миниатюре. Люди оттесняли, отталкивали друг друга, словно от того, получат ли они деньги чуть раньше, зависела их жизнь.

На полочке под окошком, из которого им выдавали деньги, всегда стоял ящик для пожертвований на больницу. Каждый опускал в него пенс или два. Разумеется, это не делалось в порядке принуждения, однако деньги жертвовали все, потому что понимали: не дашь денег − тебя могут взять на заметку. У рабочих были причины неодобрительно относиться к больничным поборам. Ни для кого не секрет, что врачи в больницах временами экспериментируют на «бесплатных» пациентах, точно так же ни для кого не секрет, что так называемым «бесплатным» пациентам, с которых постоянно взимались поборы, помощь предоставляется весьма неохотно. Им без обиняков дают понять, что их лечат из милости. Некоторые рабочие считали, что, если учесть размеры еженедельных пожертвований, их должны были лечить как следует.

Получив жалованье, Красс, Истон, Банди, Филпот, Харлоу и некоторые другие направились к «Крикетистам» пропустить по стаканчику. Оуэн продолжил свой путь один, и Слайм тоже пошел своей дорогой, не дожидаясь Истона. Что толку его ждать, если никто не знает, сколько времени он там пробудет − тридцать минут или два часа.

По дороге домой Слайм, как всегда, зашел на почту, чтобы часть денег положить на свой счет. Подобно большинству «христиан», он всегда думал о завтрашнем дне, о хлебе насущном и о том, чем в будущем прикроет наготу. Он считал весьма разумным копить сокровища на земле. То, что Иисус не велел своим последователям делать ничего подобного, не имело для Слайма, так же, как и для других «христиан», ни малейшего значения. Они сошлись на том, что Иисус имел в виду нечто совсем другое. И все другие заповеди Христа, которые мешали им жить привычной жизнью, толковались таким же образом. Эти «последователи» уверяют нас, например, что слова Иисуса: «Не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую», − на самом деле означают: «Направь на него пулемет, распори ему штыком живот, размозжи прикладом ружья череп». Христос сказал: «Отдай последнюю рубашку нищему», а «христиане» утверждают, что истинный смысл его слов таков: «Если кто-то взял твою рубашку, вкатить ему шесть месяцев принудительных работ». Немногие из последователей учения Иисуса признают, что говорил он то, что и имел в виду, но полагают, что мир бы перевернулся, если бы все следовали его заветам. И это истинная правда. Вероятно, Христос и рассчитывал, что его учение приведет к подобному результату. Весьма сомнительно, чтобы он желал продолжения того, что существует. Но если эти лжепоследователи действительно считают, что учение Иисуса нелепо и неприменимо в реальной жизни, то зачем же они продолжают разыгрывать свой лицемерный фарс и именуют себя «христианами», если на самом деле у них нет веры в бога и они не следуют его заветам? Ведь сам Христос говорил, что незачем называть его «господом» не верящим в него и не следующим за ним.

Закончив свои банковские операции, Слайм продолжал свой путь домой и остановился он лишь у кондитерской, чтобы купить конфет. В этой лавке он истратил целых шесть пенсов на стеклянную баночку леденцов для ребенка.

Увидев, что он пришел домой один, Рут не удивилась. С тех пор как Истон подружился с Крассом, это повторялось постоянно. Она не сказала ни слова, но Слайм с тайной досадой заметил, что она разочарована и недовольна. Рут только что закончила мыть пол на кухне, а маленький Фредди сидел на своем высоком стульчике, впереди которого был приделан столик, вернее, полочка. Чтобы занять его, пока она хлопочет по хозяйству, Рут дала ему кусок хлеба с малиновым вареньем, которое ребенок размазал по лицу и по волосам. По всей вероятности, дитя полагало, что это улучшает цвет его лица и является радикальным средством против облысения, и в результате выглядело так, будто зверски с кем-то подралось или чудом уцелело в железнодорожной катастрофе. Фредди встретил Слайма с восторгом. Чувства настолько его переполнили, что из глаз хлынули слезы, и успокоился он лишь тогда, когда Слайм дал ему банку конфет и снял его со стула.

Присутствие Слайма в их доме оказалось не таким обременительным, как опасались Рут и ее муж. Правда, поначалу он по вечерам сразу же после чая удалялся к себе в комнату, но потом они стали приглашать его посидеть с ними на кухне. Почта каждую среду и субботу, если позволяла погода, он посещал собрания или проповеди на открытом воздухе, поскольку был одним из рьяных последователей идеи объединенных храмом Света озаряющего, проводивших все свои бдения на открытом воздухе круглый год. Время шло, и Истоны не только примирились с его присутствием в доме, но были даже ему рады. Если бы не он, Рут часто чувствовала бы себя одинокой, так как у Истона появилась привычка по нескольку вечеров в неделю проводить в баре с Крассом.

Дома Слайм коротал время, то играя на мандолине, то занимаясь резьбой по дереву − он делал рамки для фотографий. Через некоторое время после того, как он у них поселился, Рут сфотографировала младенца, и рамка, которую Слайм изготовил для этой фотографии, теперь украшала гостиную. Инстинктивная, беспричинная антипатия, которую она вначале испытывала к жильцу, исчезла. Незаметно и ненавязчиво он оказывал ей множество мелких услуг, и ей трудно было бы теперь плохо к нему относиться. Вначале она называла его «мистер», но затем вслед за мужем стала называть его по имени.

Что же касается ребенка, то он не делал секрета из своей привязанности к квартиранту, который часами нянчил его и играл с ним.

− Я сейчас накрою на стол, Альф, − сказала Рут, когда домыла пол, − а сама я поем позже. Может, Вилли подойдет.

− Мне не к спеху, − ответил Слайм. − Пойду помоюсь, к тому времени он, наверно, уже будет дома.

С этими словами Слайм, который устроился с ребенком у камина и забавлял его, посадил его снова на высокий стульчик. Ребенок попытался засунуть в рот всю банку. Слайм достал ему один леденец, чтобы его успокоить, и ушел к себе. Через четверть часа он спустился на кухню, и Рут стала накрывать на стол. Истона все не было.

− На вашем месте я не стал бы дожидаться Вилли, − сказал Слайм. − Может, он придет через час или два. Уже третий час, и вы, наверное, проголодались.

− Да, пожалуй, я поем тоже, − неуверенно ответила Рут. − Он, наверно, поест в баре бутербродов с сыром, как в прошлую субботу.

− Определенно, − отозвался Слайм.

Пока Слайм был наверху, малыша умыли. Как только он увидел, что мать начала есть, он отбросил в сторону леденец и принялся орать, протягивая к ней руки. На время обеда ей пришлось посадить его на колени и давать ему кусочки со своей тарелки.

Слайм без конца говорил, в основном о малыше. Он сказал, что очень любит детей и всегда отлично с ними ладит, но, право же, ни разу в жизни не встречал такого не по возрасту умного ребенка, как Фредди. Его приятели − рабочие не поверили бы своим ушам, если бы услыхали, как Слайм рассуждает о форме головы ребенка. Они были бы потрясены обилием его познаний в области френологии. Во всяком случае, Рут считала своего жильца очень умным.

Вскоре ребенок закапризничал и стал отказываться есть. Мать достала из банки новый леденец, Фредди с недовольным видом швырнул его на пол и стал хныкать, тыкаясь мордашкой в ее грудь и дергая за платье. Когда Слайм впервые появился у них, Рут, как правило, не кормила ребенка грудью в его присутствии, но потом она стала меньше стесняться. Она села спиной к окну и прикрыла личико ребенка косынкой. К тому времени, когда закончилось кормление, ребенок задремал. Слайм встал со стула и, стоя спиной к камину, глядел на них. Потом заговорил, разумеется, как всегда о ребенке:

− Он на вас очень похож, да?

− Да, − ответила Рут. − Это все говорят.

Слайм подошел поближе и наклонился, разглядывая уснувшего ребенка.

− Знаете, я сначала подумал, что это девочка, − продолжал он после паузы. − Он слишком хорошенький для мальчика, правда?

Рут улыбнулась.

− Его часто принимают за девочку, − сказала она. − Вчера я брала его с собой в универсальный магазин, когда ходила за покупками, и управляющий никак не хотел поверить, что это не девочка.

Слайм протянул руку и погладил личико ребенка.

Хотя до сих пор Слайм всегда держался очень скромно, в его поведении, когда они оставались вдвоем, порой проскальзывало что-то такое, что смущало Рут. Сейчас, взглянув на него и увидев выражение его лица, она побагровела от смущения и поспешно опустила глаза, не ответив на его последнюю фразу. Он тоже больше ничего не говорил. Несколько минут они молчали. Рут была подавлена безотчетным страхом, а Слайм, возбужденный не меньше ее, с пылающим лицом и бешено бьющимся сердцем, в нерешительности еще ниже наклонился к ней.

Внезапно тишину нарушил громкий окрик и стук калитки, это пришел припозднившийся Истон. Слайм вышел в прихожую, снял с полки сапожные щетки и стал чистить ботинки.

Все движения и вид Истона ясно говорили о том, что он пьян. Тем не менее Рут его не упрекнула. Наоборот, суетливо начала ему помогать.

Вычистив ботинки, Слайм через кухню прошел к себе наверх. Истон что-то буркнул, приветствуя его. Слайм нервничал − он боялся, как бы Рут не рассказала чего-нибудь Истону. Он понимал, что рассказывать, собственно, нечего, но все-таки не мог быть вполне спокойным. Что же касается Рут, то вначале она решила рассказать мужу о странном поведении Слайма, но потом передумала, так как Истон уснул на стуле, не закончив обеда, и ей с трудом удалось его растолкать и заставить пойти спать наверх, где он и пробыл до пятичасового чая. Вероятно, он бы даже и тогда не сошел вниз, если бы не условился встретиться с Крассом у «Крикетистов».

Пока Истон спал, Слайм внизу на кухне вырезал еще одну рамку. Когда Рут готовила чай, он играл с Фредди, и она подумала, что у него нет на уме ничего дурного и что она, должно быть, ошиблась, вообразив, что он не такой, как всегда.

После чая Слайм облачился в свой лучший костюм и отправился на молитвенное собрание «на открытом воздухе». Обычно Истон и Рут каждый субботний вечер вместе ходили за покупками, но сегодня ничего не получилось − в семь часов Истон обещал встретиться с Крассом. Поэтому они условились встретиться в городе в восемь часов.

Глава 23

«НА ОТКРЫТОМ ВОЗДУХЕ»

Все последние недели, с тех пор как Оуэн занялся отделкой гостиной, он настолько ушел в работу, что у него уже ни на что больше не оставалось времени. Разумеется, ему оплачивали только то время, когда он находился в «Пещере», в действительности же он отдавал делу каждую минуту, за исключением того времени, что уходило на сон. Теперь, когда работа была закончена, он почувствовал себя человеком, очнувшимся от мечтаний и увидевшим вокруг суровую и страшную действительность. К концу следующей недели все работы внутри дома и часть наружных работ будут закончены, и, насколько ему было известно, в настоящее время других заказов у фирмы не было. Почти все остальные фирмы в городе были в таком же положении, а обращаться к тем из них, которые еще вели работы, было бесполезно. Вряд ли они взяли бы нового человека, если часть их постоянных рабочих сидела без дела.

В последние месяцы он не думал о своей болезни, не вспоминал он и о том, что, когда работы в «Пещере» будут закончены, его выставят вместе с остальными. Короче говоря, на некоторое время он забыл, что, подобно подавляющему большинству своих товарищей-рабочих, находится на грани нищеты и что несколько недель безработицы − это голод. Что же касается здоровья, то положение у него было хуже, чем у других, так как большинство из них на случай болезни состояли членами общества взаимопомощи, а Оуэна из-за плохого здоровья не принимали в подобные организации.

Когда после получки он отправился домой, невыносимо утомленный и подавленный, он вновь задумался о будущем, и чем больше он о нем думал, тем более неприглядным оно ему представлялось. Даже если взять наилучший из вариантов и предположить, что болезнь не свалит его с ног и он не потеряет работу − на какие средства жить? Вот он работал всю эту неделю. В результате несколько монет, зажатых в кулаке. Он горько усмехнулся, подумав о том, сколько надо было бы купить на эти деньги и как мало из того, что надо, он сумеет осуществить.

Дойдя до угла и повернув на Керк-стрит, он увидел Фрэнки, который вышел его встретить. Мальчик заметил его, побежал навстречу и с радостным криком бросился к нему на шею.

− Мама велела тебе передать, чтобы ты что-нибудь купил к обеду. Дома ничего нет.

− Она сказала, что купить?

− Она говорила, только я забыл. Но я помню, она сказала, ты можешь купить, что захочешь, если не будет того, что я забыл.

− Ну, пойдем посмотрим, что там есть, − сказал Оуэн.

− На твоем месте я купил бы баночку рыбных консервов или яйца и бекон, − предложил Фрэнки, припрыгивая рядом с отцом, который вел его за руку. − То, что долго готовить, покупать не надо, потому что мама нехорошо себя чувствует.

− Она лежит?

− Все утро ходила, а сейчас легла. Но мы с ней все успели сделать. Пока она стелила постели, я сам начал мыть чашки и блюдца, но, когда она пришла на кухню и увидела, как я налил на пол, она велела мне сейчас же прекратить. Потом она меня переодела, потому что на мне почти все было мокрое. Потом вымыла посуду сама, а я успел за это время вытереть пол, аккуратно сложить все свои вещи и приготовил постель для котенка. Да, я вспомнил: дай мне, пожалуйста, пенс. Я обещал котенку, что принесу ему мяса.

Оуэн выполнил просьбу мальчика, и, когда тот отправился к мяснику, Оуэн зашел к бакалейщику купить что-нибудь на обед. Они условились встретиться на углу. Оуэн первым пришел на условленное место. Он немного подождал, но мальчик все не появлялся, и он пошел ему навстречу к лавке мясника. Возле лавки он увидел сына, стоящего у входа и занятого весьма серьезным разговором с мясником, веселым, коренастым краснолицым человеком. Оуэн сразу догадался, что ребенок что-то пытается объяснить мяснику, так как у Фрэнки была привычка наклонять голову набок и подкреплять свою речь, энергично жестикулируя руками и растопыривая пальцы, когда он хотел, чтобы его лучше поняли. Сейчас он именно так и делал, размахивал рукой, оттопырив большой палец, и помогал другой рукой, в которой держал пакет с кусочками мяса. Мясник добродушно рассмеялся и, пожав Фрэнки руку, вернулся в лавку обслужить покупателя, а Фрэнки подошел к отцу.

− Знаешь, папа, этот мясник очень порядочный человек, − сказал он. − Он не взял за мясо ни пенса.

− Вы об этом и говорили?

− Нет, мы говорили о социализме. Понимаешь, он уже во второй раз не берет с меня денег. Когда он в первый раз не взял денег, я ничего у него не спросил. Но когда он не взял денег и сегодня, я спросил, не социалист ли он. Он ответил: нет, он еще не настолько сумасшедший. Я сказал: «Если вы думаете, что все социалисты сумасшедшие, вы очень ошибаетесь. Сам я, например, социалист и вполне уверен, что я не сумасшедший». Он сказал, он знает, что со мной все в порядке, но сам он ничего не смыслит в социализме, кроме того, что социалисты хотят разделить все деньги так, чтобы у всех было поровну. Я сказал ему, что это вовсе не социализм! А когда я объяснил ему все как следует и посоветовал стать социалистом, он ответил, что подумает. Я сказал, что, если он подумает, он обязательно перейдет на нашу сторону. Он засмеялся и пообещал мне дать ответ при следующей встрече, а я пообещал дать ему что-нибудь почитать. Ты ведь не возражаешь, папа?

− Конечно, нет. Когда мы придем домой, мы посмотрим, что у нас найдется, и ты что-нибудь для него отберешь.

− Знаю! − возбужденно вскрикнул Фрэнки. − Лучше всего две книги: «Счастливая Британия» и «Англия без англичан».

Мальчик знал, что это «две самые лучшие книги», потому что часто слышал это от своих родителей и их друзей-социалистов, которые к ним приходили.

* * *

Обычно в субботу вечером они отправлялись за покупками втроем, но на этот раз, из-за болезни Норы, Оуэн и Фрэнки пошли вдвоем. Болезнь жены еще больше усугубила пессимизм Оуэна по отношению к будущему, и тот факт, что он был не в состоянии обеспечить ей условия, в которых она нуждалась, разумеется, никак не мог рассеять его тяжелых мыслей о том, что на лучшие времена нет надежды.

В подавляющем большинстве случаев у рабочего нет никакой возможности продвигаться по работе. Как только он овладеет своей профессией и сделается квалифицированным рабочим, возможности дальнейшего роста на том и кончаются. Он находится как бы в тюрьме. Проработав лет десять или двадцать, он имеет столько же, сколько имел в самом начале, − прожиточный минимум, и ничего больше, − деньги, необходимые для приобретения топлива, питающего человеческий механизм, чтобы он мог работать. С годами ему придется довольствоваться меньшим, и он всегда будет зависеть от каприза или прихоти хозяев, которые считают его деталью машины, вещью, делающей деньги, которую они вправе выбросить, как только она перестанет приносить прибыль. Рабочий должен быть не только эффективной машиной. Он должен быть еще и смиренным подданным своих хозяев. Если в нем нет подобострастия и раболепия, если он не согласен покорно сносить унижения и всяческие оскорбления, его уволят, заменят в одну минуту кем-нибудь из толпы безработных, постоянно ожидающих, что им дадут его место. В таком положении находится большинство людей при существующей системе.

Держа Фрэнки за руку и проталкиваясь по людной улице, Оуэн подумал, что продолжать такую жизнь добровольно может только умственно неполноценный человек. Допустить, чтобы твой ребенок рос для таких же мучений, − это чудовищная, преступная жестокость.

В этом вопросе его взгляды расходились со взглядами большинства его товарищей-рабочих. Они были вполне довольны тем, что их дети ради чьей-то выгоды превратятся во вьючных животных. Глядя на щупленького мальчика, шагавшего рядом с ним вприпрыжку, Оуэн в тысячный раз подумал, что для ребенка было бы гораздо лучше, если бы он умер в детстве. Никогда из него не получится воитель, пригодный для жестокой борьбы за существование.

А потом он вспомнил о Норе. Она всегда бодрилась и никогда не хныкала, но он знал, что ее жизнь представляет собой непрерывное физическое страдание. Что же касается его самого, то он устал, и ему все осточертело. Он работал, как раб, всю свою жизнь и в результате ничего не имеет и никогда ничего не будет иметь. Он вспомнил о человеке, который убил свою жену и детей. Присяжные вынесли обычное определение − «временное помешательство». По-видимому, этим людям никогда не приходило в голову, что продолжать жизнь, полную безысходности и страданий, − это постоянное помешательство.

Но предположим, что физическая смерть − это еще не конец. Предположим, что существует бог. Если он есть, мы имеем основания полагать, что Существо, сотворившее такой мир, как наш, и способное с жестоким безразличием взирать на муки своих творений, может придумать и сотворить и другой мир: Ад, в который верят почти все люди.

Был декабрь, но вечер выдался мягкий и безоблачный. Полная луна заливала город серебряным светом, и на чистом небе бриллиантами сверкали мириады звезд.

Обратив взгляд в бездонную глубь Вселенной, Оуэн подумал, кто же сотворил все это и правит здесь, какое Существо, какая Сила? Если задуматься о происхождении Вселенной, общепринятая христианская религия просто абсурд. Но и все другие возможные гипотезы в конечном итоге также не выдерживают критики и нелепы. Поверить, что Вселенная существовала вечно и бесцельно, вне всякого сомнения, тоже абсурд. В равной степени глупо утверждать, что все это сотворила неизвестно зачем некая извечно существующая Сила. Все это еще больше запутывало дело. И эволюция не лучше. Сама-то по себе она, конечно, существует, но ведь она лишь частность и ничего не объясняет. Эволюция, предполагая беспричинное происхождение частиц материи, не дает ответа на самый главный, основной вопрос. Ответа на этот вопрос не существует, потому что ответить на него невозможно. В том, что касается этой проблемы, человек лишь

Дитя, кричащее в ночи,

Чтоб солнца увидать лучи.

Из слов родного языка

Лишь слезы знает он пока[12].

Но логики ему все равно не хватало, ибо если человек не способен сам объяснить тайну, то почему он должен верить необоснованным догмам, предложенными кем-то другим.

Но хотя Оуэн и рассуждал таким образом, ему все-таки хотелось во что-то верить, иметь надежду на будущее, которое воздаст людям за горести сегодняшнего дня.

Вообще-то, думал он, как было бы хорошо, если бы сбылись обещания христианской религии и после всех несчастий наступало бы вечное неизъяснимое блаженство. Будь это правда, все остальное не имело бы значения. Сколь маловажным и ничтожным казалось бы все самое страшное, с чем нам приходится сталкиваться, если бы мы знали, что эта жизнь − лишь краткое путешествие, за которым следует вечное блаженство. Но ведь по-настоящему никто в это не верит, что же касается тех, кто притворяется верующим, их образ жизни доказывает, что они обманщики. Их жадность и бесчеловечность, их неукротимое стремление заграбастать все, что можно, на этом свете − убедительное доказательство их лицемерия и неверия.

− Папа, − сказал вдруг Фрэнки, − пойдем послушаем, что говорит этот человек.

Он показал на группу людей, стоящих по другую сторону улицы, на перекрестке. Они собрались вокруг высокого шеста, на котором был укреплен большой фонарь. Шест поддерживал один из слушателей. Внутри фонаря горел яркий свет, и на одной из его стенок, на белом матовом стекле, виднелись четкие печатные буквы, которые можно было различить даже на таком расстоянии:

«НЕ ЗАБЛУЖДАЙСЯ: БОГА ОБМАНУТЬ НЕЛЬЗЯ!»

Человек, голос которого привлек внимание Фрэнки, читал псалом:

Иисус мне явственно сказал:

«Вот дар моей любви.

Вода живая пред тобой.

Склонись, испей, живи».

Склонясь к Иисусу, я испил

Живительной струи.

И жажды нет, и ожил дух,

И я живу в любви.

Человек, читавший этот псалом, был высоким, худым. Одежда свободно болталась на его костлявой, с покатыми плечами фигуре. Его длинные, тощие ноги, на которых некрасивыми складками висели мешковатые брюки, привлекали к себе внимание вывернутыми внутрь коленями и колоссальными плоскими стопами. Руки у него были очень длинные даже для такого высокого человека, а огромные худые кисти были бугристыми и узловатыми. Несмотря на то, что было холодно, он снял котелок, обнажив высокий узкий плоский лоб. Большой мясистый нос, похожий на ястребиный клюв, вниз от ноздрей идут глубокие складки, исчезающие в обвислых усах, которые, когда он молчал, скрывали его рот, а теперь, когда он горячо выкрикивал слова псалма, бросались в глаза непомерной длиною. У него был тяжелый, сильно вытянутый подбородок, бледно-голубые, очень маленькие, близко посаженные глаза, редкие, белесые, почти невидимые брови, разделенные глубокой вертикальной морщиной. Голова его, покрытая густыми жесткими волосами, была крупной, особенно в затылочной части, уши маленькие, плотно прижатые к черепу. Если бы кому-нибудь вздумалось его нарисовать, выяснилось бы, что очертания его лица имеют сходство с крышкой гроба.

Когда Оуэн и Фрэнки подошли поближе, мальчик дернул отца за руку и прошептал: «Папа! Это учитель из воскресной школы, в которую я ходил тогда с Чарли и Элси». (Оуэн бросил на проповедника быстрый взгляд и увидел, что это Хантер.)

Когда Хантер закончил читать псалом, небольшая группа молящихся стала петь под аккомпанемент маленького необычайно сладкоголосого органа. Несколько человек из стоящей вокруг толпы присоединились к поющим, слова были им известны. Когда они пели, лица у них были торжественные и смиренные, полные скорби и раскаяния, и они напоминали группу осужденных преступников, ожидающих казни. Большинство же собравшихся слушали скорее из праздного любопытства, чем по какой-либо другой причине, а двое хорошо одетых молодых людей, − по-видимому, не здешние, − развлекались тем, что отпускали вслух замечания по поводу надписи на фонаре. Был там еще и оборванный пьяница в помятом котелке, он стоял в самой гуще толпы, скрестив на груди руки и презрительно глядя на окружающих. У него было необычайно худое бледное лицо и большой, с высокой переносицей нос. Он был поразительно похож на первого герцога Веллингтона.

При звуках песнопения презрительное выражение исчезло с физиономии Маляра, и в конце концов он присоединился к поющим и даже стал размахивать руками, словно дирижировал.

К концу пения собралась значительная толпа, и тогда один из молящихся, тот самый, кто читал слова псалма, ступил в середину круга. Он был явно оскорблен возмутительным поведением двух хорошо одетых молодых людей и посему, предварительно оглядев толпу, остановил свой взгляд на этой паре и разразился длинной тирадой против того, что он называл «безбожием». Затем, сурово осудив всех тех, кто, по его словам, «отвергал» веру, он язвительно высмеял маловерных, тех, которые, хоть и заявляют, что веруют, не признают существования ада. О существовании места, уготованного для вечных мучений, говорится в Библии, и он пытался доказать это пространными цитатами. Чем больше он говорил, тем больше возбуждался, а презрительные ухмылки двух неверующих, казалось, лишь подливали масла в огонь. Он кричал и неистовствовал буквально с пеной у рта и безумно сверкая глазами.

− Ад существует, − орал он. − И поймите раз и навсегда: грешники попадут в ад. Имеющий веру да осужден не будет.

− Ну, так, значит, у вас тоже есть все шансы быть осужденным на вечные муки, − отозвался один из приезжих.

− С чего вы это взяли? − возразил проповедник, вытирая носовым платком пену с губ и пот со лба.

− Да потому, что вы сами не веруете в Библию.

Нимрод и его сотоварищи захохотали, с сожалением глядя на молодого человека.

− О, дорогой брат мой, − сказал Скряга. − Ты глубоко заблуждаешься. Я, слава богу, верую в Библию, верую каждому ее слову!

− Аминь, − рявкнул Слайм и несколько других богоугодников.

− Да нет же, ни во что вы не верите, − ответил другой незнакомец. − И я докажу, что не верите.

− Что ж, попробуй, − сказал Нимрод.

− Прочтите семнадцатый и восемнадцатый стих шестнадцатой главы от Марка, − попросил смутьян.

Люди, стоящие в толпе, стали проталкиваться к центру, чтобы лучше слышать спор. Скряга, стоящий возле фонаря, разыскал упомянутые тексты и прочел вслух:

− «Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками. Будут брать змей, и если что смертоносное выпьют, не повредит им, возложат руки на больных и они будут здоровы».

− А вы не умеете исцелять больных, точно так же, как не можете говорить на новых языках и изгонять бесов. Впрочем, возможно, если вы выпьете что-нибудь смертоносное, это не причинит вам вреда.

Тут оратор неожиданно вытащил из своего жилетного кармана небольшой стеклянный флакон и протянул его Скряге, который с ужасом отпрянул от него, а тот продолжал:

− Здесь у меня очень сильный яд. В этом флаконе столько стрихнина, что его достаточно, чтобы убить дюжину неверующих. Выпейте его! И если он вам не повредит, мы будем знать, что вы действительно верующий, а то, во что вы веруете, − правда!

− Верно, верно! − подхватил Маляр, который прислушивался к спору с большим интересом. − Верно, верно! Здорово придумано. Пей!

Несколько человек в толпе засмеялись и со всех концов раздались голоса, призывающие Скрягу выпить стрихнина.

− Но, с вашего разрешения, я объясню вам, что означают эти строки, − сказал Хантер. − Если вы внимательно их прочтете, не вырывая из контекста...

− Я не хочу, чтобы вы мне объясняли, что это значит, − перебил его другой приезжий. − Читать я сам умею. Что бы вы ни сочинили, как бы вы ни истолковали написанное, я знаю, что там сказано.

Послышались возгласы «Верно!» − а кто-то стоявший с краю крикнул:

− Почему яд не хочешь пить?

− Будете вы пить или нет? − настойчиво спрашивал человек с флаконом.

− Нет! Я не такой дурак! − свирепо огрызнулся Скряга, и толпа отозвалась громким взрывом смеха.

− Может быть, это хотел бы сделать кто-нибудь другой из «истинно верующих», − насмешливо спросил молодой человек, оглядывая «учеников и последователей Христа». Поскольку ни один из них не высказал желания принять его предложение, он с сожалением засунул флакон в карман.

− Я думаю, − с ехидной усмешкой сказал Скряга, обращаясь к владельцу стрихнина, − я думаю, что вы один из тех платных агентов, которые ездят по стране, выполняя волю дьявола.

− А я вот хочу узнать, − громко произнес Маляр, неожиданно протиснувшись в центр круга. − Где достал Каин себе жену?

− Не отвечайте ему, брат Хантер, − сказал Дидлум, один из «истинно верующих». Совет совершенно излишний, ибо Скряга все равно не знал ответа.

«Святой отец», человек в длинном черном одеянии, что-то прошептал сидевшей возле органа мисс Дидлум, после чего она стала играть, а «истинно верующие» принялись петь изо всех своих сил, заглушая голоса тех, кто помешал собранию. Гимн назывался «Сколь великая слава меня ожидает».

После этого гимна «святой отец» пригласил бедно одетого «брата» из рабочих, члена «Воскресного собрания верующих» сказать несколько слов. Последний вышел в середину круга и произнес следующее:

− Дорогие друзья мои, я благодарю господа бога, что сегодня попал сюда, на это собрание, и я расскажу вам всем сегодня, мои дорогие, о том, что было сделано для меня. Как я рад, дорогие друзья мои, что я могу сегодня быть здесь с вами и поведать вам обо всех грехах, которые я совершил, и о том, что господь для меня сделал и что господь может сегодня же сделать для вас. Если только вы последуете моему примеру и признаете себя заблудшими грешниками...

− Вот-вот, это единственный путь! − воскликнул Скряга.

− Аминь! − грянули все остальные «истинно верующие».

− Если только вы придете к нему сегодня, как это сделал я, вы увидите, что господь может сделать для вас то же, что Он сделал для меня. Итак, дорогие друзья мои, не откладывайте этого со дня на день, не откладывайте этого до более удобного времени, потому что, может быть, у вас больше никогда не будет такой возможности. Тому, кто ропщет на господа за тяготы, не сносить головы, и ничем тут не поможешь. Он придет к вам, потому что к Нему взывали, и Его мы восславим. Аминь.

− Аминь, − пылко повторили истинно верующие, а человек, одетый в длинное одеяние, стал упрашивать всех, кто еще не стал истинно верующим и приумножающим славу Его, присоединиться чистосердечно и сознательно к пению заключительного псалма, который он собирался им просуфлировать.

Маляр, как и прежде, любезно дирижировал хором, и с последними звуками музыки толпа разошлась.

Глава 24

РУТ

Хотя Слайм, как уже говорилось, обычно проводил дома почти все свои вечера, в последние три недели он оставил эту привычку. Теперь он уходил чуть ли не каждый вечер и не возвращался раньше десяти. В те дни, когда бывали молитвенные собрания, он облачался в воскресный костюм, в других же случаях уходил в будничной одежде. Рут часто думала, куда это он ходит, но сам он ничего не говорил, и она об этом не спрашивала.

Истон сблизился с завсегдатаями «Клуба крикетистов», в котором он теперь проводил все свободное время за кружкой пива, анекдотами, игрой в полупенсы и кольца. Когда у него не было денег, Голубчик открывал ему до субботы кредит. Вначале это заведение его не очень привлекало и он ходил туда лишь для того, чтобы «поддержать отношения» с Крассом, но вскоре Истон пришел к выводу, что это очень неплохой способ убивать время...

Однажды вечером Рут видела, как Слайм встретился с Крассом, словно они заранее условились о встрече, и когда они удалились вместе, она вернулась к домашней работе, гадая, что бы это значило.

А тем временем Красс и Слайм продолжали свой путь к окраине города. Было около половины седьмого, улицы и магазины сияли огнями. Время от времени они проходили мимо многочисленных групп неторопливо беседующих людей. Большинство из них были безработные-ремесленники и чернорабочие. Несмотря на поздний час, они явно не спешили домой. Дома их не ждал ни чай, ни пылающий камин, и им хотелось подольше побыть на улице, чтобы не видеть печальных лиц своих близких. Были и такие, кто слонялся по улице в несбыточной надежде вдруг услышать о какой-нибудь работе.

Поравнявшись с одной из таких групп, они узнали Ньюмена и старика Джека Линдена и кивнули им. Ньюмен отделился от товарищей и направился к Крассу и Слайму, которые, однако, не остановились, так что ему пришлось пристроиться к ним.

− Ничего нового, Боб? − спросил он.

− Нет. У нас ничего нет, − ответил Красс. − Я думаю, мы на следующей неделе закончим «Пещеру», и тогда, наверное, всех нас уволят. Есть какая-то работа для водопроводчиков и еще кое-какая работенка с проводкой газа, но по нашей части − можно сказать, ничего.

− А ты не слыхал, может, в других фирмах есть работа?

− Нет, не слыхал, приятель. По правде говоря, сейчас ни одна фирма не ведет работ. Все они в одинаковом положении.

− Знаешь, я ведь без работы с тех пор, как ушел от вас, − сказал Ньюмен. − А дома у меня − хуже некуда.

Слайм и Красс на это ничего не ответили. У них было одно желание, чтобы Ньюмен поскорее отвязался, так как им не хотелось, чтобы он узнал, куда они идут.

Однако Ньюмен не отставал, и неловкое молчание становилось все более тягостным. Казалось, он хотел еще что-то сказать, и оба они догадывались, что именно. Они ускорили шаг, чтобы он поскорее отстал. В конце концов он выпалил:

− Может быть... не найдется ли у вас случайно... у кого-нибудь из вас... шести пенсов взаймы? Я отдам, когда найду работу.

− У меня ничего нет, приятель, − ответил Красс. − Мне очень жаль. Если б они были у меня, я бы дал тебе с удовольствием.

Слайм также выразил сожаление, что у него не оказалось денег, и на ближайшем перекрестке Ньюмен, смущенный тем, что попросил взаймы, попрощался и пошел назад.

Слайм и Красс прибавили шагу. Вскоре они оказались у конторы «Раштон и К°». Витрины были освещены, и там выставлены образцы обоев, газовые и электрические лампы, абажуры, плафоны, банки с эмалью, красками и лаком, несколько объявлений в рамках: «Смета-бесплатно», «Работа высшего класса по умеренным ценам», «Здесь нанимают только рабочих высшей квалификации», и другие в таком же роде. В одном углу витрины стоял большой покрытый черным бархатом щит, на котором были укреплены медные украшения для гробов. Щит помещался на дубовой подставке с надписью: «Похороны − в современном стиле».

Красс вошел, а Слайм остался ждать на улице. Продавец торгового зала мистер Бадд находился в дальнем углу возле застекленной перегородки, которая отделяла торговый зал от конторы мистера Раштона. Когда вошел Красс, Бадд, бледный, болезненного вида, низкорослый юноша лет двадцати, оглянулся и сделал страшные глаза: не шуми, мол, веди себя тихо.

Красс остановился, недоумевая, что бы это могло означать, но тут Бадд поманил его рукой. При этом Бадд ухмылялся, подмигивал и тыкал большим пальцем через плечо в направлении конторы. Красс замялся, опасаясь, уж не сошел ли бедняга с ума, но поскольку тот продолжал делать рукой знаки и ухмыляться, Красс собрался с духом и пошел за ним следом вдоль витрины. Заглянув в щель в перегородке, которую показал ему Бадд, он увидел мистера Раштона, который обнимал и целовал мисс Уэйд, молоденькую служащую. Некоторое время Красс смотрел на них, потом шепнул Бадду, чтобы тот позвал Слайма, и когда тот появился, они втроем по очереди поглядели в щель в перегородке.

Вдоволь насмотревшись, они вышли из-за витрины, давясь от смеха. Бадд снял со стены висевший на крючке ключ и дал его Крассу, и оба приятеля вновь тронулись в путь. Но не успели они отойти от конторы, как встретили невысокого пожилого мужчину с седыми волосами и бородой. Это был человек лет шестидесяти пяти, в очень поношенной одежде: рукава пальто обтрепаны, на локтях дыры, на ботинках сбились каблуки, брюки тоже обтрепаны внизу и протерты до дыр на коленях. Фамилия этого человека была Латем. Он был мастер по изготовлению и ремонту жалюзи. Считалось, что они с сыном имеют собственное дело, но поскольку почти вся их продукция шла «на продажу», то есть поступала в такие фирмы, как «Раштон и К^0», правильнее было бы назвать их мастерами, выполняющими сдельную работу на дому.

Его дело, как он его называл, существовало уже около сорока лет − работа, работа, вечно работа. А с тех пор, как подрос сын, он тоже смог трудиться, помогая отцу в его филантропической затее − создании прибылей для эксплуататоров, которые их нанимали. То они бегали в поисках работы, то работали ради обогащения других, так и не замечая, что их заработка еле-еле хватает на жизнь, и теперь, после сорока лет тяжкого труда, старик был одет в лохмотья и находился на грани нищеты.

− Раштон там? − спросил он.

− Да, по-моему, там, − ответил Красс, пытаясь пройти мимо, но старик его задержал.

− Он обещал сообщить нам насчет жалюзи для «Пещеры». Мы назвали ему цену еще месяц назад. Вообще-то мы назвали две цены − видите ли, первая показалась ему слишком высокой. Я запросил пять с половиной за штуку! Их надо снять со всех окон в доме! И большие, и маленькие. Покрасить в два слоя, поставить новую тесьму и шнуры. Это ведь не дорого за такую работу, верно?

− Нет, − ответил Красс, не останавливаясь, − дешево, я бы сказал!

− А он говорит, дорого, − продолжал Латем. − Говорит, другие сделают дешевле. Но я сказал, что их никто не сделает дешевле, ведь тогда не заработаешь ни гроша.

Старик шел между Крассом и Слаймом и оживленно жестикулировал.

− Но у нас с сыном сейчас нет стоящей работы, вот сын ему и сказал, ладно, сделаем по пять шиллингов за штуку. Раштон сказал, что даст нам знать, но пока от него никаких известий. Вот я и подумал: надо бы сегодня его повидать.

− Ты его там найдешь, − сказал Слайм, покосившись на старика, и зашагал быстрее. − Спокойной ночи.

− Дешевле я не возьму! − крикнул старик, поворачивая обратно к конторе. − Мне надо зарабатывать на жизнь, и сыну надо кормить жену и детей. Мы не можем задарма работать!

− Конечно, нет! − ответил Красс, радуясь, что Латем наконец отвязался. − Спокойной ночи. Желаю удачи.

Отойдя подальше, так что их не было слышно, они расхохотались, − их насмешила горячность старика.

− Кажется, он очень огорчился, − заметил Слайм, и они снова принялись смеяться.

Они свернули с центральной улицы и продолжали путь по слабо освещенным, мрачным улочкам. В конце концов одна из этих улочек привела их к месту назначения. По одну сторону стоял ряд низких домов, а напротив − самые разнообразные строения: сараи, конюшни, а за ними − пустырь, на котором виднелись причудливые контуры повозок и фургонов с оглоблями, покоящимися на земле либо устремленными в небо. Осторожно шагая по пустырю, обходя, насколько это было возможно, грязь, лужи и мусор, они подошли к большим воротам с висячим замком. Красс открыл его принесенным с собой ключом, распахнул ворота, и они очутились в большом дворе, заполненном строительными материалами и оборудованием, лестницами, огромными козлами, досками, балками, ручными тележками, тачками, кучами песка, извести и несчетным количеством других предметов, которые в наступивших сумерках приняли фантастические очертания. Оконные рамы без стекол и ящики для упаковки, длинные железные желоба и водосточные трубы, старые дверные рамы и прочие деревяшки, унесенные из домов, где делали ремонт. И над всем этим добром мрачной, смутной, бесформенной грудой возвышались здания и сараи, называемые мастерскими фирмы «Раштон и К°».

Красс чиркнул спичкой, и Слайм, наклонившись, вытащил ключ из трещины в стене возле одной из дверей. Он отомкнул дверь, и они вошли. Красс чиркнул еще одной спичкой и зажег прикрепленный к стене газовый рожок. Это была малярная мастерская. В одном углу находился камин без решетки, но с железной перекладиной, которую приделали в почерневшем дымоходе для того, чтобы над огнем в камине на ней можно было подвешивать ведра или котелки. Вдоль стен, которые когда-то были белыми, а теперь сплошь покрыты разноцветными пятнами, поскольку маляры пробовали таким образом свои кисти, тянулись полки. На них стояли банки с краской. Против окна находилась длинная скамья, на которую были в беспорядке навалены грязные банки из-под красок и среди них несколько грязных глиняных посудин для растирания красок. На каменном полу валялись ведра − одни пустые, другие с остатками засохшей известки, а на низкой полке в углу мастерской стояли четыре больших круглых бака с кранами, на которых было написано «Олифа», «Скипидар», «Льняное масло», «Скипидарный суррогат». Нижняя часть стен посерела от сырости. Воздух в помещении был влажный и холодный, насыщенный тошнотворными ядовитыми испарениями.

Здесь проводил большую часть своего рабочего дня подмастерье Берт. Когда в работе наступало затишье, он мыл здесь ведра и котелки.

В центре мастерской под двойным газовым светильником стояло некое подобие стола или скамьи, а рядом с ним две большие подставки, на которых сохли планки жалюзи из «Пещеры», выкрашенные Крассом и Слаймом в свободное время. Это была их сдельная работа. Еще не выкрашенные планки стояли вдоль стен и лежали кучей на столе.

Дрожа от холода, Красс зажег газовые рожки.

− Протопи-ка немного, Альф, − сказал он, − а я пока что приготовлю краски.

Слайм вышел и вскоре вернулся с охапкой трухлявых дров, которые он разломал на части и бросил в камин. Потом он взял пустую жестянку из-под краски, налил в нее из большого бака скипидар и полил дрова. На скамейке среди банок для смешивания красок он разыскал одну со старой краской и ее содержимое тоже вылил на дрова. Через несколько минут в камине заполыхало пламя.

Тем временем Красс приготовил краску, кисти, снял планки с сушильных рам, и оба приятеля принялись красить жалюзи. Работали они споро. Каждую выкрашенную планку подвешивали на проволоке − сушиться. Работая, они безбоязненно переговаривались, не опасаясь, что их подслушивает Раштон или Нимрод. Это была сдельная работа, и никого не касалось, разговаривают они или нет. Они потешались над стариком Латемом и гадали, что бы он сказал, если бы увидел их за этой работой. Потом заговорили о тех, кто работал вместе с ними на «Раштона и К^0». Беспристрастный слушатель, окажись там таковой, пришел бы к тому же заключению, что и они оба, а именно: Красс и Слайм были единственными порядочными людьми из всех работающих на фирму. У всех остальных непременно был какой-нибудь порок или недостаток. Взять, к примеру, Баррингтона. Смешно сказать − такой, как он, работает простым рабочим. Очень подозрительная история. Никто толком не знает, кто он и откуда взялся, но каждый скажет, что он из господ. Совершенно очевидно, что воспитывали его совсем не так, как тех, кто должен зарабатывать себе на хлеб насущный. Скорей всего, он совершил какое-нибудь преступление − растратил деньги, подделал чек или что-то в этом роде − и семья от него отреклась. Ну, а этот, Сокинз. Это вообще не человек, недоразумение какое-то. Всем известно, что он чуть ли не каждый вечер таскается к Скряге и докладывает обо всем, вплоть до последнего пустяка, случившегося в течение дня на работе! Ну, а Пейн, десятник плотников, это олух, каких свет не видел: если бы его вытурили от Раштона, он бы узнал, почем фунт лиха. Ни черта не смыслит в своем ремесле, даже простой гроб как следует сколотить не может, хоть ты режь его! А паршивец Оуэн, полюбуйтесь на него! Атеист! Не верит ни в бога, ни в черта, ни во что на свете. Ничего себе дела будут твориться, если эти социалисты возьмут верх: тогда уж никому не разрешат работать сверхурочно!

Так Красс и Слайм работали часов до десяти. Потом они залили огонь водой, погасили газ, заперли мастерскую и ворота и по пути домой опустили ключ в ящик для писем у конторы Раштона.

Они красили эти жалюзи почти каждый вечер в течение трех недель.

* * *

Когда наступила суббота, людей, работающих в «Пещере», снова ждал сюрприз; и на этот раз никого не уволили. Все пытались доискаться причины, и мнения разделились: одни считали, что Скряге пришлось оставить всех их до полного окончания работы, чтобы сделать все как можно быстрей, другие самонадеянно утверждали, что пронесшийся несколько дней назад слух о том, что фирма получила новый большой заказ, − истинная правда. Наверное, мистер Светер купил еще один дом, и Раштон взялся его ремонтировать. Вот их и держат для того, чтобы, покончив с «Пещерой», все они перешли на эту новую работу. Красс знал не больше других, но он благоразумно хранил молчание. Впрочем, уже то, что он не опровергает слухов, укрепляло уверенность рабочих, что слухи эти − правда. Единственным основанием в пользу такого предположения было то, что Скрягу и Раштона видели сквозь садовые ворота в большом пустом доме неподалеку от «Пещеры». Но хотя для подтверждения слуха этого было маловато, слух укреплялся изо дня в день, обрастал все новыми подробностями. Утром во время завтрака человек на ведре неожиданно объявил, что он слыхал от знающих людей о том, что мистер Светер продает всю свою долю в фирме, носившей его имя, хочет пожить для себя, а кроме того, скупить все дома по соседству с «Пещерой». Другой рабочий, из новеньких, сказал, что он слышал от одного малого в кабаке, будто Раштон собирается жениться на одной из дочек Светера и Светер хочет подарить молодоженам дом, но то обстоятельство, что Раштон уже был женат и имел четверых детей, разрушило эту версию, и от нее пришлось с сожалением отказаться. Впрочем, какова бы ни была причина, факт оставался фактом: никого не увольняли, и, когда пришло время выплаты жалованья, все они направились в контору в весьма приподнятом настроении.

Вечером была отличная погода, и Слайм, как всегда, пошел слушать проповедь под открытым небом, зато Истон изменил своей привычке и не пошел в пивную. Он ограничился чаем, поскольку в эту субботу пообещал жене, что они вместе пойдут за покупками. Ребенка оставили дома, и он сладко посапывал в своей колыбели.

Они купили все, что нужно, доверху наполнили кошелку, которую нес Истон. В кошелке лежала картошка, другие овощи и мясо. Рут несла продукты, купленные в бакалейной лавке. По дороге домой они должны были пройти мимо «Крикетистов». Когда они поравнялись с этим заведением, им встретились мистер и миссис Красс, которые тоже ходили за покупками. Они уговорили Истона и Рут зайти и выпить с ними у «Крикетистов». Рут сперва отказывалась, но потом согласилась, заметив, что Истон начал на нее злиться. На Крассе было новое пальто и новая шляпа, темно − серые брюки и желтые ботинки, рубашка со стоячим воротничком и ярко-голубой галстук. Его жена − толстая, вульгарная, недурно сохранившаяся женщина лет сорока, была облачена в темно-красный костюм и шляпу того же цвета. Истоны, оба − и муж и жена, давно заложившие в ломбарде всю свою приличную одежду для уплаты налога в пользу бедных, чувствовали себя очень неловко в своих поношенных одеяниях.

Когда они подошли к стойке, Красс заплатил за всех: пинту «Старой шестерки» для себя, то же для Истона, полпинты для миссис Истон и трехпенсовую порцию джина для миссис Красс.

Забулдыга был уже там. Он играл с Маляром в кольца и только что закончил игру. Маляр пришел сюда на следующий день после того, как его вышвырнули, извинился за свое поведение перед Голубчиком и с тех пор стал одним из постоянных посетителей «Клуба крикетистов». Филпота не было. Голубчик сказал, что он заходил после полудня, но часов в пять ушел домой и с тех пор не появлялся. Наверняка зайдет еще раз попозже вечером.

Хотя помещение не было набито до отказа, как случалось в лучшие времена, народу все же было много, так как «Клуб крикетистов» считался одним из самых популярных заведений в городе. Его процветанию способствовало также и то, что недавно закрылись две пивные по соседству. Посетители были во всех помещениях. В общем зале были и женщины: молодые в сопровождении мужей и старые, отупевшие от пьянства. В углу общего зала в компании молодых парней пили джин и пиво три молоденькие девицы из прачечной, находившейся по соседству. Здесь же пребывали две дебелые, жирные, похожие на цыганок женщины, по-видимому, цветочницы, судя по тому, что возле них стояли на полу корзины с цветами − хризантемами и маргаритками. Были тут еще две безвкусно и бедно одетые женщины лет тридцати пяти, их всегда можно было здесь встретить по субботам. Они пили с любым, кто соглашался за них заплатить. Эти женщины вели себя очень тихо. Казалось, они отдают себе отчет, что находятся здесь только из милости присутствующих и что их поведение заслуживает всяческого осуждения.

Большинство гостей пили стоя. Пол был посыпан опилками, которые впитывали в себя пиво, выплескивавшееся из кружек тех, кто не в силах были донести их до рта, не расплескав. Воздух был пропитан запахом пива, спирта и табачного дыма. Шум стоял оглушительный: неумолчный говор собравшихся, звуки граммофона, игравшего «Сад твоей души», сливались в общий гул. В другом углу компания мужчин корчилась от смеха, слушая смачные подробности какой-то похабной истории, которую рассказывал один из них. Еще одна группа посетителей нетерпеливо стучала по прилавку пустыми стаканами и оловянными кружками и требовала еще пива. Брань, ругательства звучали на каждом шагу. Женщины ругались не хуже мужчин. Позвякивали деньги, щелкала касса, дребезжали и гремели стаканы и оловянные кружки, когда их время от времени начинали перемывать, шипело пиво, текущее из крана в кружки. И над всем этим возвышались Голубчик и его блистательная половина, чья шелковая блуза и бриллианты в волосах, в ушах, на шее и на пальцах ослепительно сверкали в свете газового рожка.

Эта картина была настолько новой и незнакомой для бедняжки Рут, что она была просто потрясена. До замужества Рут ни разу не брала в рот ни капли, потом изредка, за компанию, выпивала с Истоном кружку пива за обедом в воскресные дни. Истон приносил его домой в кувшине. Раза два она и сама покупала пиво в третьеразрядной лавке по соседству с домом, но никогда еще не была в пивной. Рут была так смущена, ей было до того неловко, что она почти не слышала и не понимала миссис Красс, которая болтала без умолку, в основном о своих жильцах на Северной улице, где они жили с мужем, и о мистере Крассе. Кроме того, она обещала познакомить Рут с мистером Партейкером, как только он здесь появится, а он непременно должен прийти. Это был один из двух ее постояльцев, превосходный молодой человек. Он снимал у них комнату вот уже более трех лет, и, что бы ни случилось, он их не покинет. Он был их квартирантом, еще когда они жили в старом доме, а когда переехали на Северную улицу, он перебрался вместе с ними, хотя новый дом значительно дальше от его работы. Миссис Красс еще много чего говорила, и все в том же роде, а Рут слушала словно во сне, отвечая односложно − «да» и «нет».

Тем временем Красс и Истон, − последний поставил свою сумку на скамью возле Рут, − решили вместе с Маляром и Забулдыгой сыграть в кольца. Проигравшие должны были платать за выпивку для всей компании, включая дам. Красс и Маляр бросили жребий − кому выбирать партнера. Красс выиграл и выбрал Забулдыгу. С самого начала успех сопутствовал только одной стороне, поскольку Истон и Маляр были явно слабее своих соперников. Кончилось тем, что Истону и его партнеру пришлось платить за выпивку. Четверо мужчин взяли по пинте эля, а миссис Красс выпила еще порцию джина. Рут заявила, что не хочет больше пить, над ней стали смеяться, а Забулдыга и Маляр восприняли ее отказ как личное оскорбление, и в конце концов она разрешила налить себе еще одну полупинтовую кружку пива, которую вынуждена была выпить, чувствуя, что все за ней следят.

Потом Маляр предложил сыграть ответную партию. Он хотел взять реванш. По его словам, он мало практиковался и только к концу игры начал входить в форму. Красс и его партнер охотно согласились, и хотя Рут умоляюще шептала Истону, что им пора домой, он продолжал играть.

Хотя теперь они играли аккуратней и хотя Забулдыга был в стельку пьян, Истон и его партнер снова проиграли, и им снова пришлось платить за выпивку. Мужчины вновь заказали по пинте. Миссис Красс, на которую спиртное не оказывало видимого действия, взяла еще трехпенсового джину, а Рут согласилась выпить еще один стакан пива при условии, что Истон сразу же, как только они выпьют, уйдет домой. Истон согласился, но не сдержал слова, он вместо этого начал играть в полупенсы, на тех же условиях и с теми же партнерами.

К тому времени выпитое пиво уже начало действовать на Рут: у нее закружилась голова и стали путаться мысли. Когда надо было отвечать миссис Красс, ей было трудно выговаривать слова, и она чувствовала, что отвечает не очень-то складно. Даже когда миссис Красс познакомила ее с завлекательным мистером Партейкером, который наконец-то появился в зале, Рут пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы внятно отклонить предложение этого милого джентльмена выпить с ним и с миссис Красс.

Ее все больше охватывал ужас, и она решила, что если Истон не уйдет и после окончания той партии, которая сейчас разыгрывалась, она пойдет домой без него.

Между тем игра в полупенсы продолжалась. Большинство присутствующих в зале собрались возле доски, то аплодируя, то освистывая играющих − смотря по обстоятельствам. Маляр ликовал − в этой последней игре Крассу не везло, а Забулдыге, хотя он и играл хорошо, не удавалось тянуть за двоих. Когда игра подходила к концу и уже стало ясно, что их противники проиграют, Маляр не смог сдержать обуревавшую его радость и предложил противной стороне удвоить ставки или сдаться − великодушное предложение, которое они благоразумно отвергли. Вскоре после этого, видя, что их положение безнадежно, они капитулировали и приготовились платить контрибуцию победителям.

Красс заказал выпивку, и Забулдыга уплатил половину по счету − по пинте эля для каждого мужчины и дамам то же, что они пили раньше. Голубчик выполнил заказ, но по ошибке, второпях, налил вместо одной две порции джину. Рут совсем не хотела пить, но она боялась сказать об этом и поднимать шум из-за того, что ей дали не тот напиток, тем более, ей сказали, что джин принесет куда меньше вреда, чем пиво. Она не хотела ни того, ни другого, а только уйти отсюда. У нее было сильное желание выплеснуть содержимое стакана на пол, но она опасалась, что если миссис Красс или кто-то другой заметят это, начнутся неприятные разговоры. В конце концов выпить небольшое количество джина с водой, пожалуй, легче, чем большой стакан пива, о котором она и думать не могла без содрогания. Истон протянул ей стакан, она залпом выпила и, с отвращением поставив его на место, решительно встала.

− Ну, теперь ты пойдешь наконец? Ты же мне обещал, − сказала она.

− Ладно, скоро двинемся, − ответил Истон. − Времени у нас много: еще нет и девяти.

− Ну и что же, это очень поздно. Ты же знаешь, ребенок остался дома один. Ты обещал мне, что пойдешь, как только кончишь эту партию.

− Ладно, ладно, − раздраженно буркнул Истон. − Подожди минуту, вот немного посмотрю на эту штуку и пойду.

«Эта штука» была интереснейшей головоломкой, предложенной Крассом, который разложил рядышком на столе одиннадцать спичек. Надо было, не убирая ни одной спички, сделать из них девять. Почти все мужчины, находящиеся в баре, столпились у игорного стола, одни, деловито нахмурившись, с пьяной серьезностью старались решить задачу, другие с любопытством ждали результатов. Истон тоже подошел посмотреть, как это делается, и, поскольку никто из присутствующих не мог разгадать фокус, Красс показал, что решается он просто: из одиннадцати спичек складывается слово «nine[13]». Все сказали, что это действительно здорово, очень интересно и очень хитро. Маляру и Забулдыге этот фокус напомнил о каких-то других, столь же чудесных, и они начали их демонстрировать. Потом мужчины выпили по кружке, это было просто необходимо после такого сильного умственного напряжения.

Сам Истон фокусов не знал, но он с интересом смотрел на те штуковины, которые проделывали остальные. Рут подошла и потянула его за рукав.

− Ну, пойдем?

− Ты можешь подождать минуту? − грубо крикнул Истон. − Куда ты тащишь меня?

− Я не хочу больше здесь оставаться, − волнуясь, ответила Рут. − Ты сказал, что уйдешь, когда досмотришь этот фокус. Если ты не пойдешь сейчас же, я уйду одна. Я не могу больше здесь находиться.

− Ну так и ступай, если тебе приспичило, − злобно крикнул Истон и оттолкнул ее от себя. − А я пробуду тут ровно столько, сколько захочу. Если тебе это не нравится, можешь убираться.

Рут чуть не упала. Мужчины снова повернулись к столу. Они наблюдали, как Маляр мастерит из шести спичек цифру XII, утверждая, что сумеет доказать, будто она равна тысяче.

Рут подождала еще несколько минут, потом, поскольку Истон не обращал на нее внимания, взяла веревочную кошелку и остальные свертки и, не попрощавшись с миссис Красс, которая была увлечена разговором с завлекательным мистером Партейкером, с трудом открыла дверь и вышла на улицу. После душной, зловонной атмосферы пивной холодный вечерний воздух сразу освежил ее, но спустя немного у нее закружилась голова, и ее затошнило. Она почувствовала, что идет нетвердой походкой, и ей показалось, что прохожие с недоумением смотрят на нее. Кошелка была до того неудобная и тяжелая, словно в ней находился свинец.

Хотя от пивной до дому было двадцать минут ходу пешком, она решила поехать на трамвае, который доходил до конца Северной улицы. Рут поставила сумку на тротуар возле остановки и стала ждать, держась за железный столб на углу, где стояла небольшая группа людей, которые, по-видимому, так же, как она, ждали трамвая. Два трамвая прошли, не останавливаясь, так как были переполнены, − обычная для субботнего вечера картина. Следующий остановился, из него вышло несколько человек, и тут среди ожидающих началось настоящее сражение за право проникнуть в вагон. Мужчины и женщины толкались, теснили друг друга, чуть не дрались, стараясь кулаками и локтями угодить друг другу в бок, в грудь или в лицо. Рут быстро отшвырнули в сторону и чуть не сбили с ног, а трамвай, взяв столько пассажиров, сколько полагалось, тронулся. Она подождала следующего. Повторилась та же картина, с тем же результатом для нее. Тогда она решила идти пешком, сообразив, что если б не стояла тут и не ждала трамвая, то была бы уже дома. Свертки стали еще тяжелее, чем раньше, и, немного отойдя, она была вынуждена поставить сумку на тротуар возле какого-то пустого дома.

Она облокотилась на изгородь и почувствовала себя очень больной и усталой. Все вокруг − улица, машины, дома − казались ей темными, расплывчатыми, нереальными. Попадавшиеся ей навстречу люди с удивлением смотрели на нее, но теперь она уже вряд ли отдавала себе в этом отчет.

Слайм в этот вечер отправился на обычную встречу на открытом воздухе, устраиваемую миссией при храме Света озаряющего. Погода была отличная, и собрание удалось на славу. Ревнители веры, включая Хантера, Раштона, Светера, Дидлума и миссис Старвем, бывшую хозяйку Рут, на сей раз объединились, чтобы успешнее действовать против атеистов, платных агентов и пьяных безбожников, которые, чего доброго, опять посмеют осквернить благолепие службы. Вероятно, чувствуя, сколь сильно они преисполнены истинной веры, они договорились, что их собрание должен охранять полицейский, который, как они утверждали, защитил бы их от «темных сил». Не будем осуждать того, кому пришло бы в голову, что если эти люди действительно считают себя верующими в бога, им бы следовало положиться на могущество «светлых сил», в которые они так горячо веруют, и в них искать защиту, а не утруждать себя обращением за помощью к столь «мирской» силе, как полиция.

Путь Слайма после собрания домой пролегал мимо «Клуба крикетистов». Когда он приблизился к этому заведению, ему захотелось узнать, там ли еще Истон, но зайти и посмотреть он не рискнул, так как выходившие оттуда могли его увидеть и подумать, что он заходил туда выпить. Но когда он поравнялся с пивной, кто-то открыл дверь и вошел. Слайм взглянул в открытую дверь и увидел Истона и Красса в окружении незнакомых ему людей. Они пили и вовсю веселились.

Слайм заторопился прочь. Похолодало, и ему хотелось поскорее попасть домой. Когда он подошел к трамвайной остановке, он увидел вдали вагон и решил подождать, чтобы доехать домой на трамвае. Но когда трамвай пришел, в нем оказалось лишь одно или два свободных места, и, хотя он попытался взобраться на подножку, ему не повезло. После минутного раздумья он решил, что лучше пойти пешком, чем стоять здесь и ждать следующего трамвая. Он тронулся в путь, но вскоре увидел небольшую толпу на противоположной стороне улицы возле пустующего дома. Хотя он спешил, он все же перешел улицу посмотреть, что случилось. Там стояло человек двадцать, а в центре, у изгороди, три или четыре женщины, которых Слайм не мог разглядеть, хотя и слышал их голоса.

− Что случилось? − спросил он у мужчины, стоявшего с краю.

− Да ничего особенного, − ответил тот. − Молодая женщина потеряла сознание. Может, заболела, а может, и того − перебрала.

− А на вид вполне порядочная молодая особа, − сказал другой.

Несколько парней в толпе развлекались, отпуская пошлые шутки по адресу этой молодой женщины. Они притворялись, будто очень ей сочувствуют, и веселили таким образом народ.

− Кто-нибудь ее знает? − спросил мужчина, к которому обратился Слайм.

− Нет, − ответила женщина, стоявшая немного поглубже в толпе. − И она не говорит, где живет.

− Ей, наверно, станет лучше после стакана содовой, − сказал какой-то другой человек, расталкивая локтями окружающих, чтобы выбраться из толпы.

Когда этот человек ушел, Слайму удалось немного протолкнуться вперед, и он невольно вскрикнул от удивления, увидев Рут. Она была очень бледна и казалась больной. Одной рукой она цеплялась за изгородь, в другой держала кошелку с продуктами. Рут уже пришла в себя и чувствовала страшный стыд, оттого, что ее со всех сторон окружали незнакомые люди. Она слышала, что некоторые из них смеялись и подшучивали над ней. Ее охватило чувство огромного облегчения и благодарности, когда она увидела знакомое лицо Слайма и услышала его дружелюбный голос. Он пробился к ней через толпу.

− Я дойду теперь домой сама, − с трудом произнесла она в ответ на его настойчивые расспросы. − Помогите только донести эти свертки.

Он настоял, чтобы она отдала ему и сумку и свертки, и толпа, решив, что это ее муж, начала расходиться. Один из шутников на прощание громко заметил: «Представление окончено!»

До дома было семь минут ходу. Поскольку улица, по которой они шли, не сияла ослепительными огнями, Рут почти все время опиралась на руку Слайма. Войдя в дом, она сняла шляпу, и он усадил ее в кресло возле ярко пылавшего камина и посвистывающего на крюке чайника, потому что перед уходом Рут засыпала огонь мелким углем и золой.

Малыш все еще спал в колыбели, но его сон был, очевидно, не совсем спокойным − он стянул с себя все пеленки и лежал голый. Рут покорно подчинилась, когда Слайм велел ей сесть, и, бессильно откинувшись на спинку кресла, наблюдала за ним из-под полуприкрытых век. Она слегка покраснела, когда он проворно укрыл спящего ребенка простынкой и поудобнее уложил его на кроватке.

Теперь Слайм занялся камином. Поставив чайник на огонь, он сказал:

− Когда он закипит, я дам вам крепкого чаю.

По пути домой Рут рассказала Слайму, как она очутилась в таком состоянии. Полулежа в кресле и сонно наблюдая за ним, она с ужасом думала, что бы с нею было, если бы он не встретился ей.

− Вам лучше? − спросил он, глядя на нее сверху вниз.

− Да, спасибо. Я очень хорошо себя чувствую, только боюсь, я доставила вам много хлопот.

− Нет, нет. Мне это совсем нетрудно. Вы бы сняли кофту. Дайте-ка я вам помогу.

Потребовалось очень много времени, чтобы Рут сняла кофту, поскольку, помогая ей, Слайм страстно целовал ее, а она лежала в его объятиях слабая и безвольная.

Глава 25

ПРЯМОУГОЛЬНИК

На следующей неделе работы в «Пещере» быстро подходили к концу, хотя светало теперь поздно, темнело рано, и люди работали только с восьми утра до четырех часов дня, без перерыва на завтрак. Это составляло сорок часов в неделю, так что, если рабочий получал семь пенсов в час, он зарабатывал 1 фунт 3 шиллинга 4 пенса, если шесть с половиной, то 1 фунт 1 шиллинг 8 пенсов, а если пять пенсов, то он получал «королевский» куш-16 шиллингов 8 пенсов за тяжелый труд в течение недели, ну, а тот, кому полагалось 4 с половиной пенса в час, «отхватывал» 15 шиллингов.

И после этого находятся люди, которые имеют наглость утверждать, что причина бедности − пьянство!

Джентльмены, которые разглагольствуют об этом, как правило, тратят на выпивку довольно значительные суммы, причем в их бесполезной жизни это случается каждый день.

Во вторник вечером все помещения, кроме кухни и кладовки, были готовы. Побелку кухни отложили, потому что еще не привезли новую плиту, а кладовку до сих пор использовали как малярку. Наружные работы тоже близились к концу: весь дом был уже один раз окрашен, теперь красили второй раз. По договору все деревянные детали окрашивались три раза, а водосточные трубы, желоба, словом, весь металл − два раза. Но Красс и Хантер организовали дело так, что дерево красили два раза, а железо − вообще один раз. Окна красили в два цвета: рамы − белые, переплеты − темно-зеленые. Все остальное − фронтон, двери, ограда, желоба − было зеленое, эти краски замешивались на льняном масле и лаке. Для таких работ не применяли скипидар.

− Здорово, черт побери, ложится краска, а? − сказал Харлоу Филпоту в среду утром. − Прямо как патока.

− Ага, и когда пригреет летом солнышко, никаких пузырей на ней не будет, − сказал Филпот с ехидной усмешкой.

− По-моему, они боятся добавить сюда хоть немного скипидару оттого, что краска тогда не ляжет так ровно, и придется красить еще раз.

− Пари держу, именно в этом дело, − согласился Филпот. − Но как только уйдет Красс, я все же капельку добавлю.

− А куда он уйдет?

− Разве не знаешь? Сегодня снова похороны. Видел крышку гроба, которую Оуэн разрисовывал в чертежной в прошлую субботу утром?

− Нет, меня не было. Помнишь, меня послали в Уиндли сделать потолок и покрасить кое-что?

− Ну, да. Совсем забыл, − воскликнул Филпот.

− По-моему, Красс со Слаймом могут капитал себе сколотить на всех этих похоронах, − сказал Харлоу. − Четыре гроба за две недели. По чем им платят?

− Шиллинг за доставку и за то, что положат в него мертвеца, и четыре − за похороны, всего − пять получается.

− Неплохо устроились, − сказал Харлоу. − Парочка трупов в неделю, не считая жалованья, а? Пять шиллингов за два-три часа!

− Да, деньги − оно, брат, неплохо, но я так тебе скажу: даром им не платят. Что до меня, я бы не стал возиться ни с какими жмуриками, − сказал Филпот и вздрогнул.

− А кого хоронят сейчас? − спросил Харлоу после паузы.

− Священника храма Света озаряющего. Он отдыхал за границей, в Монте-Карло. Люди сказывают, еще до отъезда заболел, но перемена места пошла ему на пользу, так что он совсем выздоровел и уже возвращался домой. Но когда этот священник стоял в Монте-Карло на платформе и ждал поезда, на него налетел носильщик с багажной тележкой, и священник взорвался.

− Взорвался?

− Ну, да, − подтвердил Филпот. − Взлетел на воздух! В куски и вверх тормашками! Ну, они, конечно, все эти куски собрали, положили в гроб и сегодня похоронят.

В благоговейном страхе Харлоу не промолвил ни звука, а Филпот продолжал:

− Я тут как-то вечером выпивал с одним парнем, с мясником, у которого этот священник обычно мясо покупал. Я говорю, какая странная, мол, смерть. А мясник отвечает, что он не видит в ней ничего странного. Единственное, что его удивляет, как этот священник не лопнул еще много лет назад. Это ж надо, столько жрать! Мясник говорит, что и в других лавках этот священник тоже набирал целые горы жратвы. Он лопал тоннами!

− Как его звали, этого священника?

− Белчер. Ты, наверно, встречал его в городе. Ужас какой жирный, − ответил Филпот. − Жаль, тебя не было здесь в субботу, ты увидел бы гроб. Фрэнк позвал меня посмотреть надпись. Там было так написано: «Джонидаб Белчер. Родился 1 января 1849. Умер 8 декабря 19..».

− А, я знаю, о ком ты говоришь, − воскликнул Харлоу. − Помню, мои ребята принесли из воскресной школы подписной лист, это они собрали деньги ему на отдых, потому как он заболел. Я еще дал каждому по пенсу, чтобы им стыдно не было перед другими детьми.

− Да-да, это он и есть. И у меня просили тогда денег ребятишки. А теперь я видел у них другой подписной лист. Вчера встретил дочку Ньюмена, и она мне показала. На елку и на угощение для всех ребят, что ходят в воскресную школу. В таком деле я рад помочь...

− Похолодало, правда?

− И черт уши отморозит, − заметил Истон, спускаясь со стоящей рядом лестницы.

Он поставил ведерко с краской на землю и, чтобы согреть руки, стал тереть их и хлопать в ладоши.

Он дрожал, от холода у него стучали зубы.

− Вот бы сейчас кружку пива, − сказал Истон, пританцовывая.

− Я как раз об этом подумал, − тоскливо отозвался Филпот. − Да чего уж там! В обед одну пропущу. Смотаюсь к «Крикетистам». Даже если опоздаю на несколько минут − не беда. Красс и Скряга все равно отправятся на похороны.

− Захвати и мне в бутылочку, − попросил Истон.

− Почему бы и нет, − ответил Филпот.

Харлоу промолчал. Он бы тоже не отказался от кружки пива, но, как всегда, у него не было денег. Обмен мнениями на этом закончился, и они вернулись к работе. Это было очень своевременно, ибо несколько минут спустя они заметили Скрягу, подглядывающего за ними из-за угла. Они не знали, давно ли он там стоит и подслушивал ли он их разговор.

В двенадцать часов Красс и Слайм торопливо умчались, и немного погодя Филпот снял фартук и надел пальто, собираясь в пивную. Когда рабочие узнали, куда он идет, другие тоже стали просить, чтобы он принес им пива. Кто-то предложил собрать с жаждущих выпить по два пенса. Так и сделали: был собран один шиллинг и четыре пенса. Деньги вручили Филпоту, который должен был принести в кувшине галлон пива. Он обещал вернуться как можно скорей, и некоторые пайщики решили не пить в обед чаю, хотя и знали, что Филпот придет только к самому концу перерыва. В лучшем случае будет без четверти час.

Время тащилось медленно, и в конце концов единственный обладатель часов стал терять терпение и уже отказывался отвечать на вопрос, который час. Наконец послали на верхний этаж Берта посмотреть на церковные часы, которые были видны оттуда. Он вернулся и сообщил, что уже без десяти час.

Среди пайщиков началась тревога. Они попеременно выходили на дорогу посмотреть, не покажется ли Филпот, но каждый возвращался с одним и тем же известием: Филпота нет как нет.

Формально в отсутствие Красса никто не исполнял обязанностей десятника, но ровно в час все приступили к работе, так как боялись, как бы Сокинз или какой другой фискал не донес Крассу или Скряге.

В четверть второго Филпота все еще не было, и тревога сменилась паникой. Кое-кто открыто говорил, что он наверняка пропивает их денежки. По мере того как шло время, к этому мнению присоединились все. В два часа надежды на его возвращение испарились, двое или трое пайщиков стали пить холодный чай.

Опасения оказались более чем обоснованными − они не увидели Филпота до следующего утра. Он появился с виноватым, робким видом и дал слово вернуть в субботу все деньги. Он долго еще что-то плел. Из его слов можно было понять, что по пути к «Крикетистам» он повстречал каких-то парней, которые сейчас сидели без работы, и предложил им выпить. Когда они зашли в кабачок, то увидели там Забулдыгу и Маляра. Кружка за кружкой, потом они заспорили о чем-то, и старик Филпот вспомнил о галлоне пива, только когда проснулся сегодня утром.

Пока Филпот все это объяснял, а другие надевали фартуки и блузы, Красс приготовил краски. Слайм не принимал участия в разговоре, он оделся раньше всех и первым приступил к работе. Причина такой поспешности вскоре стала многим ясна: Слайм начал красить большое окно, расположенное так, что оно было защищено от ветра.

Нижний этаж дома находился несколько ниже уровня земли, и вокруг дома на высоте окон полуподвального этажа проходила канава глубиной примерно в три фута. По краям этой канавы росли розы и вечнозеленый кустарник, а на дне ее образовалась от дождей зловонная жижа, перемешанная с экскрементами животных. Чтобы выкрасить полуподвальные окна, Филпот и Харлоу должны были стоять в этой жиже в дырявых ботинках. А кроме того, шипы роз цеплялись за одежду, рвали ее в клочья и до крови царапали их озябшие руки.

Оуэн и Истон работали, стоя на лестницах, как раз над Филпотом и Харлоу. Сокинз на другой лестнице красил конек крыши, остальные были заняты наружной отделкой других частей здания. Берт, ученик, красил железную ограду перед фасадом дома. Стоял лютый холод, огромная серая туча затянула все небо и скрыла солнце.

Во время этой работы им приходилось очень мало двигаться, шевелились в основном только правые руки. Окраска требовала аккуратности и сосредоточенности, иначе они забрызгали бы стекла или на темно-зеленых рамах появились бы белые дорожки, потому что обе краски наносились одновременно. У каждого рабочего было две жестянки с красками и два набора кистей.

Ветер дул сильно, но не внезапными порывами − это был непрекращающийся шквал, который насквозь пронизывал тело, и люди дрожали и цепенели от холода. Ветер дул справа, и это было очень скверно, ибо поднятая правая рука оставляла правую часть тела незащищенной. Левую руку можно было спрятать в карман, она почти все время была прижата к телу. А это уж совсем другое дело.

Кроме того, для работающего человека ветер справа хуже еще и потому, что пуговицы на мужских куртках всегда пришивают с правой стороны, и холод с легкостью забирался им под одежду. Филпот ощущал это сильней других, у него вообще не хватало нескольких пуговиц на куртке и жилете.

Они продрогли до костей, но не бросали работу. От холода у них стучали зубы, лица и руки стали фиолетовые, как губы мертвеца. Глаза слезились, веки были красные и воспаленные. У Филпота и Харлоу скоро промокли ноги. Ботинки насквозь пропитались холодной вонючей грязью, ноги невыносимо ныли от стужи.

Но конечно, больше всего страдали руки. Руки одеревенели, пальцы не чувствовали, что держат кисть. Филпот, обмакивая кисть, уронил ее в жестянку с краской и не смог вытащить − пальцы не слушались его. Тогда он опустил руку в карман, чтобы она немного отогрелась, и принялся ходить взад и вперед, притопывая ногами. Его примеру вскоре последовали Оуэн, Истон и Харлоу. Все они завернули за угол, к защищенной от ветра части дома, где работал Слайм. Они расхаживали взад и вперед, топали ногами, размахивали руками и терли пальцы, чтобы согреться.

− Знать бы, что Скряга не придет, я надел бы пальто и в нем работал, − сказал Филпот. − Но разве угадаешь, когда появится эта тварь, а если увидит меня в пальто, то выпрет отсюда ко всем чертям.

− Пальто бы нам не помешало, − сказал Истон. − Когда не мерзнешь, работа идет быстрей.

− Красс и без Скряги никому не разрешит надеть пальто, − продолжал Филпот.

− И правильно сделает. Что ж, по-твоему, он не имеет права делать нам замечания? − задиристо спросил Слайм. − Красс сам влипнет в историю, если явится Хантер и увидит, что мы здесь шубы понадевали. Это же смешно.

Слайм страдал от холода меньше других не только потому, что выбрал защищенное от ветра окно, но и потому, что был одет теплее.

− Как по-вашему, что Красс делает? − спросил Истон, который шагал взад и вперед, высоко подняв плечи и спрятав руки глубоко в карманы.

− Не знаю, черт бы его взял, − отозвался Филпот. − Заваривает кашу с красками, смешивает их да растирает. Он ведь никогда не делает работы вроде этой. Знает, как устроиться, чтобы себя не обидеть.

− Ну и что тут такого? Мы на его месте делали бы то же самое, − сказал Слайм и насмешливо добавил: − Может быть, ты отдал бы всю легкую работу другим, а сам стал делать всю трудную?

Слайм знал, что, хотя они говорят о Крассе, они намекают заодно и на него, и, отвечая Филпоту, он тайком поглядывал на Оуэна, который до сих пор молчал.

− Вопрос не в том, что бы стали делать мы, − вступил в разговор Харлоу, − а в справедливости. Это несправедливо со стороны Красса забирать всю легкую работу себе, а другим оставлять всю трудную. И незачем говорить, что мы делали бы то же самое, если бы могли, − это не оправдание.

− Никого нельзя винить в том, что каждый думает в первую очередь о себе, − сказал Оуэн в ответ на испытующий взгляд Слайма. − Это закон современной системы: каждый думает лишь о себе, а до остальных никому дела нет. Что касается меня, я не исповедую самоотречения. И не притворяюсь, будто руководствуюсь заповедями Иисуса. Но вот что странно, как это вы, последователи Христа, пропагандируете эгоизм. А впрочем, ничего удивительного, ведь слово «христианин» уже давно не означает − последователь Христа. Оно приобрело значение − лжец и лицемер.

Слайм не ответил. Он был истинно верующим, вероятно, это и давало ему силы перенести оскорбление с кротостью и смирением.

− Интересно, который час? − спросил Филпот.

Слайм взглянул на часы. Было около десяти.

− Господи боже мой! Так рано? − застонал Истон, и они снова начали работать. − До обеда еще целых два часа!

Всего-навсего два часа! Но этим несчастным, полуголодным, плохо одетым беднякам, стоявшим здесь на ветру, который пронизывал их насквозь и впивался ледяными щупальцами в сердце и легкие, эти два часа представлялись целой вечностью. Судя по нетерпению, с которым они ожидали обеда, можно было подумать, что им предстоит роскошный пир, а не хлеб, сыр с луком или копченая рыбина да перепревший чай.

Два часа пытки до обеда и еще три часа − после обеда. А потом, слава богу, будет слишком темно, чтобы работать.

Для них бы было гораздо лучше, если бы они не были «свободными» людьми, а рабами, не наемной силой, а собственностью мистера Раштона. Сейчас ему наплевать, если один из них или все они заболеют или умрут от простуды. Его это не касается. Найдется сколько угодно людей, которые сидят без работы и живут впроголодь и которые с радостью займут их места. Но если бы они были собственностью Раштона, он наверняка приказал бы прервать работу вроде этой и велел бы выполнить ее позже, чтобы не рисковать здоровьем и жизнью своих рабов, или, если бы уж они продолжали работать в такую погоду, хозяин позаботился бы по крайней мере о том, чтобы они были как следует накормлены и одеты. Он заботился бы о них не меньше, чем о своей лошади.

Люди очень берегут своих лошадей. Если лошадь надорвется и заболеет, им приходится платить ветеринару, покупать лекарства, не говоря уже о стоимости корма и конюшни. Если они загонят лошадь до смерти, им придется купить другую. Но ни одно из этих соображений не касается рабочих. Если человек, работая на хозяина, умрет, тот даром возьмет другого на соседнем перекрестке. Хозяину не надо покупать рабочего. Единственное, что он должен сделать, − дать рабочему столько денег, чтобы тому хватило на скверную еду и нищенскую одежду. Все это до тех пор, пока рабочий работает на хозяина. Если же хозяин доведет его до болезни, он не обязан кормить больного или давать ему лекарства. Рабочий либо обойдется без этого, либо заплатит за все сам. В то же время надо признать, что рабочий имеет больше, чем раб или лошадь, так как он обладает бесценным даром Свободы. Если ему не нравятся условия, предложенные хозяином, он не обязан на них соглашаться. Он может отказаться от работы и голодать. На нем нет пут. Он Свободный человек. Он Наследник всех предшествующих Веков цивилизации. Он наслаждается полной Свободой. У него есть право свободного выбора − Подчиняться или Голодать. Питаться отбросами или не есть ничего.

Ветер становился все холоднее. Небо, на котором сквозь облака еще недавно виднелись небольшие голубые просветы, стало беспросветно серым. По всем признакам, надвигался снегопад.

Это вызывало у них смешанные чувства. Если действительно пойдет снег, они не смогут продолжать работу. И поэтому они невольно желали, чтобы пошел снег, или дождь, или град, или что угодно, только бы прекратилась эта пытка. С другой стороны, если погода помешает закончить отделку фасада, некоторых из них тут же уволят, потому что внутренние работы практически закончены. Если бы дело зависело от них, они бы не стали зря терять время, ведь до рождества оставалось недели полторы.

Утро тянулось медленно, снег так и не пошел. Работали молча, разговаривать не хотелось. Все боялись, что Хантер, Раштон или Красс подглядывают за ними из-за какого-нибудь куста или дерева либо смотрят в окно. Этот страх держал их в таком напряжении, что многие боялись даже оглянуться. Каждому хотелось, чтобы его взяли на работу по ремонту следующего дома. Если верить слухам, фирма «Раштон и К°» собиралась выполнить этот заказ мистера Светера.

Наконец настал полдень. Едва прозвучал свисток Красса, как все собрались на кухне у пылающего очага. Светер отпустил две тонны угля и распорядился топить ежедневно камины почти во всех комнатах, чтобы дом был готов к рождеству.

− Так это правда, что фирма будет ремонтировать для старика Светера еще один дом? − спросил Харлоу, поджаривая рыбину, нанизанную на кончик палочки.

− Ерунда! − мрачно отозвался человек, сидящий на ведре. − Все это выдумки. Ты про какой это дом? Небось про тот, что осматривали Раштон со Скрягой? О нем говоришь?

− Да, − ответил Харлоу.

Остальные с интересом прислушивались.

− Да, они его даже не оценивали! Хозяин за границей, а в саду были деревья, которые понравились Раштону, и он сказал Скряге, какие хочет, взять себе. После этого Хантер и Нед Даусон отправились туда с телегой. За два-три раза вывезли, черт их дери, почти все хорошие деревья. Что не сгодилось Раштону, досталось Хантеру.

Все оживились, на время забыв, что надежды на получение работы оказались несбыточными.

− Кто это тебе сказал? − спросил Харлоу.

− Сам Нед Даусон. Точно так все и сказал. Можешь у него спросить.

Неда Даусона, который считался подручным Банди, несколько дней не было в доме, его отправили на склад для каких-то работ, и в «Пещеру» он вернулся только этим утром. Когда к нему обратились, он подтвердил слова Дика Уонтли.

− Наживут они неприятности, если не будут осторожнее, − заметил Истон.

− Э, нет, за них можешь не беспокоиться. Раштон вывернется. Посредник, кажется, его приятель, они вдвоем все и обделывают.

− На ходу подметки рвут! − изумился Харлоу.

− Ну, это пустяки по сравнению с тем, что они делали раньше, − сказал человек на ведре. − Помните, прошлым летом Раштон утащил из холла в доме на Большой аллее столик, такой красивый, дубовый с резьбой.

− И там тоже все сошло с рук, ага? − крикнул Филпот, другие рассмеялись.

− Помните, большой дом, в котором мы работали прошлым летом − номер пятьсот девяносто шесть, − пояснил Уонтли для непосвященных. − Ну, так вот, дом долго пустовал, и мы нашли этот стол в чулане. Чертовски хороший был столик. Без ножек, его прикрепляли к стене на кронштейнах. Столешница овальная, мраморная, а под ней − резная дубовая русалка с поднятыми над головой руками, словно бы она поддерживает крышку стола, ну, просто шик! − Человек, сидящий на ведре, говорил с большим энтузиазмом. − Стоил он не меньше пяти фунтов. Только вытащили мы этот стол, появляется, черт его дери, Раштон собственной персоной. И как только увидел столик, сразу велел Крассу закрыть его мешковиной и никому не показывать. А потом отправился в контору, прислал ученика с тележкой и забрал его себе домой, он и сейчас там, в зале. Месяца два назад меня туда посылали покрасить и покрыть лаком двери, и я видел его собственными глазами. Прямо над ним висит картина, называется «День Страшного суда», − гром, молния, землетрясение, мертвецы встают из могил, − ну, просто мороз по коже! А под картиной − табличка с таким текстом: «Христос − глава этого дома − невидимый участник каждой трапезы, молчаливый участник каждой беседы». Я там работал дня три или четыре, так что выучил текст назубок.

− Что верно, то верно, Раштон своего не упустит, − сказал Филпот.

− Это да, но самое интересное, − продолжал человек на ведре, − самое интересное было, когда о столе прослышал старый Скряга. Он чертовски рассвирепел, что не ему достался этот стол, побежал наверх, отодрал от одного окна жалюзи и велел ученику отвезти их к нему домой, а через несколько дней один из наших плотников прибил их в его спальне.

− И об этом так никто и не узнал? − спросил Истон.

− Ну какие-то разговоры ходили. Агент по продаже пытался узнать, где жалюзи, но Скряга ухитрился доказать, что черное − это белое и что в той комнате никогда и не было никаких жалюзи. Кончилось тем, что фирма получила заказ изготовить новые.

− Я никак не пойму, чей же стол-то был? − спросил Харлоу.

− Хозяина дома, − ответил Уонтли. − Но, по-моему, у прежних жильцов имелась кое-какая собственная мебель, которую они хотели поставить в зале, где был этот стол. Вот они и вынесли его в чулан. А когда уезжали из дома, по-моему, просто не захотели себя утруждать и отнести его на место. На стене остался след, где он был когда-то прикреплен, но во время ремонта лестницы мы оклеили это место обоями, и, вероятно, ни хозяин, ни подрядчик ни разу не вспомнили об этом столе. Словом, Раштону все сошло с рук.

Другие рассказали еще несколько подобных историй о махинациях хозяев, на которых им приходилось работать, но через некоторое время разговор вернулся к предмету, более всего занимавшему их мысли, − о предстоящем увольнении и о том, что другой работы не найти − вон какое множество людей маются давно уже без дела.

− Есть вещи, которых я не могу понять, − заметил Истон. − Дела с каждым годом идут все хуже. Сейчас, кажется, заказов вдвое меньше, чем в прошлом году, да и те, что есть, выполняются тяп-ляп, словно заказчики не в состоянии оплатить качественную работу. Верно?

− Верно, − сказал Харлоу, − так оно и есть. Ну, посмотрите хотя бы, как отделаны эти дома на Большой аллее. Сейчас все дороже, чем раньше. Взять хоть бы шторы на окнах в столовых и гостиных − сплошь затканы золотом. Как же так, такой богатей шторы позолотой расшивает, а за ремонт дома хочет платить никак не больше, чем за штору.

− Сейчас, кажется, у всех с деньгами плоховато, − сказал Филпот. − Я, черт меня побери, не понимаю, в чем тут дело, но это так.

− Попросил бы Оуэна, он бы тебе объяснил, − заметил Красс, презрительно хмыкнув. − Он-то знает, в чем причина бедности, да никому не хочет рассказать. Ведь давно уже обещает объяснить нам, что это такое, да все никак не соберется.

Крассу все не подворачивался подходящий случай продемонстрировать вырезку из «Мракобеса», и он надеялся повернуть разговор так, чтобы наконец это сделать. Но Оуэн не отозвался, а продолжал читать газету.

− В последнее время у нас совсем не было лекций, − обиженно сказал Харлоу. − По-моему, пора уже Оуэну объяснить, в чем причина бедности. Мне просто не терпится это узнать.

Все рассмеялись.

* * *

Когда Филпот доел свой обед, он вышел из кухни и вскоре вернулся с небольшой стремянкой, которую поставил в углу ступеньками к стене.

− Сын мой! − вскричал он, обращаясь к Оуэну. − Вот твоя кафедра.

− Да-да-да, поднимись на нее! − подхватил Красс, нащупывая газету в жилетном кармане. − Скажи нам, темным людям, откуда берется бедность?

− Эй, послушай, − закричал человек на ведре. − Залезай-ка поскорей на кафедру и прочти нам проповедь.

Поскольку Оуэн не отвечал на приглашения, все начали улюлюкать и гоготать.

− Давай, приятель, − шепнул Филпот, для пущей убедительности подмигнув Оуэну большим, выпуклым глазом. − Давай, хоть смеха ради, ну, надо же время убить...

Когда Оуэн поднялся на ступеньки, к большому удовольствию Красса, все захлопали в ладоши.

− Вот это человек, − сказал Филпот, обращаясь к собравшимся. − К нему не надо подольщаться, его не надо пугать, с ним можно поладить только по-хорошему, вот он какой лектор. Если бы не я, он бы сроду не стал выступать.

Филпота единогласно избрали председателем. Его кандидатуру предложил Харлоу и поддержал человек на ведре. А Оуэн между тем начал:

− Господин председатель, джентльмены! Поскольку мне пока еще не приходилось выступать публично, я лишь после больших колебаний осмелился обратиться к столь представительной, изысканной, светской и, судя по всему, проницательной аудитории, которую мне выпала честь сегодня лицезреть. (Аплодисменты.)

− Один из лучших ораторов, каких я только слышал, − громким шепотом сказал человек на ведре председателю, который сделал ему знак заткнуться.

Оуэн продолжал:

− В предыдущих лекциях я пытался вас убедить, что деньги сами по себе не представляют ценности и практически ни на что не пригодны. Боюсь, что это мне не удалось.

− Ничего подобного, дружище, − насмешливо заметил Красс. − Мы все теперь именно так и думаем.

− Знаете что, − крикнул Истон. − Если бы сейчас сюда зашел какой-нибудь тип и предложил мне за так фунт стерлингов, я бы не взял.

− Я тоже, − заявил Филпот.

− Однако факт остается фактом независимо от того, согласны вы с ним или нет. Например, человек имеет достаточно денег, чтобы в Англии считаться богачом, и вот поедет он в какую-нибудь страну, где более высокая стоимость жизни, и окажется − он беден. Или, предположим, человек очутился в стране, где все жизненные блага вообще не продаются. Поэтому правильней будет сказать, что богат не тот, у кого много денег. Богат тот, кто пользуется многими вещами, созданными трудом. Бедность же − это не безденежье, а отсутствие необходимых вещей и удобств, или, другими словами, отсутствие Благ Цивилизации, которые, как нам известно, все без единого исключения созданы трудом. Уж не знаю, согласитесь ли вы с тем, что я еще скажу, или нет, но мне кажется, вы должны признать, что в настоящее время мы находимся именно в таком состоянии. Мы не пользуемся в полной мере благами цивилизации. Мы все в большей или меньшей степени находимся в состоянии крайней нужды.

− Вопрос! − крикнул Красс, и со всех сторон раздался громкий ропот недовольства, а Оуэн продолжал:

− Как же это случилось, что нам не хватает продукттов нашего труда?

− Причина нехватки продуктов труда, − сказал Красс, передразнивая Оуэна, − заключается в том, что у нас нет на их покупку денег, черт бы их побрал.

− Ага, − заявил человек на ведре. − Я уже говорил, что если послушаться Оуэна и разделить поровну все деньги в стране, то через полгода они снова попадут в руки к прежним владельцам. А что дальше делать?

− Конечно, делить их снова.

Этот насмешливый ответ прозвучал в разных углах одновременно, и все сразу загалдели, высмеивая наперебой глупость «этих социалистов», которых они обозвали «дележниками».

Баррингтон был здесь единственным, кто не принимал участия в беседе. Он сидел на своем обычном месте, как всегда, молча курил и, вероятно, был погружен в свои мысли.

− Я и словом не обмолвился о разделе всех денег, − сказал Оуэн, воспользовавшись тем, что шум на мгновение затих, − и я не знаю ни одного социалиста, который бы говорил что-нибудь подобное. Можете вы мне назвать фамилию человека, который это предлагает?

Ему никто не ответил, и Оуэн повторил свой вопрос, на сей раз обращаясь непосредственно к Крассу, который громче всех высмеивал «дележников». Он припер Красса к стене, и тот выглядел довольно глупо. После паузы Красс громко затараторил:

− А чего там, это факт. Каждому известно, они этого и добиваются. Только, черт бы их побрал, загребают жар чужими руками. Посмотри на лейбористов, например, − чем не свора горлопанов. Так разленились, что даже работать перестали. А вот скажите мне, чем занималось это дьявольское отродье до того, как попало в парламент? Были такими же работягами, как я и ты! У них только языки хорошо подвешены, получше, чем у нас.

− Да, мы все это знаем, − ответил Оуэн. − Но я опять прошу сказать, кто же это именно предлагает собрать все деньги в стране и разделить их поровну?

− А я говорю, всем известно, что они хотят так сделать! − крикнул Красс. − И ты это знаешь не хуже меня. Хорошенькое дело! − добавил он возмущенно. − По-ихнему, уборщик мусора или крестьянин − батрак на ферме должен получать столько же, сколько я и ты!

− Об этом мы поговорим в другой раз. А сейчас я хочу все же выяснить − на каком основании вы утверждаете, что социалисты выступают за раздел денег поровну между всеми?

− Ну, мне-то всегда было ясно, что они этого добиваются, − довольно неубедительно ответил Красс.

− Это же факт, чего тут, − поддержали его другие.

− Ты вот над чем подумай, − продолжал Красс, доставая из жилетного кармана вырезку из «Мракобеса». − Вот небольшая штуковина, которую я собирался тебе прочитать. Это из «Мракобеса». Совсем забыл о ней.

Потом он добавил, что для его зрения шрифт слишком мелкий, и передал свой клочок бумаги Харлоу, который прочел следующее:

− «Докажи свои принципы, или выслушайте обе стороны.

− Мне бы хотелось открыть тебе глаза на истинную причину нашего положения − несправедливость, тиранию и угнетение! − сказал недовольный жеребец изможденной кляче.

− Я бы охотнее открыла их, чтобы взглянуть на что-нибудь приятное, − ответила кляча.

− Мне тебя жаль. Если бы ты могла проникнуться благородными стремлениями... − начал было жеребец.

− Говори понятнее. Чего ты хочешь?

− Чего я хочу? Ну, равенства и чтобы повсюду все делили поровну.

− Ты это серьезно? − спросила кляча.

− Ну, конечно. Почему все эти лоснящиеся, ухоженные скакуны и лошади для охоты имеют теплые конюшни, первосортный овес, персональных конюхов и жокеев? По какому праву? Подумаешь об этом, так тошно становится, − ответил жеребец.

− Не знаю, может быть, ты и прав, − сказала кляча. − Чтобы доказать тебе, что я отношусь к этому так же серьезно, как ты, давай сделаем так. Ты мне дашь половину этих вкусных бобов, которые насыпали в твой мешок, а я тебе половину заплесневевшего овса с соломой из своего мешка. Надо на деле доказать свои принципы.

Притча миссис Проссер».

− Ага! Вот оно! − закричали все.

− Ну, что ты на это скажешь? − торжествующе спросил Красс. − Почему бы тебе не поделиться своим жалованьем с парнями, которые сидят сейчас без работы?

− Что скажу? − возмущенно ответил Оуэн. − А то, что, если редактор «Мракобеса» поместил это в своей газете как аргумент против социалистов, он или сам дурак, или считает дураками большинство своих читателей. Это не аргумент против социализма, это аргумент против лицемеров, которые притворяются христианами, против всех этих людишек, которые призывают «любить ближнего, как самого себя», притворяются, будто верят во «всеобщее братство», утверждают, что им чуждо все мирское и что они просто «странники на пути в лучший мир». Что же касается того, почему я не делюсь с другими, я вам отвечу: потому что я не хочу. Я не притворяюсь христианином. Но вы все «христиане», вы-то почему же так не поступаете?

− Разговор здесь не о религии, − недовольно заметил Красс.

− Тогда о чем же? Я ни разу не сказал: «Поделись с ближним», или: «Возьми на себя его ношу». Я не проповедую: «Подай просящему», или: «Сними с себя последнюю рубашку». Христос учил своих учеников поступать именно так, но, поскольку я не притворяюсь его последователем, я и не делаю ничего подобного. Но вы ведь верите в учение Христа, почему же вы не следуете его заветам?

Так как никто, по-видимому, не знал, что на это ответить, Оуэн продолжал:

− В этом вопросе разница между так называемыми «христианами» и социалистами заключается в следующем: Христос учил, что начало всего − бог, что все люди − братья. Те, кто ныне притворяется последователем Христа, лицемерно утверждают, что и в наше время можно жить в соответствии с этим учением. Но почему-то они этого не делают. Вместо этого они провозгласили принцип: «Выживает сильнейший».

Социалист же − в общем против своей воли − оказывается втянутым в самую гущу жестокой борьбы. Он призывает других участников битвы прекратить ее и жить согласно принципам Братской Любви и Взаимной Помощи. Но он не лицемерит и не притворяется, будто испытывает братскую любовь к тем, кто не идет ему навстречу, к тем, кто вынуждает его вести борьбу за собственную жизнь. Он знает, что в этой борьбе он должен либо победить, либо погибнуть. В целях самозащиты он сражается, но все время продолжает призывать к прекращению бойни. Он настаивает на изменении существующей системы. Он предлагает Сотрудничество вместо Конкуренции. Но как он может сотрудничать с людьми, которые упорно с ним конкурируют? Ни один человек не может сотрудничать сам с собой! Социализм на практике можно осуществить только в обществе. В этом − смысл слова «социализм». А другие члены человеческого общества, называющие себя христианами, высмеивают и отвергают призывы социалистов.

А ведь именно они, эти лицемерные христиане, делают не то, что проповедуют, ибо, распевая гимны о Любви и Братстве, они одновременно режут, бьют и душат друг друга в жестокой Борьбе за Существование.

Ни один социалист не говорит: «Поделись своими деньгами» или еще что-нибудь в этом роде, как утверждаете вы. Потом, если б у вас было хоть немного больше здравого смысла, вы бы поняли, что этот ваш основной «аргумент» в действительности является аргументом против существующей системы, так как он доказывает, что сами по себе деньги ничего не значат. Предположим, все деньги разделили бы поровну и каждому бы досталось по десять тысяч фунтов, каждый считал бы себя богатым и перестал бы работать. А на что бы они жили? На свои деньги? Могли бы они есть эти деньги, пить их и в них же одеваться? Очень скоро они обнаружили бы, что от этих чудесных денег, которые при существующей системе являются самой могучей силой на земле, в действительности не больше пользы, чем от булыжников. Они бы погибли, и вовсе не от недостатка денег, а от того, что им недостает по-настоящему ценных вещей − всего, что сделано трудом человека. И потом, конечно, это правда, что, если все деньги поровну разделить между всеми людьми, они очень скоро снова соберутся в несколько кучек. Но из этого следует только одно: при современной денежной системе покончить с бедностью невозможно, поскольку концентрация денег в одном месте означает отсутствие их в других местах. Отсюда вывод: пока действует нынешняя Денежная Система, мы не можем избавиться от бедности и всех зол, которые она с собой несет.

− Ну, ясное дело, все, кроме тебя, идиоты, − съехидничал Красс, начиная чувствовать, что почва заколебалась у него под ногами.

− Переходим к следующему пункту повестки дня, − сказал Истон.

− Следующий пункт − пинта пива, − крикнул Филпот.

− Заказывай, что хочешь, черт возьми, все равно платить не мне, − заметил Харлоу.

− Мое предложение − пинта портера, − сказал человек на ведре.

− Нет, все-таки, − не унимался Истон, − когда же наш лектор нам объяснит, в чем истинная причина бедности?

− Да-да, ребята! − гаркнул Харлоу. − Мне тоже хочется об этом узнать.

− А вот я хотел бы знать, кто у нас здесь читает лекцию? − поинтересовался человек на ведре.

− Ну, конечно, Оуэн, − ответил Харлоу.

− Тогда почему бы вам не посидеть спокойно и не дать ему возможность закончить?

− Пусть знает тот болван, который его снова перебьет, − заорал Филпот, закатывая рукава рубашки и угрожающе обводя глазами присутствующих. − Пусть знает тот болван, что, как только он хоть слово скажет, тут же вылетит ко всем чертям на холод!

После этих слов все сделали вид, что они страшно испугались, и отодвинулись от Филпота как можно дальше. Сидевший рядом с ним Истон встал и занял пустующее место Оуэна. Единственный человек, который не сдвинулся с места, был тот, кто сидел на ведре. Может быть, он чувствовал себя в безопасности, так как был, как всегда, отгорожен полукругом плевков.

− Бедность, − продолжил Оуэн, − заключается в отсутствии жизненно необходимых вещей или благ.

− Ты уже сотню раз об этом говорил, − огрызнулся Красс.

− Знаю и не сомневаюсь, что мне придется сказать об этом еще пятьсот раз, прежде чем до вас дойдет смысл моих слов.

− Продолжай, давай свою лекцию, − заорал человек на ведре. − Не обращай на них внимания.

− Да замолчите же вы наконец, − со злостью крикнул Филпот. − Дайте человеку закончить.

− Все эти вещи производятся одним способом, − продолжал Оуэн. − Их с помощью машин делают из сырья те, кто работает. И раз уж мы решили разобраться в причинах нынешней нехватки этих вещей, нам бы следовало выяснить вначале вопрос: существует ли в природе достаточное количество сырья, чтобы обеспечить производство этих товаров для всех.

Отвечаю совершенно определенно − сырья в природе имеется более чем достаточно.

Следовательно, нехватка сырья не является искомой причиной. Причину мы должны искать в другом.

Следующий вопрос: хватает ли рабочей силы? Достаточно ли имеется людей, способных и желающих трудиться? И существует ли необходимое число машин?

Отвечаю на эти вопросы: есть множество людей, которые могут и хотят работать, и машин тоже множество!

Таково положение. Откуда же тогда столь непонятные результаты? Как случилось, что блага цивилизации не производятся в количестве достаточном, чтобы удовлетворить потребности всего населения? Как случилось, что большинство людей вынуждено постоянно обходиться почти безо всяких удобств, комфорта и радостей жизни, а очень часто даже без самого необходимого для того, чтобы существовать?

Изобилие сырья − Избыток Рабочей силы − Множество Машин, и почти все нуждаются почти во всем!

Причина этого ненормального положения в том, что, хотя у нас есть средства производства, вполне достаточные для того, чтобы достичь изобилия для всех, у нас к тому же еще есть и никудышная система, которая лежит в основе нашего общества.

Нынешняя денежная система не дает нам возможности выполнять необходимую для нас работу, следовательно, лишает большую часть населения того, что произведено трудом. Это большинство страдает от нужды среди невиданного в истории изобилия. Оно не может работать, потому что связано по рукам и ногам золотыми цепями.

А теперь давайте поближе познакомимся с этой идиотской, безумной, дурацкой системой.

Оуэн попросил Филпота достать из-под решетки кусок древесного угля и нарисовал на стене четырехугольник − четыре фута в длину и фут в ширину. Стены на кухне еще не красили, так что их можно было пачкать сколько угодно.

ЭТО − ВСЕ ВЗРОСЛОЕ НАСЕЛЕНИЕ СТРАНЫ.

− Чтобы выяснить причину нехватки в нашей стране вещей, которые можно создать трудом человека, прежде всего необходимо выяснить, на что люди тратят свое время. Пусть этот прямоугольник будет изображать все взрослое население страны. По роду занятий люди объединяются во множество разных групп. Одни из них помогают производить блага цивилизации, другие − нет. Потребляют эти предметы все люди, но когда мы поинтересуемся, чем они занимаются, то узнаем, что, хотя большинство из них − рабочие, только сравнительно малая их часть непосредственно занята в производстве необходимых для жизни предметов или других вещей, отражающих прогресс цивилизации.

Порядок на кухне был восстановлен, лектор снова повернулся к рисунку на стене и протянул уже руку с явным намерением продолжать. Но внезапно он заколебался, и его рука нерешительно опустилась.

Наступила полная тишина. Его смущение не проходило, нерешительность усилилась. Оуэн знал, что никому здесь не хочется слушать, говорить и думать о причинах бедности. Эти ребята предпочитают отделываться шуточками и смешками. Он знал, что они не станут стараться осмыслить его слова, если слова эти окажутся неясными или трудными для понимания. Как же им все это изложить, чтобы они все поняли, независимо от того, хотят они этого или нет. Задача почти неразрешимая.

Их было бы легко убедить, если бы они пусть не без усилий, но все-таки старались во всем разобраться. Но ведь они наверняка не станут ломать голову по такому поводу. Скабрезная история, игра в кольца или в полупенсы, футбол, крикет, бега, какие-нибудь эпизоды из жизни аристократии или коронованных особ − это все другое дело: это им кажется действительно важным.

Проблема бедности касается их благополучия или благополучия их детей. Такое маловажное, не стоящее внимания дело надо показать им так ясно и просто, чтобы они поняли все с первого же слова. А сделать это почти невозможно.

Заметив, что он колеблется, кое-кто начал ухмыляться.

− Лектор наш, похоже, как в тумане, − сказал Красс Слайму, и тот рассмеялся.

Этот смех вывел Оуэна из оцепенения, и он заговорил:

− Так вот: все эти люди участвуют в потреблении продуктов труда. А теперь разделим их на отдельные классы. Участвующие в производстве, ничего не делающие, приносящие вред и занимающиеся бесполезной работой.

Вначале выделим тех, которые не только ничего не делают, но даже и не притворяются, что заняты полезной деятельностью. Любую полезную работу они считают оскорблением для себя. Этот класс включает бродяг, нищих, аристократию, светскую знать, крупных землевладельцев и в целом всех тех, кто получил богатство по наследству.

Бродяги, нищие, светское общество, аристократы, лендлорды, наследники состояний.

− Эта публика не делает абсолютно ничего. Они только едят и пользуются плодами труда тех, кто работает.

Следующая группа включает всех, кто занят, как обычно говорится, «умственным» трудом − работой, обогащающей их во вред другим людям. Работодатели, вернее, эксплуататоры чужого труда, воры, мошенники, карманники, дельцы, спекулирующие на акциях, взломщики, епископы, финансисты, капиталисты, а также субъекты, которых почему-то именуют служителями культа. Как вам известно, «служитель» значит «слуга», так что выглядит это название весьма юмористически.

1

2

Бродяги,

Эксплуататоры,

нищие,

мошенники,

светское

карманники,

общество,

взломщики,

аристократы,

финансисты,

лендлорды,

капиталисты,

наследники

акционеры,

состояний.

«служители» культа.

Никто из этой публики ничего не делает сам, но хитростью и интригами им удалось захватить огромную долю того, что добыто трудом других людей.

Под номером третьим стоят те, кто трудится ради жалованья или заработной платы, делая ненужную работу, необходимую лишь нашей больной системе. Эта работа не является жизненно необходимой, или идущей на благо цивилизации. Это самая большая графа. Она охватывает коммивояжеров, собирателей голосов перед выборами, страховых агентов, посредников, большую часть продавцов, подавляющее большинство служащих, рабочих, занятых возведением или отделкой административных зданий, людей, занятых, как они это называют, бизнесом, то есть очень занятых, но не делающих ровным счетом ничего полезного. Существует также огромная армия людей, которые сочиняют, рисуют, набирают или печатают объявления. Толку от них в большинстве случаев никакого. Объявления убеждают публику покупать товары одной фирмы и не покупать товары другой. Если вы, к примеру, хотите масла, не все ли вам равно, купите ли вы его у Брауна, у Джонса или у Робинсона?Когда Оуэн дошел до этой части своей лекции, аудитория начала терять терпение и выказывать несогласие с лектором. Заметив это, Оуэн скороговоркой продолжал:

1

2

3

Бродяги,

Эксплуататоры,

Все, кто

нищие,

мошенники.

занят бес

светское

карманники,

полезной

общество,

взломщики,

работой.

аристократы,

финансисты,

лендлорды,

капиталисты,

наследники состояний.

акционеры,

«служители» культа

− Если вы пройдетесь по городу, то увидите с полдюжины мануфактурных магазинов, от одного до другого − рукой подать. Часто они даже стоят рядом и торгуют одним и тем же товаром. Вряд ли вы считаете, что все эти магазины так уж необходимы. Вам ведь ясно, что и один магазин справится с задачей, ради которой существуют они все, − хранить товары и служить центром их распределения. Если вы признаете, что пять магазинов из шести на самом деле не нужны, вы должны также признать, что рабочие, их построившие, а также продавцы и продавщицы и все остальные люди, имеющие к ним отношение, включая тех, кто сочиняет, пишет и печатает им рекламу, − все они заняты ненужной работой. Все они в действительности напрасно расходуют время и труд, труд и время, которые можно было бы потратить на производство недостающих в настоящее время вещей. Давайте же честно признаем, что ни один из этих людей не занят ни производством жизненно необходимых товаров, ни созданием культурных ценностей. Эти вещи проходят через их руки, они их покупают, продают, они торгуются из-за них, раскладывают их за зеркальными витринами магазинов и торговых центров, они наживают на них барыши, но сами эти люди не производят ничего, что нужно для жизни и благополучия других людей, а что они делают, нужно только нынешней больной системе.

− Какая же, черт побери, система нам нужна? − спросил человек на ведре.

− Ты, я вижу, великий мастер находить недостатки, − съехидничал Слайм. − Но почему ты нам не скажешь, как нужно сделать, чтобы все было правильно?

− Мы сейчас об этом не говорим, − ответил Оуэн. − Сейчас мы пытаемся выяснить только одно: почему предметов, созданных трудом, не хватает для всех. И выяснили одну вещь: хотя большинство людей в третьей графе работают, и работают очень много, они не производят ничего.

− Все это чушь собачья! − нетерпеливо воскликнул Красс.

− Даже если магазинов больше, чем нужно, − вставил Харлоу, − все же они помогают людям сводить концы с концами. Если половину из них закрыть, добьешься только одного: те, кто там служит, останутся без работы.

− Верно, верно! − закричал человек на ведре.

− Да, я знаю, это называется «работой», − ответил Оуэн, − но, вы же знаете, одной работой мы не можем жить. Чтобы жить в нормальных условиях, нам нужно довольно большое количество вещей, созданных трудом. Человек может работать очень интенсивно и все же попусту тратить время, если он не делает ничего нужного или полезного.

Почему так много лавок, магазинов и торговых центров? Думаете, они существуют для того, чтобы дать возможность тем, кто их строил, или тем, кто в них работает, заработать на жизнь? Ничего подобного. Они существуют и торгуют по завышенным ценам, чтобы их владельцы могли получить побольше денег и платить высокую плату за аренду помещений. Вот почему заработная плата почти всех, кто работает в этой области, занижена до предела.

− Все это нам известно, − сказал Красс. − Но ты не можешь отрицать: все это дает людям работу. А для нас главное − чтобы была Работа, Обилие Работы.

Одни кричали: «Тише, тише», − другие громко возражали оратору. Все говорили одновременно, создавая неимоверный шум. Через некоторое время, когда гвалт утих, Оуэн продолжал:

− Ура! − завопил Филпот, и крик этот с восторгом подхватили все остальные. − Ура! Вот наконец о нас речь пошла, − затем добавил он, подмигивая своим выпученным глазом и кивая товарищам.

− Пусть председатель призовет всех к порядку, − сказал человек на ведре.

Когда Оуэн кончил писать, несколько слушателей указали ему, что он пропустил тех, кто занят в производстве пива. Оуэн исправил эту серьезную ошибку и продолжал:

− Поскольку большинство людей из четвертой графы не имеют постоянной работы и, по крайней мере, четверть их времени пропадает зря, мы можем сократить эту графу на одну четверть − вот так. Серый прямоугольник обозначает безработных.

− Природа не снабдила нас всеми необходимыми для жизни и благополучия вещами в готовом виде. Чтобы их получить, мы должны работать. Единственно рациональный труд − это труд, направленный на создание этих вещей. Любой род занятий, который не помогает нам достичь этой цели, есть нелепая, идиотская, преступная, никчемная трата времени.

Именно этим занимается в настоящее время огромная армия людей, объединенная в третьей графе. Все они страшно заняты, очень много работают, но фактически не делают ничего.

− Ладно, гни свою линию, − сказал Харлоу. − Не пойму только, зачем надо без конца повторять одно и то же.

− Следующая графа, − продолжал Оуэн, − включает тех, кто занят действительно полезным трудом − производством благ цивилизации, − необходимых, современных, удобных вещей.

1

2

3

4

Бродяги,

Эксплуататоры,

Все, кто

Все, кто занят

Безработные.

нищие,

мошенники,

занят бес

полезным тру

светское

карманники,

полезной

дом: производством благ цивилизации

общество,

взломщики,

работой.

аристократы,

финансисты,

лендлорды,

капиталисты,

наследники

акционеры,

состояний.

«служители» культа.

− Некоторые из третьей графы тоже частенько сидят без работы, − сказал Харлоу.

− Верно. Но они ничего не производят, даже когда работают. Нам нет смысла утруждать себя выявлением среди них безработных, наша цель − узнать, почему не производится достаточное для всех членов общества количество товаров. Современная Система и есть причина всех этих бед, причина нищеты. Когда вы поймете, что все названные здесь люди поглощают то, что производит четвертая графа, станете ли вы удивляться, что на всех всего не хватает?

− «Поглощают» − это верно сказано, − заметил Филпот, и остальные рассмеялись.

Теперь докладчик нарисовал на стене под своей схемой небольшой квадратик. Он затушевал его сплошной черной краской.

1

2

3

4

Бродяги,

Эксплуататоры,

Все, кто занят бесполезной работой.

Все, кто занят

Безработные.

нищие,

мошенники,

полезным тру

светское

карманники,

дом, производством благ цивилизации.

общество,

взломщики,

аристократы,

финансисты,

лендлорды,

капиталисты,

наследники

акционеры,

состояний.

«служители» культа.

Вся продукция, произведенная теми, кто входит в графу 4

Это общее количество благ цивилизации и средств существования, сделанных руками людей, объединенных в графе четвертой. Теперь перейдем к «распределению» вещей тем же способом, каким они распределяются между разными группами населения нашей дурацкой системою.

Так как людей из граф первой и второй повсеместно принято считать наиболее достойными, мы отдаем им две трети всей продукции. Остаток же делим между людьми из третьей и четвертой граф.

Так продукция, произведенная теми, кто входит в графу 4, «распределяется» между группами населения.

Но не следует думать, что люди из третьей и четвертой граф покорно берут свою долю продукции и поровну делят ее между собой. Напротив: одни получают мизерную долю, другие и вовсе ничего, а третьи больше, чем им полагается по справедливости. Именно в этих двух графах Борьба за существование кипит наиболее яростно, и в этой борьбе слабые и совестливые получают худший кусок. Даже люди выдающихся способностей или же самые удачливые вынуждены быть эгоистами, ибо способный неэгоист, посвятив свои способности не обогащению, а облегчению страданий ближнего, перестает «преуспевать», в том смысле, в каком принято употреблять это слово. Добрых, великодушных людей, которые действительно жаждут «возлюбить ближнего своего, как самого себя», платить за зло добром и не причинять другим того, чего не хочешь испытать сам, − можно встретить лишь среди забитых жизнью бедняков. Потому что пробиться наверх могут лишь худшие − подлые, эгоистичные, хитрые, напористые. К тому же все эти люди из третьей и четвертой графы так поглощены жестокой борьбой, тратят столько сил, чтобы урвать хотя бы малую толику, что лишь немногие из них задают себе вопрос: почему не хватает вещей, за которые приходится драться, и почему вообще за них надо драться!

1

2

3

4

Бродяги,

Эксплуататоры,

Все, кто

Все, кто занят

Безработные.

нищие,

мошенники,

занят

полезным тру

светское

карманники,

бесполезной

дом, производством благ цивилизации.

общество,

взломщики,

работой.

аристократы,

финансисты,

лендлорды,

капиталисты,

наследники состояний.

акционеры,

«служители» культа.

Несколько минут стояла тишина, каждый старался придумать какие-нибудь возражения докладчику.

− Это что же, маленькая первая и маленькая вторая графа потребляет так много, как ты тут намалевал? − спросил Красс.

− В действительности они потребляют не все, − ответил Оуэн. − Огромное количество добра бессмысленно погибает. Кроме того, люди из первой и второй графы сколачивают себе состояния, продавая товары за границу. Но большую часть они действительно поглощают сами, ибо количество труда, затраченного на вещи, которыми пользуется вся эта публика, намного больше труда, затраченного на вещи, которыми пользуются рабочие. Большинство людей, которые ничего не делают, получают все самое лучшее. Рабочий класс тратит более двух третей своего времени на изготовление продукции для богатых. Сравните качество и количество нарядов жены или дочери богача с одеждой жены или дочери рабочего. В первом случае на одежду уходит в двадцать раз больше труда и времени, чем в другом. И так во всем. То же самое происходит с жилищем, одеждой, обувью, шляпами, украшениями и едой. Те берут себе все самое лучшее из того, что может дать искусство или долгий, изнурительный труд. А вот для тех, чьим трудом создано все это добро, хороши любые отбросы и барахло. Для себя филантропы-рабочие делают негодную одежонку − дешевая ткань, переработанная из старого тряпья и прочей дряни, и неудобные, грубые, тяжелые башмаки. Если вы встретите хорошо одетого рабочего, можете смело утверждать, что или он ведет неестественный образ жизни − то есть не женат, − или купил себе костюм в кредит и еще не расплатился, или это одежда с чужого плеча и приобретена у перекупщика, а может быть, подарена каким-нибудь благотворителем. То же самое относится и к еде. Все утки и гуси, фазаны, куропатки, лучшие куски мяса лучших сортов, язык, лучшая камбала, семга и форель...

− Ладно, хватит, − злобно крикнул Харлоу. − Не хотим мы больше слушать эту галиматью.

Другие тоже не захотели, чтобы докладчик тратил время на мелкие подробности.

− ... все лучшее из лучшего откладывается исключительно ради удовлетворения тех, кто принадлежит к графе первой и второй, а рабочие в то же время должны питаться все одним и тем же − маргарин, спитой чай, сомнительное пиво − и быть довольными. Жаловаться они начинают лишь тогда, когда не могут приобрести даже такую пищу, как эта.

Оуэн замолчал, наступила зловещая тишина, но внезапно лицо Красса озарилось улыбкой. В рассуждениях докладчика он обнаружил серьезную оплошность.

− Вот ты говоришь, что люди из первой и второй графы имеют все самое лучшее, а как же нищие и бродяги? Ты поместил их в первую колонку.

− Поместил. Видишь ли, это для них самое подходящее место. Они принадлежат к классу бездельников. Морально они ничуть не лучше, чем другие тунеядцы, и пользы от них не больше. Конечно, если их рассматривать с точки зрения потребляемого ими добра, они безвреднее других бездельников, потому что достается им сравнительно немного. Но все равно их место тут. Правда, вся эта публика получает неравные доли. Но тут представлены не отдельные личности, а класс Бездельников.

− А я-то думал, ты собираешься нам доказать, что причина бедности в деньгах, − сказал Истон.

− Так оно и есть, − ответил Оуэн. − Неужели до вас до сих пор не дошло, что именно деньги мешают людям понять, что истинный смысл труда − производство нужных вам товаров? Все люди страдают от одного заблуждения: они считают, что не важно, чем они заняты: работают или просто ничего не делают, главное − деньги получать. При нашей нынешней уникальной системе деньги − это единственная цель, которую они видят перед собой. У них настолько запутанные представления обо всем на свете, что они смотрят с сожалением на тех, кто занят созидательным трудом. Рабочий класс считается самым низменным и недостойным в нашем обществе. Ниже рабочего − лишь преступники и самые нищие из бездельников. А вот тех, кто ухитряется получать деньги, занимаясь отнюдь не полезным трудом, считают достойными уважения людьми. Тех же, кто сам ничего не делает, но извлекает деньги из труда других, считают еще более достойными! Однако больше всех уважают тех, кто получает деньги, не делая абсолютно ничего!

− Но, по-моему, это еще не доказывает, будто деньги − причина бедности, − сказал Истон.

− Послушай, − сказал Оуэн. − Люди в графе четвертой производят все, ведь так?

− Так. Нам это хорошо известно, − перебил его Харлоу. − Но им же платят за это. Они получают жалованье.

− Да-да. А что такое жалованье? − спросил Оуэн.

− Ну, конечно, деньги, − раздраженно буркнул Харлоу.

− А что они делают со своими деньгами, когда получают их? Едят они эти деньги, пьют или надевают на себя?

Явная нелепость этого вопроса вызвала иронические смешки тех, кто до этого внимательно слушал. Это надо ж выдумать? Такую ерунду!

− Конечно, нет, − презрительно ответил Харлоу. − На деньги они покупают то, что хотят.

− Как ты думаешь, большинству из них удается сберечь часть своих денег, положить деньги в банк?

− О других не знаю, могу ответить только о себе, − слова Харлоу вызвали смех. − У меня, черт побери, все уходит на то, чтобы заплатить за квартиру и за все остальное, так чтобы удержать свое бренное тело в его земной оболочке. На пиво я трачу совсем пустяки − шиллинг или полшиллинга, самое большое.

− Холостяк может скопить денег, если захочет, − сказал Слайм.

− Я не говорю о холостяках, − ответил Оуэн. − Я имею в виду тех, кто ведет нормальную жизнь.

− А как с теми деньгами, которые лежат в почтовых отделениях, сберегательных кассах, строительном товариществе и Фонде помощи бедным? − спросил Красс.

− Большая часть этих денег принадлежит людям, которые занимаются коммерцией или имеют какие-нибудь другие источники дохода, кроме своей заработной платы. Попадаются иногда такие на редкость удачливые рабочие, которым посчастливилось воспользоваться благоприятной ситуацией и получить более высокую заработную плату, чем у других. Есть еще и такие, которые умеют устраиваться − например, сдают комнаты, − и поэтому свое жилье им обходится даром. У других идут работать жены. Или опять же людям попадается удачное дело, и они работают сверхурочно по многу часов. Но все эти случаи − исключение.

− А я говорю, что женатый человек никогда ни гроша не отложит! − крикнул Харлоу. − Даже если он будет отчаянно экономить на всем и жену и детей держать впроголодь.

− Верно, верно, − подтвердили все, кроме Красса и Слайма, которые имели вклады в сберегательной кассе.

− Тогда значит, − сказал Оуэн, − что заработная плата, получаемая людьми четвертой графы, не эквивалентна работе, которую они выполняют.

− Что значит «квивалентна»? − заорал Красс. − Какого черта ты не говоришь на простом английском языке без этих дурацких слов, о которых никто не имеет и понятия?

− Я хотел сказать, − медленно проговорил Оуэн, − что все в нашем обществе делается руками представителей четвертой графы. За свою работу они получают Деньги, а созданные ими вещи переходят в собственность тех, кто ничего не делает. Затем, поскольку от денег самих по себе проку нет, рабочие идут в магазины и отдают их в обмен на разные вещи, ими же самими созданные. Они тратят − или возвращают − всю свою заработную плату. Но поскольку деньги, полученные ими в виде заработной платы, по ценности не равны изготовленным ими вещам, выясняется, что они в состоянии приобрести лишь небольшую часть того, что им нужно. Как видите, эти маленькие металлические кружочки − эти Деньги − есть приспособление, позволяющее тем, кто не работает, грабить рабочих, забирая у них большую часть продуктов их труда.

Воцарившуюся тишину нарушил Красс:

− Все это звучит очень красиво, но что касается меня, я что-то ни черта не пойму.

− Так слушай же! − крикнул Оуэн. − Допустим, что рабочий класс, все эти люди в четвертой графе, получает за свою работу заработную плату и что эта заработная плата соответствует сделанной работе. Но беда-то в том, что все это не так. Если бы это было так, рабочий класс, потратив свою заработную плату, смог бы купить Все, что он произвел.

Оуэн замолчал, и снова наступила тишина. Ни единого звука, из которого можно было бы заключить, что кто-то что-нибудь понял, согласился или не согласился с услышанным. Молчание, полное безразличия молчание. Пока Оуэн говорил, у Баррингтона погасла трубка. Сейчас он скрутил клочок бумажки, засунул его в камин и снова прикурил.

− Если бы наша заработная плата действительно соответствовала бы результатам нашего труда, − повторил Оуэн, − мы могли бы выкупить не меньшую часть, а Все.

Тут сказал что-то Банди. Его слова вызвали взрыв смеха, затем Уонтли произвел некий звук, и веселье удесятерилось.

− Вот и ответ, − сказал Истон, встал и открыл окно.

− Если судить по запаху, самое время тебя закапывать, − заметил Харлоу, обращаясь к Уонтли, который весело хохотал, вероятно полагая, что здорово отличился.

− Но даже если мы включим в нашу схему весь рабочий класс, − продолжал Оуэн, − то есть людей из графы третьей и из графы четвертой, мы увидим, что их взятая вместе заработная плата недостаточна для того, чтобы купить продукцию, сделанную руками работающих. Общая цена товаров, произведенных в этой стране в прошлом году, составляет 1 800000000 фунтов стерлингов, а заработная плата, выплаченная за это же время, равна лишь 600000000. Другими словами, с помощью Денежного Трюка у рабочих были украдены две трети произведенных ими товаров. Все люди, входящие в графу третью и четвертую, работают, страдают, голодают и борются, чтобы богатые (первая и вторая графа) могли ничего не делать и жить в роскоши. Они и есть негодяи, виновники бедности. Они не только пожирают, тратят впустую или накапливают товары, сделанные рабочими. Когда их собственные аппетиты удовлетворены, они лишают рабочих работы, мешая им делать вещи, в которых те нуждаются. Большинство этих людей, − выкрикнул Оуэн, и его обычно бледное лицо запылало, а глаза засверкали от внезапного гнева, − большинство этих людей вообще не заслуживают того, чтобы их называли людьми! Это дьяволы! Им известно, что в то время, как они предаются всевозможным удовольствиям, рядом с ними прозябают в нужде и умирают с голоду мужчины, женщины и маленькие дети.

Последовавшую за этим тишину нарушил Харлоу:

− Ты говоришь, что рабочие имеют право на всю продукцию, но ты забыл, что есть сырье, за которое нужно платить. Рабочие не делают его, ты же знаешь.

− Конечно, рабочие не создают сырья, − ответил Оуэн. − Но я не уверен, что его создают капиталисты или лендлорды. Сырье имеется в изобилии на поверхности земли и в ее недрах, но оно не приносит пользы, пока в него не вложен труд.

− Ну вот видишь, а земля принадлежит лендлордам! − неосторожно выпалил Красс.

− Мне это известно, и вы, конечно, считаете, что вся страна по праву принадлежит кучке людей...

− Я должен призвать докладчика к порядку, − перебил Филпот. − Земельный вопрос сегодня не стоит в повестке дня.

− Ты вот говорил тут о рабочих, у которых отнимают почти все ценности, которые они создают, − сказал Харлоу. − Но ты забываешь, что далеко не все делается вручную. А как быть с вещами, которые создают машины?

− Сами машины тоже сделаны рабочими, − ответил Оуэн, − но они, конечно, не принадлежат рабочим, ограбленным с помощью Денежного Трюка.

− А кто их изобрел, эти машины? − крикнул Красс.

− На этот вопрос не отвечу ни я, ни ты, ни кто другой, − сказал Оуэн. − Но, конечно, эти люди были не из класса богатых бездельников, или лендлордов, или предпринимателей. Почти все изобретатели жили и умерли в бедности, часто даже в страшной нужде. Изобретателей тоже грабил класс эксплуататоров.

В настоящее время нет людей, которые могли бы с полным основанием утверждать, что это именно они изобрели машины, которые существуют сейчас. В лучшем случае они добавили что-нибудь к идеям тех, кто жил и работал до них. Даже Уатт и Стивенсон лишь усовершенствовали паровую машину и локомотив, изобретенные ранее. Говоря серьезно, ваш вопрос ничего общего не имеет с темой, которую мы обсуждаем сейчас: мы ведь только стараемся выяснить, почему большинство людей лишено благ цивилизации. Одна из причин заключается в том, что большая часть населения занята бесполезной деятельностью, и почти все из того, что создано руками рабочих, отбирается у них и используется теми, кто не имеет на это права.

− Рабочие делают все! Если вы пройдетесь по улицам города или поселка и поглядите вокруг, то все, что вы увидите, − Фабрики, Машины, Дома, Железные дороги, Трамвайные пути, Каналы, Мебель, Одежда, Продукты питания и сама дорога, или тротуар, на котором вы стоите, − все сделано рабочим классом, который тратит всю свою заработную плату, чтобы выкупить лишь небольшую часть того, что он производит. Следовательно, то, что остается хозяевам, представляет собой разницу между истинной ценой выполненной работы и деньгами, которые за нее заплачены. Этот систематический грабеж происходит из поколения в поколение, ценность накопленной добычи огромна, и все это, все ценности, принадлежащие богачам, являются по праву собственностью рабочего класса. Они были у него украдены при помощи Денежного Трюка...

На некоторое время воцарилась гнетущая тишина. Людям было не по себе. Они недоумевающе смотрели друг на друга и на диаграммы на стене. Их вынудили немного поразмыслить о себе, а это было непривычное для них занятие. Их с детства приучили не доверять своему здравому смыслу, предоставлять «размышления» своим «пастырям», хозяевам, вообще тем, кто «выше их». В течение всей жизни они следовали этому принципу, они привыкли слепо и бездумно верить в мудрость и человечность своих пастырей и хозяев. По этой причине они и их дети всю жизнь были полуголодными и полуодетыми, в то время как «избранные», те, кто не занимался ничем, кроме размышлений, ходили в шелках и ежедневно питались изысканной пищей.

Несколько человек поднялись со своих мест и внимательно изучали диаграммы, которые Оуэн начертил на стене. Почти все остальные ломали голову, стараясь придумать, что сказать в защиту тех, кто их грабит, отнимая продукты их труда.

− Я, черт побери, не вижу никакого смысла в том, чтобы ругать богатых, − сказал наконец Харлоу. − Всегда на белом свете были богатые и бедные и всегда будут.

− Конечно, − сказал Слайм. − И в Библии говорится, что бедность будет всегда.

− А какую же систему, ни дна ей ни покрышки, мы, по-твоему, должны завести? − не унимался Красс. − Если все неправильно, как сделать по-другому?

Тут все оживились и радостно переглянулись. Ну конечно! И думать об этом не надо! Ничего и никогда нельзя изменить: всегда так было и всегда так и будет.

− Вы все надеетесь, что изменить ничего нельзя, − сказал Оуэн. − Даже не попытавшись ничего толком выяснить, вы убеждаете себя: нет, сделать что-либо невозможно, и почему-то радуетесь этому, вместо того чтоб огорчаться!

Слушатели растерялись, кое-кто смущенно хмыкнул.

− Ну, а сам ты как думаешь все изменить? − спросил Харлоу.

− Чтобы это изменить, надо сначала просветить людей, объяснить им истинную причину их страданий, а затем...

− Ну, знаешь, − самодовольно усмехаясь, перебил Красс, − я, черт побери, найду кого-нибудь поумней тебя, если надумаю просвещаться!

− Я не хочу, чтоб меня просвещали до темноты, − смиренно заметил Слайм.

− Но какую же ты все-таки предлагаешь систему? − все домогался Харлоу. − Если ты не веришь в раздел денег поровну, как же ты собираешься все изменить?

− Не знаю, как он собирается это менять, − ехидно вставил Красс и, взглянув на часы, встал, − зато знаю, что время − две минуты второго!

− Следующая лекция, − сказал Филпот, обращаясь к собравшимся, − состоится завтра, в обычное время. Мой смиренный долг попросить мистера Оуэна произнести его широко известную своей несносностью речь на тему «Работа и как от нее уклоняться».

− Приглашаются все желающие просветиться или все те, кто не получит сегодня расчет, − мрачно заметил Истон.

Глава 26

РАСПРАВА

Пнем Раштон и Светер посетили дом. Светер условился встретиться здесь с садовником, которому хотел дать указания, как разбивать газоны на участках, где рыли канавы для стока воды. Светер уже договорился с главным садовником городского парка, что тот украдет несколько лучших растений и переправит их в «Пещеру». Растения эти прибывали небольшими партиями уже целую неделю. Их надо было посадить на новое место или вечером, после ухода рабочих, или спозаранку, до их прихода. Оба джентльмена пробыли в доме около получаса, а когда они вышли, вдали раздался скорбный звон колокола на ратуше, который всегда оповещал о собраниях муниципалитета, и рабочие встревоженно заговорили, что наверняка готовится новый разбой.

В тот день Хантер не появился после обеда: Раштон послал его составить смету работ, на которые фирма собиралась взять подряд. Лишь один человек огорчился, что Хантер отсутствует, − это была миссис Уайт, мать Берта, которая несколько дней мыла полы в «Пещере». Как правило, Хантер платил ей деньги каждый вечер, а сегодня они были ей нужны больше, чем обычно. Поскольку близился конец дня, она обратилась к Крассу, который посоветовал ей по дороге домой зайти в контору и попросить, чтобы ей уплатила эти деньги молодая секретарша. Поскольку Хантер так и не пришел, миссис Уайт последовала совету десятника.

Когда она подошла к конторе, из дверей как раз выходил Раштон. Миссис Уайт объяснила ему, зачем пришла, и он велел мистеру Бадду передать мисс Уэйд, чтобы она заплатила уборщице деньги. Продавец провел миссис Уайт в контору, и молодая женщина-бухгалтер, чтобы не ошибиться в сумме, просмотрев старые выплатные листы, выплатила ей столько, сколько, по словам Хантера, она получала и раньше. Это была сумма, которую мисс Уэйд неоднократно выдавала ему для платы поденщице. Когда миссис Уайт очутилась на улице, она обнаружила, что в руке у нее полкроны, а не два шиллинга, которые она обычно получала от Хантера. Вначале она хотела вернуть часть денег, но после некоторого колебания подумала, что лучше ей самой увидеть Хантера и обо всем ему рассказать. Но на следующее утро, когда она встретила этого святошу в «Пещере», он первым заговорил с ней об этом, заявил, что мисс Уэйд ошиблась, и в этот вечер, давая ей деньги, вычел шесть пенсов из всегдашних двух шиллингов...

Лекция, объявленная Филпотом, не состоялась. Беспокойно ожидая часа приближающейся расправы, люди, как всегда, хотели скрыться от нее. Они продолжали работать как обычно. Каждый старался сделать свое дело лучше других, чтобы не упустить возможности попасть в число счастливчиков...

Но вот явился Скряга и объявил всем, кроме Красса, Оуэна, Слайма и Сокинза, что с этого вечера они уволены. Он сказал им, что у фирмы на примете несколько объектов, на ремонт которых они надеются получить подряды, и посоветовал наведаться после рождества, тогда он, возможно, снова примет кого-нибудь из них на работу. Заплатят им в конторе завтра, в субботу, в час дня. как обычно, но если кто хочет, тот может получить деньги сегодня. Рабочие поблагодарили его, и большинство из них сказали, что придут за деньгами в обычное время, а после праздника наведаются, как он сказал, чтобы узнать о дальнейших перспективах.

В общем, в этот вечер вышибли пятнадцать человек, включая Филпота, Харлоу, Истона и Неда Даусона. К увольнению все отнеслись спокойно. Некоторые даже с притворным безразличием, ни слова не сказав. Правда, разговоров вообще почти не было. Сделать оставалось немного, и работали они в тишине. Всех угнетал страх − угроза надвигавшейся нужды, лишений, бед, которые, а это все они знали, обрушится на них и их семьи в ближайшие месяцы.

Банди и его приятель Даусон работали на кухне. Они устанавливали новую плиту вместо старой, которую сами же только что вынесли. Они занимались этим делом весь день. Их руки, лица и одежда были измазаны сажей. Они умудрились запачкать и засыпать сажей двери, окна и вообще все деревянное, что было в кухне, к негодованию Красса и Слайма, которым пришлось отмывать все это перед последней окраской.

− Сам понимаешь, такую работу никак не сделаешь чисто, − заметил Банди, замазывая напоследок дыры в стене цементом, в то время как его товарищ убирал строительный мусор.

− Да, но не обязательно, сукин ты сын, хвататься руками за двери каждый раз, как входишь или выходишь, − огрызнулся Красс. − И инструменты могли бы положить на пол, а не пачкать ящики в шкафу.

− Через пять минут освобожу твой шкаф, чтоб ему провалиться, − ответил Банди, помогая Даусону поднять на спину шестипудовый мешок с цементом. − Мы уже заканчиваем.

Когда они вынесли весь мусор, битый кирпич и известку, Красс и Слайм все еще продолжали красить. Банди и Даусон погрузили на тележку старую кухонную плиту, мешки с оставшимся цементом и алебастром и покатили ее на склад. Тем временем Скряга бродил по дому и по саду как злой дух, не находящий покоя. Некоторое время он угрюмо наблюдал за работой четырех садовников, которые укладывали полосы дерна, стригли газон, утрамбовывали гравиевые дорожки, подрезали деревья и кусты. Мальчик Берт, Филпот, Харлоу, Истон и Сокинз погрузили на тележку лестницы и пустые банки из-под краски, чтобы отвезти их в мастерские. Как только они двинулись, Скряга их остановил, заявив, что тележка не нагружена и наполовину и что, если так и дальше будет продолжаться, весь этот хлам придется возить целый месяц. Выслушав это замечание, рабочие положили поверх кучи еще одну длинную лестницу и снова пустились в путь. Но не прошли они и двадцати шагов, как у тележки отвалилось колесо и груз вывалился на дорогу. Берт шел с той стороны, где сломалось колесо, и его с силой швырнуло на землю. Он лежал в полубессознательном состоянии среди лестниц и досок. Когда рабочие его подняли, они с удивлением увидели, что парнишка почти невредим, его лишь немного оглушило. Видно, провидение и впрямь хранит детей. К тому времени, когда вернулся Сокинз с другой тележкой, Берт уже подбирал рассыпавшиеся банки и проводил рабочих с грузом до склада. На повороте дороги они остановились, чтобы бросить прощальный взгляд на свою работу.

− Вот он стоит! − трагически воскликнул Харлоу, указывая в сторону дома. − Вот от стоит! Если бы нам разрешили отделать его как следует, то с таким числом рабочих на это понадобилось бы не меньше четырех месяцев. Но вот, пожалуйста, глядите, вот он − готовый, сделанный кое-как, на халтурку, всего за девять недель!

− А мы теперь можем убираться ко всем чертям, − мрачно добавил Филпот.

На складе они нашли Банди и его приятеля Неда Даусона, которые помогли им поставить лестницы на место. Филпот обрадовался, что ему не надо этим заниматься, потому что, пока он работал на наружной отделке «Пещеры», у него разыгрался сильный приступ ревматизма. Пока другие расставляли лестницы, он помог Берту отнести банки и ведра в мастерскую и налил из бака скипидару в небольшой пузырек от какого-то лекарства, который он для этого специально принес. Он собирался натереть этой жидкостью себе ноги и плечи и, пряча пузырек во внутренний карман пальто, шептал: «Говорят, это все наше, вот и возьмем это себе».

Они отнесли ключ от мастерских в контору, и, когда собирались расставаться и идти по домам, Банди высказал мнение, что лучшее, что они могут сделать, − это зашить на несколько месяцев рты, потому что вряд ли они найдут раньше марта другую работу.

На следующее утро, пока Красс и Слайм заканчивали внутреннюю отделку, Оуэн расписывал ворота. Над главным входом золотыми буквами: «Пещера», а сзади: «Служебный вход». Тем временем Сокинз и Берт совершили с тележкой несколько ездок на склад.

Красс, работавший со Слаймом на кухне, был молчалив и задумчив. Каждый раз, когда мистер Светер наведывался в дом посмотреть, как продвигается ремонт, Красс заискивал перед ним в надежде получить к окончанию работ чаевые. Стоило Светеру сказать хоть слово, он пунктуальнейшим образом выполнял его пожелание и несколько раз с немалым трудом добился нужных оттенков красок. Он делал так и делал сяк, пробовал разные комбинации, то окаймлял полосой всю стену, то красил ее внизу, чтобы мистер Светер еще до начала работ отчетливо видел, как все будет выглядеть после их окончания. Красс усиленно подчеркивал, что очень считается с мнением Светера, и уверял последнего, что рад так хлопотать, лишь бы доставить удовольствие заказчику. Для него это совсем даже не хлопоты, а приятнейшее занятие. По мере того как приближалось окончание работ, Красс стал прикидывать размер подачки, которую он должен получить в качестве вознаграждения за девять недель угодничанья, заискивания, унижений и раболепства. Он подумал, что, вероятно, ему дадут фунт − это не так уж много, если учесть его старания. Вполне заслуженная сумма. Во всяком случае, он был уверен, что уж десять-то шиллингов наверняка получит. Такой джентльмен, как мистер Светер, просто не может предложить меньше. Чем больше он об этом думал, тем более невероятным представлялось ему, что он получит меньше фунта. А уж когда он это получит, он позаботится, чтобы никто из рабочих ничего не узнал. Он здесь единственный, на ком лежат все заботы, связанные с подрядом, и он единственный имеет право получить достойное вознаграждение. Кроме того, если фунт стерлингов разделить между десятью или даже между двумя-тремя, получится такая мелочь, что и говорить не стоит.

Мистер Светер прибыл около одиннадцати и начал обход дома. За ним следовал Красс с банкой краски и небольшой кистью в руках. Он делал вид, что кое-где ему еще надо нанести «последний штрих», устранить недочеты. Пока Светер ходил из комнаты в комнату, Красс то и дело попадался ему на пути в надежде, что тот с ним заговорит, но Светер не обращал на него никакого внимания. Раза два у Красса начинало учащенно биться сердце, когда, глянув исподлобья, он замечал, что великий человек засовывает два пальца в жилетный карман. Однако каждый раз Светер ничего не вынимал из кармана. Спустя некоторое время, когда стало ясно, что джентльмен собирается уйти, так и не заговорив на интересующую его тему, Красс начал первым:

− Погода сегодня немного получше, сэр, чем вчера.

− Да, − ответил Светер.

− Я уж начал было волноваться, что не успею все закончить вовремя. Хотелось, чтобы вы смогли въехать до рождества, сэр, − продолжал Красс, − но сейчас все сделано, сэр.

Светер промолчал.

− Я протопил во всех комнатах, как вы велели, сэр, − сказал Красс после паузы. − Вы, наверно, заметили: во всем доме хорошо и сухо, сэр. Единственное место, где сыровато, − это кухня, кладовая и другие комнаты на первом этаже, сэр. Но это почти всегда бывает так, сэр, если первый этаж полуподвальный, сэр. Это, конечно, не имеет такого уж большого значения, сэр, там ведь бывают только слуги, сэр. А к лету и в этих помещениях будет все в порядке, сэр.

Слушая, с каким презрением он говорил о слугах, никто бы не подумал, что родная дочь Красса − служанка.

− О, да, это несомненно, − произнес Светер, направляясь к парадному входу. − Всего хорошего!

− Всего вам хорошего, сэр, − сказал Красс, ступая за ним по пятам. − Надеюсь, вы останетесь довольны, сэр. Все сделано как следует, сэр.

− Да, да. По-моему, все выглядит вполне прилично, действительно, вполне прилично. Я очень доволен, − любезно заметил Светер. − Всего хорошего.

− Всего хорошего, сэр, − с вымученной улыбкой ответил десятник.

Когда он отбыл, Красс сел на нижнюю ступеньку лестницы. Он был угнетен крушением своих надежд. Он пытался успокоить себя мыслью, что не все еще потеряно, что он должен еще раз прийти сюда − в понедельник и вторник навешивать жалюзи. Тем не менее его мучило предчувствие, что денег он не получит. Если бы Светер намеревался ему что-нибудь дать, он бы сделал это сегодня, да и вообще едва ли он увидит Светера в понедельник или вторник, так как последний обычно не наведывается в начале недели на место работ. Однако Красс решил надеяться на лучшее и, взяв себя в руки, вернулся на кухню, где обнаружил Слайма и Сокинза, ожидавших его. О своих надеждах получить «на чай» он не говорил ни тому, ни другому, но они и так знали, что он на это рассчитывал, и оба ожидали свою долю. Когда он вошел, они внимательно на него посмотрели.

− Сколько он тебе отвалил? − без обиняков начал Сокинз.

− Отвалил? − ответил Красс. − Ни шиша!

Слайм ехидно и недоверчиво рассмеялся, но Сокинз не собирался так просто отступиться. Он заявил, что все время наблюдал за Крассом и хозяином и что последний, входя в столовую, засунул руку в карман жилетки, а Красс шел за ним по пятам. Крассу понадобилось немало времени, чтобы убедить своих товарищей по работе, что он не лжет. В конце концов ему это удалось, и все трое сошлись на том, что старик Светер гнусная свинья. Как жаль, что отмирают старые добрые традиции.

− И ведь правда, было же время, − сказал Красс, − всего несколько лет назад, окрасишь в доме у джентльмена одну-две комнаты, и тут же тебе шиллинг или два в честь окончания работы.

К половине первого все было закончено, и, нагрузив на тележку инструменты, оставшиеся материалы и грязные банки, они все вместе направились к мастерским, чтобы разложить все по местам и идти за деньгами. Сокинз взял рукоятку тележки, Слайм и Красс пошли с одной стороны, Оуэн и Берт с другой. Тележку не надо было толкать, потому что дорога почти все время круто шла под гору. Наоборот, им приходилось удерживать тележку, которая катилась так быстро, что Берт еле поспевал за остальными и, чтобы не отстать, часто переходил на бег. А Красс, который был мужчина толстый и к тому же переполненный пивом, не говоря уже о том, что он не привык к такого рода физическим усилиям, весь в поту от усталости вскоре попросил остальных придержать тележку и не спешить: до часа времени еще хватает.

Глава 27

ИДУТ «ХОЗЯЕВА ИМПЕРИИ»

День для этого времени года был необычно хорош, и, когда они шли по Большой аллее, устремленной прямо на юг, им стало жарко. Аллею заполняла толпа богато одетых и сверкающих драгоценностями бездельников, многие из которых, судя по их виду, крепко выпили и плотно закусили. Некоторые женщины пытались скрыть разрушительные следы порока и беспутства на своих лицах под слоем пудры и румян. Среди этой толпы попадались на диво откормленные субъекты в длинных черных пальто из лучшего сукна и широкополых мягких фетровых шляпах. У большинства на белых холеных пальцах красовались золотые кольца, а ноги облегали мягкие лайковые туфли. Все эти люди принадлежали к огромной армии мошенников, и, пользуясь невежеством и простотой своих соотечественников, жили припеваючи, но в то же время изображали из себя «верных слуг» и «последователей» скромного плотника из Назарета − мужа скорби, которому, как известно, негде было приклонить голову.

Ни один из этих облаченных в черное сукно ревнителей веры даже близко не подходил к стоявшим тут и там посреди улицы группам безработных плотников, каменщиков, штукатуров и маляров, бедно и плохо одетых, с бледными от недоедания лицами. Многие из этих последних были знакомы с нашими приятелями и здоровались с ними, когда те проходили мимо, а временами кое-кто даже подходил к ним и, пристроившись, шел рядом, расспрашивая, не слышно ли чего-нибудь насчет новой работы у Раштона.

Красс и его приятели прошли уже до половины Большой аллеи и возле Фонтана встретили несколько человек с белыми повязками на рукавах, на которых черными буквами было написано «Сборщик». У каждого из них в руках была кружка для сбора денег, и, останавливая прохожих, они просили пожертвовать что-нибудь на безработных. Эти люди представляли собой нечто вроде передового отряда; основная же армия виднелась на некотором расстоянии позади.

Когда процессия подошла поближе, Сокинз отвел тележку к тротуару и остановился переждать, пока они пройдут. Их было около трехсот человек, и двигались они по четыре в ряд. Они несли три больших белых плаката, на которых черными буквами было выведено: «Благодарим наших жертвователей», «В пользу настоящих безработных» и «Дети должны кушать». Хотя в этой процессии иногда встречались и квалифицированные рабочие, большинство принадлежало к разряду так называемых чернорабочих. Квалифицированный рабочий, как правило, никогда не принимает участия в подобных процессиях, разве только в самом крайнем случае. Он изо всех сил старается сохранить видимость благополучия и до глубины души возмутится, если кто-нибудь выскажет предположение, что в действительности он просто нищий. И хотя он знает, что его дети зачастую едят хуже, чем любимые собаки и кошки богачей, он старается обмануть своих соседей и убедить их, что у него имеются некие таинственные личные средства, о которых им ничего не известно, и скрывает свою нищету как преступление. Большинство людей этой категории скорее умрут с голоду, чем попросят подаяния. Поэтому в процессии квалифицированных рабочих было не больше четверти, большинство же составляли чернорабочие.

Были здесь и люди, выброшенные обществом из жизни, − бродяги, нищие, запойные пьяницы. Если бы самодовольные лицемеры, презирающие этих жалких людей, оказались в подобных условиях, большинство из них неизбежно стало бы такими.

Они брели уныло, изможденные, бледные, в поношенной, рваной одежде, в разбитых башмаках со стоптанными каблуками. Некоторые удивленно и затравленно озирались, большинство же шло, опустив глаза или тупо глядя прямо перед собой. У них был вид душевно сломленных людей, утерявших всякую надежду и стыдящихся самих себя.

− Сразу видно, что это за народ, − с издевкой сказал Красс − Во всей толпе не наберется и пятидесяти стоящих мастеровых, а большинство не станет работать, даже если им и предложат.

− Я как раз только что именно это подумал, − сказал Сокинз и засмеялся.

− Выдумать, конечно, что угодно можно, − сказал Оуэн − Можно и говорить, будто этим людям предлагали работу, а они от нее отказались.

− Такие шествия очень вредят нашему городу, − заметил Слайм. − Их нельзя разрешать, полиция должна прекратить это. Эдак они выживут из города всех приличных людей.

− Я и говорю, позор, − подхватил Красс, − вылезли на Большую аллею в такой чудесный день, как сегодня, и как раз в то время, когда приличные люди выходят сюда подышать свежим воздухом.

− По-вашему, получается, что эти несчастные должны сидеть по домам и спокойно умирать с голоду, − сказал Оуэн. − А я вот не понимаю, зачем им беспокоиться о том, вредят ли они городу или нет; не похоже, чтобы город заботился об их судьбе.

− Значит, ты веришь в пользу таких шествий? − спросил Слайм.

− Нет, конечно. Я не считаю, что нужно просить, как милостыню, то, что люди вправе требовать от воров, которые их ограбили, а теперь наслаждаются плодами их труда. Ты посмотри, как они смущены, − можно подумать, будто они преступники, а не жертвы.

− Нет, признайся все-таки − большая часть из них сущие ничтожества, − заявил Красс с самодовольным видом, − тут очень мало настоящих мастеровых.

− Ну и что? − возразил Оуэн. − Разница-то какая? Они люди и имеют право жить, как и все прочие. Те, кого называют чернорабочими, так же необходимы и полезны, как ты или я. Я, например, совершенно не способен выполнять ту черную работу, которую делает большинство этих людей, точно так же и они не могут выполнять мою работу.

− Да, но если бы они были квалифицированными рабочими, − возразил Красс, − им легче было бы найти работу.

Оуэн рассмеялся.

− Ты в самом деле считаешь, что если всех этих людей превратить в квалифицированных плотников, штукатуров, каменщиков и маляров, то тем, кого мы тут только что встретили, было бы легче найти работу? Вроде не дурак... Неужели ты в такую чушь веришь?

Красс ничего не ответил.

− Если не хватает работы, чтобы занять всех мастеровых, а мы видели, как они слоняются тут по улицам без дела, то какой же был бы толк, если бы все участвующие в процессии стали бы квалифицированными рабочими?

Красс не знал, что ответить, и ни Слайм, ни Сокинз не пришли ему на помощь.

− Если бы можно было сделать, как ты говоришь, − продолжал Оуэн, − пользы от этого бы не было, только стало бы хуже квалифицированным рабочим. Большее количество квалифицированных рабочих − это еще более острая конкуренция за получение квалифицированной работы, еще больше безработных квалифицированных мастеровых и соответственно больше возможностей для предпринимателей снижать нам заработную плату. Вероятно, именно по этой причине либеральная партия, которая состоит главным образом из эксплуататоров, обзавелась великим Джимом Скейлдсом, который нам толкует, что улучшение технического обучения − верное средство против безработицы и нищеты.

− Ты, кажется, считаешь Джима Скейлдса дураком, как и всех остальных, кто не разделяет твоих взглядов? − сказал Сокинз.

− Я бы считал, что он дурак, если бы полагал, что он верит в то, что говорит. Но я не думаю, что он верит в это. А говорит он так потому, что считает большую часть рабочего класса дураками, которые поверят ему. Не считал бы он нас дураками, не стал бы рассказывать нам сказки, вроде этой.

− Похоже, ты считаешь, что в этом он прав, − проворчал Красс.

− А об этом мы сможем судить после следующих выборов в парламент, − ответил Оуэн. − Если рабочий класс снова изберет туда большинство либералов и консерваторов-помещиков, то это подтвердит, что представление Джима Скейлдса об умственных способностях рабочих практически верно.

− И все-таки, − настаивал на своем Слайм, − не годится разрешать этим людям так вот разгуливать по главной улице и выживать из города гостей.

− А что им, по-твоему, делать? − спросил Оуэн.

− Пусть отправляются в работные дома, подонки! − крикнул Красс.

− Но прежде, чем они смогут попасть туда, им нужно стать совсем бездомными и неимущими − только тогда налогоплательщики согласятся их кормить. Содержание одного человека в работном доме обходится около двенадцати шиллингов в неделю, и, мне кажется, для общества было бы куда разумнее и экономнее занять этих людей каким-нибудь производительным трудом.

Так за разговором они добрались до склада. Стремянку и лесенки они положили на место, а грязные банки из-под красок и ведра побросали в малярной мастерской на скамьи и просто на пол. Здесь уже и раньше было свалено столько грязных банок и ведер, которые надо было отчистить, что уж Берту, во всяком случае в течение некоторого времени, не угрожала опасность остаться без работы.

Когда им выдали в конторе получку, Оуэн, открыв конверт, обнаружил, что в нем, как обычно, находился наряд на следующую неделю; это означало, что он не уволен, хотя он не знал, какую работу ему придется выполнять. Красс и Слайм оба должны были отправляться в «Пещеру» и навешивать там жалюзи, Сокинз тоже должен был явиться на работу как обычно.

Глава 28

ЗА НЕДЕЛЮ ДО РОЖДЕСТВА

В течение следующей недели Оуэн рисовал на фасаде одной из мастерских вывеску и, кроме того, написал название фирмы на трех ручных тележках. Такие случайные работы занимали у него по нескольку часов каждый день, так что он не оставался совсем без дела.

Однажды, когда ему совершенно нечем было заняться, он ушел в три часа, но едва он добрался до дома, явился Берт Уайт с металлической пластинкой для гроба, на которой нужно было немедленно сделать надпись, Берт сказал, что ему велено ожидать, пока Оуэн выполнит эту надпись.

Пока Оуэн возился с пластинкой, Нора принесла мальчику чай и кусок хлеба с маслом, и тут явился игравший на улице Фрэнки. Мальчики уже были знакомы друг с другом − Берт бывал здесь не раз с такими же поручениями, как сегодня, и Оуэн учил его рисовать и раскрашивать буквы.

− У меня будут гости в следующий понедельник после рождества, − заявил Фрэнки. − Мама сказала, что я могу пригласить и тебя. Ты придешь?

− Приду, − ответил Берт, − и принесу с собой мою Панораму.

− А это что такое? Она живая? − спросил Фрэнки с большим интересом.

− Живая? Нет, конечно, − с видом превосходства отозвался Берт. − Это такое представление, вроде того, что бывают на ипподроме или в цирке.

− А большая она?

− Не очень, умещается в ящике из-под сахара. Я сам ее сделал. Еще не совсем закончена, но на этой неделе я все доделаю. Будет даже оркестр. Я его вот как устраиваю.

И он вытащил из внутреннего кармана пиджака губную гармонь.

− Сыграй что-нибудь.

Берт стал играть, а Фрэнки пел своим тоненьким голосом популярные песенки: «Старый бык и куст», «Кто видал немецкий оркестрик?», «Возле храма» и, наконец, − быть может, в качестве панихиды по тому, для кого Оуэн писал сейчас надгробную надпись, − «Прощай, Миньонетта» и «Не покину я свой дом для тебя, нет, не покину».

− Угадай, что здесь. − И Фрэнки указал на большой фаянсовый противень, который Нора только что попросила мужа поднять с пола и поставить на стул. Посудина эта была покрыта чистым белым полотном.

− Рождественский пудинг, − не задумываясь, выпалил Берт.

− Сразу угадал, с первого раза! − обрадовался Фрэнки. − Мы в эту субботу взяли в лавке провизию к рождеству. Мы вносили за нее деньги еще с прошлого рождества. А сейчас мы все это будем месить; если хочешь, ты тоже можешь вместе с нами.

Тут все принялись замешивать пудинг, и Фрэнки то и дело требовал, чтобы пощупали его мускулы; он уверял, что скоро станет таким сильным, что сможет пойти работать. Он объяснил Берту, что он такой сильный потому, что ест всегда овсяную кашу и пьет молоко.

* * *

Весь остаток недели Оуэн продолжал работать на складе вместе с Сокинзом, Слаймом и Крассом, окрашивая стремянки, лестницы и прочее оборудование, принадлежащее фирме. Все эти предметы полагалось покрыть двумя слоями краски и сделать надпись «Раштон и К°». Как только часть из них покрыли вторым слоем, Оуэн принялся за надписи, а остальные продолжали красить, так что работа в общем-то была распределена между всеми по справедливости. Несколько раз в течение этой недели то одного, то другого забирали еще на какую-нибудь работу; Красса и Слайма однажды послали куда-то вымыть и побелить потолок, потом Сокинз помогал водопроводчикам.

Ежедневно кто-нибудь оставшийся без дела заходил на склад выяснить, не появилось ли новых заказов. Заодно узнавали все новости. Старик Джек Линден с той поры, как его уволили у Раштона, так и не смог никуда устроиться, и поговаривали, что он даже пробует заработать, торгуя в разнос копченой селедкой, которую таскает по домам. Что касается Филпота, он говорил, что обошел все фирмы в городе и ни в одной нет работы.

Ньюмена (как помнит читатель, он был уволен потому, что слишком старался) арестовали и приговорили к месячному заключению за то, что он не смог уплатить свой жалкий налог, и Опекунский совет предоставил его жене вспомоществование в размере трех шиллингов в неделю, дабы она содержала себя и трех своих детей. Филпот к ней зашел, и она сказала, что домовладелец угрожает выкинуть ее с детьми на улицу; он забрал бы и мебель и продал ее, да только мебель эта стоит меньше, чем нужно заплатить рабочим за перевозку.

− Мне стыдно за себя, − доверительно говорил Филпот, рассказывая все это Оуэну, − как вспоминаю о тех деньгах, что я просаживал на пиво. Если бы не это, я не сидел бы сейчас сам на мели и смог бы им помочь. Ты же знаешь, − продолжал он, − дело вовсе не в том, что я так уж люблю пиво. Я люблю компанию. Когда у тебя нет дома, пивная − единственное место, где можно хоть немного развлечься. Но если денег нет, тебя и там не очень-то приветливо встречают.

− Скажи, три шиллинга − это все, что у них есть на жизнь?

− Я думаю, она берется за любую поденную работу, когда в силах, − ответил Филпот. − Только вряд ли она много наработает: у нее ведь трое детей, ей смотреть за ними надо, и потом, я слышал, она только сейчас оправилась после болезни и ей трудно много работать.

− Боже мой! − воскликнул Оуэн.

− Я тебе вот что скажу, − продолжал Филпот. − Я подумал: мы могли бы собрать для нее хоть немного по подписке. У нескольких человек сейчас есть работа, они знают Ньюмена, и, если каждый даст монетку − другую, мы наберем достаточно, чтобы его жена заплатила хотя бы за рождественский обед. Я тут захватил с собой листок бумаги, хотел вот попросить тебя, чтобы ты написал, на кого собирают.

Поскольку в мастерской не нашлось пера, чтобы сделать эту надпись, Филпот дождался четырех часов и проводил Оуэна до дома, где и была сделана надпись. Оуэн первым подписался на один шиллинг, и Филпот проставил такую же сумму.

Филпот остался пить чай и принял приглашение провести с ними рождество и прийти в гости к Фрэнки в понедельник.

На следующее утро Филпот принес в мастерскую подписной лист, и Красс и Слайм подписались каждый на шиллинг, а Сокинз на три пенса, договорившись, что деньги они внесут в день получки накануне рождества. За это время Филпот собирался повидать кого возможно из тех, кто работает в других фирмах, и их тоже постараться подписать.

В день получки накануне рождества Филпот явился с подписным листом, и Оуэн и его товарищи внесли деньги, на которые они подписались. Кроме того, Филпоту удалось собрать девять шиллингов и шесть пенсов − большинство подписчиков вносили по шесть пенсов или по три. Часть денег он уже успел собрать, с остальными договорился, что зайдет к ним домой в этот вечер. Решили, что они с Оуэном пойдут вместе собирать деньги и потом занесут их миссис Ньюмен.

Чтобы собрать все пожертвования, они потратили около трех часов, потому что пришлось побывать в самых разных районах, в одном или двух случаях надо было подождать, пока вернется домой хозяин, кое-где нельзя было уйти сразу, не поболтав с хозяевами. В трех домах подписавшиеся на три пенса дали по шести, а один человек, который обещал пожертвовать шесть пенсов, дал шиллинг. И лишь в двух случаях люди, подписавшиеся каждый на три пенса, не внесли их − отправились пьянствовать. Кроме того, они задержались еще и из-за нескольких случайных встреч, а иногда они специально заходили к людям, к которым еще не обращались с просьбой принять участие в подписке; было также несколько человек, в том числе и члены Общества маляров, с которыми Оуэн поговорил на неделе, и они пообещали ему принять участие в подписке. В конце концов им удалось довести собранную сумму до девятнадцати шиллингов и девяти пенсов, после чего они доложили каждый еще по три полупенса, чтобы получился фунт стерлингов ровно.

Ньюмены жили в маленьком доме, за пользование которым платили шесть шиллингов в неделю и еще налоги. Чтобы добраться до их домика, нужно было пролезть через темный и узкий проход между двумя лавками, после чего вы оказывались в глубоком колодце, окруженном высокими домами, по большей части деловыми конторами. Здесь никогда не ощущалось ни малейшего ветерка, и солнце никогда сюда не заглядывало. Летом здесь нечем было дышать и к тому же несло вонью с соседних задних дворов, а зимой здесь было темно, сыро и мрачно − благодатная почва для размножения бактерий и микробов. Большинство тех, кто изображает себя борцами с туберкулезом, вероятно, лицемеры или просто дураки, иначе они не высмеивали бы предложений прежде всего бороться с нищетой, вынуждающей плохо одетых и полуголодных людей спать в таких пещерах.

Входная дверь вела прямо в жилую комнату, или скорее это была кухня, чуть освещенная маленькой керосиновой лампой, стоявшей на столе, где кроме нее было еще несколько чашек и блюдец, все разрозненные, и краюшка хлеба. Обои были старые и выцветшие, на стенах висело несколько картинок от старых календарей и литографии без рамок, на каминной полке виднелось несколько побитых и не представляющих уже никакой ценности ваз и украшений. Когда-то у хозяев были часы, резные украшения над камином, картины в рамках, но постепенно им пришлось все это продать − не хватало денег на еду. Все, что имело хоть какую-то ценность, ушло из дома по этой же причине − мебель, постельное белье, картины, ковер, клеенка, − одно вслед за другим, все, что составляло дом, все было заложено или продано, ибо надо было покупать еду и платить за квартиру и в те периоды, когда Ньюмен оставался без работы, а периоды эти за последние годы становились все продолжительнее и чаще. Теперь здесь уже ничего не осталось, кроме нескольких старых, поломанных стульев и кухонного стола, которых никто не купит, а также развалившихся кроватей и потертых матрасов, на которых они спали, прикрываясь обрывками старых одеял и одеждой.

На стук Филпота дверь открыла девочка лет семи, которая сразу его узнала и крикнула матери, кто пришел. Та вышла, а следом за ней еще двое − худенькая девочка лет трех и пятилетний мальчик, − держась за материнский подол, они с любопытством уставились на посетителей. Миссис Ньюмен было около тридцати, и, судя по ее виду, она действительно, как сказал Филпот, только что оправилась после болезни − она очень исхудала, лицо бледное, вид замученный. Когда Филпот объяснил ей цель визита и вручил собранные ими деньги, бедняжка разрыдалась, а двое младших детей, решив, что этот бумажный сверток принес новые несчастья, тоже принялись плакать. Они помнили: всем их бедам предшествовало появление мужчин, вручавших родителям какие-то бумаги, и переубедить их было довольно трудно.

Вечером, когда Фрэнки заснул, Оуэн и Нора отправились за рождественскими подарками. Денег у них было совсем мало, так как Оуэн принес домой всего семнадцать шиллингов. Он проработал тридцать три часа и получил девятнадцать шиллингов и три пенса − один шиллинг и три полупенса он отдал Ньюменам, а оставшуюся мелочь − нищему калеке, который пел на улице. Один шиллинг из своей заработной платы он отдал за аванс, полученный на этой неделе.

На оставшиеся семнадцать шиллингов нужно было сделать очень много. Прежде всего уплатить семь шиллингов за квартиру − оставалось десять. Отдать долг булочнику за неделю − шиллинг и три пенса. Ежедневно они покупали бутылку молока − главным образом для ребенка − на это уходил за месяц шиллинг и два пенса. Затем шиллинг и восемь пенсов за купленный в кредит уголь. К счастью, им не нужно было на этот раз покупать провизию − полученной к рождеству провизии, на которую они вносили деньги в течение года, было более чем достаточно, чтобы обеспечить всю будущую неделю.

У Фрэнки порваны чулки, и штопать их уже невозможно, стало быть, совершенно необходимо купить пару чулок за пять пенсов и три фартинга. Чулки эти совсем не так уж хороши, пара чулок, стоивших в два раза дороже, обошлась бы им в итоге гораздо дешевле, потому что мальчик носил бы их раза в четыре дольше, но они не могут позволить себе покупать то, что подороже. И с углем та же картина − если бы они могли купить сразу тонну, они уплатили бы двадцать шесть шиллингов за уголь, но, поскольку они вынуждены покупать его по пятьдесят килограммов, получается, что за тонну они платят тридцать три шиллинга и четыре пенса. И так почти во всем. Так и грабят рабочий класс. Хотя заработная плата у рабочих самая низкая, они вынуждены покупать самые дорогие вещи, то есть вещи, которые стоят дешево. Ведь всем известно, что хорошая одежда, обувь, мебель в конце концов оказываются более дешевыми, хотя поначалу и стоят дороже; но рабочие очень редко, а вернее, вообще никогда не приобретают дорогих вещей, они вынуждены покупать дешевую дрянь, которая обходится им в итоге гораздо дороже.

Полтора месяца назад Оуэн купил за три шиллинга пару поношенных ботинок, а теперь они развалились на части в самом буквальном смысле слова. В таком же состоянии и обувь Норы, но она уверяет, что это не важно − в дурную погоду она не будет выходить из дома − вот и все.

Не считая перечисленного, им еще нужно истратить четыре пенса на полгаллона керосина и опустить шесть пенсов в счетчик газовой плиты. После чего у них остается пять шиллингов и семь пенсов, из которых надо потратить шиллинг на картофель и другие овощи.

И Оуэну и Норе совершенно необходимо новое белье − их белье так износилось, что носить его почти бесполезно, но о покупке нечего и думать, ведь у них осталось всего четыре шиллинга и семь пенсов, и все эти деньги предназначены на игрушки. Они должны купить игрушку Фрэнки к рождеству, кроме того, следует купить хоть что-то каждому ребенку, который придет к ним на праздник в следующий понедельник. К счастью, мясо им не надо было покупать, дело в том, что Нора вносила деньги на провизию к рождеству не только бакалейщику, но и мяснику, так что этот необходимый расход уже оплачен.

Они остановились перед витриной игрушек в магазине Светера. Уже несколько дней Фрэнки прямо бредит выставленными за этими стеклами чудесами. Ясное дело, его родителям хотелось что-нибудь купить ему здесь. Они узнали некоторые игрушки по рассказам сына, но здесь все так дорого, что они долго стояли без толку, пытаясь найти хоть что-нибудь на витрине, что оказалось бы им по средствам.

− Вон машина, о которой он так много говорит, − сказала Нора, показывая на игрушечный паровозик, − пять шиллингов.

− С таким же успехом он мог бы стоить и пять фунтов, − ответил Оуэн.

Пока они разговаривали, за витриной появился продавец и, протянув руку, забрал паровозик. Вероятно, это был последний экземпляр. Теперь и он уже продан. Оуэн и Нора испытали некоторое облегчение, сознавая, что даже если бы у них и были деньги, они уже не могли приобрести эту игрушку.

После длительных раздумий они решили купить заводную машину стоимостью в шиллинг. Остальные игрушки они договорились покупать в более дешевой лавке. Нора зашла в магазин, и, пока Оуэн ожидал ее, из магазина вышли Раштон с женой. Они прошли, не заметив Оуэна, он же по размерам одной из коробок, которые они несли в руках, догадался, что в ней находится тот самый паровозик, который только что сняли с витрины.

Нора вернулась с покупкой, и они отправились искать какую-нибудь лавку подешевле. Вскоре они обнаружили именно то, что им было нужно. За шесть пенсов они купили картонную коробку с японскими куклами, где имелась целая семья − отец, мать и четверо детей разной величины. Коробочка с красками обошлась им в три пенса; шесть пенсов − игрушечный чайный сервиз; три пенсамелки для рисования и шесть пенсов − тряпичная кукла.

По дороге домой они зашли к зеленщику, которому Оуэн еще несколько недель назад заказал и сразу оплатил маленькую рождественскую елку; а поворачивая на улицу, где они жили, наткнулись на Красса, полупьяного, с великолепным жирным гусем, которого он держал за шею, перекинув через плечо. Он весело их приветствовал и тут же принялся демонстрировать гуся.

− Неплохой выигрыш на шестипенсовую монетку? − похвалился он икая. − Теперь у нас их два. Я выиграл его и коробку сигар, пятьдесят штук, на одну шестипенсовую монетку. А второго получил в церкви, двадцать восемь недель платил по три пенса, получается семь шиллингов. Но, − добавил он, понизив голос, − сами знаете, в лавке их за такую цену не купишь. Церковному комитету они обходятся гораздо дороже, но, по счастью, у нас в комитете есть несколько богатых джентльменов и они платят разницу.

Кивнув им с хитрым видом, он, пошатываясь, отправился дальше.

Когда они вернулись домой, Фрэнки крепко спал, а в ногах у него на одеяле клубочком свернулся котенок. Они поужинали, и, хотя был уже двенадцатый час, Оуэн поставил елочку в большом цветочном горшке, который использовался для этой цели и раньше, а Нора вытащила из ящика, где она хранилась еще с прошлого рождества, картонную коробку с елочными игрушками − посеребренными, позолоченными и раскрашенными стеклянными шариками, птичками, бабочками, звездочками. Многие из этих украшений служили уже третье рождество и хотя слегка потускнели, но выглядели почти как новые. Кроме этих украшений и игрушек, которые они только что купили, имелась еще коробка конфет и коробочка с маленькими разноцветными восковыми свечами − это входило в пакет, полученный у бакалейщика за рождественские взносы. А еще были цветные бумажные пакетики со сластями, человеческие фигурки и зверушки из сахара и шоколада, они покупали их по две, по три штуки в течение последних нескольких недель и прятали от Фрэнки. Для каждого ребенка было приготовлено что-нибудь подходящее, за исключением Берта Уайта − они хотели купить ему за шесть пенсов перочинный ножик, но на это не хватило денег, и тогда Оуэн решил подарить Берту свой старый набор стальных скребков, о котором, как ему было известно, парень давно уж мечтал. Металлический ящичек с этими инструментами завернули в красную бумагу и повесили на елку вместе с остальными подарками.

Они старались двигаться как можно тише, чтобы не тревожить соседей, живущих под ними, ведь еще задолго до того, как они кончили возиться, во всех остальных квартирах давно улеглись спать и на опустевших улицах воцарилась тишина. Когда же Оуэны заканчивали свою работу, глубокую тишину ночи внезапно нарушили голоса, распевавшие на улице рождественский гимн.

Эти звуки с такой силой напомнили им былые и более счастливые времена, что Нора невольно протянула руки к Оуэну и он привлек ее к себе.

Они поженились уже больше восьми лет назад и хотя за это время никогда не бывали совершенно свободны от забот о завтрашнем дне, но еще ни одно рождество они не встречали в такой бедности. За последние несколько лет периоды безработицы случались все чаще и длились все дольше, а попытка устроиться в другом месте, которую Оуэн сделал в начале этого года, привела лишь к тому, что они оказались в еще большей нищете, чем раньше. И все-таки они благодарили судьбу − как бы бедны они ни были, они все же жили лучше, чем тысячи других, у них была еда и кров, они вместе, и с ними их мальчик.

Прежде чем лечь спать, Оуэн перенес рождественскую елку в спальню Фрэнки и поставил ее так, чтобы, проснувшись утром, он сразу же увидел ее сверкающее великолепие.

Глава 29

ПАНОРАМА

Хотя гости приглашены были к шести часам, Берт явился в половине пятого и принес с собой Панораму.

К половине шестого начали собираться и остальные. Первыми пришли Элси и Чарли Линдены. На девочке было прелестное синенькое платьице, отделанное белым кружевом, а Чарли был великолепен в новом костюме, перешитом, как и платьице сестры, из поношенных чужих вещей, подаренных их матери какой-то дамой-благотворительницей. Много часов тяжелого труда ушло у миссис Линден на то, чтобы соорудить эти наряды, и наверняка вещи того не стоили, ибо, хотя дети, особенно Элси, выглядели очень мило, ткань, из которой мать сшила им костюмы, была настолько старой, что надолго их не хватило бы. Но для миссис Линден это была единственная возможность одеть детей. Покупать одежду она не могла и поэтому тратила множество времени, чтобы сшить вещи, которые − она знала − рассыплются почти тотчас же, как их наденут.

Затем явились Нелли, Рози и Томми Ньюмены. Вид у них был гораздо менее роскошный, чем у Линденов. Их мать не была такой мастерицей − она не умела шить новые платья из старья. На Нелли была блузка с какой-то взрослой женщины, а вместо пальто старомодный жакет из толстой ткани с большими перламутровыми пуговицами. Жакет этот тоже носила раньше взрослая женщина, наверное, высокая, с широкими плечами и низкой талией, вполне естественно, на Нелли он сидел отнюдь не лучшим образом. Талия жакета приходилась ниже бедер.

Томми был наряжен в латаные-перелатаные остатки когда-то хорошего костюмчика. Этот костюмчик был куплен прошлым летом в лавке подержанных вещей и в течение многих месяцев служил ему выходным костюмом, но теперь был уже слишком мал.

Маленькая Рози, которой только что исполнилось три года, была одета гораздо лучше старших брата и сестры, на ней было миленькое красное платьице, и сидело оно прекрасно; действительно, как заметила дама из благотворительного общества, принесшая его, платье выглядело так, словно специально на нее сшито.

− Любоваться тут особенно нечем, − заметила Нелли по поводу своего большого жакета, − зато, когда идет дождь, все мы ему очень рады.

Жакет был так велик, что, если Нелли вытаскивала из рукавов руки и набрасывала его на плечи, как плащ или шаль, она могла прикрыть им сразу всех троих.

Ботинки Томми так развалились, что чулки совершенно промокли. Нора заставила его снять их и надеть старые ботинки Фрэнки, а эти поставила сушить у огня.

Филпот с двумя большими бумажными пакетами, наполненными апельсинами и орехами, явился как раз в тот момент, когда все сели пить чай, или, вернее, какао, так как все дети, за исключением Берта, предпочли именно этот напиток. Берту тоже хотелось какао, но, когда он услышал, что взрослые намерены пить чай, он решил, что более достойно мужчины последовать их примеру. Вопрос о том, что пить: чай или какао, вызвал бурное веселье детей, непрестанно спрашивавших друг друга, что они больше любят: «чай с чаем» или «чай с какао». Этот вопрос казался им таким смешным, что они повторяли его снова и снова, захлебываясь от смеха, до тех пор пока Томми не поперхнулся куском пирога, так что лицо у него посинело. Филпоту пришлось поставить его вверх ногами и стукнуть по спине, чтобы спасти от удушья. Это событие несколько утихомирило остальных, и все же стоило им посмотреть друг на друга, как они вновь начинали хохотать − очень уж смешной казалась им эта шутка.

Когда все они напились «чаем с какао» и наелись до отвала хлебом с вареньем и пирогом, Элси Линден и Нелли Ньюмен помогли убрать со стола чашки и блюдца, Оуэн зажег на елке свечи и начал раздавать детям игрушки, а затем Филпот вытащил из конфетной коробки смешную маску и затеял веселую игру, притворяясь страшным диким зверем, которого он называл Пандрокулус, − ползал на четвереньках, вращал выпученными глазами и, рыча, возвещал, что ему нужен маленький мальчик или девочка, чтобы тут же съесть их на ужин.

У него был такой страшный вид, что, хотя дети знали, что это всего лишь шутка, они пугались и убегали от него с визгом и смехом, прячась позади Оуэна или Норы; и все-таки, как только Филпот прекращал игру, они упрашивали его поиграть еще немножко, и он изображал Пандрокулуса до тех пор, пока усталость окончательно его не одолела.

Потом все уселись вокруг стола и принялись играть в карты. Игра называлась «снап», но никто не обращал особого внимания на правила, казалось, каждый полагал, что его главная задача заключается в том, чтобы производить как можно больше шума. Потом Филпот предложил другую игру, «Разори своего соседа», и выиграл множество раз, пока дети наконец не обнаружили, что он прятал у себя в кармане валетов, и всей компанией набросились на него, обвиняя в жульничестве. Он мог бы серьезно пострадать, если бы не Берт, который их отвлек, встав на стул и объявив, что собирается предложить их вниманию «Всемирно известную панораму Берта Уайта», ранее показанную благородной публике и коронованным особам Европы, Англии, Ирландии и Шотландии, включая Северную Америку и Уэллс.

Его последние слова были встречены громкими криками одобрения. Ящик водрузили на стол, отодвинутый в конец комнаты, а напротив в два ряда поставили стулья.

Панорама представляла собой картонную раскрашенную раму, приклеенную к передней части деревянного ящика в три фута ширины, два фута и шесть дюймов высоты и около фута глубины. Она состояла из множества картинок, вырезанных из иллюстрированных еженедельников и склеенных в длинную ленту. Берт разрисовал эти картинки акварельными красками.

Позади раскрашенной картонной кулисы по обе стороны были укреплены два ролика, на которые была намотана длинная лента с картинками. Верхние концы роликов высовывались над верхушкой ящика, и к ним были приделаны ручки. Когда ручки вращали, картинки двигались через сцену, перематываясь с одного ролика на другой. Три свечи, поставленные сзади, освещали сцену.

Мысль сделать такую машину возникла у Берта, когда он некоторое время тому назад попал на представление настоящей панорамы.

− Декорации, − сказал он, показывая на раскрашенные кулисы, − выполнены в мавританском стиле.

Он зажег свечи за сценой и, попросив у Норы чайный поднос, потребовал, чтобы зрители заняли свои места. Когда все расселись, Берт попросил Оуэна потушить лампу и свечи на елке и произнес речь, подражая манере владельца той панорамы, которую он видел:

− Дамы и господа, с вашего благосклонного разрешения я собираюсь предложить вашему вниманию ряд картин о событиях в разных частях света. Когда картина появится на сцене, я дам краткие объяснения, а после этого оркестр исполнит подходящую к случаю музыку, состоящую из гимнов и самых модных песенок, зрителей же покорно просим присоединяться к нам и тоже петь.

Наша первая сцена, − продолжал Берт, повернув ручку и выдвинув первую картинку, − представляет собой доки Саутгемптона; великолепный пароход, который виден вдали, ожидает нас, чтобы увезти в далекие края. Так как мы уже купили билеты, мы поднимемся сейчас на борт и начнем наше путешествие.

В качестве аккомпанемента к этой картине Берт заиграл песенку «Прощай, Долли, должен я тебя покинуть» и, когда слушатели кончили петь, крутанул ролик, и показалась новая картинка, на которой был изображен бушующий океан и большой корабль, по всей видимости, вполне готовый пойти ко дну. Волны вздымались огромные, как горы, молнии разрывали фиолетовые тучи. Для усиления эффекта Берт загрохотал в чайный поднос и заиграл песню «Бискайский залив», дети пели, а он тем временем передвинул следующую картинку. Эта картинка представляла собой улицу большого города, конная полиция с обнаженными саблями разгоняла толпу, несколько человек были сбиты с ног и растоптаны копытами лошадей, многие ранены в лицо и в голову.

− После бурного путешествия по морю мы благополучно прибыли в Германию, в славный город Берлин, как раз вовремя, чтобы увидеть, как военная полиция разгоняет демонстрацию безработных. Эта картина называется «Тарифная реформа означает работу для всех».

В качестве музыкального сопровождения Берт заиграл популярную песенку, и дети запели:

Там побывать, там побывать!

Я-то знаю, что значит там побывать.

В клочья одежду мою изорвали,

Кровоподтеками разрисовали,

Теперь-то я знаю, что значит там побывать.

Берт во время пения прокрутил ручку обратно, и на сцене опять появилось изображение бурного моря.

− Так как нам не хотелось, чтобы нам разбили головы, мы поскорей убрались из Берлина, пока целы, снова уселись на наш прекрасный пароход и после нескольких поворотов ручки опять оказались в доброй старой Англии, в кузнечной мастерской, где множество полуголодных женщин изготовляют железные цепи. Они работают за семь шиллингов по семьдесят часов в неделю. Наша следующая картина называется «Крючки и петельки». Мы видим комнату в Трущоб-сити, в ней сидит мать, трое детей и старая бабушка, а занимаются они тем, что подцепляют крючком нитку, делая ворс на материале, который потом будет продан в мануфактурной лавке. Под картинкой имеется подпись, которая гласит, что нужно соединить триста восемьдесят четыре крючка и триста восемьдесят четыре петельки, чтобы заработать одно пенни.

Пока прокручивалась эта картинка, заиграл оркестр, и дети с воодушевлением запели:

Правь, Британия, господствуй над морями!

Нам, британцам, никогда не быть рабами!

− Наша следующая картина называется «Дом англичанина». Здесь мы видим еще одну комнату в Трущоб-сити, где семья − отец, мать, четверо детей, обедает − хлеб, шкварки и чай. Подпись под картиной гласит, что в Англии имеются тринадцать миллионов человек, которые постоянно находятся на грани голода. Эта семья могла бы обедать и получше, но почти все деньги, которые зарабатывает этот человек, уходят на плату за квартиру. Теперь снова поворачиваем ручку и оказываемся свидетелями другой замечательной сцены − «Раннее утро на Трафальгарской площади». Здесь мы видим множество англичан, которым приходится ночевать на улице, потому что у них вообще нет дома.

В качестве музыкального сопровождения для этой картинки Берт сыграл мотив мюзик-холльной песенки. Дети знали ее слова и тут же тоненькими голосами запели:

На Трафальгарской площади живу.

Четыре льва покой мой охраняют.

От статуй и картин мутится взор.

Лорд Нельсон смотрит на меня в упор.

Вам это покажется странным,

Но и глупому ясно вполне:

Если Нельсону это по нраву,

То подавно по нраву и мне.

− А сейчас мы увидим обеденный зал в первоклассном лондонском ресторане, где накрыты столы для банкета миллионеров. Вилки и ложки сделаны из настоящего золота, тарелки из серебра. Одни только цветы − те, что на столах, и те, что свешиваются с потолка и со стен, стоят две тысячи фунтов стерлингов, а все это пиршество обойдется человеку, который его устраивает, в тридцать тысяч фунтов. Еще несколько поворотов ручки переносят нас на другой роскошный банкет − германского принца представляют народу Англии. Мы на ужине у лорда-мэра Лондона в его резиденции. Все эти толстяки, что сидят за столами, − члены парламента от либеральной и консервативной партий. А теперь взгляните на замечательную картину, называемую «Четвероногие аристократы». Это любимые собачки леди Трущобрент, они сидят на стульчиках за своим обеденным столом, шеи у них повязаны белыми льняными салфетками, едят они из серебряной посуды, совсем как люди, и обслуживают их настоящие лакеи во фраках. Эта леди очень любит своих собачек, их кормят самой лучшей пищей, они получают цыплят, ромштекс, свиные отбивные, рисовые пудинги, желе.

− Хорошо быть любимой собачкой! − сказал Томми Ньюмен Чарли Линдену.

− Еще бы! − отозвался Чарли.

− А вот еще одна процессия безработных, − продолжал Берт, прокручивая следующую картинку, − две тысячи здоровых мужчин, не имеющих работы. Перед нами − мастерские работного дома − здесь работают слепые дети и калеки, чтобы заработать на еду. Наша следующая картина называется «Дешевый труд». Вы видите мальчиков двенадцати-тринадцати лет, получающих удостоверения, которые дают им право поступать на работу и зарабатывать деньги. Теперь они смогут помогать своим безработным родителям оплачивать квартиры в трущобах. Еще раз повернем ручку и покажем вам новую картину. Она называется «Ангел благотворительности», и на ней изображена роскошная леди − хозяйка трущоб. Она сидит за столиком в уютном уголке своего прелестного будуара и подписывает небольшой чек в помощь беднякам, живущим в трущобах.

Следующая картина называется «Соперники-кандидаты, или Сцена во время всеобщих выборов». Слева вы видите стоящего в автомобиле шикарного типа с моноклем. На нем пальто с меховым воротником и манжетами, он обращается с речью к толпе. Это достопочтенный Огастес Трущобрент, кандидат от консервативной партии. По другую сторону дороги вы видите другой автомобиль и другого шикарного типа с круглым стеклышком в глазу и в пальто с большим меховым воротником и манжетами, тоже обращающегося к толпе. Это мистер Толкач, кандидат либеральной партии. А толпа плохо одетых людей, которые стоят вокруг этих автомобилей, размахивая шляпами и приветствуя их, − это рабочие. Оба кандидата рассказывают им одну и ту же старую сказку, и каждый уговаривает рабочих избрать в парламент именно его, обещая сделать нечто для облегчения их участи.

Музыкальным сопровождением к этой картинке оказалась популярная песенка, слова которой были хорошо известны детям, и они с воодушевлением ее подхватили, прихлопывая в такт ладошами и топоча:

Мы с ним там и прежде бывали,

Не раз и не два, не раз и не два!

Мы с ним там и прежде бывали,

Не раз и не два, не раз и не два!

Мы ведрами пиво лакали,

И красила нас синева.

Мы с ним там и прежде бывали,

И красила нас синева.

Когда дети кончили петь, Берт показал следующую картинку.

− А вот еще одна сцена во время выборов. По обе стороны улицы стоят те же два кандидата, которых мы видели на предыдущей картинке. На мостовой весь в крови лежит человек, которого рабочие-либералы и консерваторы − бьют смертным боем, топчут ногами, пинают прямо в лицо подкованными башмаками. Этот парень, валяющийся на земле, социалист, а бьют его по той причине, что он сказал: единственная разница между Трущобрентом и Толкачом заключается в том, что они оба совершенно одинаковы.

Пока аудитория любовалась этой картинкой, Берт заиграл еще одну популярную песенку, и дети запели:

Прелесть, как глаза чернеют!

Все в восторге цепенеют.

Кто-то в чем-то был неправ,

А теперь глаза чернеют!

Берт продолжал вертеть ручку, и перед зрителями появлялись одна за другой картины, и дети гомонили от восторга и пели там, где положено, но самый большой энтузиазм вызвала последняя картинка, на которой был портрет короля. Как только дети его увидели, они, не дожидаясь музыки, трижды прокричали «ура!» и запели национальный гимн.

Когда Берт кончил свое представление, его наградили горячими аплодисментами, вновь зажгли лампы и свечи на елке − хотя все игрушки с нее уже сняли, она все-таки была очень красива в своих сверкающих стеклянных украшениях, − и опять начались игры: в «слепого буйвола», в «кто кого перетянет», где Филпот оказался побежденным, и еще во многие другие игры. А когда устали играть, началось новое представление: каждый из детей читал что-нибудь наизусть или пел песенку, выученную специально для этого случая. Не подготовленной к такому выступлению оказалась только маленькая Рози, но даже она, чтобы не отстать от других, захотела прочитать единственный стишок, который знала. Став на колени на коврике перед камином, она сложила ручки и, крепко зажмурив глаза, прочитала строки, которые повторяла каждый вечер, перед тем как уснуть:

О кротчайшее из чад!

Кинь, Исус, на землю взгляд.

Пожалей, утишь мне боль

И прийти к тебе дозволь.

После этого она встала с колен и расцеловала каждого по очереди, Филпот отвернулся к окну и принялся покашливать, объяснив, что поперхнулся орехом.

К этому времени большинство детей сильно устали, и взрослые решили после ужина закончить вечер. Хотя у детей глаза слипались, никто не хотел расходиться, и утешало их только сознание, что на этой неделе им предстоит еще одно развлечение − оркестр и раздача наград в храме Света озаряющего.

Берт обещал доставить в безопасности домой Элси и Чарли, а Филпот вызвался проводить Нелли и Томми Ньюменов и донести на руках Рози, которая так устала, что уснула у него на плече, прежде чем они вышли из дома.

Пока они спускались по лестнице, Фрэнки наскоро посоветовался с матерью и успел крикнуть им вдогонку, что приглашает их на следующее рождество.

Глава 30

БАНДИТЫ ДЕРЖАТ ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Поскольку уже начались зимние праздники − их так называют, вероятно, потому, что в это время года еще большее количество людей страдает от голода и холода − читателя не удивит, если мы пригласим его на другое маленькое сборище, состоявшееся на следующий день после детского праздника, который мы только что покинули. Дело происходило в конторе мистера Светера. Мистер Светер сидел у письменного стола, повернув кресло так, чтобы он мог видеть своих гостей − господ Раштона, Дидлума и Гриндера.

− Что-то нужно предпринять, − говорил Гриндер, − и немедленно. Мы не можем дольше оставлять дело в таком положении. По-моему, самое лучшее − это немедленно признать себя побежденными, компания уже практически обанкротилась, и, чем дольше мы будем ждать, тем хуже.

− И я так думаю, − с удрученным видом сказал Дидлум. − Если бы мы могли снабжать город электрическим светом по той же цене, что и газ, или даже дешевле, у нас еще оставался бы какой-то шанс, но ведь мы не в состоянии это делать. Оборудование, которое мы достали, никуда не годится, оно не подходит по размеру и порядком изношено, а в результате наше освещение хуже, чем газовое, и стоит дороже.

− Да, я думаю, на этот раз мы потерпели поражение, − согласился Раштон. − Даже если бы Газовая компания не сделала источником своих доходов пригороды, мы все равно не сумели бы с ними справиться.

− Конечно, нет, − сказал Гриндер, − правильно сказал сейчас Дидлум. Оборудование наше никудышное, оно изношено и годится только на лом. Так что нам одно остается − полностью ликвидировать дело.

− Не вижу необходимости, − заметил Светер.

− Ну, а что же вы нам предлагаете? − спросил Гриндер − Реконструировать компанию? Попросить у держателей акций еще денег? Снести здание, построить новое и купить новое оборудование? А потом, вероятнее всего, в итоге снова ничего не получится? Нет, старина, с меня хватит. Вы не подловите меня и не заставите пойти на такую невыгодную сделку.

− И меня тоже, − присоединился Раштон.

− Ни в коем случае! − решительно заявил Дидлум.

Светер рассмеялся.

− Я не такой дурак, чтобы предлагать вам что-то в этом роде. Но вы, кажется, забыли, что я один из самых крупных держателей акций. Нет. Я предлагаю вам совсем другое − продать дело.

− Продать! − воскликнул Гриндер с язвительным смехом, который подхватили остальные. − Кто же купит акции компании, которая практически уже обанкротилась и не выплачивает дивидендов?

− Я уже несколько раз пытался продать свою маленькую долю, − прибавил Дидлум с кислой улыбкой, − но что-то никто не покупает.

− Кто купит? − повторил Светер, обращаясь к Гриндеру. − Муниципалитет, конечно. Налогоплательщики. Почему бы Магсборо не идти к социализму, как делают другие города?

Раштон, Дидлум и Гриндер чуть не лишились дара речи − их ошеломила наглость предложения Светера.

− Я боюсь, мы крепко увязнем в этом деле! − воскликнул Дидлум, как только пришел в себя. − Когда народ разберется что к чему, будет грандиозный скандал.

− Народ! Скандал! − презрительно повторил Светер. − Да об этом мало кто и узнает! Слушайте меня...

− Вы совершенно уверены, что нас никто не подслушивает? − прервал его Раштон, нервно оглядываясь на дверь и обводя глазами контору.

− Все в порядке, − ответил Светер, но тем не менее понизил до шепота голос, остальные же придвинули стулья поближе и наклонились, внимательно слушая. − Как вы знаете, у нас есть еще немного денег. Так вот что я предлагаю: на ежегодном собрании акционеров, которое, как вы помните, состоится на следующей неделе, мы устроим так, что секретарь зачитает вполне оптимистический отчет, и объявим, что мы платим пятнадцать процентов дивидендов − об этом мы уж как-нибудь договоримся между собой. Конечно, нам придется слегка подделать счета, но я сам прослежу, чтобы это было сделано аккуратно. Остальные акционеры не станут задавать неловких вопросов, а мы с вами понимаем друг друга.

Светер приостановился и внимательно посмотрел на остальных бандитов.

− Вы меня поняли? − спросил он.

− Да, да. − нетерпеливо ответил Дидлум. − Продолжайте.

Раштон и Гриндер тоже кивнули в знак согласия.

− После этого, − продолжал Светер, − я устрою нужное нам сообщение о собрании в «Еженедельном лжеце». Редактор сам напишет отчет, а я объясню ему, как это сделать. Кроме того, я попрошу его написать на эту тему передовую, где будет доказываться, что в самом ближайшем будущем электричество наверняка победит газ в качестве средства освещения. В статье будет упомянуто, какие высокие доходы получает Газовая компания, и сказано, насколько было бы лучше, если бы город в свое время выкупил газовую станцию, ведь тогда эти доходы были бы употреблены на то, чтобы снизить налоги, как делают в других городах. А в конце статьи нужно выразить сожаление, что снабжение города электричеством находится в руках частной компании, и призвать всех приложить усилия к тому, чтобы приобрести его для города.

− А мы тем временем будем распускать слухи − конечно, очень осторожно и умело − о том, какое у нас в руках отличное дело, и говорить, что мы и не думаем его продавать. Мы будем утверждать, что мы уже окупили все первоначальные расходы и трудности, связанные с организацией дела, что мы только начинаем пожинать плоды, и так далее в таком роде.

− А затем, − продолжал главарь, − можно организовать предложение в муниципалитете, чтобы город выкупил Электрическую компанию.

− Да, но только это предложение, как вы понимаете, не должно исходить ни от одного из нашей четверки, − с хитрой ухмылкой сказал Гриндер.

− Конечно, мы тут же бы себя разоблачили. Вы ведь знаете, в нашей муниципальной банде несколько членов не являются акционерами нашей компании. Устроим так, чтобы в основном выступали именно они. А мы, как директора компании, будем изображать, что мы против продажи, и настаивать на нашей цене; а когда мы в конце концов согласимся, нужно делать вид, что жертвуем собственными интересами ради блага города. Устроим так, чтобы назначили комитет − пригласим эксперта, инженера из Лондона, я знаю очень подходящего человека, мы ему кое-что заплатим, и он скажет все что угодно, и таким образом мы провернем это дело так, что никто и ахнуть не успеет, и уж во всяком случае раньше, чем налогоплательщики сообразят, что случилось. О них нам нечего беспокоиться. Большинство вообще не интересуется общественными делами, и даже если кто-нибудь и скажет что-то, для нас это уже не важно − деньги к тому времени будут в наших руках. Раз, два, три, и фокус сделан − вот как мы провернем это.

Светер замолчал, а остальные бандиты тоже сидели молча − они лишились дара речи от восхищения интеллектом своего главаря.

− Ну, так что вы об этом думаете? − спросил он.

− Что мы думаем? − в восторге закричал Гриндер. − Я думаю, что это замечательно! Лучше не придумаешь. Если мы только сможем вылезти из этого дела сухими, это будет самая хитрая штука из тех, какие мы когда-либо устраивали.

− Хитрая − здесь не самое подходящее слово, − заметил Раштон.

− Нет сомнений, это грандиозная идея! − воскликнул Дидлум. − И я только что подумал, что мы можем еще кое-что сделать, чтобы помочь нашему предприятию. Организовать побольше писем: «редактору «Мракобеса», «редактору «Лжеца», «редактору «Дейли хлороформ» в поддержку нашего плана.

− Это хорошая мысль, − сказал Гриндер, − редакторы могут сами написать эти письма, а подписывать их: Прогрессист, Налогоплательщик, Сторонник развития Магсборо и в таком роде.

− Все это, конечно, верно, − задумчиво произнес главарь, − но мы должны быть очень осторожны и не переборщить. Некоторая гласность нужна, никто не спорит, но не стоит привлекать к этому делу слишком большой интерес.

− А почему, собственно говоря, − высокомерно заявил Раштон, − мы вообще должны беспокоиться о мнении налогоплательщиков? Зачем ломать себе голову и подделывать бухгалтерские книги, объявлять о дивидендах, печатать в газетах статьи и так далее? Козыри в наших руках, у нас большинство в муниципалитете, и. как сказал мистер Светер, очень мало кто утруждает себя чтением отчетов о заседаниях.

− Это, конечно, правильно, − ответил Гриндер, − но как раз эти немногие могут причинить массу неприятностей, о них-то и нужно подумать. Если мы сумеем задурить им голову, все будет в порядке, и сделать это надо именно так, как предложил мистер Светер.

− Да, да, − сказал главарь, − мы должны быть очень осторожны. Я обеспечу «Хлороформ» и «Лжеца», а уж вы, пожалуйста, устройте, чтобы нас поддержал «Мракобес».

− Я позабочусь об этом, − сурово сказал Гриндер.

Все три местные газеты принадлежали акционерным обществам. Светер держал в своих руках почти все акции «Лжеца» и «Дейли хлороформ» и контролировал направление и содержание этих газет. Гриндер был в таком же положении по отношению к «Мракобесу». Что касается редакторов, они являлись чем-то вроде марионеток и танцевали так, как хотели Светер и Гриндер.

− Я вот думаю, как отнесется к этому доктор Обморк? − заметил Раштон.

− Как раз о нем я и подумал сейчас, − воскликнул Дидлум. − Как вы считаете, нельзя ли так устроить, чтобы кому-нибудь вдруг стало дурно, ну, скажем, он потерял бы сознание, и непременно прямо перед ратушей, причем как раз перед тем, как будет обсуждаться наш вопрос? Тогда кто-нибудь войдет в зал и вызовет доктора к больному, а «больной» продержит его до тех пор, пока все не будет кончено.

− Прекрасная идея, − задумчиво произнес Гриндер, − но кому бы это потерять сознание, упасть? Сами понимаете, это ведь должен быть свой человек, которому мы абсолютно доверяем.

− Может, Раштон? Согласитесь вы проделать это? − спросил Дидлум.

− Я категорически против, − высокомерно отрезал Раштон.

Предложение сыграть столь недостойную роль показалось ему унизительным.

− Тогда, если уж нужно, это сделаю я сам, − сказал Дидлум. − Я не такой гордый, когда речь идет о том, чтобы заработать кучу денег. Ради честного заработка можно пойти на все.

− Ну что ж, тогда, я полагаю, мы обо всем договорились, − сказал Светер, и остальные согласились с ним.

− А теперь, я думаю, мы все заслужили по глоточку, − продолжал главарь, доставая из шкафчика рядом со столом графин и ящик с сигарами. − Передайте сюда бутылку с водой, что стоит позади вас, Дидлум.

− Я надеюсь, сюда никто не войдет? − нервно спросил Дидлум. − Вы ведь знаете, я член общества трезвости.

− Все в порядке, − ответил Светер, доставая из шкафчика четыре стакана и разливая в них виски. − Я распорядился, чтобы нас не беспокоили. Скажете, когда будет достаточно.

− Ну, за успехи социализма, − воскликнул Гриндер, поднимая свой стакан и отпивая большой глоток.

− Аминь... то есть, я хотел сказать, совершенно верно, − быстро поправил себя Дидлум.

− Что мне в этом деле нравится, − продолжал со смехом Гриндер, − это то, что мы не только делаем себе добро, но в то же время устраиваем кучу неприятностей социалистам. Когда налогоплательщики купят наше предприятие и поднимут шум из-за того, что потеряли на этом деле деньги, мы им скажем, что именно это и есть социализм. И тогда они объявят, что, если так, социализма они больше не хотят.

Остальные бандиты радостно заржали, а у Дидлума виски попало не в то горло, и он чуть не потерял сознание.

− Так можно и человека убить, − пожаловался он, вытирая слезы, − так можно убить человека, задохнуться насмерть можно так.

− А теперь я должен вам сообщить кое-какие хорошие новости, − сказал главарь, ставя на стол пустой стакан.

Его соратники перестали смеяться и с серьезным видом приготовились слушать.

− Мы пережили тяжелые времена в борьбе с Газовой компанией и потерпели поражение, но и им, как вам известно, тоже пришлось несладко. И они немало пострадали − мы нанесли им тяжелый удар, установив налог на уголь.

− Неплохое было дельце, − злобно сказал Гриндер.

− Так вот, − продолжал Светер, − им осточертела эта борьба, и к тому же они, конечно, не знают точно, какие потери мы понесли. Они уверены, что мы еще можем продолжать борьбу, ну и, короче говоря, я побеседовал с их директором и еще кое с кем: они готовы взять нас к себе в долю. Таким образом, деньги, которые мы получим за Электрическую компанию, мы сможем вложить в Газовую!

Новость была настолько великолепна, что все они выпили за нее еще по стаканчику, и Дидлум сказал, что первое, что им предстоит сделать, − это полностью ликвидировать налог на уголь, ибо он тяжко давит на бедняков.

Глава 31

ДЕЗЕРТИР

В конце января Слайм переселился от Истонов на другую квартиру. С тех пор, как кончилась работа в «Пещере», Истону так и не удалось найти ничего другого, и питание в доме становилось все хуже и хуже. Двенадцать шиллингов, которые Слайм платил за квартиру и за питание, − это, собственно, и были все деньги, на которые Рут вела хозяйство. Она пыталась найти себе работу, но, как правило, безуспешно; раз или два ей что-то попадалось, и она могла бы удержать за собой место, если бы отдавала работе все время, но, конечно, это было невозможно − ей нужно было заниматься ребенком, домашним хозяйством и готовить еду Для Слайма. Тем не менее она ухитрялась несколько раз выбираться из дома, когда подворачивался случай заработать несколько шиллингов на поденной работе у какой-нибудь леди. Дом она оставляла в полном порядке, так что, пока она отсутствовала, Истон легко справлялся со всеми делами. В этих случаях Рут обычно оставляла ребенка Норе Оуэн, своей школьной подруге. Нора с удовольствием оказывала ей эту услугу, тем более что Фрэнки всегда очень радовался этому. Он без устали играл с малышом, а потом каждый раз надоедал матери просьбами купить своего собственного ребеночка.

Истон зарабатывал от случая к случаю несколько шиллингов, иногда нанимался мыть окна, раз или два работал по нескольку дней или часов для другого маляра, которому подвалила удача получить кое-какую работу − отчистить и побелить потолок или покрасить одну или две комнаты, но такие случаи бывали чрезвычайно редко.

Иногда, когда им приходилось особенно туго, они что-нибудь про давали; Библия, которая обычно лежала на маленьком столике у окна, оказалась первой вещью, с которой они расстались. Рут вырвала чистый лист, где была дарственная надпись, и они продали Библию за два шиллинга букинисту. Со временем они продали почти все, что можно продать, за исключением, конечно, тех вещей, которые были взяты напрокат.

Слайм видел, что они все больше и больше залезают в долги и не могут платить за квартиру − уже дважды Истон брал у него взаймы по пять шиллингов, которые, вероятно, никогда не сумеет вернуть. Еще одно осложняющее обстоятельство заключалось в том, что Слайм постоянно боялся Руг, которую не покидало сознание своей ошибки; он знал, что она может рассказать Истону о том, что случилось. Она не раз уже говорила, что сделает это, и воздерживалась только потому, что знала: даже если муж простит ее, он уже никогда не сможет относиться к ней, как прежде. Слайм постоянно напоминал ей об этом, уверяя, что ничего хорошего из ее признания не выйдет.

В конце концов дом стал весьма неуютным. И не в том только было дело, что еда стала скверной и временами не было огня, хуже то, что Рут постоянно ссорилась с мужем. Она избегала разговоров со Слаймом и старалась, если это было возможно, не сидеть с ним вместе за столом. Слайм все время боялся, что Истон заметит ее отношение к нему и станет искать объяснений. Положение стало настолько неприятным, что Слайм решил убраться. Он сказал, что ему якобы предложили на несколько недель работу в каком-то отдаленном от города месте. После его отъезда они несколько недель жили впроголодь за счет кредита, который еще не полностью исчерпался, и продавали мебель и вообще все, что у них еще осталось и что можно было превратить в деньги. Вещи, стоявшие в комнате Слайма, они продали сразу же после его отъезда.

Глава 32

ВЕТЕРАН

Старик Джек Линден пытался заработать хоть немного продажей копченой селедки, но она частенько была не лучшего качества, и, даже когда ему удавалось сбыть хоть что-то, прибыль оказывалась столь ничтожной, что дело явно того не стоило.

Пока не закончилась работа в «Пещере». Филпот по-дружески помогал им, не раз одалживал Джеку шестипенсовик или шиллинг, часто приносил детям коробку печенья или сдобные булочки с изюмом. Иногда он заходил к ним попить чаю в воскресенье специально, чтобы принести коробочку лосося.

Элси и Чарли часто забегали к Оуэнам и пили чай вместе с Фрэнки; фактически, пока у Оуэна была хоть какая-то работа, они почти что жили у него, так как и Оуэн и Нора, зная, что Линдены сидят совершенно без денег, не считая того, что зарабатывала мать ребятишек, настойчиво приглашали их приходить почаще.

Старый Джек предпринял несколько безнадежных попыток найти работу, любую работу, но никто не хотел его брать, да к тому же зрение, с которым у него давно были нелады, совсем испортилось. Один раз он получил работу в крупной фирме, торговавшей продовольственными товарами, − носить по улицам рекламу. Его предшественник, старый солдат, был накануне уволен за то, что выпил в рабочее время. Эта реклама представляла собой два сложенные сандвичем щита и походила на ящик без дна и без крышки − этакий деревянный каркас, все четыре стороны которого затянуты материей с раскрашенной рекламой маргарина. Каждая сторона этого ящика или рамы была значительно больше, чем обычный рекламный щит − сандвич.

Линдену пришлось влезть в этот ящик и ходить с ним по улицам; две укрепленные на раме лямки стягивали его плечи и помогали таким образом держать все это сооружение. Когда он нес на себе раму, она здорово раскачивалась, особенно когда дул ветер, но внутри было два поручня, с помощью которых ее можно было удержать. Платили за эту работу восемнадцать пенсов в день, а ходить он должен был по определенному маршруту, взад и вперед, по самым оживленным улицам.

Поначалу рама не показалась Линдену такой уж тяжелой, но, по мере того как время шло, вес рекламы, казалось, все увеличивался, а лямки все сильнее натирали плечи. Кроме того, он испытывал жгучее чувство стыда, когда наталкивался на кого-нибудь из старых товарищей, а некоторые так даже смеялись над ним.

Линдену приходилось все время внимательно следить за положением ящика, и так как он был непривычен к такой работе да еще плохо видел, его несколько раз чуть не задавили. Его смущали насмешки других носильщиков реклам, бездельников, стоявших обычно у пивных, и мальчишек, которые кричали ему вслед: «Старый Джек в ящике!» Иногда мальчишки швыряли в раму всяческими отбросами, а однажды сшибли с него шляпу гнилым апельсином.

К вечеру он от усталости едва держался на ногах. Плечи, ноги, особенно ступни ног ужасно болели, и в довершение всего, когда он притащил свою рекламу обратно в магазин, к нему прицепился оборванный, грязный, налитой пивом старик с перекошенной от злости рожей. Это был старый солдат, которого накануне выгнали с работы. Он ругал Линдена последними словами, обвиняя, что тот «вырвал у него кусок хлеба изо рта», и при этом яростно размахивал кулаком прямо у него перед носом, угрожая, что разобьет ему в лепешку лицо. Весьма вероятно, он бы попытался привести свои угрозы в исполнение, если бы очень кстати не показался полисмен. Старик молниеносно затих и испарился.

На следующий день Линден уже не пошел на эту работу, решив, что лучше умереть голодной смертью, чем шататься по улицам с рекламой. После этого он утратил всякую надежду заработать − куда бы он ни приходил, везде было одно и то же: его не брали. И он просто слонялся на работу без всякой цели; время от времени он встречал старых товарищей, которые иногда приглашали его выпить, но случалось это не часто, потому что почти все они сидели без работы, без единого пенни в кармане.

Глава 33

ДЕТИ СОЛДАТА

А невестка Джека Линдена все это время была завалена работой. Она изготовляла блузки и фартуки для фирмы Светера. У нее было так много работы, что впору было подумать, будто наступил обещанный консерваторами золотой век либо протекционистская реформа стала свершившимся фактом.

У нее было Обилие работы.

Поначалу ей давали шить только самые дешевые блузки, за которые платили по два шиллинга за дюжину, но теперь ей редко заказывали их. Она так искусно делала свое дело, что ей стали поручать более тонкую работу, на которой она зарабатывала меньше. Правда, за дюжину ей платили прилично, но времени на такую работу уходило гораздо больше, чем на простую. Однажды ей поручили особый заказ и заплатили шесть шиллингов за одну блузку, но она просидела за этой работой четыре с половиной дня с утра до ночи. Даме, которая купила эту блузку, сказали, что она получена из Парижа, и взяли с нее три гинеи. Конечно, миссис Линден об этом не знала, но, даже если бы она и знала, это ничего не изменило бы.

Большая часть денег, заработанных ею, уходила на квартирную плату, и, случалось, на еду оставалось всего два или три шиллинга, а иногда и того меньше, потому что хотя работы было много, она не всегда была в состоянии выполнить ее всю. Рано или поздно наступал такой момент, когда сидеть за швейной машинкой было невыносимо − болели плечи, сводило судорогой руки, резало глаза. Тогда она оставляла шитье и занималась домашним хозяйством.

Однажды, когда они не платили за квартиру четыре недели, агент так запугал их, угрожая, что все их вещи распродадут за долги, а самих их выселят, что они продали стоявший в гостиной круглый стол красного дерева. Почти вся мебель в доме была теперь невесткина − она стояла в ее квартире до того, как погиб муж. С тех пор как она переселилась к старикам, они мало-помалу раздали свою собственную мебель остальным сыновьям. Все их сыновья были женаты и имели работу. Один работал слесарем на газовом заводе, второй был грузчиком на железной дороге, третий − мясником. Но теперь, когда старик остался без работы, они редко посещали его. Последний раз они побывали в отчем доме накануне рождества, и между ними разразился такой скандал, что они разбудили и до полусмерти перепугали детей. Причина ссоры была следующей: не так давно они условились между собой, что каждый из них будет давать старикам по шиллингу в неделю. Они выполняли это обязательство в течение трех недель, после чего мясник внезапно прекратил взносы, решив, что вовсе не обязан содержать вдову своего брата и его детей. Если старики откажутся от дома и переедут вдвоем в какую-нибудь комнату, он будет вносить свой шиллинг, но только в этом случае. Тут уж грузчик со слесарем тоже отказались давать деньги. Они заявили, что несправедливо, если они будут платить по шиллингу в неделю, а мясник − самый старший из них и самый богатый − не будет давать ничего. Если он будет платить, то и они будут, а иначе нет. Как раз накануне рождества все они одновременно пришли к родителям в гости и каждый принялся обвинять остальных. Дело дошло чуть не до драки, кончилось же тем, что, понося и проклиная друг друга, они ушли и с той поры не появлялись даже близко.

Решив продать вещи, Мэри отправилась в скупочный мебельный магазин Дидлума, и управляющий сказал ей, что попросит мистера Дидлума зайти к ним в дом и посмотреть стол и остальную мебель. Мэри с нетерпением прождала все утро, но мистер Дидлум так и не пришел, и она вторично отправилась в магазин − напомнить о себе. Когда же наконец он явился к ним в дом, то весьма пренебрежительно отозвался и о столе, и о прочих вещах, приготовленных для продажи. Все, что он может предложить за стол, − это пять шиллингов, и то сомнительно, сумеет ли он вернуть эти деньги. В конце концов он дал ей тридцать шиллингов за стол, резное украшение над камином, кресло, три стула и две лучшие картины − одна представляла собой большую гравюру на металле «Добрый самаритянин», а вторая − «Христос благословляет младенцев».

Деньги он заплатил тут же, а через полчаса приехал фургон за вещами, и, когда их увезли, Мэри упала на коврик перед камином в разоренной комнате и разрыдалась.

Это была первая продажа. Постепенно, вещь за вещью, распродали всю мебель, чтобы заплатить за квартиру и купить еду. Дидлум, приезжая к ним, каждый раз делал вид, что оказывает им великую милость, чуть ли не благотворительностью занимается. Ему, мол, эти вещи не нужны. Дела плохи, может быть, пройдут годы, прежде чем ему удастся продать их. И в таком же роде. Раза два он спрашивал, не хочет ли Мэри продать часы, которые ее покойный муж сделал для своей матери, но Мэри бросало в дрожь при мысли о продаже этих часов. А потом наконец не осталось ничего, что хотел бы купить мистер Дидлум, кроме этих часов, а тут еще. Мэри проболела целую неделю и не могла шить, так что пришлось продать и часы. Мистер Дидлум дал за них десять шиллингов.

Мэри боялась, что свекровь безумно огорчится, узнав, что часы проданы, но, к своему удивлению, убедилась, что старуха отнеслась к этому совершенно безучастно. Дело в том, что последнее время старики были как-то пришиблены и перестали интересоваться всем, что происходило вокруг, так что все ложилось теперь на плечи Мэри.

Мало-помалу почти все их имущество − недорогие вещи, на которые Дидлум и смотреть не хотел, − Мэри отнесла в лавки подержанных вещей или заложила ростовщикам. Все ушло туда − подушки, простыни, одеяла, коврики, линолеум и вся одежда, которую можно было продать или заложить.

Особенно они страдали без спального белья, потому что хотя укрывались ночью той одеждой, которую носили днем, всем старьем, какое было в доме, включая даже старую скатерть, все это не заменяло одеял, и зачастую они не могли уснуть из-за холода.

Дама, посещавшая бедняков их района, иногда давала Мэри записку на получение кучки угля или к бакалейщику на товары стоимостью в шиллинг или квиточек на кастрюлю супа, который по вечерам Элси получала на суповой кухне. Впрочем, бывало это не часто, потому что, говорила дама, кругом много таких же семей и совершенно невозможно сделать что-нибудь существенное для каждой.

Порой Мэри чувствовала себя настолько слабой и истощенной от чрезмерной работы, забот и недостатка приличной пищи, что совершенно валилась с ног и не могла работать. Тогда она ложилась в своей комнате на кровать и плакала.

Когда с ней случалось такое, Элси и Чарли, приходя из школы, выполняли всю домашнюю работу, готовили ей чай с поджаренным хлебом и ставили на стул возле кровати, чтобы она могла лежа поесть. Если в доме не было маргарина или шкварок, они резали тонкими ломтиками хлеб и, поджаривая его, делали вид, будто это печенье.

Дети даже радовались таким дням − в доме царили покой и отдых, совсем непохожие на обычные дни, когда их мать так занята, что у нее нет времени поговорить с ними.

Они садились у ее кровати, бабушка в своем кресле усаживалась напротив, рядом с ней устраивалась кошка, которая мурлыкала и мяукала, когда ее поглаживали или заговаривали с ней. Говорили они обычно о будущем. Элси говорила, что она станет учительницей, будет зарабатывать целую кучу денег и приносить их матери домой, а уж мама купит все что нужно. Чарли подумывал о том, чтобы открыть бакалейную лавку и завести лошадь и тележку. Когда у человека есть бакалейная лавка, там всегда много всякой еды, и, даже если у хозяина нет денег, он может взять в своей лавке сколько захочет еды − все самое хорошее − банки с лососем, варенье, сардины, яйца, пирожные, печенье и все прочее; да и деньги будут каждый день хоть понемногу да прибывать − вряд ли уж за целый день никто не зайдет в лавку и ничего не купит. А когда он будет развозить товары на тележке, запряженной лошадью, он будет катать всех знакомых мальчишек, и летом, после того как кончит работу и закроет лавку, он с мамочкой, Элси и бабусей сможет подолгу кататься по полям.

Их старенькая бабушка, в последнее время все больше впадавшая в детство, обычно слушала все эти разговоры с видом превосходства. Иногда она вступала в спор с детьми по поводу их планов и высмеивала их. В шутку она говорила, что и раньше много раз слыхала, как люди строят так вот свои планы, но в конце концов из них никогда и ничего не получалось.

Однажды в середине февраля, когда их семья оказалась в крайне тяжком положении, старый Джек обратился за помощью к секретарю Благотворительного общества. Было около одиннадцати часов утра, когда он свернул на улицу, где находилось общество, и увидел толпу человек в тридцать, ожидавших открытия, чтобы получить талончики на суп. Были в этой толпе и бродяги, и пьяницы, было несколько старых, сломленных жизнью рабочих вроде него самого, остальные же − рабочие в вельветовых или молескиновых штанах с завязками ниже колен.

Линден подождал, стоя в сторонке, пока все они ушли, и лишь тогда вошел в помещение. Секретарь встретил его очень доброжелательно и дал ему заполнить большую анкету, но так как глаза у Линдена видели совсем плохо, а руки тряслись, секретарь был так любезен, что сам записал все ответы и сказал старику, что разберется в его деле и доложит о нем на следующем заседании комитета, которое состоится в четверг, − разговор этот был в понедельник.

Линден объяснил ему, что они попросту голодают. Он уже шестнадцать недель без работы, и все это время они живут лишь на то, что зарабатывает его невестка, но и она уже почти две недели не приносит ни пенни, потому что фирма, на которую она работает, никакой работы ей сейчас не дает. В доме абсолютно нечего есть, дети плачут от голода. Прошлую неделю в доме не было ничего, кроме черствого хлеба и чая, и они ходили в школу голодными, а на этой неделе у них и того нет. После недолгого разговора секретарь дал Линдену два талончика на суп и повторил свое обещание разобраться в его деле и доложить на заседании комитета.

По дороге домой Джек прошел мимо суповой кухни, где увидел тех же людей, что стояли у конторы Благотворительного общества за талончиками на суп. Длинная очередь вытянулась вдоль улицы. Помещение было маленькое, и хозяин впускал их группами по десять человек.

В среду секретарь Благотворительного общества посетил дом Линдена, а в пятницу Джек получил письмо, в котором его извещали, что комитет рассмотрел его просьбу и пришел к выводу, что случай их «безнадежный», и поэтому они не в состоянии им заниматься и предлагают ему обратиться в Опекунский совет. Вот этого-то Линден до сих пор старался избежать, но сейчас он зашел в тупик. Они уже больше месяца не платят за квартиру, и в довершение ко всему его зрение так ухудшилось, что, даже если бы ему и предложили вдруг работу, весьма сомнительно, что он сумел бы справиться с ней. Подавленный отчаянием и мучась от унижения, Линден проглотил остатки своей гордости и как побитая собака поплелся к попечителю, ведающему помощью беднякам. Тот представил его Опекунскому совету, где сочли, что в их случае не следует оказывать денежную помощь семье, и порешили отправить Линдена и его жену в работный дом, а Мэри выдавать три шиллинга в неделю, чтобы она на эти деньги содержала себя и двух своих детей. Что касается сыновей Линдена, члены Опекунского совета выразили намерение заставить их вносить кое-какие суммы на содержание родителей.

Мэри проводила стариков до ворот их будущего местожительства и, вернувшись домой, обнаружила письмо, адресованное Дж. Линдену. Письмо было написано управляющим их домовладельца и содержало уведомление, что они должны выехать из дома до конца будущей недели. О задолженности за пять недель там ничего не было сказано. Возможно, мистер Светер решил, что, получив уже от Линдена шестьсот фунтов квартирной платы, он может позволить себе простить им эти пять недель, а может, он подумал, что деньги ведь с них не получишь все равно. Как бы там ни было, но в письме не упоминалось о долге − там содержалось лишь распоряжение очистить дом, адресованное Линдену, но теперь имеющее отношение только к Мэри.

Было около половины четвертого, когда она вернулась домой и нашла это письмо на полу у входа. От усталости и голода у нее кружилась голова − весь день во рту у нее не было ни крошки, только чашка чая и тоненький ломтик хлеба. Она питалась таким образом уже несколько недель. Дети были в школе, и дом, в котором почти уже не осталось ни мебели, ни дорожек, ни линолеума на полу, выглядел пустынным и холодным, как могила. На кухонном столе стояло несколько треснутых чашек и блюдец, валялся сломанный нож, несколько алюминиевых чайных ложек, кусок хлеба, маленькая миска, несколько сковородок и коричневый фаянсовый чайник с отломанным носиком. Рядом со столом стояли два поломанных кухонных стула, у одного из них была сломана спинка, а у второго вообще отсутствовало сиденье. Стены голые, и их наготу еще более подчеркивал цветной календарь и несколько бумажных картинок, повешенных детьми. Рядом с камином стояла плетеная качалка, на которой обычно сидела свекровь. В камине не было огня, и холодная решетка выглядела страшно грязной от накопившейся золы − в последнее время у Мэри было столько забот, что не оставалось ни времени, ни желания заниматься домашним хозяйством. Пол с валяющимися на нем обрывками бумаги весь затоптан, в одном углу лежит охапка прутьев и сухих веток, которые Чарли где-то нашел и принес в дом топить камин.

Такой же беспорядок царил во всем доме. Все двери настежь, так что, стоя на кухне, Мэри могла видеть постель, на которой спала вместе с Элси, и ворох рваного тряпья на ней. В гостиной ничего, кроме всякой чепухи, принадлежавшей Чарли − его «вещей», как он их называл, − кусочки дерева, веревочки, колесо от детской коляски, волчок, железный обруч и все в таком же духе. Через другую дверь видна была полуразвалившаяся кровать, на которой спали старики, а на ней такой же ворох рванья, как и на ее постели. Матрас разорван, из него лезут клочья и валяются на полу.

Она стояла так с письмом в руках, усталая и измученная, среди всего этого разорения, и ей казалось, что весь мир разваливается на куски и рушится вокруг нее.

Глава 34

НАЧАЛО КОНЦА

В течение января и февраля Оуэн, Красс, Слайм и Сокинз продолжали время от времени работать у «Раштона и К^0», хотя теперь, даже когда дело им и находилось, они работали всего по шесть часов в день и заканчивали в четыре с часовым перерывом на обед. Они полностью покончили с отделкой дома и выкрасили фасад. Когда все это было сделано и работы больше не оказалось, все они остались без работы, кроме Сокинза, которого хозяин продолжал держать, так как платить ему приходилось немного, зато удобно, что он всегда под рукой и готов делать всякую случайную работу − чинить водосточные трубы, ремонтировать крышу, если протечет, делать простейшую малярную работу, побелку. Кроме того, он был полезен как подручный трех водопроводчиков, которых нанял теперь Раштон, поскольку январь принес с собой холодную погоду и у водопроводчиков было много дела. За исключением водопроводных, все остальные работы прекратились.

За это время фирма Раштона получила несколько заказов на похороны, и каждый раз в этих случаях Красс полировал гроб, потом помогал доставить его на дом и уложить в него покойника, он же оказывался всегда одним из носильщиков. Для обычных средних похорон он полировал гроб три часа, и за это ему платили шиллинг и три пенса. За то, чтобы доставить на дом гроб и уложить в него покойника, он брал шиллинг − обычно это делали вдвоем, кроме того, их всегда сопровождал Хантер, чтобы проследить за работой; за вынос гроба с покойником Красс получал четыре шиллинга. Таким образом, на каждых похоронах Красс зарабатывал шесть шиллингов и девять пенсов, а иногда и немного больше. Например, если хоронили состоятельного человека, заказывали двойной гроб и за укладку платили дважды − сначала домой приносили внутренний ящик, а оболочку гроба обычно доставляли через день-два − это давало лишний шиллинг. Но какими бы богатыми похороны ни были, носильщикам никогда не платили больше положенного. Иногда плотник и Красс полировали гроб на час или два больше, но уж это все. Случалось, что на бедных похоронах носильщикам платили всего по три шиллинга, правда, это бывало редко; как правило, платили им одинаково, независимо от того, богатые похороны или бедные. Слайм зарабатывал на каждых похоронах лишь пять шиллингов, а Оуэн всего шиллинг и шесть пенсов − за надпись на табличке.

Случалось, похороны бывали раза три-четыре в неделю, и тогда Красс расцветал. Дома он по-прежнему держал двух молодых квартирантов и хотя один из них был без работы, но за жилье платил, так как имел сбережения в банке.

Однажды похоронная работа привела к страшной ссоре между Крассом и Сокинзом. Покойница была состоятельная женщина, долгое время болевшая раком желудка, и после похорон фирме Раштона поручили вычистить, заново покрасить и оклеить обоями комнату, в которой она лежала во время болезни. Хотя рак и считается незаразной болезнью, рабочие получили приказ вынести из комнаты все спальные принадлежности и сжечь. Сокинзу поручили явиться с тележкой, забрать все и отвезти к городской мусоросжигательной печи. Среди вещей оказалось две перины, валик под подушку и две подушки; увидев такие хорошие вещи, Сокинз тут же решил не отвозить их в печь, а продать перекупщику.

Когда он вез их из дома покойной, он встретил Хантера, и тот сказал ему, что он срочно нужен для другой работы, пусть отвезет тележку с вещами на склад и оставит там, а в печь отвезет их попозже. Сокинз послушался, но тем временем Красс, который работал во дворе, расписывая какие-то жалюзи, увидел тележку с вещами и, зная, какая их ждет судьба, тоже подумал, что жаль было бы уничтожать такие хорошие вещи. Когда Сокинз к концу дня явился за вещами, Красс сказал ему, чтоб он не беспокоился.

− Я все это заберу, − заявил он, − слишком хороши они, чтобы выкидывать на помойку, и заразы никакой в них нет.

Сокинза вовсе не устраивал такой оборот дела. Ему поручено отвезти эти вещи в печь, сказал он, значит, он и отвезет их в печь. Сокинз уже вывозил тележку со двора, но тут подбежал Красс, схватил вещи, увязанные в узел, и потащил в малярную мастерскую. Сокинз бросился за ним, и они принялись зверски ругаться. Красс обвинял Сокинза, что тот собирается отвезти вещи вовсе не в печь, а в лавку подержанных вещей и там продать их. Сокинз схватил узел и хотел водворить его на тележку, но Красс тоже ухватился за узел, они принялись бороться за него, каждый тянул узел к себе, волоча его по всему двору и понося конкурента. В конце концов, Сокинзу, который был покрепче, удалось вырвать узел и бросить его на тележку, но тут Красс поспешно надел пальто и заявил, что сейчас же идет в контору и попросит мистера Раштона разрешить ему взять эти вещи. При этих словах Сокинз пришел в такую ярость, что сбросил узел на грязную землю прямо в лужу и принялся топтать его ногами, потом вытащил нож и стал резать и кромсать перину, так что только пух летал вокруг. За несколько минут он так искрошил все вещи, что о том, чтоб ими пользоваться, уже и речи не могло быть, а Красс, бледный, весь дрожа, стоял рядом и смотрел, как лютует Сокинз, не решаясь его остановить.

− А теперь, если хочешь, иди в контору и проси Раштона, чтобы он отдал их тебе! − крикнул Сокинз. − Можешь получить их, если они тебе нужны!

Красс ничего не ответил, постоял некоторое время в нерешительности и вернулся к своей работе, а Сокинз сложил на тележку тряпье и отвез его в печь. Продать эти вещи он уже не мог, но, уж во всяком случае, он не позволил этой грязной свинье Крассу завладеть ими.

Вернувшись в малярную мастерскую, Красс обнаружил там одну из подушек, вывалившуюся из узла во время схватки. В тот же вечер он унес ее домой. Прекрасная оказалась подушка, мягче и удобней, чем та, на которой он привык спать.

Спустя несколько дней Красс работал в комнате умершей, и ему дали − также чтобы уничтожить − несколько принадлежавших ей вещей, в том числе серый вязаный шерстяной платок. Красс унес его с собой − как раз подходящая штука, чтобы, отправляясь на работу холодным утром, закутывать шею.

Помимо похорон, им попадалась иногда и другая мелкая случайная работа − покрасить и оклеить обоями одну-две комнаты, побелить потолок; однажды они получили заказ покрыть двумя слоями краски двери и окна в двух маленьких коттеджах. Эту работу они делали все вчетвером и закончили за два дня. Вот так и шли у них дела.

Случалось, Красс зарабатывал фунт или восемнадцать шиллингов в неделю, иногда немножко больше, чаще меньше, а бывало, что не зарабатывал ничего.

Из-за этой работы все они завидовали друг другу и злились.

Слайм и Красс злились на Сокинза, если они сидели сложа руки, а тот получал заказ на малярную работу или побелку; их чувства разделяли и все остальные, кто был в то время без работы. Харлоу ругался последними словами, и все с ним соглашались, что это черт знает что, когда паршивый чернорабочий выполняет квалифицированную работу за пять пенсов в час, а настоящие мастера сидят без дела. Они злились на Слайма и Красса, потому что этим двоим всегда оказывалось предпочтение, как только появлялась какая-нибудь маленькая работенка; ходили слухи, что, для того чтобы сохранить за собой преимущество, они работают за шесть пенсов в час. Дружба между Крассом и Слаймом тоже давно прекратилась. Красс приходил в ярость, когда Слайм хоть на несколько часов получал работу, если сам он в это время загорал; если же работал Красс, а Слайм сидел без дела, тогда благочестивый Слайм присоединялся к остальным и ругательски ругал Красса, обзывая его «пресмыкающимся». Не был исключением и Оуэн − большинство рабочих говорило, что если уж он такой особенный человек, то он не должен требовать более высокой платы, какую бы работу ни выполнял он, иными словами, он не должен иметь преимуществ. Но что бы они там ни говорили за спиной друг о друге, встречаясь, они всегда разговаривали вполне дружелюбно.

Раза два Оуэн получал случайную работу − выкрасить дверь под дерево или написать табличку − от своих же товарищей, которым удавалось добыть эту работу не через фирму, а самим, но даже если сложить все − похоронные таблички, и прочие дела у Раштона, и эти случайные заработки, − за последние полтора месяца его заработок не достигал и десяти шиллингов в неделю. Они теперь частенько оказывались без угля, а случалось и так, что в доме не было ни единого пенни, чтобы опустить в газовый счетчик, и тогда, поскольку у Оуэна не оставалось уже ничего, что можно было бы заложить, он добывал несколько пенсов, продавая свои книги букинистам. И все-таки, как бы худо ни было их положение, Оуэн знал, что им живется лучше, чем большинству его товарищей, потому что, стоило ему выйти из дома, он обязательно встречал людей, с которыми работал когда-то прежде, и все они рассказывали ему, что не могут найти работу вот уже десять, двенадцать, пятнадцать недель, а некоторые и за двадцать недель не заработали ни шиллинга.

Он обычно поражался, как же они умудряются существовать. Большинство из них носило одежду с чужого плеча, чужие ношеные шляпы, чужие башмаки, которые дарили их женам дамы − благотворительницы, посещающие бедняков, или давали в тех домах, куда жены их ходили на поденную работу. Что касается еды, то большинство жило в кредит, если им его еще оказывали, и подкармливались объедками, которые их жены приносили из домов, куда ходили на поденную работу. У некоторых были взрослые сыновья и дочери, которые жили вместе с родителями и поддерживали своими заработками дом, кое у кого жены сдавали комнаты жильцам, это тоже помогало как-то перебиваться.

За неделю, предшествующую той, когда старик Линден отправился в работный дом, Оуэн не заработал ни пенса, а тут еще бакалейщик, у которого они обычно покупали провизию, неожиданно отказался отпускать им в кредит. Оуэн отправился с ним побеседовать, и бакалейщик сказал, что весьма сожалеет, но не сможет больше отпускать провизию в долг, он, так и быть, не станет требовать с них долг за несколько недель, но нельзя, чтоб долг этот продолжал расти, его бухгалтерские книги и так уже полны долгами, которых никто не отдает. В заключение он выразил надежду, что Оуэн не будет поступать, как многие другие, − иными словами, − не станет покупать в другом месте за наличные деньги. Когда людям туго, они приходят к нему и берут у него провизию в кредит, а потом, как только появятся деньги, шастают через, улицу в магазин Монопольной компании − там все чуть-чуть дешевле, но ведь делать так − непорядочно. Оуэн признал, что это непорядочно, но напомнил бакалейщику, что они-то всегда покупают всю провизию в его лавке. Тем не менее бакалейщик остался непоколебим, он все повторял, что у него и так полно безнадежных должников, а на него жмут его собственные кредиторы. Пока они так разговаривали, глаза лавочника то и дело обращались к большому магазину на другой стороне улицы − большие, сверкающие буквы вывески, казалось, так и притягивали его взгляд. Однажды он даже прервал себя на полуслове и показал Оуэну маленькую девочку, выходившую из магазина со свертком в руках.

− Ее отец должен мне шиллингов тридцать, − сказал он, − а наличные они тратят там.

Фасад бакалейной лавки настоятельно требовал ремонта, и фамилия на вывеске «А. Крошки» так выцвела, что ее невозможно было прочесть. Оуэн хотел было предложить хозяину сделать эту работу в счет долга, но хозяин так бушевал, что Оуэн решил воздержаться.

Они еще не исчерпали кредит у булочника, но хлеба брали мало − когда человек в течение месяца ничего, кроме хлеба, не ест − ему вообще не хочется есть. Когда Оуэн вернулся домой после беседы с бакалейщиком, у них на столе лежала буханка прекрасного свежего хлеба, но, несмотря на голод, они не могли его есть, им казалось, хлеб застревает в глотке и проглотить его никак невозможно − даже с помощью чая. Чай они выпили − это было единственное, что поддержало их силы.

За следующую неделю Оуэн заработал восемь шиллингов − он несколько часов помогал Крассу отмывать и белить потолок и красить стены. Кроме того, ему досталась одна похоронная табличка. Он работал над ней дома и услышал, как Фрэнки, который в это время был на кухне, спросил мать:

− Мама, ты не знаешь, долго мы еще будем кушать только сухой хлеб с чаем?

Когда Оуэн услышал этот вопрос, у него мучительно заныло сердце, но вопрос так и остался без ответа − в тот же миг они услыхали, как кто-то взбегает по лестнице, дверь распахнулась, и в комнату влетел запыхавшийся, без шапки, весь в слезах Чарли Линден. На нем была старая и рваная одежда, заплатанная на локтях и коленках, но заплаты отрывались от изношенной материи. На ногах у мальчугана были черные чулки, сплошь в дырах, сквозь которые просвечивало тело. Подметки его башмаков совершенно износились, и пятками он касался пола. На одном подметка и совсем оторвалась, в дырку высовывались грязные, покрасневшие от холода пальцы. Что-то острое − то ли гвоздь, то ли осколок стекла, а может, острый камешек − прорезало ему ступню, и кровь из раненой пятки капала на пол.

Когда Чарли наконец заговорил, они все равно почти ничего не поняли из его сбивчивой речи, тем более что он все время плакал. Одно было ясно − дома у них случилось что-то серьезное. Чарли показалось, что его мать либо умерла, либо вот-вот умрет − она не говорит, не двигается и не открывает глаз.

− Пожалуйста, ну, пожалуйста, пойдемте к нам домой, посмотрите, что с ней такое.

* * *

Пока Нора собиралась к Линденам, Оуэн усадил мальчика на стул, снял с той ноги, что кровоточила, башмак, промыл ранку теплой водой и перевязал куском чистой тряпки. Они уговаривали его остаться у них с Оуэном и Фрэнки, пока Нора сходит к его матери, но мальчик не хотел и слышать об этом. Наоборот, в конце концов вышло так, что и Фрэнки пошел вместе с ними. Оуэну пришлось остаться из-за таблички, которую он начал надписывать.

Читатель помнит, что мы оставили Мэри Линден одну в доме после того, как она вернулась, проводив в работный дом стариков. Через полчаса из школы пришли дети и увидели, что мать сидит в кресле, уронив голову на руки, лежавшие на столе. Мэри была без сознания. Дети попробовали разбудить ее, но не смогли, страшно перепугались и принялись плакать, и вот тут-то Чарли вспомнил о матери Фрэнки, сказал сестре, чтобы она не отлучалась, пока он не вернется, и бросился к Оуэнам, оставив настежь открытую дверь.

Когда Нора с мальчиками добралась до дома Линденов, она обнаружила там двух соседок, которые услышали плач Элси и прибежали посмотреть, что случилось. Мэри уже пришла в сознание и лежала на кровати. Нора посидела с ней еще немного после того, как ушли соседки. Она разожгла огонь и напоила детей чаем в доме еще было немного угля и еды, оставшихся от того, что было куплено на три шиллинга, полученных в Опекунском совете, и немного прибрала в квартире.

Мэри ей призналась, что понятия не имеет, как быть дальше. Хорошо бы где-нибудь найти комнату за два − три шиллинга в неделю, она могла бы платить за нее из пособия от Опекунского совета, а себе бы подыскала хоть какую-то работу, чтобы прокормить себя и детей.

Эту печальную историю Нора рассказала мужу, когда возвратилась домой. Оуэн кончил уже надписывать похоронную табличку и, так как она почти высохла, надел пальто и понес ее к плотнику.

На обратном пути он встретил Истона, слонявшегося в тщетной надежде встретить Хантера и узнать у него, нет ли каких шансов на работу. Они пошли вместе. Истон поведал Оуэну, что с тех пор, как его уволили, он не заработал, считай, ничего, а заработанное, как обычно, ушло на плату за дом. Слайм уже от них съехал. Рут с ним не ладила, она вообще была в каком-то странном настроении, но, с тех пор как Слайм уехал, она нашла небольшую работу в меблированных комнатах на Большой аллее. Тем не менее, дела идут все хуже. Они не выплатили очередной взнос за мебель, и в результате у них забрали все вещи и увезли. Даже линолеум сорвали с пола. Истон сказал: жаль, что не додумался прибить этот паршивый линолеум к полу так, чтобы его не смогли оторвать, не испортив. Он был у Дидлума, и тот сказал, что не хочет обижать его, и пообещал хранить все эти вещи в течение трех месяцев, так что, если Истон за это время выплатит задолженность, он получит мебель обратно. Впрочем, Истон считал, что у него на это весьма мало надежд.

Оуэн слушал его с негодованием. Вот он один из тех многих, кто недоволен положением вещей, но не дает себе труда разобраться и попытаться что-то изменить. И, уж конечно, при первом же случае он будет голосовать за сохранение системы, являющейся причиной его нищеты.

− Ты слышал, старик Джек Линден с женой отправились сегодня в работный дом? − сказал Оуэн.

− Нет, не слышал, − безразлично ответил Истон. − Ну что ж, я этого и ожидал.

Тут Оуэн сказал, что было бы неплохо, если бы Истон сдал парадную комнату их дома, которая сейчас пустует, миссис Линден; она наверняка сможет платить ему за комнату, а эти деньги помогут Истону платить за дом. Истон согласился и сказал, что потолкует с Рут, после чего они расстались.

На следующее утро Нора зашла к Мэри и застала у нее Рут Истон. Разговор шел о комнате, и, так как Истоны жили всего в пяти минутах ходьбы, они отправились туда все трое, чтобы Мэри посмотрела комнату. Вид дома снаружи не изменился; кружевные белые шторы по-прежнему прикрывали окна в парадную комнату, а в простенке стоял маленький круглый столик, покрытый красной скатертью, на котором виднелись обернутые цветной бумагой горшки с геранью. Цветы и плотно сдвинутые шторы не позволяли прохожим увидеть, что в комнате нет мебели. Столик же этот представлял собой пустой деревянный ящик, который дал им бакалейщик. На ящике лежала медная крышка, прикрытая куском старой красной скатерти. Все эти ухищрения производились для того, чтобы соседи не подумали, что дела их плохи, хотя сами Истоны знали, что почти все их соседи находятся в примерно тех же обстоятельствах.

Комнатка была сравнительно небольшая, ведь в ней должна была жить не только миссис Линден, но и двое ее детишек. Однако Мэри понимала, что ей едва ли удастся найти другую такую же комнату за эту цену, и поэтому она согласилась снять ее со следующего понедельника за два шиллинга в неделю.

Дома стояли друг от друга очень близко, и Мэри с детьми за несколько дней перетащили в свою новую комнату большинство мелких вещей, а в понедельник вечером, когда стемнело, Оуэн и Истон перевезли оставшиеся вещи на тележке, которую для этого попросили у Хантера.

В последние недели февраля похолодало еще больше. Двадцатого февраля повалил густой снег, потом ударили сильные морозы, продлившиеся несколько дней.

Однажды около десяти часов вечера полисмен увидел человека, лежавшего без сознания посреди пустынной улицы. Сперва он решил, что это пьяный, и оттащил его к тротуару, чтобы не мешал проезжавшим мимо повозкам, а сам отправился за носилками. Свалившегося на улице человека отнесли в полицейский участок и уложили в камере, где уже сидел мужчина, задержанный при попытке украсть из сарая турнепс. Явился полицейский врач. Он констатировал, что человек, которого считали пьяным, в действительности умирает от истощения и бронхита, врач добавил при этом, что нет никаких оснований предполагать, будто больной был привержен пьянству. Когда спустя несколько дней регистрировалась эта смерть, следователь заметил, что за последние полтора месяца это в их городе третий случай смерти от истощения.

Выяснилось, что покойный был штукатур, что он пришел пешком из Лондона в надежде найти какую-нибудь работу. Когда полисмен его обнаружил, у него не было ни единой монетки, только несколько залоговых квитанций в карманах да письмо от жены, которое нашли уже после того, как он умер, так как он носил его во внутреннем кармане жилета. За несколько дней до регистрации этой смерти перед магистратом предстал человек, обвиненный в краже турнепса. Бедняга сказал, что сделал это, потому что был голоден, но олдермены Светер и Гриндер объяснили ему, что голод не является извинением бесчестного поступка, и приговорили к штрафу в семь шиллингов, а также уплате судебных издержек или к семи дням тюрьмы с использованием на тяжелых работах. Так как у обвиняемого не было ни друзей, ни денег, он отправился в тюрьму, где в конце концов ему оказалось лучше, чем большинству оставшихся на свободе, у которых не хватило мужества что-нибудь украсть и облегчить свои страдания.

С течением времени длительное недоедание стало сказываться на Оуэне и его семье. Он надрывно кашлял, глаза его глубоко запали и приобрели характерный блеск, а лицо бывало то мертвенно бледным, то вспыхивало ярким румянцем.

Да и по виду Фрэнки стало заметно, что ему частенько приходится уходить в школу без молока и овсяной каши, − он стал бледен, худ, и, когда мать расчесывала его длинные волосы, они выпадали целыми прядями. Это очень огорчало мальчика, − с тех пор как он услышал в школе библейскую легенду о Самсоне, Фрэнки перестал просить, чтобы ему остригали волосы, он боялся, что из-за этого лишится силы. Обычно он устраивал себе испытание, которое сам же изобрел, и всегда бывал очень доволен, обнаружив, что, несмотря на отсутствие овсяной каши, все еще может поднимать утюг положенное количество раз. Но через некоторое время оказалось, что ему становится все труднее выполнять это упражнение, и он прекратил испытания, решив, что подождет, пока у отца появится больше работы и он опять будет получать свою овсянку и молоко. Мальчику жаль было прекращать свои упражнения, но он ни слова не сказал родителям, чтобы их не огорчать.

Норе иногда удавалось получить кое-какую швейную работу. Однажды пришла женщина с маленьким сыном и принесла с собой целый узел всяких вещей, принадлежавших ей и ее мужу − старое пальто, несколько пиджаков, − все эти вещи или давно уже вышли из моды, или были слишком изношены, однако их все же можно было перелицевать и перешить для мальчика.

Нора взялась за эту работу и в течение недели занималась ею по нескольку часов в день. Она заработала всего четыре шиллинга, тем не менее женщина решила, что это слишком дорого, и больше ничего не приносила.

В другой раз миссис Истон устроила ей временную работу в меблированных комнатах, где работала сама. Там заболела служанка, и на несколько дней потребовалась помощь. Платили за это два шиллинга в день и, кроме того, давали обед. Оуэну не хотелось, чтобы Нора туда ходила, − боялся, что ей будет трудно, но в конце концов согласился. В обязанности Норы входило прибирать спальни, весь день ей приходилось бегать вверх и вниз по лестнице с тяжелыми мусорными корзинами и ведрами воды, и к вечеру второго дня ее скрутила такая страшная боль, что она едва доплелась до дома и несколько дней пролежала в постели − началось обострение ее старой болезни, причинявшей бедной женщине немыслимые страдания каждый раз, когда она пыталась встать.

Оуэн совершенно растерялся, он был в отчаянии от своего бессилия; в те дни, когда он не был занят у Раштона, он отправлялся бродить по городу в поисках работы, но обычно безуспешно. Он сделал несколько образцов рекламных карточек и этикеток для витрин в надежде получить кое-какие заказы на работу такого рода в городских магазинах, но потерпел неудачу. У хозяев магазинов обычно были свои постоянные шрифтовики, им и отдавали всю работу. Он получил несколько пустяковых заказов, но платили за них так мало, что вряд ли стоило браться за это дело. Каждый раз, заходя в лавку попросить работу, он чувствовал себя преступником, ясно понимая, что, по существу, говорит хозяевам: «Отнимите работу у кого-нибудь другого и отдайте ее мне». Это так мучило его, что он разговаривал смущенно, а если вспомнить, что одет он был весьма неважно, то понятно, что все это производило малоблагоприятное впечатление на тех, к кому он обращался, и говорили с ним обычно столь же вежливо, как с попрошайкой. После целого дня бесплодных скитаний он возвращался домой, пошатываясь от голода и усталости.

Однажды, когда дул холодный резкий восточный ветер, Оуэн отправился в свою обычную экспедицию и сильно простудился: он почти не мог говорить − стоило сказать слово, как начинался жесточайший приступ кашля. Как раз в тот день одна мануфактурная фирма, для которой он делал рекламные карточки, прислала ему срочный заказ. Сдать его надо было на следующее утро, поэтому он засиделся до полуночи с этой работой. И все время, пока он работал, у него было какое-то странное ощущение в груди, не то чтобы боль − он не смог бы выразить словами, что он чувствует, но ощущение оставалось. Он не придал этому большого значения, полагая, что просто сильно простудился, но не мог избавиться от мыслей о том, что же это все-таки такое.

В этот вечер Фрэнки уложили в постель как обычно, но спал он очень неспокойно. Оуэн слышал, как ворочается и всхлипывает во сне мальчик.

Оуэн несколько раз отрывался от работы, чтобы зайти в комнату сына и поправить постель − мальчик все время метался и постель его то и дело оказывалась в беспорядке. Потом Фрэнки успокоился, и часов около одиннадцати Оуэн, зайдя еще разок и взглянув на сына, увидел, что тот спит уже совсем тихо, лежа на боку и откинув голову на подушку, причем дышит так беззвучно, что его дыхание почти неразличимо. Его сбившиеся на лбу белокурые волосы были влажными от пота, и мальчик выглядел таким бледным и неподвижным, что можно было подумать, будто это тот сон, от которого уже не пробуждаются.

Через час, закончив рекламную карточку, Оуэн зашел в комнатушку при кухне помыть перед сном руки, и в тот момент, когда он вытирал их полотенцем, странное ощущение, которое он испытывал в течение всего вечера, стало явственнее, а через несколько секунд он с ужасом обнаружил, что его рот внезапно наполнился кровью.

Спустя мгновение, показавшееся ему вечностью, ему удалось вздохнуть и побороть этот душивший его поток. Лишь теперь, когда он смог остановить кровотечение, он упал на стул, весь дрожа, прижимая ко рту полотенце; он задыхался, холодный пот крупными каплями стекал с его лба.

Сквозь мертвое молчание ночи время от времени доносился бой часов далекой церкви, но Оуэн продолжал сидеть неподвижно, не замечая времени, охваченный ужасом.

Так вот оно, начало конца! Пройдет немного времени, и эти двое единственных близких ему людей будут брошены им на милость жестокого мира. Через несколько лет мальчик подобно Берту Уайту попадет в лапы какого-нибудь распевающего псалмы дьявола вроде Хантера или Раштона, и тот превратит его во вьючное животное. Оуэн представил себе сына − задерганный, запуганный парень работает как заведенный, таскает тяжести, волочит тележку, носится взад и вперед, стараясь угодить тиранам, думающим только об одном − как бы выколотить из него себе прибыль. Если он выживет, то вырастет с искривленным от непосильной работы телом, с умом ограниченным, испорченным и ожесточенным от невежества и нищеты. Когда перед его мысленным взором предстало будущее сына, Оуэн решил, что этого не будет никогда! Он не оставит их одинокими и беззащитными среди «христианских» волков, которые только и дожидаются, чтобы разорвать их, когда он умрет. Если он не смог сделать жену и сына счастливыми, он сумеет хотя бы избавить их от дальнейших страданий. Если он не сможет с ними остаться, они должны уйти вместе с ним. По отношению к ним это добрее и милосерднее.

Глава 35

ПЕРЕД ЛИЦОМ «ПРОБЛЕМЫ»

Почти все фирмы в городе находились в таком же положении, как «Раштон и К°»; ни у одной из них не было заказов, о которых стоило бы говорить, и рабочие перестали ходить по конторам и искать работу. Они поняли, что это бесполезно. Большинство бесцельно слонялось по улицам, собираясь группами и болтая, обычно неподалеку от Невольничьего рынка возле Фонтана на Большой аллее. Они скапливались здесь в таком количестве, что кое-кто из жителей района написал в газету, жалуясь на нарушение общественного порядка и указывая, что подобные штуки рассчитаны на то, чтобы выжить из города «лучших людей». После этого у Фонтана установили дополнительный пост из двух-трех полицейских, которые получили инструкцию разгонять собирающихся здесь безработных. Они не могли запретить им приходить сюда, но не разрешали стоять подолгу.

Каждый день в городе устраивались шествия безработных, и деньги, которые им удавалось выпросить у публики, распределялись поровну между участниками шествия. Иногда эта сумма составляла шиллинг и шесть пенсов на каждого, иногда больше, иногда меньше. Страшное зрелище являла собой эта процессия, которая тянулась по мрачным улицам под дождем или снегом, по слякоти, которая просачивалась в рваные башмаки, а резкий и холодный восточный ветер пронизывал их жалкую одежонку и леденил истощенное голодом тело.

Большинство квалифицированных рабочих пока воздерживалось от участия в таких шествиях, но их изможденные лица невольно свидетельствовали об их страданиях. Хотя нужда безраздельно царила в их разоренных домах, где часто не было ни еды, ни огня, ни света, они все еще были слишком «горды» для того, чтобы демонстрировать свою нищету друг перед другом и перед всем миром. Они предпочитали тайком продавать или закладывать одежду и мебель и жили впроголодь на эти деньги и в кредит, но не хотели быть попрошайками. Многие из них даже разделяли чувства тех, кто писал в газеты, и со странным отсутствием классовой солидарности обвиняли участников этих процессий. Они говорили, что именно из-за этого «лучшие люди» покидают город, это вредно городу, это увеличивает нищету и безработицу. Впрочем, кое-кто из них принимал помощь, правда, в другом виде − представители благотворительных обществ распределяли в своих районах талончики на уголь и провизию. Нельзя сказать, что эта благотворительность чем-нибудь отличалась от подаяния − визиты эти всегда сопровождались множеством разговоров и советов, было много цитат из Священного писания и очень мало съестного. И даже эти блага доставались обычно тем, кто меньше других их заслуживал, ибо благотворительность изливалась главным образом на тех, кто лицемерно притворялся религиозным, − чем больше лицемерия, тем больше угля и еды. Эти «благотворители» приходили в разоренные дома бедняков и говорили, в сущности, следующее: «Забудьте о всяком самоуважении, раболепствуйте и унижайтесь, ходите почаще в церковь, кланяйтесь и пресмыкайтесь перед нами, а взамен мы дадим вам талончик, с которым вы от правитесь в лавку и получите на шиллинг провизии. А если вы будете очень уж раболепны и покорны, мы можем дать вам такой же талончик и на следующей неделе».

Денег они никогда не давали. Система талончиков служила трем целям. Она не позволяла бесчестить дело благотворительности и тратить деньги на выпивку. Она способствовала прославлению дающих, и, наконец, она давала возможность лавочнику, который обычно был членом церковной общины, освободиться от залежавшихся или попорченных товаров.

Когда дамы-благотворительницы приходили в дом к рабочему и видели, что в доме этом чисто, стоит приличная мебель, дети умыты и опрятны, они тут же делали вывод, что здесь не нужно оказывать помощь. Возможно, этим детям было нечего есть, возможно, что они ходили бы в отрепьях, если бы их мать не трудилась как каторжная, стирая и штопая им одежду. Тем не менее дамы-благотворительницы не оказывали в этом доме помощи, они помогали только там, где царили абсолютная нищета и разорение, и то лишь в том случае, когда перед ними пресмыкались и холуйствовали.

Помимо этих дам-благотворительниц, местные богачи и власти пытались или, скорее, делали вид, что пытаются вести борьбу с проблемой нищеты и другими способами. Так страницы местных газет изобиловали письмами всевозможных чудаков, предлагавших различные средства спасения. Один из этих типов, чье состояние заключалось в акциях пивоваренных заводов, объяснял растущую нищету пьянством и расточительностью низших слоев общества. Другой объявлял, что это гнев господень, вызванный ростом обрядности и того, что он именовал «чувственностью в религии». Он предлагал установить день всеобщего покаяния и молитвы. Многие состоятельные люди пришли к выводу, что это замечательное предложение, и принялись претворять его в жизнь. Они молились в то время, как безработные и их маленькие дети постились.

Если бы люди не были так подавлены разразившейся в стране трагедией нищеты и всевозможных бедствий, они, вероятно, посмеялись бы над смехотворными и нелепыми мерами, принимаемыми для борьбы с этими бедствиями. Несколько церквей устраивали так называемые дешевые распродажи. Они рассылали объявления вроде следующего:

ДЕШЕВАЯ РАСПРОДАЖА в пользу безработных

Если у вас имеются какие-либо вещи, которые вам больше не нужны, мы будем благодарны вам за них, и, если вы любезно заполните предлагаемую форму и пришлете ее нам, мы приедем к вам и заберем эти вещи.

В день распродажи зал в здании приходского совета превращался в нечто вроде лавки старьевщика, полной всякой дряни, среди которой, улыбаясь, расхаживали священник и дамы-благотворительницы. Вещи продавались за гроши, и местные старьевщики собирали здесь богатый урожай. Вырученные деньги распределялись в порядке благотворительности, и кончалось обычно тем, что гора рожала мышь.

Существовала также религиозная организация «Череп и кости Магсборо», целью которой было сохранение и поддержание традиций большого религиозного праздника в память Порохового заговора Гая Фокса в 1605 году. Эта ассоциация помогала безработным, организуя Большой карнавал и Факельное шествие. Во время этих празднеств некоторые выступали в маскарадных костюмах кавалеров времен Карла I, кое-кто изображал из себя бродяг или грабителей с большой дороги, а большинство участников процессии составляли парни, переодетые в женское платье или напялившие на себя мешки с дырками для головы и рук и измазавшие себе лица золой. Некоторые несли сковородки с красным и синим пламенем. Процессию или, вернее сказать, толпу возглавлял оркестр, а впереди оркестра шагали рядом двое − один, очень высокий, в красном трико, с рожками на голове и с большой сигарой во рту, изображал сатану, а второй был облачен в не менее живописный костюм епископа англиканской церкви.

Толпа эта проходила по городу с ревом и танцами, с факелами, горевшими красным и синим пламенем, кое-кто при этом пел шуточные или непристойные песенки, а сборщики бегали вокруг с кружками для пожертвований. Люди, к которым они обращались за помощью, жили по большей части в такой же нищете, как те безработные, в помощь которым собирали деньги. Собранные таким образом деньги вручались затем секретарю Благотворительного общества мистеру Соуни Гриндеру.

Существовала суповая кухня, которую правильнее было бы назвать плохой харчевней из захолустного района. Управлял этой кухней родственник секретаря Благотворительного общества. Все необходимые для супа ингредиенты он выпрашивал у разных торговцев − кости и обрезки мяса у мясника, горох у бакалейщиков, овощи у зеленщиков, черствый хлеб у булочника. Старые дамы-благотворительницы, у которых денег было больше, чем здравого смысла, руководимые лучшими намерениями, посылали ему денежные пожертвования, которые он клал в карман, суп же продавал по пенни за миску или пенни за кварту тем, кто являлся с посудой.

У хозяина этой кухни было множество чековых книжечек, и в каждой из них тринадцать талончиков стоимостью в пенни. Благотворительное общество покупало у него эти книжечки и перепродавало их благотворителям, а иногда отдавало бесплатно, если считало нужным. Связь с Благотворительным обществом придавала суповой кухне в глазах публики почти официальный характер, что позволяло ее владельцу выпрашивать у горожан денежные пожертвования и продукты.

Благодеяниями суповой кухни, так же как и участием в процессиях безработных, пользовались в основном неквалифицированные рабочие и отщепенцы, а безработные мастера, даже если нуждались не меньше остальных, избегали этого места как зачумленного. Они боялись даже пройти по улице, где находилась эта кухня, − вдруг кто заподозрит, что они как раз оттуда и идут. Все же кое-кто из них позволял своим детям тайком, по вечерам, пробираться туда и покупать эту подпорченную благотворительностью пищу.

Еще один блестящий план, весьма практический и даже с государственным подходом, ничуть не похожий на безумные проекты социалистов, с недавних пор осуществлял преподобный мистер Бошер, популярный проповедник, викарий модной церкви Гроба повапленного. Он собрал пожертвования у некоторых слабоумных старух, прихожанок его церкви. На эти деньги он купил лесоматериалы и открыл, как он называл его, Работный двор, нанимал людей, которые кололи и пилили дрова. Поскольку он был церковнослужителем и говорил, что делает все это в благотворительных целях, преподобный Бошер естественно получал лес по очень дешевым ценам, фактически за половину той цены, что платили другие.

Работа была сдельная. Каждое бревно, размером в железнодорожную шпалу, распиливали на двенадцать поленьев, а каждое полено раскалывали на четыре. За пилку и колку такого бревна рабочий получал девять пенсов. Из одного бревна выходило две вязанки дров, их продавали по шиллингу связка − дешевка по сравнению с обычной ценой. Человек, разносивший дрова, получал полтора пенни за две вязанки.

Поскольку желающих получить эту работу было очень много, каждому разрешалось разделать не более трех бревен в день − это приносило два шиллинга и три пенса, а трудиться разрешалось не больше двух дней в неделю.

Викарий отпечатал объявления − их выставляли в витринах магазинов, − а в объявлениях этих публику информировали о его деятельности и сообщали, что заказы можно отправлять в адрес церкви почтой, все заказы будут немедленно выполняться, а дрова доставят по любому адресу − фирма «Раштон и К°» любезно предоставила ручные тележки в распоряжение рабочих, занятых на Работном дворе.

В результате появления этих объявлений и хвалебных статей в «Лжеце», «Мракобесе» и «Хлороформе» − газеты с радостью печатали эту рекламу и даже бесплатно, поскольку дело касалось благотворительности − множество людей перестали заказывать дрова у своих прежних поставщиков и обращались в Работный двор; при этом они получали двойное удовлетворение − дрова по более дешевой цене и сознание, что они к тому же занимаются благотворительностью.

Как средство против безработицы, этот план ничем не отличался от метода портного из сказки, который, думая удлинить свое пальто, отрезал кусок от одной полы и пришил его к другой, но была в этом плане одна приятная для викария подробность − идея оказалась выгодной. Викарий сообразил, что незачем тратить на лес все деньги, которые он вытянул из полусумасшедших старых дам, и на остаток купил себе пса ньюфаундленда, антикварные шахматы из слоновой кости и дюжину бутылок виски.

Достопочтенный джентльмен придумал еще один способ помочь беднякам. Он написал письмо в «Дейли хлороформ» с призывом жертвовать бедным детям старые башмаки. Редакторы всех местных газет упомянули об этой блестящей идее в передовых статьях, а некоторые видные граждане города опубликовали письма, в которых превозносили мудрость преподобного Бошера. Большинство башмаков, присланных в ответ на этот призыв, были совершенно изношены. У бедняков, получивших такие башмаки, не было денег, чтобы отнести их в починку, и в результате обувь просто разваливалась через несколько дней.

В общем, план этот почти ничего не дал. И без того существовали люди, которые ненужные, поношенные башмаки кому-нибудь отдавали. Просто теперь некоторые из них, кто раньше выбрасывал поношенную обувь или продавал старьевщикам, могли отослать ее мистеру Бошеру. И все-таки все твердили, что идея эта замечательная, прославляли ее автора, как благодетеля общества, а суматошные бездельники, устроившие себе развлечение из так называемой «благотворительной деятельности», вертелись вокруг нее в идиотском восторге.

Глава 36

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО

Одним из наиболее значительных учреждений, занимавшихся помощью беднякам, было Благотворительное общество, куда поступали деньги из многих источников. Сборы от карнавальных шествий, взносы различных церквей, еженедельные взносы служащих нескольких местных фирм, сборы от концертов, базаров и представлений, добровольные взносы по подписке среди членов общества и благотворителей. Поношенное платье и обувь, билетики на лечение в больницах, домах для выздоравливающих и на пользование аптеками от подписчиков или от людей типа Раштона и К°, у которых в мастерских и в конторах висели кружки для пожертвований, − все это Благотворительное общество получало в изобилии.

В прошлом году общество собрало триста фунтов стерлингов наличными. Эти деньги предназначались для помощи беднякам.

Самой большой статьей в расходах общества было жалованье генерального секретаря мистера Соуни Гриндера − сто фунтов в год, − обстоятельство, заслуживающее особого внимания.

После смерти прежнего секретаря появилось столько кандидатов на эту должность, что выборы вызвали большие волнения. Возбуждение особенно усилилось от того, что его старались сдержать. Состоялось специальное собрание общества. Председательствовал мэр Светер, среди присутствующих были члены муниципального совета Раштон, Дидлум и Гриндер, миссис Стареем, достопочтенный мистер Бошер, полусумасшедшие богатые старухи, помогавшие открыть Работный двор, и другие леди. Частью − дамы-посетительницы, уже упоминавшиеся нами, а большинство − жены богачей и ушедших на покой торговцев; те богато одетые, невежественные, наглые и деспотичные старые карги, которые, наевшись досыта, приходят из своих роскошных домов в лачуги бедных «сестер» и разговаривают с ними о религии, читают нотации об умеренности и бережливости и иногда дают талончики на суп или записки с распоряжением выдать предъявительнице сего провизии или угля на шиллинг. Некоторые из этих разъевшихся особ − жены торговцев, например, − входили в Благотворительное общество ради того, чтобы познакомиться с людьми более высокого положения, − среди членов общества был один полковник; и даже сэр Грабелл д’Округленд, член парламента от Магсборо, иногда посещал заседания. Другие участвовали в благотворительных обходах ради развлечения, от нечего делать. Все они были чудовищно невежественны и глупы и не испытывали ни малейшей потребности в более интеллектуальных забавах. Они брались за благотворительность ради того, чтобы иметь удовольствие, почти не тратя денег, изображать высокопоставленных леди. Были среди этих дам-благотворительниц и женщины среднего возраста, незамужние, с небольшими доходами − среди них встречались и добросердечные, отзывчивые натуры. Они искренне хотели помочь и не знали иного, лучшего способа, чем благотворительность. Эти не принимали активного участия в заседаниях, они вносили деньги и помогали распределять среди нуждающихся поношенную одежду и обувь, время от времени просили у секретаря талончик на провизию, уголь или хлеб для какой-нибудь обнищавшей семьи, но бедные, изнуренные непосильным трудом женщины, которых они посещали, радовались им, ценя их доброе отношение, а не из-за подарков... К сожалению, среди благотворительниц таких было немного. Они напоминали редкие благоухающие цветы, случайно выросшие среди зарослей сорняков. Они сияли добротой и скромностью в отвратительной атмосфере лицемерия, заносчивости и ханжества.

Когда председатель открыл собрание, мистер Раштон предложил выразить соболезнование родственникам покойного секретаря, которого он восхвалял в самых высоких выражениях.

− Бедный Магсборо потерял доброго и отзывчивого друга, человека, посвятившего жизнь помощи своим ближним, − и все в таком же роде.

В действительности, большую часть своего времени покойный помогал сам себе, но об этом Раштон не сказал ни слова.

Мистер Дидлум поддержал предложение выразить соболезнование, и оно было единодушно принято. Затем председатель объявил, что следующий вопрос − выборы преемника умершего безупречного деятеля, и в ту же секунду, ни много, ни мало, девять человек поднялось, чтобы предложить достойного кандидата − у каждого из них был друг или родственник, желавший пожертвовать собою ради блага бедняков.

Девять благотворителей стояли, глядя друг на друга и на председателя со слащавыми улыбками на ханжеских физиономиях. Драматический момент. Все молчали. Нужно было соблюдать осторожность. Ссора не привела бы к добру. Секретаря Благотворительного общества публика со стороны обычно воспринимала, как чистого филантропа, и эту иллюзию необходимо было поддержать.

В течение одной или двух минут царило неловкое молчание. Затем все они один за другим с неохотой сели на свои места за исключением мистера Амоса Гриндера, который заявил, что он предлагает выбрать его племянника мистера Соуни Гриндера, молодого человека, который отличается прекрасным нравом и желает положить себя на алтарь благотворительной деятельности в пользу бедняков... что-то в этом роде.

Мистер Дидлум поддержал эту кандидатуру, а других предложений не было − все знали, что конкуренция сорвет игру, − председатель поставил на голосование предложение мистера Гриндера и объявил, что оно принято единодушно.

Другой значительной статьей расходов общества была арендная плата за помещение − дом на одной из отдаленных улиц.

Было еще множество других расходов − на канцелярские принадлежности, почтовые марки, на печатание материалов и так далее, а то немногое, что все же оставалось от денег, использовалось для тех целей, для которых их собирали, но при этом значительную сумму оставляли на будущие расходы. Естественно, что каждая мелочь была тщательно проверена в докладе и финансовом отчете. Интересно, что копии этих документов никогда не попадали в руки репортеров; его зачитывал председатель, а представители прессы записывали, и в отчетах, которые появлялись в местных газетах, все выглядело так запутанно, что те немногие, кто читал эти сообщения, ничего не могли в них понять. Единственное, что было ясно, это то, что общество совершает множество добрых дел и что для продолжения его деятельности срочно нужны еще деньги. Обычно в газетах это выглядело так:

ПОМОЩЬ НУЖДАЮЩИМСЯ Благотворительное общество Магсборо Ежегодное собрание в ратуше

Блестящий отчет о разносторонней и полезной деятельности

Вчера в ратуше состоялось ежегодное собрание упомянутого общества. Председательствовал мэр, мистер Светер, среди присутствовавших были сэр Грабелл д’Округленд, леди д’Округленд, преподобный мистер Бошер, мистер Чизмен, миссис Билдер, миссис Гросейр, миссис Дэри, миссис Бэтчер, миссис Тейлор, миссис Бейкер, миссис Стареем, миссис Ложинг, миссис М.-Б. Сайл, миссис Всезнайн, миссис М.-Т. Хэд, мистер Раштон, мистер Дидлум, мистер Гриндер и... (далее на четверть колонки следовал список имен других членов общества).

Секретарь зачитал ежегодный отчет, содержавший, помимо прочего, следующие интересные пункты:

В течение года было подано 1972 заявления о помощи, помощь оказана 1302 просителям следующим образом: талончики на хлеб и бакалейные товары − 273, талончики на уголь или кокс − 57, питание[14] − 579 (аплодисменты); подарено пар обуви − 29, одежды − 105, костылей для калек − 1, обеспечено сиделками − 2, талончики на больницу − 26, направлено в санатории для туберкулезных − 1. 29 человек, для которых нищета стала хроническим явлением, переадресованы в Опекунский совет для бедных, 19 человек обеспечены работой (приветственные клики). Получили разрешения на торговлю в качестве разносчиков − 4, талончики на аптеку − 24, выкуплены спальные принадлежности − 4, денежные займы, предоставленные, чтобы заплатить за квартиру − 3 (возгласы одобрения), талончики к зубному врачу − 2, железнодорожные билеты для уезжающих из города работать в другие места − 12 (громкие возгласы одобрения), предоставлены займы − 5, объявления о найме на работу − 4, и так далее.

И еще четверть колонки таких же подробностей, чтение которых прерывалось аплодисментами, после чего следовало заключение: «В остальных случаях Общество по различным причинам было не в состоянии оказать помощь». В отчете говорилось, что расследование того, являются ли заявления действительно обоснованными, заняло у секретаря очень много времени, иногда на это уходило по нескольку дней. За год контора отправила 649 писем и 97 открыток (аплодисменты). Помощь деньгами оказывалась крайне редко, потому что самое главное − не допустить неправильного использования идеи благотворительности (возгласы: «Правильно, правильно!»).

Далее следовал наиболее примечательный параграф, озаглавленный «Финансовый отчет», который, как значилось, «включал следующее». Это «следующее» представляло собой умышленно запутанный перечень расходов, подписок, денежных пожертвований, денег, полученных по завещаниям, и денежных сборов, а заканчивалось так: «Общий итог свидетельствует об имеющемся в наличии остатке в 178 фунтов 4 шиллинга и 6 пенсов». (Они всегда были озабочены тем, чтобы в наличии оставалось побольше денег на жалованье секретарю и аренду помещения.)

И наконец, после этой весьма точной информации 0 состоянии финансов следовала наиболее важная часть отчета: «Выражается благодарность сэру Грабеллу д’Округленду за пожертвование 2 гиней, миссис Гросейр − 1 гинеи, миссис Стареем за талончики в больницу, леди Трущобрент за устройство 1 человека в дом для выздоравливающих, миссис Всезнайн за пожертвование 1 гинеи, миссис М. -Б. Сайл − 1 гинеи, миссис М. -Т. Хэд − 1 гинеи, миссис Ложинг за пожертвованную одежду», и так далее еще на одну четверть колонки, и все это завершалось благодарностью секретарю и настоятельным призывом к благотворителям жертвовать больше денег, чтобы общество могло продолжать свою благородную деятельность.

Между тем, несмотря на деятельность подобных организаций, положение низкооплачиваемых рабочих и безработных оставалось прежним. Хотя те, кто получал талончики на провизию и уголь, на «питание» и поношенную обувь и одежду, очень радовались, тем не менее эти вещи приносили больше вреда, чем пользы. Эта благотворительность унижала, подавляла и в итоге обрекала на нищету получающих такую помощь, ведь существование благотворительных обществ мешало полному и реальному разрешению проблемы. Люди нуждались в самом необходимом для жизни: все необходимое создавалось Трудом. Люди хотели работать, но им не давали работать из-за идиотского общественного устройства, которое эти «благотворители» старались всеми силами увековечить.

Если бы те, кто ждет похвал и прославления за свою благотворительность, никогда больше не пожертвовали ни единого фартинга трудолюбивым беднякам, было бы гораздо лучше. Это вынудило бы общество хоть что-то изменить в том абсурдном и противоестественном положении, которое существует сегодня: миллионы людей живут и умирают несчастными и нищими в то самое время, когда наука и промышленность могут производить все необходимое, чтобы каждый жил в довольстве и комфорте. Если бы не вся эта так называемая благотворительность, голодающие безработные потребовали бы, чтобы им дали возможность работать и производить товары, без которых они погибают. И не довольствовались бы, как сейчас, поношенной одеждой с плеча своих хозяев и объедками с их столов.

Глава 37

БЛЕСТЯЩАЯ СЕНТЕНЦИЯ

Всю зиму мудрые и практичные толстяки − филантропы, которых жители Магсборо избрали заниматься делами города или которым они позволяли ими заниматься, без всякого избрания, продолжали бороться или делали вид, что продолжают бороться с безработицей и нищетой. Они по-прежнему заседали, устраивали распродажу подержанных вещей, благотворительные спектакли и церковные службы. Они продолжали распределять рваную одежду, обувь и талончики на питание. Все они так жалели, так жалели бедняков, особенно «милых малюток». Они делали все, чтобы помочь им. Они готовы были пойти на что угодно... кроме введения налога в полпенни. Этот шаг мог привести к обнищанию родителей и умалить родительскую ответственность. По-видимому, они считали, что лучше лишить здоровья и даже жизни этих «милых малюток». Эти люди, казалось, полагали, что дети являются родительской собственностью. У них не хватало ума понять, что дети − собственность не родителей, а общества. Если они растут умственно и физически неполноценными, то обременяют общество; если становятся преступниками, то живут за счет общества; если же они вырастают здоровыми, образованными и воспитанными, то становятся гражданами, способными принести пользу не только своим родителям, но и обществу. Следовательно, само общество заинтересовано в том, чтобы дети развивались нормально. Секретарь местного Совета Труда, в который входили представители всех профсоюзов города, написал по этому поводу письмо в «Мракобес», изложив эту точку зрения. Он подчеркивал, что налог в полпенни даст городу сумму в 800 фунтов − более чем достаточно для того, чтобы накормить всех голодных школьников. Однако в следующем номере этой газеты появилось несколько писем видных граждан города, включая, конечно, Светера, Раштона, Дидлума и Гриндера, где высмеивалось предложение Совета Труда, а его членов называли «политиканами из пивной», «пропахшими пивом агитаторами». Почтенные граждане отрицали за ними право считаться представителями рабочих. Гриндер, который навел справки в их среде и кое-что разузнал, заявил, что вряд ли в городе найдется хоть один тред-юнион, насчитывающий дюжину членов. Так как Гриндер говорил правду, секретарю Совета Труда нечего было возразить. Большинство рабочих возмутились, узнав о письме секретаря, они говорили, что налоги и так слишком высоки, и насмехались над ним.

− Сам-то он кто такой, черт бы его взял, − говорили они. − Он ведь не джентльмен! Простой плотник, обыкновенный рабочий, такой же, как и мы. Просто строит из себя важную персону. Тоже еще, в газету написал!

Однажды, за неимением других занятий, Оуэн остановился у лавки старьевщика и принялся рассматривать книги, выставленные на улицу на столе. Одна из них привлекла его внимание, он с интересом просмотрел несколько страниц и пожалел, что у него нет шести пенсов, чтобы купить ее. Книга называлась «Туберкулез. Причины и лечение». Автор − известный врач, целиком посвятил себя изучению этой болезни. Среди всего прочего там были рекомендации, как питаться слабым детям, и приводились различные диеты для взрослых, больных туберкулезом. Одна из этих диет немало его насмешила − большинству страдающих туберкулезом добрый врач мог с таким же успехом прописать путешествие на Луну. Диета предлагалась следующая:

«Утром, натощак − полпинты горячего молока и небольшой кусочек хлеба с маслом.

На завтрак − полпинты кофе с молоком, шоколад или овсяная каша, яичница с беконом, хлеб с маслом или поджаренный хлеб.

В одиннадцать часов − полпинты молока с яйцом или крепкий бульон с хлебом и маслом.

В час − полпинты теплого молока с бисквитом или бутербродом.

В два часа − рыба, баранья отбивная, как можно более жирная, птица, дичь и так далее, овощи, молочный пудинг.

В пять часов − горячий кофе с молоком или шоколад, хлеб с маслом и так далее.

В восемь часов − пинта молока с овсяной кашей или шоколадом; или два сваренных всмятку яйца с хлебом и маслом.

Перед сном − стакан теплого молока.

На ночь − у постели больного всегда должен стоять стакан молока с бисквитом или кусочком хлеба с маслом».

Оуэн просматривал эту книгу, а на другой стороне улицы, разговаривая, стояли Красс, Харлоу, Филпот и Истон. Красс заметил Оуэна. Они как раз обсуждали письмо секретаря по поводу налога в полпенни, и, поскольку Оуэн был одним из членов Совета Труда, Красс предложил приятелям перейти через улицу и потолковать с ним о письме.

− Во сколько оценивается твой дом по налоговой таксе? − спросил Оуэн Красса после того, как в течение четверти часа выслушивал доводы Красса.

− В четырнадцать фунтов, − ответил Красс.

− Это значит, если бы мы ввели налог в полпенни, ты платил бы семь пенсов в год. Разве не стоит заплатить семь пенсов в год и знать, что в городе нет голодных Детей?

− С какой стати я должен помогать растить потомство какому-нибудь лентяю, который пропивает все свои деньги? − шумел Красс. − Как, по-твоему, поступать с такими?

− Если дети голодают, мы должны сначала накормить их, а потом наказывать отца.

− Налоги и так слишком большие, − буркнул Харлоу, у которого у самого было четверо детей.

− Это правда, но ты не забывай, что налоги, которые платит рабочий класс, большей частью идут на пользу не рабочим. Дороги поддерживаются в хорошем состоянии для тех, кто ездит в автомобилях или в каретах, городской парк и оркестр − для тех, у кого есть свободное время наслаждаться ими, полиция содержится для того, чтобы охранять собственность тех, кому есть что терять, и все в таком же роде. А с этого налога мы сами кое-что получим.

− Мы тоже выгадываем от хорошей дороги, когда толкаем по ней тележку с красками и лестницами, − заметил Истон.

− Конечно, − поддержал его Красс. − Кроме того, рабочий класс имеет выгоду и от всего остального, ведь благодаря этому он получает работу.

− А что касается меня, − сказал Филпот, − я не отказался бы платить свою долю, хотя у меня и нет детей.

Рабочие отнеслись к предложенному налогу почти с такой же враждебностью, как и представители имущих классов − благородные филантропы, которые всегда демонстрировали свою любовь к «милым малюткам», отвратительные лицемеры, заявлявшие, что в введении такого налога нет никакой необходимости, поскольку они готовы давать все нужные средства в форме благотворительности. А дети по-прежнему оставались голодными.

Выражение «отвратительные лицемеры» может показаться слишком сильным, но ведь все прекрасно знали, что большинство детей из местных школ питаются неудовлетворительно. Подсчитали, что денег, получаемых от введения налога в полпенни, было бы более чем достаточно для того, чтобы все школьники ежедневно получали хорошую еду. Торговцы благотворительностью, столь горячо сочувствовавшие «милым малюткам», сопротивлялись введению нового налога, который якобы тяжким бременем ляжет на неимущих налогоплательщиков, и заявляли, что согласны давать в порядке благотворительности больше, чем даст налог. Но «милые малютки» продолжали ходить в школу голодными.

Если судить этих людей по их словам, могло показаться, что они готовы сделать для «милых малюток» все, что в человеческих силах, кроме одного − накормить их.

Если бы эти люди действительно хотели сделать то, о чем говорили, им было бы все равно − платить деньги сборщику налогов или секретарю Благотворительного общества, и они предпочли бы идти к цели наиболее эффективным и экономичным путем.

Эти люди не давали накормить детей, а сами ходили в церковь, сверкая драгоценностями, облачив свои толстые телеса в богатые одеяния, и сидели там с самодовольными улыбками, слушая, как толстые священники читают Книгу, которую никто из них не был в состоянии понять, ибо читали следующее:

«Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: и кто примет одно такое дитя во имя мое, тот меня принимает. А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили в глубине морской.

Смотрите, не презирайте ни одного из малых сих; ибо говорю вам, что ангелы их на небесах всегда видят лицо Отца моего небесного».

И еще: «Тогда скажет им: идите от меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный дьяволу и ангелам его; ибо алкал я, и вы не дали мне есть; жаждал, и вы не напоили меня; был странником, и не приняли меня; был наг, и не одели меня.

Тогда они и скажут ему в ответ: «Господи, когда мы видели тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, и не послужили тебе? Тогда он скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали это одному из сих меньших, то не сделали мне».

Вот что читали нечестивые священники в нечестивых храмах богато одетым нечестивым прихожанам, которые слушали, но не понимали, ибо сердца их огрубели и уши не слышали. А между тем вокруг них, на узких улочках, в трущобах и на более приличных улицах, где жили квалифицированные рабочие, маленькие дети с каждым днем становились все более худыми и бледными из-за недостатка пищи и ложились в постель пораньше, потому что не было света.

Сэр Грабелл д’Округленд, член парламента от Магсборо, был одним из самых яростных противников налога в полпенни, но, поскольку предстояли всеобщие выборы и он хотел, чтобы отцы этих детей вновь голосовали за него, он решил что-нибудь для них сделать. У его десятилетней дочки приближался день рождения, и добросердечный баронет решил в честь этого события устроить чай для всех школьников города. В школах накрыли столы, и каждому ребенку подарили открытку с золотым обрезом, на которой золотыми буквами было напечатано: «От вашей любящей маленькой подруги Гонории д’Округленд». Весь вечер маленькая именинница ездила на автомобиле с сэром Грабеллом и леди д’Округленд по всем школам. Баронет говорил несколько слов, а Гонория произносила прелестную маленькую речь, специально выученную ею для этого случая. В ответ их громко и восторженно приветствовали. Энтузиазм охватывал не только школьников; пока в школе произносились речи, на улице у входа собиралась небольшая толпа подростков, с восхищением рассматривавшая автомобиль, а когда его владельцы выходили, их с восторгом встречали, приходя в экстаз от их щедрости и роскошных нарядов.

Несколько недель весь город был в невероятном восторге по поводу этого чаепития, за исключением ничтожной группки социалистов, говоривших, что это подкуп, предвыборный трюк, от которого людям нет никакой пользы. И по-прежнему требовали введения налога в полпенни.

Было придумано и еще одно благовидное мошенничество − Комитет помощи бедствующим − некий общественный организм или скорее труп, ибо он отличался весьма малой жизнеспособностью. Комитет должен был предоставлять остро нуждающимся и достойным работу. Казалось бы, любой человек, если он хочет работать, чтобы не умереть с голоду, и есть такой «нуждающийся», но те, кто придумал устав этого комитета, по-видимому, придерживались другого мнения. Каждому желающему работать шли навстречу − ему вручали двойной лист бумаги. Именовался он анкетой и был заполнен оскорбительными, инквизиторскими, бесцеремонными вопросами о личности и прошлом просителя. На все эти вопросы надо было подробно ответить, чтобы удовлетворить господ д’Округленда, Бошера, Светера, Раштона, Дидлума, Гриндера и прочих членов комитета, а уж затем получить какую-нибудь надежду на работу.

И все-таки, несмотря на оскорбительный характер анкеты, за пять месяцев деятельности этого мошенника − комитета ни много ни мало, а 1237 раздавленных жизнью и обнищавших «сынов Альбиона» заполнили ее, с покорностью овец ответив на все вопросы. Фонды комитета составили 500 фунтов, полученных от казначейства, и 250 фунтов, собранных по подписке. Эти деньги использовали для оплаты некоторых работ, часть которых должна была бы производиться, даже если бы никакого комитета не существовало. Каждый из 1237 претендентов получал равную часть работы, заработать можно было около двенадцати шиллингов. Вот что деловые люди, бизнесмены называли «разрешением проблемы безработицы»! Попробуйте прокормить свою семью на двенадцать шиллингов в течение пяти месяцев!

Даже так: представьте себе, если угодно, что правительство и благотворители дали бы в четыре раза больше, и подумайте, как бы вы пять месяцев содержали семью на два фунта и восемь шиллингов.

По правде говоря, некоторые члены комитета были бы рады предоставить средства к существованию всем, кто хочет работать, но они попросту не знали, как это сделать. Ужасающие свидетельства зла встречались им на каждом шагу. Члены комитета были людьми, а не дьяволами, они рады были бы исправить положение, но проблема заключалась в том, что они не знали, как это сделать, не доставляя себе хлопот!

Это были деловые люди, монополисты разума, мудрецы, заправляющие всем на свете. Именно в соответствии с их идеями регулируются условия человеческого бытия.

Положение дел было следующим:

Все признают, что впервые в истории человечества появилась возможность производить в таком изобилии все необходимое для жизни.

Практические, Уравновешенные, Разумные Деловые Люди управляют миром − создают условия нашей жизни.

А в результате − большинство населения ведет тяжелую борьбу за существование. Огромное количество людей живет в постоянной нищете; еще большее количество периодически голодает, многие фактически умирают от нужды, сотни кончают жизнь самоубийством.

Когда Практических, Уравновешенных, Разумных, Деловых Людей спрашивают, почему они не исправляют такое положение вещей, они отвечают, что не знают, что делать, или утверждают, что исправить что-либо невозможно.

В то же время они признают, что сейчас можно производить гораздо больше всего необходимого для жизни, чем когда-либо раньше!

Со щедрой добротой господь бог обеспечил все необходимое для существования и счастья своих творений. Предположить противное − значит впасть в ересь, ибо тогда получится, что господь бог не добр и даже не справедлив. Повсюду − изобилие материалов, потребных для производства всего необходимого для жизни; из этих материалов может быть произведено в избытке все, в чем мы нуждаемся, − путем Труда. Вокруг армия людей, у которых нет того, что может быть произведено Трудом, и которые сидят без дела. Они хотят работать, требуют, чтобы им разрешили работать, а Практические, Уравновешенные, Разумные Деловые Люди не знают, что им делать!

Конечно, подлинная причина трудностей заключается в том, что природные богатства, созданные для всех, украдены небольшим количеством людей, которые не допускают, чтобы их использовали для предназначенных природой целей. Это незначительное меньшинство отказывается предоставить большинству возможность работать и производить продукты, в которых большинство нуждается, а та работа, которую меньшинство милостиво разрешает выполнять большинству, направлена не на то, чтобы производить необходимые для жизни товары, а на то, чтобы приносить хозяевам прибыль.

И, наконец, самый странный факт: люди, ведущие тяжкую борьбу за существование, живущие в чудовищной нищете и порой голодающие, вместо того, чтобы попытаться найти причины своей бедности и самим придумать от нее лекарство, тратят все свое время, аплодируя Практическим, Уравновешенным, Разумным Деловым Людям, которые запутывают и портят положение дел и вдобавок получают за это от остальных высокое жалованье. Например, сэр Грабелл д’Округленд был министром и имел пять тысяч фунтов в год. Когда он впервые получил этот пост, его жалованье составляло нищенскую сумму в две тысячи фунтов, но, так как он понял, что ему невозможно жить меньше чем на сто фунтов в неделю, он решил исправить положение, а глупые налогоплательщики, живущие в нищете, охотно согласились платить ему больше. И теперь, когда они увидели его роскошный автомобиль, великолепные костюмы и бриллианты, купленные на их деньги, и услышали его Великую речь, в которой он объяснял им, что нехватка всего вызвана перепроизводством и иностранной конкуренцией, они аплодировали ему и сходили с ума от восторга. Они сожалели лишь о том, что в автомобиль не впряжены лошади, тогда они могли бы выпрячь их и тащить автомобиль сами.

Ничто не доставляло такого наслаждения их ребяческому рассудку, как слушать или читать речи таких людей; поэтому, чтобы доставить им удовольствие, великие государственные деятели время от времени в разгар общественных несчастий произносят «великие речи», начиненные хитрыми фразами, рассчитанными на то, чтобы обмануть дураков, избиравших их. В те самые дни, когда жалованье сэра Грабелла поднялось до пяти тысяч фунтов в год, все газеты сообщили о прекрасной речи, которую он произнес. Огромные заголовки сообщали:

ЗАМЕЧАТЕЛЬНАЯ РЕЧЬ СЭРА ГРАБЕЛЛА Д’ОКРУГЛЕНДА

Блестящий афоризм!

«Никто не должен иметь больше, чем ему необходимо, и никто не должен иметь меньше, чем ему необходимо!»

И никому не бросилось в глаза лицемерие этих слов в устах человека, добившегося, чтобы ему платили пять тысяч фунтов в год. Наоборот, наемные писаки печатали целые столбцы, полные восторгов от этой жалкой трескотни, а рабочие, избравшие сэра д’Округленда, приходили в восхищение от «блестящего афоризма», как будто афоризмом этим можно было накормить себя и детей. Они вырезали эту речь из газет и носили с собой повсюду, показывали друг другу, читали и перечитывали, удивлялись и восхищались ею, без умолку трещали о ней в приступах идиотского восторга.

Комитет помощи бедствующим был не единственной организацией, претендовавшей на попытку разрешить «проблему нищеты». Рядом с ним действовали и другие, уже упоминавшиеся: Работный двор, Дешевая распродажа, Благотворительное общество, не говоря уже о замечательном плане, выработанном дирекцией Универсального магазина Светера, объявившей через местные газеты, что она готова дать возможность пятидесяти людям в течение недели носить рекламные щиты, получая за это один шиллинг и буханку хлеба в день.

Желающие нашлись − кое-кто из неквалифицированных рабочих, несколько старых изможденных мастеровых, которых нищета лишила последних остатков стыда и гордости, несколько неизлечимых пьяниц, бродяг и старых оборванцев − бывших солдат, и других людей, о которых невозможно было сказать, чем они занимались раньше.

Процессия рекламных сандвичей возглавлялась одним из забулдыг, на каждом щите можно было прочесть: «Большая распродажа дамских блуз происходит сейчас в Универсальном магазине Адама Светера».

Помимо этого искусного плана, позволившего Светеру так дешево организовать хорошую рекламу, на страницах местных газет и на разных митингах выдвигалось множество других планов, призванных обеспечить людей работой. Любое самое глупое, бессмысленное предложение обязательно встречалось с уважительным вниманием, каждая хитрость, придуманная ради собственных интересов или собственной выгоды каким-нибудь из членов банды эксплуататоров и лендлордов − хозяев города наверняка получала одобрение со стороны остальных жителей Магсборо, в большинстве своем людей со слабым интеллектом, которые не только позволяли нескольким хитрым мерзавцам грабить и эксплуатировать себя, но еще благоговели перед ними и рукоплескали этим негодяям.

Глава 38

РАЗБОЙНИЧЬЯ ПЕЩЕРА

Однажды вечером в гостиной «Пещеры» состоялась встреча нескольких членов общины храма Света озаряющего, на которой предстояло договориться о дешевой распродаже, намеченной в помощь безработным. Собрание это было неофициальным, и, покуда дожидались прихода нескольких замешкавшихся светил, прибывшие раньше господа Раштон, Дидлум и Гриндер, мистер Ойли Светер, местный землемер, мистер Проводер, инженер-электрик, приглашенный в качестве эксперта по делу Электрической компании, и еще два или три других джентльмена − все члены Банды − обрадовались случаю обсудить свои дела, которые на следующий день должны были обсуждаться на заседании муниципалитета. Вопрос первый − пустующее помещение на Большой аллее. Здание это принадлежало Корпорации, и фирма «Освежающие напитки в уютном уголке», директором-распорядителем которой был мистер Гриндер, хотела снять это помещение и открыть там первоклассное кафе при условии, что Корпорация осуществит там кое-какие переделки и назначит за него умеренную арендную плату. Вторым вопросом, подлежащим обсуждению на заседании муниципалитета, было великодушное предложение мистера Светера силами Корпорации провести канализационную линию, которая соединит «Пещеру» с городской магистральной линией.

Кроме того, предстояло заслушать доклад мистера Проводера, эксперта по электричеству, и после этого вынести резолюцию, которая одобрила бы приобретение городом Электрической компании Магсборо.

Помимо этих вопросов, бандитам и хозяину дома предстояло коснуться ряда других проблем, в частности, предложения мистера Дидлума о важной реформе в проведении заседаний муниципалитета.

Пока шел этот разговор, прибыли и остальные светила, в том числе несколько дам и преподобный мистер Бошер, священник церкви Гроба повапленного.

Гостиная «Пещеры» была теперь обставлена весьма импозантно. Огромное зеркало в богатой позолоченной раме занимало всю стену от мраморной доски над камином до карниза. На каминной доске стояли великолепные часы в алебастровом футляре, а по бокам красовались две расписанные золотом вазы дрезденского фарфора. Окна были задрапированы дорогими портьерами, на полу лежал роскошный ковер и звериные шкуры. Обитые изысканными тканями кушетки и кресла придавали еще больший уют этому чудесному залу, а в камине весело потрескивали дубовые поленья.

Разговор стал общим и временами даже поднимался до высокого философического уровня, хотя мистер Бошер и не принимал в нем активного участия, будучи слишком занят поглощением сухариков и чая, и лишь от случая к случаю мямлил что-нибудь в ответ, если обращались непосредственно к нему.

Это был первый визит мистера Гриндера в новый дом, и он выразил свое восхищение отделкой потолка и стен, заметив, что ему всегда очень нравился этот японский стиль.

Мистер Бошер промямлил, старательно прожевывая сухарик, что все это прекрасно... очаровательно... превосходно сделано... но, должно быть, стоило уйму денег.

− Только можно ли назвать этот стиль японским, − заметил Дидлум, оглядывая все вокруг с видом знатока, − я бы скорее сказал, что это китайский или, например, египетский стиль.

− Мавританский, − пояснил с улыбкой мистер Светер. − Я это видел на парижской выставке. Точная копия украшений в «Альгамбре» − так называется дворец марокканского султана. И вон те часы, они тоже в мавританском стиле.

Футляр часов, стоявших на столике в углу комнаты, был резной работы в форме индийского храма с куполом и башенками. Это были те самые часы, которые Мэри Линден продала Дидлуму. Тот приказал покрасить их в темные тона, отполировать и заменить механизм на другой, более совершенный. Мистер Светер приметил их в витрине у Дидлума и, обратив внимание на то, что они похожи по стилю на роспись потолка и стен в его гостиной, приобрел их.

− Я тоже был на парижской выставке, − сообщил Гриндер, когда все выразили свое восхищение красотой часового футляра. − Я смотрел там в телескоп на Луну. Никогда в жизни так не удивлялся: Луну можно увидеть совсем близко, и она круглая.

− Круглая? − удивленно переспросил Дидлум. − Круглая? Ну, конечно, она круглая! А вы что думали, она квадратная?

− Нет, конечно, только я всегда считал, что она плоская, как блюдо, а она круглая, словно футбольный мяч.

− Конечно, Луна очень похожа по форме на Землю, − пояснил Дидлум, очерчивая толстой ручкой в воздухе круг. − Они вместе движутся в пространстве, но Земля ближе к Солнцу, и поэтому раз в две недели тень от Земли падает на луну и затемняет ее так, что ее и не разглядишь невооруженным глазом. Когда она начинает чуть-чуть выглядывать из этой тени, это значит, народилась новая Луна, она выдвигается все больше и больше, и вот мы снова видим полную луну, а потом она опять уходит в тень, и так все время.

Он замолк, и в течение минуты все сидели необычайно торжественно, лишь похрустывал сухарик между челюстями мистера Бошера и внутренности этого джентльмена издавали некое бульканье.

− Наука − удивительная вещь, − произнес наконец мистер Светер, глубокомысленно качая головой − Удивительная!

− Да, но многое в ней чистая теория, − заметил Раштон. − Возьмите, например, эту идею насчет того, что Земля круглая. Я лично этого не замечаю! К тому же они утверждают, будто Австралия находится по ту сторону шара, у нас под ногами. На мой взгляд, это просто смешно − если бы это было так, там все люди вниз бы попадали!

− Да, да, конечно, это весьма странно, − согласился Светер, − я сам частенько думаю об этом. Если бы это была правда, то мы, к примеру, могли бы ходить вверх ногами по потолку. Но ведь это невозможно, каждый знает, вот я и не представляю себе, как теория эта может оказаться правильной.

− А я часто обращал внимание, как ползают по потолку мухи, − заметил Дидлум, чувствуя, что призван защитить теорию шаровидности Земли.

− Да, но они иначе устроены, − ответил Раштон, − природа снабдила их клейким веществом, оно выделяется у них на ножках, вот они и могут ползать вверх ногами.

− А по-моему, − сказал Гриндер, − есть одна вещь, которая не оставляет от этой теории камня на камне. Вода-то ведь всегда стекает вниз. Тут уж никуда не денешься, и если Земля круглая, как нас уверяют, то вся вода сбежала бы с нее и только на вершине осталась бы самая малость. По-моему, на этом можно кончить спор.

− Мне еще одна мысль приходит в голову, − вмешался Раштон. − Наука утверждает, что Земля вращается вокруг своей оси со скоростью двадцать миль в минуту. Допустим. А теперь представьте: жаворонок взлетает в небо и парит там в вышине целую четверть часа. Если бы Земля действительно вращалась с такой скоростью вокруг своей оси, тогда жаворонок, спустившись на землю, оказывался бы за сотни миль от того места, откуда взлетел! Но ведь ничего подобного − птица всегда возвращается на то же место.

− Вот именно, − подхватил Гриндер, − и с воздушными шарами то же самое. Если бы Земля и в самом деле крутилась так быстро вокруг своей оси, то человек, который вылетел из Кале в Дувр, уже не в Англию бы прилетал, а в Северную Америку или того подальше.

− И если бы Земля действительно вращалась вокруг Солнца с такой быстротой, она бы от воздушных шаров улетала. Те, кто поднялись на таком шаре, никогда не смогли бы вернуться назад! − сказал Раштон.

Все эти аргументы были так очевидны, что почти все согласились в их справедливости, и мистер Дидлум не смог придумать никаких возражений. Мистер же Бошер, когда его попросили высказать свое мнение, объяснил, что наука − это, в общем-то, неплохо, но положиться на нее нельзя − вчера ученые утверждали одно, сегодня сами же себя опровергают, а завтра наверняка будут отрекаться от того, что утверждают сегодня. Поэтому нужно весьма осторожно подходить к их теориям.

− Мы заговорили о науке, − сказал Гриндер, когда священник умолк, увлеченный новым сухариком и новой чашкой чая. − Мы заговорили о науке, и я тут вспомнил один разговор, который был у меня как-то с мистером Обморком. Представляете себе, он верит в то, что все мы произошли от обезьяны.

Все засмеялись, ведь это чистейший абсурд − и придет же в голову такое − поставить мыслящего человека на один уровень с животным!

− Но вы послушайте, как я положил его на лопатки, − продолжал Гриндер. − После того как мы с ним долго спорили о какой-то там эволюции или черт ее знает, как ее назвать, и о прочем вздоре, в котором я ни черта не смыслю, да и он, я полагаю, смыслит не больше моего, я сказал ему: «Ну, ладно, говорю, если правда, будто все мы произошли от обезьяны, то я думаю, что ваша семья остановилась как раз там, откуда моя начала двигаться».

Среди общего хохота, вызванного остроумием Гриндера, все вдруг заметили, что лицо мистера Бошера стало совершенно черным. При этом он махал руками и корчился словно в припадке, и, казалось, его выпученные глаза вот-вот выскочат из орбит, а огромный живот сводили такие спазмы, будто его преподобие вскорости разорвет на куски.

В разгар веселья неудачливый апостол веры проглотил два сухарика сразу. Все спешно бросились ему на помощь, Гриндер и Дидлум схватили его за плечи и пригнули голову вниз, Раштон хлопал по спине, дамы визжали от ужаса. Его заставили сделать огромный глоток чая, чтобы сухарики проскочили и он смог их проглотить, а после этого его усадили в кресло, и глаза его стали кроваво-красными, и струйки слез катились по его вялому, побледневшему лицу.

Прибытие остальных членов комитета положило конец интересной беседе, и вскоре все они перешли к делу, ради которого собрался комитет, к организации предстоящей вскорости дешевой распродажи.

Глава 39

БАНДИТЫ ЗА РАБОТОЙ

На следующий день на заседании муниципалитета был зачитан доклад мистера Проводера по поводу Электрической компании. Мнение эксперта было настолько положительным и к тому же его подтвердил городской инженер мистер Ойли Светер, что резолюция, рекомендовавшая городу приобрести компанию, была принята единогласно. Кроме того, избрали секретный комитет и поручили ему подготовить эту операцию. После этого олдермен Светер предложил обсудить вопрос о вручении мистеру Проводеру соответствующего гонорара. Это предложение было встречено одобрительным гулом собравшихся, и мистер Дидлум уже встал, чтобы внести и на этот счет резолюцию, но тут его прервал олдермен Гриндер, заявивший, что он не видит смысла в том, чтобы преподносить человеку такую штуку.

− Почему бы просто не дать ему некоторую сумму денег? − сказал Гриндер.

− Верно, верно! − выкрикнуло несколько членов муниципалитета, но в то же время раздался смех.

− Не вижу ровно ничего смешного! − рассердился Гриндер. − Что касается меня, я лично и двух пенсов бы не дал за все гонорары на свете. Предлагаю заплатить ему деньгами.

− Я поддерживаю это предложение, − заявил другой член Банды, один из тех, кто кричал «Верно!».

Тут олдермен Светер взял слово и пояснил, что имело место небольшое недоразумение, поскольку гонорар как раз и представляет собой некоторую сумму денег.

− А, в таком случае я снимаю свое возражение, − сказал Гриндер. − Я думал, вы хотите ему преподнести какой-нибудь разукрашенный адрес или что-то в этом роде.

Дидлум предложил проголосовать за награждение мистера Проводера благодарственным адресом и подарком в размере пятидесяти гиней, и это предложение было принято единогласно. Доктор Обморк заявил, что эта сумма кажется ему несколько преувеличенной, но не настолько, чтобы голосовать против нее.

Вслед за этим обсудили предложение о передаче Корпорации канализационного отвода, соединяющего дом мистера Светера с городской магистральной канализационной системой. Мистер Светер, как человек, пекущийся об общественном благе, предложил передать этот канализационный отвод, проходящий через частную дорогу, членам Корпорации и их преемникам в полную и вечную собственность при условии, что ему выплатят стоимость работ в сумме 55 фунтов и дадут обещание содержать отвод в должном порядке. После краткого обсуждения было решено принять канализационный отвод на этих условиях, после чего Дидлум предложил вынести олдермену Светеру благодарность за щедрость. Его немедленно поддержал Раштон, и все это прошло почти без возражений, если бы не возмутительное поведение доктора Обморка, который бестактно заявил, что сумма эта, по крайней мере вдвое, превышает реальную стоимость работ, что канализационный отвод Корпорации абсолютно не нужен и что, приняв это предложение, они просто возьмут на себя ответственность за его ремонт.

Впрочем, никто не удосужился ответить что-либо Обморку, и Банда перешла к обсуждению следующего вопроса, а именно: к предложению мистера Гриндера от имени фирмы «Освежающие напитки в уютном уголке» завладеть помещением на Большой аллее. Мистер Гриндер изложил план необходимых переделок, которые Корпорации надлежит произвести в этом помещении, и заявил, что, если муниципалитет согласен проделать эту работу, он готов арендовать его на пять лет и платить за него 20 фунтов в год.

Советник Дидлум предложил удовлетворить просьбу компании «Освежающие напитки в уютном уголке» и немедленно приступить к переделкам. Помещение это не приносит арендной платы вот уже около двух лет, кроме того, приняв его, они смогут обеспечить работой какое-то количество безработных. (Аплодисменты.)

Советник Раштон так же поддержал предложение Гриндера.

Доктор Обморк отметил, что предлагаемые переделки по подсчетам городского инженера обойдутся городу примерно в 175 фунтов, и если арендная плата будет только 20 фунтов в год, то это значит, что по истечении пяти лет муниципалитет будет иметь убыток в 75 фунтов, не говоря уже о затратах на содержание помещения в порядке в течение всего этого времени. (Волнение в зале.) Он предложил поправку: пусть сперва будут произведены переделки, и уж тогда пригласят желающих, причем снимет это помещение тот, кто предложит наиболее высокую плату. (Негодование в зале.)

Советник Раштон заявил, что он возмущен позицией этого человека. (Аплодисменты.) Пожалуй, вряд ли даже можно его назвать человеком. (Крики: «Верно, верно!») Обсуждая вопрос об этих переделках, они воспользовались плодами умственных усилий советника Гриндера, это он первый подумал о том, чтобы усовершенствовать это помещение, поэтому он, вернее, фирма, которую он представляет, имеет моральное право на аренду. (Одобрительные клики.)

Доктор Обморк заявил, что, по его мнению, если человека избирают в муниципалитет, то предполагается, что он непременно будет совершать некие умственные усилия на благо своих избирателей. (Сардонический смех.)

Мэр спросил, поддерживает ли кто-либо предложенную Обморком поправку, и, так как никто его не поддержал, было принято первоначальное предложение.

Советник Раштон предложил соорудить на Большой аллее рядом с «Освежающими напитками» большой навес с сиденьями на двести человек. Навес будет служить убежищем от дождя или от солнечных лучей летом. Он обеспечит комфорт посетителям и значительно украсит город.

Советник Дидлум сказал, что это превосходная идея, и предложил поручить городскому землемеру разработать план.

Доктор Обморк выступил с протестом. (Смех в зале.) Ему представляется, что подобное сооружение принесет пользу не городу, а мистеру Гриндеру. (Волнение в зале.) Если соорудить такой навес, он вдвое увеличит ценность «Освежающих напитков», превратив это заведение в бар для отдыхающих. Если мистеру Гриндеру угодно построить навес для своих посетителей, пусть он платит за него сам. (Возмущение в зале.) Ему (доктору Обморку) очень печально говорить все это, но у него сложилось впечатление, что весь этот проект − обдуманное мошенничество. (Крики в зале: «Пусть возьмет назад свои слова!», «Пусть извинится!», «Вышвырните его вон!» и страшный шум.)

Обморк не извинился и не взял своих слов назад, но больше ничего не говорил. Предложение Дидлума было принято, и Банда перешла к следующему пункту повестки дня, а именно: к предложению советника Дидлума повысить жалованье городского инженера мистера Ойли Светера с пятнадцати фунтов в неделю до семнадцати.

Советник Дидлум заявил, что когда у них на службе хороший человек, то и работу его надо соответствующе оценивать. (Аплодисменты.) По сравнению с другими служащими городской инженер получает несправедливо мало. (Крики: «Верно! Верно!») Клерк магистрата получает семнадцать фунтов в неделю. Клерк муниципалитета получает семнадцать фунтов в неделю. Он не хотел бы, чтобы его поняли в том смысле, будто этим джентльменам переплачивают, совсем наоборот. (Крики: «Верно! Верно!») Дело не в том, что они получают слишком много, дело в том, что слишком мало получает городской инженер. Возможно ли предположить, что такой человек существует на жалкую сумму − пятнадцать фунтов в неделю? И это за столь тяжкий труд! (Крики: «Верно! Верно!») Он с большим удовольствием предлагает, чтобы жалованье городского инженера было увеличено до семнадцати фунтов в неделю; а его ежегодный отпуск был увеличен с двух недель до месяца каторжных ра... он просит извинения... с полной оплатой. (Крики одобрения.)

Советник Раштон говорит, что он не собирается произносить длинную речь, в этом нет необходимости. Он ограничится поддержкой превосходного предложения советника Дидлума. (Аплодисменты.)

Советник Обморк (его встречают ироническим смехом) заявляет, что он должен выступить против данной резолюции. Пусть его правильно поймут, им руководит не какая-либо личная неприязнь к городскому инженеру, просто он считает своим долгом заявить, что, по его (доктора Обморка) мнению, названный служащий не отрабатывает и половины тех денег, которые ему платят. (Волнение в зале.) Судя по всему, он ничего не понимает в своем деле − почти все работы, проделанные в городе за время его службы, оказались в конце концов вдвое дороже, чем предполагал городской инженер. (Возгласы: «Ложь!») Он считает его в высшей степени некомпетентным (возгласы возмущения в зале) и придерживается того мнения, что если бы они поместили объявление, то на него откликнулась бы добрая дюжина гораздо более опытных людей, которые рады были бы работать и за пять фунтов в неделю. Доктор Обморк предлагает, чтобы мистеру Ойли Светеру предложено было подать в отставку и чтобы дали объявление о вакансии с жалованьем в пять фунтов. (Всеобщее возмущение.)

Советник Гриндер берет слово в порядке ведения заседания. Он обращается к председателю с требованием замести это дополнение. (Аплодисменты.)

Советник Дидлум замечает, что, вероятно, советник Гриндер хотел сказать «отвести», в этом случае он поддерживает его предложение.

Советник Гриндер заявляет, что давно пора заткнуть глотку этому типу Обморку. Он (Гриндер) не разбирается, как правильно сказать − замести или отвести, не все ли равно, − главное, с ним надо покончить. (Одобрительные возгласы.) Этот человек позорит муниципалитет, он вечно вмешивается и мешает делать дело.

Мэр − олдермен Светер − говорит, что достоинство членов муниципалитета несовместимо с дальнейшей тратой времени на это непристойное обсуждение. (Аплодисменты.) Он с гордостью отмечает, что никто не поддержал дополнение Обморка, и поэтому он ставит на голосование резолюцию мистера Дидлума, о которой не задумываясь должен сказать, что она с наилучшей стороны характеризует предложившего ее джентльмена и всех тех, кто поддерживает ее. (Громкие приветственные крики.)

Все, одобрявшие резолюцию, выразили свое согласие, и, поскольку возражал только Обморк, резолюция была принята, и собрание перешло к следующему вопросу.

Советник Раштон сообщает, что несколько влиятельных налогоплательщиков и предпринимателей обратились к нему с протестом по поводу высокой оплаты Корпорацией своих рабочих, часть которых получает семь с половиной центов за час. Частные предприниматели в их городе платят квалифицированному рабочему максимум семь центов за час, и он не понимает, почему Корпорация должна платить больше. (Крики: «Внимание, внимание!») Это дурно влияет на работающих в частных фирмах и приводит к тому, что они выражают недовольство своей заработной платой. То же самое происходит и с неквалифицированными рабочими, которые служат в Корпорации. Частные предприниматели могут платить рабочим этой квалификации четыре с половиной или пять пенсов за час, а Корпорация за такие же виды работ платит пять с половиной и даже шесть пенсов. (Крики: «Позор!») Это несправедливо по отношению к налогоплательщикам. (Крики: «Верно! Верно!») Учитывая, что рабочие Корпорации имеют, по существу, постоянную работу, уж если и должна быть разница, то им нужно платить не больше, а меньше, чем рабочим частных фирм. (Приветственные возгласы.) Он предлагает, чтобы заработная плата рабочим Корпорации во всех случаях была снижена до уровня частных фирм.

Советник Гриндер поддерживает это предложение. Он заявляет, что это стыд и срам. Подумать только, в летнее время некоторые из этих рабочих выколачивают не меньше 35 шиллингов за одну только неделю! (Крики: «Позор!») А чернорабочий, который вообще ничего не делает, кроме самой тяжелой и трудной работы, например, перетаскивает мешки с цементом или копает яму, чтобы вскрыть канализационные трубы, сплошь и рядом зарабатывает ни много ни мало 25 шиллингов в неделю. (Возмущение в зале.) Оратор заявляет, что он частенько встречает этих людей, они разгуливают по городу в воскресенье одетые как миллионеры, с сигарами в зубах! Их и сравнить нельзя с теми, кто работает в частных фирмах; а взгляните, как одеты дети некоторых из них. Можно подумать, что отцы у них, по крайней мере, министры! Неудивительно, что налогоплательщики возмущены высокими налогами. Другой повод для недовольства заключается в том, что все рабочие Корпорации имеют два дня отдыха в году помимо банковских дней[15] и Корпорация им эти дни оплачивает! (Крики в зале: «Позор!», «Безобразие!», «Стыд!») Ни один честный предприниматель не оплачивает своим рабочим банковские дни, почему же Корпорация должна делать это? Оратор говорит, что он с большим удовлетворением поддерживает предложение советника Раштона.

Советник Обморк возражает. Он считает, что 35 шиллингов в неделю − это совсем не так уж много для человека, который содержит на эти деньги жену и детей, даже если бы все рабочие получали эту заработную плату регулярно, а ведь они не получают ее регулярно. Пусть члены муниципалитета прикинут, сколько у такого рабочего получается в среднем на неделю в течение всего года, а не только тогда, когда он имеет работу, и, проделав это, они обнаружат, что даже квалифицированный рабочий в среднем зарабатывает не больше 25 шиллингов в неделю, а во многих случаях и меньше того. Если бы советник Раштон не поднял сейчас этот вопрос, он (доктор Обморк) намеревался внести предложение, чтобы заработная плата рабочих Корпорации была увеличена до уровня, признанного тред-юнионами. (Громкий смех в зале.) Доказано, что ужасающе короткий срок жизни рабочих − средняя продолжительность жизни у них на двадцать лет меньше, чем у представителей обеспеченных классов − их все более прогрессирующее физическое вырождение и высокий уровень смертности среди их детей вызваны мизерной платой, которую они получают за свой тяжелый и изнурительный труд, непомерно большим количеством рабочих часов, если они имеют работу, плохим питанием, скверными, антисанитарными жилищами, где они вынуждены ютиться из-за нищеты, тревогами, отчаянием и подавленностью в период безработицы. (Крики: «Чушь!», «Бред!» и громкий смех.) Советник Дидлум утверждает, что это «чушь». Весьма правильное слово для определения симптома болезни, которая подтачивает основы общества и разрушает здоровье, счастье и саму жизнь столь многих мужчин и женщин − членов этого общества. (Веселье в зале и выкрики: «Пойди и купи себе красный галстук!») Доктор Обморк призывает членов муниципалитета отклонить предложенную резолюцию. Ему известно, что рабочие, служащие Корпорации получают немного больше, чем работающие у частных предпринимателей, и если это так, то так и должно быть. Вполне логично, что они лучше обеспечены, чем обнищавшие, полуголодные существа, работающие на частные фирмы.

Советник Дидлум высказывает мнение, что доктор Обморк занял свое место в муниципалитете обманным путем. Если бы он сообщил налогоплательщикам, что он социалист, они никогда бы его не избрали. Любой священник в Англии согласится с ним (мистером Дидлумом), если он заявит, что нищета рабочего класса проистекает не от «мизерной платы, которую получают рабочие», а от пьянства. (Громкие аплодисменты.) А он убежден, что на свидетельство священников всех вероисповеданий можно положиться больше, чем на мнение человека вроде доктора Обморка. (Крики: «Верно! Верно!»)

Доктор Обморк говорит, что, если бы кто-нибудь из упомянутых здесь священников или из членов муниципалитета жил и трудился в таких же условиях, в невежестве и скученности, как живут рабочие, они, по всей вероятности, тоже искали бы забвения в пьянстве. (Страшный шум в зале и крики: «К порядку!», «Вывести его!», «Пусть извинится!»)

Советник Гриндер заявляет, что, даже если это правда и средняя продолжительность жизни рабочего на двадцать лет меньше, чем у представителя обеспеченных классов, он не понимает, при чем здесь доктор Обморк. (Крики: «Внимание, внимание!») Пока рабочий класс доволен тем, что умирает на двадцать лет раньше, непонятно, какое отношение это имеет к остальным? У нас ведь нет недостатка в рабочих, так ведь? Пока что их больше, чем нужно. (Смех в зале.) Раз рабочий класс доволен тем, что умирает, пусть себе умирает! У нас свободная страна! (Аплодисменты.) Рабочий класс ведь не поручал доктору Обморку выступать от его имени, так ведь? Если бы они были чем-то недовольны, они бы выступили сами! Рабочие не хотят, чтобы их защищали люди вроде доктора Обморка, и они ему это еще покажут на следующих выборах. Если он (Гриндер) хоть немного понимает в жизни, он готов держать пари, что в следующем ноябре на избирательном участке доктора Обморка рабочие с позором вышвырнут его вон. (Аплодисменты.)

Советник Обморк, полагая, что, вероятно, все произойдет именно так, больше не протестует. Предложение Раштона принято, и секретарь объявляет, что следующий вопрос повестки дня − резолюция, о которой мистер Дидлум упомянул на прошлом заседании.

Мистер Дидлум, встреченный громкими приветственными возгласами, говорит, что, к сожалению, один из членов муниципалитета, по-видимому, считает, что имеет право выступать почти против каждого предложения.

(Большинство членов Банды злобно косятся на Обморка.)

Мистер Дидлум выражает надежду, что на этот раз упомянутый член магистрата будет вести себя приличней и промолчит, ибо резолюция, которую он (мистер Дидлум) имеет честь предложить, такова, что ни один здравомыслящий человек, вне зависимости от его политических или религиозных убеждений, не станет против нее возражать, и он надеется, что к чести муниципалитета по поводу этой резолюции прений не возникнет. Далее предлагается следующая резолюция:

«С сего числа все заседания муниципалитета должны открываться молитвой и заканчиваться пением церковного гимна». (Громкие аплодисменты.)

Резолюцию поддерживает советник Раштон, вслед за ним берет слово мистер Гриндер и говорит, что в такое время, как сейчас, когда развелось столько безбожников, утверждающих, что все мы произошли от обезьян, муниципалитет, принимая такую резолюцию, покажет тем самым хороший пример рабочему классу.

Советник Обморк промолчал, и новое правило было принято без голосования, а поскольку на повестке дня других вопросов не было, оно тут же было проведено в жизнь − мистер Светер дирижировал хором, размахивая свитком бумаги − это был план канализации «Пещеры», − а все члены муниципалитета пели на разные голоса.

Во время пения Обморк ушел. Прежде чем разойтись, Банда договорилась, что часть ее членов соберется завтра вечером в «Пещере» у главаря, чтобы обсудить подробности предстоящего налета на городские финансы в связи с продажей Электрической компании.

Глава 40

ДА ЗДРАВСТВУЕТ СИСТЕМА!

Перестройка, предпринятая Корпорацией в «Освежающих напитках в уютном уголке», обеспечивала недели на три работой нескольких плотников и штукатуров, а также нескольких маляров. Этого было достаточно, чтобы несознательные рабочие одобрили решение муниципалитета о передаче этого помещения Гриндеру, позицию же доктора Обморка, соображениями которого они не дали себе труда поинтересоваться, они осудили всей душой. Все, что они знали, сводилось к тому, что доктор Обморк сделал попытку помешать этим работам, а кроме того, в оскорбительных выражениях отзывался о рабочих. Какое право он имел называть их полуголодными бедняками? А что до бедности, то, говорят, он сам живет не так уж богато. Копнуть как следует, и выясняется, что кое-кто из этих типов, которые так важно прогуливаются в сюртуках и котелках, живут не лучше, чем все остальные.

Что касается рабочих Корпорации, совершенно верно было решено, что им нужно снизить заработную плату. Почему они должны получать больше денег, чем все остальные?

− Это ведь от нас идут эти деньги, − говорили они. − Мы платим налоги, так почему же мы должны платить им больше, чем получаем сами? И почему они должны получать за праздники больше, чем мы?

А затем в течение нескольких недель работы по-прежнему не хватало, ибо, разумеется, ремонт «Освежающих напитков» и несколько других заказов не могли изменить общей ситуации. По-прежнему рабочие группами стояли на перекрестках или бесцельно слонялись по улицам. Большинство из них уже не утруждало себя хождениями по разным фирмам в поисках работы − они привыкли, что им отвечают: если вы понадобитесь, вас известят.

Все это время Оуэн изо всех сил старался обратить товарищей по несчастью в свою веру. Он собрал небольшую библиотечку книг и брошюр о социализме и давал их читать тем, на кого, как он надеялся, они подействуют. Кое-кто брал эти книги с таким видом, будто делают ему огромное одолжение, и обещал прочитать. Как правило, все эти люди, возвращая ему книги, туманно выражали свое одобрение, но при этом всячески старались избежать конкретного разговора, потому что в девяти случаях из десяти этих книг даже не раскрывали. У тех, кто делал вялые попытки их прочесть, в большинстве случаев мозги настолько заскорузли и отвыкли за долгие годы от серьезной нагрузки, что, хотя брошюры обычно были написаны таким простым языком, который понял бы даже ребенок, аргументы, приводимые автором, оказывались слишком сложными для людей, чьи головы были забиты сказками, внушаемыми им хозяевами − либералами или консерваторами. Некоторые просто отказывались брать у Оуэна книги и брошюры, другие брали, но после этого хвалились тем, что использовали их в качестве туалетной бумаги.

Оуэн часто спорил, горячо доказывал, что государство обязано обеспечить производительным трудом всех желающих. Некоторые, правда, выслушивали его внимательно, и было видно, что понимают − то они его с трудом, но хотят, чтобы их убедили.

− Ты прав, приятель, − говорили они, − что-то нужно делать.

Но другие высмеивали его идею о том, что государство обязано предоставить им работу, − все это прекрасно, а денежки откуда взять? И тогда те, кто готов был согласиться с Оуэном, вновь впадали в апатию.

Были и такие, кто выслушивал его отнюдь не спокойно, они кричали, свирепо понося его, что именно такие люди вроде Оуэна виноваты в том, что наступил застой в делах. Все эти разговоры о социализме и об использовании рабочей силы государством отпугивают капиталистов, − утверждали они. − Те, у кого есть деньги, боятся вкладывать их в дело, опасаясь, как бы их не обокрали. Когда же Оуэн приводил статистические данные, доказывающие, что в области торговли и производства всех видов товаров прошедший год был рекордным, эти люди приходили в еще большую ярость и начинали грозить, что они расправятся с проклятыми социалистами, которые все портят.

Однажды Красс, один из самых ярых защитников существующего порядка, здорово поддел Оуэна. Они стояли небольшой группой на Невольничьем рынке возле Фонтана и, как всегда, разговаривали. В ходе спора Оуэн заметил, что при существующих условиях вообще не стоит жить, Красс же возразил, что если он действительно так считает, то ведь его никто не принуждает: не доволен своей жизнью, не хочешь жить, можешь с ней покончить. Какого черта ты все ноешь − пойди да утопись или перережь себе глотку.

Разговор же этот начался со спора по поводу того, правильно ли повысили жалованье городскому инженеру до семнадцати фунтов в неделю. Оуэн заявил, что это грабеж, но большинство одобрило это новшество. Неужели Оуэн думает, спрашивали они, что такой человек будет работать даром. Он ведь не им чета. Может, это и грабеж, говорили они, только сам Оуэн не отказался бы от возможности ухватить такой случай. Большинство из них считало, что, так как любой был бы счастлив получать семнадцать фунтов в неделю, это вполне доказывает правильность того, что они будут платить такое жалованье городскому инженеру!

Обычно, когда Оуэн задумывался над вопиющей несправедливостью и бесчеловечностью существующего социального порядка, он убеждал себя, что долго так продолжаться не может, строй этот должен развалиться, ибо он насквозь прогнил. Эта система несправедлива, она противоречит здравому смыслу и поэтому должна рухнуть. Но после споров со своими товарищами рабочими он обычно впадал в полное отчаяние, каждый раз убеждаясь в том, какие огромные и мощные укрепления имеет эта нынешняя несправедливая система − чудовищные бастионы равнодушия, апатии, неуважения к себе, − бастионы эти следует разрушить прежде, чем уничтожать систему, которую они ограждают.

Бывали случаи, когда он думал об этой удивительной системе, и она представлялась ему такой абсурдной, что он не мог удержаться от смеха и даже начинал сомневаться, существует она в действительности, или это только вымысел, порожденный его помраченным рассудком.

Одно из необходимых условий, при которых может существовать человечество, − это жилище; тяжелым трудом люди выстроили множество домов. Сейчас тысячи этих домов пустуют, а миллионы людей, участвовавших в их постройке, лишены крова или ютятся в перенаселенных лачугах.

Человечество так странно устроило свои дела, что, если бы нашелся человек, который сжег бы большую часть домов, он тем самым оказал бы огромное благодеяние тем, кто их построил, ведь это означало бы, что вновь появилась работа!

Еще одна нелепая ситуация: тысячи людей ходят в разбитых башмаках и рваной одежде, и в то же время миллионы пар обуви и всевозможной одежды, которые они создавали, заперты в складах, а ключи хранятся у Системы.

Тысячи людей не имеют самого необходимого для нормального существования. Эти необходимые продукты и товары производит Труд. Люди, которые нуждаются в этих продуктах и товарах, просят, чтобы им разрешили работать и создавать то, в чем они нуждаются. Но Система им этого не позволяет.

Если бы кто-нибудь спросил Систему, почему она не позволяет людям производить все то, в чем они нуждаются, Система бы ответила:

«Потому что они и так уже произвели слишком много. Рынок и так уж завален товарами. Склады переполнены, и этим людям больше нечего делать».

Накоплены огромные запасы всего необходимого. Массы людей, чьим трудом создано это изобилие товаров, живут в нужде, но Система заявляет, что им нельзя позволить воспользоваться тем, что они создали. Когда же эти люди, доведенные до последней степени нищеты, вопят, что они и их дети умирают от голода, Система нехотя отворяет двери гигантских складов, достает ничтожную частицу того, что хранится там, распределяет ее среди голодающих рабочих, не забывая, однако, им напомнить, что это благотворительность, ибо все, что находится на складах, хотя и создано рабочими, ныне является собственностью людей, которые ничего не производят.

И тогда эти голодающие, разутые, оборванные, глупые бедняки падают ниц, и превозносят Систему, и предлагают ей в жертву своих детей, говоря:

«Это прекрасная, замечательная Система, единственно возможная, она лучшее из того, что создала человеческая мудрость. Да здравствует Система! Пусть она живет вечно! Да сгинут те, кто хочет разрушить ее!»

Когда Оуэну представлялась вся нелепость этого устройства, он, невзирая на грусть, которую испытывал при виде окружающих его бедствий, громко смеялся и говорил себе, что, если он в своем уме, значит, весь мир сошел с ума.

Перед лицом такой чудовищной глупости нелепо было надеяться на то, что положение улучшится быстро. То немногое, чего удалось достигнуть, было делом рук маленькой кучки самоотверженных энтузиастов, сражавшихся против тех, ради кого они боролись, и результаты их трудов большей частью напоминали бисер, который мечут перед свиньями, свиньи же тем временем стоят и ждут, как бы им напасть на своих благодетелей и растерзать их.

Лишь одна надежда оставалась. Можно было допустить, что монополисты, поощряемые невероятной тупостью и апатией народа, будут все больше угнетать его, пока в конце концов не доведут до бешенства и измученные страданиями бедняки поднимутся против своих угнетателей и утопят их и всю Систему в море крови.

К концу марта, помимо работ в «Освежающих напитках», дела постепенно пошли на лад. Некоторые фирмы мало-помалу стали набирать рабочих. Пустовало несколько больших домов, их надо было отремонтировать, кроме того, появилась обычная для весны работа по внутреннему ремонту. Этих работ явно недоставало для того, чтобы обеспечить всех безработных, да и те, кто получил работу, как правило, были заняты только по нескольку часов в неделю, но все же это было лучше, чем полное бездействие, а кроме того, прошел слух о ряде больших работ, которые начнутся, как только установится погода.

Между прочим, дурная погода была в известном смысле спасением для апологетов Системы, которые изо всех сил старались найти основательные причины, объясняющие нищету. Одна из главных причин, конечно же, плохая погода, которая все тормозит. Нет ни малейшего сомнения, что, если бы позволила погода, у рабочих всегда было бы сколько угодно работы − и исчезла бы нищета.

Значительная часть новых заказов попала в руки фирмы Раштона. Красс, Сокинз, Слайм и Оуэн были заняты почти постоянно, хотя начинали они работать не раньше половины девятого, а кончали к четырем. В нескольких домах, расположенных в разных концах города, нужно было отчистить и заново побелить потолки, содрать со стен старые обои, перекрасить и вновь оклеить стены, иногда отремонтировать и заново покрасить жалюзи. Временами случалось, что на несколько дней нанимали дополнительных рабочих и тут же их увольняли, как только работа была закончена.

Защитники Системы, возможно, считают отличным стимулом развития промышленности убежденность рабочего в том, что его уволят немедленно после окончания работы, ведь рабочие действительно стараются закончить свою работу как можно быстрей. Впрочем, не следует забывать, что защитники Системы в большинстве своем устроены так, что готовы поверить во что угодно, кроме правды, при условии, что это в достаточной мере глупо.

И все-таки дело обстоит именно так. Рабочие стараются выполнить свое задание в самый короткий срок, хотя знают, что это противоречит их же собственным интересам. Но в то же время они знают, что затягивать работу еще хуже. Их единственный шанс получить работу в следующий раз − доказать, что они чего-то стоят. Вот почему большая часть работ делается наспех, на скорую руку, вдвое быстрее, чем следовало бы, если бы делать все добросовестно. Если заказчик оплачивает тройную окраску стен, стены покрывают одним, максимум двумя слоями. Если Скряга не придумает сам, как половчей схалтурить на работе, ему подскажут рабочие в надежде завоевать его расположение и получить какое-нибудь преимущество по сравнению с другими. Это вот и есть главная пружина нынешней Системы − стремление надуть, смошенничать. Рабочие обманывают заказчиков, обманывают себя и своих товарищей, крадут хлеб у собственных детей, и все это во имя благородной цели − увеличивать хозяйскую прибыль.

Однажды Харлоу и Слайм ремонтировали комнату, где фирма Раштона обязалась красить в три слоя. Само собой они, как всегда, ограничились двумя слоями и собрали свои кисти. На следующий день, когда Слайм пришел туда оклеивать комнату обоями, хозяйка дома заявила, что окраска не окончена − они обязаны покрыть стены еще одним слоем. Слайм заверял ее, что положены все три слоя, но, так как дама настаивала, он отправился в контору, чтобы разыскать там Скрягу. Харлоу не работал в тот день − для него не было дела, но, к счастью, они встретили его на улице, прихватили с собой, и все трое отправились к хозяйке, где принялись клясться, что краска положена в три слоя. Хозяйка уверяла, что это не так. Оказалось, что она следила за их работой. Кроме того, говорила она, как же они могли покрыть стены трижды, если работали всего три дня. В первый день они вообще не занимались покраской, ибо были заняты тем, что белили потолок и обдирали обои, покраску они начали только на второй день. Как же они успели положить три слоя краски? Скряга объяснил ей эту тайну − он заявил, что для самой первой покраски у них имеется специально быстро сохнущая краска − она высыхает так быстро, что можно покрывать стены вторым слоем в тот же день. Работают они при этом так: один красит окно, другой дверь, потом оба делают бордюр; к тому времени, когда они заканчивают бордюр, дверь и окна уже высохли для вторичной покраски, а на следующий день они кладут последний слой!

Конечно, эта особая быстро сохнущая краска очень дорога, но фирма не стоит за расходами. Они ведь знают, что большинство заказчиков хотят, чтобы работы были закончены как можно быстрее, а их обязанность постараться удовлетворить заказчиков. Это объяснение вполне устроило хозяйку − обнищавшую вдову, которая еле сводила концы с концами, сдавая комнату жильцам. Ее тем легче было убедить, что она считала Скрягу святым человеком, ибо неоднократно видела, как он распевает псалмы на улице.

Был другой случай. Оуэн и Истон производили ремонт в меблированных комнатах. Фирма договорилась с хозяйкой, что в двух комнатах будет положено на стены три слоя краски, а потом четвертый − эмаль. Старая покраска в этих комнатах так потемнела, что совершенно необходимо было покрыть стены трижды, прежде чем красить их эмалью. Скряга хотел, как всегда, ограничиться двумя слоями, но Оуэн сказал ему, что в этом случае получится такая отвратительная грязь, какую уже никогда ничем не смоешь. Скряга подумал несколько минут и велел им красить по третьему разу. Потом спустился вниз и попросил выйти к нему хозяйку. Он объяснил ей, что, так как старая покраска в комнатах очень темна, он счел необходимым покрасить стены четырьмя слоями краски, прежде чем покрывать их эмалью. Конечно, договаривались они только о трех слоях, но, поскольку их фирма считает своей главной задачей делать только первоклассную работу, они покроют стены еще одним слоем за те же деньги, впрочем, он убежден, что хозяйка на это не согласится. Хозяйка в самом деле заявила, что она не хочет, чтобы на нее работали бесплатно, зато желает, чтобы работа была сделана как следует. Если необходимо положить еще один лишний слой, пусть они это сделают, а она заплатит. Сколько это будет стоить? Скряга сказал. Женщина не стала возражать, и Скряга был на седьмом небе. После этого он отправился наверх и предупредил Оуэна и Истона, чтобы, если их спросят, они говорили, что покрывали стены четырьмя слоями краски.

Неразумно было бы обвинять Скрягу или Раштона в том, что они не хотят выполнять заказы хорошо и честно − у них не было для этого стимула. Если бы, выполняя контракт, они думали прежде всего о том, как получше сделать работу, они не получали бы такой прибыли. Их стимул был не в том, чтобы делать работу как можно лучше, а в том, чтоб делать как можно меньше. Их интересы заключались не в том, чтобы работать хорошо, а в том, чтобы получать большие прибыли.

То же самое с рабочими. Разве справедливо их упрекать в том, что они делают свою работу плохо, − ведь у них нет стимула. Чтобы выполнить работу хорошо, нужно время и старание. Большинство рабочих с удовольствием потратили бы и время и силы, ведь каждый, кто умеет хорошо работать, делает это с удовольствием и гордится своей работой, но вот стимула у них не было, если не считать стимулом уверенность, что тебя выгонят с работы, ибо если бы кого-нибудь застали за работой, на которую он тратит лишнее время и старание, его наверняка тут же выгнали бы за ворота. А вот побудительных причин к тому, чтобы спешить, делать работу кое-как, спустя рукава, было предостаточно.

Был еще один случай, когда они работали в меблированных комнатах − нужно было покрасить и оклеить обоями две комнаты. Оплачивал работу хозяин комнат, но женщина, которая в них жила, имела право выбрать обои. Любые обои по своему вкусу, лишь бы их цена не превышала одного шиллинга за рулон, ибо фирма Раштона поставляла обои именно по этой цене. Скряга послал ей на выбор несколько образцов ценой по шесть пенсов, пометив, что они стоят шиллинг, но ни один из образцов ей не понравился и она заявила, что сама пойдет в контору выбирать. Хантер бросился сломя голову туда же, чтобы успеть раньше ее. В спешке он свалился со своего велосипеда прямо посреди грязной мостовой и чуть не разбил рулем витрину, когда ставил велосипед у входа.

Не отряхнувшись даже от грязи, он велел прыщавому приказчику Бадду принести все рулоны стоимостью в шесть пенсов, и вслед за тем они вдвоем взялись за работу, заменяя ценники − с шести пенсов на шиллинг. Затем вытащили рулоны стоимостью в шиллинг и заменили на них цену с шиллинга на полтора.

Когда женщина явилась в контору, Скряга уже ожидал ее там с кроткой улыбкой на своей длинной морде. Он показал ей все образцы стоимостью в шесть пенсов, но ни один из них ей не понравился. Спустя некоторое время Скряга высказал предположение, что, возможно, ей приглянутся обои качеством получше, а разницу она может заплатать из собственного кармана. После этого он показал ей обои ценою в шиллинг − а на ценниках стояло полтора, − и женщина выбрала один из этих образцов, заплатав, как и предложил ей Скряга, разницу в шесть пенсов за рулон. Всего потребовалось пятнадцать рулонов − семь на одну комнату и восемь на другую; таким образом, кроме обычной прибыли на продаже обоев, составлявшей около двухсот семидесято пята процентов к первоначальной стоимости, фирма заработала на этой операции еще семь шиллингов и шесть пенсов. Эту работу можно было бы сделать гораздо лучше, если бы ее не поручили Слайму. Поскольку обои в комнатах были одинаковыми, Слайм вполне бы мог обойтись четырнадцатью рулонами; он и обошелся четырнадцатью, а пятнадцатый изрезал и частично испортил, сделав вид, будто и он пошел на оклейку.

Оуэн работал в тех же комнатах, потому что окраску можно было закончить лишь после того, как Слайм оклеит комнаты обоями, − последний слой краски накладывался потом. Он заметил, что Слайм испортил рулон, и, догадываясь, в чем причина, поинтересовался, как такое поведение сочетается с его профессиональной гордостью и религиозными убеждениями.

Слайм ответил, что быть христианином − не означает не делать ничего дурного; даже если он и совершает грех, все равно он остается христианином, а грех этот ему простится, ибо Христос искупил все их грехи своею кровью. Что же касается случая с рулоном обоев, дело это между ним и богом, и не Оуэну быть здесь судьей.

Помимо этих работ, бывали еще похороны. В общем Красс и Слайм зарабатывали неплохо − весь день они занимались побелкой и покраской, а затем прихватывали и ночные часы − занимались покраской ставен, полировкой гроба и доставкой его на дом, не говоря уже о том, что они всегда укладывали труп, а во время похорон тащили гроб.

Время шло, количество мелких работ возрастало, а так как дни становились длиннее, то и люди могли работать больше часов в день. Большинство фирм имело заказы, но их было недостаточно, чтобы обеспечить работой одновременно всех рабочих в городе. И получалась такая картина. При каждой фирме было определенное количество людей, которые считались постоянной рабочей силой. Когда появлялась какая-нибудь работа, у этих рабочих было преимущество перед пришлыми или временными рабочими. Когда работы прибавлялось, брали временно рабочих со стороны. Когда же работы опять становилось меньше, прежде всего выбрасывали на улицу временных рабочих. Если спад продолжался, то и старые рабочие оставались без дела; таким образом у старых рабочих было преимущество перед рабочими, взятыми со стороны, если, конечно, они были старыми не в смысле возраста и продуктивности работы.

Так продолжалось обычно в течение всей весны и лета. В удачные годы рабочие всех профессий − плотники, каменщики, штукатуры, маляры и прочие − имели возможность работать почти регулярно, если погода стояла хорошая.

Разница между хорошей и плохой весной и летом заключается в том, что в удачные годы возникает иногда возможность работать сверхурочно и периоды безработицы наступают реже и длятся меньше, чем в плохие годы. Но даже в хорошие годы − большая редкость, если кто-нибудь из временных рабочих бывает занят в одной и той же фирме больше одного, двух или трех месяцев без перерыва. Обычно они работают месяц для одной фирмы, потом две недели для другой, затем, скажем, шесть недель еще где-то, и зачастую между этими работами оказываются перерывы в два-три дня и даже в неделю. Так продолжается в течение весны, лета и осени.

Глава 41

ПАСХАЛЬНОЕ ПОДНОШЕНИЕ. ТРАДИЦИОННЫЙ ОБЕД

К началу апреля фирма Раштона опять работала по девять часов в день, с семи утра и до половины шестого вечера, а после пасхи они начали работать уже полный день; с шести утра до половины шестого − одиннадцать с половиной часов или, точнее, десять, потому что полчаса тратили на завтрак и час на обед.

Перед пасхой несколько рабочих спросили Хантера, не позволят ли им поработать в страстную пятницу и в понедельник − на второй день пасхи, потому что, объяснили они, у них было более чем достаточно свободных дней за зиму, да и денег нет, чтоб праздники справлять, а терять заработную плату за два дня не хочется, тем более работа есть. Хантер ответил им, что работы не так уж много, чтобы оправдать такое нарушение правил с его стороны, дела опять идут на спад, и мистер Раштон решил прервать работу с четверга по вторник. Таким образом, им не дали возможность трудиться в страстную пятницу, хотя, по правде говоря, едва ли хоть один человек из пятидесяти ходил в церковь в этот день или в последующие. Празднества, наоборот, послужили поводом для нечестивых проклятий и богохульств со стороны бедняков, вынужденных просидеть эти дни без дела.

Правда, во время праздников многие занялись собственными делами, и в страстную пятницу и в воскресенье ковырялись в садиках, возделывая свои крохотные клочки земли.

Как-то вечером, незадолго до пасхи, когда Оуэн вернулся домой, Фрэнки протянул ему конверт, который принес из школы. В конверте лежал напечатанный листочек:

ЦЕРКОВЬ ГРОБА ПОВАПЛЕННОГО Магсборо Пасха 19..

Уважаемый сэр (госпожа),

В соответствии с принятым обычаем мы приглашаем вас присоединиться к нам и сделать пасхальное подношение викарию, преподобному Хаббакуку Бошеру в знак нашей признательности и уважения.

Искренне ваши: А. Чизмен, У. Тейлор − церковные старосты

Доходы мистера Бошера из различных источников, связанных с церковью, достигали шестисот фунтов в год, что составляло около двенадцати фунтов в неделю, но, поскольку его поклонники сочли эту сумму недостаточной, они обратились к прихожанам с призывом, дабы увеличить доход настоятеля. Фрэнки сказал, что все мальчики в школе получили такие же письма и хотят просить своих родителей дать им хоть немного денег, чтобы внести свой вклад в это пасхальное подношение. Большинство из них надеялись получить по два пенни.

Было ясно, что ребенок жаждет не отстать от товарищей, и Оуэн дал ему два пенса. Впоследствии они узнали, что пасхальное подношение в этом году составило сумму в сто двадцать семь фунтов. Эти деньги были собраны среди прихожан детьми, благочестивыми посетителями, церковными старостами, сюда вошел сбор от пасхальной службы и подарки полоумных старух.

К концу апреля почти все старые рабочие были заняты на работах и фирма даже наняла несколько человек со стороны, в том числе и Забулдыгу. Кроме того, Скряга нанял еще несколько «неосновательных», как он их называл, рабочих. Эти рабочие не были настоящими мастерами, но справлялись кое-как с простейшими операциями. Им платили пять или пять с половиной пенсов, и их всегда предпочитали тем, кто уже имел опыт работы и требовал более высокой заработной платы. Таких смутьянов нанимали только в случаях крайней необходимости. Помимо «неосновательных», было нанято еще несколько молодых парней, именуемых практикантами, которых взяли на работу по той же причине − им можно было платить еще меньше.

Красса теперь полностью перевели на смешивание красок, вероятно, потому, что он ровным счетом ничего в этом не смыслил. Поскольку все объекты сейчас были небольшими, краски он смешивал в мастерской и приносил их оттуда уже готовыми.

Тяжелые ведра с краской или козлы таскал обычно Сокинз или кто-нибудь из «неосновательных», но если краски было немного или если требовалось принести что-нибудь вроде стремянки или малярной планки, то за ними посылали мальчика, чьи тощие ноги совсем изогнулись дугой с тех пор, как он начал помогать другим филантропам делать деньги для мистера Раштона.

Деятельность Красса на ниве смешивания красок в значительной мере упрощалась благодаря специальным наборам красок всех оттенков, поставляемых фабриками уже в готовом виде. Рабочие относились к этому новшеству недоверчиво и враждебно, и Филпот однажды за обедом высказал общее мнение, что, мол, на какое-то время эти новые краски, может быть, и хороши, но, по всей вероятности, они недолговечны, потому что делаются они из химии.

Одна из этих новомодных красок называлась «Закрепляющая жидкость». Ее применяли для первого покрытия попорченного камня или штукатурки. Кроме того, этот состав употреблялся, чтобы разбавлять некоторые сорта клеевой краски, но, после того как Скряга обнаружил, что разбавлять их можно простой водой, «Закрепляющая жидкость» больше для этой цели не употреблялась. Эта «Закрепляющая жидкость» послужила для рабочих источником множества невинных шуток. Они называли так чай, который иногда готовили в ведре, а также пиво, подававшееся в некоторых пивных по четыре пенса за кварту.

И уж совсем враждебно рабочие отнеслись к другому изобретению − белой эмалевой краске. Она им не понравилась по двум причинам − во-первых, потому что эта краска, как утверждал Филпот, сохнет так быстро, что нужно работать как молния: если уж начал красить дверь, то отойти от нее, пока не кончишь, невозможно.

А во-вторых, из-за того, что белая эмалевая краска сохла так быстро, что нужно было держать закрытыми окна и двери в комнате, где шла работа, и там царила такая вонь, что у рабочих начинались головокружения, а иногда и рвота. Само собой разумеется, то обстоятельство, что эта краска вынуждала рабочих поворачиваться побыстрее, делало ее особенно привлекательной для Скряги.

Что же касается вони, это его не волновало, ему ведь не приходилось нюхать ее.

* * *

Как раз в это время Красс после ряда консультаций с некоторыми другими рабочими, включая Филпота, Харлоу, Банди, Слайма, Истона и Забулдыги, решил созвать собрание рабочих, чтобы обсудить вопрос о традиционном обеде, который раз в году в конце лета хозяева устраивали для рабочих. Собраться решено было в плотницкой мастерской в шесть часов вечера, что давало возможность всем, окончившим работу, принять в этом участие.

Рабочие сидели на скамейках, на верстаках, некоторые расположились прямо на стружках. В центре мастерской на двух козлах стоял большой дубовый гроб, который Красс только что кончил полировать.

Когда все собрались, по предложению Красса, поддержанного Филпотом, председателем собрания был избран десятник плотников Пейн, тот самый, что делал гробы, после чего наступило длительное молчание. Наконец его нарушил председатель и произнес довольно длинную речь, объясняя цель собрания. Движимый, по-видимому, похвальным желанием высказаться так, чтобы не было никаких недомолвок, он взял на себя труд все объяснять по нескольку раз, возвращаясь вновь и вновь к одному и тому же, мямля одно и то же, а слушатели, сохраняя гробовое молчание, ждали, когда же он кончит. Однако он никак не собирался закругляться и, словно в трансе, снова повторял то, что сказал уже раньше, пребывая, вероятно, в убеждении, что должен разъяснить абсолютно все каждому присутствующему в отдельности. Наконец у слушателей лопнуло терпение, и они принялись кричать: «Внимание! Внимание!» − и стучать деревянными чурками и молотками по полу и по скамьям, и лишь тогда, еще раз повторив, что целью данного собрания является обсуждение целесообразности устройства загородного пикника, именуемого также традиционным обедом, председатель рухнул на верстак и утер пот со лба.

Затем Красс напомнил собранию, что прошлогодний обед имел невиданный успех и он, Красс, со своей стороны будет чрезвычайно огорчен, если в этом году они не сумеют устроить в точности такого же обеда. В прошлом году они взяли четыре фургона и выехали в деревушку Таббертон.

В Таббертоне этом, по правде говоря, смотреть не на что, но зато они там могут рассчитывать получить то, что неизвестно еще, найдут ли в другом месте за те же деньги или нет − хорошую еду. (Аплодисменты.) Чтобы покончить с этим делом, он предлагает поехать в Таббертон и назначить комитет, который договорится по поводу обеда с хозяином «Головы королевы Елизаветы».

Филпот поддержал это предложение, и Пейн уже собирался поставить его на голосование, но тут слово попросил Харлоу. Ему представляется, заявил он, что они слишком торопятся. Решать этот вопрос следует как положено − выяснить сначала настроение собрания, хотят ли они в принципе устраивать традиционный обед, и лишь потом, если собрание выскажется положительно, они могут решать, куда ехать и потратить ли на это целый день или полдня.

Забулдыга заявил, что ему абсолютно наплевать, куда они поедут, он готов присоединиться к мнению большинства. (Аплодисменты.) Ему также совершенно безразлично, возьмут ли они день, полдня или два дня; он на все согласен.

Истон выдвинул предложение взять места в салон − вагоне и поехать в музей восковых фигур мадам Тюссо. Он никогда там не был, но ему всегда хотелось посмотреть его. Однако Филпот возразил, что, если они туда поедут, мадам Тюссо может отказаться выпустить их.

Банди одобрил предложение Красса насчет Таббертона. Ему совершенно все равно, куда ехать, но нигде они не потратят деньги с такой пользой, как в прошлом году у «Королевы Елизаветы». (Возгласы одобрения.)

Председатель заявил, что он прекрасно помнит прошлогодний обед. Они взяли полдня − закончили работу в субботу не в час, а в двенадцать, и таким образом потеряли плату только за один час; отправились по домам, помылись и переоделись, и ровно к часу собрались в «Клубе крикетистов», где их ждали фургоны. За два часа они доехали до Таббертона, останавливаясь, чтобы выпить, по пути в «Синем льве», «Голове воина», «Птичке в руке», «Капле росы» и «Все вверх ногами». (Аплодисменты.) К «Королеве Елизавете» они добрались в половине четвертого, обед уже был готов, и это было самое прекрасное пиршество, какое он только видывал. (Возгласы: «Верно!») Им подали суп, овощи, ростбиф, жареную баранину, молодого барашка под мятным соусом, пудинг с изюмом, йоркширский пудинг и еще многое другое. У хозяина «Елизаветы» такое пиво, что лучше не бывает, а что касается трезвенников, они могли по выбору получить чай, кофе или имбирный напиток.

Едва заговорив, Пейн снова обнаружил, что ему трудно остановиться, и пустился подробно рассказывать о прошлогоднем пиршестве, пока не встал со своей кучи стружек Харлоу и не сказал, что у него есть желание призвать председателя к порядку. (Возгласы: «Верно! Верно!») На кой черт сдалась им вся эта дискуссия, пока они не решили до сих пор, хотят ли они вообще устраивать в этом году традиционный обед. Высказывается ли собрание за обед или против? Вот вопрос, который надо обсудить.

За сим последовало долгое и напряженное молчание. Все чувствовали себя ужасно неудобно и сидели, тупо уставившись в пол или глядя прямо перед собой.

В конце концов молчание нарушил Истон, заявивший, что было бы неплохо, если бы кто-то из присутствующих внес предложение устроить обед. Его выступление встретили всеобщим одобрительным рокотом, после чего последовала еще одна напряженная пауза, а затем председатель спросил Истона, не предложит ли он сам такую резолюцию. После некоторого колебания Истон согласился и формально внес резолюцию: «Собрание высказывается в пользу обеда».

Забулдыга заявил, что главное покончить с этим и он поддерживает резолюцию. Но тут возникли споры, где устраивать обед, и несколько человек принялись рассказывать разные случаи, имевшие место на прошлых обедах. Говорили почти все разом, и председателю потребовалось время, прежде чем он смог поставить на голосование эту резолюцию. Смекнув, что он не в состоянии всех перекричать, он принялся колотить деревянным молотком по скамейке и громко призывать к порядку, но это только усилило шум. Кое-кто с любопытством смотрел на него, не понимая, что с ним творится, большинство же были так поглощены своими спорами, что вообще не замечали его.

Пока председатель пытался привлечь внимание собравшихся, чтобы принять резолюцию, Банди ввязался в спор с несколькими новичками, претендовавшими на то, что они знают место получше, чем «Королева Елизавета», − трактир «Новинка» в Миркфилде, в нескольких милях за Таббертоном, потом еще кто-то вступил в дискуссию, утверждая, что трактир, именуемый «Три олуха» в Сляктон-на-Дридиче является лучшим местом для торжественного обеда в радиусе ста миль от Магсборо. Человек этот был там в прошлом году с рабочими Толкни и Палкера, им там подавали ростбиф, гуся, пирог с вареньем, пирог с фаршем, сардины, бланманже, студень из телячьих ножек, а кроме того, по пинте пива на человека, что тоже входило в стоимость обеда. В разгар дискуссии они вдруг заметили, что все остальные уже подняли руки, и тогда, дабы продемонстрировать, что они не находятся в оппозиции, они тоже подняли руки, и председатель объявил, что предложение принято единогласно.

Банди заявил, что он попросил бы председателя зачитать только что принятую резолюцию, так как он ее не расслышал.

Председатель ответил, что написанной резолюции нет. Было просто предложение высказать мнение собравшихся по вопросу о том, должны ли они устраивать пикник или нет.

Банди сказал, что ему просто интересно знать − как сформулирована резолюция: чтобы был обед или чтобы не было?

Председатель ответил, что собрание единодушно высказалось за обед. (Аплодисменты.)

Харлоу сказал, что теперь им нужно выбрать день. Красс предложил последнюю субботу августа. Тогда они успеют собрать деньги.

Сокинз задал вопрос − возьмут ли они целый день или полдня? Он со своей стороны высказывается за целый день. В этом случае они потеряют только утренние часы работы. А ехать после работы не имеет смысла − слишком мало времени останется.

Забулдыга заметил, что если на этот раз они уже не хотят отмечать этот день в «Королеве Елизавете», у него есть на примете одно отличное местечко. Три года назад он работал у Добера и Ботчита, и они ездили в трактир «Первым вошел, последним вышел» в Башфорде. Трактир небольшой, но там есть поле, на котором можно сыграть в крикет или в футбол, а готовят там не хуже, чем у Ллойда. Есть там и площадка для игры в кегли, и никто не запрещает пользоваться ею. А совсем рядом речка, и один из парней тогда так напился, что совсем спятил и прыгнул в воду, а когда они его вытащили, местный полисмен забрал его, а на следующий день он предстал перед судьей, и тот приговорил его к штрафу в два фунта или к месяцу исправительных работ за попытку самоубийства.

Тут вылез Истон, заявив, что в этом деле нужно разобраться всесторонне, и уж если они решили устроить обед, то это будет стоить около шести шиллингов с человека. Если они намечают обед на конец августа и начнут собирать деньги сейчас, скажем, по шесть пенсов в неделю, то времени у них хватит, чтобы собрать всю сумму. А если работы не будет или кого-то из них выгонят, что тогда?

Красс заявил, что в таком случае этот человек может либо забрать свои деньги обратно, либо продолжать делать взносы, даже если он будет работать в другой фирме; так что, если даже его уволят из фирмы Раштона, он все равно сможет принять участие в обеде.

Харлоу внес предложение, как и прошлый раз, остановиться на «Королеве Елизавете» и взять полдня.

Филпот заявил, что он поддерживает это предложение ради того, чтобы покончить с вопросом.

Банди предложил взять целый день и в девять утра собраться у «Клуба крикетистов», и Сокинз поддержал Банди, «чтобы покончить с этим».

Один из новичков сказал, что хочет внести дополнение. Он предлагает заменить «Королеву Елизавету» на «Трех олухов».

Председатель после паузы спросил, поддерживает ли кто-нибудь это дополнение, и тогда Забулдыга сказал, что, хотя ему в общем все равно, куда они отправятся, но чтобы покончить с этим вопросом, он поддержит это дополнение, хотя, что касается его лично, он предпочел бы отправиться в «Первым вошел, последним вышел» в Башфорде.

Новичок сказал, что он снимает свое предложение в пользу предложения Забулдыги, но последний ответил, что это не важно, можно голосовать и так.

Становилось уже поздно, несколько человек ушли домой, и со всех сторон раздавались крики: «Пора голосовать!»; председатель собирался поставить на голосование предложение Харлоу, но тут вдруг новичок прервал его, заявив, что прежде надо поставить на голосование дополнение. Это породило новые споры; высокий, худой человек с резким металлическим голосом прочитал длинную, бессвязную лекцию о правилах проведения общественных собраний. Он говорил очень медленно, пользуясь весьма сложными оборотами. Резолюция есть резолюция, а дополнение есть дополнение, затем существует еще так называемое дополнение к дополнению; процедура обсуждения в палате общин весьма существенно отличается от процедуры в палате лордов, и так далее и тому подобное.

Оратор говорил минут десять и мог бы говорить десять часов, если бы его грубо не прервал Харлоу, заявивший, что если они будут продолжать в таком духе, то просидят здесь всю ночь. Он хочет чаю и хоть немного поспать перед тем, как идти утром на работу. Его уже тошнит от всех этих разговоров. (Возгласы: «Правильно! Правильно!») Чтобы покончить с данным вопросом, он снимает свое предложение, если другие снимут с обсуждения свои дополнения. Если они на это согласятся, то он внесет другую резолюцию, которая удовлетворит всем требованиям. (Аплодисменты.)

Человек с металлическим голосом заметил, что в данном случае нет необходимости испрашивать согласия тех, кто выдвинул дополнения, − если первоначальная резолюция снимается, все дополнения к ней отпадают.

− В прошлом году, − заметил Красс, − когда мы выходили после обеда из «Королевы Елизаветы», хозяин показал на стол и сказал: «Здесь столько всего осталось, что все вы можете еще раз пообедать». (Одобрительные возгласы.)

Харлоу внес предложение: устроить обед в последнюю субботу августа; взять полдня и собраться в час, закончив работу в двенадцать, − это будет означать, что они потеряют оплату только одного часа; отправиться в то же место, что и в прошлом году, − в «Королеву Елизавету». (Возгласы: «Правильно! Правильно!») Избрать Комитет в том же составе − Красса и Банди − для сбора денег и организации. (Аплодисменты.)

Высокий человек забубнил, что это именуется резолюцией из нескольких пунктов, и собирался продолжить свои словоизлияния, но тут председатель воскликнул: какое, к черту, это имеет значение, вопрос в том, поддерживает ли кто-нибудь резолюцию? Забулдыга заявил, что готов поддержать − чтобы покончить с обсуждением вопроса.

Банди внес дополнение, поддержанное Сокинзом, чтобы ехать не на полдня, а на целый день.

Новичок предложил заменить «Королеву Елизавету» на «Олухов».

Истон предложил вместо «Королевы Елизаветы» музей восковых фигур мадам Тюссо. Он заявил, что выдвигает это предложение на обсуждение собравшихся.

Харлоу подчеркнул, что расходы на такую поездку потребуют взносов не меньше, чем по фунту с человека. Железнодорожные билеты, трамвайные билеты в Лондоне, еда и другие случайные расходы, не говоря уже о потере заработной платы, ибо тогда придется ехать на целый день. Никому из них не под силу накопить такую сумму за оставшиеся четыре месяца. (Возгласы: «Правильно! Правильно!»)

Филпот повторил, что считает опасным посещение музея мадам Тюссо. Он уверен: стоит ей их захватить, назад она их уже не выпустит. А у него нет никакого желания провести остаток дней своих в качестве статуи в музее.

Один из новичков − человек в красном галстуке − заметил, что хороши они будут после того, как их месяц или два продержат в «Закрепляющей жидкости» в комнате ужасов с табличками на шее − «Представители либеральных и консервативных сторонников капиталистической системы, XX век».

Красс выразил протест против внесения политических мотивов в работу собрания. (Возгласы: «Правильно! Правильно!») Замечания предыдущего оратора были признаны совершенно неуместными.

Истон заявил, что он снимает свое предложение.

Действуя по указаниям человека с металлическим голосом, председатель теперь сперва поставил на голосование дополнения. Предложение Банди о целом дне было отвергнуто, за него голосовали только сам Банди, Сокинз и Забулдыга. Предложение заменить «Королеву Елизавету» на «Олухов» также не прошло, и резолюция из ряда пунктов, предложенная Харлоу, была принята единогласно.

Теперь Филпот предложил вынести благодарность председателю за умело проведенное собрание. Когда все единодушно с ним согласились, Забулдыга предложил вынести такую же благодарность Крассу, и собрание разошлось.

Глава 42

ИЮНЬ

Вначале мая стояла на редкость плохая погода, с резкими, холодными ветрами. Почти каждый день лил дождь, дороги развезло, грязь просачивалась сквозь гнилые подошвы дешевых, зачастую приобретенных у старьевщика ботинок, которые носили рабочие. Из-за дрянной погоды почти все наружные работы были прекращены, кроме того, она вызвала массу заболеваний, ведь даже те, кому повезло и кто работал в помещениях, утром приходили на работу промокшие и весь день оставались в мокрой одежде и промокших башмаках. Дожди принесли неприятности и тем, у кого были свои огороды, потому что при хорошей погоде в свободное время они могли бы ковыряться там.

Ньюмену так и не удалось получить работу с тех пор, как он вышел из тюрьмы, но он пытался что-то заработать, торгуя вразнос бананами. Филпот − когда у него была работа − обычно покупал у него на шесть пенсов или на шиллинг бананов и отдавал их детям миссис Линден. По субботам старина Джо часто подстерегал ее детей и покупал им у бакалейщика пирожные. Однажды, когда он узнал, что миссис Линден оказалась на мели, он придумал весьма хитрый план, как помочь ей. В это время они со Слаймом оклеивали обоями большой потолок в одном магазине. Под обои полагалось сначала заклеить потолок небеленым холстом, и, когда они закончили работу, у них осталось довольно много обрезков холста. Филпот собрал их, разрезал на ленты шириной в несколько дюймов, принес миссис Линден и попросил ее сшить их вместе так, чтобы получилась одна длинная полоса. Эту длинную полосу нужно было разрезать на четыре полосы одинаковой длины и сшить их потом таким образом, чтобы вышло нечто вроде трубки. Филпот объяснил ей, что это нужно для одной из работ, которые производит фирма Раштона, и что ему поручено передать заказ швее. Фирма заплатит за работу, и миссис Линден может запросить хорошую цену.

− Понимаете, − подмигивая, сказал он, − нам выпал шанс неплохо заработать.

Мэри работа эта показалась довольно странной, но она выполнила все в точности, и, когда Филпот пришел к ней за заказом и спросил, сколько она просит за работу, она назвала три пенса − у нее это заняло всего полчаса времени. Филпот высмеял ее − совсем, мол, не та сумма. Фирма ведь не знает, сколько ей потребовалось времени, нужно требовать не меньше шиллинга. После некоторых колебаний она выписала счет на шиллинг на половинке вырванного из тетрадки листа. В следующую субботу он принес ей деньги и ушел, весело посмеиваясь и радуясь успеху своего плана. Только на следующий день ему пришло в голову, что он с таким же успехом мог заказать ей для себя фартук или два, но затем он решил, что поступил верно, в противном случае ему бы пришлось покупать новый холст, а кроме того, фартуки сшить и в другой раз можно.

Ньюмену не удалось разбогатеть на бананах − ему редко удавалось заработать больше двух шиллингов в день − и он был страшно рад, когда однажды вечером Филпот зашел к нему и сказал, что есть надежда получить работу у Раштона. На следующее же утро Ньюмен явился в контору, захватив с собой фартук, блузу и ящик с инструментами, готовый приступить к работе. Он явился в четверть шестого и дожидался у ворот прихода Хантера. Тот был втайне очень рад Ньюмену, поскольку была спешная работа, а рабочих не хватало. Само собой разумеется, своей радости он никак не проявил, зато помедлил, давая Ньюмену возможность произнести традиционную фразу:

− Нет ли какой-нибудь работы, сэр?

− Ваша работа здесь у нас в последний раз не очень-то нас устроила, − сказал Скряга. − Однако я готов дать вам возможность попробовать еще разок. Но если хотите удержаться на работе, вам придется пошевеливаться.

К концу месяца все стало налаживаться. Погода стала лучше, дожди кончились. Почти у всех была работа. Фирма Раштона была настолько обеспечена заказами, что они вернули на работу нескольких старых рабочих, которых уволили в прежние годы под предлогом того, что те слишком медленно работали.

Благодаря влиянию Красса Истон приобрел теперь статус постоянного рабочего фирмы. В последнее время он вернулся к своей привычке проводить вечера у «Крикетистов». Вероятно, даже и без дружбы с Крассом он все равно бы продолжал посещать эту пивную, ибо дома дела шли плохо. Неизвестно почему они вечно ссорились с Рут, и не всегда по его вине. Иногда, по дороге с работы домой, он решал быть к ней добрым и предлагал ей после чая пойти всем вместе с ребенком погулять. Раз или два она соглашалась, но они успевали поссориться еще по дороге. Теперь он не пытался наладить с ней отношения и каждый вечер сразу же после чая уходил.

Мэри Линден все еще жила вместе с ними и не могла не ощущать, что в семье этой нет счастья: она часто замечала, что глаза у Рут красные и опухшие, как после слез, деликатно вызывала ее на откровенность, но безуспешно. Однажды, когда Мэри пыталась дать ей какой-то совет, Рут разрыдалась, но так и не сказала, в чем причина, − у нее болит голова, утверждала она, плохо себя чувствует, ничего больше.

Иногда Истон проводил время в пивной, но часто уходил на огороды, где у Харлоу был участок земли. Харлоу обычно вставал в четыре утра и до работы часок трудился на своем участке, а каждый вечер, выпив чаю, опять отправлялся туда и работал дотемна. Иногда он не заходил домой, а шел прямо на участок, и дети относили ему туда чай в бутылке и ужин в маленькой корзиночке. У него было четверо детей, и все они были еще слишком малы, чтобы работать, и, само собой разумеется, ему нелегко приходилось. Он не был трезвенником, но, как он часто говаривал, «трактирщики на его деньги не растолстеют». Бывало, он по нескольку недель не прикасался к спиртному, если не считать стакана или двух пива в воскресенье за обедом, но пиво стоило не дороже чая или кофе, так что лишним расходом здесь и не пахло.

На его счастье, его жена была хорошей портнихой, в скромности и прилежании не уступала ему; с утра до вечера она гнула спину за шитьем и при этом умудрялась поддерживать дом и следить, чтобы дети были чистыми и прилично одетыми. Хотя далеко не всегда они были сыты, но выглядели всегда так пристойно, что ни одна из дам-благотворительниц никогда не рассматривала их семью как нуждающуюся в помощи.

Харлоу платил пятнадцать шиллингов в год за свой участок земли, и, хотя вкладывал в нее немалый труд, она приносила ему и радость, и кое-какой доход. Обычно за цветы Харлоу выручал несколько шиллингов, да и картошки и овощей им хватало почти на весь год.

Иногда на участок приходил Истон и помогал Харлоу копаться в земле, но, проводил ли он вечер там или в пивной, все равно домой он возвращался около половины девятого и сразу ложился спать, не обменявшись ни словом с женой, которая, со своей стороны, редко к нему обращалась, разве только спрашивала о чем-нибудь необходимом или отвечала на его вопрос. Истон думал сперва, что это происходит из-за той их давней ссоры в пивной, но, когда он несколько раз извинился перед ней, прося простить его и забыть это дело, Рут всегда отвечала, что все в порядке и просить прощения не за что. Потом он решил, что все это из-за их бедности, из-за того, что прошлой зимой они вынуждены были продать дом и почти всю мебель. Но когда он заговаривал о том, чтобы что-нибудь купить и попытаться создать хоть какой-то уют в доме, Рут не проявляла никакого интереса − в доме достаточно чисто и так, устроены они вполне хорошо, говорила она безучастно.

Однажды вечером − это было в середине июня − Истон, возвращаясь с участка Харлоу, принес жене букет цветов − красные и белые розы и анютины глазки. Он вошел в дом как раз в тот момент, когда Рут собирала ему корзинку с едой на завтрашний день. Ребенок спал в своей кроватке около окна. Хотя было уже около девяти часов, лампа не горела, и мрачный сумеречный свет из открытого окна усиливал ощущение безнадежности. Огонь в камине уже погас, и там тлела только кучка золы. У камина лежал старый коврик из джута, когда-то яркий и красивый, но краски на нем стерлись настолько, что невозможно было различить узор. Пол в комнате ничем не прикрыт, если не считать двух или трех обрезков старых ковриков, купленных Рут в разное время за несколько пенсов у самых убогих старьевщиков. Стол и стулья были, пожалуй, единственными вещами, уцелевшими от прежней обстановки, небольшой буфет был почти пуст − в нем оставались три-четыре тарелки разного размера и расцветки и несколько чашек и блюдец.

Тишину нарушали только случайные звуки проезжавших мимо повозок и до странности отчетливые голоса игравших на улице ребятишек.

− Вот я что принес тебе, − сказал Истон, протягивая жене цветы. − Я думал, они тебе понравятся. Я их взял у Харлоу. Ты ведь знаешь, я ему немного помогаю на его участке.

Сперва он подумал, что она не хочет брать их. Рут стояла у стола спиной к окну, и он не мог рассмотреть выражения ее лица, когда она заколебалась, прежде чем пробормотать слова благодарности и взять цветы, которые тут же положила на стол, едва к ним прикоснувшись.

Обиженный ее, как ему показалось, невниманием, Истон не пытался вести разговор дальше, а сразу прошел на кухню помыть руки и тут же улегся спать.

А Рут еще долго сидела внизу у потухшего камина, среди тишины и сгущающихся теней, с букетом цветов в руках, и вновь переживала события прошедшего года, снедаемая угрызениями совести.

Присутствие Мэри Линден и двух ее детей, вероятно, спасало Рут от того, чтобы чувствовать себя еще несчастней. Маленькая Элси попросила у нее разрешения гулять с ребенком, а Рут, в свой черед, выполняла за нее домашнюю работу. Самой Мэри едва хватало времени на шитье − благо, что работала она надомницей, а по воскресеньям она убирала комнаты, чинила одежду своих ребятишек − словом, отдыхала. Иногда в воскресенье вечером она и Рут с детьми отправлялись навестить миссис Оуэн, которая, хотя и не была лежачей больной, но очень редко выходила из дома. Работа в меблированных комнатах привела ее к тяжкому заболеванию, от которого она никак не могла оправиться. Раз или два ее смотрел доктор и посоветовал ей покой. Он запретил ей поднимать тяжести, мыть полы, застилать постель; прописал ей калорийную пищу − крепкий бульон, цыплят, рюмочку вина и тому подобное. Правда, доктор не предложил ей путешествие вокруг света на паровой яхте или поездку в Швейцарию − вероятно, решил все-таки, что это им не по карману. Порой она чувствовала себя настолько плохо, что вынуждена была выполнять, по крайней мере, одно из предписаний врача − лежать, но тогда она мучилась от сознания того, что не может делать всю работу по дому и Оуэну приходится самому готовить себе чай, когда он по вечерам приходит с работы. Однажды ей стало так плохо, что Оуэн готов был остаться дома и не ходить на работу, но выручила миссис Истон: в течение нескольких дней она приглядывала за больной и прибирала в доме.

К счастью, с наступлением теплой погоды здоровье самого Оуэна улучшилось. После приступа кровохарканья, случившегося с ним, когда он писал рекламы, он долго боялся спать по ночам из страха, что это может повториться. Он сказал, что люди умирали от этого во сне. Но мало-помалу кошмар перестал его преследовать. Норе ничего не сказали о том, что случилось той ночью: помочь она все равно ничем не могла, а волнений ей только прибавилось бы. Иногда он сомневался, правильно ли поступил, но со временем здоровье его поправилось, и он был рад, что промолчал.

Фрэнки за последнее время возобновил свои упражнения с утюгом − силы его восстановились с тех пор, как Оуэн опять стал регулярно работать и Фрэнки получал свою овсяную кашу и молоко, и к тому же еще лекарство, которое продавал аптекарь в Уиндли по шиллингу за большую бутылку. Два или три раза в неделю он устраивал, как он их называл, «приемы» − его гостями были Элси, Чарли и ребенок Истонов. Иногда, когда миссис Оуэн чувствовала себя плохо, Элси оставалась с ней после чая и делала кое-что по хозяйству, пока дети уходили играть, но обычно они все четверо отправлялись вместе играть в парке или пускать в пруду кораблики. Однажды кораблик застрял ярдах в двух от берега, и Фрэнки, пытаясь дотянуться до него палкой, упал в воду, а Чарли, желая его вытащить, тоже свалился. Тогда Элси положила ребенка на землю и схватила Чарли, но, пока она его тащила, ребенок покатился вниз и, вероятно, тоже свалился бы в воду, если бы не случайно проходивший мимо мужчина, который и предотвратил беду. К счастью, глубина в этом месте была не более двух футов, и с мальчиками ничего худого не случилось. Они вернулись домой насквозь промокшие, все в грязи, но очень гордые, словно чем-то отличились.

После этого случая Рут Истон всегда, когда у нее было время, отправлялась в парк вместе с детьми. Там, у самого берега пруда, всего в нескольких футах от воды, было нечто вроде беседки, ветви деревьев укрывали беседку и свешивались до самой воды. Пока дети играли, Рут обычно сидела в этом укромном уголке и шила, но при этом она частенько забывала о работе и задумчиво смотрела на спокойную, темную воду.

* * *

Иногда, когда шел дождь, дети играли дома. В один из таких дней Фрэнки вытащил свой утюг и стал демонстрировать упражнения. Чарли тоже попробовал, и, хотя он был немного старше и выше Фрэнки, он не смог поднять утюг столько раз и держать его на поднятых руках так долго, как Фрэнки, который объяснил это поражение тем, что Чарли пьет слишком много чая и ест хлеб с маслом, а надо есть овсяную кашу и пить молоко. Чарли так расстроился, что договорился с Фрэнки, чтобы тот на следующий день после школы пришел к нему домой и поговорил с его мамой. У миссис Линден тоже был утюг, так что они продемонстрировали перед ней свои силы в присутствии миссис Истон. При этом Фрэнки заявил, что овсянкой хорошо кормить не только больших детей, но и маленьких. Его самого всю жизнь держат на овсянке, а ведь это не дороже, чем чай с хлебом и маслом.

После этой демонстрации миссис Линден обещала всегда, когда у нее будет время, варить для Чарли и Элси овсяную кашу, а миссис Истон сказала, что попробует кормить ею и своего ребенка.

Глава 43

ДОБРЫЙ ДРУГ ЛЕТО

В течение всего лета множество филантропов в рваных штанах продолжали трудиться в поте лица своего ради благородной и бескорыстной цели − делать деньги для мистера Раштона.

Они красили фасады домов и магазинов, отмывали и перекрашивали потолки, отдирали со стен старые обои, красили и оклеивали обоями комнаты и лестничные клетки, пристраивали новые комнаты к старым домам или служебным зданиям, чистили канализационные трубы, чинили прохудившиеся крыши и сломанные окна.

Их рвение и энтузиазм были совершенно искренними. Они должны были начинать работу в шесть часов, но большинство обычно уже сидело на камнях или на ступеньках за четверть часа до этого.

В любой час дня их можно было видеть идущими на работу либо возвращающимися с работы; они тащили на себе стремянки, доски, банки с краской, ведра с побелкой, керамические плитки, колпаки дымовых труб, канализационные трубы, длинные водосточные желоба, унитазы, каминные решетки, рулоны обоев, ведра с клеем, мешки с цементом, кирпичи и строительный раствор. Обычным зрелищем − для богов и людей − была процессия, состоявшая из ручной тележки, груженной такими вот материалами, которую влекли по улицам с полдюжины британских патриотов в рваных ботинках, в измятых, измазанных краской выгоревших котелках или кепках, забрызганных краской и белилами; их «стоячие воротнички» грязны, помяты и замызганы; их дрянная, запыленная одежда измазана раствором и воняет потом.

Даже приказчики в бакалейных и мануфактурных лавках смеялись и с презрением тыкали пальцами в проходящих мимо рабочих.

Представители высших классов − те, кто сами никогда не работали, − смотрели на них как на скот. Однажды в «Мракобесе» появилось письмо одного из таких хорошо одетых бездельников с жалобой на неудобство, причиняемое его гостям из высшего общества рабочими, которые, возвращаясь вечером с работы, идут по тротуару Большой аллеи; автор предлагал, чтобы рабочие ходили по мостовой. Когда рабочие прослышали об этом письме, большинство из них согласилось с этим предложением, и они стали ходить по мостовой, чтобы не испачкать своей одеждой этих лентяев.

За одним письмом последовали другие в том же роде, появилось также одно или два письма в защиту рабочего класса, написанные в покровительственном тоне людьми, которые понятия не имели о жизни рабочих. Некто под псевдонимом «Морфей» жаловался в своем письме, что его чудесные сны весьма часто нарушает топот рабочих, проходящих по утрам мимо его дома на работу. Морфей писал, что они не только производят ужасный шум своими подкованными железом ботинками, но у них есть еще привычка кашлять и сплевывать − а это очень неприятно слышать, − и, кроме того, они громко разговаривают. Иногда их разговоры не очень-то ласкают слух, потому что состоят в основном из ругательств; Морфей полагал, что это объясняется плохим настроением рабочих − ведь они должны так рано вставать.

Рабочий день продолжался до половины шестого вечера, и домой они попадали к шести. К восьми кончали ужинать, мылись, а в девять большинство уже ложилось спать, чтобы завтра в половине пятого утра встать, выпить чашку чая и в половине шестого опять отправляться на работу. Некоторым приходилось выходить из дома еще раньше, если до рабочего места было больше получаса ходьбы. Время на дорогу не считалось за рабочее, не существовало оплаты трамвая или поезда. Правила тред-юнионов были в Магсборо мертвой буквой.

Девяносто девять процентов рабочих не верили в тред-юнионы, им и в голову не приходило вступать в союз; напротив, они целиком полагались на милость своих хороших, добрых хозяев − либералов или консерваторов.

Рабочие, если их было немного на одном участке, не кипятили чай в обеденное время: некоторые приносили с собой чай в бутылках и пили его холодным, а большинство отправлялись в ближайшую пивную и съедали там принесенную с собой еду, запивая стаканом пива. Даже те, кто предпочитали чай или кофе, брали пиво, потому что в тавернах и кофейнях с ними обращались не очень-то вежливо, если они не заказывали какой-нибудь еды, а чай в таких заведениях стоил дороже пива, и, уж конечно, приятнее пить пиво, чем спитой чай или мерзкое пойло, продававшееся в качестве кофе в рабочих столовых.

Были среди них и такие, которым, как они полагали, повезло: фирмы, где они работали, были настолько загружены заказами, что давали им возможность работать еще два часа сверхурочно до половины восьмого, без перерыва на обед. Они добирались до дома к восьми часам совершенно измученные, обедали, умывались, а тут, глядишь, уже и половина десятого. И они заваливались спать до половины пятого следующего дня.

Эти люди обычно так уставали к вечеру, что у них уже не появлялось никакого желания учиться или как-то заниматься самоусовершенствованием, даже когда у них было время. Масса свободного времени для учебы предоставлялась им зимой, и тогда их любимым предметом было: как спастись от голодной смерти?

Сверхурочные работы стали, однако, редкостью. Хотя в прошлые годы летом они почти всегда работали до половины восьмого, теперь большинство фирм прекращало работы в половине шестого. Старики с сожалением вспоминали о славном прошлом, когда они работали по пятнадцать, семнадцать и даже восемнадцать часов в день. Но теперь и летом было почти столько же безработных, как и зимой: во-первых, строить стали меньше, а во-вторых, все теперь делалось кое-как и лишь бы поскорее. Старина Филпот говорил, что, когда он был еще мальчишкой − подручным, такая работа, как отделка «Пещеры», продолжалась бы, по крайней мере, полгода и занято на ней было бы гораздо больше рабочих рук. Но зато уж все было бы сделано как следует, без халтуры, как сейчас, − все деревянные части были бы отшлифованы пемзой с водой, все сучки срезаны и все дыры заделаны, и, перед тем как покрывать поверхности слоем новой краски, их бы тщательно отшлифовали наждаком. А в наше время пемзу можно увидеть разве что в музее, под стеклянным колпаком, с надписью: «Пемза, в прошлом применялась малярами».

Большинство говорили об этих старых временах с сожалением, но были и такие − в основном отравленные знакомством с социалистами или чтением социалистической литературы, − кто говорил, что они вообще не жаждут работать сверхурочно, для них более чем достаточно десятичасового рабочего дня, хотя они бы предпочли работать восемь. Они говорили, что хотят не больше работать, а иметь больше пищи, одежды, свободного времени, развлечений и больше хороших домов. Чтобы было время устроить загородную прогулку пешком или на велосипеде, отправиться на рыбалку или поехать на побережье, купаться там, лежать на пляже и тому подобное. Но таких эгоистов было не так уж много. Большинство желало только одного: чтобы им позволили работать, ну а дети... что ж, то, что хорошо для нас самих, говорили они, должно быть хорошо и для наших детей.

Они считали, что такие вещи, как свободное время, культура, развлечения и все преимущества цивилизации, «не про нашу честь».

Не все из них, правда, высказывали это вслух, но это чувствовалось по их поведению, они отказывались помочь установить более справедливый порядок даже для своих детей, они высмеивали, проклинали и оскорбляли тех, кто пытался это сделать. Самые непристойные, самые злобные слова они адресовали представителям их собственного класса в палате общин − лейбористам и особенно социалистам, которых они обвиняли в лени, в нежелании работать, в том, что они сидят на шее рабочего класса.

Многие из них считали, что не надо помогать детям жить лучше, чем их родители: мол, в таких случаях дети, подрастая, «смотрят свысока» на своих отцов и матерей и стыдятся их. Они, по-видимому, боялись, как бы их любовь к детям не обернулась неблагодарностью детей по отношению к родителям, и в подобных суждениях искали оправдания своему безразличию к судьбам детей.

Другой причиной нехватки работы являлся наплыв множества иногородних − вроде Сокинза и других «неосновательных». Но не это было главным − главным была спешка, работа спустя рукава. Кровь из носу, но любая работа должна быть закончена в срок! Если работы шли в незаселенных домах, Скряга шумел, что дом уже сдан внаем, что в конце недели в него должны вселяться люди и поэтому надо все закончить в среду вечером. Побелить все потолки, оклеить новыми обоями стены, фасад дома и подсобные помещения покрыть двумя слоями краски. Нужно положить новые трубы, починить все сломанные окна и замки, подновить отбившуюся штукатурку. Брали на работу обычно вдвое меньше людей, чем требовалось, и одного назначали старшим. Десятники знали, что, если они «отработают свои деньги», их опять поставят руководить другими и, пока у фирмы будут хоть какие-нибудь заказы, они всегда заработают больше остальных; поэтому они помогали Скряге придумывать, как провернуть все работы абы как, и старались выжать из людей все, что можно; а несчастные бедолаги, зная, что спешить − их единственный шанс удержаться на работе, выбивались из последних сил. Они теперь не чистили засаленные или грязные деревянные детали; достаточно пройти по ним щеткой со спиртом − и краска высохнет; побитую штукатурку на стенах подправят, − как они это называли, смеясь, − «садовым цементом», то есть просто грязью из сада, а поверх положат настоящий материал. Не очень грязные потолки не отмывают, протирают слегка и покрывают тонким слоем побелки. В комнатах старые обои, которые полагается сдирать, прежде чем оклеивать стены новыми, оставляют, а чтобы скрыть эго, швы старых обоев затирают их и незаметно под новыми. Скряга и десятники старались насколько это было возможно делать лишь немногое из того, за что платит заказчик, и делали все наспех и кое-как.

* * *

Всюду царил страх перед увольнением: никто ни на миг не чувствовал себя в безопасности − в самый неожиданный момент мог появиться Скряга и вихрем пронестись по всему дому. Стоило ему увидеть, что кто-то не работает, преступника немедленно увольняли, но такая возможность предоставлялась очень редко: слишком уж все были перепуганы.

С момента появления Хантера и до его ухода на рабочей площадке царила атмосфера спешки, беготни и суматохи. Его скрипучий голос раздавался по всему дому: «Не спите! Это нужно сделать! Замажьте как-нибудь! Закончите эту работу и сразу начнем другую!»

Для того чтобы держать всех в руках, Скряга время от времени увольнял кого-нибудь якобы за то, что тот слишком медленно работает. Все трепетали перед ним и бросались со всех ног по первому его слову, ибо знали, что множество безработных готовы занять их место.

Хотя настало лето и Комитет помощи бедствующим и все другие комитеты прекратили свою деятельность, множество людей по-прежнему болталось около Фонтана на Большой аллее − на этом Невольничьем рынке. Когда рабочего увольняли, он обычно направлялся на этот рынок. И любой хозяин всегда мог нанять себе там работягу на несколько часов, дней или недель. Рабочие знали это и знали также, что, если их уволят, найти другую работу дело непростое. Вот так и создавалась атмосфера страха.

Когда Скряга уходил на другой объект, десятник обходил всех, чтобы посмотреть, как они работают, выяснить, не кончилась ли у них краска, не нужна ли им какая-нибудь замазка, и приносил все сам, чтобы они ни на минуту не прекращали работу. После этого зачастую появлялся Раштон и неторопливо обходил весь дом или молча останавливался позади работающих и наблюдал за ними. Он редко обращался к кому-нибудь, просто стоял, как каменное изваяние, или прохаживался подобно бессловесному животному − настоящая скотина, как они его называли. Человек этот был невероятно высокого мнения о себе. Одного рабочего он уволил только за то, что тот осмелился остановить его на улице и спросить что-то насчет работы.

На следующий же день Скряга обошел все объекты и приказал десятникам предупредить рабочих, чтобы, встретив мистера Раштона на улице, те никогда не обращались к нему, а провинившийся был уволен в первую же субботу под предлогом, что работы для него больше нет.

Был у них один объект − фасад большого здания, расположенного на холме, видного со всех концов города. Рабочим здесь приходилось хуже, чем в других местах, потому что поговаривали, что Раштон из своей конторы наблюдает за ними в подзорную трубу.

Иногда, когда работу действительно нужно было выполнить к определенному времени, им случалось работать допоздна, до восьми или девяти часов вечера. Перерыва на обед им не давали, но кое-кто приносил с собой еду, чтобы перекусить часов около шести. Другим приносили из дома чай дети. Как правило, они закусывали, не прерывая работу, − клали еду на пол рядом с собой и пили, ели и работали одновременно: в одной руке кисть в белилах, в другой − кусок хлеба с маргарином. Если десятник оказывался приличным парнем, рабочие выставляли дозорного, который следил, не появится ли Хантер или Раштон, пока остальные едят, прервав на несколько минут работу, но это было не безопасно: частенько находился доносчик, который мечтал завоевать расположение Скряги и выбиться таким образом в десятники.

Применялись и другие меры, чтобы заставить рабочих не тратить время попусту, например, каждый получал лист, в котором он обязан был расписать свой рабочий день буквально по минутам. У разных фирм эти листы были почти одинаковы. У Раштона лист выглядел так:

НАРЯД НА

работы, выполненные, работающим в фирме РАШТОН и К°

Строительные и отделочные работы. Магсборо. Курить и пить крепкие напитки во время работы запрещается. Полное описание каждого задания, в чем оно заключалось и сколько времени потребовалось на его выполнение

место

, начало

конец количество

задание

рабочего

рабочего

рабочего часов

дня

дня

дня

Суб.

Пон.

Вторн.

Среда

Четв.

Пяти.

Общее

количество

часов

Однажды в понедельник утром Скряга вручил каждому десятнику конверт, содержащий памятный листок фирмы. Красс открыл его и прочел следующее:

«Красс,

Когда вы находитесь на работе с подчиненными вам людьми, ежевечерне проверяйте и отмечайте их рабочие листы.

Если их вызывают и посылают на какую-либо другую работу, проверяйте и отмечайте их рабочий лист, когда они уходят с работы.

У любого рабочего, пришедшего к вам в течение дня, вы должны отметить точное время прихода и проследить, чтобы оно было отмечено в его листе.

О каждом, кто ленится, медленно работает или разговаривает во время работы больше, чем необходимо, вы должны докладывать мистеру Хантеру.

Мы ожидаем от вас и от других десятников, что вы поможете осуществить эти правила. Любая полученная нами информация о рабочем разглашаться не будет.

Раштон и К°

Примечание. Касается всех рабочих любой специальности на участке, где вы являетесь десятником».

Каждую неделю эти листы тщательно изучались и время от времени кого-нибудь из рабочих вызывали в контору держать ответ перед мистером Раштоном и Скрягой и допрашивали, почему, к примеру, ему потребовалось пятнадцать часов на работу, которую можно сделать за десять? Если обвиняемый не мог дать удовлетворительное объяснение, его обычно тут же увольняли.

Зачастую Скрягу самого требовали к ответу.

Если он ошибался, прикидывая стоимость работы, и назначал слишком высокую цену, в результате чего фирма теряла заказ, Раштон просто сердился. Если же цена оказывалась слишком низкой и прибыль соответственно слишком мала, Раштон выходил из себя. Если же случалось так, что не только не было прибыли, но еще и убытки, то Раштон устраивал такой скандал, что Скряга пугался до смерти, немедленно хватал свой велосипед, мчался на ближайший объект и устраивал разнос рабочим, чтобы заставить их пошевеливаться.

Способности рабочих − то есть, попросту говоря, их уменье работать быстро − все время тщательно изучались и фиксировались. Как только обнаруживали, что у кого-нибудь из них работа идет слишком медленно, а тут еще возникала необходимость уволить часть рабочих, от проштрафившихся тут же избавлялись; рабочие достаточно хорошо все это знали, и система срабатывала.

Будем справедливы по отношению к Раштону и Хантеру, вспомним, что у них было некоторое оправдание для этой гонки: ведь им приходилось конкурировать с другими фирмами, которые вели свое дело примерно таким же образом. Это была не их вина, а порок всей Системы.

За каждую работу сражалась дюжина фирм, и обычно захватывала заказ та, которая назначала более низкую цену. Понимая это, хозяева до предела снижали цены на работы, а страдали от этого рабочие.

Беда заключалась в том, что фирм было слишком много. Для рабочих было бы лучше, если бы девять из десяти предпринимателей никогда не открывали своего дела. Тогда остальные могли бы брать с заказчика большую сумму за работу и рабочим платили бы больше. Само собой разумеется, рабочие не делали скидок для Раштона и Скряги. Они всегда говорили о них с неприязнью. А вот десятники пресмыкались и унижались перед ними, встречая их отвратительно льстивыми приветствиями, все время повторяя слово «сэр», на что те либо вообще не отвечали, либо отделывались нечленораздельным мычанием. Через каждое слово эти холуи повторяли «сэр», и от этого могло стошнить. Это ведь не было вежливостью, − они никогда не бывали вежливы друг с другом, − это было просто отвратительное раболепие и отсутствие самоуважения.

Такая бешеная спешка то и дело приводила к несчастным случаям; можно было только удивляться, что несчастных случаев еще мало. Когда они работали на лестницах, установленных на людных улицах, им очень редко разрешали, чтобы кто-то стоял внизу и страховал работающего, а прохожие обязательно наталкивались на эту лестницу. Дети, играя со свойственным их возрасту азартом, сплошь и рядом налетали на них. Налетали на них и рассыльные − мальчики с большими корзинами от зеленщиков, − у этих голова была забита дешевыми выпусками приключений разбойника Клода Дюваля. Слепые тоже непременно натыкались на них и падали. Школьники − искатели приключений − залезали вверх по перекладинам лестниц. Длинноногие о них спотыкались. Толстяки, считая дурной приметой проходить под лестницей, пытались пройти по узкому проходу между лестницей и краем тротуара, цеплялись за нее и валились на мостовую. Няни с детскими колясками, лениво придерживающие их левой рукой, поскольку правая у них была занята «Оранжевыми лепестками» или другим каким-нибудь изданием ценою в полпенни, поглощенные историей маркиза Амброуза Нектара − молодого человека, обладающего благородной внешностью и сказочным богатством, с висячими золотыми усами и очень длинными ногами, который, несмотря на дьявольские происки леди Сибиллы Козни, влюбленной в него так, как только может быть влюблена женщина с таким именем, твердо решил жениться ни на ком ином, как на судомойке из деревенского трактира, − эти няни неизбежно сшибали лестницы своими колясками. Даже когда эти особы и не читали, все равно они почти всегда натыкались на лестницы, обладавшие, по-видимому, какой-то магнетической силой притяжения для детских колясок всех видов. Порой они приближались к лестнице весьма осторожно, но вдруг начинали колебаться, пройти ли им под лестницей или рискнуть проехать по узкому пространству, где можно свалиться на мостовую, в результате упирались в лестницу и толкали коляску то в одну сторону, то в другую, до тех пор пока магнетическая сила притяжения не давала себя знать и коляска не стукалась об лестницу именно в тот момент, когда стоявший наверху рабочий тянулся, чтобы покрасить что-то находящееся почти вне пределов досягаемости.

Однажды Харлоу, стоя на верху сорокафутовой лестницы, начал красить водосточные трубы, а один из игравших на улице детей с разбегу налетел на лестницу. Харлоу так перепугался, что выронил свою кисть и судорожно вцепился в лестницу, которая перевернулась, пролетела вдоль карниза футов шесть и уперлась наконец в угол дома. Ведро с краской, висевшее на одной из перекладин, опрокинулось на Харлоу и залило и его самого, и весь фасад кирпичного дома. Ему удалось благополучно приземлиться, только обхватив ногами лестницу и соскользнув вниз. Когда явился Скряга, он поднял страшный крик по поводу этой, как он выразился, небрежности. На следующий день Харлоу пришел на работу в воскресных брюках.

В другой раз им пришлось красить фасад здания, именовавшегося «Готическим домом». Один из углов этого дома представлял собой увенчанную шпилем башню с резным железным украшением, которое тоже нужно было покрасить. Лестница была слишком короткая, а кроме того, дворик у подножья башни слишком мал, чтобы как следует наклонить лестницу; вместо того чтобы быть прислоненной к верхней части башенки, она стояла торчком.

Когда Истон начал красить шпиль, ему пришлось стоять почти на самом верху лестницы, точнее, на третьей сверху перекладине. В правой руке он держал кисть, а левой, чтобы не упасть, ухватился за шпиль. Поскольку на эту работу было отведено всего двадцать минут, внизу поставили двух рабочих держать лестницу.

Это было дешевле, чем строить леса, на что потребовалось бы, вероятно, часа два и двое-трое рабочих. Конечно, это было очень опасно, но с опасностью никто не считался − пусть даже рабочий упадет, в этом не было большой беды для фирмы − все рабочие застрахованы, а потом, хотя им сплошь и рядом грозила опасность свалиться, они не так уж часто попадали в беду.

Когда Истон уже заканчивал работу, он вдруг почувствовал, что шпиль, за который он держится, зашатался. Истон так испугался, что у него чуть сердце не выпрыгнуло. Он сейчас же отпустил шпиль, кое-как удержался на лестнице, а когда сполз на три-четыре перекладины, судорожно уцепился за лестницу, почувствовав такую слабость, что несколько минут не мог шелохнуться. Когда он уже был на земле и все заметили, что он дрожит и бледен, он рассказал, как зашатался шпиль, тут подоспел десятник, рабочие все ему рассказали и посоветовали укрепить шпиль, а то он, чего доброго, свалится и пришибет кого-нибудь. Но десятник побоялся, что, если они об этом доложат, их обвинят в том, что это они расшатали шпиль, и владелец потребует, чтобы фирма бесплатно его починила, поэтому они решили никому ничего не говорить. Так этот шпиль до сих пор и торчит на башенке, ожидая, пока ветер свалит его кому-нибудь на голову.

Когда остальные рабочие узнали об опасности, которой подвергся Истон, большинство из них заявило, что так ему и надо, − пусть бы и в самом деле свалился и сломал себе шею; он вообще должен был отказаться лезть наверх без лесов. На его месте они бы именно так поступили. Если бы Скряга или какой-нибудь десятник заставил любого из них лезть наверх и красить этот шпиль просто с лестницы, они бы тотчас пошвыряли свои инструменты и потребовали бы свои полпенни!

Все это было на словах, ибо еще ни разу не случалось, чтобы они «швыряли свои инструменты», хотя опасные работы бывали сплошь и рядом.

Это «правило» работать спустя рукава распространялось не только на дома простых горожан − это было общее правило. Роскошные дома, виллы, особняки, палаццо богатых людей ремонтировались точно так же. В таких случаях нередко портили дорогие, хорошие материалы.

Был один большой особняк, где все деревянные части внутри − двери, окна, лестницы − надо было покрыть белой эмалью. Дом был старый, и деревянные детали, прежде чем красить, нужно было отчистить и зашпаклевать, но на это, конечно, не хватило времени, и они просто покрасили дерево; когда дерево было покрыто белой эмалью, его грубая шероховатая поверхность выглядела ужасно, но владелец, по-видимому, остался вполне доволен, ибо все сверкало. Столовая в этом особняке была оклеена великолепными тисненными «под плюш» обоями. Грунт должен был имитировать малиновый муаровый шелк, и поверх него был наклеен ворсистый «плюш» такого же цвета. Цена таким обоям в прейскуранте стояла восемнадцать шиллингов за рулон. Слайм получал шесть пенсов за наклеивание такого рулона: на комнату требовалось десять рулонов, таким образом, это стоило девять фунтов за обои и пять шиллингов за оклейку! Если клеить такие обои как следует, стены сначала нужно было покрывать бумагой, потому что, если обойщик не наклеивает полосы внахлест − а это делать не полагается, − то, когда обои просыхают, они в местах соединения чуть-чуть отходят и под ними видна белая стена. Слайм предложил Скряге сделать такую подкладку, но тот даже не понял его идеи − они ведь и так потратили немало времени, обдирая старые обои!

Ну что ж, раз так, Слайм стал делать, как приказано, и, поскольку он хотел побольше заработать, он не тратил много времени на тщательную отделку. Кое-где обои были приклеены внахлест, а где-то впритык, а когда через две-три недели хозяин особняка в него въехал, обои высохли, разошлись и под ними обнаружились белые полоски стены. В результате Оуэна послали туда снова с баночкой малиновой краски и кисточкой − закрасить просветы.

При этом он обнаружил и подправил еще кое-какие недоделки − места, где Слайм, торопясь закончить работу, измазал обои.

Такие же неприятности обнаруживались и в других местах, и вскоре был найден очень удобный выход из положения − наносить краской полоски в тех местах, где соединяются полосы обоев, чтобы, когда они разойдутся, не было видно белой стены. Но тут обнаружилось, что клей на обратной стороне обоев впитывает краску со стены и, когда полосы расходятся, под ними все равно оказываются белые полоски. В итоге Скряга махнул рукой на все эти ухищрения, и, если заказчик требовал, он посылал кого-нибудь «слегка тронуть эти места», но все равно никогда не применял подкладку из бумаги, за исключением случаев, когда владелец или архитектор достаточно разбирались в деле, чтобы настаивать на этом.

В других помещениях особняка потолки, фризы и цоколи были покрыты рельефными обоями. Работа с ними требовала особой тщательности, поскольку выпуклости очень легко попортить, но у рабочих, занимавшихся этим, не хватало ни краски, ни времени, и в результате во многих местах, особенно на стыках, узор был сбит или стерся.

Потолок в гостиной был оклеен толстыми рельефными обоями размером по два квадратных фута. Листы эти были не совсем одинаковыми − они, по-видимому, покоробились во время сушки. Чтобы мало-мальски сносно оклеить такими обоями стены, нужны были время и старание. Но рабочим не давали времени. Когда потолок был закончен, он выглядел чудовищно. Но это не волновало фирму, для нее ничто не имело значения, кроме одного − поскорее спихнуть работу. Глядя на то, как торопят, подгоняют, понукают рабочих, можно было подумать, что им платят в час пять-шесть шиллингов, а не пенсов.

− Скорей! − с утра до вечера орал Скряга. − Скорей, черт побери! Ты еще не закончил? Мы теряем деньги на этой работе! Пошевеливайся, или я найду кого-нибудь другого!

Дорогие лепные украшения обычно белили, но, вместо того чтобы тщательно покрыть их специально приготовленной краской или патентованной темперой, требовавшей покрытия в несколько слоев, их кое-как покрывали толстым слоем простых белил обычными грубыми кистями.

Это был самый дешевый способ − при нем отпадала необходимость предварительно заделывать стыки, − белила заполняли все трещины, но они же залепляли выемки узора, уродовали его очертания и превращали украшение в бугорчатую бесформенную поверхность. Но и это не имело значения, главное: работа была сделана.

Архитектор не обращал на все это внимания, ибо он знал, что, чем больше денег выручит фирма «Раштон и К°», тем больше перепадет и ему.

Тот, кто платил за работу, ничего не замечал, потому что полностью доверял архитектору.

Даже рискуя утомить терпеливого читателя, следует упомянуть еще об одном происшествии, случившемся в это время.

Окна в доме были со створчатыми жалюзи. Господин, для которого делались все эти работы и который только что купил этот особняк, предпочитал опускающиеся жалюзи. В его бывшем доме, который он только что продал, были опускающиеся жалюзи, и, поскольку они оказались подходящего размера, он решил, что они подойдут и для нового дома. Он дал указание мистеру Раштону снять все створчатые жалюзи и сложить их на чердаке. Мистер Раштон пообещал, однако не все жалюзи были сложены на чердаке, четыре штуки Раштон забрал себе и поставил их в своей оранжерее. Они оказались немного велики, и их слегка обрезали.

Дальше события развертывались весьма любопытно, ибо, когда хозяин дома попробовал забрать опускающиеся жалюзи из своего прежнего дома, человек, которому он продал его, отказал ему, заявив, что раз дом куплен, то он, следовательно, приобрел и жалюзи. Произошел небольшой спор, но вскоре дело уладили, и обладатель нового дома решил, что можно жить и со створчатыми жалюзи, и приказал рабочим, устанавливающим мебель, принести с чердака жалюзи и установить их на прежнем месте. Тогда-то и выяснилось, что четырех жалюзи не хватает. Послали за Раштоном, и он заявил, что понятия не имеет, куда они делись. Единственное объяснение, которое приходит ему в голову, что их украли рабочие. Он обещал провести расследование, и, если ему не удастся обнаружить пропажу, он, по крайней мере, возместит убытки.

Так как жалюзи были обрезаны для оранжереи, ему пришлось изготовить четыре новых.

Заказчик был, конечно, удовлетворен и очень сочувствовал мистеру Раштону. Они разговорились. Раштон сказал заказчику, что тот был бы поражен, если бы знал, какие трудности приходится испытывать, когда имеешь дело с рабочими, − за ними нужно постоянно следить; чуть отвернешься, они бросают работать. По утрам они приходят поздно, а вечером уходят домой раньше положенного времени. Если их не поймаешь на месте, в рапортичках пишут полное количество часов. То и дело что-нибудь пропадает, и дознаться ничего нельзя. Иногда, бывает, придешь неожиданно и обнаруживаешь, что все они пьяны. Конечно, стараешься бороться с этим злом, вводить всякие правила и ограничения, но это очень трудно − всего сразу не заметишь, а второй пары глаз на затылке, к сожалению, нету. Его собеседник сказал, что он имеет некоторое представление об этом − ему приходилось иметь дело с рабочими, и он знает, что за ними нужен глаз да глаз.

У Раштона история эта оставила неприятный осадок, но он утешил себя тем, что украл из сада несколько ценных кустов роз и других растений и что лестницу, на сеновале под конюшней, после окончания работ по его приказанию унесли в мастерскую.

Обнаружилась еще одна махинация, с помощью которой фирма компенсировала себе неудачу с жалюзи. Медная арматура по всему дому − пластинки на дверях, оконные переплеты и затворы, задвижки и дверные ручки, − за которую заказчик заплатил кругленькую сумму как за новую, вся была старой. Скряга приказал отполировать ее заново и поставить.

Вообще, в этой истории с жалюзи не было ничего необычного − Раштон и Скряга обворовывали всех. Все, что плохо лежит, прилипало у них к рукам, если это, конечно, не угрожало им неприятностями. Они старались не рисковать. У них не хватило бы храбрости ограбить банк или ювелирный магазин или залезть в чужой карман, они были всего лишь трусливыми мелкими воришками.

В одном из домов, где они производили ремонт, Скряга захватил крупный трофей. Ему пришлось подняться на чердак, чтобы проверить бак для воды. Там он обнаружил прекрасную люстру для газовой лампы из латуни и меди с цветными разрисованными стеклами. Она была покрыта густым слоем пыли и грязи, но находилась в исправности − Скряга забрал ее домой, отчистил и повесил у себя в гостиной.

На том же чердаке нашлось много латунных скобок для вешания картин и еще кое-что, в том числе три отличных доски длиной по десять футов, положенных между стропилами, чтобы можно было удобно и безопасно пройти к баку. Скряга решил, что эти доски пригодятся фирме, и забрал их в мастерскую вместе с латунными скобками, которые стоили по четыре пенса за фунт.

Однажды они получили заказ перекрасить стены и потолок в доме, из которого только что выехали его обитатели, − они переезжали в другой город и дом был сдан внаем еще до того, как его освободили. Новый хозяин согласился с предложением агента: чтобы дом был полностью отремонтирован, прежде чем он въедет в него.

На следующий день после того, как выехали прежние обитатели дома, агент дал Раштону ключи, чтобы тот осмотрел дом, решил, какие предстоят работы, и подсчитал их стоимость.

Когда Раштон и Скряга осматривали дом, они обнаружили внутри над входной дверью большой барометр; грузчики, выносившие мебель, не заметили его. Прежде чем вернуть агенту ключи, Раштон послал одного из своих людей за барометром и оставил его у себя в конторе на несколько недель, чтобы проверить, не хватятся ли его хозяева. В этом случае он бы сказал, что убрал его сохранности ради, дабы вернуть потом владельцу. Но хозяева барометра решили, что он потерялся или был украден во время переезда, и впоследствии одного из грузчиков, помогавших упаковывать и перевозить мебель, уволили, заподозрив, что он имел какое-то отношение к пропаже барометра. Никому и в голову не пришло, что барометр утащил Раштон, а через месяц он унес его к себе домой и повесил в гостиной рядом со столиком из резного дуба и столешницей, которые он стянул прошлым летом в доме № 596 по Большой аллее.

Так этот барометр и висит там по сей день, а рядом на шнурах из малинового шелка висит великолепная резная доска в квадратный фут величиной, на которой золотыми буквами написано: «Христос − глава этого дома, невидимый участник каждой трапезы, молчаливый участник каждой беседы».

А по другую сторону барометра висит такая же доска с надписью: «Я и мой дом служим Господу».

В другом доме они стащили два массивных медных канделябра. Дом этот долго пустовал, и его владелец, живший в другом городе, захотел продать его. Агент по продаже, чтобы легче было найти покупателя, решил сперва отремонтировать и отделать помещение. Из всех фирм фирма «Раштон и К^0» запросила самую низкую цену, и заказ был отдан ей. В кабинете и в столовой были массивные медные канделябры, но потемневшие и потускневшие. Скряга предложил агенту отчистить и отполировать их так, чтоб они выглядели как новенькие, даже лучше новых, потому что сейчас таких вещей уже не делают, − на сей раз Скряга говорил правду. Агент согласился, и работа, конечно, была оплачена сверх сметы, а так как фирма получила за нее вдвое больше, чем заплатила рабочим, Раштон был почти удовлетворен.

Когда все работы в доме были закончены, фирма послала владельцу счет, и он был оплачен.

А через несколько месяцев дом продали, и Скряга отправился к новому владельцу выяснить, нельзя ли получить какой-нибудь заказ в этом доме. Его миссия увенчалась успехом. Обои на стенах в нескольких комнатах пришлись новому владельцу не по вкусу, и, естественно, деревянные детали тоже нужно было перекрасить под цвет обоев. Было немало работы и помимо этого − построить новую оранжерею, установить более современную ванную и отопление, смонтировать электрическое освещение, так как новые хозяева не хотели пользоваться газом.

Архитектор составил смету, и Раштон получил заказ на все эти работы. Когда сняли канделябры, один из рабочих по указанию Скряги уложил их в ручную тележку, прикрыл мешками и досками и отвез в магазин, где их выставили на продажу вместе с другими товарами.

Когда все работы по дому были закончены, Раштону и Скряге пришло в голову, что архитектор, осмотрев работу, чтобы дать заключение, по которому они предъявят счет, может вспомнить о канделябрах и поинтересоваться их участью. Канделябры снова положили на тележку, прикрыли мешками и досками, привезли в дом и засунули на чердак, на случай, если архитектор о них вспомнит.

Архитектор приехал, осмотрел дом и дал заключение, но о канделябрах не упомянул. Присутствовавший владелец дома взял у Раштона счет и тут же выписал чек − Раштон и Скряга чуть ли не на брюхе ползали перед ним. В течение всею разговора и архитектор, и хозяин дома не снимали шляп, а Раштон и Скряга из почтения сняли шляпы и вообще лебезили перед ними, как могли.

Как только архитектор и хозяин дома удалились, оба канделябра извлекли из-под крыши, уложили в тележку, прикрыли мешками и досками, вывезли снова в магазин, и те опять заняли свое место среди товаров, выставленных на продажу.

Это еще далеко не все их делишки такого рода. Чтобы перечислить все, потребовался бы отдельный том.

* * *

Из-за всей этой спешки и разгильдяйства рабочие то и дело оказывались без работы.

Несколько раз за лето у фирмы почти не было заказов, и чуть ли не все рабочие простаивали по нескольку дней, а то и недель.

Когда в начале года на работу приняли Ньюмена, он проработал всего две недели, а потом вместе с еще несколькими рабочими опять оказался без дела. На его счастье, через день после того, как он ушел от Раштона, он устроился в другой фирме, «Кнутэм и Ботчит», где проработал около месяца. А потом опять получил работу у Раштона, у которого вновь появились заказы.

Ньюмен недолго просидел без работы − вышло так, что у «Кнутэм и Ботчита» он кончил работать вечером в четверг, а в пятницу уже разговаривал со Скрягой, который сказал, что в понедельник с шести утра они начинают новую работу и Ньюмен может сразу же к ней приступать. Таким образом получилось, что Ньюмен был без работы только пятницу и субботу − ему повезло, сплошь и рядом, уходя из одной фирмы, рабочие теряли неделю, а то и больше, прежде чем им удавалось найти новую работу.

В течение всего лета Красс по-прежнему был главным по колерам и большую часть времени проводил в мастерской, приготовляя краски. Кроме того, он считался чем-то вроде помощника у Хантера, который, как уже знает читатель, в малярном деле ровно ничего не смыслил. Когда нужно было установить стоимость малярных работ, Скряга иногда брал с собой Красса, чтобы тот посмотрел помещение и прикинул, сколько потребуется времени и материалов. Таким образом, Красс занимал особое положение, он был не просто десятником − он возглавлял десятников.

Именно на совести Красса и других десятников лежала большая часть вины за эту бешеную гонку. Если бы не они, ни Раштон, ни Хантер не смогли бы так распорядиться работой.

Конечно, Хантер и Раштон были не прочь, чтобы работа делалась побыстрее и чтобы рабочие выкладывались на всю катушку. Но, будучи профанами, они вряд ли смогли бы этого добиться, если бы не Красс и другие, которые посвящали их во все тонкости и уловки.

Красс знал, что если люди работают до половины восьмого, то примерно около шести они обязательно устроят перерыв, чтобы перекусить. Вот он и посоветовал Скряге, что раз уж с этим все равно ничего не поделаешь, то можно делать перерыв с половины шестого до шести. Но зато, чтобы возместить это время, кончать работу не в половине восьмого, а в восемь.

Скряга знал про перерыв и смотрел на это сквозь пальцы. Он понимал: люди не могут работать голодными столько часов, но предложение Красса было выгодным, и его приняли.

Когда остальные хозяева фирм в Магсборо узнали об этой великой реформе, они все последовали примеру Раштона, и в городе стало правилом оставлять людей работать сверхурочно не до половины восьмого, а до восьми часов и не платить им за это дополнительных денег.

До этого лета почти нерушимым правилом считалось, что в каждой комнате, где идут малярные работы, работает по два человека. Красс обратил внимание Скряги, что они так тратят много времени на разговоры и к тому же каждый старается работать не больше соседа. В таких случаях, если работа идет слишком медленно, всегда трудно определить, кто из двоих виноват. Если же в комнате будет работать один человек, то он не будет знать, сколько успели сделать остальные, и страх отстать будет подстегивать его.

Скряга решил, что это очень толковая идея. Система одиночной работы была введена везде, где это только было возможно, и стало правилом, что каждый работает в отдельной комнате.

Хозяева пытались даже заставить рабочих в одиночку белить большие потолки, и раза два им это удалось, но, после того как несколько потолков испортили и их пришлось отмывать и белить заново, затею эту бросили: однако почти все остальные работы теперь делались в одиночку. Система эта действовала великолепно − каждый рабочий все время боялся, не сделали ли другие больше, чем он.

Красс внес еще одно предложение − чтобы десятники никогда не посылали рабочих готовить комнату к покраске.

− Если вы посылаете человека готовить комнату, и ничего больше, − объяснял Красс, − он снимает с этого дела пенки. Он тратит столько же времени, обдирая обои и грунтуя, сколько нужно, чтобы эту комнату покрасить. А между тем, − хитро прищуриваясь, добавлял он, − дайте ему немного замазки, кусок наждачной бумаги и краску, он решит, что должен красить сам, и не будет долго возиться с подготовкой.

Все подобные предложения, сводившиеся к тому, как бы провернуть работу побыстрее, всегда исходили от Красса и других десятников, которые придумывали эти хитрости на глазах Раштона и Скряги в надежде завоевать их благорасположение и удержаться на месте. А рабочим, да и самим себе, они тем самым превращали жизнь в кошмар. Движущая пружина всего этого была одна − жадность и эгоизм человека, стремящегося нажить побольше денег. Это была единственная цель, ради которой торопились, запугивали, ненавидели, проклинали, изводили себя и других − делать деньги для Раштона, считавшего, по-видимому, что все идет как надо.

Горько и позорно, тем не менее это правда, − наиболее эгоистичные филантропы иногда устают делать добро и вообще перестают в него верить. В таких случаях говорят, что «сыты по горло», что им «надоело тянуть из себя жилы ради чужой выгоды», и сплошь и рядом кое-кто из них бросает работу и начинает пить горькую, не появляясь на работе по нескольку дней. К концу запоя они возвращаются, полные раскаяния, и просят взять их обратно. Но обычно оказывается, что их место уже занято.

Когда такое случается с усердными работягами, которые действительно на работе тянут из себя жилы, их обычно прощали. После того, как они получали выговор от Скряги, им разрешали приступить к работе, предупреждая, правда, что, если это повторится, они попадут в черный список − а это значит лишиться места и надежды на работу раз и навсегда.

* * *

Однажды фирма Раштона получила работу в первоклассном заведении, которое содержал прославленный повар-итальянец. Ресторан назывался:

КОРОЛЕВСКОЕ ИТАЛЬЯНСКОЕ КАФЕ МАКАРОНИ

Расположен он был на Большой аллее, и завсегдатаями его были в основном люди с положением. Туда часто заходили выпить чашку чаю или кофе и поужинать после театра.

Там были зеркальные окна, в которых отражались украшенные позолотой столы с мраморными столешницами, покрытые белоснежными скатертями, вазы с цветами, хрусталь и серебро. В зале суетились услужливые официанты во фраках, стены были уставлены высокими зеркалами в резных золоченых рамах. Состоявший из двух скрипок и арфы оркестр играл отрывки из классических произведений.

Но в последние годы дела там шли туго, и в конце концов владелец ресторана обанкротился и имущество его было продано. Несколько месяцев заведение было закрыто, потом оно перешло в руки фирмы, торгующей модными товарами, а остальную часть дома решено было отделать под квартиры.

Раштон получил контракт на эту работу. Когда рабочие пришли приводить дом в порядок, они обнаружили там полнейшее запустение: потолки потемнели от табачного дыма и были затянуты паутиной, грязные обои почернели от жира, перила и стойки на лестнице были просто липкими от грязи, и дверные ручки тоже стали черными и липкими от множества прикасавшихся к ним рук. Карнизы, оконные переплеты и все углы покрыты слоем многолетней грязи.

В одной из верхних комнат, которая, по-видимому, использовалась как детская, почерневшие обои на два фута в высоту были разукрашены детскими рисунками, сделанными углем или жирным черным карандашом. Дверь носила следы таких же художественных упражнений − не говоря уже об украшениях, вырезанных на ней каким-то варварским способом − видимо, при помощи топора. Но все это были мелочи по сравнению с тем, что творилось на кухне и в помещении, где мыли посуду. Кровь застыла бы у вас в жилах и волосы встали бы дыбом, если бы мы взялись подробно описывать этот кошмар.

Достаточно сказать, что стены, потолок, пол, газовая плита и все остальное были даже не в переносном, а в буквальном смысле абсолютно черными, черными от копоти и жира.

У окна стояло нечто вроде скамьи или стола с глубокими следами от ножа, как это бывает на прилавке у мясника. Подоконник был дюймов на шесть ниже этого стола, и между нижней частью оконной рамы, которая, совершенно очевидно, никогда не открывалась, и краем стола была длинная и узкая щель глубиною дюймов в шесть, шириной дюйма четыре, а длиною во все окно. Дном этой щели служил подоконник.

Эта щель была заполнена самыми отвратительными отбросами − разложившимися остатками жирного мяса, кроличьими лапками и куриными косточками, обрезками овощей, сломанными ножами и вилками, волосами. Оконное стекло было сплошь залеплено грязью.

Из-за этой работенки уволили Забулдыгу и другого рабочего по имени Билл Бейтс, которых послали вычистить кухню и подготовить ее для покраски.

Они приступили к делу, но вскоре их стало тошнить, и они отправились выпить по кружке пива, а после этого попробовали опять взяться за работу. Однако вскоре оба почувствовали настоятельную потребность выпить еще. Они опять зашли в трактир, и на этот раз выпили каждый по две пинты. За первые две заплатил Билл, а после этого Забулдыга отказался вернуться на работу, пока Билл не выпьет с ним еще по одной. Выпив по две пинты, они решили, дабы оградить себя от риска в третий раз идти в трактир, захватить с собой еще две кварты в бутылках, которые хозяин трактира одолжил им под залог по два цента за каждую.

Вернувшись на работу, они обнаружили в кухне десятника, который видел их из окна и принялся ворчать и ругаться. Забулдыга быстро заставил его замолчать − он предложил десятнику на выбор либо выпить одну из бутылок, либо получить кулаком в рыло − как ему захочется. А если ему не нравится ни одно из этих двух предложений, он может убираться к чертовой матери!

Так как десятник был человек разумный, он выбрал пиво и сказал им, чтобы они взяли себя в руки и принимались за работу до того, как заявится Скряга. На том и порешили.

Десятник удалился, а наши молодцы сделали новую попытку поработать.

Через некоторое время пришел Скряга и начал орать, что они, мол, ничего еще не сделали. Похоже, что они проспали все утро. Уже десять часов, а работа не двигается.

Когда он ушел, они допили пиво, и на них напал приступ смеха. Что им за дело до Хантера или Раштона? Да ну их к черту! Забулдыга и Билл перестали скоблить и скрести и с громким смехом принялись ведрами лить воду на гардероб и стены.

− Мы покажем этим гадам, как надо смывать покраску! − кричал Забулдыга, стоя посредине комнаты и выплескивая полное ведро воды на дверцу буфета − Принеси-ка еще воды, Билл.

Билл отправился в помещение для мойки за новым ведром воды. Он хохотал при этом так, что едва держался на ногах. Он передал полное ведро Забулдыге, тот швырнул его на скамью у окна и выбил стекло. Вода разлилась по столу и по полу.

Билл принес еще ведро воды и саданул им о дверь, вышибив начисто одну из филенок. После этого они вылили еще с полдюжины ведер на гардероб.

− Мы покажем этим гадам, как надо смывать покраску! − кричали они, обливая стены и двери водой.

Пол уже весь был затоплен водой пополам с мусором и грязью − целое море отбросов.

В помещении для мойки посуды они оставили открытыми оба крана, а так как сток в раковинах был забит грязью, вода заполнила раковины до краев и стала низвергаться на пол, образуя миниатюрные ниагарские водопады.

Вода протекла под дверьми на задний двор, а по коридору добралась до парадной двери. Билл Бейтс и Забулдыга с хохотом и бранью продолжали лить ведра воды на стены, двери и гардероб.

Они в очередной раз наполнили два ведра и несли их на кухню, когда услышали в коридоре крикливый голос Хантера. Он интересовался, откуда это, черт возьми, натекло столько воды. Они слышали, как он подходит к дверям, и ожидали его с полными ведрами. Как только Скряга открыл дверь и всунул голову, они метнули в него оба ведра. К сожалению, оба были слишком пьяны, чтобы попасть в цель. Одно ведро ударило в перекладину двери, другое в стену.

Скряга поспешно захлопнул дверь и побежал наверх, вскоре оттуда спустился десятник и позвал буянов в коридор.

Они полюбопытствовали, что ему надо, и он им сообщил, что Скряга пошел в контору, чтобы дать им расчет; они должны заполнить свои рапортички и немедленно идти за деньгами. Скряга сказал, что, если их там не будет через десять минут, он упрячет их за решетку.

Забулдыга заявил, что они и не желают ничего другого, кроме как немедленно получить свои деньги − они истратили все подчистую, а им хочется еще выпить. Билл Бейтс согласился с ним, они взяли у десятника огрызок карандаша, заполнили свои табели, сняли фартуки, уложили их в ящики для инструментов и отправились в контору за деньгами, которые Скряга выдал им из окошечка в дверях.

Слух об их подвиге к вечеру распространился по городу, и несмотря на то, что был июль, на следующее утро в шесть часов с полдюжины рабочих ожидали у мастерской Скрягу, чтобы спросить его, нет ли надежды на работу.

Билл Бейтс и Забулдыга покуражились вдоволь и за это и были уволены, и большинство рабочих утверждало, что поделом. Слишком много себе позволили. Рабочие почти всегда так говорят, если кого-то увольняют, каковы бы ни были обстоятельства дела, им несвойственно питать сочувствие друг к другу.

Частенько, например, как только одного из рабочих переправят на другое место, остальные тут же соберутся и давай рассматривать его работу, выискивать всяческие огрехи, показывать их друг другу и злословить о том, кто ушел.

− Ты посмотри только на эту дверь, Джим, − говорит один из них с выражением глубокого отвращения. − Что он с ней натворил? Видел ты когда-нибудь в своей жизни такое дерьмо? А еще называется маляром!

Второй, огорченно покачивая головой, заявляет, что хотя тот, кто красил эту дверь, сроду не считался настоящим рабочим, все равно, если бы он постарался, то смог бы это сделать хоть немного лучше, да ведь не любит тратить время на то, чтобы делать работу как следует, все-то ему некогда, все-то он спешит. Он и работал-то в этой комнате всего четыре часа. Ему бы работать с поливальной цистерной − так торопился, сукин сын, что сам себя не мог разглядеть из-за пыли. И тогда первый замечал: пусть другие работают, как им нравится, но что касается его самого, то он спешить не собирается и разводить в комнате черт-те что − тоже.

Второй рабочий вполне разделял его чувства и заявлял, что и он не намерен надрываться ради чужой выгоды, после чего они расходились по своим комнатам и набрасывались на работу как бешеные, то есть делали все то же, что и тот, кого они только что честили, а некоторое время спустя один из них куда-либо отлучался, и тогда другой шел в его комнату, критиковал его работу и подмечал все промахи, показывая их тому, кто оказался под рукой.

Харлоу работал в бывшем кафе, когда однажды ему принесли записку от Хантера. Она была нацарапана на клочке обоев так, как обычно писались такие записки − словно автор стремился избежать какого бы то ни было подозрения в излишней грамотности:

«Харлоу, иди мастерскую сейчас же бери с собой инструменты. Красс скажет тебе куда дальше идти.

Дж. X.»

Рабочие как раз заканчивали обед, когда мальчишка принес эту записку, и Харлоу, прочитав ее вслух, заметил, что написана она в стиле, каким обычно говорят собакам. Остальные ничего не сказали, но, когда он ушел, все они − искренне считавшие нелепым со стороны «таких, как они», ожидать или требовать, чтобы к ним обращались с элементарной вежливостью, − принялись смеяться насчет того, что Харлоу, кажется, воображает, будто он что-то такое представляет из себя; не иначе это книги на него подействовали, которыми его снабжает Оуэн. Потом один из рабочих достал листок бумаги и сочинил записку, чтобы вручить ее Харлоу при первом же удобном случае. Записка была тщательно составлена в выражениях, подобающих джентльмену, аккуратно сложена и снабжена следующим адресом:

«Мистеру Харлоу, эсквайру Королевское кафе Макароны до востребования

Мистер Харлоу,

Уважаемый сэр, не будете ли вы так любезны, чем весьма обяжете меня, прийти в малярную мастерскую, как только сочтете это удобным, дабы милостиво заняться потолком, требующим побелки, надеюсь, я не слишком затрудню вас этой просьбой.

Остаюсь уважающий вас Понтий Пилат».

Записка эта была прочитана вслух и очень развеселила честную компанию, затем автор спрятал ее в карман, чтобы при удобном случае вручить Харлоу.

Когда автор записки шел в свою комнату продолжать работу, его окликнул другой рабочий, заглянувший в комнату Харлоу и обнаруживший там несколько огрехов, которые он и показал приятелю, и, конечно, оба они стали возмущаться Харлоу.

− Не пойму, почему старший держит его на работе, − сказал первый. − Между нами говоря, если бы я отвечал за эту работу, а Скряга прислал мне Харлоу, я бы отослал его ко всем чертям обратно.

− Я бы тоже, − согласился второй, отправляясь на свое место. − Совершенно верно, старина, я бы тоже не стал держать его.

Из этого не следует, что эти двое рабочих плохо относились к Харлоу, они были с ним в самых приятельских отношениях − в его присутствии − так же, как и со всеми другими − в их присутствии, − просто так уж у них водилось, вот и все.

Если бы любой из них ушел вместо Харлоу, оставшиеся точно то же стали бы говорить и о нем. Здесь было принято перемывать косточки каждому в его отсутствие.

И так повторялось всегда − ошибется кто-нибудь из них, случится беда с человеком или какая-либо неприятность, он очень редко, а вернее, никогда не встретит со стороны товарищей сочувствия. Напротив, большинство из них в таких случаях откровенно радовались.

Был среди них один бедняга − чужак в их городе, приехавший из Лондона, − его выгнали с работы за то, что он разбил стекло. Его послали выжечь старую краску на старой оконной раме. А он не очень-то умел обращаться с горелкой. Дело в том, что в фирме, в которой он работал в Лондоне, такую работу почти никогда не поручали простым рабочим. Этим занимались мастера. У Раштона тоже мало кто умел обращаться с горелкой. Все старались уклониться от этой работы, потому что горелка почти всегда оказывалась не в порядке, и поднимался крик, что работа, мол, заняла слишком много времени. Потому-то они и подсунули ее чужаку.

Человек этот долгое время был без работы, наконец устроился к Раштону, и ему было очень важно удержаться здесь, потому что в Лондоне у него остались жена и дети. Когда десятник поручил ему выжечь краску на окне, он не захотел признаваться, что не умеет этого делать, понадеялся, что справится. Но он очень волновался, и кончилось все тем, что хотя он выжег краску как следует, но, уже заканчивая работу, нечаянно направил огонь на большое оконное стекло, и оно лопнуло.

Послали в мастерскую за новым стеклом, и бедняга проторчал на работе до позднего вечера. Он вставил его в раму уже в неурочное время, отработав таким образом половину его стоимости и возместив отчасти ущерб.

Работы в эту пору было не так уж много, и в субботу двух рабочих рассчитали. Один из них, к всеобщему удовольствию, оказался чужак. Рассказ о разбитом стекле вновь и вновь повторялся во время обеда и вызывал веселый смех. Похоже было, что рабочих возмущало, как это чужак − да еще такое ничтожество, даже с горелкой обращаться не умеет − имеет наглость делать попытки заработать себе на жизнь. Одно ясно, говорили они, ликуя, больше уж он никогда не получит работы у Раштона, вот и отлично.

И тем не менее все они знали, что такая же беда может случиться с каждым из них.

Однажды двух рабочих уволили за то, что потолок, который они белили, пришлось отмыть и белить заново. В этом вовсе не было их вины − потолок требовал специальной обработки, но им не разрешили сделать все как следует.

И тем не менее, когда их выгнали, многие посмеивались над ними и радовались. Может быть, потому что увольнение этих двух несчастных увеличивало шансы остальных удержаться на работе. Так бывало сплошь и рядом. За редкими исключениями рабочие весьма почтительно относились к Раштону и Хантеру и очень мало уважали друг друга.

И не только маляры. Каждый бывал рад, если кто-то попадал в беду.

Однажды в плотницкой мастерской изготовили садовые ворота, которые плохо закрывались, причина была обычная − рабочему не дали времени сделать их как следует. После того как их установили, один из рабочих той же мастерской, взяв белила, написал на них большими буквами: «Хороша работа столяра, не хватает одной тонны шпаклевки».

Но стоило послушать, как они беседуют в пивной в субботу вечером после получки, и можно было вообразить, что это лучшие друзья, товарищи и приятели, а к тому же самые независимые умы на свете. Такие парни, которых только тронь, и они грудью встанут на защиту друг друга. Каких только историй не рассказывали они там о подвигах, которые они совершили, о работах, которые они посылали к чертям, о том, как они «отделали» хозяев, как выплеснули бадью с белилами прямо на нанимателя, какие чудовищные оскорбления и побои они этим нанимателям наносили. Но странное дело, по какой-то причине весьма редко можно было найти свидетеля этих подвигов. Похоже, что великодушие и деликатность мешали им действовать в присутствии свидетелей.

Когда Красс выпивал пинту − другую пива, он обожал рассказывать подобные истории. Вот одна из этих историй, рассказанная им у «Крикетистов» в субботу вечером, на той самой неделе, когда уволили Билла Бейтса и Забулдыгу. «Клуб крикетистов» был расположен в нескольких минутах ходьбы от мастерской, и в дни получки многие туда заходили выпить, перед тем как отправиться домой.

− В четверг, часов примерно в пять, заходит в мастерскую Хантер и говорит: «Мне, говорит, надо, чтобы вы. Красс, подготовили ведро с белилами, говорит он, чтобы было, говорит, готово к утру». − «Ах, вот как, говорю я и смотрю ему прямо в его поганые глаза, − надо, значит, вам?» Так прямо и говорю. «Надо», − говорит он. «Так вот что, можете сами его приготовить, говорю я, потому что я не собираюсь этим заниматься», − прямо так и говорю ему. «Какого черта, говорю, приходите сюда в такое время с таким приказом?» − говорю. Вы бы померли со смеху, − продолжал Красс, вытирая рот после очередного глотка тыльной стороной руки и оглядывая всех, чтобы убедиться, какое впечатление производит его рассказ, − вы бы померли со смеху, если бы видели все это. Он обалдел. Когда я это ему сказал, у него аж челюсть отвалилась. Тут он принялся извиняться и говорить, что не хотел меня оскорбить, а я ему прямо так и врезал, чтобы он мне больше не устраивал таких номеров. «Приходите со своими приказами в подходящее время», − сказал я ему, прямо так и сказал. «Тогда я буду их выполнять, говорю, а иначе − ни черта».

Красс допил свой стакан и оглядел аудиторию, которая уставилась на него в восхищении. Все смотрели то на рассказчика, то друг на друга и одобрительно кивали головой. Да, без сомнения, что так и надо обращаться с такими нахалами, как Скряга, − держаться стойко и давать им понять, что не потерпишь никаких штучек.

− Вы ведь не осуждаете меня, верно? − продолжал Красс. − Чего ради мы должны терпеть от всяких там? Мы ведь не какие-нибудь китайцы.

Слушатели не только не осуждали его, а заверили, что при подобных обстоятельствах они действовали бы точно так же.

− Что касается меня, я человек такой, − заявил высокий детина с громким голосом, который обычно умирал со страху, стоило Раштону или Скряге глянуть в его сторону. − Я такой человек, я никогда не потерплю никакого хамства от десятника. Если управляющий мне грубое слово скажет, я тут же кладу свои инструменты и говорю: «Чего? Я вас, кажется, не устраиваю? Отлично. Давайте мне расчет».

− Правильно, − сказали все вокруг. − Так с ними и надо обращаться. Если бы каждый вел себя, как этот длинный − «длинный» только что заплатил за выпивку для всех, − дела бы шли у нас куда лучше.

− Прошлым летом работал я у старого Банкера, − начал маленький человечек в такой огромной каскетке, что туда можно было засунуть несколько таких, как он, − у старого Банкера в Уиндли, а вы все знаете, какая он пьянь. Так вот однажды, когда я знал, что он надрался, мне как раз нужно было комнату белить; я и прикинул: «Если я потороплюсь, то смогу покончить с этим делом к четырем часам и пойду себе домой». Потому как я сообразил, что к тому времени он уже будет лежать как покойник, а вы знаете, десятника там нет. Тут я подналег и кончил белить комнату в четверть пятого. Только я сложил все, как вдруг кто бы вы думали поднимается по лестнице − старый Банкер собственной персоной, пьяный в дым. И не успел он войти в комнату, как начал гавкать и шуметь. «И это все, что ты сделал? − кричит он. − Чем же ты занимался целый день?» − и так орал и так ругался, что я не выдержал − сами понимаете, какое у меня было настроение: как назло явился, именно когда я хотел смотаться немного пораньше, − он все орет на меня, а я ему ни слова, а только врезал кулаком по роже, он и заткнулся. Потом вылил на него ведро белил да еще ногой наподдал так, что он покатился по ступенькам к чертовой матери!

− Правильно, так ему и надо, − одобрил Красс, принимая новый стакан с пивом от одного из присутствующих, который на этот раз угощал всех.

− И что же этот гад сказал тебе? − спросил высокий рабочий.

− Ни слова, − ответил маленький. − Поднялся, кликнул кеб, который мимо проходил, залез в него − и домой. И я его уже больше не видел до половины двенадцатого следующего дня. Я покрывал комнату белилами второй раз, а он явился, само собой, в другом костюме и спрашивает меня, не хочу ли я пройти с ним в пивную. Ну, в пивную мы сходили, он заказал себе виски с содовой и спрашивает меня, что я хочу. Я заказываю то же самое. Сидим мы так, а он мне и говорит: «Да, Джордж, говорит он, ты вчера здорово рассердился».

− Видишь, как оно бывает! − воскликнул высокий. − Пример для всех нас. Если бы ты не врезал ему как следует, тебе наверняка уж пришлось бы терпеть еще какие-нибудь его выдумки.

Все единодушно пришли к выводу, что маленький поступил совершенно правильно, все стали говорить, что они его ни капельки не осуждают, все они на его месте поступили бы точно так, все они именно так и ведут себя, когда этого требуют обстоятельства. Слушая их разговоры, можно было вообразить, что такие случаи, как недавний подвиг Билла Бейтса и Забулдыги, происходят сплошь и рядом, а на самом деле это бывало чрезвычайно редко.

Красс поставил всем еще по пинте и, очевидно полагая, что это обстоятельство следует отметить особым образом, предложил следующий тост, всеми принятый с энтузиазмом:

К чертям мужика,

От дородства храни его, боже,

Чтоб под шляпой одной у него

Не помещалось две рожи!

В это лето у фирмы Раштона было множество заказов. Больших работ немного, все больше мелкие, и подручный Берт едва успевал бегать с одного объекта на другой. Почти весь день таскал он ручную тележку с банками, досками и стремянками и очень редко работал вместе с остальными − то с тележкой своей мотается, то сидит в мастерской; отчищает грязные банки из-под краски или помогает Крассу составлять колера. На него никто не обращал внимания, а мальчик между тем представлял собой поистине жалкое зрелище. Он был ужасно бледен и худ. Путешествия с тележкой не прибавляли ему сил, так как погода была жаркая и он вечно был мокрый как мышь.

Жил он за Уиндли. Не менее сорока пяти минут у него уходило на то, чтобы дойти до мастерской, а так как на работу ему нужно было прибыть уже в шесть утра, это значило, что из дома он должен был выходить каждое утро в начале шестого, а вставать около половины пятого.

Он носил мужской пиджак с чужого плеча, вернее куртку, из-за которой казался плотнее, чем был. Брюки были его собственными и, как это обычно бывает с дешевыми готовыми мальчишескими брюками, страшно узкими. Тоненькие ножки, выглядывавшие из-под большого пиджака, создавали довольно комичное впечатление, которое усиливалось тем, что вся его одежда − кепка, пиджак, жилет, брюки и ботинки − сплошь была покрыта красками всех оттенков, и на лице у него тоже обычно были следы какой-нибудь краски, и, уж конечно, на руках, особенно вокруг ногтей. Впрочем, из всего, что на нем было, самый ужасный вид имели ботинки − верх их толстым слоем покрывала краска. На носках засохшая краска образовывала впадины и бугры, натиравшие ему ноги до крови. Подошвы тоже были из толстой кожи на здоровенных гвоздях, они не гнулись и были как железо. Эти ботинки в полном смысле слова терзали его ноги, он уставал из-за них и ужасно страдал, потому что ему приходилось очень много ходить. Он бывал просто счастлив, когда наступало время обеденного перерыва и он мог забраться в какое-нибудь укромное местечко и лежать там целый час. Его излюбленным местом во время обеда был чердак плотницкой мастерской, где валялись обрезки багета и карнизов. Никто сюда не заглядывал, и Берт мог, перекусив, лежать, отдыхать и раздумывать.

Берту почти всегда отводили час на обеденный перерыв, но, в отличие от других, не в одно и то же время. Иногда это бывало в двенадцать часов, а иногда не раньше двух. Все зависело от того, сколько материала должен он доставить на объекты.

Частенько случалось, что рабочие на каком-нибудь отдаленном участке требовали материалы сразу же после обеда. Если Красс не успевал приготовить их до двенадцати часов, их никак нельзя было доставить до обеденного перерыва; если бы Берт повез их после обеда, рабочие потеряли бы время. В таких случаях Берт сначала отвозил материалы, а потом уже обедал сам.

Бывало и так, что он возвращался к половине первого, и оказывалось, что срочно нужно доставить еще кому-то материалы к часу.

В таких случаях он записывал полчаса сверхурочных в свой табель − за сверхурочное время он получал два пенса в час.

Иногда Красс посылал Берта с тележкой на какой-нибудь объект забрать там пару стремянок, настил или какие-либо материалы и переправить их на другой объект. В таких случаях Берт обедал довольно поздно. Завтракал он не в восемь, так как сплошь и рядом появлялся в мастерской не раньше девяти, обедать же ему частенько приходилось в половине второго − в два.

Иногда он едва мог дотащить банки с краской до места работы, так горели и ныли ноги. Толкать тележку было еще тяжелей, и часто случалось, что к концу рабочего дня он настолько уставал, что едва мог дойти до дома.

Но не всегда бывала жаркой погода, порой делалось холодно, почти как зимой, кроме того, в это лето выпало много дождей. Нередко парень промокал до нитки по нескольку раз на день, и ему приходилось ходить в мокрой одежде и в мокрых ботинках, которые уже не поддавались починке и вовсю пропускали воду.

Одной из самых тяжелых работ для него была разливка свинцовых белил. Их привозили в тяжеленных деревянных бочках, откуда Берту приходилось вычерпывать белила лопатой и перекладывать в металлический таз, где белила заливали водой, а пустые бочки возвращали обратно.

В такие дни обычно он весь был измазан свинцовыми белилами, и именно это, а также постоянная возня с красками и другими вредными веществами, без сомнения, были причиной ужасных болей в желудке, которые часто мучили его, − от этих болей он иногда падал и в судорогах катался по земле.

* * *

Однажды днем Красс послал Берта с тележкой на объект, где заканчивали работу Истон, Филпот, Харлоу и Оуэн. Он появился там около половины пятого, помог рабочим собрать и погрузить все, что нужно, и, толкая тележку, вернулся вместе с ними в мастерскую.

По дороге они обратили внимание, что парень плохо выглядит − усталый, бледный и прихрамывает. Сам он ничего им не сказал, хотя и догадался, что говорят они о нем. Они пришли в мастерскую в начале шестого − как раз к концу рабочего дня. Берт помог им разгрузить тележку и потом, пока все остальные разбирали свои вещи и сдавали оставшиеся материалы, оттащил тележку на другой конец двора под навес, где она обычно стояла. Он не вернулся сразу в мастерскую, и, когда через несколько минут Харлоу вышел во двор за водой, он увидел, что мальчик стоит, привалившись к тележке, и плачет и что одна нога у него как-то странно согнута.

Харлоу спросил его, в чем дело, и пока они говорили, остальные вышли выяснить, что там произошло. Мальчик сказал, что у него ревматизм, подагра или что-нибудь в этом роде, очень сильно болит нога «вот здесь, возле колена». Берт был немногословен, он только плакал и все время отворачивался, избегая их взглядов, − он стыдился, что его застали в слезах.

Глядя на несчастного парнишку, все не сговариваясь полезли в карманы за мелочью и велели ему ехать домой на трамвае. Они собрали целых пять пенсов, так что с лихвой хватало на дорогу, и Красс сказал ему, чтобы он отправлялся сейчас же − нечего ожидать половины шестого. Однако, прежде чем Берт ушел, Филпот достал из своего ящика с инструментом пузырек и налил оттуда масла и скипидара − две части скипидара на одну масла, отдал пузырек Берту и велел это втирать перед сном в ногу. Скипидар, объяснил он, снимет боль, а масло не даст повредить кожу. Если Берт слишком устал, пусть мать натрет. Берт обещал исполнить все предписания и, утирая слезы, схватил свою обеденную корзинку и заковылял к трамваю.

А через несколько дней случилось несчастье с Хантером. Без пяти двенадцать он торопился на велосипеде на один из объектов в надежде поймать кого-нибудь, кто ушел на обед раньше положенного времени, и, когда спускался с довольно крутого холма, у велосипеда отказал передний тормоз − стерлась резина, а задний давно уж износился и не работал − и Скряга, чтобы не разбиться о какой-нибудь забор, на ходу соскочил с велосипеда и расшиб себе голову, лицо и руки. Поврежденья оказались настолько серьезными, что он вынужден был пролежать дома около трех недель на радость всем рабочим и к огорчению − можно сказать, даже к негодованию − мистера Раштона, который так мало смыслил в делах, что не мог без чужой помощи делать подсчеты. Именно в это время фирма производила ряд крупных работ, за которыми требовалось наблюдение, и Раштон посылал перечень разных видов работ Хантеру на дом, чтобы тот подсчитал их стоимость. Скряга сидел в постели весь в бинтах и что-то там наобум прикидывал. Раштон ни разу не навестил его, зато почти каждый день посылал к нему Берта то с перечнем работ, то со счетами, то еще с чем-нибудь или с записками, в которых спрашивал, когда Хантер предполагает выйти на работу.

Этот несчастный случай послужил источником самых разнообразных слухов. Рабочие говорили, что он «сломал себе хребет», что у него «сотрясение мозгов», что он «повредил себе нутро» и вряд ли когда-нибудь сможет вернуться к своим обязанностям «надсмотрщика над рабами». Красс уже начал подумывать, что для него будет совсем неплохо, если с Хантером что-то случится, и стал держаться высокомерно, как власть имущий. Он взял одного из подсобных рабочих себе в помощь для составления колеров и взвалил на него всю тяжелую работу, а сам начал посещать участки, проверяя, как продвигается работа.

Наружность Красса обращала на себя внимание. Он носил спортивные брюки в крупную черную и белую клетку. Предыдущий владелец этих брюк был выше и худее Красса, так что штанины были дюйма на два длинней, зато облегали его ноги весьма плотно, и его счастье, что он занимался смешиванием красок, а не лазил вверх и вниз по стремянкам, в этом случае брюки могли бы лопнуть. Куртка у него тоже была на два или три номера меньше по размеру, и рукава были настолько коротки, что виднелись обшлага его фланелевой рубашки. Куртка эта была габардиновой и, вероятно, когда-то была синей, но сейчас склонялась к фиолетовому оттенку. Большая часть ее сохранила прежний цвет, а под мышками цвет стал фиолетовым. Куртка эта очень жала в плечах и в спине и была настолько коротка, что открывала для обозрения его ягодицы.

Ему, однако, отнюдь не казалось, что в его внешности есть нечто эксцентрическое, и держался он так напыщенно, а разговаривал так резко, что большинство рабочих были почти рады, когда вернулся Скряга. Поговаривали, что, если бы Красс получил его место, он был бы еще хуже. Что же касается Скряги, то первое время после его возвращения рабочим даже показалось, что болезнь исправила его: он вел себя пристойно, чего не бывало раньше, но тут вскоре случилась одна история, и все поняли, что он стал еще зловреднее. Случилась же эта история недели через две после возвращения Скряги, вызвав среди рабочих небывалое ранее озлобление и возмущение Хантером и Раштоном. И произошла она с Тедом Даусоном, приятелем Банди.

Беднягу Теда редко можно было увидеть без какой-нибудь ноши − вечно он таскал мешки с цементом или алебастром, тяжелые лестницы, чаны с известковым раствором или тянул ручную тележку с грудой досок. Он, наверное, был сильным как лошадь, потому что, поработав таким образом у Раштона с шести утра до половины шестого вечера, обычно еще два или три часа после ужина трудился у себя в огороде, а зачастую ковырялся там часок еще и утром перед работой. Бедняга нуждался в своем огороде как в дополнительном источнике дохода − ему нужно было содержать жену и троих детей, а зарабатывал он − или, вернее сказать, ему платили − четыре пенса в час.

Фирма перестраивала и ремонтировала старый дом, и рабочие носили оттуда дерево − старые прогнившие доски от пола, словом, всякое старье, ни на что не годное, разве только на топку.

Работали там и Банди с приятелем, и однажды вечером за несколько минут до половины шестого в доме появился Скряга и поймал Даусона на том, что тот увязывает небольшую кучку всякого деревянного хлама. Когда Хантер спросил у Даусона, что он собирается с этим деревом делать, тот, не пытаясь уклониться или что-либо скрывать, прямо сказал, что хочет отнести это домой для топки, потому что больше ни на что это дерево негодно. Скряга поднял дикий крик и приказал ему оставить все там, где лежит, − дерево должно быть доставлено на склад, и ни Даусона, ни кого другого не касается, годно оно на что-нибудь или нет. Если он еще раз поймает кого-нибудь на этом, тут же выгонит с работы. Хантер орал так громко, что его слышали все, а так как остальные находились в соседней комнате, где снимали фартуки, собираясь домой, то они прекрасно слышали весь разговор.

На следующую субботу, когда рабочие пришли в контору за получкой, каждому из них была вручена отпечатанная карточка со следующим текстом:

«Ни при каких обстоятельствах никакие предметы либо материалы, как бы попорчены они ни были, рабочим не разрешается уносить с места работы для собственных нужд. На десятников возлагается обязанность следить за выполнением данного приказа и сообщать обо всех такого рода фактах, которые станут им известны. Каждый, нарушивший приказ, будет немедленно уволен с работы или отправлен в тюрьму».

Большинство рабочих взяли эти карточки вместе с конвертами, где лежали деньги, и спокойно пошли прочь, − только отойдя на некоторое расстояние, они сообразили, что написано на карточках. Двое или трое остановились в нескольких шагах от выплатного окошечка на виду у Раштона и Скряги, демонстративно разорвали карточки, а обрывки бросили на землю. Один рабочий, читая карточку, задержался у окошка, а затем выругался и, швырнув ее Раштону в физиономию, потребовал немедленный расчет, который был произведен тут же без промедления, и темя, кто еще не успел получить деньги, пришлось подождать, пока он заполнил свой табель.

Слух об истории с карточкой распространился широко и очень быстро. О ней говорили буквально в каждой мастерской. Если кто-нибудь из работающих у Раштона встречался с рабочими других фирм, те обязательно кричали: «Как бы попорчены они ни были!» или: «Гляди, ребята! Раштоновские воры идут!»

И среди рабочих Раштона это тоже стало своего рода формой приветствия, когда двое встречались, они восклицали: «Помни! Как бы они ни были попорчены!»

Если кто-нибудь из раштоновских рабочих уходил домой и на руках или на одежде у них краски или белил было больше обычного, остальные грозили ему, что доложат, как он крадет материал. «Как бы ни был попорчен материал, уносить его с места работы не разрешается» − стало их любимой шуткой.

Харлоу составил перечень правил и заявил, что мистер Раштон поручил ему довести эти правила до сведения рабочих. Одно из правил гласило, что каждый рабочий должен взвешиваться, приходя на работу утром и перед уходом, − каждый, кто прибавит в весе, будет уволен.

Этот приказ вызвал немало громкой ругани и тайного негодования, рабочие говорили, что такие распоряжения особенно красиво выглядят, когда исходят от людей вроде Раштона и Хантера, и обычно вспоминали при этом столик с мраморной доской, барометр, жалюзи и другие подобные случаи.

Ни один из рабочих прямо не сказал ни единого слова по поводу этих карточек ни Скряге, ни Раштону, но однажды утром, когда Раштон за завтраком просматривал полученную почту, в одном из конвертов он обнаружил такую карточку, измазанную дерьмом. В это утро он не позавтракал.

Не нужно так уж удивляться, что ни у кого из рабочих не хватало мужества открыто возмутиться − ведь, несмотря на летнюю пору, множество народу сидело без работы и гораздо легче было вылететь с работы, чем устроиться на другую.

Ни один рабочий не был пойман на воровстве «каких-либо материалов, как бы попорчены они ни были», и тем не менее за это лето пятеро или шестеро были схвачены полицией и отправлены в тюрьму − эти люди не смогли уплатить свои жалкие налоги.

* * *

В течение всего лета Оуэн по-прежнему оставался среди товарищей мишенью для насмешек за разговоры о причинах нищеты и о путях, которыми ее можно ликвидировать.

Большинство рабочих утаивало из получки от жен пару шиллингов или полкроны на карманные расходы − на пиво и на табак. Мало кто тратил на это больше, и уж совсем немного было таких, которые тратили на выпивку столько, что от этого страдала семья.

Большинство тех, кто оставлял себе полкроны или три шиллинга, знали, что из этих денег они должны купить себе одежду. Кое-кто выплачивал по шиллингу в неделю портному или в лавку, где одежда продавалась в кредит. Были и такие, кто изредка позволял себе покупать дешевые, но новые костюмы. Другие покупали или поручали женам покупать для них одежду в магазине подержанных вещей − они выплачивали примерно шиллинг каждую неделю и получали нужную им вещь лишь тогда, когда вся сумма была выплачена.

Большая часть рабочих не тратила на выпивку и шиллинга в неделю, а многие, отнюдь не будучи принципиальными трезвенниками, по неделям не заходили в трактир и не брали в рот ни глотка спиртного.

Были и такие, кто вместо чая, кофе или какао за обедом и ужином пил пиво. Это стоило не дороже безалкогольных напитков, и тем не менее находились люди, называвшие их преступниками и утверждавшие, что нужно заставить их пить что-нибудь другое − причем все это адресовалось только рабочим. Что же касается неработающих классов, то они, естественно, могли веселиться, «попивая виски, вина и шерри», не говоря уже о пиве, которое они пили бочками, или дюжинами, или дюжинами дюжин бутылок. Но это, уж конечно, совсем другая материя − эти люди получали так много денег от труда рабочих, что могли позволить себе пьянствовать, не лишая своих детей средств к существованию.

Нет более гнусной и подлой клеветы, чем утверждение, будто значительная часть рабочих лишает свою семью средств к существованию из-за пьянства. Это заведомая ложь. Встречаются, конечно, и такие, но они не составляют сколько-нибудь серьезного процента. Их совсем немного, и их же товарищи рабочие презрительно относятся к ним.

Конечно, кто-то станет говорить, что рабочие семьи страдают даже от нехватки тех малых денег, которые тратит на выпивку глава семьи, но пусть уж прибегающие к такому аргументу люди доведут его до логического конца. Чай тоже является отнюдь не необходимым, а, наоборот, вредным напитком, медики так часто предупреждали против него, что перечислять здесь вредные качества чая − это попусту тратить время. То же самое можно сказать почти о всех дешевых безалкогольных напитках − они не являются необходимыми, они вредны и стоят денег, и, так же, как и пиво, их пьют только для удовольствия.

Какое право имеют капиталисты говорить рабочим, что после конца работы те не могут позволить себе удовольствие выпить стакан или два стакана пива где-нибудь в компании в трактире? Пусть те, кто предает анафеме рабочих, доведут свои аргументы до логического конца и проклянут уж заодно все удовольствия. Пусть они убедят рабочих жить еще более простой жизнью, пить воду вместо таких вредных напитков, как чай, кофе, пиво, лимонад и так далее. Жизнь тогда будет обходиться рабочим дешевле, а так как заработная плата везде и всегда регулируется стоимостью жизни, то они смогут работать за меньшую плату.

Такие люди любят приводить цифры о потреблении спиртных напитков, как будто все эти деньги расходуются только рабочими! Изымите из этой суммы и деньги, которые тратят на выпивку аристократы, духовенство и средние классы, а оставшееся разделите на количество рабочих, и вы увидите, что цифры эти вовсе не вызывают тревоги, вероятно, они будут не больше, чем суммы, которые тратят на напитки те, кто потребляет чай и кофе.

То, что рабочие Раштона тратят пару шиллингов на выпивку, когда у них есть работа, отнюдь не является причиной их нищеты. Даже если бы они и фартинга не тратили на пиво, даже если увеличить вдвое их жалкую заработную плату, они все равно остались бы нищими, ибо почти все преимущества и выгоды цивилизации, почти все то, ради чего стоит жить, все равно было бы недосягаемо для них.

Если люди вынуждены жить в невыносимых условиях, неизбежно, что какая-то их часть будет искать забвения и минутного счастья в кабаке, и единственное средство от этого зла заключается в искоренении его причины, а пока этого нет, можно все-таки кое-что сделать, а именно: вместо грязных питейных заведений, заправляемых людьми, которые заинтересованы в том, чтобы их клиенты выпили как можно больше плохого пива, оборудовать приличные места отдыха, принадлежащие государству или муниципалитету, где будут руководствоваться пользой, а не выгодой; хорошие клубы, где не будет грязи и пьянства, где каждый сможет получить настоящее пиво, или кофе, или чай, или какой-нибудь прохладительный напиток, где люди смогут отдохнуть после рабочего дня, провести час или два в интеллектуальном общении с товарищами, послушать музыку и попеть; трактиры, куда рабочий может привести с собой жену и детей, не опасаясь, что их там оскорбят или они услышат нечто непристойное, − заведения, куда нельзя водить жен и детей, вообще не должны существовать.

Оуэн, будучи трезвенником, ничего не тратил на выпивку, но деньги уходили у него на то, что он называл «делом». Каждую неделю он покупал несколько листовок или брошюрок о социализме, по пенни или два за штуку; эти брошюрки он давал читать товарищам или просто им отдавал; с помощью этих брошюрок и бесед ему удалось обратить в свою веру нескольких товарищей по работе. Филпот, Харлоу и еще кое-кто слушали его с интересом, некоторые даже платили деньги за брошюры, которые давал им Оуэн, и, прочтя их, передавали другим, иногда они даже устраивали обсуждения. Другие относились безразлично и даже насмешливо к предположению, что можно каким-то образом ликвидировать нищету. Они говорили, что «в мире всегда были богатые и бедные и всегда будут, вот и все». Большинство же было настроено враждебно − не к Оуэну, а к социализму. Что же касается самого Оуэна, то он рабочим даже нравился, особенно чернорабочим, так как было известно, что он не «хозяйский прихвостень» и что он отказывается руководить работами, хотя Скряга неоднократно предлагал это ему. А вот социализм вызывал у них прямо-таки бешеную ненависть. Некоторые из тех, кто начинал склоняться к социализму прошлой зимой, когда все они голодали, теперь вновь оказались стойкими защитниками Системы.

Баррингтон по-прежнему работал для фирмы и, как и прежде, вел себя сдержанно, редко заговаривал с людьми, если к нему не обращались, и все-таки шли слухи, что он разделяет взгляды Оуэна. Он всегда платил за брошюры, которые давал ему Оуэн, а однажды, когда Оуэн купил за полкроны тысячу листовок для раздачи, Баррингтон внес в эту сумму шиллинг. Но он никогда не участвовал в спорах, возникавших во время обеденных перерывов и завтраков.

Для Оуэна его приверженность «делу», так сильно занимавшая его ум, была своего рода счастьем. Социализм для него оказался тем, чем для других была выпивка, − возможностью забыться и выносить те условия, в которых они вынуждены были жить. У иных мозги были затуманены пивом, другие одурманивали себя обожанием своих хозяев − тори и либералов, точно так же Оуэн был настолько поглощен попытками разбудить своих товарищей от летаргии и так занят придумыванием новых аргументов, как убедить их в возможности улучшить свою жизнь, что ему не хватало времени задумываться о собственной нищете; деньги, которые он тратил на брошюры и листовки, вероятно, лучше было употребить на еду и одежду для себя и семьи, ибо большинство из тех, кому он их раздавал, отнюдь не испытывали к нему благодарности; но Оуэн никогда не думал об этом, а кроме того, почти все люди тратят деньги на ту или иную причуду. Одни отказывают себе в самом необходимом ради того, чтобы жирел трактирщик. Другие лишают себя многого во имя того, чтобы ленивый священник мог жить в роскоши и безделье, а третьи тратят время и деньги, которые нужны им самим, на покупку социалистической литературы и раздают ее людям, которые ничего не желают знать про социализм.

Однажды воскресным утром в конце июля в город вторглись человек двадцать пять мужчин и женщин на велосипедах. У двоих, ехавших впереди, к рулям были прикреплены флажки из красного шелка с золотыми буквами. На одном флажке было написано «Международное братство и мир», на втором − «Все за одного, один за всех».

Они ехали по улицам и раздавали прохожим листовки, а когда оказывались в людном месте, слезали с велосипедов и обходили собравшихся, вручая листовки тем, кто соглашался их брать. Они сделали несколько остановок на Большой аллее, где толпилось довольно много народа, и по холму направились к Уиндли. Люди стояли возле трактиров, возвращались домой из церкви. Приезжие раздали листовки всем, кто их брал, прошли по улицам, подсовывая листовки под двери и опуская в почтовые ящики. Когда запас листовок истощился, они вновь оседлали свои велосипеды и уехали по той же дороге, по которой прибыли.

Тем временем слух об их приезде уже успел распространиться, и, когда они проезжали через город, их встречали насмешками и свистом. Кто-то швырнул в них камнем, и так как камней вокруг было множество, то еще несколько человек пустились бежать за ними следом, швыряя в них камнями, улюлюкая и всячески понося их.

В листовках, вызвавших такое озлобление, было написано:

«ЧТО ТАКОЕ СОЦИАЛИЗМ?

В настоящее время рабочие своими руками и усилиями разума непрерывно и в изобилии производят еду, одежду и множество полезных и прекрасных вещей.

Но работают они впустую − ибо они по большей части бедны и испытывают нужду. Они ведут тяжелую борьбу за существование. Их жены и дети страдают, а старики родители нищенствуют.

Социализм представляет собой план, как уничтожить нищету, как сделать так, чтобы каждый мог жить в достатке и с удобствами, иметь свободное время и возможность вести достойную жизнь.

Если вы хотите узнать больше об этом плане, приходите на Перекресток в Уиндли на холме во вторник в восемь часов вечера и

НАЙДИТЕ НАШ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ФУРГОН».

Велосипедисты удалились под градом камней, не понеся существенных потерь. Одному поранили руку, другой, обернувшись, получил камнем по лбу. Больше пострадавших не было.

Во вторник вечером, задолго до назначенного часа, на перекрестке дорог в Уиндли на холме собралась огромная толпа, ожидавшая прибытия фургона. Судя по всему, они приготовились оказать социалистам «теплый прием». В толпе был виден лишь один полицейский в форме, зато шныряло несколько, одетых в штатское.

Здесь были Красс, Дик Уонтли, Забулдыга, Сокинз, Билл Бейтс и еще кое-кто из постоянных посетителей «Клуба крикетистов», торговцы, в том числе Голубчик, Крошки, бакалейщик, несколько дам и джентльменов из состоятельных кругов, в основном же толпа состояла из рабочих, механиков, подручных.

Так как было совершенно очевидно, что толпа собирается устроить побоище − у многих карманы были набиты камнями, в руках палки, − то несколько человек, сочувствующих социалистам, решили встретить фургон и предупредить главарей; с этой целью они выбрались из толпы, где на них уже бросали грозные взгляды, и пошли по дороге в том направлении, откуда должен был прибыть фургон. Но не успели они далеко отойти, как толпа, догадавшись об их намерениях, тронулась вслед за ними, а пока эти доброжелатели раздумывали, что им предпринять, фургон социалистов, сопровождаемый пятью или шестью велосипедистами, показался из-за угла у подножья холма.

Едва толпа увидела фургон, она издала ликующий вопль, вернее, рев и бросилась навстречу фургону, который уже через несколько минут был окружен беснующейся толпой. Фургон везли две лошади, в задней его части была дверца и маленький помост, над которым белыми буквами по красному фону было написано: «Социализм − единственная надежда рабочих».

Возница осадил лошадей, а человек на помосте попытался обратиться к толпе с речью, но голос его потонул среди рева, мяуканья, гиканья, непристойной брани. Так продолжалось около часа, толпа что было сил нажимала на фургон, стараясь перевернуть его, перепуганные лошади заволновались и перестали слушаться возницу. Тогда возница попробовал въехать на холм. Это еще больше разъярило окружавшую фургон орду дикарей. Они хватались за колеса и поворачивали их в обратную сторону с воплями: «Пусть катятся туда, откуда приехали!» Несколько человек схватили лошадей под уздцы и, сопровождаемые одобрительным ревом остальных, завернули их.

Человек на помосте все еще пытался что-то сказать, но безуспешно. Несколько человек, приехавших с фургоном, и маленькая группа местных социалистов, протолкавшихся сквозь толпу и окруживших помост, только усиливали шум своими криками, предлагая толпе «дать оратору высказаться». Эта небольшая группа телохранителей сомкнулась вокруг фургона, когда он начал свой медленный путь обратно, но их было слишком мало, и они не смогли защитить фургон от толпы, явно не удовлетворенной той скоростью, с которой двигался фургон. Слышались крики: «Поможем ему!», «А ну, поднажали!» Несколько озверевших дикарей пытались привести это в исполнение.

Защитникам фургона мешали их велосипеды, но они сопротивлялись как могли и сдерживали толпу до тех пор, пока фургон не оказался у подножья холма. Тут из толпы кто-то бросил первый камень. По странной случайности камень попал в велосипедиста с перевязанной головой − это был тот самый человек, которого ранили в воскресенье. За первым камнем полетели другие, и второй жертвой пал человек на помосте. Камень ударил его по губам, а когда он вытащил носовой платок, пытаясь остановить кровь, другой камень попал ему в висок, и он рухнул лицом вниз на помост, словно его подстрелили. Фургон поехал быстрее, и град камней застучал по его крыше и стенкам, засвистел вслед удалявшимся велосипедистам, а толпа преследовала фургон, оглашая окрестности криками, грязной руганью и волчьим воем.

− Мы еще покажем этим вонючим социалистам! − кричал Красс с пеной у рта.

− Мы научим их, как смуту сеять, − визжал Дик Уонтли, швыряя в одного из велосипедистов кусочек гранита, который он выковырял из мощеной дороги.

Они бежали за фургоном до тех пор, пока фургон не оказался вне досягаемости, потом вспомнили о местных социалистах, но тех уж не было, они благоразумно удалились, как только уехал фургон. Одержав столь славную победу, защитники Системы вернулись на вершину холма, где джентльмен во фраке и цилиндре взобрался на бугорок и произнес речь. Он ничего не говорил о Комитете помощи бедствующим, о кухне, где выдают суп беднякам, и, уж конечно, ни слова о детях, которые идут в школу голодные в убогой одежде, не упомянул он и о том, что нужно сделать предстоящей зимой, когда почти все из собравшихся окажутся без работы. По-видимому, эти вопросы не интересовали ни его, ни слушателей. Зато он очень много говорил о «славе империи», о национальном флаге, о королевской семье. Все, что он говорил, толпа встречала восторженными аплодисментами и в заключение его речи с огромным энтузиазмом спела национальный гимн, после чего все разошлись, поздравляя друг друга с тем, что так лихо показали, как относятся у них в Магсборо к социализму. Общее мнение было таково, что никто из них больше уж никогда не услышит о социалистическом фургоне.

Но тут они ошиблись. Вечером, на следующее воскресенье, толпа социалистов неожиданно вновь объявилась на Перекрестке. Часть из них приехала поездом, другие пришли пешком, кое-кто на велосипедах.

Собралась толпа, социалисты устроили митинг и успели произнести две речи, прежде чем толпа оправилась от изумления перед отвагой этих смельчаков, у которых, видимо, не хватило ума понять, что они потерпели окончательное поражение и были уничтожены еще в прошлый вторник. А когда на бугорок поднялся велосипедист с перевязанной головой, кое-кто из толпы присоединился к аплодисментам, которыми встретили его социалисты.

В своей речи он сообщил, что человек, который приезжал с фургоном и был избит камнями, когда пытался говорить с помоста, находится в настоящее время в больнице. Были опасения, что он не выживет, но теперь он уже вне опасности, и как только он выздоровеет совсем, нет сомнений, что он вновь сюда приедет.

Красс крикнул, что, если этот фургонщик вернется, они доделают то, что начали во вторник. На этот раз он так легко не отвертится. Но, выкрикивая эти слова, Красс − не обладавший способностью заглядывать в будущее − не ведал того, о чем узнает в свое время читатель: что тот человек вернется в Магсборо при совсем иных обстоятельствах.

Речи кончились, и тут один из приезжих, взявший на себя роль председателя, предложил собравшимся задавать вопросы, но, так как желающих не нашлось, он пригласил любого, кто не согласен с тем, что здесь говорилось, подняться на бугорок и изложить свои возражения, чтобы собравшиеся имели возможность сами рассудить, какая сторона права. Но это предложение осталось без ответа. Тогда председатель сообщил, что они приедут сюда в то же время в следующее воскресенье и один из их товарищей выступит на тему: «Безработица и нищета, причины и способы борьбы с ними». После этого приезжие спели песню под названием «Вставай, Англия», первый куплет которой звучал так:

Англия, встань! Долгая ночь позади.

Брезжит заря, погляди: восток уже ал.

Мрачного сна тоску и боль отряси.

Встань, о Англия! Ибо твой день настал.

Во время митинга среди толпы ходили несколько приезжих, раздавали листовки, от которых многие грубо отказывались, и продавали брошюры по пенни за штуку. Им удалось продать около трех дюжин таких брошюр.

Перед тем как объявить митинг закрытым, председатель сообщил, что оратор, который приедет на следующей неделе, живет в Лондоне, он не миллионер, а рабочий, такой же, как все здесь присутствующие. За выступление ему не нужно платить, ему оплатят только дорогу. В следующее воскресенье после митинга будут собраны деньги, и все, собранное сверх стоимости его дороги, будет потрачено на приобретение листовок, таких же, какие они раздают сейчас.

Митинг закончился, и социалисты могли мирно удалиться. Однако некоторые из них, после того как уехала основная группа, задержались в толпе, и еще долгое время не расходились небольшие группы оживленно споривших людей.

Когда социалисты приехали на следующее воскресенье, они обнаружили на Перекрестке разъяренную толпу, которая не давала им говорить, так что провести митинг им не удалось. Они вновь приехали на следующее воскресенье, и на сей раз с ними был оратор с необычайно мощным голосом. Этому оратору удалось произнести речь, но его слышали только те, кто стоял поблизости, а так как все это были социалисты, речь не воздействовала на тех, кому она предназначалась.

Социалисты приехали и на следующее воскресенье. В течение лета они появлялись здесь почти каждое воскресенье. Иногда митинг проходил в сравнительно мирной обстановке, в других случаях поднимался скандал. Нескольких человек они все же обратили в свою веру, и многие сочувствовали им, но создать здесь свое отделение они не смогли, потому что те, кто убедился в их правоте, не решались заявить об этом публично, опасаясь потерять работу или клиентов.

Глава 44

ТРАДИЦИОННЫЙ ОБЕД

Порой мимолетный луч света пробивался сквозь мрак, в котором влачили свою жизнь филантропы. Безрадостную монотонность их существования иногда оживляли невинные развлечения. Например, случались похороны; тогда Красс и Скряга отсутствовали всю вторую половину дня, и, хотя оба они всегда держали время похорон в секрете, рабочим обычно удавалось это узнать.

Иногда хозяева домов, где они работали, устраивали им угощение: чай, хлеб с маслом, пирог, какая-нибудь легкая закуска, а случалось, даже и пиво − вовсе не такое, как бурда, которую они покупали у «Крикетистов» по два пенса за пинту. В других домах, где хозяева не были столь щедры, их скупость возмещала прислуга, устраивая рабочим угощение без ведома хозяев. Даже очень внимательным и хитрым хозяйкам редко удавалось предотвратить живое общение рабочих с прислугой, которая, со своей стороны, обычно жаждала такого общения. Все эти милые эпизоды нарушали монотонность жизни наших героев, не причиняя никому вреда.

Порой на долю филантропов выпадали тяжелые испытания, это обычно случалось, когда они работали в богатых домах. Как правило, рабочие должны были ходить через черный ход, чаще всего через кухню. Просто с ума можно было сойти, слушая, как потрескивает и шипит в жаровне дичь или мясо, как пахнут сладкие пироги, торты, пудинги, как ароматна начинка из лука, приправленная листьями шалфея, для гуся, утки или поросенка. На заднем дворе в таких домах лежали огромные кучи пустых бутылок из-под пива, крепких напитков и вина, а также из-под виски, бренди или шампанского.

Запахи изысканных блюд, изготовляемых на кухне, часто проникали в комнаты, где работали филантропы, иногда как раз в то время, когда они поедали свою жалкую пищу, запивая ее холодным чаем или отвратительным пивом, которое они иногда приносили с собой в бутылках.

Как мы уже говорили, случалось, хозяева дома посылали рабочим чай с хлебом и маслом или пирог, но, если Хантер узнавал об этом, он просил хозяев никогда больше этого не делать, чтобы не отвлекать рабочих.

Главным событием года являлся традиционный обед; его устраивали в последнюю субботу августа, а деньги на него собирали в течение четырех месяцев. На пикник собирали по пять шиллингов с человека − эту сумму вносил каждый, но предполагалось, что стоимость прогулки и обеда окажется немного меньше, и в этом случае остаток разделят. Размер остатка бывал больше либо меньше в зависимости от обстоятельств; дело в том, что, помимо денег, собираемых по подписке, в фонд традиционного обеда из различных источников поступали также и благотворительные взносы.

Когда наступил этот знаменательный день, рабочие не стали корпеть за работой до часа; они получили свои деньги в двенадцать и поспешили домой, чтобы успеть помыться и переодеться.

Фургоны отправлялись от «Крикетистов» ровно в час, но для удобства тех, кто жил в Уиндли, было условлено, что в половине второго их подберут на Перекрестке.

Всего было четыре экипажа − три больших фургона для рабочих и одна повозка поменьше для Раштона и нескольких его друзей − Дидлума, Гриндера, мистера Тунарфа, архитектора, и мистера Леттама, агента по продаже домов и земельных участков. Одного из кучеров сопровождал его приятель с длинным почтовым рожком. Этого джентльмена не нанимали, но поскольку он сидел без дела, то не сомневался, что рабочие угостят его рюмкой и, возможно, соберут ему немного денег за услуги.

Большинство рабочих курили сигары по два пенни, многие выпили по кружке − другой, чтобы развеселиться перед отъездом, тем не менее процессия, державшая путь к холму Уиндли, выглядела довольно мрачно. Судя по траурному выражению длинной физиономии Скряги, сидевшего рядом с кучером первого фургона, по угнетенным лицам большинства участников, можно было подумать, что это не увеселительная прогулка, а скорее похоронная процессия, или же что это души умерших направляются к берегам Стикса. Человека, который время от времени извлекал звуки из почтового рожка, можно было принять за ангела, возвещающего о Страшном суде, а дымок от сигар мог сойти за дым адского пламени.

На Перекрестке была сделана короткая остановка: здесь подобрали нескольких человек, в том числе Филпота, Харлоу, Истона, Неда Даусона, Сокинза, Билла Бейтса и Забулдыгу. Двое последних работали теперь у Смиритона и Бросера, но так как они с самого начала вносили деньги, то решено было не возвращать им деньги, а пригласить их на обед. Забулдыга и еще двое алкоголиков явились в драной одежде и стоптанных башмаках, большинство же было одето прилично. Кое-кто специально для этого случая взял из залога свой воскресный костюм. Некоторые надели новые костюмы, за которые выплачивали по шиллингу в неделю в рассрочку. Кое-кто щеголял в одежде с чужого плеча, были и такие, кто явился в вычищенных рабочих костюмах, а иные надели праздничные костюмы, которые не нужно было выкупать из заклада по той простой причине, что никакой хозяин ломбарда их не взял бы. Эти костюмы, если можно так выразиться, находились в переходном состоянии − явно старомодные, они лоснились от долгого ношения, но были еще слишком хороши для того, чтобы выходить в них на работу. Красс, Слайм и еще один или два холостяка красовались в стоячих воротничках и в котелках самого модного образца, что отличало их от большинства в шляпах давно забытых фасонов и в воротничках с загнувшимися краями. На Харлоу была старая соломенная шляпа, которую его жена вычистила щавелевой кислотой. Истон тщательно покрасил потертые края своего котелка чернилами. Хуже всего дело обстояло с обувью: не считая Раштона и его друзей, всего собралось тридцать семь человек, и среди них не нашлось и полдюжины, обутых в приличные ботинки.

Все расселись по фургонам и вновь двинулись в путь. Процессию возглавлял экипаж, где ехал Раштон, Дидлум, Гриндер и еще два-три члена Банды. За ним двигался большой фургон со Скрягой на передке. Рядом с кучером третьего фургона сидел Пейн, десятник плотников. Красс занимал такое же почетное место в последнем фургоне, а сзади расположился человек с почтовым рожком.

Красс, который брал фургоны, договорился с возчиками, что торжественный кортеж проследует по той улице, где жил он и Истон. Когда они проезжали мимо его дома, у дверей стояла миссис Красс с двумя молодыми людьми, их жильцами, все они махали платками и выкрикивали приветствия. Чуть поодаль стояли миссис Линден и жена Истона. Кроме того, звук почтового рожка взбудоражил окрестных жителей, они столпились у дверей и окон, глазея на мрачную вереницу.

Вскоре улицы Уиндли остались позади, и вот они уже едут по петляющей, залитой солнцем дороге, окаймленной кустами боярышника, остролиста и шиповника, мимо тучных, отливающих золотом полей пшеницы, мимо яблоневых садов, где пригнувшиеся к земле ветви сплошь усыпаны сочными плодами. Они едут по тенистым величественным аллеям, и над головами у них смыкаются кроны древних дубов, образуя зеленые арки, позолоченные мерцающими струями солнечных лучей, пронизывающих трепещущую листву; они едут по старинным громоздким каменным мостам, перекинутым через прозрачные потоки, отражающие кудрявые облака и голубое небо; а потом вновь вырываются на простор полей, раскинувшихся по обе стороны дороги до самого горизонта, и глядят, как колышется спелая пшеница, пасутся коровы и робкие овцы, убегающие прочь от стука фургонных колес. Несколько раз они видели кроликов, те весело выскакивали из-за ограды или прыгали на лугах прямо возле коров и овец. То тут, то там вдали, укрывшись в лощине или среди деревьев, мелькали сельские строения и стога сена, порой возле них показывалась квадратная увитая плющом башня старинного монастыря или одинокая ветряная мельница с вращающимися крыльями, которые то освещались солнечными лучами, то пропадали в тени. Они ехали мимо стоявших у дороги домиков под соломенными крышами, и обитатели этих домиков выходили помахать им, мимо загорелых золотоволосых ребятишек, которые взбирались на изгороди и ворота, махали шапками и кричали или бежали за фургонами, подхватывая монетки, которые им бросали пассажиры.

Время от времени рабочие в фургонах предпринимали нерешительные попытки запеть, но из этого ровным счетом ничего не получалось − большинство пассажиров были слишком голодны и унылы. У них не было времени на то, чтоб пообедать, но даже если бы у них и было время, они не стали бы обедать, чтобы сохранить аппетит для банкета в «Королеве Елизавете», куда рассчитывали попасть к половине четвертого. Впрочем, они немного повеселели после первой остановки у «Синего льва», где большинство вышли из фургонов и выпили по кружке пива. Кое-кто, включая Скрягу, Неда Даусона, Билла Бейтса и Джо Филпота, выпили по две-три кружки и почувствовали себя после этого такими счастливыми, что, когда вереница фургонов тронулась дальше, из фургона, где ехали первые трое, а на козлах восседал Красс, послышалась песня, но и эта попытка была неудачна, и даже после второй остановки у «Головы воина» они не обрели в себе сил запеть как следует. Время от времени то из одного, то из другого фургона раздавались звуки песен, но тотчас же уныло замирали. Трудно петь на голодный желудок, даже если в нем бултыхается немного пива. У них не было настроения петь и любоваться картинами природы. Все они жаждали обеда, и именно по этой причине долгая поездка была им не в удовольствие, а потом и вовсе превратилась в унылую мороку, которой, казалось, не будет конца.

Следующая остановка была около «Птички в руке», придорожного трактира, в одиночестве стоявшего в укромной лощине. Хозяин здесь был толстый и веселый, кроме него, в трактире сидело несколько посетителей, по виду которых можно было предположить, что это сельскохозяйственные рабочие, хотя домов поблизости не было. Это необычное обстоятельство заинтересовало наших путешественников и было главной темой разговоров до тех пор, пока они не добрались до трактира «Капля росы» в получасе езды от предыдущего трактира. Экипаж, в котором ехали Раштон с друзьями, проехал мимо не остановившись. Среди пассажиров фургона, следовавшего на некотором расстоянии за ним, мнения разделились − одни кричали кучеру, что надо остановиться, другие требовали, чтобы он ехал дальше, большинство же пребывало в нерешительности, не зная, какой курс избрать. Кучер не одобрял этих колебаний, будучи уверен, что, если последует остановка, кто-нибудь обязательно поставит ему стаканчик, и возле трактира он поэтому натянул поводья, а его примеру последовали и кучера двух последних фургонов.

Остановка была очень короткая, слезла только половина, а оставшиеся в фургонах так ворчали на задержку, что те, кто вылез, выпили свое пиво как можно скорее, и путешествие вновь продолжалось почти в полном молчании. Уже никто не пытался запеть, никто не смеялся, почти никто не говорил друг с другом, все только мрачно глазели по сторонам.

Кучерам велели нигде больше не останавливаться до трактира «Голова королевы Елизаветы», и поэтому они поехали мимо «Все вверх ногами», к огорчению трактирщика, стоявшего в дверях с кислой улыбкой на лице. Некоторые, знавшие его, крикнули, что заглянут к нему на обратном пути; этим и пришлось ему удовлетвориться.

Они добрались до долгожданной «Королевы Елизаветы» в двадцать минут четвертого, и их немедленно провели в большую комнату, где стоял один круглый стол и два длинных, уже накрытые для обеда в полном соответствии с репутацией этого трактира.

Скатерти на столах и салфетки в стаканах были белоснежными, у каждого прибора лежало не меньше дюжины ножей, вилок и ложек. В центре стола стояли стаканы с превосходным желтым кремом, а блюда с блистающими красным и золотым желе чередовались с благоухающими в вазах цветами.

Пол был покрыт линолеумом − красные цветы на бледно-желтом фоне, рисунок кое-где вытерся, но линолеум был чист и блестел. Стоило посмотреть на стены, покрытые старомодными под лак обоями, на сверкающее пианино, стоявшее в углу у окна с белыми занавесками, на отполированные дубовые стулья или взглянуть через стеклянные двери на тенистый сад, всех охватывало ощущение чистоты и опрятности.

Хозяин сообщил, что обед будет подан через десять минут, и в ожидании этого мига одни пошли в бар чего-нибудь выпить − просто для аппетита, другие отправились побродить по саду, кое-кто по приглашению хозяина пошел посмотреть дом. Помимо всего прочего, они заглянули на кухню, где под руководством хозяйки шли приготовления к пиршеству. Здесь в кухне с выбеленными стенами и красным кафельным полом, как и во всем доме, господствовала чистота.

− Да, это тебе не «Королевское кафе», откуда нас вытурили, − заметил Забулдыга Биллу Бейтсу, направляясь в обеденный зал, когда было объявлено, что обед подан.

− Это точно, − отозвался Билл.

Раштон с Дидлумом, Гриндером и другими своими приятелями уселись возле пианино за круглый стол. Хантер возглавил самый большой стол, напротив него сел Красс, справа и слева от него расположились Банди и Слайм − вместе с ним они составляли комитет, ведавший организацией обеда; Пейн, десятник плотников, сел во главе второго стола.

Обед был такой, о каком можно только мечтать, пожалуй, не хуже обедов, которыми ежедневно наслаждаются те, кто слишком ленив, чтобы работать, но достаточно хитер, чтобы заставить работать на себя других.

Был подан суп, несколько видов закуски, ростбиф, вареная баранина, жареная индейка, жареный гусь, окорок, капуста, горошек, бобы, фрукты, пудинг с изюмом, крем, желе, фруктовые пирожные, хлеб и сыр и столько пива и лимонада, сколько они смогли оплатить, − стоимость напитков не входила в сумму обеда; а после этого официанты принесли желающим кофе. Все было удивительно вкусно, и, хотя обедающие были несколько смущены обилием ножей и вилок, все они, за немногими исключениями, оказались на высоте и отобедали в полное свое удовольствие. Благопристойнейшая обстановка была нарушена лишь одним или двумя достойными сожаления инцидентами. Первый из них случился сразу же, как только сели за стол: Нед Даусон, огромный здоровенный парень, не выдержал столь большого количества пива, его стало мутить, и беднягу пришлось вывести из зала с помощью его приятеля Банди и еще одного соседа. Они оставили его где-то во дворе, а минут через десять он вернулся, чувствуя себя уже гораздо лучше, но еще бледный, и занял свое место за столом.

Индейка, ростбиф и вареная баранина, горошек, бобы и капуста были уничтожены с изумительной быстротой − удивляться тут нечему: все страшно проголодались за время долгого путешествия, и почти все старались хорошенько отведать всего, что подавалось на стол. Кое-кто попросил и по второй порции супа. Потом еще вареной баранины и окорока или индейки, потом немного ростбифа и гуся. Потом еще немножко вареной баранины и еще чуточку ростбифа. Каждый из трех мальчишек-подручных съел в несколько раз больше, чем весил сам, не говоря уже о бесчисленных бутылках лимонада и шипучего имбирного напитка.

Красс то и дело отирал салфеткой пот с лица и шеи. В общем, все были довольны. Еды оказалось более чем достаточно, пиво было превосходным, и в течение всего обеда среди стука посуды, звона ножей и вилок звучали шутки, остроты и веселый смех.

− Ну-ка, Боб, перебрось нам сюда еще кусочек этой белой штуки, − кричал Крассу Забулдыга, указывая на бланманже.

Красс протянул руку, взял блюдо с «этой белой штукой», но не стал передавать его Забулдыге, он предпочел уничтожить его самолично, ложкой, прямо с блюда.

− Эй, ты же все слопал сам, бандит, − возмущенно закричал Забулдыга, как только он сообразил, что происходит.

− Все в порядке, приятель, − ласково ответил Красс, ставя на стол пустое блюдо, − там еще вдоволь этого. Скажи хозяину, чтобы принес еще.

Кликнули хозяина, которому помогали его дочь, две девушки и два молодых человека, и он принес еще несколько блюд, к удовольствию Забулдыги.

Пудинг потряс всех, он был точь-в-точь как рождественский, но, поскольку Нед Даусон и Билл Бейтс выпили соус еще до того, как подали пудинг, всем пришлось съесть первую порцию без соуса. Впрочем, хозяин вскоре принес еще.

Как только обед был закончен, встал Красс и, как секретарь комитета, сделал заявление. Тридцать семь человек внесли по пять шиллингов каждый, это составляет девять фунтов и пять шиллингов. Комитет решил, что трем мальчишкам-подручным − подручному маляров, подручному плотников и мальчику из торгового зала следует разрешить уплатить половину, таким образом получается девять фунтов двенадцать с половиной шиллингов. Мистер Раштон в дополнение к пяти шиллингам, которые он внес по подписке, дал на расходы еще один фунт и десять шиллингов. (Громкие приветственные клики.) Так же поступили и другие джентльмены. Мистер Светер внес один фунт. (Аплодисменты.) Мистер Гриндер в дополнение к пяти шиллингам по подписке дал еще десять шиллингов. (Аплодисменты.) Мистер Леттам, кроме пяти шиллингов, − еще десять. (Аплодисменты.) Мистер Дидлум сверх пяти шиллингов по подписке внес десять шиллингов. (Приветственные клики.) Мистер Тунарф − десять шиллингов сверх подписки. Они обратились также к некоторым фирмам, снабжающим нас материалами, и попросили их также внести какие-нибудь суммы; кое-кто прислал полкроны, некоторые пять шиллингов, другие не ответили вообще, а две фирмы написали, что, поскольку дела идут у них сейчас неважно и они почти не получают прибыли от продажи своих изделий, они не могут внести ничего. Однако от всех фирм, к которым обращались, получено всего тридцать два шиллинга и шесть пенсов, что составляет семнадцать фунтов.

Что касается расходов, то обед обошелся по два шиллинга и шесть пенсов с человека, их здесь сорок пять, итого пять фунтов двенадцать шиллингов и шесть пенсов. Затем поездка на фургонах, по два шиллинга и шесть пенсов с каждого − это еще пять фунтов двенадцать шиллингов и шесть пенсов. Таким образом, осталось пять фунтов пятнадцать шиллингов, их поделим (аплодисменты): каждому из тридцати семи человек по три шиллинга и по шиллингу и четыре пенса каждому из мальчиков-подручных. (Громкие и продолжительные овации.)

Красс, Слайм и Банди пошли по залу, раздавая деньги. Их горячо приветствовали, особенно те, кто успел за дорогу от Магсборо все истратить, и, когда церемония была закончена, Филпот предложил выразить благодарность комитету за прекрасное исполнение им своих обязанностей, и все горячо его поддержали. После этого устроили сбор чаевых, набралось одиннадцать шиллингов, и хозяин поблагодарил всех от лица радостно улыбавшихся официантов.

Мистер Раштон распорядился подать выпивку и сигары. Некоторые предпочитали сигареты, а трезвенники − лимонад или имбирный напиток. Некурящие все равно брали сигары и отдавали их приятелям. Как только было покончено и с этим, раздались громкие возгласы: «Тише!» − и встал Хантер.

Когда шум утих, Скряга выразил уверенность, что все присутствующие с ним согласятся и не пропустят такого случая выпить за здоровье их уважаемого и достойного хозяина, мистера Раштона. («Верно, верно!») Некоторые из присутствующих работают у мистера Раштона уже много лет, и для их ушей ему, Хантеру, нет нужды говорить хвалебные слова в адрес мистера Раштона. («Верно, верно!») Они знают мистера Раштона не хуже, чем сам Хантер, а знать его − значит уважать. (Приветственные клики.) И новички, хотя и не знают мистера Раштона столь же хорошо, как мы, старики, все же наверняка согласятся, что лучшего хозяина трудно пожелать. (Громкие аплодисменты.) С огромным удовольствием он предлагает выпить за здоровье мистера Раштона.

Все встают.

− Ребята, споем в честь хозяина! − крикнул Красс, размахивая стаканом и запевая песню, которую тут же с огромным энтузиазмом подхватили присутствующие, а Забулдыга дирижировал хором, размахивая ножом.

Ведь он хороший парень,

Ведь он хороший парень,

Ведь он хороший парень,

Все это говорят,

Гип-гип-ура!

Гип-гип-ура!

Ведь он хороший парень,

Ведь он хороший парень,

Ведь он хороший парень,

Все это говорят.

− А теперь три раза «ура»! − заорал Красс.

Гип-гип-ура!

Гип-гип-ура!

Гип-гип-ура!

Дружно выпили за здоровье Раштона, хотя среди шума, пения и приветственных криков несколько человек стояли с довольно кислым и смущенным видом, молча наблюдая за усердствующими или уставясь в пол либо в потолок.

− Должен сказать, − заявил Забулдыга, когда все уселись на свои места (он уже порядком выпил по дороге, да и за обедом времени зря не терял), − я должен сказать, что хотя у нас с мистером Хантером бывали недоразумения, когда я работал над перестройкой и ремонтом «Королевского кафе», я все равно должен признать, что фирма наша − самая лучшая из всех, которые имели со мной дело.

Его заявление было встречено громким смехом, но тут встал мистер Раштон с ответным тостом, и все замолкли. Он сказал, что за шестнадцать лет существования его фирмы это − если память ему не изменяет − одиннадцатый пикник, в котором он имеет удовольствие принять участие. За все эти годы дело разрасталось, и он верит, что фирма будет процветать и расти и впредь. («Правильно, правильно!») Он, конечно, понимает, что успех дела во многом зависит как от него самого, так и от его рабочих, он делает все, от него зависящее, чтобы обеспечить их работой, им остается только добросовестно ее выполнять, тогда дело будет продолжаться и развиваться. («Правильно, правильно!») Хозяевам не обойтись без рабочих, но и рабочим не жизнь без хозяев. («Правильно, правильно!») Этот вопрос разделения труда − рабочие трудятся руками, а хозяева − головой, и друг без друга им нельзя. Он надеется на добрые отношения между ним и его рабочими и в дальнейшем и благодарит всех за лестные слова в его адрес.

Его речь была встречена громкими криками одобрения, и тогда встал Красс и предложил выпить за здоровье мистера Хантера. («Правильно, правильно!») Он не собирается произносить длинную речь, поскольку он плохой оратор. (Крики: «Замечательный оратор!», «Говори!» и т. п.). Но он уверен, что все с ним согласятся: после мистера Раштона нет человека, более достойного любви и уважения, чем мистер Хантер. (Приветственные возгласы.) Когда несколько недель назад мистер Хантер слег, многие боялись потерять его. Так воспользуемся же этой возможностью и поздравим мистера Хантера с выздоровлением («Правильно, правильно!»), пожелаем ему здоровья и понадеемся, что еще не раз он будет вместе с нами на таких вот обедах.

После продолжительных аплодисментов снова спели:

Ведь он хороший парень,

Ведь он хороший парень,

Ведь он хороший парень,

Все это говорят,

Гип-гип-ура!

Гип-гип-ура!

Когда умолкли приветственные возгласы, поднялся Скряга. Голос его слегка дрожал, когда он благодарил всех за доброту и выражал надежду, что заслужил их хорошее отношение. Во всяком случае, он всегда старался быть справедливым и внимательным к каждому. (Приветственные клики.) А теперь он попросит вновь наполнить стаканы. («Правильно, правильно!»)

Когда стаканы были наполнены, Скряга провозгласил тост за здоровье их гостей, мистера Леттама, мистера Дидлума, мистера Тунарфа и мистера Гриндера, которые были так добры, что внесли свою долю в общие расходы. (Крики одобрения.) Для всех них большая честь видеть их здесь. («Правильно, правильно!») И он уверен, что никто из присутствующих не сомневается, что мистеры Леттам, Дидлум, Тунарф и Гриндер − хорошие парни.

И по тому, как гостей приветствовали, было совершенно очевидно, что собравшиеся за столом действительно ничуть в этом не сомневаются. После этого встал Гриндер и от имени всех, к кому был обращен этот тост, сказал, что для него большая радость присутствовать здесь и принимать участие в столь приятном занятии, и они рады, что внесли свою лепту в организацию пикника. Очень приятно видеть, какие добрые отношения существуют между мистером Раштоном и его рабочими, потому что так и должно быть, если хозяева и рабочие трудятся рука об руку − хозяева думают, а рабочие работают. И те, и другие трудятся, и интересы их совпадают. Ему нравится, когда рабочие стараются ради своего хозяина, сознавая, что хозяин старается ради них, что он им не только хозяин, но и друг. Вот что ему (Гриндеру) приятно видеть − хозяин и рабочие работают дружно и понимают, что их интересы совпадают. (Приветственные клики.) Если бы все хозяева и все рабочие жили так, все было бы хорошо, было бы куда больше работы и меньше бедности. Пусть рабочие делают все для своего хозяина, а хозяин − для своих рабочих, и они найдут правильное решение социальных проблем вопреки тем глупостям, что говорят люди, разгуливающие с красными флагами. (Смех и крики: «Правильно!») Большинство из них просто лентяи и не хотят зарабатывать себе на жизнь. («Правильно, правильно!») Уж поверьте, если социалисты возьмут верх, эта кучка хитрецов будет снимать сливки и честным работягам останется лишь вкалывать и вкалывать. («Правильно, правильно!») Они хотят одного, эти агитаторы, − чтобы рабочие трудились, а они жили бы припеваючи. («Правильно, правильно!») От своего имени и от имени мистера Дидлума, мистера Тунарфа, мистера Леттама он благодарит всех за добрые пожелания и надеется и в будущем на подобные встречи.

Вновь раздались бурные аплодисменты, но было заметно, что некоторым не понравились разглагольствования Гриндера. Хотя сами они высмеивали социализм и обеими руками голосовали за капиталистов, все-таки речь Гриндера вызвала у них возмущение и злость. Было за столом человек шесть социалистов. Они сидели на самом конце длинного стола, во главе которого восседал Пейн. Ни один из них не аплодировал речам, но и не выражал протеста. К концу речи Гриндера и во время аплодисментов кое-кто из них покраснел, другие посмеивались, но все промолчали. Они заранее знали, что тут будут величальные тосты и речи, и договорились между собой не обращать внимания на них, но такого грубого выпада против социалистов они не ожидали.

Едва Гриндер сел, как кто-то из аплодировавших ему стал задирать социалистов.

− Ну, а вы что скажете? − кричали им. − Ведь это про вас речь!

− Им и говорить-то нечего!

− Какого черта вы отмалчиваетесь?

Либералам и консерваторам, которым не понравились высказывания Гриндера, тоже захотелось услышать его оппонентов, и они принялись кричать:

− Оуэн, Оуэн!

− Вставай! Скажи речь!

− Будь человеком!

К ним присоединились и те, кто только что аплодировал Гриндеру. Они были уверены, что Гриндер и другие джентльмены выступят с достойной отповедью социалистам, но Оуэн и его товарищи только смеялись в ответ. Тогда Красс привязал белый носовой платок к тонкой тросточке мистера Дидлума и воткнул его в вазу с цветами на том конце стола, где сидели социалисты.

Когда утих шум, вызванный его демаршем, вновь встал Гриндер:

− Я тут сказал несколько слов, не зная, что среди нас есть социалисты, ибо странно, что это так, ведь по виду они здравомыслящие люди. Тем не менее я рад, что поделился с вами своими мыслями, потому что таким образом раскрыл вам глаза на социалистов. Они чертовски хитры, они знают, когда можно говорить, а когда держать язык за зубами. Они предпочитают морочить голову неграмотным рабочим в мастерской или пивнушке и заговаривать им зубы − эдакие местные законники, вы знаете, что я имею в виду − каждый из которых талдычит, что, мол, я один прав, а все вокруг неправы. (Смех.) Вы наверняка встречали таких. Но стоит им попасть в компанию образованных людей, которых на мякине не проведешь и трескучей болтовней не обманешь, тут они как в рот воды набрали. Так что на будущее знайте, чего стоят их увещевания!

Многим его речь понравилась, в знак одобрения они стучали кулаками по столу, хохотали и говорили друг другу, что ловкач он, этот Гриндер, − здорово приложил социалистов.

И тут встал Баррингтон, посмотрел на Гриндера, и сразу наступила гробовая тишина.

− Может быть, правда, а может быть, и нет, − начал Баррингтон, − что социалисты знают, когда говорить, а когда помалкивать, но сегодняшний случай вряд ли является подходящим примером.

Мы собрались здесь сегодня как друзья и хотели забыть наши разногласия и просто вместе со всеми повеселиться. Но после того, что сказал мистер Гриндер, я готов ответить ему, как сумею.

Уже то, что я, социалист, нахожусь здесь как один из наемных рабочих мистера Раштона, опровергает обвинение мистера Гриндера, что социалисты − де слишком ленивы, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Ну, а что касается того, что мы, социалисты, дескать, пользуемся наивностью и простотой рабочих и обманываем их бессмысленной болтовней, то было бы правильнее, если бы мистер Гриндер, вместо того чтобы трусливо выдвигать общие обвинения против социалистов, которые он, кстати, ничем не может подтвердить, взял бы какую-нибудь конкретную социалистическую доктрину и доказал бы, что она неверна. Вот это гораздо труднее, чем мне, социалисту, доказать, что все сказанное нам здесь мистером Гриндером как раз и является бессмысленной болтовней и обманом. Он сказал, например, что хозяева трудятся головой, а рабочие руками. Если правда, что для ручного труда голова не требуется, почему же тогда умалишенных сажают в сумасшедшие дома? Почему не поручить им какую-нибудь «ручную» работу? Поскольку они умалишенные, они, наверное, согласились бы работать за плату меньшую, чем «идеальный прожиточный минимум». Если бы мистер Гриндер когда-нибудь попробовал поработать, он бы убедился, что рабочий должен сосредоточить на работе весь ум, все свое внимание, иначе он ее не выполнит. А разговор о том, что предприниматели не только хозяева, но и «друзья» рабочего, тоже пустая болтовня. Мистер Гриндер не хуже нас знает, что, как бы добр и благожелателен ни был предприниматель, как бы он ни хотел создать своим рабочим лучшие условия, он не может позволить себе этого, потому что существует конкуренция с предпринимателями, которым плевать на рабочего. «Плохой» предприниматель выжимает пот из своих рабочих, относится к ним как к рабам, все ускоряет темп и заставляет всех прибегать к тем же методам, пусть даже против их желания, иначе они не выдержат конкуренции. Если сегодня найдется предприниматель, готовый платить своим рабочим, не принимая в расчет собственные интересы, если он не будет требовать от них все большей отдачи хотя бы за счет увеличения их рабочего дня, мне ли говорить вам, мистер Гриндер, что такой предприниматель обанкротится через месяц, потому что заказы он получает по тем же ценам, что и его конкуренты − поклонники потогонной системы и погонщики рабов.

Мистер Гриндер утверждал также, что интересы хозяев и рабочих совпадают, но если у хозяина есть контракт, то в его интересах, чтобы работа была закончена как можно скорее; чем раньше она будет выполнена, тем большую прибыль он получит; но, чем скорее работа будет закончена, тем скорее рабочие останутся без работы. Как же можно говорить, что интересы хозяев и рабочих совпадают?

Дальше. Допустим, что предприниматель начинает свое дело, скажем, лет в тридцать и занимается им двадцать лет. Предположим также, что он держит у себя сорок рабочих более или менее постоянно, в течение всего этого времени, и что, когда создавалось предприятие, средний возраст этих рабочих тоже равнялся тридцати годам. Через двадцать лет у предпринимателя обычно скапливается достаточно денег, чтобы остаток своей жизни прожить в довольстве и достатке. А что происходит с рабочими? В течение всех этих двадцати лет они едва зарабатывают себе на жизнь и терпят такие лишения, что те из них, кто еще не помер, окончательно разрушают свое здоровье.

Итак, предприниматель двадцать лет неуклонно продвигается к покою, достатку и независимости. А для большинства людей − это двадцать лет неуклонного безнадежного физического и умственного оскудения; это путь на свалку, к работному дому и преждевременной смерти. Так совпадают ли интересы рабочих с интересами предпринимателей, и разве это не лживая, вводящая в заблуждение бессмысленная болтовня?

Это все сказочки для детей или для дураков. Мы не дети, так не считает ли нас мистер Гриндер дураками?

Случаются, правда, и у предпринимателя срывы, и тогда после долгих лет упорного умственного труда он оказывается у разбитого корыта, но тут уж невезение, и бывает такое исключительно редко, но даже если он оказывается полным банкротом, положение его и тогда не хуже, чем у любого из рабочих.

В то же время подлинные интересы предпринимателей и рабочих совпадают, но не в том смысле, как хотел убедить нас мистер Гриндер. При существующей социальной системе даже богатые люди или их дети не могут быть абсолютно гарантированы от нужды, и даже те, кому она не грозит, не могут полностью наслаждаться счастьем, пока их окружают нищета и горе большинства людей.

Тут вскочил Красс и заорал, что они приехали сюда не для того, чтобы слушать речи, − присутствующие встретили его заявление бурными аплодисментами. Громкие крики: «Правильно! Верно!» − огласили комнату, а Забулдыга предложил спеть песню.

Те, кто требовали от Оуэна вступить в дискуссию, промолчали, а мистер Гриндер, почувствовавший себя довольно неловко, был в глубине души рад такому обороту дела.

Предложение Забулдыги встретили всеобщим одобрением все, включая Баррингтона и его товарищей, которые хотели одного − чтобы все хорошо провели время. Хозяйская дочка, румяная девушка лет двадцати в розовом ситцевом платье, села за пианино, Забулдыга уселся рядом лицом к аудитории и спел, бурно жестикулируя, песню, которая понравилась всем, в том числе и Скряге, который был уже слегка навеселе от джина с имбирным напитком.

Ну-ка, пойдем-ка, выпей со мной

У стариканов Булла и Буша.

Ну-ка, пойдем, пожми-ка мне руку

У стариканов Булла и Буша.

Пускай позабавит меня немчура.

Тра-ла-ла-ла!

Ты руку пожмешь мне и крикнешь «ура».

Ну-ка, пойдем-ка, ты выпьешь со мной

У стариканов Булла и Буша!

Спаси твою душу!

Когда Забулдыга кончил петь, все долго одобрительно стучали по столу, но других песен он не знал, кроме чудаковатых частушек, он попросил Красса, который запел «Парни, живо за работу» на мотив «Трам, трам, трам, ребята маршируют». Поскольку эта песня считалась гимном консервативной партии с ее требованиями протекционистской реформы, а большинство собравшихся были консерваторами, песня имела бешеный успех.

Хоть пока я не богат,

Но пойдут дела на лад.

Скоро стану я счастливей королей.

На слово мне, мой друг, поверь!

О счастье я спою теперь,

Ведь время вскачь несется все быстрей...

Парни, живо за работу –

И не тужить, пока есть еда.

А кто будет стараться, тот и выбьется, братцы,

Поднажми-ка плечом − будет толк от труда!

− А теперь все вместе! − закричал Гриндер, который был ярым сторонником протекционистской реформы и радовался, видя, что большинство думают так же, как и он; и «ребята» рявкнули хором еще раз припев:

Парни, живо за работу − И не тужить, пока есть еда.

А кто будет стараться, тот и выбьется, братцы, Поднажми-ка плечом − будет толк от труда!

Тори горланили этот гимн с подлинным энтузиазмом. Трудно сказать наверняка, но, возможно, песня навеяла на них воспоминания о прошлом, они мысленно видели нищету и безрадостный труд, на который были обречены с детства, и своих отцов и матерей, измученных, сломленных лишениями и непосильным трудом и бесславно сошедших в желанное забвение могилы.

А потом в их видениях предстало будущее − собственные дети, бредущие той же самой тяжкой дорогой к той же цели.

Очень может быть, что эти видения были вызваны песней, ибо слова ее выражали их идеал: такой должна быть человеческая жизнь. Дайте им возможность работать как скотине, ради выгоды других − это их доля. Ни самим себе, ни детям своим не желали они права пользоваться благами. Они ведь сами говорили:

− А кто такие наши дети, чтобы не работать на тех, кто стоит выше? Что они, дети господ, что ли? Нет, радости жизни не для них. Пусть работают. Для этого они и созданы. А если нам удастся провести протекционистскую реформу, они всегда будут обеспечены: у них будет полная рабочая неделя, да и сверхурочные. А путешествия за границу, образование и всякие там удовольствия никогда не предназначались для таких, как наши дети, − это все для господских детей. Мы созданы работать на господ, чтобы у них было вдоволь времени на удовольствия.

Длинная это была песня, и, когда ее допели, все тори были в диком восторге. Даже Нед Даусон, который заснул, уронив голову на стол, просыпался в конце каждого куплета и, прогорланив припев, засыпал вновь.

Потом они трижды покричали «ура» в честь протекционистской реформы и Обилия работы, и Красс предложил спеть следующую песню Филпоту, который был встречен овацией, поскольку был общим любимцем: он никогда никому не причинял зла и всегда по возможности старался помочь другим. Пока он шел через комнату, его приветствовали криками: «Добрый старый Джо!» В ответ на многочисленные просьбы исполнить какую-нибудь «старинную песню» он запел «Цветочную выставку».

Я поздно вышел погулять и был всю ночь гулять готов,

И вот увидел я плакал про Выставку цветов.

Решил я: гляну на цветы, и ночка пролетит.

Пришел на выставку, и мне предстал занятный вид.

И коль не возражаешь ты и подсобишь чуток,

Я покажу тебе цветы, чей вечен жизни срок.

Последнюю строку все спели хором.

Дальше в песне говорилось о том, что главными цветами на выставке были роза, чертополох и трилистник.

Когда Филпот закончил, раздались такие оглушительные аплодисменты, что он спел на «бис» еще одну старую любимую всеми − «Купите мои цветочки».

Поспешают прочь и мимо Люди, убыстряя шаг.

Слез росинки им незримы,

Что блестят в ее очах.

На душе у бедной тяжко,

От тоски дошла до точки.

Плачет, мается бедняжка.

Может, купите цветочки?

Когда последний куплет повторили хором раз пять или шесть, Филпот использовал свое право назвать следующего певца и назвал Дика Уонтли, который с неприличными жестами, корча рожи, спел «Пустите меня к девушкам» и после этого вызвал Пейна, десятника плотников, спевшего «Я маркиз Кемберуелл-грин».

В этой песне было много такого, что артисты мюзик-холла называют «штучками», и Пейн, ужасно бледный и возбужденный, дергался, жестикулировал, кланялся, шаркал ногами, размахивал носовым платком, изображая врожденное изящество маркиза. Это представление аудитория встретила удручающим молчанием, что настолько смутило Пейна, что, пропев едва до половины, он вынужден был остановиться, так как даже слова забыл. Чтобы как-то оправдаться, он спел еще одну песню − «Мы все погаснем, как огонь в камине». Но и эта песня не понравилась слушателям, кое-кто смеялся, и Пейну предлагали поскорее погаснуть, как огонь в камине, если он не может спеть ничего путного.

Затем последовала еще одна песня тори:

Пусть отрепья на нем, пусть от грязи он черный

Он трудился за хлеб. Разве это зазорно?

Душа его где надобно, скажу вам с прямотой, −

Ведь остов старой Англии есть труженик простой.

Попели еще немного и решили устроить перерыв и выйти на задний двор трактира сыграть в крикет. Разделились на партии − Раштон, Дидлум, Гриндер и другие джентльмены приняли в этом участие как обыкновенные смертные; кто не играл в крикет, бросали кольца, некоторые расположились на траве в качестве зрителей, пили пиво, играли в карты в гостиной, кое-кто отправился гулять по округе, дегустируя пиво в остальных трех трактирах.

Так они развлекались почти до семи часов, когда надо было трогаться в обратный путь, но тут случилось одно неприятное происшествие.

Во время игры в крикет на поле появилась группа певцов − четыре девушки и пять мужчин, трое из которых были молодыми ребятами, а двое постарше, возможно, их отцы − и спела несколько песен для собравшихся. К концу игры на поле уже собралась почти вся компания, и певцы послали одну из артисток − застенчивую девушку лет восемнадцати, которая явно предпочла бы, чтобы это сделал кто-нибудь другой, − собирать со слушателей деньги. Ей было неловко, она краснела, протягивая соломенную мужскую шляпу и едва слышно повторяя свою просьбу. Кто бросал ей пенни, кто отказывался или делал вид, что не видит ни девушки, ни протянутой шляпы, были и такие, что предлагали ей плату за поцелуй, но неприятности начались с того, что двое или трое перепивших джентльменов бросили ей в шляпу заслюнявленные и еще не погасшие сигарные окурки, а Дик Уонтли плюнул в шляпу.

Девушка поторопилась вернуться к своим товарищам, а свидетели того, как ее оскорбили, посоветовали грубиянам смотаться, чтобы им не досталось на орехи от приятелей девушки, и при этом добавили, что неплохо было бы преподать им хороший урок.

Немного протрезвев от страха, трое хулиганов, чуть не наложив в штаны, спрятались под сиденьями в фургонах. Едва они успели скрыться с глаз, как прибежали мужчины-певцы и в ярости стали допытываться, кто оскорбил девушку. Не получив ответа, они послали одного парня за девушкой, та тут же появилась с еще одной женщиной, постарше, которая шла чуть поодаль.

Девушка сказала, что не видит обидчиков, и они побежали в трактир искать их, а за ними кинулись кое-кто из рабочих, возмущенно протестуя.

* * *

Время пробежало довольно быстро, и к половине восьмого фургоны опять заполнились пассажирами, и все тронулись в обратный путь.

По дороге они заезжали во все питейные заведения, и когда добрались до «Синего льва», добрая половина из них была под мухой, а человек пять или шесть сильно пьяны, в том числе и кучер того фургона, где ехал Красс, и человек с рожком. Последний был так хорош, что пришлось уложить его на полу в ногах, где он и заснул крепким сном, в то время как остальные завладели рожком и извлекали из него дикие звуки.

В «Синем льве» было автоматическое пианино, куда нужно было бросить пенни, кроме того, это был последний трактир у них на пути, поэтому они задержались здесь подольше, играя в ножички и кидая кольца; выпивали, пели песни, танцевали и под конец поссорились.

Кое-кого явно подмывало подразнить Ньюмена. Ему в лицо говорили всякие гадости. Кто-то умышленно перевернул его стакан с лимонадом, а другой сильно толкнул его, когда он пил, весь лимонад вылился ему на костюм. Хуже всего было то, что задиры ехали вместе с ним в фургоне Красса, а пересесть в другой он не мог − все фургоны были уже переполнены.

По отдельным словам Ньюмен догадывался о причинах их враждебности, а поскольку крики буянов становились все более угрожающими, он так перепугался, что готов был потихоньку улизнуть и добираться до дома пешком, если не удастся поменяться с кем-нибудь местами в фургонах.

От этих размышлений его отвлек Дик Уонтли, неожиданно выкрикнувший, что хочет добраться до той грязной собаки, которая прошлой зимой предложила работать по заниженным расценкам.

Уонтли орал, что по вине этого прохвоста они получают всего по шесть с половиной пенсов за час и что сейчас он этого типа отмутузит должным образом. Друзья Уонтли радушно предложили свою помощь, к ним присоединились остальные, и был момент, когда казалось, что общая драка неизбежна и нападающие доберутся до своей несчастной жертвы.

Наконец Ньюмен нашел себе местечко в фургоне Скряги, пристроившись там на полу, спиной к лошадям, довольный уже тем, что недосягаем для пьяных дикарей, которые распевали непристойные песни и оглашали окрестности чудовищным воем почтового рожка.

Никто и не заметил, что фургон мчится с сумасшедшей скоростью и что его вовсю мотает из стороны в сторону. В начале путешествия этот фургон ехал в хвосте, но при выезде из «Синего льва» все перемешалось, и теперь фургон не замыкал вереницу, а оказался вторым, сразу за экипажем Раштона и его друзей.

Красс уже несколько раз предостерегал, что Раштон слышит каждое их слово, но его попытки угомонить буянов надоели Забулдыге, и он выкрикнул, что им все равно, слышит ли их этот мерзавец. Кто он такой? Пошел он к черту!

− Да иди он к такой-то бабушке, этот проклятый Раштон, и ты катись с ним вместе! − вступил Билл Бейтс. − Ты дрянь паршивая! Все вы такие − подлец на подлеце. За то вас и ставят над нами − что вы и есть настоящие надсмотрщики. Вы еще хуже Раштона и Скряги. Чья это подлая придумка − работать по одному человеку в комнате? Не твоя, ублюдок?

− Скинь-ка эту скотину с его поганого насеста, − посоветовал Банди.

Все сочли, что это превосходная идея, но, когда Забулдыга попытался встать, чтобы привести ее в исполнение, фургон мотануло, и он свалился на неподвижное тело человека с рожком, и, пока ему помогали подняться, все начисто забыли о своем намерении расправиться с Крассом.

Между тем фургон мчался с угрожающей скоростью.

Раштон и другие пассажиры экипажа, ехавшего впереди, уже кричали им, чтобы они попридержали лошадей, но возница фургона был слишком пьян, он не понимал, что ему кричат, и не обращал на это ни малейшего внимания, и в результате экипажу не оставалось ничего другого, как тоже прибавить скорость, чтобы фургон не налетел на него. Однако пьяный кучер принял это за вызов и загорелся страстным желанием обогнать их. Дорога была очень узкая, но пространство для обгона имелось, а он был уверен в своем искусстве управляться с лошадьми и надеялся обойти экипаж без столкновения.

Крики и отчаянные жесты перепуганной раштоновской компании только подзадоривали его, ибо он думал, что они над ним смеются. Он встал во весь рост и принялся хлестать лошадей, так что они, казалось, летели по воздуху, а фургон швыряло из стороны в сторону и заносило с ужасающей силой.

Лошади раштоновского экипажа тоже мчались во всю мочь, повозку бросало от одного края дороги к другому, а пассажиры, побелевшие от ужаса, цеплялись за сиденья и друг за друга, и глаза у них вылезали из орбит от страха, когда они с трепетом оглядывались на своих преследователей, которые еще и подбадривали пьяного возницу, обещая ему кварту пива и понукая лошадей проклятьями и воплями.

Толстая физиономия Красса помертвела от страха, он дрожал и хватался за сиденье. Один из пассажиров фургона, совсем пьяный, перевесился через край и блевал на дорогу. Прочие во главе с Забулдыгой не проявляли никакого интереса к гонкам. Они горланили во всю глотку:

Немецкий оркестрик хоть кто-то видал?

Кто видал? Кто видал?

Хожу наобум.

Тара-бум! Тара-бум!

Я в пивных все ищу, и вдали и вблизи,

И вдали и вблизи, где же он?

Найти бы мне Фрица,

Что на мелкую дробь не скупится И дует в огромный тромбон!

Остальные два фургона оказались далеко позади. Пассажиры фургона, в котором сидел Хантер, напоминали похоронную команду. Сам Нимрод поглотил невероятное количество имбирного напитка (в который он к тому же тайком подливал джин) и так нализался, что теперь горько плакал, сидя рядом с кучером. Окружающую действительность он воспринимал весьма смутно. Рядом с ним сидел Слайм, поскольку оба они принадлежали к храму Света озаряющего. Был там еще один обойщик − дурачок, свихнувшийся на религиозной почве. Он взял с собой кучу религиозных брошюр и раздавал их своим спутникам, прохожим и вообще всем, кто соглашался их взять.

Большинство ехавших в фургоне Нимрода были верующие. Невежественные, тупоголовые болваны, у которых ума было не больше, чем у кошки. Это были посетители различных воскресных собраний братьев по вере и церковных миссий; каждое воскресенье они отправлялись слушать лекции о своем долге по отношению к вышестоящим и позволяли дурить себе, с позволения сказать, головы − таким деятелям, как Раштон, Светер, Дидлум и Гриндер, не говоря уже о таких специалистах по религиозным вопросам, как достопочтенные Белчер и Бошер, а также Джон Старр.

На этих сборищах никому из «респектабельных» рабочих не разрешалось задавать вопросы, возражать, обнаруживать промахи в том, что говорится, спорить, дискутировать или критиковать. Они сидели, не раскрывая рта, как школьники. Они молчали, как овцы перед стригалем. Они и не хотели, чтобы им разрешили задавать вопросы или что бы то ни было обсуждать. Обсуждать они бы и не смогли и потому тупо сидели и слушали, имея весьма смутное представление о том, что им говорят.

Большинство из них ходило во все эти воскресные собрания только ради хлеба насущного. Время от времени они получали в награду книжки вроде «Самоусовершенствования» Смайлса или еще что-нибудь, вполне подходящее для людей, страдающих слабоумием. Помимо других преимуществ при этих воскресных собраниях и церковных миссиях обычно существовали рождественские клубы, где им в награду за прилежание в делах веры продавали провизию по ценам чуть ниже обычных.

Большей частью это были бедняки, окончательно смирившиеся со своей жизнью, с нищетой и унылым трудом. С полным безразличием обрекали они своих потомков на такую же судьбу. По сравнению с ними дикари Новой Гвинеи или индейцы стоят несравнимо выше. Они свободны! Они никого не называют своим хозяином, и если они не пользуются благами цивилизации, то, по крайней мере, и не трудятся, чтобы создавать эти блага для других. Что же касается их детей − любой дикарь скорее размозжит своему ребенку голову томагавком, чем позволит вырасти полуголодным поденщиком, обреченным всю жизнь работать на других.

А эти люди не свободны, вся их никчемная жизнь уходит на то, чтобы унижаться и гнуть спину ради многочисленных хозяев. Что же касается благ цивилизации, то они не столько пользуются ими, сколько трудятся, создавая эти блага, а потом глядят, как ими пользуются другие. Они всегда покорны, спокойны и даже довольны судьбой. Рассуждают они примерно так: мы ведь не можем рассчитывать на лучшее, а то, что хорошо для нас, будет хорошо и для наших детей.

И хотя эти люди религиозны, лояльны и нисколько не возражают против того, чтобы их постоянно грабили, однако они мелочны и именно в мелочах чрезвычайно чувствительны ко всему, что их слабый умишко воспринимает как посягательство на их личные интересы. Особого рода хитрость, характерная для этой формы слабоумия, заменяет им ум.

Потому-то они и решили ехать в одном фургоне со Скрягой − им хотелось подружиться с ним и тем самым увеличить свои шансы как-нибудь выдвинуться.

Некоторые из этих бедняг имели на редкость большие головы, но при близком рассмотрении оказывалось, что этот эффект возникает за счет необыкновенной толщины черепных костей. Черепная полость была совсем не так велика, как можно было предположить. Даже в тех случаях, когда мозги были нормальной величины, они едва ли могли нормально функционировать, ибо основательно загрубели и заплыли жиром.

Хотя большинство из них было постоянными посетителями молитвенных собраний, они отнюдь не были трезвенниками. Кое-кто был уже порядком пьян, и не потому даже, что много выпил, а скорее оттого, что, будучи обычно трезвенником, не имел привычки к употреблению крепких напитков.

Время от времени эта слабосильная команда пыталась оживить свое унылое путешествие и что-нибудь спеть. Правда, песен почти никто не знал и из этой затеи ничего не получалось. А у тех, кто знал какую-нибудь песню целиком, либо не было голоса, либо настроения. Больше всех отличился один малый (явный религиозный маньяк), который спел несколько гимнов. К нему присоединились остальные, и пьяные, и трезвые.

Звуки этих гимнов, отчетливо слышные в последнем фургоне, вызвали среди его пассажиров бурное веселье. Они тоже запели хором. Так как все они в свое время учились в «христианских» школах, им были хорошо известны все эти гимны: «Работай, ибо ночь близка». «Обрати несчастного и избежишь огня», «Ищи опору» и «В каких краях мое дитя?».

Последний гимн напомнил Харлоу песню «Скажи это маме», слова которой он знал, и песня эта чрезвычайно всем понравилась. Они спели ее, потом снова повторили, и Филпот растрогался до слез. Истон же доверительно шепнул Оуэну, что тут уж ничего не поделаешь − лучшим другом мальчика является его мать.

В этом последнем фургоне, как и в первых двух, некоторые были порядком пьяны, и по одной и той же причине − все они были непривычны к спиртным напиткам, и лишние стаканы одурманили их. Но они отнюдь не были пьяницами и собрались в один фургон, потому что чем-то напоминали друг друга, − это не были покорные, смиренные тупицы, как большинство в фургоне Скряги, а люди типа Харлоу, люди, которые упорно продолжали безнадежную и утомительную борьбу с судьбой.

Они не были трезвенниками и никогда не ходили в церковь, но на выпивку и прочие развлечения тратили немного − иногда кружка пива, еще реже посещение мюзик-холла, время от времени пикник, более или менее похожий на этот, − вот и все, что они себе позволяли.

Пассажиры первого экипажа − Раштон, Дидлум и компания − подходили под разряд буйнопомешанных, такие вредят и другим, и себе. В разумно устроенном обществе их сочли бы социально опасными и поместили в закрытое заведение. Эти выродки отказываются от любой идеи или дела, от всего, что делает жизнь лучше и придает ей какой-то смысл, ради того, чтобы вести свою безумную борьбу за деньги. И в то же время у них просто не хватает культуры, чтобы извлекать из денег удовольствие. Они слепы и глухи ко всему, кроме денег, их умственный кругозор ограничен высчитыванием расходов и прибыли. В поисках награды они роются в этой куче дерьма, вызывая презрение у тех, на чьей спине они выезжают. Они знают, что деньги, которые они копят, пахнут потом их собратьев и мокры от детских слез, но они слепы и глухи, коль скоро речь идет о наживе. Они ползают по грязной земле, рвут цветы, выдирая их с корнем, и выискивают в грязи червяков.

В фургоне Красса сидели Билл Бейтс, Забулдыга и еще два-три выпивохи. Все это были люди, свихнувшиеся от тяжелой жизни. Когда-то они были такими же, как Харлоу. Они старались пораньше начать работу и попозже кончить, и все это для того, чтобы увидеть, как в субботу их кровные деньги в одно мгновение проглатываются домохозяином и другими грабителями и охотниками за прибылью. Когда-то все они каждую субботу благоговейно приносили домой деньги, отдавали их своим «старухам» и видели, как в один момент, не успеешь моргнуть глазом, они исчезали. Деньги таяли, как снег под солнцем. Довольно скоро это им осточертело − появилась усталость от жизни. И вот ребята захотели веселой жизни и обнаружили, на свою беду, что веселая жизнь наступает, когда выпьешь в трактире кварту пива. Они знали, что это не настоящее веселье, но лучше уж так, чем вообще никак, и они перестали приносить деньги своим «старухам», начали просаживать их в кабаках. А потом мозги их настолько задурманились алкоголем, что они уже не беспокоились о таких мелочах, как квартирная плата, и хватает ли на еду и одежду «старухе» и детям. «К черту всех и все», − говорили они. Их уже ничего не интересовало, кроме возможности напиться.

Пассажиры фургона Нимрода уже были здесь описаны, и большинство из них может быть довольно точно охарактеризовано как кретины последней степени − хитрые и эгоистичные; они способны выучиться читать и писать, но не очень много смыслят в том, что читают.

Что касается тех, кто ехал вместе с Харлоу в последнем фургоне, то большинство из них, как уже говорилось, были похожи на него. Это были все люди честные и работящие. В отличие от алкоголиков в фургоне Красса они все еще продолжали барахтаться, надеясь добиться человеческой жизни. От спутников Нимрода их отличало чувство неудовлетворенности жизнью. Они много говорили о своих тяжелых обстоятельствах. Высказывания социалистов доставляли им некоторое удовольствие. Со многим в этих идеях они были согласны.

Большинство из них казались вполне разумными людьми, способными здраво рассуждать по любому поводу, не обнаруживая никаких признаков душевного расстройства, но только до тех пор, пока речь не заходила о парламентских выборах, − тогда проявлялись симптомы их помешательства. Почти все они были подвержены распространенной форме бреда, состоявшего в убеждении, будто самое разумное, что может сделать рабочий, чтобы улучшить свое положение, − это по-прежнему отдавать свой голос хозяевам − либералам и консерваторам, дабы они по-прежнему издавали законы и управляли ими. Если кто-нибудь пытался указать им на то, что они поступают так год за годом, а толку все нет как нет, у них обычно наступали приступы маниакального возбуждения, и тогда только с большим трудом их удавалось удержать от драки.

Накануне и во время парламентских выборов состояние такого маниакального возбуждения у них сохраняется постоянно, а после этого они демонстрируют разновидность помешательства, именуемого меланхолией. Вся их жизнь проходит между этими двумя формами помешательства. Во время выборов − пароксизм эйфорического возбуждения, в обычное время − как правило, в результате чтения отчетов о парламентских дебатах − наступает депрессия, вызванная крушением надежд.

Такое состояние часто оказывается переходной стадией к иной форме заболевания, известной как алкоголизм, образчиками которой могут послужить Забулдыга и Билл Бейтс.

Есть еще одна форма помешательства, она свойственна социалистам. Подобно большинству своих коллег в последнем фургоне они выглядят людьми с совершенно здоровой психикой. Разговаривая с ними, легко убедиться, что они рассуждают правильно и даже с блеском. Излюбленные темы их рассуждений сводятся в общем к следующим трем: первая − что такое бедность и каково ее точное определение; второе-каковы ее причины; и, наконец, третье − каковы пути ее искоренения. Те, кто пытается им возражать, всегда оказываются не в состоянии опровергнуть их аргументы и поэтому обычно не желают встречаться с ними в честной схватке, то есть в открытой дискуссии. Тот факт, что социалисты никогда не нападают на своих противников без крайней необходимости, сам по себе уже является хорошим доказательством их здравомыслия, и тем не менее они несомненно помешанные. Можно сколько угодно обсуждать с ними их любимые вопросы и не обнаружить никаких следов помешательства, но достаточно спросить их, какими средствами они собираются осуществить свой план, они ответят вам, что надеются осуществить его, убедив всех остальных.

И хотя у них хватает ума понять подлинные причины нищеты, тем не менее они оказываются в плену иллюзий − им представляется возможным убедить сумасшедших, хотя каждый разумный человек знает, что убеждать маньяка не только бессмысленно, но и чревато опасными последствиями.

Экипаж с Раштоном и его друзьями мчался по дороге, преследуемый фургоном с Крассом, Биллом Бейтсом и Забулдыгой. Несмотря на все усилия пьяного кучера, им никак не удавалось догнать раштоновский экипаж, который был намного легче. Когда они достигли подножья холма Уиндли, расстояние между ними резко увеличилось, и гонка прекратилась сама собой.

Оказавшись на вершине, Раштон со своими друзьями не стал ждать остальных, а со всей возможной скоростью помчался в сторону Магсборо.

Следующим достиг вершины фургон Красса. Здесь Красс решил дождаться остальных, и, когда они прибыли, все, кто жил поблизости, вылезли. Кто-то спел «Боже, храни короля», после чего с криками: «Спокойной ночи!» и «Не забудьте − в шесть часов в понедельник!» − они разошлись по домам, а фургоны двинулись дальше.

По дороге через Уиндли они то и дело останавливались, поскольку кому-нибудь надо было сойти. Когда они добрались до вершины длинного холма, за которым был спуск на Магсборо, было уже около полуночи и в фургонах почти никого не осталось, кроме Оуэна и еще нескольких человек, живущих в центре города. Здесь и они разошлись по домам, растворившись в темноте ночи. На этом завершился традиционный обед.

Глава 45

БОЛЬШАЯ ДИСКУССИЯ

Прогнозы на ближайшую зиму были, как обычно, весьма мрачными. Одна из ведущих газет опубликовала статью, в которой предсказывала наступление жестокой промышленной депрессии. «Поскольку склады забиты товарами, рабочим нет необходимости работать; им остается умирать с голоду, пока их хозяева не продадут или не уничтожат то, что уже произведено». Конечно, автор статьи изложил эти мысли не совсем так, но смысл был именно такой. Статью эту перепечатали почти все остальные газеты, как либеральные, так и консервативные. Газеты тори, игнорируя тот факт, что все протекционистские страны оказались точно в таком же положении, печатали кучи статей о необходимости протекционистской реформы. Либеральные же газеты утверждали, что протекционистская реформа не является панацеею. Посмотрите на Америку и Германию, заявляли они, − там дела обстоят еще хуже, чем у нас. Однако, продолжали либеральные газеты, положение, несомненно, весьма серьезное и что-то следует предпринять. Естественно, они не указывали, что именно следует предпринять, поскольку сами пребывали в неведении, но что-то несомненно предпринять следовало − завтра же. Они писали нечто неопределенное о лесонасаждениях, о восстановлении береговой полосы, затопляемой прибоем, о дамбах, но, конечно, при этом вставал вопрос, кто все это будет финансировать. И все равно предпринять что-то следовало. Имея дело со столь трудными проблемами, необходимо проявлять большую осторожность. Мы не должны торопиться, а если за это время несколько тысяч детей умрут с голоду либо заболеют туберкулезом или рахитом от недоедания, − это, несомненно, весьма печально. Но в конце концов это касается всего лишь детей рабочих, что не так уж серьезно.

Большинство авторов этих статей по-видимому считало необходимым только одно − обеспечить людей работой. При этом все они назывались вполне цивилизованными людьми! Пусть народ работает как скот, чтобы обеспечить себе прожиточный минимум, и заодно создает изобилие для небольшого числа людей, слишком ленивых, чтобы трудиться. И хотя столь жалкая программа была пределом их мечтаний, они не знали, как добиться даже этого. Приближалась зима, и вместе с нею приближался кризис, а либеральные и консервативные радетели за человечество не знали, что им предпринять.

У Раштона было так мало работы, что почти все его рабочие ожидали увольнения в следующую же субботу после традиционного обеда, а одному человеку − его звали Джим Смит − не дали даже дождаться субботы − он был уволен в понедельник, наутро после традиционного обеда.

Ему было сорок пять лет, но роста он был совсем маленького − чуть больше пяти футов. О нем говорили, что Малыш Джим сложен не совсем правильно − туловище у него большое, как у человека ростом футов в шесть, а ноги совсем короткие. К тому же он был толстоват и поэтому выглядел совсем неказисто.

В понедельник, наутро после традиционного обеда, он красил окно на втором этаже − там работало еще несколько человек. Обычно десятник, когда надо было устроить перерыв, чтобы перекусить, кричал: «Эй!» − чтобы все рабочие знали: пора кончать. Без десяти минут восемь Джим кончил красить окно и решил после завтрака заняться дверью. Пока он ждал, когда десятник прокричит: «Эй!»-ему вспомнился праздничный обед, и он начал мурлыкать про себя песни, которые там пели. К нему привязался мотив «Ведь он хороший парень», и он уже не мог от него избавиться, мотив так и вертелся в голове. Он стал гадать, который же теперь час; судя но тому, сколько он успел сделать с утра, скоро должно быть восемь. Он отчистил и зашпаклевал всю раму и выкрасил все окно. Добрых два часа работы. Он получал только шесть с половиной пенсов в час, и если он не заработал шиллинг, то он ничего не заработал. Так или иначе, хватит им этого или нет − он не собирается ничего больше делать до завтрака.

Мотив «Ведь он хороший парень» все еще крутился у него в голове, он засунул руки в карманы и принялся

Я и пальцем не двину до завтрака!

Я и пальцем не двину до завтрака!

Я и пальцем не двину до завтрака!

Поесть пора!

Гип-гип-ура! Гип-гип-ура!

Я и пальцем не двину до завтрака!

− И после завтрака тоже, − заорал Хантер, неожиданно появившись в дверях. − Я уже полчаса стою за дверью и слушаю, что ты тут творишь. Ты за это время палец о палец не ударил. Заполняй наряд и отправляйся к девяти в контору получать расчет. Мы не можем платить тебе за то, что ты тут валяешь дурака.

Не ожидая ответа, Скряга отправился вниз, устроил десятнику грандиозный скандал за то, что развалил дисциплину, и приказал не допускать Смита к работе после завтрака. После этого он уехал. Он появился так тихо, что никто и не догадался, что он здесь, пока не услышали, как он орет на Смита.

А Смит не стал уж завтракать и тут же отправился восвояси. После его ухода остальные рабочие высказывались в том смысле, что так ему и надо, − вечно он поет, вместо того чтобы работать. Теперь не те времена, чтобы валять дурака. Надо же иметь голову на плечах!

Истон, работавший в другом доме под началом Красса, понимал, что, если не будет новой работы, его уволят одним из первых. Насколько он мог судить, работы оставалось от силы на неделю или две. Несмотря на перспективу оказаться без работы, он находился в лучшем настроении, чем несколько месяцев назад, потому что ему казалось: он понял, что происходит с Рут.

Мысль эта осенила его ночью после традиционного обеда. Когда он явился домой, Рут уже была в постели. Объяснения миссис Линден по поводу болезни Рут навели Истона на некоторые догадки. Теперь, когда он, как ему казалось, понял, в чем дело, он винил себя за то, что был так невнимателен к ней. В то же время он не мог понять, почему она сама ему всего не сказала. Единственное толковое объяснение предложила миссис Линден − женщины в такие периоды вообще ведут себя странно. Как бы там ни было, он радовался, что знает, в чем дело, и решил, что она теперь заслуживает большей нежности и снисхождения.

Объект, на котором он работал, практически уже заканчивался. Это был большой дом, именовавшийся «Убежищем», похожий на «Пещеру». За последнюю неделю или две он превратился, как они это называли, в «лазарет». Это означало, что, поскольку все другие работы были закончены, большинство рабочих перебросили сюда, так что здесь их собралась целая куча. Все внутренние работы были завершены, осталась только кухня, где они обедали, и помещение для мойки посуды, превращенное в кладовку для красок.

Все были заняты своим делом. Бедняге Джо Филпоту, у которого за последнее время сильно обострился ревматизм, досталась очень трудная работа − стоя на высокой лестнице, он красил фасад.

И хотя хватало людей и помоложе его, Филпоту и в голову не пришло отказываться. Он боялся, что Красс или Скряга решат, что он не годится для работы. В обеденный перерыв все старые рабочие собрались в кухне. Здесь были Красс, Истон, Банди и Дик Уонтли, который восседал на ведре.

Не было только Филпота и Харлоу, и все гадали, куда они запропастились.

Утром многие замечали, как они шептались, сличая какие-то клочки бумаги, в результате чего возникло несколько теорий, объясняющих их исчезновение. Большинство полагало, что они прознали, кто будет победителем на бегах, и пошли делать ставки. Другие думали, что скорее всего они что-нибудь услышали о новой работе в другой фирме и пошли разведать об этом подробней.

− Как бы они не потонули, − заметил Истон, намекая на погоду. Все утро собирался дождь, а потом стало так темно, что Красс зажег газ, чтобы, как он выразился, не пронести ложку мимо рта. Ветер за окнами крепчал с каждой минутой, небо потемнело, и наконец проливной дождь застучал в рамы и хлынул потоками по стеклам. Все мрачно посмотрели друг на друга. Теперь снаружи не поработаешь, а внутри уже все готово. А так как им платили по часам, то это означало, что деньги за полдня они потеряли.

− Если так пойдет дело, то и работать сегодня уже не придется, и домой не добраться, − заметил Истон.

− Ну и здесь не так уж плохо, − сказал кто-то из рабочих, − огонек горит и кресла мягкие. Полный комфорт, какого черта вам еще надо?

− Вот именно, − высказался другой философ, − если бы у нас здесь были карты да еще в придачу ломберный стол, я думаю, мы могли бы неплохо провести время.

Филпота и Харлоу все еще не было, и все вновь принялись гадать, куда они могли запропаститься.

− Я видел старого Джо на лестнице около двенадцати, − заметил Уонтли.

Все согласились, что здесь что-то неладно.

В этот момент с видом гордым и независимым появились оба прогульщика.

Филпот был вооружен молотком и тащил на себе стремянку, а у Харлоу в руках был большой кусок обоев, который они начали приклеивать на стену, к великому удовольствию всех, прочитавших начертанное углем объявление:

В БАНКЕТНОМ ЗАЛЕ «УБЕЖИЩЕ»

в четверг в 12 часов 30 минут профессор БАРРИНГТОН прочтет ЛЕКЦИЮ на тему

ВЕЛИКИЙ СЕКРЕТ, или КАК ЖИТЬ НЕ РАБОТАЯ.

Достопочтенный Джо Филпот П. -Ш.

(сбежавший секретарь фонда освежающих напитков) будет председательствовать и делать все, на что он способен.

После лекции состоится митинг в соответствии с правилами маркиза Куинсбери.

Сборы пойдут на оплату прессы.

С того дня, как Баррингтон неожиданно заговорил на традиционном обеде, ежедневно в обеденный перерыв его товарищи безуспешно пытались подбить его еще раз показать свое ораторское искусство. Он стал еще более молчаливым и сдержанным, чем обычно, словно сожалел, что позволил себе тогда лишнее. Красс и его дружки приписывали поведение Баррингтона тому, что он боится быть уволенным, и решили, что так ему и надо, если его вышвырнут вон.

Как только объявление было повешено, Филпот поставил стремянку в угол, оба они сели на свои обычные места и принялись за обед. Харлоу при этом заметил, что они должны спешить, иначе опоздают к началу митинга, а все остальные принялись обсуждать плакат.

− А что это еще за чертовщина − П.-Ш.? − спросил Банди, явно заинтригованный.

− Простой штукатур, − скромно ответил Филпот.

− А ты слышал когда-нибудь раньше, как говорит профессор? − спросил сидевший на ведре Уонтли, обращаясь к Банди.

− Только раз, на обеде, − отозвался тот, − но и этого было более чем достаточно.

− Это лучший оратор из всех, − с восторгом заявил Уонтли, − я бы ни за что не простил себе, если б пропустил лекцию на его излюбленную тему. Я пришел сюда за два часа до открытия дверей, чтобы занять место.

− Да, великолепная тема, − сказал Красс с усмешкой, − я уверен, что большинство от лейбористской партии отлично с ней знакомы.

− А как насчет остальных членов парламента? − спросил Филпот. − Мне кажется, что большинство их тоже кое-что понимают в этом деле.

− Разница заключается в том, − заметил Оуэн, − что рабочие добровольно платят за содержание своих депутатов, а остальных им приходится содержать, хотят они этого или нет.

− Лейбористов, − сказал Харлоу, − посылают в Палату общин и платят им содержание, чтобы они стояли там за интересы рабочего класса, точно так же, как нас посылают сюда и платят нам за то, что мы красим этот дом.

− Верно, − сказал Красс, − но если мы не будем выполнять работу, за которую нам платят, нас тут же выгонят.

− А я не считаю, что мы содержим других членов парламента, − сказал Слайм, − они большей частью богатые люди и живут на собственные деньги.

− Конечно, − подхватил Красс, − хотелось бы мне знать, что бы мы делали без них. Мы их содержим! По-моему, скорее это они нас содержат. Да мы просто-напросто живем за счет богатых людей. Что бы мы делали, если бы у них не было денег и они не давали бы нам работу. Если бы у хозяина этого дома не было денег, чтобы заказать нам работу, мы и дальше сидели бы без дела, как эти полтора месяца, и голодали бы, как голодают другие!

− Правильно, − согласился Банди, − труд без капитала ничего не значит. Прежде чем начать какую-нибудь работу, нужны деньги. Было бы совсем нетрудно найти занятие для всех безработных, если бы местные власти раздобыли деньги.

− Да, это верно, − сказал Оуэн, − и это доказывает, что причиной нищеты являются деньги, потому что нищета заключается в отсутствии предметов первой необходимости. Все эти предметы производят, трудясь над обработкой сырья; сырье же существует в изобилии, и есть огромное количество людей, которые и могут, и хотят работать. Но при существующих условиях никакая работа не может делаться без денег. В результате образуется огромная армия людей, вынужденных не работать и голодать при том, что есть сырье, из которого их труд может произвести все, в чем они нуждаются, − но они бессильны, ибо им ничего не принадлежит. Те, кто владеют всеми деньгами, заявляют, что предметы жизненной необходимости должны производиться только ради их наживы.

− Верно. И вы не можете этого изменить, − торжествующе заявил Красс. − Так всегда было и будет.

− Правильно! − закричал один из рабочих. − В мире всегда были богатые и бедные и всегда будут.

Еще несколько человек выразили свое горячее согласие с мнением Красса, и похоже было, что они страшно довольны тем, что существующее положение дел никогда не изменится.

− Так было не всегда, и не всегда это будет, − сказал Оуэн. − Придет время, а оно не за горами, когда предметы жизненной необходимости будут производиться для потребления, а не для наживы. Наступает время, когда кучка эгоистов не сможет обрекать тысячи взрослых и детей на беспросветную нищету.

− Ну, уж ты до этого не доживешь, так же, как и я, − радостно заявил Красс, и многие рассмеялись, хотя радоваться было нечему.

− Я много слышал про этот самый социализм, − высказался один из рабочих, − но до сих пор еще не встретил никого, кто мог бы толком мне объяснить, что это такое.

− Да, мне тоже бы хотелось это знать, − сказал Истон.

− Социализм значит вот что: «Что твое − мое; а что мое − мое», − заявил Банди.

Все снова рассмеялись, а Слайм сказал, что, как он слышал, социализм означает материализм, атеизм и свободную любовь, и, если уж пойдет такая жизнь, люди наверняка опустятся до уровня животных. Харлоу заметил, что социализм − это прекрасный идеал, и он был бы очень рад, если бы этот идеал осуществили на деле. Но он боится, что идеал этот слишком хорош, чтобы выдержать столкновение с жизнью, потому что человеческая натура слишком эгоистична и пошла. Сокинз заявил, что социализм − это вообще какой-то обман, а Красс высказал мнение, которое он извлек из блистательных статей «Мракобеса», что социализм − это грабеж трудолюбивых для лентяев и транжир.

* * *

К этому времени Филпот доел бутерброд с сыром, допил последний глоток чая, поднялся, встреченный бешеными овациями, завыванием и свистом, и влез на возвышение. Он отвечал на приветствия, приподнимая кепку над лысиной и кланяясь. Когда буря визга, завываний и мяуканья поутихла и Филпот мог говорить, он обратился к собравшимся со следующим заявлением:

− Джентльмены, прежде всего я хочу искренне поблагодарить вас за великолепный и сердечный прием, который вы мне здесь оказали, и постараюсь не упасть в ваших глазах и открыть собрание как можно быстрее.

− Кроме шуток, я думаю, все мы согласимся с одним − есть многое, что следовало бы улучшить. («Правильно, правильно!») Как отмечал в одной из своих лекций наш второй профессор Оуэн (о чем большинство из вас может прочесть в газетах), хотя положение британской торговли прочно, как никогда, тем не менее никогда еще в стране не было такой нищеты, таких страданий и безработицы, как сейчас. Кое-кто пытается убедить нас, что единственный путь спасения − это ввести свободную торговлю и создать тем самым изобилие дешевых продуктов. Мы ввели свободную торговлю, но нищета все равно осталась и даже возрастает. Другие заверяют нас, что спасение в политике протекционизма. (Крики «Правильно!» со стороны Красса и его дружков.) Есть еще третьи, заявляющие, что единственным лекарством для нашего общества является социализм. Так вот, мы прекрасно знаем, что такое свободная торговля и протекционизм, но большинство из нас не знает достаточно хорошо, что такое социализм. Я бы сказал, что каждому из нас стоит узнать, за кого нам следует голосовать, и, когда мы это узнаем, посмотреть, как мы вообще можем исправить положение. Вот поэтому мы пошли на огромные расходы и пригласили сюда сегодня профессора Баррингтона, чтобы он нам рассказал про социализм.

Я надеюсь, вас это так же интересует, как и меня, и не буду больше отнимать время у вас и у нашего лектора, а предложу ему выступить.

Филпот был награжден громкими аплодисментами. В ответ на шумные требования собравшихся Баррингтон, которого Оуэн успел уговорить высказаться, занял место Филпота на импровизированной кафедре.

Тем временем Харлоу, которому хотелось, чтобы все было прилично и по правилам, поставил перед кафедрой верстак и пустое ведро, на которое положил кусок доски. Это должно было служить столом и стулом председателю. На столе он расстелил большой красный носовой платок. Справа положил большой слесарный молоток, а слева поставил банку из-под варенья, в которую налил чай. Филпот занял свое место на ведре и сообщил, что вот этим самым молотком вышибет мозги каждому, кто будет мешать собранию. После чего Баррингтон начал:

− Господин председатель, господа. Для внесения ясности, а равно для того, чтобы не смешивать разные вопросы, я решил разделить свой доклад на две части. Во-первых, я постараюсь, в меру моих сил и возможностей, объяснить вам, что такое социализм. Я попытаюсь описать вам план или систему, согласно которой будет устроено кооперативное сообщество будущего. Во-вторых, я постараюсь рассказать вам, как все это можно осуществить на деле. Прежде чем обратиться к первой части своего доклада, я хотел бы весьма коротко упомянуть о широко распространенном убеждении, что социализм невозможен, потому что он якобы означает полное изменение существующего положения вещей. Мы постоянно слышим, что поскольку в мире всегда были богатые и бедные, то так оно всегда и будет. Я хотел бы прежде всего подчеркнуть следующее − неверно, что в своих основных чертах нынешняя Система существовала всегда. Неверно, что всегда были богатые и бедные в том смысле, как мы сегодня понимаем богатство и бедность.

Это ложные аргументы, придуманные для того, чтобы нам легче было смириться с нашим бедственным положением. Эту ложь распространяют те, кто заинтересован, чтобы мы примирились с тем, что наши дети обречены на такую же нищету, как и мы с вами.

Я не собираюсь, поскольку у нас нет на это времени, хотя это и существенно для моего доклада, уходить в глубь истории и подробно описывать вам различные системы социальной организации, которые сменяли в своем развитии друг друга, но необходимо вам напомнить, что перемены, имевшие место в прошлом, были гораздо значительнее, чем перемены, предлагаемые сейчас социалистами. Таким был переход от дикости и людоедства, когда люди поедали пленников, захваченных на войне, к рабству. В ту эпоху человечество разделялось на племена или кланы, социальная организация которых представляла некую форму коммунизма, ибо люди, принадлежавшие к племени, практически были равны в социальном смысле, были членами одной большой семьи. Со временем эти племена обнаружили, что им выгоднее превращать своих пленников в рабов, чем съедать их. Затем был переход от первобытного коммунизма племен к более индивидуалистической организации общества, и появилась частная собственность на землю, рабов и другие средства производства. Затем был переход от рабовладельческого общества к феодализму и от феодализма к ранней стадии капитализма и, наконец, такой же грандиозный переход от того, что мы можем назвать индивидуалистическим капитализмом, который пришел на смену феодализму, к нынешней системе монополистического капитализма.

− Не иначе, как ты проглотил целый словарь! − воскликнул один из рабочих.

− Тише! − прикрикнул Филпот, стукнув молотком по столу, и из разных концов комнаты послышались крики: «А ну, тихо!», «Выведите его!»

Когда порядок был восстановлен, лектор продолжал:

− Следовательно, утверждать, что такое положение дел, какое мы имеем сегодня, существовало всегда, неправильно. Неправильно также утверждать, что существующая ныне нищета существовала в таком же виде когда-либо в предыдущие периоды истории. Рабы были собственностью своего хозяина, и в интересах хозяина было, чтобы они были одеты и сыты; им не позволяли лениться, но им и не давали умереть с голоду. При феодализме также, хотя условия были по-своему тяжелы, положение работника экономически было несравнимо лучше, нежели сегодня. Работник находился в зависимости от своего господина, но, в свою очередь, господин имел по отношению к нему определенные обязательства и их в известной мере объединяли общие интересы.

Я не собираюсь долго останавливаться на этом вопросе, но в подтверждение своих слов я процитирую на память слова историка Фроуда.

«Я не верю, − пишет мистер Фроуд, − что положение народа в средневековой Европе было столь бедственным, как это изображают сейчас. Я не верю, что распределение предметов первой необходимости было таким неравномерным, как сегодня. Если арендатор жил плохо, от этого страдал и господин. Графы и графини завтракали в пять часов утра солониной, селедкой и куском хлеба и запивали это глотком пива. Господа и слуги обедали в одном зале и ели одно и то же».

Когда мы обращаемся к системе, сменившей феодализм, мы видим, что положение ремесленников в любом отношении было лучше положения современных рабочих. Средства производства − примитивные машины и инструменты − принадлежали мастерам. То, что они производили, также было собственностью производителей.

В те времена мастер-маляр, мастер-сапожник, мастера шорник или любой другой ремесленник был действительно умельцем, работавшим на себя. У него обычно были один-два подмастерья, которые в социальном отношении были ему равны, ели с ним за одним столом и считались членами его семьи. Обычно получалось так, что подмастерье, после того как он становился мастером, женился на дочери своего хозяина и наследовал его дело. В те времена быть «хозяином» означало быть мастером, а не просто хозяином над поденщиками. Подмастерья изучали ремесло, чтобы самим стать мастерами, не эксплуататорами чужого труда, а полезными членами общества. В те времена, поскольку еще не было машин, все делалось вручную. Следовательно, большинство людей было занято производительным трудом. Ремесленники были уважаемыми гражданами и жили вполне сносно благодаря собственному труду. Они не были богаты так, как мы понимаем богатство сегодня, но они не голодали и к ним не относились с презрением, как сегодня относятся к их потомкам.

Следующее большое изменение произошло после изобретения паровой машины. Эта сила пришла на помощь человечеству в его борьбе за существование и дала возможность легко и в изобилии создавать те предметы, которые раньше можно было производить только в ограниченном количестве. Это удивительная сила − она грандиознее тех чудес, которые придумали создатели сказок и восточных легенд, − сила настолько изумительная, настолько мощная, что... просто не хватает слов, чтобы это выразить.

Все мы помним сказку из «Тысячи и одной ночи» про Аладдина, который, будучи бедняком, овладел волшебной лампой и перестал бедствовать. Ему требовалось только потереть лампу − появлялся джинн и делал все, что мог попросить или пожелать мальчик. С открытием паровой машины человечество стало обладать такой же силой. По велению своих хозяев волшебная лампа − машина − производит огромное, несметное, невероятное количество любых материальных ценностей. Возделывая целые мили земли, мы тратим меньше труда, чем тратили раньше, чтобы возделать всего лишь акр. Благодаря человеческому труду, на помощь которому приходят наука и машины, природа может дать изобилие, неведомое и немыслимое раньше. Если вы посетите фабрики и мастерские, вы увидите, как текут целые реки товаров, и все это благодаря машинам.

Естественно и логично было бы думать, что появление таких помощников принесет счастье и изобилие, но, как вам известно, все получилось как раз наоборот. Столь неожиданный результат был вызван теми же причинами, что и нищета и все прочие социальные бедствия, − это произошло потому, что машины стали собственностью сравнительно небольшого количества владельцев и частных компаний, использующих их не для пользы общества, а для извлечения прибылей.

По мере того как распространялась механизация, постепенно исчезал класс мастеров-ремесленников. Наиболее зажиточные из них стали не производителями, а посредниками, то есть торговцами, продающими предметы производства, созданные по большей части машинами. Но подавляющее большинство с течением времени превратилось просто в рабочих, не владеющих ни машинами, на которых они работают, ни продуктами своего труда.

Они продают свой труд и, когда не находят покупателя, обречены на нищету.

В то время, как безработные голодают, а те, кто имеют работу, живут немногим лучше, отдельные предприниматели и частные компании, владеющие машинами, богатеют; но их прибыли снижаются, а расходы увеличиваются, поскольку они вынуждены конкурировать друг с другом, а это ведет к значительным изменениям в организации производства, а именно: к созданию компаний и трестов, к стремлению частных компаний объединиться и кооперироваться друг с другом для того, чтобы повышать свои доходы и уменьшать расходы на производство. В результате количество выпускаемой продукции увеличивается, число наемных рабочих уменьшается, а доходы держателей акций стремительно растут.

Но от этого страдает не только класс наемных рабочих. В то время как рабочих выбрасывают на улицу, поскольку крупным предпринимателям выгоднее заменять их машинами, класс посредников-торговцев медленно, но неизбежно разоряется, ибо не может выдержать конкуренции с крупными компаниями.

Следствием этого является тот факт, что большая часть населения находится в той или иной степени нищеты − они не могут заработать себе на хлеб. Общеизвестно, что около тринадцати миллионов людей в нашей стране живет на грани голода. Последствия нищеты мы видим повсюду − это и непрестанное увеличение числа психических заболеваний. Молодых парней не берут в армию, потому что они физически непригодны. Условия, в которых растут дети бедняков, просто чудовищны. Более трети детей рабочих в Лондоне страдают психическими или физическими заболеваниями: дефектами зрения, нервными болезнями, рахитом, слабоумием. Разница в росте, весе и общем состоянии здоровья между детьми рабочих и детьми так называемых высших классов оказывается просто вопиющей.

Было бы по-детски наивно представлять себе, что какие-либо мероприятия протекционистской реформы или политические усовершенствования, такие, как жалкий налог на иностранные товары, ликвидация Палаты лордов, отделение церкви от государства, мизерные пенсии по старости или ничтожный налог на землю, могут исправить такое положение дел. В Америке или во Франции нет палаты лордов, и тем не менее там положение дел мало чем отличается от нашего. Вы можете обманывать себя, думая, что все это нас спасет. Вы можете сражаться за эти меры, голосовать за них, но, после того как вы их добьетесь, вы убедитесь, что, по существу, ничего не изменилось. Вы по-прежнему должны будете надрываться, чтобы иметь самое необходимое. Вам придется есть то же, что и сейчас, и ходить в таком же рванье. Ваши хозяева по-прежнему будут оскорблять вас, понукать и тянуть из вас жилы. Ваше положение будет таким же, как и сейчас, потому что все эти меры не лекарство, а средство для отвлечения вашего внимания, придуманное теми, кто старается этим путем увести вас в сторону от единственного верного пути, заключающегося только в одном − в общественной собственности на средства производства, в национальной организации промышленности для производства и распределения жизненно необходимых продуктов не ради дохода немногих, а для блага всех.

Таков следующий переход, не только желательный, но абсолютно необходимый и неизбежный. Это социализм!

Это не утопическая мечта о всеобщем бескорыстии. Ни от кого не будут требовать, чтобы он жертвовал собой ради блага других или возлюбил ближнего превыше самого себя. Существующая система требует, чтобы большинство бескорыстно работало и жило в нищете ради выгоды немногих. Такой, с позволения сказать, филантропии при социализме не будет. Подобно тому как сейчас промышленность принадлежит владельцам акций и управляется комитетами и директорами, избираемыми владельцами акций, так в будущем она должна принадлежать государству, то есть всему народу, и управляться она будет комитетами и руководителями, которых будет избирать все общество.

При существующих обстоятельствах государство может подвергнуться нападению какой-нибудь иностранной державы. Поэтому для защиты от внешнего врага оно держит армию и флот. Однако из-за крайней нищеты и постоянного недоедания обществу сейчас угрожает другая, гораздо более страшная опасность − люди психически и физически вырождаются. Социалисты утверждают, что общество само должно организовать производство и распределение материальных ценностей. Государство должно быть единственным нанимателем и единственным владельцем всех фабрик, шахт, железных дорог, рыболовных судов и т. д.

При существующих условиях общество умственно и физически вырождается из-за того, что большинство населения не имеет даже приличного жилья. Социалисты говорят, что общество должно взять в свои руки строительство жилищ и государство, таким образом, должно быть единственным домовладельцем. Земля и возведенные на ней постройки должны принадлежать всему народу...

Все это необходимо сделать, если мы хотим сохранить свое место среди цивилизованных народов. Нация невежественных, полуголодных, унылых людей, думающих лишь о хлебе насущном, не может надеяться возглавить человечество в его вечном походе для завоевания будущего.

Бессильны все флоты с их мощью хваленой,

Бессилен всех пушек рев,

Пока в Англии, гордой, неукрощенной,

Есть отважные души ее сынов.

Все беды, о которых я говорил, являются симптомами одной-единственной болезни, которая подрывает моральные, духовные и физические основы нации. Все попытки лечить эти симптомы обречены на провал, ибо нужно лечить не симптомы, а саму болезнь. Так, например, все разговоры о сухом законе ни к чему не приведут, потому что пьянство − это симптом, а не болезнь.

Возьмем Индию. Это богатая страна. Ежегодно она производит товаров на миллионы фунтов стерлингов. Но ее народ обворовывали и продолжают обворовывать капиталисты и колониальные чиновники. Трудящиеся Индии − почти все трезвенники-живут в полной нищете, и их нищета вызвана не ленью, не излишней бережливостью и не пристрастием к спиртным напиткам. Они бедны по той же самой причине, по которой бедны мы, − потому что всех нас грабят.

Сотни тысяч фунтов стерлингов, которые тратятся ежегодно с добрыми намерениями на бесполезную благотворительность, не могут серьезно исправить положение, потому что благотворительность смягчает симптомы, но не лечит болезнь, причина которой частная собственность на средства производства и неизбежно проистекающие отсюда кризисы. От этой болезни нет другого лекарства, кроме того, о котором я вам говорю, − общественная собственность на земли, шахты, железные дороги, каналы, суда, заводы и все прочие средства производства. Необходимо также создать трудовую армию − это будет общенациональная трудовая организация для производства средств существования и жизненных удобств в таком количестве, в каком это возможно при нынешнем развитии производства − для всего народа.

− А где взять деньги на все это? − саркастически выкрикнул Красс.

− Вот именно! − поддержал его один из рабочих.

− С деньгами затруднений не будет, − ответил Баррингтон, − мы можем легко достать необходимые суммы.

− Конечно, − сказал Слайм, который читал «Ежедневного лжеца», − все деньги лежат в банках. Социалисты могут украсть их для начала, а что касается шахт, земли и фабрик, то их можно забрать у владельцев силой.

− Не будет никакой необходимости отбирать что-либо силой или красть.

− У меня есть еще одно возражение, − сказал Красс, − это по поводу разговоров о невежестве. А что же с деньгами, которые тратят на образование?

− С таким же успехом можно сказать: «Выкидывают на образование!» Нет ничего более жестокого и бессмысленного, чем пытаться учить бедных маленьких голодных оборвышей. Представьте себе, как сеятель разбрасывает семена на каменистую иссохшую почву, и семена высыхают, не дав ростка. А даже если одно семя случайно и прорастает, то сорняки не дают развиваться побегу. Они душат его, и растение не приносит плодов.

Большинство через год или два забывает все, чему их учили в школе, потому что условия нашей жизни убивают всякое стремление к культуре и саморазвитию. Мы должны сделать так, чтобы наши дети были хорошо одеты и накормлены, чтобы им не приходилось вставать среди ночи и работать несколько часов, прежде чем пойти в школу. Нельзя допускать, чтобы бессердечные искатели наживы нанимали наших детей и заставляли их работать по вечерам после школы или по субботам. Мы должны прежде всего обеспечить нашим детям необходимые условия существования, и лишь тогда деньги, которые мы тратим на образование, начнут приносить пользу.

− Ваш план мне нравится − общественная собственность там и прочее, − но как все это сделать? − сказал Харлоу. − Пока что вся земля, железные дороги и фабрики принадлежат частным владельцам. Их можно только выкупить, и на это нужны деньги. Ты вот говоришь, что вы не собираетесь отнимать их силой; так мне бы хотелось знать, как же все-таки вы собираетесь заполучить их?

− Мы, конечно, не предполагаем выкупать их за деньги по той простой причине, что никаких денег не хватит, чтобы за них заплатить. Если бы все золото и серебро в мире собрать вместе, то и его вряд ли хватило бы, чтобы выкупить всю частную собственность в Англии. Люди, которые владеют всем этим, никогда в действительности не платили за это деньгами − они завладели всем благодаря Денежному Трюку, о котором нам говорил еще Оуэн.

− Они приобрели все это благодаря своим мозгам, − заметил Красс.

− Правильно, − ответил лектор, − они любят говорить, что получили все благодаря своему уму; они называют свои прибыли «платой за ум». Пока мы работали, они хитрили и ловчили, чтобы завладеть тем, что мы сделали. Теперь нам пора воспользоваться нашим собственным умом и вернуть себе то, что у нас украли, а также обезопасить себя от того, чтобы нас грабили впредь. А что касается того, как это сделать, то мы можем использовать те же методы, что и они.

− Ага, значит, в конце концов, ты хочешь их ограбить, − торжествующе закричал Слайм, − если правда, что они ограбили рабочих, и если мы должны перенять их методы, значит, мы тоже грабители.

− Когда вора ловят с чужими вещами, то разве это воровство − забрать у него эти вещи и вернуть их настоящему владельцу? − возразил Баррингтон.

− К порядку! К порядку! − закричал Филпот, стукнув слесарным молотком по столу, так как несколько человек заговорили сразу. − После конца лекции у нас хватит времени для вопросов и споров. Кафедра будет свободна для каждого, желающего высказаться. И прошу профессора перейти ко второй части его лекции, а если кто-нибудь будет встревать, он получит вот этой штукой по уху, − сказал он, потрясая молотком, − и тело его будет оставлено без погребения.

Это заявление было встречено громкими криками. За окнами все еще лил дождь, и все считали, что можно убить время, слушая Баррингтона.

− Большую часть земли можно вернуть тем же самым путем, каким ее забрали. Предки нынешних владельцев этих земель завладели ими, проведя закон об огораживании общинных земель; народ может вернуть себе их, приняв закон об их возвращении. Что же касается остальной земли, пусть нынешние хозяева владеют ею до конца своих дней. После их смерти она должна перейти в собственность государства. Британия должна принадлежать британскому народу, а не кучке эгоистов и корыстолюбцев. Железные дороги уже национализированы в других странах, а то, что сделано в других странах, можно сделать и у нас. В Новой Зеландии, Австралии, Южной Африке, Германии, Бельгии, Италии, Японии и в некоторых других странах часть железных дорог уже принадлежит государству. Что же касается того, как их забрать, то трудность здесь не в том, чтобы изобрести какой-то новый метод, а скорее в том, чтобы решить, каким из многих известных способов воспользоваться. Можно просто принять закон, согласно которому, так как владение железными дорогами частными лицами противоречит общественным интересам, они должны перейти в общественную собственность. Все служащие железных дорог, управляющие и должностные лица будут продолжать служить; вся разница в том, что теперь они будут на службе у государства. А владельцы акций...

− Им, я думаю, дадут по шее, − прервал Красс.

− Или отправят в работные дома, − добавил Слайм.

− Или к чертям, − предложил один из рабочих.

− ... государство будет по-прежнему выплачивать владельцам акций такие же дивиденды, какие они получали в среднем, скажем, за последние три года. Эти выплаты будут производиться нынешним владельцам акций на протяжении их жизни, или срок будет ограничен определенным количеством лет, и пай этот нельзя будет передавать, как сейчас акции. В отношении фабрик, магазинов и всех других организаций по производству и распределению государство должно поступить так же, как и нынешние монополисты. Я имею в виду, что так же, как крупные тресты и компании давят мелких ремесленников и торговцев, так и государство сокрушит тресты, которые просто не смогут с ним конкурировать. Будет только справедливо, если государство в интересах народа сделает то, что капиталисты делают ради своей наживы. Первым шагом в этом направлении будет создание государственных магазинов для снабжения рабочих и служащих всем необходимым по самым низким ценам, какие только возможны. Сначала администрация будет покупать все товары у частных промышленников в таких больших количествах, чтобы было возможно платить за них по самым низким ценам, и, так как расходы на рекламу будут невелики и целью администрации будет не получение прибыли, а, напротив, снабжение рабочих и служащих товарами по возможно более низким ценам, они смогут продавать их намного дешевле, чем частные магазины.

Магазины национального торгового обслуживания будут продавать товары только тем, кто находится на общественной службе, и в них не будут принимать в уплату за товары золотые, серебряные и медные деньги. На первых порах все общественные служащие будут по-прежнему получать заработную плату обычными деньгами. По желанию, однако, можно будет получить часть заработной платы или всю ее в специальных бумажных деньгах или талонах, имеющих ту же номинальную стоимость. Эти талоны будут принимать в магазинах, отелях, ресторанах и т. д., предназначенных только для обслуживания людей, находящихся на государственной службе. Эти деньги будут напоминать обычные банкноты. Они будут изготавливаться из специальной прочной бумаги и будут разного достоинства − от пенни до фунта.

Так как магазины национального обслуживания будут торговать практически всем, что требуется, и поскольку на двадцать шиллингов обычными деньгами можно будет купить гораздо меньше, чем на двадцать шиллингов талонами, скоро все государственные служащие захотят получать жалованье в талонах. Таким образом для выплаты жалованья служащим и рабочим администрация не будет нуждаться в обычных деньгах. Но они потребуются, чтобы платить частным предпринимателям, которые будут поставлять товары для национальных магазинов. Однако все эти товары производятся трудом, и для того, чтобы не платить золотом, государство организует свои предприятия. Все пригодные общественные земли будут обрабатываться. Будут созданы государственные фабрики, которые будут производить продукты питания, обувь, одежду, мебель и вообще все необходимое. Все не имеющие работы получат возможность трудиться на этих фабриках и фермах. Для того чтобы облегчить труд и сократить рабочий день − поначалу, скажем, там будут работать по восемь часов в день, − а так же и для того, чтобы производить как можно больше, эти фабрики и фермы будут оснащены самым современным оборудованием. Люди, работающие на государственных фабриках и фермах, будут получать заработную плату талонами. Их продукция будет поступать в магазины национального обслуживания, где рабочие смогут за свои талоны приобретать все, им необходимое.

Так как на наших фабриках и фермах мы будем как можно более широко использовать машины и самые передовые научные методы, мы будем производить так много, что сможем платить нашим рабочим очень высокую заработную плату − в талонах − и сможем продавать нашу продукцию так далеко, что все, состоящие на службе у государства, смогут иметь все им необходимое.

Когда рабочие, которых эксплуатируют частные предприниматели, увидят, насколько им хуже живется, чем рабочим, находящимся на службе у государства, они сами будут проситься работать на государство и тоже за талоны. Это будет означать, что государственная трудовая армия будет постоянно расти. Будет строиться больше государственных фабрик, больше обрабатываться земли. Люди будут получать работу на производстве кирпича, рам, дверей, красок, стекла, обоев и всякого рода строительных материалов, а другие получат работу по постройке на государственных землях великолепных домов, которые будут предоставляться работающим на государственной службе. Квартирная плата также будет взиматься талонами.

Будет создан государственный рыболовный флот, и количество производимых товаров всех видов будет настолько велико, что государственные рабочие и служащие не смогут все это потреблять. На талоны они смогут покупать все, что нужно, и даже больше, чем им нужно, и все равно избыток товаров будет расти.

Тогда социалистическая администрация приобретет или построит торговый флот, который, конечно, будет обслуживаться государственными работниками, так же, как сейчас королевский флот. Этот торговый национальный флот будет вывозить избыток товаров, о котором я говорил, в другие страны и продавать там или обменивать на продукты этих стран, не производящиеся у нас. Эти товары будут привозиться в Англию и продаваться в магазинах национального обслуживания по самым низким ценам за талоны всем, находящимся на государственной службе. Это, естественно, создаст большее разнообразие товаров. Так как не будет смысла производить больше продукции, чем это необходимо, то администрации будет вменено в обязанность сокращать или ограничивать производство предметов первой необходимости. Это может быть сделано путем сокращения рабочего дня без снижения заработной платы, чтобы рабочие могли покупать так же много, как и до этого.

Другой путь предотвращения перепроизводства предметов первой необходимости заключается в расширении производства предметов роскоши, художественных изделий, мебели, картин, музыкальных инструментов и тому подобного.

В каждом районе можно создать большой клуб, в котором будет великолепно оборудованный театр, концертный зал, лекционный зал, спортивный зал, биллиардные, читальни, комнаты отдыха и так далее. Часть рабочих станет актерами, художниками, музыкантами, певцами. Каждый, кого можно будет освободить от самого важного труда − производства предметов первой необходимости, − будет работать в сфере культуры и просвещения. Эти люди, как и прочие государственные служащие, будут получать жалованье в талонах. На них они смогут приобретать в изобилии все, что им необходимо.

Тем временем капиталисты увидят, что никто не хочет на них работать, никто не хочет надрываться за горстку медяков, которых едва хватает, чтобы свести концы с концами.

Капиталисты будут протестовать против того, что они будут называть нечестной конкуренцией со стороны государственной промышленности, и кое-кто из них, возможно, будет угрожать, что уедет из страны и заберет с собой свои капиталы. Так как большинство этих людей слишком ленивы, чтобы работать, а их деньги нам не понадобятся, мы будем очень рады, если они уедут. Но что касается их настоящего капитала − фабрик, ферм, шахт или оборудования − это уже другой вопрос. Если все это останется без применения, общество понесет ущерб. Поэтому будет принят закон, предусматривающий, что вся земля, не обрабатываемая ее владельцем, или фабрика, закрытая свыше определенного времени, переходят во владение государства и будут работать для блага общества. Компенсация бывшим владельцам будет выплачиваться в талонах. Им будет обеспечен доход либо пенсия пожизненно или на определенный срок в зависимости от обстоятельств и возраста человека.

Что же касается частных торговцев, оптовых и розничных, то они не выдержат конкуренции с государством и будут вынуждены закрыть свои магазины и склады, во-первых, потому, что не смогут пополнять запасы, а во-вторых, потому, что, даже если бы они смогли это делать, они не смогут продавать эти товары дешевле, чем государство. В результате освободится огромное количество людей, которые в настоящее время заняты непроизводительным трудом: продавцы и их помощники в лавках, которых бывает иной раз по полудюжине на одной улице, тысячи людей, занятых рекламой, − им в большинстве случаев платят жалкие гроши и они не могут приобрести на эти деньги даже самое необходимое.

Каменщики, плотники, маляры, стекольщики и вообще все, кто сейчас работает на хозяев, окажутся без работы, но всех, кто выразит желание работать, будут охотно принимать на государственную службу. Они будут работать меньше, чем прежде. Им не придется работать так тяжело − их не будут торопить и запугивать, поскольку не будет недостатка в рабочих руках и многое станет выполняться машинами. Магазины и лавки, где работали раньше эти люди, перейдут в собственность государства, которое выплатит бывшим владельцам компенсацию, так же как владельцам фабрик. Часть этих зданий будет использована государством под магазины национального обслуживания, другие переоборудуют под фабрики, третьи приспособят для жилья или общественных помещений... Государство будет обязано обеспечить жильем всех, кто находится у него на службе, и в результате этого, а также по причине снижения конкуренции на «Свободном рынке» частные квартиры также быстро упадут в цене... Трущобы, в которых ютятся неимущие, неудобные, непрочные «коттеджи», занимаемые представителями среднего класса, опустеют и станут стремительно падать в цене. Их владельцы очень скоро добровольно предложат передать их государству на тех же условиях, что и другие собственники, − в обмен на пенсию. Часть этих людей удовлетворится праздной жизнью на доход, предоставленный им пожизненно государством в качестве компенсации, другие посвятят себя искусству или науке, а кое-кто предложит свои услуги обществу в качестве управляющих и директоров. Государство будет охотно использовать их труд.

К тому времени государство станет единственным работодателем. Так как все можно будет купить только на талоны, а получать их можно будет только работая, то это будет означать, что каждый способный к труду человек примет участие в процессе производства. Нам не понадобится, как сейчас, содержать полицию для защиты собственности богатых бездельников от голодающих бедняков, которых они грабят. У нас не будет безработицы − труд будет организован и сконцентрирован на выполнении единственной разумной задачи − создании вещей, в которых мы нуждаемся. На каждую машину, используемую сегодня, у нас появится, если нужно, тысяча машин. И, следовательно, мы станет производить такое огромное количество всего, что вскоре общество столкнется вновь с серьезной проблемой перепроизводства.

Чтобы решить эту проблему, необходимо будет уменьшить рабочий день до четырех или пяти часов. Вся молодежь получит возможность учиться в школах и университетах, и их не будут заставлять трудиться до двадцати одного года. В возрасте сорока пяти лет каждый сможет уйти с государственной службы с сохранением полной заработной платы. Вы получите возможность провести остаток жизни как вам заблагорассудится − одни будут спокойно сидеть дома и развлекаться так, как это делают сегодня богачи − заниматься любимым делом или принимать участие в организации общественных развлечений, балов, вечеров, общественных игр и спортивных соревнований или, например, скачек.

Некоторые предпочтут продолжать работать. Актеры, художники, скульпторы, музыканты будут работать для собственного удовольствия и ради славы. Другие захотят поездить по свету и своими глазами увидеть все то, о чем сейчас мы можем разве что прочесть в книжках: чудеса Индии и Египта, исторические памятники Рима, сокровища лучших картинных галерей Европы и многое другое.

Таким образом, впервые в истории человечества, блага и радости, дарованные человечеству наукой и цивилизацией, будут предоставлены в равной степени всем, на единственном условии − что каждый будет вносить свой вклад в созидание этих благ.

Таковы принципы, на которых будет организовано КООПЕРАТИВНОЕ СООБЩЕСТВО. В этом государстве никто не будет выделен или возвышен над своими согражданами, кроме как за особые достоинства и талант. Ни один человек не будет извлекать за счет других прибыль, и мы будем уже не хозяевами и слугами, а свободными людьми − братьями и друзьями. В этом государстве не будет людей забитых, сломленных жизнью, людей, чье безрадостное существование проходит в тяжком труде и нужде. Там не будет детей, плачущих от голода и холода.

В этом государстве на деле появится возможность претворить в жизнь учение Христа, в то время как сейчас многие лишь делают вид, что ему следуют. В основе этого общества будет лежать справедливость и сотрудничество, всемирное братство людей и уважение к закону.

Грядущие дни прекрасны!

Прекрасны ль сегодня дела,

В те страшные дни, что сжигают

Жизни наши дотла?

Зачем и чего же мы ждем?

Три слова возьмем в услуженье:

«Мы этого жаждем». А враг наш −

Всего лишь мираж, наважденье.

Зачем и чего же мы ждем?

Ведь братья гибнут в трудах,

И ветры в небо уносят

Жизней порушенных прах.

Доколе взывать нам о помощи

В месиве тел бесноватом,

Призракам адского города,

Что обездолены златом?

Жить в трудах непосильных,

В тоске умирать должны

Опоры славы английской,

Матери знатной сыны.

Их нет − от проклятья погибших

Никому не отмыть наши души.

На смену грядут мириады.

Но лучше они или хуже?

Пора поспешить с ответом,

И ход дать бесповоротный

Торопливому страху богатых

И надежде бедных мешкотной,

Безгласому гневу несчастных,

Досаде, что властвует всеми,

Мы голос и мудрость дадим,

Пока не упущено время!

Идемте − ведь нас зовет

Все мертвое и живое!

И спрятан мерцающий свет

За этой слепой кутерьмою.

* * *

Когда Баррингтон сошел с трибуны и пробрался на свое место, несколько человек приветствовали его громкими аплодисментами. Они даже встали и размахивали кепками. Когда овации стихли, Филпот обратился к собранию:

− Кто из джентльменов желает задать вопросы оратору?

Все молчали. Тогда председатель повторил свой вопрос, и опять ответом последовало полное молчание. В конце концов один из новеньких, которого наняли на место уволенного маляра, встал и сказал, что у него есть один вопрос. На заднице у этого парня было две заплаты, штаны основательно потерты и сильно обтрепались внизу; подкладка и рукава пиджака превратились в лохмотья. На нем были старые, много раз чиненные ботинки, подметка на одном из них оторвалась, и он прикрутил ее проволокой. Он ходил не одну неделю без работы, и по его осунувшемуся лицу было ясно, что все это время он недоедал. Он не пил и не относился к числу тех полумифических персонажей, которые слишком ленивы, чтобы работать. Он был женат и имел детей. Один из них, мальчик лет четырнадцати, уже работал грузчиком у бакалейщика за пять шиллингов в неделю.

Будучи владельцем собственного жилья, человек этот имел право голоса, но до сих пор он не очень интересовался политикой. Он считал, что таких, как он, это не касается: он полагал, что столь сложные вопросы должны решать вышестоящие лица. В своем нынешнем бедственном положении он являл собой ходячее свидетельство государственной мудрости и щедрости тех самых «вышестоящих лиц», которые до сих пор управляли делами мира сего, к полному своему удовольствию.

− Я хотел бы спросить оратора, − сказал он, − положим, все, о чем он говорил, получится, так что тогда станет с королем, с королевской семьей и со всеми «шишками»?

− Правильно! − с энтузиазмом выкрикнул Красс, а Нед Даусон и еще один рабочий заявили, что им тоже хотелось бы это узнать.

− Меня гораздо больше интересует, что станет с нами, − ответил Баррингтон. − Нам следовало бы немножко больше уважать самих себя и побольше заботиться о собственных семьях, а не переживать, что случится с королевской семьей. В самом деле, чего ради мы должны заботиться об этих людях, − у них все в порядке, у них все есть, и, насколько мне известно, никто не собирается делать им ничего плохого. Они вполне могут сами о себе позаботиться. С ними будет то же самое, что и с другими богатыми людьми.

− Я хочу спросить, − сказал Харлоу, − а что будет со всем золотом и серебром? Они что, совсем ни на что не будут нужны?

− Они принесут больше пользы при социализме, чем сейчас. Конечно, на ранних стадиях социалистической системы государство будет иметь в своем распоряжении большое количество денег. Во-первых, в то время как государство будет платить своим служащим и рабочим талонами, остальные члены общества − те, кто не будет на службе у государства, будут платить налоги золотом, как и сейчас. Все пассажиры на государственных железных дорогах, кроме государственных служащих, будут по-старому платить за проезд металлическими деньгами, таким образом, золото и серебро будет накапливаться в казначействе, как и сейчас. Государство будет получать золото и серебро, а платить талонами. К тому времени, когда система государственного найма полностью установится, золото и серебро будут цениться только как металл, государство выкупит их у всех, кто захочет продать их, причем платить будет за фунт, как за сырье, и их не будут уже хранить в подвалах банков и запирать в сейфах, мы будем пользоваться золотом и серебром. Часть золота переработают в ювелирные изделия, которые будут продаваться за талоны, и их будут носить возлюбленные, жены и дочери рабочих, часть золота расплющат в золотые листы и используют для украшения частных домов и общественных строений. Что касается серебра, оно пойдет на изготовление различных полезных предметов домашнего обихода. Рабочие уже не будут есть вредными оловянными и латунными вилками и ложками, все это будет сделано из серебра, а не хватит чистого серебра, изготовят какой-нибудь безвредный сплав.

− Как я понял, − сказал Харлоу, − талоны будут иметь такую же цену, как теперь золото и серебро. Ну, а что же помешает таким пройдохам, как старик Скряга или Раштон, накопить эти деньги и жить не работая, так же, как сейчас.

− Вот-вот, − насмешливо сказал Красс, − ничего из этого не выйдет!

− Это очень простое дело: каждый человек, который живет, не выполняя полезной работы, пользуется трудом других, он крадет у других часть их труда. Цель социализма − прекратить это воровство, сделать его невозможным. При социализме никому не позволят тайно хранить и накапливать талоны, да это и не удастся − деньги будут датированы и будут утрачивать ценность, если их не истратить в течение определенного времени после выпуска. Что касается купли и продажи ради прибыли, то у кого они будут покупать? И кому продавать?

− Ну, скажем, они могут покупать некоторые вещи, которые не нужны рабочим, по меньшей цене, чем рабочие платят за них, а потом будут опять их продавать.

− Им придется продавать эти вещи по более низким ценам, чем в государственных магазинах, а ведь это совсем невыгодно, подумайте сами. Для того чтобы помешать частной торговле, администрация не будет выплачивать частным владельцам всей суммы компенсации. Эта компенсация, как я уже говорил, будет выплачиваться в виде ежегодной пенсии.

Есть еще один эффективный путь борьбы с частной торговлей − ее объявят уголовным преступлением. И в настоящее время многие формы бизнеса незаконны, если у вас нет разрешения на них; при социализме разрешение на торговлю не будет выдаваться никому.

− А копить деньги разрешат человеку, если он захочет? − с негодованием спросил Слайм.

− Никто не будет мешать человеку обходиться без нужных ему вещей, если ему этого захочется по глупости. Но он все равно никогда не накопит столько, чтобы не вносить свою долю в общеполезный труд. А кроме того, кому понадобится копить деньги? Старость будет обеспечена. Работа тоже будет у всех. Если кто заболеет, его станут лечить бесплатно в государственных больницах. Дети будут посещать бесплатные школы и колледжи, а когда им придет время идти на государственную службу, им будет обеспечено место. Можете вы сказать, зачем кому-либо потребуется копить деньги?

На это Слайм ответить не мог.

− Есть еще вопросы? − спросил Филпот.

− Поскольку мы заговорили о деньгах, − добавил Баррингтон, − я хотел бы вам напомнить, что даже при нынешней системе существует немало вещей, содержание которых стоит денег, а мы, не платя за них непосредственно, пользуемся ими. Стоит денег содержание и освещение дорог и тротуаров. А также парков, музеев, мостов. Но они для всех свободны. При социалистической власти этот принцип будет распространен еще шире − в дополнение к тем услугам, которыми мы свободно пользуемся сейчас, мы будем использовать для нужд общества бесплатно трамваи и железные дороги. А со временем этот метод будет принят и в других областях.

− Я читал где-то, − сказал Харлоу, − что, как только правительство в какой-либо стране начинает выпускать бумажные деньги, это всегда приводит к краху. Почем ты знаешь, что такая же штука не случится при твоем социализме?

− Верно, − сказал Красс, − я как раз хотел спросить это же самое.

− Если правительство страны начинает выпускать бумажные деньги при существующей системе, − ответил Баррингтон, − это неизбежно ведет к краху по той простой причине, что при существующей системе бумажные деньги − банкноты, банковские чеки, векселя, и тому подобное − являются не чем иным, как напечатанным обещанием уплатить их стоимость, в золоте или серебре, по требованию или к определенному сроку. Если при нынешней системе правительство выпустит больше бумажных денег, чем у него есть золота и серебра, обеспечивающего этот выпуск, − это, конечно, банкротство. Но бумажные деньги при социалистической администрации не будут обещанием выплатить их стоимость золотом или серебром по требованию или к определенному сроку. Они будут обязательством обеспечить товарами указанную на банкноте сумму, а так как товаров будет хватать, то откуда же возьмется банкротство?

− А я хотел бы знать, кто будет назначать офицеров этой самой трудовой армии, − сказал человек, сидевший на ведре, − мы не хотим, чтобы нас запугивали и погоняли, как солдат всякие сержанты и капралы.

− Верно, − сказал Красс, − хозяева над вами как пить дать будут. Работой ведь кто-то обязан руководить.

− Нам ведь не нравится, чтобы нас кто-то запугивал и погонял, так ведь? − сказал Баррингтон. − А раз не нравится, значит, при социализме у нас и не будет ничего подобного! Мы вообще не станем это терпеть. Даже если будем работать только четыре или пять часов в день. При нынешней системе, когда нам назначают хозяев, надсмотрщиков и десятников, мы не имеем права голоса, мы не можем выбирать, у какого хозяина нам работать. Если хозяева обращаются с нами несправедливо, у нас против них оружия нет. При социализме все будет иначе, рабочие станут полноправными членами общества; а чиновники, управляющие и десятники будут слугами общества, и, если кто-нибудь из этих людей злоупотребит своим положением, его можно будет просто уволить. Что касается организации трудовой армии, трудность заключается не столько в том, чтобы изобрести какой-то путь, а скорее в том, чтобы выбрать, какой из многих путей лучший. Вероятно, правильный путь будет найден не сразу, после ряда экспериментов, когда накопится опыт. Единственное, за что мы должны твердо держаться, − это за основной принцип государственного найма и национальной службы − производство только для пользы, а не ради прибыли и Национальная организация промышленности под демократическим контролем. Одним из путей управления всем этим хозяйством будет избрание парламента почти таким же образом, как это делается сейчас. Избираться смогут только ветераны трудовой армии, мужчины и женщины, проработавшие двадцать пять лет.

Парламент будет контролировать различные государственные департаменты. У нас будет департамент сельского хозяйства, департамент железных дорог и так далее, и в каждом министр и учрежденческий аппарат.

Все эти члены парламента будут родственниками, иногда отцами или матерями тех, кто трудится, и можно быть уверенным, что уж они-то будут следить за тем, чтобы условия работы были справедливыми.

Что касается различных отраслей государственной службы, их организуют приблизительно так, как сейчас в некоторых случаях организованы различные отрасли коммунальных услуг − флот, почтовая служба, государственные железные дороги или армия, с той только разницей, что выдвигать будут только за заслуги и обязательно после сдачи экзаменов. Так как у всех новичков образование будет одинаковым, они будут иметь абсолютно равные возможности и облекать властью всегда будут лучших, а не худших, как сейчас.

− Почему это? − спросил Красс.

− При нынешней системе люди, которые становятся хозяевами и предпринимателями, преуспевают благодаря хитрости и себялюбию, а совсем не потому, что они хорошо понимают то дело, из которого извлекают доход. Большинство предпринимателей в строительном деле, к примеру, сами не умеют делать ничего. Очень мало кто из них чего-нибудь стоит как рабочий. Единственная работа, которую они выполняют, − это придумывать, как пожинать плоды труда других.

Те, кто сейчас является управляющим или десятником, выдвинулись не потому, что хорошо работали, а потому, что они хорошие надсмотрщики и умеют добывать прибыль для своих нанимателей.

− А как вы сделаете, чтобы хитрецы и себялюбцы, как ты их называешь, не оказались наверху, как сейчас? − спросил Харлоу.

− То обстоятельство, что все трудящиеся будут получать одинаковую плату, независимо от того, какую работу они выполняют, обеспечит выдвижение на более ответственные должности по организации производства только лучших из лучших.

Красс расхохотался:

− Чего, чего? Всем будут одинаково платить?

− Да, при таком обилии товаров на заработную плату можно будет купить все, что тебе требуется. Даже если бы некоторым платили больше, чем остальным, они бы не смогли истратить своих денег. Копить деньги не будет нужды, а при полном отсутствии голодных и нищих их просто некому будет отдавать. Возможность откладывать и копить деньги неизбежно привела бы к образованию класса бездельников, живущих за счет других, это вызвало бы крах нашей системы и возврат к той анархии, которая существует в настоящее время. Кроме того, если людям, занятым на руководящей работе, платить больше, чем остальным, это лишит нас возможности выдвигать лучших. Люди неподходящие будут стараться занять положение ради более высокой заработной платы.

Вот это-то и происходит сейчас. При нынешней системе люди интригуют и добиваются высокого положения, для которого у них нет данных; а стремятся они к этому по той единственной причине, что данная должность высоко оплачивается. Эти люди получают деньги, а работу делают их низкооплачиваемые подчиненные, о которых даже не слышал никто. При социализме денежный мотив будет уничтожен, и, следовательно, единственными людьми, которые будут стремиться занять то или иное положение, будут те, кто подходит для этой работы и захочет делать ее. К примеру, прирожденный организатор не откажется взять руководящую работу, хотя ему не будут за нее много платить. Ему важна будет сама работа, и он будет считать привилегией то, что ему позволено ею заниматься. Он будет испытывать удовольствие от своей работы. Продумывать детали какого-либо предприятия, планировать и организовывать − приятный труд для такого человека. А для человека, который добивался этого поста не потому, что он любит эту работу, а потому, что любит жалованье, это занятие будет неприятным трудом. При социализме неподходящий человек не станет добиваться этого поста, он будет искать себе работу, к которой у него есть призвание и которая будет радовать его. Есть люди, которые предпочитают брать на себя ответственность за организацию дела, им это больше нравится, чем работать самим, собственными руками. А есть такие, которые предпочитают тонкую, трудную или художественную работу работе простой. Человек, рожденный художником, предпочтет расписывать фриз, создавать картину или ваять статую, он не захочет заниматься простой работой и не захочет руководить работой других. Есть еще один сорт людей − эти люди предпочитают делать простую работу и не нести ответственность и не занимать высокий пост, для которого у них нет таланта, и потому они не получают от этого радости.

Но есть одно обстоятельство − самое важное, которое мы, кажется, совершенно упустили из виду, − все эти профессии и классы в одном отношении равны − они все одинаково необходимы. Каждый является необходимой и обязательной частью целого; поэтому каждый, кто вносит свою долю работы, полностью получает и свою долю ее результатов. Человек, который кладет шифер на крышу, так же необходим, как и тот, кто закладывает фундамент. Работа людей, возводящих стены и строгающих двери, так же необходима, как и работа того, кто расписывает карниз. Каждый из них будет бесполезен без архитектора, а планы архитектора ничего не будут стоить, если их не выполнят рабочие, иначе его строение будет всего-навсего воздушным замком. Каждая часть работы необходима, полезна и обязательна для того, чтобы сделать здание совершенным. Некоторые больше работают головой, а другие − больше руками, но каждый вносит в работу полную долю своего участия. Этим принципом будут руководствоваться те, кто будет строить фабрики нашего Кооперативного сообщества. Каждый человек, который полностью внес свою долю полезной и необходимой работы в соответствии со своими способностями, полностью получит свою долю общего результата труда. В этом и заключается огромная разница по сравнению с нынешней системой, при которой ловкачи имеют возможность использовать простодушие других и красть у них плоды их труда. А наградой тех, кто будут заняты на высоких постах, явится привилегия выполнять тот труд, к которому они приспособлены и от которого получают радость. Только те способны хорошо работать, кто, имея определенные склонности, любят работу ради нее самой, а не ради денег, которые она приносит. И при нынешней системе есть люди, которые, не нуждаясь в деньгах, создают что-то значительное не ради выгоды, а ради удовольствия − их состояние позволяет им следовать их естественным склонностям. Но в то же время сейчас нищета лишает множество людей возможности проявить свои способности. Их жизнь горька, а кончина печальна, а страдает от этого общество. Эти люди станут нашими художниками, скульпторами, архитекторами, инженерами и руководителями промышленности.

При нынешней системе всеми делами руководят те, единственной целью которых является накопление денег. Некоторые из них обладают большими способностями, и Система толкает их использовать эти способности во вред обществу, ради эгоистических целей. Некоторые строят свое благополучие на поте, крови и слезах взрослых и детей. Тем, кто находит в этом удовольствие, в нашем сообществе места не будет.

− Есть еще вопросы? − спросил Филпот.

− Есть, − сказал Харлоу. − Хочу спросить: если отменить дополнительную оплату и все будут за ту работу, какая ими выполняется, получать все необходимое, как же поощрять того, кому нравится шевелить мозгами, чтобы изобрести какую-нибудь новую машину или сделать какое-нибудь открытие?

− Вот что, − сказал Баррингтон, − я уж думал, что достаточно все объяснил, но могу разъяснить еще: если в самом деле появится необходимость − что очень маловероятно − дополнить каким-нибудь материальным вознаграждением то уважение и почет, которым будет пользоваться автор нужного обществу изобретения, это можно будет устроить, разрешив ему уйти на пенсию до окончания его двадцатипятилетнего срока работы. Польза, которую он принес обществу своим изобретением, будет расценена как эквивалент определенного количества рабочих лет. Только вряд ли такие люди захотят бросать работу, ведь они и так работают всю жизнь, работают из любви к своей работе. Возьмите, например, Эдисона. Он один из немногих изобретателей, чьи изобретения принесли им богатство, но для него его богатство важно только потому, что дает ему возможность продолжать его дело. Некоторые сказали бы, что такая жизнь − сплошной тягостный труд, но для него труд вовсе не тягость, а наслаждение, он работает из любви к своему делу. Есть еще один путь, он заключается в том, чтобы освободить талантливого человека от необходимости заниматься обычным трудом и дать ему возможность заниматься изобретениями. В интересах общества всячески поощрять его и предоставить в его распоряжение материалы и оборудование.

Только не надо забывать, что и при нынешней системе честь и хвала ценятся больше денег. Многие ли солдаты предпочтут деньги чести носить Крест Виктории, который обычной денежной ценности не имеет?

Даже теперь люди думают не столько о деньгах, сколько об уважении, достоинстве и чести, которые они могут заполучить с помощью денег. Многие тратят большую часть своей жизни на добывание денег, а когда добьются этого, начинают тратить их для того, чтобы завоевать уважение соотечественников. Есть люди, которые тратят тысячи фунтов стерлингов за честь писать после своей фамилии слова «член парламента». Другие покупают титулы. Третьи расходуют огромные суммы на то, чтобы получить доступ в высшие круги общества. Четвертые тратят деньги на благотворительность, основывают библиотеки или университеты. Делают они все это из желания вызвать восхищение своих соотечественников.

Такое желание − сильнейший стимул для способных людей, для гениев. Поэтому при социализме главной побудительной причиной делать трудную огромную работу будет та же причина, что и сейчас, − честь и хвала. Но при существующей системе честь и хвалу можно купить за деньги, и никого не интересует, каким путем эти деньги добыты.

При социализме же будет иначе. Почетный Крест или Лавровый Венок нельзя будет купить за деньги или продать. Они будут высшей наградой за мужество и талант.

− Какие-нибудь еще неясности? − спросил Филпот.

− А что вы станете делать с теми, кто тратит все свои деньги на выпивку? − спросил Слайм.

− Я могу с таким же основанием спросить вас: «А что делают с ними и что вы предлагаете делать с ними теперь?» Есть множество мужчин и женщин, чья жизнь так наполнена тяжким трудом, горестями и несчастьями, беспросветной нищетой, для которых так недостижимо все то, что делает жизнь привлекательной, что время, которое они проводят в пивной, − единственный луч света в их безрадостном существовании. Их духовная и материальная нищета таковы, что у них нет возможности пользоваться интеллектуальными и социальными дарами цивилизации. При социализме таких людей не будет. Все получат образование, и общественная жизнь и разумные развлечения станут доступны каждому. Поэтому мы не верим, что при социализме будет такая категория людей. Каждого приверженного этой слабости будут избегать товарищи. Но если и найдутся люди, которые падут так низко, мы все равно должны помнить, что это наши братья и сестры и нам нужно относиться к ним как к людям, страдающим от болезни, доставшейся им в наследство от их нецивилизованных предков, мы будем стараться исцелить их, помещая в какие-нибудь специальные лечебные заведения.

− Есть еще один прекрасный способ обращения с такими людьми, − сказал Харлоу, − дать им двойную заработную плату, пусть допьются до смерти. Обойдемся без них.

− Кто хочет высказаться? − спросил Филпот.

− Вот насчет изобилия, о котором ты здесь распространялся, − начал Красс, − как вы можете быть уверены, что сумеете столько всего изготовить. Вы ведь только предполагаете, что это возможно.

Баррингтон указал на стену, где все еще виднелась диаграмма, которой Оуэн проиллюстрировал прошлую лекцию.

− Даже при существующей нелепой системе ограничения выпуска продукции, когда большая часть населения занята бесполезной, непродуктивной, ненужной работой, а множество людей вообще не трудится, все равно в итоге производится достаточно. Даже больше чем достаточно − ведь в результате того, что они называют «перепроизводством», рынки периодически оказываются переполнены всевозможными товарами, и тогда на некоторое время фабрики закрывают и уменьшают количество выпускаемой продукции. Тем не менее, мы все же существуем. Это доказывает, что если промышленность организовать таким образом, как предлагают социалисты, то можно будет выпускать все товары в таком огромном количестве, что каждый сможет жить в довольстве и комфорте. Проблема того, как производить достаточно товаров, чтобы у всех всего было в избытке, уже решена; остается другая проблема − как избавиться от тех, чья жадность и черствое равнодушие к страданиям других людей мешают осуществить все это.

− Вот то-то же! − торжествующе воскликнул Красс. − Я вам точно говорю, никогда вы не сможете освободиться от них, приятель!

Человек с ботинком, перевязанным медной проволокой, поддержал его, сказав, что тут уж ничего не поделаешь.

− Ну, а мы хотим попробовать, − сказал Баррингтон.

Красс и большинство других изо всех сил старались изобрести какие-нибудь аргументы в защиту существующего порядка и против изложенных лектором предложений, но, не найдя ничего, замкнулись и уныло замолчали. Человек с ботинком, перевязанным проволокой, выглядел особенно удрученным; вероятно, он боялся, что, когда воцарится тот строй, о котором рассказывал лектор, он вообще останется без ботинок. Больше, пожалуй, никак нельзя было объяснить его враждебность − ведь в его случае никакие изменения ничем ему не грозили, разве только он боялся, что его заставят ходить голым и умирать с голоду.

Судя по тому, как неприязненно отнеслись слушатели к предложениям об изменении существующей системы, можно было предположить, что они боятся что-то потерять, а ведь терять им было абсолютно нечего − кроме нищеты.

Председатель уже несколько раз обращался к ним с настоятельными предложениями задавать вопросы, и тут вдруг неожиданно Красс просиял и его жирную физиономию медленно озарила довольная улыбка: наконец-то ему удалось найти непреодолимое препятствие для учреждения Кооперативного сообщества!

− Ну, а что вы будете делать в вашей социалистической республике с теми, − громко спросил он, − кто вообще не захочет работать?

Как только Красс метнул эту бомбу в лагерь социалистов, вся компания несчастных филантропов в рваных штанах с трудом удержалась от приветственных криков. Правда, те, кто поумнее, только посмеивались.

− Мы не верим, что такие люди будут существовать, − сказал Баррингтон.

− Во всяком случае, сейчас их хватает, − ухмыльнулся Красс.

− Вы не можете изменить человеческую натуру, − выкрикнул один из рабочих, а человек, чей башмак был завязан проволокой, рассмеялся презрительным смехом.

− Да, я знаю, сейчас их хватает, − возразил Баррингтон, − чего же еще ожидать, когда практически все рабочие живут в нищете и общество пренебрегает ими. Условия труда сейчас зачастую настолько отвратительны, что за работу берутся только те, кто к этому вынужден; никто из нас, например, не стал бы работать на Раштона, но у нас нет выбора: или работать на него, или с голоду умирать; а когда мы работаем, то зарабатываем ровно столько, чтобы душа держалась в теле. При нынешней системе каждый, кто может не работать, конечно, старается работы избежать. Единственная разница между ними заключается в том, что некоторым удается бездельничать на лучших условиях, чем другим. Аристократы слишком ленивы, чтобы работать, но устроились они хорошо, у них есть арендаторы, которые на них работают. Раштон слишком ленив, чтобы работать, но и он устроился так, что вместо него работаем мы и Скряга, а живется ему гораздо лучше, чем любому из нас. Есть и другой сорт бездельников, эти предпочитают попрошайничать и даже время от времени голодать, но не соглашаются на предлагаемые гнусные условия. Эти люди в общем живут не хуже, чем мы, а зачастую и лучше. В наше время люди, отказывающиеся работать, выигрывают все, а теряют очень мало. При социализме будет наоборот; условия труда будут настолько хороши, количество часов обязательного труда так невелико, а вознаграждение таково, что абсурдно предположить, что кто-то окажется настолько глуп, чтобы подвергнуть себя презрению своих товарищей и поставить себя вне общества, отказываясь выполнять небольшую долю работы, которую это общество потребует от него.

А насчет того, что мы будем делать с такими людьми, если они все же обнаружатся, могу заверить вас: обращаться с ними так, как вы обращаетесь с ними сейчас, мы не станем. Не будем одевать их в шелка, тонкое сукно и великолепное белье, не будем украшать их, как это делаете вы, золотыми и серебряными побрякушками, а также не позволим им питаться деликатесами. Наш метод обращения с ними будет совершенно противоположен вашему. В Кооперативном сообществе не будет места для бездельников, как бы они ни называли себя − аристократами или бродягами; те, кто слишком ленив, чтобы работать, не будут получать своей доли того, что производится трудом остальных. Тот, кто ничего не будет делать, не будет ничего получать. Тот, кто не работает, тот не ест. При нынешней системе человек слишком ленивый, чтобы работать, имеет возможность, остановив вас на улице, заявить, что он не может найти работу. Вы легко можете себе представить, что он говорит правду, и, если у вас чувствительное сердце и есть хоть какая-то возможность ему помочь, вы это сделаете. Но в социалистическом государстве ни у кого не будет такого оправдания, там каждого желающего будут привлекать к тому, чтобы он принял участие в общей работе, после этого его пригласят получить причитающуюся ему долю.

− Есть еще несогласные? − спросил председатель, нарушив наступившее мрачное молчание.

− Я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас подумал, что я в чем-то обвиняю нынешних бездельников, − добавил Баррингтон. − От богатых людей нельзя ожидать, что они добровольно станут работать при существующих условиях труда, а если бы даже они это сделали, то принесли бы больше вреда, чем пользы, потому, что кто-нибудь из бедняков оказался бы по их милости без работы. Их нельзя обвинять, обвинять нужно самих рабочих, которые поддерживают и голосуют за сохранение нынешней системы. Что же касается другого вида бездельников − людей дна, бродяг и им подобных, то если бы они вдруг стали трезвенниками и работящими людьми, то и они принесли бы рабочим больше вреда, чем пользы, увеличив конкуренцию. Если бы все бездельники в Магсборо на следующей неделе вдруг превратились бы в работящих маляров, Скряга снизил бы заработную плату еще на пенни в час. Я вовсе не испытываю к этим бродягам презрения. Некоторые из них стали тем, чем они стали, просто потому, что им легче голодать, чем мириться с ужасными условиями, с которыми миримся мы, они не желают подчиняться окрику, выбиваться из сил для того, чтобы ходить в рванье и полуголодными. Они и не работая могут все это получить, и иногда я думаю, что они заслуживают большего уважения, чем такие бедолаги, как мы, всегда зависящие от милости хозяев и всегда боящиеся, что их уволят.

− Есть еще вопросы? − спросил председатель.

− Уж не хочешь ли ты сказать, что будет время, когда знать смешается с такими, как мы? − насмешливо спросил человек на ведре.

− О нет, − ответил лектор, − когда мы добьемся социализма, там не станет таких, как мы. Все будут культурными.

Спрашивающий, по-видимому, был не вполне удовлетворен ответом и заявил окружающим, что он не видит здесь ничего, над чем стоило бы смеяться.

− Еще вопросы? − выкрикнул Филпот. − У вас есть возможность поспорить, только не говорите все сразу.

− Хотелось бы знать, кто же будет делать всю грязную работу? − спросил Слайм. − Если каждому будет позволено выбирать, то какой дурак захочет быть мусорщиком, подметальщиком, уборщиком или чистить канализацию, этим никто не захочет заниматься, все будут гнаться за чистой работой.

− Точно! − закричал Красс, радостно хватаясь за эту последнюю соломинку. − Все это выглядит прекрасно, пока не копнешь поглубже, а тогда и видно, что не выйдет ничего.

− С такими трудностями совсем несложно будет справиться, − сказал Баррингтон. − Если обнаружится, что слишком много людей стремятся к определенным профессиям, это будет значить, что условия труда в таких профессиях несправедливо легкие по сравнению с другими профессиями, и тогда их сделают более жесткими. Потребуется более высокое профессиональное мастерство. Если мы обнаружим, что слишком много людей хочет быть врачами, архитекторами, инженерами и тому подобное, мы устроим более суровые экзамены. Это напугает всех, кроме самых талантливых и энтузиастов. Тем самым мы сразу уменьшим количество желающих и выберем самых лучших − у нас будут лучшие врачи, лучшие архитекторы и лучшие инженеры, чем раньше.

Что же касается неприятных профессий, для которых трудно найти добровольцев, мы будем применять обратные методы. Предположим, мы не можем найти людей, которые согласны чистить канализацию. Тогда мы сократим число рабочих часов для этой профессии до четырех, если необходимо − то и до двух, чтобы компенсировать неприятные особенности данной профессии.

Есть и другой путь − можно будет создать специальное подразделение трудовой армии, выполняющее такие работы, и обязать каждого отслужить в этом подразделении свой первый год на государственной службе. Это не будет трудным. Ведь плодами труда работников этих профессий пользуются все, и будет только справедливо, если каждый внесет в этот труд свою долю. К тому же это будет стимулировать изобретения, все будут заинтересованы в том, чтобы покончить с этими неприятными профессиями, и несомненно большинство этих работ впоследствии будет выполняться машинами. Еще несколько лет назад единственным способом освещать улицы было ходить от одного газового фонаря к другому и зажигать каждый из них, а теперь мы нажимаем несколько кнопок и освещаем город электричеством. В будущем мы, вероятно, сможем нажать кнопку и промыть канализацию.

− А как с религией? − спросил Слайм. − Наверное, церквей у вас не будет, мы все должны будем стать атеистами.

− Каждый будет совершенно свободен в своих убеждениях и сможет выбрать ту религию, которую захочет, но ни одна религия или секта не будет поддерживаться государством. Если какое-нибудь религиозное общество или группа людей пожелает иметь специальное здание для церкви, молельни или зала собраний, оно будет предоставлено им государством на тех же условиях, что и жилые дома; государство построит это специальное здание, а религиозное общество должно будет платить за него аренду, размер которой будет определяться в зависимости от стоимости постройки, естественно, в талонах. Что касается украшения такого здания, ничто не помешает членам этого религиозного общества, если они пожелают, проделать эту работу самим в их свободное время, которого у них будет сколько угодно.

− А если каждый должен будет выполнять свою часть работы, откуда возьмутся священники?

− Есть, по крайней мере, три способа решить и эту трудность. Во-первых, священников можно избирать из числа ветеранов − людей старше сорока пяти лет, отслуживших государственную службу. Не забывайте, это не будут преждевременно состарившиеся калеки, какими являются в этом возрасте сейчас многие трудящиеся. Всю свою жизнь они будут обеспечены хорошим питанием, одеждой и отличными бытовыми условиями, следовательно, они будут в расцвете сил. Они будут выглядеть моложе, чем мы выглядим в тридцать лет, − идеальные люди для той роли, о которой мы сейчас говорим. В молодости все они получат хорошее образование, а в течение всего срока своей государственной службы у них будет достаточно свободного времени для культурного развития, и кроме того, будет еще одно преимущество − религиозному братству не придется им платить.

Или так: если религиозное общество пожелает, чтобы священником был молодой человек, который будет целиком отдавать свое время религиозным делам и который, как они считают, обладает особым талантом священнослужителя, но еще не закончил свой срок государственной службы, они могут заполучить его, уплатив государству; таким образом, молодой человек будет по-прежнему находиться на государственной службе, он будет получать свои талоны от казны и к сорока пяти годам получит пенсию, как любой другой работник, а после этого его пастве уже не нужно будет платить государству.

Или можно сделать так − мне этот путь кажется самым достойным, − чтобы такой человек выполнял функции священника, служителя или проповедника, не стремясь освободиться от участия в государственной службе. Количество часов обязательного труда будет так невелико, а сам труд настолько легок, что у него останется масса свободного времени для того, чтобы готовиться к проповедям, не живя за счет своих братьев по религии.

− Правильно! − закричал Харлоу.

− Разумеется, − добавил Баррингтон, − речь идет только о христианских сообществах. Возможно, что общество агностиков, например, тоже захочет иметь свое здание или проповедника.

− А что это такое − агностик? − спросил Банди.

− Агностики, − пояснил один из рабочих, − это такие типы, которые ни во что не верят, за исключением того, что они могут увидеть собственными глазами.

− Все эти детали, − продолжал оратор, − организации и жизни Кооперативного сообщества совершенно не обязательны для нас. Они просто предложены рядом людей, которые стремились показать, как можно все это устроить. Когда дойдет до дела, приняты будут те методы, за которые проголосует большинство. Мы же прежде всего должны настаивать на обязанности государства обеспечить производительным трудом всех безработных, на государственном обеспечении учащихся, на национализации железных дорог, земель, трестов и общественных услуг, находящихся сейчас в руках частных компаний. Если вы хотите, чтобы все это осуществилось, вам надо перестать голосовать за эксплуататоров, придерживающихся либеральных и консервативных убеждений, владельцев акций разных компаний, адвокатов, аристократов и капиталистов и заполнить Палату общин революционными социалистами, то есть людьми, которые выступают за полное преобразование существующей системы. И в тот день, когда вы сделаете это, вы покончите с «проблемой» нищеты. Никто не будет больше бродить по улицам, вымаливая работу. Не будет больше голодных детей. Не будет дырявых ботинок и рваной одежды. Женщины и дети не будут убивать себя на тяжелой работе в то время, как здоровые мужчины бездельничают. Будет радостный труд и радостный отдых для всех.

− Еще вопросы? − выкрикнул Филпот.

− А правда ли, − спросил Истон, − что социалисты собираются покончить с армией и флотом?

− Да, это правда. Социалисты верят в международное братство и мир. Почти все войны начинали капиталисты, ищущие прибылей, новых территорий для эксплуатации путем торговли, а так же аристократы, для которых война служит средством прославиться в глазах обманутых простых людей. Вы должны помнить, что социализм − не только национальное, но и международное движение, и, когда он будет построен, война станет невозможной и у нас не будет больше необходимости содержать армию и флот, затрачивать огромное количество труда на строительство военных судов и на производство оружия и снаряжения. Все люди, которые теперь заняты этим, освободятся для того, чтобы помогать в великой работе на пользу цивилизации, они будут создавать материальные блага, культуру и счастье для себя и других, социализм − это мир на земле и доброжелательность ко всему человечеству. Впрочем, пока что нам известно, что народы других стран далеко не все социалисты; мы не забываем, что в других странах − точно так же, как и в Великобритании, − есть множество капиталистов, которые жаждут прибылей и настолько лишены гуманности, что, если они будут думать, что это принесет им выгоду, они не постесняются явиться сюда, чтобы убивать и грабить. Мы не забываем, что и в других странах − так же, как у нас, − есть множество так называемых «христианских» епископов и попов, всегда готовых благословить такие кровавые планы и богохульно молить бога помочь его детям убивать друг друга подобно диким зверям. Зная и помня все это, мы понимаем, что, пока мы не покончили с капитализмом, аристократией и антихристианским клерикализмом, наш долг быть готовыми к защите наших домов и нашей родины. Поэтому мы выступаем за поддержание национальных оборонительных сил в самой высокой степени готовности. Но это не значит, что мы одобряем нынешнюю систему организации военных сил. Мы отвергаем воинскую повинность и отрицаем, что страна должна по-прежнему содержать профессиональную армию, чтобы использовать ее у себя дома для убийства простых людей ради интересов кучки капиталистов, как это было в Фэзерстоуне и Белфасте или в других странах для убийств и грабежа. Социалисты выступают за создание Национальной Гражданской армии, предназначенной только для обороны. Мы верим, что каждый здоровый человек обязан вступить в эти оборонительные силы и пройти курс военной подготовки, но не нужно превращать его в профессионального солдата, изымать его из общественной жизни, лишать его гражданских прав и подчинять его военным «законам», являющимся прикрытием тирании и деспотизма. Эта Гражданская армия должна быть организована приблизительно так же, как нынешние Территориальные силы, но с некоторой разницей. К примеру, мы не считаем, в отличие от нынешних правителей, что богатство и аристократические связи служат наиболее важными качествами хорошего офицера; мы считаем, что все воинские посты, вне зависимости от состояния, должны быть доступны людям, которые обладают способностями, чтобы сдать экзамены; кроме того, мы считаем, что не должно быть должностей, где люди несут дополнительные расходы, для покрытия которых жалованья, назначенного правительством, недостаточно. Офицеров будут назначать в разных случаях по-разному: они могут избираться теми людьми, которыми они должны командовать, причем от них будет требоваться только одно − сдать соответствующие экзамены; их могут также назначать за заслуги − кандидат, получивший на экзаменах наибольшее количество баллов, первым назначается на вакантный пост. Мы считаем, что должны быть ликвидированы военные трибуналы, а всякое нарушение дисциплины будет караться обычным гражданским судом − никто из служащих Гражданской армии не будет лишен своих прав гражданина.

− А как насчет флота? − раздалось несколько голосов.

− Никто не будет вмешиваться в дела флота, но его организацию сделают более демократичной, так же, как в Гражданской армии, а его служащих оградят от тирании, установив порядок, при котором за совершаемые ими нарушения закона их будет судить гражданский суд.

Учеными доказано, что, если земледелие в нашей стране поставить на научную основу, оно будет давать достаточное количество продовольствия, чтобы прокормить население в сто миллионов человек. В настоящее время наше население составляет всего около сорока миллионов, но, пока земля находится в руках немногих, отказывающихся обрабатывать ее, мы по-прежнему будем зависеть от других стран, снабжающих нас продовольствием. По этой причине, а также потому, что и в других странах управляют правительства, состоящие из либеральных и консервативных капиталистов, нам требуется флот, чтобы защищать нашу морскую торговлю. Если у нас появится такая Гражданская армия, как я говорил − девять или десять миллионов, и если земли в нашей стране будут правильно обрабатываться, мы станем непобедимы. Ни одна иностранная держава не посмеет высадить свои войска на нашей земле. В то время как сейчас, если у нас не будет флота, они за месяц уморят нас голодом. Весьма разумная и достойная позиция, не так ли? − сказал Баррингтон. − Даже в мирное время тысячи людей сидят без дела и покорно голодают в своей собственной плодородной стране только потому, что кучка землевладельцев не разрешает им возделывать земли.

− Есть еще вопросы? − спросил Филпот, прервав затянувшееся молчание.

− Не хочет ли кто-нибудь из капиталистов-либералов или капиталистов-консерваторов выйти на трибуну и возразить оратору? − продолжал председатель, убедившись, что вопросов ни у кого нет.

Все по-прежнему молчали.

− Поскольку вопросов больше нет и никто не хочет выступить, мне предстоит тяжелая обязанность предложить кому-нибудь из собравшихся выдвинуть резолюцию.

− Ладно, господин председатель, − сказал Харлоу, − я могу сказать, что, когда я пришел в эту фирму, я голосовал за либералов, но, прослушав несколько лекций профессора Оуэна и посетив несколько митингов на холме в Уиндли, а также прочитав книги и брошюры, которые я купил там и у профессора Оуэна, я пришел к убеждению, что только дураки могут голосовать за капиталистов, как бы они себя ни называли − либералами или консерваторами. Все они на одну колодку, когда работаешь на них, пусть мне кто-нибудь скажет, какая разница между предпринимателем-либералом и предпринимателем-тори. Нет никакой разницы, да и не может быть, и те, и другие − эксплуататоры и навсегда останутся ими, иначе и не признаешь − им ведь надо конкурировать друг с другом. А раз все они такие, я считаю большой глупостью избирать их в парламент, где они будут править нами и издавать законы, которым мы, хотим мы того или нет, обязаны подчиняться. Нечего нам выбирать между ними, и вот вам доказательство: велика ли для нас разница, какая из этих партий у власти? Правда, обе эти партии по временам принимали хорошие законы, но они делали это только под давлением общественного мнения, а потом шли споры да раздоры − какая партия приняла закон.

Вот как я смотрел на все эти дела в последнее время и почти уже решил, что никогда больше не буду голосовать и морочить себе голову политикой, потому что, хотя я не видел никакого смысла в том, чтобы голосовать за либералов или тори, я в то же время не понимал, каким образом могут нам помочь социалисты. Но объяснения, которые дал нам сегодня профессор Баррингтон, внесли в этот вопрос полную ясность, и, с вашего разрешения, я хочу предложить такую резолюцию: «Наше собрание высказывает мнение, что социализм является единственным средством против безработицы и нищеты».

Конец речи Харлоу был встречен громкими приветственными криками социалистов, но большинство либеральных и консервативных сторонников существующей системы хранили мрачное молчание.

− Я поддерживаю эту резолюцию, − сказал Истон.

− А я буду и за наших и за ваших, − заметил Банди.

Резолюцию поставили на голосование, и, хотя большинство было против нее, председатель объявил, что она принята единогласно.

К этому времени ветер несколько поутих, но, так как дождь все еще продолжался, решено было сегодня уже не браться за работу. К тому же было уже поздно.

− Может, это и неплохо, что дождь идет, − заметил один из рабочих, − если бы не дождь, кого-то из нас могли бы сегодня уволить. А вообще-то вряд ли для всех нас здесь хватит работы на завтра и на субботнее утро, даже если погода установится.

И в самом деле, все наружные работы были закончены, лишь кое-где оставались последние штрихи. Внутри дома предстояло поправить подкрашенные стены и покрыть на кухне и в мойке последним слоем краски деревянные детали.

Тут уж никуда не денешься − если у фирмы не найдется для них новой работы, в субботу грянет бедствие.

− А теперь, − заявил Филпот, подражая школьному учителю, обращающемуся к детям, − я хочу, чтобы вы все были умники и пришли сюда завтра пораньше − скажем, часика в четыре, и тот, кто сделает больше других, получит в субботу награду.

− Это что же за награда такая − увольнение? − спросил Харлоу.

− Конечно, − отозвался Филпот, − и не только завтра вы получите эту награду − если все вы будете продолжать вести себя хорошо и работать так усердно, как мы работали последнее время, до тех пор пока не станете старыми и никуда не годными, вы получите еще одну награду: вам позволят отправиться в чудненький работный дом и сидеть там до конца жизни. Причем каждый из вас получит титул − «Нищий».

Все засмеялись.

Хотя у большинства были отцы и матери и другие близкие родственники, которые уже обладали этим титулом, − они смеялись.

Когда все расходились по домам, Красс задержался у ворот и, показывая на высокий фронтон, сказал Филпоту:

− Тебе завтра понадобится для этого самая длинная лестница − шестидесятипятка.

Филпот посмотрел на фронтон.

Фронтон был очень высоким.

Глава 46

ШЕСТИДЕСЯТИПЯТКА

На следующее утро сразу после завтрака Филпот, Сокинз, Харлоу и Баррингтон отправились на склад, чтобы взять там длинную лестницу − шестидесятипятку, − ее называли так, потому что в ней было шестьдесят пять перекладин. Такие лестницы не зря называют «эшафотом», а скреплена она была всего несколькими железными болтами или скобами. Один из стояков лестницы обвивала приколоченная гвоздями спиральная проволока. Лестница эта была и тяжелой и громоздкой. Но другой лестницы, достаточно длинной, чтобы добраться до конька крыши, на складе не имелось, и рабочие с немалым трудом сняли ее с крюков, взгромоздили на ручную тележку, миновали застроенные ветхими и грязными домами переулки поблизости и стали взбираться на холм.

Всю ночь шел дождь, а небо еще и сейчас было затянуто черными тяжелыми тучами. Тележка с трудом тащилась по грязной дороге. Сокинз направлял ее, придерживая край лестницы, остальные шли немного впереди, по обе стороны тележки.

Тащить тележку с лестницей было так тяжело, что уже на половине подъема они устали до смерти и остановились передохнуть.

− Ничего себе работенка! − заметил Харлоу, сняв шапку и вытирая носовым платком пот со лба.

Отдыхая, рабочие поглядывали, не появятся ли Раштон или Хантер − ведь они могли проехать здесь в любой момент.

На реплику Харлоу сперва никто не отозвался, все пытались отдышаться, худые пальцы Филпота отчаянно дрожали, когда он вытирал с лица пот.

− Да, приятель, − наконец уныло отозвался он, − не лучший способ зарабатывать себе на жизнь.

У него не на шутку разыгрался ревматизм, кроме того, он вообще в это утро чувствовал себя подавленным − мрачная погода и перспектива провести долгий день на этой лестнице, как видно, мало веселили его.

− Да уж, зарабатывать! − с горечью заметил Баррингтон. Его тоже совершенно измучил подъем и тревожил удрученный вид старика Филпота; тот тяжело дышал от напряжения, его била дрожь.

Они замолкли. Странная подавленность, овладевшая Филпотом, удерживала его от обычных шуток и навевала грустные мысли. Он поднимался на этот холм и спускался с него точно при таких же обстоятельствах бессчетное количество раз, и он подумал, что, если бы за каждый раз, когда он толкал на этот холм тележку, ему платили бы полсоверена, он мог бы не работать на старости лет.

Мастерская, где он начинал подмастерьем, была как раз под горой, ее снесли много лет назад, и теперь на ее месте стояли более изысканные здания. Неподалеку, по другую сторону дороги, виднелась церковь, куда мальчишкой он ходил в воскресную школу и где венчался тридцать лет назад. А если подняться на самый верх холма, вдали виден шпиль другой церкви, той, что стоит на кладбище, где один за другим нашли успокоение все, кто был ему дорог. Он подумал, что не станет огорчаться, когда придет его время присоединиться к ним. Быть может, на том свете, если он существует, все они снова будут вместе.

Его оторвал от этих мыслей возглас Харлоу:

− Внимание! Раштон едет!

Все немедленно тронулись в путь. Раштон катил в высоком двухколесном экипаже, рядом с ним сидел Гриндер. Они проехали так близко от тележки, что Филпота забрызгало грязью от колес.

− Это, кажется, ваши ребята? − заметил Гриндер.

− Совершенно верно, − ответил Раштон, − мы ведем там работы.

− Мне думается, что вам выгоднее бы было использовать для таких работ лошадь, − сказал Гриндер.

− Вы ведь знаете, когда необходимо, мы используем и лошадей для очень больших грузов, − отозвался Раштон и со смехом добавил: − Но для такой работы и ослов достаточно.

А «ослы» тем временем продолжали с трудом толкать тележку и продвинули ее еще на сотню ярдов, после чего им снова пришлось остановиться передохнуть.

− Нам нельзя стоять здесь долго, − сказал Харлоу, − наверное, он поехал на объект и будет там следить, сколько времени у нас ушло на дорогу.

Баррингтону хотелось ответить, что пусть, мол, следит себе на здоровье, но он промолчал, памятуя, что, хотя ему и наплевать, уволят его или не уволят, все другие находятся не в столь благоприятных условиях.

Пока они отдыхали, мимо прошел еще один такой же двуногий осел, толкая или, вернее сказать, сдерживая тележку, поскольку он спускался вниз с горы. Еще один «наследник всех веков», еще один «хозяин империи» − опустившийся до скотского состояния бедняк, в грязном вонючем тряпье, в разбитых ботинках, из которых выглядывали пальцы ног. Эти ботинки были привязаны к ногам веревкой. Шаткая его тележка была полна пустыми бутылками и ветхим тряпьем. Старые пальто, штаны, платья, юбки и нижнее белье, сальное, заплесневевшее и зловонное. Он прошел мимо них, уставив глаза в землю, время от времени издавая странные нечленораздельные звуки.

− Вот еще один способ зарабатывать себе на жизнь, − сказал Сокинз, когда это несчастное создание проследовало мимо них, и засмеялся.

Харлоу тоже засмеялся, а Баррингтон с любопытством посмотрел на них. Как странно, подумал он, эти люди не осознают, что в один прекрасный день они сами могут оказаться в таком же положении, как этот человек.

− Я часто думаю, что делают с этими грязными старыми тряпками? − заметил Филпот.

− Перерабатывают на бумагу, − ответил Харлоу.

− Часть на бумагу, − сказал Баррингтон, − а часть перерабатывается в искусственную шерсть, и из нее делают воскресные костюмы для рабочих.

− Да, каких только нет способов зарабатывать себе на жизнь, − сказал Сокинз после паузы. − Я читал как-то в газете об одном парне, который все ходил и высматривал, где открыты люки в подвалах перед лавками. Как только ему попадался открытый подвал, он туда падал, его отправляли в больницу, а когда он выздоравливал, являлся в лавку и угрожал поднять против хозяина судебное дело и получить возмещение за ущерб. Большинство предпочитало с ним не связываться и не доводить дело до суда. Но однажды за ним подсмотрел полицейский и увидел, как он сам бросился в люк. Его вытащили, оказалось, что он сломал ногу. Ну, его отправили в больницу, а когда он вышел оттуда и стал захаживать в лавку и угрожать хозяину, что подаст на него в суд за увечье, полицейский его застукал и ему дали шесть месяцев каталажки.

− Да, я тоже читал об этом, − сказал Харлоу, − а еще я читал про другой случай с парнем, которые угодил под автомобиль, и в суде старались доказать, что это он нарочно под него сунулся. Ему удалось все-таки получить какие-то деньги с того типа, которому принадлежал автомобиль, фунтов сто, что-то в этом роде.

− Пусть только какой-нибудь из этих автомобилей врежется в меня, − сказал Филпот, делая неловкую попытку пошутить, − я не я буду, если не вытрясу из него сколько-нибудь деньжонок.

Все рассмеялись, и Харлоу уже собирался что-то ответить, но в этот миг на вершине холма показался велосипедист. Это был Скряга, возвращавшийся с объекта. Они снова тронулись в путь, а Скряга проскочил мимо, не обратив на них внимания.

Когда они прибыли на место, оказалось, что Раштон вообще туда не заглядывал, но зато там побывал Скряга. Красс рассказал, что Хантер поднял страшный крик, почему это они не пришли за лестницей в шесть утра, а отправились за нею лишь после завтрака-то есть ходили два раза вместо одного; кроме того, он разозлился, что фронтон не начали делать с утра.

Они оттащили лестницу в сад и положили ее там возле дома. Каменная стена высотой в восемь футов отделяла участок, принадлежащий «Убежищу», от соседних владений. Между этой стеной и самим зданием оставался проход шириною в шесть футов, тянувшийся вдоль всего дома. Они положили лестницу в этом проходе на землю, ее нижняя перекладина приходилась примерно на центр фронтона, а верхний конец упирался в ограду.

Потом двое рабочих должны были подняться на чердак, окно которого было под коньком крыши, и спустить оттуда длинную веревку, а работавшие внизу люди должны были привязать эту веревку к лестнице. Двое рабочих будут придерживать основание лестницы, трое других ее поднимут, а двое находящихся на чердаке подтянут ее на веревке.

На помощь позвали Банди и этого его приятеля Неда Даусона, порешив, что Харлоу и Красс будут придерживать низ лестницы, так как они самые тяжелые. Филпот, Банди и Баррингтон станут ее поднимать, а Даусон и Сокинз отправятся на чердак.

− А где веревка? − спросил Красс.

Все тупо на него уставились. Никому не пришло в голову захватить веревку со склада.

− А разве здесь ничего нет? − спросил Филпот.

− Здесь? Конечно, здесь ничего нет, − прорычал Красс. − Вы что ж, не принесли с собой веревки?

Филпот, запинаясь, начал объяснять, что он думал, что здесь в доме есть веревка, а другие признались, что вообще об этом не подумали.

− Что ж мы теперь будем делать, черт бы вас побрал? − со злостью выкрикнул Красс.

− Я пойду на склад и принесу, − предложил Баррингтон. − Минут за двадцать обернусь туда и обратно.

− Конечно! А Хантеру на глаза попадешься, вот будет скандал! Скоро десять, а мы еще не приступили к этому фронтону, который должны были делать в первую очередь еще с утра!

− А нельзя ли нам связать две-три короткие веревки, − предложил Филпот, − эти вот, которыми связаны две другие лестницы?

Поход в мастерские был долгим делом, кроме того, неминуемо Хантер поднял бы скандал, поэтому решили сделать так, как предлагал Филпот.

Связали несколько коротких веревок, но при проверке выяснилось, что часть из них так ненадежна, что даже Красс признал опасным поднимать на них такую тяжелую лестницу.

− Делать нечего, − сказал он, − придется послать мальчишку на склад за длинной веревкой. Никого, кроме него, нельзя посылать; и так уже был крик, что мы время потеряли − не пошли за лестницей с утра, в шесть часов.

Берт был занят в доме, белил погреб. Красс его вызвал, дал соответствующие инструкции, которые сводились главным образом к тому, чтобы как можно скорее вернуться назад. Мальчишка побежал, а остальные в ожидании, когда он вернется, занялись другими работами. Филпот вернулся к другой детали, которую он красил до завтрака и не успел закончить. Пока он занимался этим, его вдруг охватило внезапное необъяснимое чувство ужаса. Ему очень не хотелось делать этот высокий фронтон, он чувствовал себя совершенно больным и уже почти решился попросить Красса разрешить ему заняться какой-нибудь другой работой. Ведь среди них было несколько человек помоложе, для которых выполнить эту работу − просто детские игрушки, да и Баррингтон еще вчера предлагал ему поменяться работами.

Но когда Филпот подумал, чем это чревато, он заколебался и постарался убедить себя, что отлично справится с этой работой. Ему не хотелось, чтобы Красс или Хантер решили, что он слишком стар для работы на лестнице.

Берт вернулся через полчаса, весь запыхавшийся, красный от тяжести веревки и от бега. Он вручил веревку Крассу и вернулся белить свой подвал, а Красс скомандовал, чтоб Филпот и другие шли поднимать лестницу. Нед Даусон, сопровождаемый − Сокинзом, взял веревку и отправился на чердак. Вскоре они спустили из окна один конец веревки.

− Если вы спросите меня, я, хоть убей, не вижу, − заметил Даусон, критически изучая веревку, по мере того как опускал ее из окна, − чем эта веревка лучше той, которую мы связали из коротких кусков, вот смотри, − и он показал перетершееся место.

− Ладно, ты уж, бога ради, помолчи сейчас об этом, − сказал Сокинз, − и так столько было разговоров, что мы затянули эту работу.

Нед ничего не сказал в ответ, конец веревки коснулся земли, и Банди привязал его к лестнице, около шестой перекладины сверху. Лестница лежала на земле, параллельно стене здания. Если бы она находилась под нужным углом к стене, поднимать ее было бы гораздо легче, но это было невозможно − мешала стена соседнего дома и садовая ограда между двумя домами. Вот почему люди, стоящие на чердаке, не могли прямо в окно втянуть веревку, они стояли в помещении, не видя лестницы, и веревка, вползая в комнату у самого окна, терлась о каменный подоконник.

Едва конец веревки привязали к верхнему краю лестницы, Красс и Харлоу встали у ее основания, а трое других начали поднимать ее с земли. Так как Баррингтон был самым высоким, он встал посередине − под лестницей, − поддерживая перекладины, Филпот стоял слева от него, а Банди справа, и каждый держался за свою сторону.

По команде Красса Даусон и Сокинз начали подтягивать веревку, и край лестницы стал медленно подниматься в воздух.

От Филпота в этом деле было мало пользы, и это усложняло задачу двух его соседей, а кроме того, увеличивало натяжение веревки. Им явно не хватало сил, и оттого, что Баррингтон и Банди старались это компенсировать, лестница стала раскачиваться.

Когда лестница поднялась всего лишь на половину своей высоты, Даусон и Сокинз обратили внимание, что веревка попала в желобок между кирпичами, и, хотя они тянули ее изо всех сил, им не удавалось выбрать ее дальше. Им показалось, что стоявшие внизу перестали поднимать лестницу.

Так оно и было. Все трое почувствовали, что лестница слишком уж тяжела, и раза два на несколько секунд передохнули. В эти моменты всю тяжесть лестницы поддерживала только веревка, а самое большое натяжение приходилось на ту ее часть, которая терлась о выступ окна. А потом негодная часть веревки, та самая, на которую обратил внимание Даусон, во время одной из передышек пришлась как раз на этот выступ. И получилось так, что на одном конце веревки повисла вся тяжесть огромной лестницы, и потертый кусок веревки находился как раз на остром выступе каменного подоконника, а другой конец веревки что есть сил тянули к себе Даусон и Сокинз. И тут веревка лопнула, как нитка. Один ее конец остался в руках у Даусона и Сокинза, которые шлепнулись в комнате на пол, а другой взмыл в воздух, как гигантский бич. Какое-то мгновение лестница качалась из стороны в сторону, стоявший под ней Баррингтон, который держал на поднятых руках одну из перекладин, отчаянно старался ее удержать. Справа от него стоял Банди, который тоже поддерживал на вытянутых руках свою сторону, а слева, между лестницей и стеной, находился Филпот.

Короткий миг они пытались удержать эту тяжесть, но у Филпота не хватило сил, и лестница, качнувшись влево, рухнула, отбросив его к стенке. Он упал ничком, и лестница обрушилась ему на спину; тот стояк, который был обвит проволокой, ударил его по шее. Он даже не вскрикнул, он лежал неподвижно, и только кровь струилась из царапин на лице и из ушей.

Баррингтон тоже свалился на землю, лестница придавила ему голову и плечи, лицо и голова были в крови, он потерял сознание. Все остальные остались невредимы − они успели отскочить от падающей лестницы. На их крики сбежались рабочие и оттащили лестницу. Два неподвижных тела лежали на земле. Филпот казался мертвым, тем не менее Истон побежал за живущим по соседству врачом, который появился через несколько минут.

Он опустился на колени и тщательно осмотрел неподвижное тело Филпота, все остальные стояли вокруг, молча, охваченные ужасом.

Баррингтон, которого, к счастью, только оглушило, уже пришел в себя и сидел у стены. Он отделался царапинами и синяками.

Осмотр пострадавшего продолжался недолго, и, когда врач поднялся с земли, еще до того, как он успел что-то сказать, все поняли, что оправдались их самые худшие предположения.

Филпот был мертв.

Глава 47

ТРУПОЕДЫ

Баррингтон в этот день уж не работал больше, но прежде чем отправиться домой, он зашел к врачу, который перевязал ему голову и забинтовал руки. «Скорая помощь» отвезла труп Филпота в морг. Вскоре появился Хантер и с ходу начал шуметь и ругаться, что до сих пор не закончена покраска фронтона. Когда же ему рассказали о случившемся, он стал ругать рабочих за то, что пользовались негодной веревкой, в то время как им нужно было попросить в мастерской новую. Перед уходом у него состоялся долгий и секретный разговор с Крассом. Тот сообщил ему, что родственников у Филпота не было и что его жизнь была застрахована в десять фунтов в страховом обществе, членом которого является и он, Красс. Крассу было известно, что Филпот распорядился, чтобы деньги в случае его смерти отдали старухе, у которой он квартировал и с которой они были добрыми друзьями. В результате этого секретного разговора Красс и Хантер пришли к выводу, что старуха, наверное, будет рада освободиться от связанных с похоронами хлопот и что Красс, как близкий друг покойного и к тому же член того же страхового общества, − самый подходящий человек, которому она может доверить все эти хлопоты. Красс был немного знаком со старухой, и было решено, что он отправится к ней немедленно и получит у нее согласие действовать от ее имени. Конечно, делать им почти что нечего, пока не кончится расследование, но хотя бы можно изготовить гроб − Хантер знаком со сторожем морга, он их пустит туда на минуту обмерить тело покойного.

Покончив с этим вопросом, Хантер отправился заказать новую веревку, а Красс, удостоверившись, что все завалены работой сверх головы, потихоньку скрылся − он пошел навестить хозяйку Филпота. Исчез он так незаметно, что никто из рабочих и не догадался о его отсутствии, пока они не увидели, как он возвращается примерно около двенадцати часов.

К часу дня была доставлена новая веревка, и на этот раз лестницу подняли без всяких происшествий. Красить фронтон поручили Харлоу, но он так волновался, что Сокинзу велели все время стоять внизу и держать лестницу. В этот день все сильно волновались и работали с опаской.

Когда Берт кончил белить подвал, Красс послал его красить ворота. Пока парень занимался этим делом, с ним заговорил какой-то незнакомец, державшийся весьма независимо и интересовавшийся случившимся. Незнакомец был полон сочувствия, он спросил, как фамилия погибшего и был ли тот женат. Берт сообщил ему, что Филпот был вдовцом и что детей у него не было.

− Что ж, это и к лучшему, − сказал незнакомец, горестно покачивая головой. − Хуже нет, когда сироты остаются. А ты не знаешь, где он жил?

− Знаю, − ответил Берт и дал ему адрес, удивляясь в глубине души, зачем все это нужно незнакомцу и почему он так горюет о Филпоте, которого он, очевидно, отродясь в глаза не видел.

− Большое тебе спасибо, − сказал незнакомец, вытащил записную книжку и сделал в ней кое-какие пометки, − большое, большое спасибо. Будь здоров.

− Будьте здоровы, сэр, − ответил Берт, продолжая работать. Как только таинственный незнакомец удалился, на садовой дорожке показался Красс.

− Что ему надо было? − спросил Красс, который видел, как человек этот разговаривал с Бертом.

− Сам толком не пойму. Расспрашивал про несчастный случай, спросил, есть ли у Джо дети и где он жил. Он, наверное, очень хороший человек, так мне кажется. Он очень огорчился.

− Огорчился? − со странным выражением переспросил Красс. − А ты знаешь, кто он такой?

− Нет, − ответил мальчик, − я уж подумал, может, это репортер какой-нибудь газеты.

− Никакой это не репортер, это старик Хватэм, гробовщик. Вечно бродит и вынюхивает работу, но на сей раз его номер не пройдет.

На следующее утро на работу вышел Баррингтон. Во время завтрака все они много говорили о происшествии. Хантеру ничего не стоит сейчас шуметь, что, мол, сами виноваты − пользовались негодной веревкой, а в действительности он давно уж знал, что она перетерлась. Ньюмен сказал, что всего три недели назад, когда они поднимали лестницу на другом объекте, он показывал Скряге эту веревку, и тот утверждал, что она еще сгодится. И еще несколько человек, кроме Ньюмена, подтвердили, что и они говорили Хантеру про веревку и получили от него точно такой же ответ. Но когда Баррингтон предложил им пойти всем вместе к следователю и дать показания, все они вдруг замолчали, а потом Ньюмен в разговоре с Баррингтоном сказал, что Филпоту от этих показаний лучше не будет. Зато если он, Ньюмен, даст показания, ему уж никогда не получить работу у Раштона и очень может быть, что и другие предприниматели возьмут его на заметку.

− Так что, если будешь что-нибудь по этому поводу говорить, − заключил Ньюмен, − на меня не ссылаться.

Баррингтон был вынужден признать, что Ньюмен прав, отстраняясь от этого дела. Он понимал, что было бы несправедливо заставлять его или кого-нибудь другого сделать или сказать что-то, что может принести им вред.

Около одиннадцати явился Скряга и велел нескольким рабочим получить расчет, поскольку в делах наступает застой. Он сказал, что фирма надеется на новые заказы, так что они могут заглянуть в среду и, может быть, их снова наймут. Баррингтон в числе уволенных не оказался, хотя все этого ожидали после его речи на традиционном обеде; поговаривали, что его выгнали бы наверняка, если бы не несчастный случай.

Перед уходом Скряга приказал Оуэну и Крассу немедленно отправляться в мастерскую. Там они найдут плотника Пейна, он делает для Филпота гроб; к тому времени, как они придут, гроб уже будет сколочен, и Красс может заняться полировкой.

Оуэну Скряга сказал, что оставил Пейну табличку и текст, и добавил, чтобы Оуэн не тратил много времени на эту табличку − это ведь совсем дешевая работа.

Когда они пришли в мастерскую, Пейн заканчивал гроб из вяза. Оставалось только просмолить его, Пейн как раз снимал с огня котелок с кипящей смолой.

Поскольку это была невыгодная работа, времени на тщательную полировку гроба не нашлось: Красс прошелся дважды спиртовым лаком, а Оуэн тем временем надписал табличку из очень тонкого цинка, покрашенную так, что она выглядела как медная:

ДЖОЗЕФ ФИЛПОТ скончался 1-го сентября 19.. в возрасте 56 лет.

* * *

В следующий понедельник утром состоялось расследование, и, так как Раштон и Хантер боялись, что Баррингтон попытается свалить вину на них, они нажали на все пружины и добились, что в числе присяжных оказалось несколько их друзей. Но в этом не было необходимости, Баррингтон не мог утверждать, что он сам видел, в каком состоянии веревка, или обращал на это внимание Хантера. Упоминать же имена других без их разрешения он не хотел. Красс и остальные свидетели показали, что это чистая случайность. Ни один из них не упомянул, что веревка была перетершаяся. Хантер поклялся, что он ничего не знал об этом − никто из рабочих ему словом не обмолвился; если бы он знал, он бы немедленно заменил веревку новой.

В качестве свидетелей были также вызваны квартирная хозяйка Филпота и Раштон; в итоге суд присяжных вынес решение считать, что смерть произошла в результате несчастного случая и ничьей вины тут нет.

Следователь отпустил присяжных, и, когда они и свидетели вышли из помещения, Хантер последовал за Раштоном в надежде, что тот вознаградит его за старания хотя бы кратким разговором, однако Раштон удалился, не обратив на него ни малейшего внимания; тогда Хантер вернулся в помещение суда, чтобы получить у следователя документ, разрешающий захоронение тела. Документ этот обычно вручали друзьям покойного или представителю похоронной конторы, действующему по их поручению. Вернувшись в комнату следователя, Хантер обнаружил, что, пока он выходил, следователь отдал этот документ хозяйке Филпота. Он поспешил вслед за ней, чтобы забрать бумагу, но старуха уже ушла.

Красс и другие рабочие тоже ушли, торопясь вернуться на работу. Хантер сперва забеспокоился, но потом решил, что с документом ничего не случится. Красс уже договорился с хозяйкой Филпота, просто он попозже заберет у нее документ. Он перестал тревожиться и выбросил это дело из головы − в этот день ему предстояло подготовить несколько расчетов по стоимости работ, которые собиралась начинать фирма.

Вечером, попив дома чайку, Красс и Сокинз, как было условлено, встретились в мастерской у плотника, чтобы отнести гроб в морг. А к половине девятого туда должен был явиться Скряга. Хантер хотел, чтобы Филпота отнесли на кладбище прямо из морга, находившегося в пятнадцати минутах ходьбы от мастерской. В этот вечер им предстояло только уложить в гроб тело и привинтить крышку гроба.

Был сильный ветер, хлестал ливень, когда из мастерской вышли Красс и Сокинз, неся на плечах гроб, покрытый черной материей. Кроме того, они несли еще две небольшие подставки для гроба. Красс нес одну из них, Сокинз другую.

Путь их пролегал мимо «Крикетистов», и местечко это выглядело так уютно, что они решили сделать остановку и выпить − только для того, чтобы не простудиться, а поскольку было неудобно вносить в помещение гроб, они поставили его у кирпичной стены рядом с дверью. Красс заметил со смехом, что вряд ли его кто-нибудь украдет. Хозяин обслужил их, и как раз в тот миг, когда приятели допивали по второй полпинте, снаружи раздался грохот. Красс и Сокинз выскочили и увидели, что гроб лежит на тротуаре, а черная материя, в которую он был завернут, валяется на грязной мостовой. Как сумели, они отчистили ее от грязи, снова обернули ею гроб и направились к моргу, где их ожидал уже Хантер, занятый серьезным разговором со смотрителем морга. В помещении горела электрическая лампочка, и, когда Красс и Сокинз вошли внутрь, они увидели, что мраморная скамейка пуста.

Трупа не было.

− Сегодня днем явился Хватэм с ручной тележкой и с гробом, − пояснил смотритель, − меня не было в это время, а хозяйка моя решила, что все в порядке, и дала ему ключ от морга.

Красс и Хантер тупо уставились друг на друга.

− Вот так номер! − выдавил из себя Красс, как только обрел дар речи.

− Я думал, ты обо всем договорился со старухой, − сказал Хантер.

− И я так думал, − отозвался Красс. − Я был у нее в пятницу и сказал ей, чтобы она предоставила мне заниматься всеми этими делами, и она согласилась. Я ей сказал: Филпот, мол, просил меня, если с ним что-нибудь случится, взять все дела на себя, потому как я его лучший друг. А еще я ей сказал, что мы сделаем все как можно дешевле.

− Сдается мне, ты что-то все-таки напутал, − мрачно сказал Нимрод, − самому мне надо было идти к старухе. Боюсь, что ты все дело провалил, − добавил он, чуть не плача. − Вечно одна и та же история; если не займусь делом сам, ничего не получается.

Наступило неловкое молчание. Красс думал, что, наоборот, запорол-то все сам Хантер, который не взял документ у следователя после суда присяжных, но спорить с ним побоялся.

На улице по-прежнему лил дождь, ветер заносил дождевые капли в помещение морга, и от этого воздух там был еще холоднее и сырее, чем обычно. Пустой гроб возвышался у одной из стен, на мраморной лавке виднелись следы крови; смотритель не успел ее вымыть после того, как унесли тело.

− Понял, как это было проделано, − сказал наконец Красс. − Один из членов страховой компании работает на Хватэма, вот он-то дал разрешение, а, между прочим, никакого права не имел.

− Имел право или не имел, а дело они провернули, − ответил Скряга, − так что тащите-ка вы ящик назад в мастерскую.

Получив такой приказ, Красс и Сокинз возвратились в мастерскую, где к ним вскоре присоединился Скряга.

− Я обдумал это дело, пока шел, − сообщил он, − и решил, что не позволю, чтобы Хватэм положил меня на обе лопатки. Грузите-ка подставки и гроб на ручную тележку, мы повезем их в дом к Филпоту.

Скряга шагал по тротуару, Красс и Сокинз толкали тележку по мостовой; около половины десятого они добрались до улицы в Уиндли, где жил Филпот. Они остановились у противоположного тротуара, в темноте, неподалеку от дома.

− Я думаю, мы вот как сделаем, − сказал Скряга, − я и Сокинз подождем здесь, а ты зайдешь в дом и выяснишь, как там обстоят дела. Это ведь ты договаривался с хозяйкой. Гроб туда пока что незачем тащить, мы-де не знаем, может, там нет трупа. Хватэм мог забрать его к себе домой.

− Да, пожалуй, что так будет лучше, − согласился Красс после раздумья.

В соответствии с этим решением Скряга и Сокинз нашли себе убежище в подъезде пустующего дома, оставив на обочине тележку, а Красс пересек улицу и постучал в дверь. Они видели, как дверь открыла пожилая женщина со свечой в руке. Красс вошел, и дверь закрылась. Через четверть часа Красс вышел из дому, оставив дверь приоткрытой, и подошел к сообщникам. Когда он приблизился, они увидели у него в руках лист бумаги.

− Все в порядке, − проговорил он хриплым шепотом, − я достал документ.

Скряга радостно схватил бумагу и принялся ее изучать при свете спички, зажженной Крассом. Это действительно был тот самый документ. Хантер со вздохом облегчения спрятал его в бумажник и положил во внутренний карман пальто, а Красс тем временем рассказывал о своей экспедиции.

Выяснилось, что один из членов страховой компании и Хватэм заявились к старухе и, запугав ее, вытянули из нее разрешение на похороны. И они же подговорили ее забрать у следователя документ, а сами из осторожности не пошли на следствие, чтобы не возбудить подозрений у Хантера или Красса.

− Когда они сегодня днем привезли тело домой, − продолжал Красс, − Хватэм пытался выманить у нее документ, но она малость подумала и испугалась − ведь она же договорилась со мной − и сказала Хватэму, что сперва хочет со мной повидаться. А документ она, дескать, отдаст в четверг − на этот день Хватэм назначил похороны.

− Он обнаружит, что опоздал на денек, − сказал Скряга с гнусной ухмылкой. − Мы обстряпаем все дело в среду.

− Сначала она и мне не хотела давать документ, − закончил Красс свое повествование, − но я сказал ей, что мы ее защитим, если старый Хватэм будет заставлять ее платить за второй гроб.

− Не думаю, что он станет поднимать шум, − сказал Хантер. − Вряд ли. Он не захочет, чтобы все узнали, как он тут шуровал.

Красс и Сокинз перетащили тележку на другую сторону улицы, взяли гроб и, предводительствуемые Скрягой, внесли его в дом.

Старуха ожидала их у дверей со свечкой в руке.

− Как я буду рада, когда все это кончится, − говорила она, провожая их по узкой лесенке наверх. Следом за ней шел Хантер, с подставками в руках, а позади тащили гроб Красс и Сокинз. − Я буду ужасно рада, потому что мне уже осточертело открывать дверь гробовщикам. Был бы хоть один, но с пятницы их здесь целая дюжина перебывала, все норовят договориться о похоронах, я уже не говорю о счетах, которые они мне под дверь подсовывают или еще каким-нибудь способом передают. Отдавала ботинки чинить, так сапожник принес их мне прямо домой, − никогда он раньше этого не делал, − а с ботинками притащил и счет от гробовщика.

Молочник тоже счет принес, то же самое и бакалейщик, а когда я в субботу пошла купить овощей для воскресного обеда, мне вручил счет и зеленщик.

Они взобрались наверх, и старуха открыла дверь в маленькую, убого обставленную комнатушку.

Окно было наполовину завешено драной занавеской, а низкий весь в трещинах потолок давно утратил цвет.

Там был шаткий деревянный умывальник, у стены стояла узкая кровать под рваным серым одеялом, а на ней лежал узел с одеждой. Эта одежда была на покойнике в тот день, когда случилось несчастье.

Перед окном стоял маленький столик с крохотным зеркалом, рядом с кроватью плетеное кресло, пол покрыт выцветшим куском коричневого ковра, потертым в нескольких местах до дыр, с неразличимым уже рисунком.

Посредине этой мрачной комнаты на двух подставках стоял гроб с телом Филпота. При тусклом, мерцающем свете свечи вид покрытого белой простыней гроба наводил ужас − он был тих и скорбно одинок.

Хантер положил принесенные им подставки у стены, а Красс и Сокинз поставили пустой гроб на пол у кровати. Старуха поставила подсвечник на камин и удалилась, заявив, что им не понадобится ее помощь. Все трое сняли пальто и положили их на кровать. Красс вытащил из кармана своего пальто две больших отвертки и одну из них вручил Хантеру. Сокинз им светил, а они тем временем отвинтили винты и сняли крышку с гроба, который притащили с собой, − в нем оказался сверток с инструментами.

− Я думаю, нам будет удобней работать, если мы снимем с подставок тот гроб и поставим на пол, − заметил Красс.

− Я так тоже думаю, − ответил Хантер.

Красс снял с покойника простыню и бросил ее на кровать. Второй гроб выглядел в точности как первый − он тоже был из вяза и тоже с украшениями под медь. Хантер взялся за один конец, Красс за другой, и они переставили гроб с подставок на пол.

− Он не очень тяжелый, это хорошо, − заметил Хантер.

− Он же всегда был худющий, − отозвался Красс.

Придерживавшие крышку гроба винты были прикрыты сверху большими медными шляпками гвоздей, их тоже предстояло вывернуть, чтобы добраться до винтов, а их было восемь штук. Видно было, что винты уже много раз использовались, они были ржавые и разной величины. Но зато так крепко прикручены, что, когда Хантер и Красс отвинтили половину из них, с обоих пот катился градом. Немного погодя Хантер взял у Сокинза подсвечник, и тот тоже принялся за винты.

− Можно подумать, эти проклятые винты торчат тут уже сто лет, − с яростью сказал Хантер, вытирая носовым платком пот с лица и с шеи.

А Красс и Сокинз все возились с винтами, стоя на коленях над крышкой гроба, пыхтя и кряхтя от натуги. Вдруг Красс выругался, он сломал головку одного винта, и почти в тот же миг такая же неприятность случилась с Сокинзом.

Тогда Хантер вновь взялся за отвертку сам, и, когда они вывернули все винты за исключением двух сломанных, Красс вытащил из своего свертка молоток и долото и обрубил головки двух оставшихся. Однако даже после этого два винта упорно продолжали держать крышку гроба, тогда им пришлось вставить под крышку долото и, пустив в дело молоток, приподнять ее настолько, чтобы можно было ухватиться пальцами. Им удалось оторвать крышку с одной стороны, и они увидели покойника.

Хотя следы синяков и царапин все еще были видны на лице Филпота, их смягчила бледность смерти, и лицо его выражало покой и умиротворенность. Руки были сложены на груди, и, лежа так, в белоснежном погребальном одеянии, почти совсем прикрытый белыми оборками, окаймлявшими края гроба, он, казалось, спал глубоким и спокойным сном.

Они положили на кровать отломанную крышку гроба и поставили оба гроба на полу как можно ближе друг к другу. Сокинз стал рядом, держа свечку в левой руке, готовый помочь им в любую минуту. Красс взял тело за ноги, а Хантер с другого конца ухватил его за плечи своими огромными, похожими на клешни, лапами, напоминавшими когти какой-то хищной птицы. Они вытащили из гроба тело и переложили его в другой гроб.

Пока Хантер, склонившись над телом, поправлял оборки и погребальное одеяние, Красс положил отломанную крышку на второй гроб и запихнул его под кровать, чтобы не путался под ногами. Потом он вытащил из свертка винты и гвозди с широкими шляпками. Хантер к этому времени закончил свои дела, и они принялись завинчивать винты. Затем они поставили гроб на подставки, покрыли его простыней, и теперь он выглядел совершенно так же, как когда они вошли в комнату, сходство было так велико, что всем им одновременно пришла в голову мысль − а что, если Хватэм вздумает явиться сюда за телом? Если он это сделает и отвезет покойника на кладбище, им придется отдать ему документ, и все их хлопоты окажутся напрасными.

После краткого совещания они решили, что спокойней увезти труп на тележке в мастерскую и оставить его там до похорон. Красс и Сокинз подняли гроб с подставок, Хантер светил им, и они потащили его вниз − задача нелегкая, так как идти пришлось по узкой лестнице да еще разворачиваться на площадке. В конце концов им это удалось, они уложили гроб на тележку и накрыли черным покрывалом. Дождь лил по-прежнему, фонарь на тележке почти не горел, так что Сокинзу пришлось привести фитиль в порядок и вновь зажечь его, прежде чем двинуться в путь.

Хантер распрощался с ними на углу, сопровождать их до мастерской необходимости не было − все остальное они могли доделать сами. Он сказал им, что договорится о похоронах завтра утром как можно раньше и сразу же придет на работу и сообщит им, в какое время они должны будут явиться, чтобы выполнить обязанности носильщиков. Отойдя на некоторое расстояние, он остановился и вернулся к ним.

− Я думаю, вам нет нужды болтать об этом деле, − сказал он.

Красс и Сокинз ответили, что они вполне это понимают, он может на них положиться, они будут держать язык за зубами.

Когда Хантер ушел, Красс вытащил свои часы. Было четверть одиннадцатого. Невдалеке светили сквозь туман огни трактира.

− Если поторопимся, мы как раз поспеем выпить по стаканчику до закрытия, − сказал он, и они зашагали быстрее.

Добравшись до трактира, они оставили тележку у обочины и вошли внутрь. Красс заказал две пинты пива по четыре пенса за кварту и разрешил Сокинзу заплатить за них.

− Интересно, как с нами будут расплачиваться за эту работу? − спросил Сокинз после того, как они утолили жажду, томившую их обоих после столь тяжких усилий-Думаю, мы должны за нее получить больше чем по шиллингу, верно? Это ведь не обычное «укладывание в гроб».

− Конечно, − сказал Красс. − Думаю, мы получим, − он задумался, − не меньше чем по два с половиной шиллинга на каждого.

− Маловато, пожалуй, − заметил Сокинз, − я-то считал, дадут полкроны.

Красс согласился, что и полкроны не слишком много.

− А как нам записать эту работу в рапортичках? − спросил после паузы Сокинз. − Если мы просто запишем «укладывание в гроб», нам ведь могут заплатить шиллинг, как обычно.

Как правило, когда они относили на дом гроб, они писали в рапортичках «одно укладывание», и им за это обычно платили шиллинг, разве что похороны были очень уж роскошные. В таких случаях им иногда платили шиллинг и шесть пенсов. При этих видах работы почасовая оплата не применялась.

Красс задумчиво покуривал.

− Я думаю, лучше всего будет так написать, − сказал он наконец. − «Похороны Филпота. Одно изъятие из гроба и одно укладывание. А также перенесение тела в мастерскую». Подойдет?

Сокинз согласился, что так будет лучше всего, и они допили пиво, как раз когда хозяин трактира намекнул, что пора бы закрывать. Тележка стояла на месте, черное покрывало намокло от дождя, и вода стекала с него струйками.

Когда они добрались до немощеного участка перед воротами мастерской, им пришлось действовать очень осторожно, так как было совершенно темно, а фонарь светил плохо. Здесь стояло множество тележек и подвод, и пробираться им пришлось, огибая то лужи, то кучи мусора. Преодолев все эти трудности, они достигли наконец ворот. Красс открыл их ключом, который взял в конторе еще вечером. Они отперли двери плотницкой мастерской, зажгли там газ, установили подставки, а затем внесли гроб и поставили его. После этого они заперли двери и спрятали ключ в тайничок, а ключ от наружных ворот унесли с собой и бросили в почтовый ящик у конторы, мимо которой им все равно нужно было пройти по дороге домой.

Как только они отошли от дверей, перед ними внезапно возник полицейский, он направил им в лица свет своего фонарика и потребовал, чтобы они объяснили, почему они пытались взломать замок...

На следующее утро у Хантера было по горло дел, одновременно начиналось несколько новых работ. Все это были мелкие заказы. Большинство их требовало двух-трех дней, не больше.

Несмотря на эти дела, он организовал все необходимое для похорон, которые должны были состояться в два часа дня в среду. Гроб тем временем перенесли в морг, так как Хантер решил, что вынос тела прямо из мастерской едва ли будет выглядеть пристойно.

Как Хантер ни старался, чтобы все прошло как можно тише, у морга уже стояла небольшая толпа, в которой было несколько старых приятелей Филпота, оказавшихся в этот день без работы, и среди них Билл Бейтс и Забулдыга, оба трезвые. Там же находились Баррингтон и Оуэн − они оба взяли свободный день, чтобы присутствовать на похоронах. Баррингтон принес большой венок, купленный по подписке рабочими Раштона. Они не могли бросить работу и пойти на похороны, хотя почти всем хотелось отдать последний долг старому товарищу, и вот они хотя бы сложились на венок. На венке была белая атласная лента, на которой Оуэн сделал надпись.

Ровно в два часа прибыли катафалк и погребальный экипаж, где находились Хантер с четырьмя носильщиками − Крассом, Слаймом, Пейном и Сокинзом. Все они были одеты в черное, в сюртуках и цилиндрах. Хотя они одеты были одинаково, в их одежде наблюдался явный разнобой. Сюртук Красса, недавно перекрашенный, был из гладкой очень черной материи, а цилиндр с низкой тульей расширялся кверху. У Хантера сюртук был из шерстяной ткани, несколько ржавого оттенка, а цилиндр очень высокий и прямой, чуть сужающийся кверху. Что касается остальных, то цилиндры у них были самого различного фасона и срока давности, а «черный» цвет сюртуков колебался от ржаво-коричневого до темно-синего.

Разнобой этот происходил от того, что большая часть этих костюмов была куплена в разное время в различных лавках старьевщиков и использовалась только в таких случаях, как нынешний, поэтому они служили их хозяевам с незапамятных времен.

Вынесли гроб и установили его на катафалке. Хантер возложил на него венок, который дал ему Баррингтон, и еще один, принесенный им самим, с такой же лентой и с надписью «От Раштона и К° с глубоким участием».

Заметив, что Баррингтон и Оуэн являются единственными пассажирами похоронного экипажа, Билл Бейтс и Забулдыга приблизились к дверце и спросили, можно ли им тоже поехать; так как ни Баррингтон, ни Оуэн не возражали, они решили, что нет нужды спрашивать еще чьего-нибудь разрешения, и влезли внутрь.

Тем временем Хантер занял свой пост в нескольких шагах впереди катафалка, а носильщики встали по бокам. Когда процессия вышла на улицу, они увидели стоявшего на углу мрачного Хватэма. Хантер смотрел прямо перед собой, делая вид, что не замечает его, но Красс не смог преодолеть искушения и ехидно усмехнулся. Эта усмешка так взбесила Хватэма, что он выкрикнул:

− Ладно! Ладно! Внакладе не останусь! Мне этот гроб еще для кого-нибудь другого пригодится!

До кладбища было около трех миль, и, как только они миновали центр города, Хантер велел остановиться и вскарабкался на козлы рядом с кучером, Красс уселся по другую сторону, двое других носильщиков встали позади кучера, а четвертый устроился рядом с кучером погребального экипажа, после чего они поехали побыстрее.

Не доезжая ярдов пятидесяти до кладбищенских ворот, они остановились. Хантер и носильщики заняли свои прежние места, процессия проследовала через ворота к церкви, где их встретил причетник − человек в облачении ржавого цвета. Они внесли гроб в церковь и водрузили его на специальный вращающийся стол. Гроб они внесли ногами вперед и, как только его установили, причетник развернул стол так, чтобы ноги гроба были обращены к дверям и гроб готов был к выносу.

Для гробовщиков в церкви имелась скамья, и Хантер с носильщиками на нее уселись в ожидании священника. Баррингтон и трое других сели по другую сторону. В церкви не было ни алтаря, ни кафедры, только аналой в другом конце придела.

Так прошло минут десять, затем вышел священник, проследовал прямо к аналою и начал быстро и невнятно читать молитву. Если бы перед каждым из его слушателей не было текста, − молитвенник лежал перед каждой скамьей, − никто из них не смог бы разобрать, что он там бормочет. При других обстоятельствах вид человека, бессмысленно бормочущего нечто маловразумительное, вызвал бы смех, точно так же, как предположение, что субъект этот действительно верит, будто он обращается к богу. Он держался высокомерно и равнодушно. Бормоча без всякого выражения слова погребальной службы, он успел прочитать документ, полученный от следователя, и еще какие-то бумаги, которые ему подсунул причетник, а покончив с этим, он с рассеянным видом принялся обводить глазами церковь и с любопытством задержался взглядом на Билле Бейтсе и Забулдыге, которые изо всех сил старались следить по своим молитвенникам за тем, что он говорит. После этого он занялся ногтями: далеко отставив руку, принялся критически изучать их.

Время от времени в течение этого издевательского спектакля причетник в порыжевшей черной сутане машинально выпаливал звонкое «аминь». После окончания службы священник вышел из церкви, быстро мелькнув между памятниками и могилами. Носильщики подняли на плечи гроб и пошли вслед за причетником. Неподалеку от могилы к ним присоединился священник, ожидавший их там, где пересекались две дорожки. Он встал во главе процессии с открытой книгой в руках и, пока они медленно двигались к могиле, дочитал слова молитвы.

На нем была старая черная сутана, засаленный, кое-где порванный стихарь. Малопочтенность его облика усугублялась тем, что он даже не потрудился как следует надеть стихарь. Тот висел на нем косо, с одной стороны открывая больше, чем нужно, черную сутану. Впрочем, мы, вероятно, неправы, критикуя столь сурово его вид, ведь бедняга получал за каждые похороны всего семь с половиной шиллингов, к тому же в описываемый день это были всего лишь четвертые похороны, так что, быть может, ему и не стоило приводить себя в порядок − во всяком случае, для похорон бедняка.

Священник продолжал свое бессмысленное бормотание, пока они опускали в могилу гроб, и тем, кто знал слова молитвы наизусть, с некоторым трудом удавалось разобрать, что он говорил:

− Ибо была на то воля всемогущего господа в его неизреченной милости взять к себе душу усопшего дорогого нашего брата, и мы предаем тело его земле, плоть плоти, прах праху, пыль пыли.

Причетник бросил горсть земли в могилу, и она упала на крышку гроба с унылым стуком, священник еще раз повторил конец молитвы, повернулся и направился к церкви. А Хантер с остальными провожающими пошли к воротам кладбища, где их ожидали катафалк и погребальный экипаж.

Выходя из ворот, они увидели еще одну похоронную процессию, направлявшуюся им навстречу. Это был очень скромный закрытый катафалк, который везла одна лошадь. Впереди не было гробовщика, и по бокам не шли носильщики.

Это были похороны бедняка.

За катафалком шли трое мужчин, одетых, по всей видимости, в воскресные костюмы. Когда они подъехали к церкви, четверо стариков, одетые по-будничному, вынесли из катафалка гроб и снесли его в церковь, а за ними последовали те трое, по-видимому, родственники покойного. Четверо стариков были бедняками − обитателями работного дома, им платили каждому по шесть пенсов за услуги в качестве носильщиков.

Они как раз вынимали гроб из катафалка, когда мимо них проехал погребальный экипаж, где сидел Хантер и остальные. Пассажиры экипажа оглянулись посмотреть, как гроб вносят в церковь. Грубо сколоченный гроб был из простых досок, не покрашенных и никак не отделанных, на нем не было никаких украшений, лишь прямоугольный кусочек цинка, прикрепленный к крышке гроба. Никто из раштоновских служащих не успел рассмотреть лица провожающих или прочитать то, что было написано на цинковой пластинке, иначе они увидели бы грубо выведенную черной краской надпись:

Дж. Л.

67 лет.

и узнали бы в провожающих сыновей Джека Линдена.

Что касается носильщиков, все они были бывшие рабочие, получившие от Системы свои права. Один из них был старик Латем, мастер по изготовлению жалюзи.

Глава 48

ВОЛХВЫ

В конце следующей недели у Раштона прошло крупное увольнение. Баррингтон и все временные рабочие, включая Ньюмена, Истона и Харлоу, были уволены, и работы было так мало, что и остальным грозила та же участь. Лето фактически кончилось, и уволенным почти не на что было надеяться, поскольку и в других фирмах дела шли не лучше.

В городе только у Добера и Ботчита хватало работы. Эта фирма успела за лето перехватить у Раштона ряд крупных заказов и переманила к себе некоторых его старых клиентов.

Фирма брала за выполнение работ почти наполовину дешевле, чем мог себе позволить Раштон, и у подрядчика этой фирмы один мизинец был толще, чем бедра у Скряги. Рабочие, поработавшие летом в обеих фирмах, говорили, что после Добера и Ботчита работа у Раштона просто рай.

− Есть у них один парень, − рассказывал Ньюмен Истону и Харлоу, − так он в день наклеивает двадцать пять рулонов обоев и при этом сам мажет клеем и сам зачищает. А каждый маляр за день делает столько, сколько мы втроем, и раз уж ты попал в эту компанию, смотри поспевай, не то выкинут.

Трудно сказать, сколько правды, а сколько преувеличений было в этих рассказах о потогонной системе Добера и Ботчита. Известно только, что они справлялись с работой в четыре раза быстрее, чем другие фирмы, старавшиеся работать на совесть, зато и конкурировать с ними было почти невозможно.

К концу сентября в городе было уже много безработных, и господа − филантропы приступали к привычному фарсу «борьбы» с надвигающимся бедствием. Достопочтенный мистер Бошер вновь заговорил об открытии Биржи труда, секретарь Благотворительного общества призывал жертвовать больше денег, поношенной одежды и обуви − его жалованье за три месяца полностью истощило фонды Общества. Распространялись слухи, что в ближайшее время откроется Суповая кухня. Благотворители повели речь о распродаже старья и о талончиках на суп.

Время от времени, когда появлялась какая-нибудь работенка, люди Раштона стремились использовать эту возможность и поработать хоть несколько часов, но Баррингтон полностью устранился от всех дел. Его бывшие товарищи по работе часто обсуждали его новый образ жизни, их не могло не интриговать то обстоятельство, что теперь он одевался гораздо лучше, чем раньше, что у него всегда водились деньги и он не отказывался одолжить шесть пенсов или шиллинг, а то и поставить стаканчик, а о том, во сколько ему обходились социалистические брошюры и листовки, которые он раздавал направо и налево, и говорить нечего. Жил он в Уиндли, но питался обычно в маленьком кафе в городе и то и дело приглашал одного или двух из своих старых товарищей пообедать с ним вместе. Когда же кто-нибудь из них приглашал его к себе вечером на чашку чая или просто зайти поболтать, Баррингтон в этих случаях, если в доме были дети, по дороге заглядывал в лавку и покупал для детей кулек печенья или фрукты.

По поводу его благополучия высказывалось множество предположений. Некоторые утверждали, что он − знатный джентльмен, другие настаивали на том, что у него есть богатые родственники, которые стыдятся его принадлежности к социалистам и каждую неделю снабжают деньгами, только бы он держался подальше и не раскрывал своего подлинного имени. Кое-кто из либеральной партии говорил, что ему платят консерваторы, алчущие расколоть Прогрессивную либеральную партию. Как раз в эти месяцы в городе произошло несколько ограблений и ворам удалось скрыться вместе с добычей. Это породило смутные слухи о том, что Баррингтон и есть преступник, и деньги, которые он с такой легкостью тратит, добыты нечестным путем.

В середине октября произошло событие, от которого весь город пришел в состояние невероятного возбуждения, и такие несущественные обстоятельства, как безработица и голод, отошли на задний план.

Сэра Грабелла д’Округленда выдвинули на еще более высокий пост, чем до сих пор, и вместе с этим выдвижением, что, конечно, совершенно справедливо, повысили жалованье. Теперь ему причиталось семь тысяч пятьсот фунтов в год или сто пятьдесят фунтов в неделю, и, конечно, ему надлежало выйти в отставку и добиваться переизбрания.

Тори в рваных штанах − рабочие с пустыми желудками, слонявшиеся без работы по улицам, − говорили друг другу, что это выдвижение их члена парламента − большая честь для Магсборо. Они без конца хвастались этим и вышагивали гордо, насколько им позволяли это их драные башмаки.

Они наклеивали на свои окна плакаты с портретом сэра Грабелла и прикалывали синие и желтые ленты − цвета сэра Грабелла − своим голодным детям.

Либералы были в ярости. Они заявляли, что выборы обрушились на них неожиданно и они оказались в невыгодном положении − не подготовили своего кандидата.

Они плевать хотели на повышение жалованья сэру Грабеллу, их возмущало, что они все проворонили. Где справедливость? Пока они, ведущие деятели либеральной партии, как принято, стороной высокомерно обходили избирателей, сэр Грабелл д’Округленд в течение нескольких месяцев активно с ними заигрывал, исподволь готовясь к соревнованию. Фактически он уже полгода вел предвыборную кампанию! За прошедшую зиму он в нескольких футбольных матчах сделал первый почетный удар по мячу, неизменно помогал местным командам. Он вступил в клубы «Буйволы» и «Друид», был избран президентом мальчишеского общества «Череп и кости», и, хотя сам он не был трезвенником, его отношения с Обществом трезвости были настолько хороши, что он несколько раз председательствовал на его собраниях, не говоря уже о посещении вечеров с чаем в пользу бедных школьников, словом, не гнушался ничем. Короче говоря, все последнее время он был активным политическим деятелем консервативной партии, а бедные либералы ничего и не подозревали, пока на них не обрушились выборы.

Срочно было созвано собрание Трехсот − руководства либеральной партии − и послана делегация в Лондон с заданием найти кандидата, но так как до дня выборов оставалась всего неделя, миссия не увенчалась успехом. Тогда созвали еще одно собрание, на котором председательствовал мистер Адам Светер и присутствовали Раштон и Дидлум.

Глубокое уныние было написано на лицах собравшихся, когда они слушали отчет делегатов. Наступившее затем угрюмое молчание неожиданно нарушил мистер Раштон, сказавший, что ему представляется ошибкой обычай искать кандидата за пределами своего собственного избирательного округа. Как ни странно, поговорка «нет пророка в своем отечестве» властвует и над ними. Они потратили драгоценное время в напрасных поисках и не заметили, что среди них есть джентльмен − житель их же города, который, по его убеждению, имеет гораздо больше шансов победить, чем любой человек со стороны. Он уверен, что Адам Светер будет идеальным кандидатом от либеральной партии и что им остается только уговорить этого джентльмена выставить свою кандидатуру на выборах.

По ходу речи мистера Раштона подавленное настроение Трехсот заметно поднималось и, когда было названо имя Светера, все начали хлопать в ладоши и стучать ногами. Вопль: «Старина Светер!» − огласил зал.

Шум смолк так же внезапно, как и вспыхнул, когда встал Светер. Он поблагодарил всех за оказанную честь. У них нет времени на разговоры и праздные комплименты; чтобы не позволить врагу одержать легкую победу, он согласен с их предложением выставить свою кандидатуру.

Собрание Трехсот восторженным криком встретило заявление Светера. За стенами зала большая толпа рабочих − приверженцев либеральной партии, многие из которых были в рваных ботинках и одежде с чужого плеча, ожидали вестей о результатах поездки делегации в Лондон, и, как только Светер согласился баллотироваться, Дидлум подскочил к окну, распахнул его и прокричал добрую весть толпе, присоединившейся к приветствиям. В ответ на требование толпы произнести речь тучный Светер с трудом дотащился до окна и сказал несколько слов, напомнив, что в их распоряжении очень мало времени, и призвав их не жалеть сил во имя победы Великого старого знамени.

В такие моменты эти люди забывали о безработице и голоде, они страстно откликались на зов Великого старого знамени. Их приверженность этому знамени была так велика, что, пока они могли нести его к победе, они согласны были терпеть нищету, голод, ходить в отрепьях. Самое главное − одержать верх над ненавистными «врагами» − их соотечественниками тори − и пронести Великое старое знамя к победе. Тот факт, что в прошлом они не раз приносили его к победе, ничего не получая в награду, ничуть не умеряло их пыла. Наши филантропы довольствовались тем, что плоды победы всегда делят между собой их хозяева.

Когда Светер кончил свою краткую речь, филантропы издали тройной торжествующий клич, и кто-то из толпы выкрикнул: «Какой будет цвет?» После торопливой консультации с Раштоном, который, как хозяин отделочной мастерской, считался в этом деле специалистом, решено было избрать зеленый цвет. Об этом тоже сообщили толпе, которая вновь разразилась восторженными криками. Срочно сбегали в магазин Светера, купили там несколько ярдов дешевой зеленой ленты, разрезали ее на маленькие кусочки, продели их в петлицы и, украсив себя таким образом, построились в шеренги по четыре и промаршировали по главным улицам города, взад и вперед по Большой аллее, обошли несколько раз вокруг Фонтана и под конец отправились в Уиндли, распевая на мотив «Трам, трам, трам, ребята маршируют»:

Все, как один, за Адама Светера!

Старого Грабелла вздернем на сук!

Адам Светер − наш человек,

Нам он верен будет навек,

И жирный кусок не уйдет из рук!

Зрелище могло бы показаться смешным − седовласые, с седыми бородами люди идут или маршируют на месте, распевая эту наивную чепуху, если бы оно не было столь отвратительно.

Разнообразия ради они пели и другое, например:

А Грабелла вздернуть пора

На самый поганый сук!

Граждане Уиндли, теснее в круг!

Светер по праву одержит верх.

Когда они проходили мимо большой церкви на Кволити-стрит, стали бить часы. Часы эти били по четыре перезвона на каждые четверть часа. Сейчас было десять, и они пробили шестнадцать музыкальных тактов:

Дин-дон! Дин-дон!

Дин-дон! Дин-дон!

Дин-дон! Дин-дон!

Дин-дон! Дин-дон!

Пока часы били, люди в унисон скандировали: «А-дам Све-тер». Точно так же тори, должно быть, скандировали:

Гра-белл Округ-ленд!

Гра-белл Округ-ленд!

Гра-белл Округ-ленд!

Гра-белл Округ-ленд!

Вскоре город был затоплен лживыми брошюрками и оклеен огромными плакатами:

Голосуйте за Адама Светера!

Друзья рабочие!

Голосуйте за Светера и закон о трезвости!

Голосуйте за Светера − за свободную торговлю и дешевую еду!

или:

Голосуйте за д’Округленда − за тарифную реформу и Обилие работы!

Лозунг «Обилие работы» обладал огромной привлекательной силой для рабочих-тори. Казалось, они относятся к себе и своим детям как к некоему виду вьючных животных или машин, призванных работать для выгоды других. Они и не мечтали жить и пользоваться всеми благами цивилизации. Все их требования сводились к одному: Обилие работы.

Они маршировали по улицам, распевая свой гимн − «Парни, живо за работу» на мотив «Марш, марш, марш, ребята маршируют», а в перерывах трижды провозглашали: «Да здравствует сэр Грабелл, тарифная реформа и Обилие работы!»

Обе партии привозили наемных ораторов, которые разглагольствовали каждый вечер на каждой площади и на каждом углу центральных улиц с переносных трибун, с телег и фургонов. Тори утверждали, что либеральная партия в палате общин представлена одними негодяями и дураками, а либералы заявляли, что члены парламента-тори − дураки и мерзавцы. Множество богато одетых агитаторов в экипажах и автомобилях обрушились на Уиндли и выпрашивали голоса у живущих там бедняков рабочих.

Однажды вечером либералы устроили демонстрацию в Уиндли на Перекрестке. Собралась огромная толпа скверно одетых полуголодных людей. Ночь была холодная. Светила полная луна, кроме того, площадка освещалась неровным светом нескольких факелов, водруженных на двадцатифутовые шесты. Трибуной служила большая телега. Выступало несколько ораторов, в том числе сам Светер и настоящий живой член палаты пэров, лорд Амменегг, либерал. Эта личность нажилась на бакалейной торговле и была удостоена звания пэра предыдущим правительством либералов за заслуги перед партией и по некоторым другим причинам.

И Светер, и Амменегг должны были в этот вечер выступать и на других митингах − их не ждали в Уиндли раньше половины девятого, поэтому, чтобы колесо крутилось не останавливаясь, с речами выступило несколько джентльменов, включая Дидлума, Раштона − он председательствовал − и еще одного оратора, из числа тех, кому платят за эту работу пять фунтов в неделю. В толпу затесалось человек двадцать бандитского вида мужчин, не из жителей города. У них в петлицах были огромные зеленые банты, и они особенно громко аплодировали ораторам. Кроме того, они раздавали в толпе брошюры, агитирующие за Светера, и листовки с расписанием собраний на время избирательной кампании. Это были хулиганы, нанятые агентом Светера. Они прибыли сюда из Лондона, из района трущоб и преступности, им платили по десять шиллингов в день. В их обязанности входило, помимо всего прочего, подстрекать толпу избивать каждого, кто вмешается в ход собрания или попытается задавать ораторам нежелательные вопросы.

Наемный оратор был высокий, худой человек с черными волосами, бородой и усами. Лицо его, в общем довольно привлекательное, портил отвратительный шрам на лбу, придававший ему зловещий вид. Оратор он был превосходный, слушатели то и дело прерывали его речь аплодисментами, а когда он закончил призывом к ним, рабочим людям, голосовать за Светера, их энтузиазм не знал пределов.

− Где-то я этого человека видел, − заметил Баррингтон, стоявший в толпе вместе с Харлоу, Оуэном и Истоном.

− И я, − озадаченно сказал Оуэн, − но, клянусь жизнью, не могу припомнить где.

То же самое показалось Истону и Харлоу, но их попытки разрешить свое недоумение были прерваны шквалом приветствий, ознаменовавшим прибытие автомобиля с Адамом Светером и его другом лордом Амменеггом. На беду, организаторы митинга забыли про ступеньки, и Светеру никак не удавалось взобраться на трибуну. Тем не менее, пока его втаскивали и подпихивали, собравшиеся не теряли времени, распевая:

Все, как один, голосуйте за Светера.

Тяжких усилий стоило втащить Светера на трибуну, и, пока он приходил в себя, Раштон сказал несколько слов. Затем вперед вышел Светер, который из-за приветственных криков и пения не мог в течение нескольких минут начать говорить.

Когда в конце концов он получил эту возможность, он произнес очень умную речь − она была специально для него написана и обошлась в десять гиней. В основном она предостерегала против опасностей социализма. Светер тщательно отрепетировал свою речь и произнес ее очень горячо. Кое-кто из этих социалистов, говорил он, питает самые добрые намерения, но они заблуждаются, они не представляют себе, какой вред причинят их дурацкие идеи, если они воплотятся в жизнь. Он понизил голос до леденящего кровь шепота, спрашивая:

− Что же это за штука такая − социализм, о котором мы так много слышим и так мало знаем? С чем его едят и чего от него ждать?

Затем, голосом звучным и низким, как похоронный колокол, он бросил в толпу такие слова:

− Это безумие! Хаос! Анархия! Это крах! Крах для богатых и, следовательно, еще более страшный крах для бедных!

Светер сделал паузу, и дрожь ужаса прошла по собравшимся. Люди в дырявых ботинках, с заплатами на заду и на коленях, с бахромой на брюках побледнели и с тревогой смотрели друг на друга. Наверное, они решили, что при социализме им придется ходить в чем мать родила.

Женщины, изнуренные тяжким трудом, плохо одетые, несчастные матери, которым приходится поить своих детей спитым чаем и снятым молоком и кормить хлебом с маргарином, яростно накидывались на жестоких социалистов, которые хотят их погибели.

Этим бедным людям в голову не приходило, что они и так гибнут. Не мешало бы Светеру оказаться в таких условиях, в каких жили те, к кому он обращался, тогда бы он понял, что значит гибнуть.

Тяжелое молчание толпы нарушил один из филантропов, который выкрикнул:

− Мы знаем, кто они такие, сэр. Это все больше парни, которым надоело работать и зарабатывать себе на жизнь, они хотят, чтобы мы их содержали.

Воодушевленный бурными проявлениями одобрения со стороны других таких же филантропов, он продолжал:

− Но не такие мы дураки, как они думают, и они в этом убедятся уже в следующий понедельник. Виселица по ним плачет, вот что, и я не прочь предложить веревку и свои руки.

Аплодисменты и смех были ответом на этот взлет благородных чувств, и Светер уже собирался закончить свое выступление, как какой-то человек, социалист, судя по тому, что его сопровождали еще трое или четверо мужчин с такими же, как у него, красными галстуками, прервал его, крикнув, что хочет задать вопрос. Ни мистер Светер, ни председатель никак на это не отозвались, но из толпы раздались озлобленные крики: «Не мешай!» Светер продолжал говорить, но человек в красном галстуке вновь прервал его, и толпа загудела еще яростнее. Тогда вперед вышел Раштон и заявил, что он не позволит прерывать оратора, но, если джентльмен подождет до конца митинга, он получит возможность задать свой вопрос.

Тот ответил, что подождет. Светер заканчивал речь, когда человека, который хотел задать вопрос, и его товарищей окружила банда наемных хулиганов с большими бантами в петлицах.

Светер завершил свое выступление призывом к толпе нанести «сокрушительный удар по врагу» в будущий понедельник, и под шквал аплодисментов вперед вышел лорд Амменегг. Он сказал, что не собирался произносить здесь сегодня длинную речь, но, поскольку завтра выдвигают кандидатов, другой возможности обратиться к ним у него уже не будет. Правда, к столь блистательной и проникновенной, к столь всеобъемлющей речи, какую произнес мистер Светер, почти нечего добавить. Но ему хотелось бы поделиться с ними мыслью, которая возникла у него сегодня. Все знают, в Библии сказано, что волхвы придут с востока. Уиндли, как известно, находится на восточном конце города. Значит, они − люди с востока, и он уверен, что в следующий понедельник, проголосовав за Адама Светера и избрав его подавляющим большинством, они докажут, что они мудры, как волхвы.

«Волхвы» приветствовали идиотскими криками выступление Амменегга, и среди этого шума его светлость и Светер сели в экипаж и отбыли, лишив человека в красном галстуке и остальных желающих возможности задать всякие там вопросы. Раштон и прочие лидеры уселись в другой экипаж и последовали за боссами, чтобы принять участие в другом митинге, на котором должен был выступить великий сэр Фэзерстоун Блад.

Толпа выстроилась в колонну, во главе которой встали люди с факелами и большим белым знаменем, на нем огромными черными буквами было написано: «Адам Светер − наш человек», − построились в колонну.

С песнями они спустились с холма, и у Фонтана на Большой аллее их взорам предстала другая толпа, собравшаяся там на митинг. Это были тори, и при звуках песни либеральной партии и при виде ее знамени они пришли в такую ярость, что прервали свой митинг и атаковали шествие. Началась драка. Обе стороны сражались как звери, но, поскольку либералов было в три раза меньше, они покинули поле битвы с серьезными потерями − большая часть факелов попала в руки неприятеля, а знамя было разорвано в клочья. После этого тори вернулись к Фонтану, неся с собой захваченные трофеи и распевая на мотив «Немецкий оркестрик хоть кто-то видал?»:

А флаг либералов хоть кто-то видал?

Кто видал? Кто видал?

Тори продолжили свой митинг у Фонтана, а либералы вновь собрались на одной из дальних улиц. В разные части города были посланы гонцы за подкреплением, и полчаса спустя они оправились от поражения и стремительно напали на митинг тори. Они перевернули трибуну, вернули свои факелы, разорвали вражеское знамя и долго преследовали противника. Затем уж либералы, в свою очередь, промаршировали по улицам, распевая: «Видел ли кто-нибудь флаг торийский?» − и направились к залу, где выступал сэр Фэзерстоун, но пришли уже к шапочному разбору.

Толпа, вывалившаяся из зала, была в полном исступлении от прослушанной ими речи сэра Фэзерстоуна, которая являла собой в некотором роде манифест либералов.

Вновь прибывшие, хотя и не слышали его выступления, приветствовали сэра Блада по заведенному порядку, в ответ он встал в своем экипаже и обратился к толпе с речью, кратко обрисовав великие мероприятия Социальной реформы, которую его партия собирается провести в жизнь, чтобы улучшить положение рабочего класса. «Волхвов» его речь привела в совершенный восторг. Сэр Блад ссылался на земельный налог и налог на наследство, которые дадут средства на постройку военных судов для защиты собственности богатых и таким образом обеспечат бедняков работой. Другой налог будет использован для строительства прекрасных дорог, по которым будут ездить богачи в своих автомобилях, и это тоже обеспечит бедняков работой. Третий налог пойдет на развитие предприятий, что также обеспечит бедняков работой. И так далее. Он особенно налегал на то, что богачам эго обойдется в копеечку. Но что это за «копеечка», чьим потом она будет добыта, каких лишений она будет стоить беднякам, об этом сэр Фэзерстоун умолчал. Он не сказал и о тех дивидендах, ренте, барышах и прибылях, которые попадут в карман богачей, прежде чем они за что-либо заплатят.

− Таковы преобразования, джентльмены, которые мы намерены осуществить в ваших интересах. Я безбоязненно утверждаю, что благодаря прогрессивным преобразованиям, которые мы намечаем, за ближайшие пятьсот лет мы настолько изменим социальные условия в стране, что рабочий класс сможет пользоваться всеми благами цивилизации. Вам остается ответить лишь на один вопрос: готовы ли вы ждать пятьсот лет?

− Да, сэр, − вскричали мудрые волхвы, пребывавшие в восторге от этого грандиозного проекта.

− Да, сэр, если надо, мы подождем и тысячу лет, сэр!

− Я ждал всю свою жизнь, − сказал один бедняк, ветеран борьбы за победу Великого старого знамени, который в результате этих побед сейчас находился в состоянии крайней нищеты и работный дом уже поджидал его, − всю свою жизнь я надеялся и верил, что настанут лучшие времена, так что еще несколько лет для меня не составят разницы.

− Не беспокойтесь, сэр, и не торопитесь, − выкрикнул из толпы другой мудрец. − Мы можем подождать. Не торопитесь, сэр. Вам лучше знать, сколько времени на это понадобится.

В заключение великий человек предостерег их против социалистов, глупых и непрактичных людей, которым уже сейчас не терпится увидеть лучшую жизнь, и напомнил, что и Рим не в один день строился.

«Волхвы» горячо аплодировали. Им не приходило в голову, что поговорка насчет Рима здесь совершенно неуместна.

Сэр Фэзерстоун уселся в свой экипаж, а толпа, увеличившись за счет вышедших из зала, вновь построилась и отправилась маршировать по тихим улицам, распевая:

Все голоса отдавайте за Светера!

Все, как один, голосуйте за Светера!

Он хочет нам благ, и знает он, как

Власть и свободу вернуть рабочим.

Пыла побольше, в укор безголосым!

Тех, кто не с вами, оставите с носом!

С этим навеки покончим вопросом!

Светер по праву одержит верх.

Экипаж, в котором сидели сэр Фэзерстоун, Адам Светер, Раштон и Дидлум, двигался в середине процессии. Впереди шли люди со знаменем и факелами, четыре человека − по два с каждой стороны − шли рядом с экипажем и несли зеленый огонь. В общем, зрелище получилось внушительное. Когда они проходили мимо Невольничьего рынка, какой-то бедняк в рваной одежде, в ботинках, спадающих с ног, взобрался на фонарный столб и, размахивая своей кепкой, прокричал:

− Ура! Ура! Ура! − в честь сэра Фэзерстоуна Блада, нашего будущего премьер-министра!

«Филантропы» уже охрипли от криков, потом выпрягли лошадей и впряглись вместо них в экипаж.

− Сколько будет получать сэр Фэзерстоун, если его сделают премьер-министром? − спросил Харлоу у одного из «филантропов», который подталкивал экипаж сзади.

− Пять тысяч в год, − ответил тот, по странной случайности осведомленный в этом вопросе. − Это получится сто фунтов в неделю.

− Не так много для такого человека, как он, − сказал Харлоу.

− Ты совершенно прав, приятель, − отозвался тот с сочувствием в голосе. − Он баллотировался на пять лет и, значит, получил за это время всего двадцать пять тысяч фунтов. Конечно, у него есть и пожизненная рента − около двух тысяч в год, но что это, в конце концов, для такого человека, как он?

− Да уж, тут не разбежишься, − посетовал Харлоу, а Ньюмен, который тоже помогал подталкивать экипаж, заметил, что великий человек должен получать, по крайней мере, вдвое больше.

Правда, они обрели некоторое утешение в том, что сэру Фэзерстоуну не нужно ждать семидесяти лет, чтобы получить пенсию, он получит ее сразу, как только покинет свой пост.

* * *

На следующий день вечером Баррингтон, Оуэн и еще несколько их единомышленников, собравших по подписке кое-какие деньги на листовки социалистов, раздавали их на митингах либералов и тори. И тут им не раз пришлось вступать в споры с защитниками капиталистической системы. В своих попытках убедить людей воздержаться от участия в выборах они натолкнулись на сопротивление даже тех, кто утверждал, что верит в социализм. Эти люди заявляли, что, поскольку от социалистов нет кандидата, остается голосовать за лучшего из двух имеющихся. Именно такой точки зрения придерживались и повстречавшиеся им Харлоу и Истон. У Харлоу в петлице красовалась зеленая ленточка, а Истон носил цвета д’Округленда.

Один человек сказал им, что, будь его воля, он заставил бы голосовать всех имеющих право голоса, хотят они того или нет, а в противном случае лишал бы их избирательных прав. Баррингтон спросил его, верит ли он в тарифную реформу. Тот ответил, что не верит.

− А почему? − спросил Баррингтон.

Человек сказал, что он против тарифной реформы, так как считает, что она погубит страну. Баррингтон спросил, поддерживает ли он социалистов. Человек ответил, что не поддерживает, а на вопрос «почему» ответил, что победа социализма привела бы страну к катастрофе, он в это верит, потому что так сказал мистер Светер. Но на вопрос Баррингтона, что он стал бы делать, если бы было всего два кандидата − один социалист, а второй сторонник тарифной реформы, − ответить он не сумел.

Борьба продолжалась еще несколько дней. Наемные ораторы изливали потоки красноречия, тонны брошюр затопили город. Со стен домов огромные плакаты кричали: «Новая ложь либералов», «Очередной обман тори».

Сами того не сознавая, обе партии лили воду на мельницу партии социалистов, поскольку каждая обличала лицемерие другой. Будь у избирателей достаточно здравого смысла, им ничего не стоило бы догадаться, что грызня между предводителями тори и либералов есть не что иное, как грызня грабителей из-за добычи, но, к сожалению, большинство не было в состоянии это понять. Ослепленные фанатичной приверженностью к своей партии, в приступе маниакального энтузиазма, они только и думали о том, как бы «пронести свой флаг к победе».

Пренебрегая опасностью, Баррингтон, Оуэн и другие социалисты распространяли свои листовки и ошарашивали вопросами либеральных и консервативных ораторов. Они требовали, чтобы тори объяснили причины широкого распространения безработицы и нищеты в протекционистских странах, например, в Германии и Америке, а на митингах мистера Светера спрашивали, какие средства против безработицы предлагают либералы. В ответ социалисты получали угрозы расправиться и требования «не мешать вести митинг».

Когда социалисты распространяли свои листовки, случалось так, что какой-нибудь опрометчивый защитник капиталистической системы вступал с ними в спор, и вокруг тут же собиралась толпа и слушала. Так стихийно и возникали митинги социалистов.

Иногда им удавалось загнать своих оппонентов в угол, ибо, когда они говорили, что механизация является причиной избытка рабочих рук на рынке, что этот избыток рабочих рук ведет к безработице, что наличие армии безработных подрывает независимость работающих и отдает их на милость хозяев, ни консерваторам, ни либералам возразить было нечего. Они не могли отрицать, что техника используется не для всеобщей выгоды, а для наживы отдельных лиц. Короче говоря, они не могли отрицать, что монопольное владение землей и фабриками, оказавшееся в руках небольшой кучки людей, является причиной нищеты большинства. И когда их били этими аргументами, когда им объясняли, что единственным средством против социальной несправедливости является общественная собственность и общественное управление средствами производства, они сердито замолкали, не в силах со своей стороны предложить что-нибудь конструктивное.

Сплошь и рядом случалось так, что митинги превращались в ожесточенные споры между либералами и тори. Сторонники существующей системы, распавшись на маленькие группки, не в состоянии были довести спор до логического конца и вскоре перескакивали к малозначащим деталям, забывали, о чем шла речь, кидались в сторону, шумели и надрывались по пустякам. И длились, длились эти пустые, но жестокие словопрения, и участники споров все дальше уходили от начала и от сути разногласий.

Не до истины докапывались эти несчастные, не искали путей улучшить свое положение. Казалось, их единственная задача состоит в том, чтобы одержать верх над противником.

Обычно после таких споров Оуэн подолгу бродил в одиночестве, горела голова, нарастало чувство невыразимого отчаяния и усталости, его угнетала мысль, что едва ли когда-нибудь его товарищи-рабочие поймут причины своих страданий. И не столь уж эти причины сложны и недоступны пониманию простого человека, чтобы разобраться в них, и не нужно обладать исключительными способностями; даже малый ребенок мог бы без особого труда определить и болезнь, и средство лечения. Но Оуэн все больше убеждался в том, что многие рабочие настолько не верят в себя, что целиком полагаются на тех, кто наживается за их счет и грабит их. Они не знают и не хотят знать причин нищеты, на которую в течение всей жизни обречены и они сами, и их дети. А когда им просто и неопровержимо объясняют эти причины и затем подсказывают совершенно очевидный выход, они не выражают радости, они остаются немы и злятся, что не могут ответить и доказать обратное.

Они остаются немы, ибо не верят в собственный разум, не давая себе труда своим умом разобраться между очевидными выводами из услышанного от товарищей-социалистов, и сказками, которыми кормят их хозяева и эксплуататоры. И им кажется, что безопаснее следовать за старыми поводырями, чем полагаться на собственное суждение, потому что с самого детства им вдалбливали мысль об их умственной и общественной неполноценности, и они настолько уверовали в справедливость этой доктрины, что часто говорят о себе и себе подобных жалкие слова − «куда уж нам!».

Они не знают причин своей нищеты, не хотят знать, не хотят слушать.

Им нужно только одно − чтобы их оставили в покое, чтобы они могли работать и следовать за теми, кто, пользуясь их простотой, крадет у них плоды их труда, за их испытанными вождями, которые, закормив их обещаниями, загнали в пучину отчаяния, где эти бедолаги добывают сокровища для своих хозяев и умирают с голода, когда тем невыгодно давать им работу. Это все равно, как если бы стадо глупых овец отдало себя под защиту стае голодных волков.

Несколько раз маленькая группка социалистов едва спасалась от гнева толпы, но им удалось все-таки распространить большую часть своих листовок. Как-то вечером Баррингтон и Оуэн оторвались от остальных, а вскоре потеряли в толчее друг друга.

Около девяти часов вечера Баррингтон оказался на митинге либералов, где выступал тот самый человек со шрамом на лбу. Толпа громко ему аплодировала, а Баррингтон вновь стал раздумывать, где же он видел этого человека. Как и в прошлый раз, в своей речи оратор не упомянул о социализме, ограничившись другими проблемами. Баррингтон внимательно рассматривал его, стараясь вспомнить, при каких обстоятельствах они встречались, и вдруг его осенило − это был один из социалистов, приехавших на велосипедах в их город в то воскресное утро в начале лета, человек, который потом приехал во второй раз с фургоном и которому попало камнем по голове, когда он пытался выступить, человек, которого чуть не убили защитники существующей системы. Это был он. Правда, тогда он был гладко выбрит, а сейчас у него были усы и борода, но Баррингтон видел, что это он.

Закончив свою речь, оратор сошел с трибуны и встал в ее тени, и, пока кто-то другой обращался к слушателям, Баррингтон направился к нему с намерением поговорить.

Вокруг происходило форменное столпотворение. Их трибуна находилась недалеко от Невольничьего рынка, около Фонтана, на перекрестке нескольких улиц. Митинговали здесь на каждом углу, на прозжей дороге, на тротуарах. Двое-трое ораторов выступали с маленьких кафедр, которые они носили с собой и устанавливали везде, где рассчитывали собрать аудиторию.

Случалось, этих бедняг − все они были платными ораторами − окружала враждебная толпа, нападала на них и избивала. Если они были защитниками тарифной реформы, их били либералы, и наоборот. Шайки хулиганов шеренгами разгуливали по улице, распевая: «Голосуйте, голосуйте, голосуйте за доброго старого Округленда» или «за старину Светера». Они горланили песни, завывали, ругались, размахивали палками, высматривая, кого бы задеть. Небольшими группками они располагались на тротуарах, засунув руки в карманы, подпирали стенки, прислонялись к закрытым дверям магазинов с выражением идиотского самозабвения на лицах, заунывно скандируя на мотив церковных песнопений:

Ста-рый доб-рый Све-тер!

Ста-рый доб-рый Све-тер!

Ста-рый доб-рый Све-тер!

Ста-рый доб-рый Све-тер!

Или на тот же мотив: «Старый добрый Округленд». Время от времени пение прекращалось и возникали потасовки, в которые нередко вступали и рабочие, доказывая преимущество Адама Светера или сэра Грабелла д’Округленда.

На многочисленных плакатах либералов и тори каждая строчка была обращена к рабочим и призывала их голосовать за одних и презреть других. Один из плакатов тори изображал пивную: перед стойкой с огромной кружкой в руке, с глиняной трубкой во рту и с грузом инструментов за спиной стоял жалкого вида дикарь − идеал современного англичанина, с точки зрения консерваторов. Подпись под плакатом удостоверяла, что это человек! Они хотели бы навязать такой идеал своим соотечественникам, хотя, общаясь в своем кругу, аристократы-тори проявляли меньше уважения к подобного рода людям, чем к животным, к лошадям, например, или к собакам.

Плакаты либералов не были столь откровенны. Более благопристойные и притом более изощренные и лицемерные, они рассчитаны были на то, чтобы обмануть и ввести в заблуждение избирателей поумнее.

Баррингтон обошел трибуну и увидел человека со шрамом, одиноко стоявшего в ее тени. Баррингтон протянул ему одну из социалистических листовок, тот взглянул на нее и сунул в карман, ничего не сказав.

− Извините меня, пожалуйста, за такой вопрос, но вы раньше были социалистом, не правда ли?

Даже в полутьме Баррингтон заметил, как вспыхнуло, а затем побледнело лицо этого человека, и безобразный шрам у него на лбу проступил еще отчетливее.

− Я и сейчас социалист; человек, который был социалистом, никогда не отступится от социализма.

− Но, выступая на этих митингах, вы сами опровергаете эту истину. По-видимому, ваши убеждения изменились с тех пор, как вы были здесь в последний раз.

− Повторяю: социалист никогда не изменит своим убеждениям. Однажды познав истину, они не отступаются. Социалист понимает причины нищеты и упадка, он знает, как с ними бороться, он видит единственный путь к спасению − устройство общества, именуемое социализмом, которое в конце концов будет принято, поскольку нет другого средства против вымирания рабочего класса, но, к сожалению, не всякий, кому выпало счастье постичь эту истину, готов пожертвовать собой ради ее победы. Когда я впервые познакомился с социализмом, − продолжал он с горечью, − мне хотелось поведать о нем всем вокруг. Я отдавал все время, деньги, здоровье, чтобы передать свои знания другим. И делал это охотно, был счастлив в полной уверенности, что люди будут рады узнать истину, что они стоят тех жертв, которые я приносил для них. Но теперь я понял, что это не так.

− Но даже если вы больше не верите в необходимость работать в защиту социализма, зачем вы выступаете против него? Вы вправе не жертвовать собой ради блага других, но зачем вы причиняете зло людям? Если вы не хотите помогать установлению лучшего строя, то не помогайте хотя бы господствующей системе.

Человек со шрамом рассмеялся горьким смехом.

− О, для этого есть довольно веская причина.

− Боюсь, вы не сможете привести мне причину, которую я счел бы веской.

Человек со шрамом снова расхохотался неприятным, безрадостным смехом, сунул руку в карман брюк и вытащил горсть серебряных монет, среди которых поблескивали одна или две золотых.

− Вот моя причина. Когда я посвящал свою жизнь и все свои способности моим товарищам рабочим, когда я пытался научить их, как разбить цепи, объяснить им, как спасти детей от нищеты и позорного рабства, я не хотел за это платы. Я делал это из любви к людям. А они отплатили мне ненавистью и побоями. Но, с тех пор как я помогаю их хозяевам обкрадывать их, они относятся ко мне с уважением.

Баррингтон ничего не ответил, а человек сунул деньги в карман и небрежным жестом указал в сторону толпы.

− Поглядите на них! − продолжал он с презрительным смехом. − Поглядите! На людей, из которых вы хотите сделать идеалистов! Поглядите на них! Одни ревут и воют, как дикие звери, или хохочут, как идиоты, или стоят с тупым видом без проблеска мысли на лице, слушая ораторов, чьи слова ничего не дают их никчемным мозгам, глаза же других горят от дикой ненависти к их же товарищам, они рады любой возможности спровоцировать драку, чтобы утолить звериные свойства своей натуры, они жаждут крови. Неужели вы не видите, что эти люди, которым вы хотите объяснить свой план возрождения мира и учение о новейшем братстве и любви, большей частью стоят на уровне готтентотов? На самом деле их интересуют только пиво, футбол, тотализатор, ну и, конечно, еще одно занятие. Самое большое их желание − чтобы им разрешили работать. И ничего лучшего они не хотят и для своих детей!

Никогда в своей жизни они не мыслили самостоятельно. Вот они, эти люди, которых вы надеетесь воодушевить высокими идеалами! С таким же успехом из кучи дерьма можно сделать золотую брошь. Попробуйте образумить их, поднять и научить их высоким истинам. Посвятите всю свою жизнь и свой ум улучшению условий их жизни − и вы обнаружите, что они-то и есть ваши главные противники, с ними-то вам и приходится сражаться. Они возненавидят вас и при случае могут разорвать вас на части. Но если вы разумный человек, вы употребите свои таланты и ум для собственной выгоды. Не думайте о социализме или каком-нибудь другом «изме». Используйте свои способности для добывания денег − каким способом, не важно, тут все средства хороши. Не можете добыть их честным путем, обманывайте, крадите, но добывайте! Деньги − единственная реальная ценность. Делайте, как я, − обкрадывайте их, эксплуатируйте, и тогда они вас станут уважать.

− В чем-то вы правы, − сказал Баррингтон после долгой паузы, − но все же есть ценности повыше. На нас давят, нас создали определенные обстоятельства, но остаются дети, и они стоят того, чтобы за них бороться.

− Это сейчас вы так думаете, − ответил его собеседник, − но придет день, когда вы встанете на мою точку зрения. Ну а дети... что ж, если родителям не больно смотреть, как их дети вырастают полуголодными рабами, я не вижу, почему нам с вами следует волноваться по этому поводу. Если хотите, − продолжал он после паузы, − я могу предложить вам кое-что существеннее вашего социализма.

− Что именно?

− Послушайте: вы социалист, ну, что ж, я тоже социалист, у меня хватает ума, чтобы понимать, что социализм осуществим, неизбежен и правилен; он победит, когда большая часть населения будет настолько просвещенной, что потребует его установления, но вам никогда не удастся просветить этих людей в спорах с ними или путем убеждения, потому что они просто неспособны воспринимать абстрактные суждения, − теория для них недоступна. Вы ведь знаете, что сказал покойный лорд Солсбери, когда кто-то предлагал создать для них бесплатные библиотеки; он сказал: «Они не хотят библиотек, дайте им цирк». Как видите, либералы и тори понимают, с кем они имеют дело, они понимают, что, хотя по виду это взрослые люди, разума у них как у малых детей. Вот почему можно так долго обманывать их, запугивать и обкрадывать. Но ваша партия упорно относится к ним как к разумным существам. В этом и состоит ваша ошибка, вы просто зря тратите время.

Их можно учить только на примерах из практики, и количество таких примеров с каждым днем прибавляется. Трестирование промышленности − практический урок, демонстрирующий возможность коллективной собственности, − со временем даже они поймут это, поймут из горького опыта, а не из теоретических разговоров, что они должны либо стать хозяевами трестов, либо погибнуть, и тогда, только тогда они дорастут до социализма. А пока мы занимаемся выборами. Неужели вы думаете, что есть какая-нибудь существенная разница − кто из этих двух людей победит?

− Нет, конечно.

− Ну так вот, поскольку вы не выставили своего кандидата, один из этих двух кандидатов неизбежно будет избран, − так почему бы вам не отхватить несколько фунтов, работая на того или другого? Ведь многие избиратели просто не могут сделать выбора между ними, и не нам с вами осуждать их за это. Слово от вашей партии поможет им решиться на что-то. Раз у вас нет своего кандидата, вы не причините вреда социализму, а для себя кое-что выгадаете. Если хотите, пойдемте, я представлю вас доверенному лицу Светера − об этом никто ничего не узнает.

Он взял Баррингтона под руку, но тот высвободился.

− Поступайте как вам угодно, − сказал человек со шрамом, делая вид, что не обижен. − Вы лучше знаете, что вам нужно. Вы можете, если вам нравится, стать хоть святым, но, что касается меня, с меня довольно. Впредь я намерен заботиться только о себе. А эти люди − они голосуют за кого хотят, получают то, за что голосовали, и, клянусь богом, ничего лучшего не заслуживают! Их хлещут теми бичами, которые они сами себе выбирают, и, будь моя воля, я бы живого места на них не оставил. Ведь нынешняя Система для них − это безрадостный рабский труд, полуголодное существование, отрепья и преждевременная смерть. Но они голосуют за нее, они ее поддерживают. Так пусть они получат то, за что голосуют, пусть гнут» спину, как рабы, пусть голодают!

Человек со шрамом на лице умолк, и Баррингтон не сразу ответил ему.

− Наверное, ваши чувства можно понять, − задумчиво произнес наконец Баррингтон, − но мне кажется, вы многое упускаете из виду. Ведь им с детства внушали священники и родители, чтобы они относились к себе и ко всему рабочему люду с презрением, как к животным, и к богатым − с благоговением, как к существам высшего порядка. Мысль о том, что они сами люди, равные во всех отношениях представителям высших классов, что отличает их от людей так называемых высших кругов только недостаток образования, культуры и средств на получение этих благ, к подобной мысли их с детства учили относиться как к вредной ереси, и вы знаете об этом не хуже меня.

Псевдохристианские священники, которые, издеваясь в глубине души над ними, твердили им, что бог − их отец и все люди братья, сумели убедить большинство этих «братьев», что их долг смириться с собственным вырождением и почтительно слушаться хозяев. Ваше возмущение должно быть обращено против тех, кто обманывает, а не против обманутых.

Человек снова рассмеялся.

− Ну что ж, попробуйте, − сказал он, направляясь к трибуне, куда его позвали его коллеги. − Попробуйте внушить им, что бог создал мир и все его изобилие для блага всех своих детей. Попробуйте объяснить им, что они бедны телом и духом, что живут они в невыносимых условиях не потому, что они от природы люди второго сорта, а потому, что у них украли их наследство. Пойдите и научите их, как отобрать это наследство для себя и для своих детей, − и увидите, как они отблагодарят вас.

Добрый час после этого разговора Баррингтон бродил по улицам в полном унынии. Беседа с ренегатом подорвала его мужество. У него еще оставалось сколько-то листовок, но ему вдруг стало противно их раздавать, и он прекратил это занятие. Его энтузиазм испарился. Словно проснувшись, он увидел окружающих его людей в совершенно ином свете. Впервые он по-настоящему ощутил враждебность многих из тех, кому вручал листовки, − некоторые грубо отказывались брать их, даже не давая себе труда в них заглянуть, другие, взяв листовку и взглянув на текст, комкали и демонстративно швыряли ее на землю. Были и такие, кто, узнав в нем социалиста, сердито и презрительно отворачивались от него, да еще с ругательствами и оскорблениями.

Неожиданно его внимание привлекла толпа человек в тридцать-сорок, собравшаяся около газового фонаря на обочине дороги. Оттуда доносились озлобленные голоса. Баррингтон благодаря высокому росту смог заглянуть поверх голов и увидел в центре этой толпы Оуэна. Свет фонаря падал прямо на его бледное лицо. Оуэн молча стоял в кольце разъяренных, дико орущих людей, лица которых выражали ненависть; они выкрикивали дурацкие обвинения и клевету, которые вычитали в газетах тори и либералов: «Социалисты хотят покончить с религией и моралью! Они добиваются торжества свободной любви и атеизма! Они выкрадут все деньги, которые рабочие скопили в сберегательных кассах и обществах, и разделят между пьяными бродягами, которые слишком ленивы, чтобы работать! Они хотят покончить с королем и королевской семьей!» − И все в том же духе.

Попытки Оуэна что-то ответить приводили толпу в ярость. Каждому явно не терпелось его ударить. И действительно, как не воспользоваться случаем избить человека, не рискуя при этом получить сдачи! Он здесь один и, судя по всему, боец не серьезный. Толпа требовала расправы над ним и своими криками подзадоривала тех, кто стоял поблизости от Оуэна, и в конце концов, уже на глазах у подошедшего Баррингтона, один из этих героев дал себе волю − поднял тяжелую палку и с силой ударил ею Оуэна по лицу. Вид крови привел остальных в полное исступление, и в то же мгновение все, кто мог дотянуться до Оуэна, принялись с яростью его избивать. На него посыпался град ударов палками, кулаками, и, прежде чем Баррингтон успел прийти ему на помощь, Оуэн уже лежал на земле, а они пинали его ногами.

Баррингтон озверел от бешенства и кинулся пробивать себе в толпе дорогу, расшвыривая направо и налево кулаками и локтями потерявших разум людей. Он пробился к центру как раз вовремя, чтобы перехватить руку мужчины, начавшего драку, вырвать у него трость и одним ударом швырнуть его на землю. Остальные отшатнулись, но тут подоспели новые силы.

Часть вновь прибежавших были либералы, а часть − тори, и, поскольку они не знали, из-за чего возникла драка, они бросились друг на друга. Либералы принялись лупить тех, на ком были цвета тори, и наоборот, и через несколько секунд завязалась общая драка, причем зачинщики ее разбежались, и в суматохе Баррингтону и Оуэну удалось незамеченными выбраться из толпы.

Понедельник был последним днем избирательной кампании − днем голосования, − в этот день появилось столько автомобилей, что пешеходам стало опасно ходить по улицам.

Первое сообщение о результатах выборов должно было появиться на освещенном табло ратуши в одиннадцать часов вечера. Задолго до этого часа на близлежащих улицах собралась огромная толпа. Около десяти часов начался дождь, но толпа не расходилась, она продолжала расти. Без четверти одиннадцать дождь перешел в ливень, но люди не расходились, ожидая результатов − чей герой победил. Пробило одиннадцать, и воцарилось мертвое молчание, все глаза были устремлены на окно, в котором должно было появиться сообщение. Судя по необычайной заинтересованности этих людей, можно было подумать, что, в зависимости от результатов выборов, их ждет какой-то огромный выигрыш или, наоборот, проигрыш, хотя, конечно, большинство собравшихся прекрасно понимали, что, каков бы ни был результат, никаких серьезных перемен не наступит, как и после всех предыдущих выборов.

Их интересовали цифры. Зарегистрировано было десять тысяч избирателей. В четверть двенадцатого табло осветилось, но пока без текста. Затем стали видны фамилии кандидатов: цифр еще не было, однако фамилия д’Округленда стояла первой, и это вызвало восторженный рев его почитателей. Затем строчки с фамилиями убрали, и табло вновь стало пустым. Через некоторое время в толпе возникло возмущение по поводу задержки, а вскоре и крики нетерпенья.

Через несколько минут фамилии снова появились на табло, но на этот раз имя Светера стояло первым, и тут же появились цифры:

Светер − 4221 д’Окру гленд − 4200

Не сразу либералы поверили своим глазам − это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Прошло несколько секунд, и раздался дикий вопль радости, хотя чему тут было радоваться, никто не смог бы сказать. Они кричали от восторга, танцевали, пожимали друг другу руки, а некоторые будто онемели от счастья. Как найти объяснение такому необыкновенному взрыву чувств?

Через несколько минут после опубликования результатов в окне появился Светер и произнес речь, но до бушующей толпы долетали только отдельные фразы, вроде «сокрушительный удар», «очистить страну», «Великое старое либеральное знамя» и тому подобное. Затем показался д’Округленд, который пожал руку мистеру Светеру и назвал его «мой друг».

Когда оба «друга» скрылись, часть либералов, не занятая в рукопашной схватке со своими злейшими врагами − тори, бросилась ко входу в муниципалитет, где стоял экипаж Светера, и, как только он втиснул в него свои округлости, выпрягли лошадей, под безумные крики впряглись сами и сквозь дождь и грязь провезли его до «Пещеры» − большинство их привыкло к роли вьючных животных, − там он еще раз обратился к ним с несколькими словами с парадной лестницы.

Возвращаясь домой, мокрые до нитки и покрытые с ног до головы грязью, они говорили, что одержана великая победа в деле прогресса.

Поистине легко достается волку добыча.

Глава 49

НЕЖЕЛАННЫЙ

В тот вечер, около семи часов, когда Истон задержался в городе, ожидая результатов выборов, у Рут родился ребенок.

После ухода врача, до возвращения Истона, с ней осталась Мэри Линден, а на первом этаже тихо копошились Элси и Чарли, которым разрешили лечь попозже и помочь матери, потому что миссис Истон больна: негромко разговаривая, дети перемыли чайную посуду, вытерли Пол и вообще привели в порядок кухню.

Истон вернулся лишь после полуночи, и все эти часы Рут, слабая и утомленная, без сил лежала в кровати, прижимая к себе ребенка. Ее широко открытые глаза казались неестественно большими и яркими на мертвенно бледном лице, и в них мелькал испуг каждый раз, когда она прислушивалась, не идет ли Истон.

Тишина ночи за окнами то и дело нарушалась непривычными звуками − далекий гул, напоминавший рев морского прибоя, доносился из города, где разыгрывались последние сцены комедии выборов. Каждые несколько минут мимо дома на бешеной скорости проносились автомобили, вдали слышались крики и пение.

Рут прислушивалась и, услышав шаги под окном, всякий раз нервно вздрагивала. Вообразите себе выражение лица воришки, который видит, что преследователи окружили его, приперли к стенке, а он в отчаянии озирается, тщетно надеясь спастись, и вы составите себе некоторое представление о том ужасе, с которым бедная женщина прислушивалась к каждому звуку, проникавшему в тишину полутемной комнаты. Время от времени ее блуждающий взгляд обращался к хрупкому созданию, лежавшему с ней рядом, и ее брови хмурились, а глаза наполняли горькие слезы, и она поправляла дрожащей рукой покрывальце ребенка, бормоча что-то с глубокой жалостью и печалью, а сердце ее разрывалось от тоски. А потом она слышала чьи-то шаги или хлопала дверь по соседству, и в страхе, что вот он наступил, этот миг, которого она ждала и боялась в течение всех этих долгих томительных часов, она в ужасе оборачивалась к Мэри Линден, которая сидела рядом с кроватью на стуле и штопала при свете затененной лампы, и хватала ее за руку, словно искала у нее защиты от надвигающейся опасности.

Истон явился в первом часу. Рут узнала его шаги еще раньше, чем он подошел к дому, и сердце ее, казалось, перестало биться, когда она услышала лязганье засова на калитке.

Мэри хотела уйти, прежде чем он войдет, но роженица цеплялась за нее с таким страхом, так горячо умоляла ее не уходить, что та осталась.

Острое разочарование кольнуло Истона, когда он заметил, как отшатнулась от него жена − он ведь надеялся, что после всех их неурядиц они заживут по-прежнему в добром согласии, но он постарался убедить себя, что Рут просто плохо себя чувствует, и, когда она не позволила ему дотронуться до ребенка, сказав, что он может его разбудить, не обиделся и не стал спорить.

Две недели после этого Рут была в сильнейшей лихорадке. Бывали минуты, когда она приходила в себя, слабая и утомленная, но большей частью она была без сознания и бредила. Миссис Оуэн приходила каждый день помочь по дому и присмотреть за ней, потому что именно в это время Мэри была очень занята, так что ей некогда было подолгу сидеть у Рут, которая в бреду вновь и вновь говорила о всех несчастьях и страданиях, выпавших ей в последние месяцы. Таким образом, обе подруги, дежурившие у ее постели, узнали ее ужасную тайну.

Иногда в бреду ее охватывало отвращение к жалкому крошечному созданию, рожденному ею на свет, и тогда боялись, как бы она с ним чего не сделала. Однажды она грубо схватила ребенка и яростно отбросила к изножью кровати, словно он был ей отвратителен. Иногда ее подругам приходилось уносить дитя из комнаты, чтобы она не видела и не слышала его, но едва Рут приходила в себя, первая ее мысль была о ребенке, и, как видно, в ее мозгу оживало слабое воспоминание о том, что она говорила и делала в бреду: обнаружив, что ребенка нет рядом с ней на обычном месте, она со страшной тревогой, на которую больно было смотреть, слезно умоляла принести его обратно. И тут же принималась целовать его, шептать ему нежные слова и горько плакать.

Истон всего этого не видел и не слышал, он знал только, что жена его тяжело больна, сам же он каждый день должен отправляться на почти безнадежные поиски работы. У фирмы Раштона заказов не было, и большая часть других фирм была в таком же положении. У Добера и Ботчита изредка появлялись заказы, и Истон несколько раз пытался получить у них работу, но ему неизменно отвечали, что мест нет. Потогонные методы этой фирмы по-прежнему были излюбленной темой среди безработных, которые проклинали их. Стало известным, что они платят даже квалифицированным рабочим всего шесть пенсов в час и что условия труда у них при этом во много раз хуже, чем во всех других фирмах. С рабочими там обращались как с каторжниками, это был сущий ад, людей запугивали, шла вечная гонка, непристойные ругательства и богохульства висели в воздухе с утра и до ночи. Безработные возмущались не только хозяевами фирмы, но и несчастными, полуголодными рабами, которые работали там. Этих бедняков безработные обзывали «негодяями» и «дерьмом», и тем не менее, когда бы Доберу и Ботчиту ни потребовались дополнительные рабочие руки, они без труда находили их, и часто случалось, что именно те, кто громче всех обвиняли эту фирму, первыми бежали к ним со всех ног, как только появлялась хоть малейшая возможность получить место у Добера и Ботчита.

В конторе Раштона теперь частенько горел свет по вечерам. Скряга и его хозяин записывали расценки и подсчитывали стоимость, срезая суммы как можно ниже, в надежде назначить цену более низкую, чем у конкурентов. Иногда им это удавалось, но, получали они заказ или нет, Скряга всегда оказывался виноват. Если им удавалось получить работу, сплошь и рядом прибыль была так невелика, что Раштон начинал упрекать Скрягу, что тот его разорит. Когда же расценки были слишком высоки и фирма теряла заказ, Раштон злобно требовал, чтобы Хантер объяснил ему, почему это Добер и Ботчит могут выполнять работы гораздо дешевле их.

Стоя на углах или бесцельно слоняясь по улицам, безработные частенько видели Хантера, проезжающего мимо на велосипеде, озабоченного и встревоженного. У него был совершенно несчастный вид, и среди рабочих пошли слухи, что, с тех пор как он упал с велосипеда, он стал «не в себе», а кое-кто уже готов был держать пари, что старый Скряга кончит жизнь в сумасшедшем доме.

Как только появлялся какой-нибудь заказ, Раштон нанимал Оуэна, Красса, Слайма, Сокинза и еще одного-двух человек, но им редко когда удавалось поработать больше двух или трех дней в неделю.

Глава 50

РАЗЛУЧЕННЫЕ

Рут тяжело болела еще несколько недель. Бред окончился и уже не повторялся, но она вела себя по-прежнему странно и, главное, очень мало спала. Миссис Оуэн к ней заходила каждый день и сидела у нее до вечера. Фрэнки обычно забегал к матери, возвращаясь из школы, и они вместе отправлялись домой, забирая с собой также маленького Фредди Истона, потому что его собственная мать была не в состоянии за ним присматривать, а у Мэри Линден было много других забот.

Однажды в среду, когда ребенку было уже около пяти недель, прощаясь с миссис Оуэн, Рут вдруг схватила ее за руку и принялась благодарить, а потом спросила, обещает ли Нора, если что-нибудь случится с ней, позаботиться о Фредди. Миссис Оуэн, конечно, обещала, но при этом постаралась уверить ее, что опасения ее напрасны, скоро она поправится, а в душе удивилась, почему это Рут ни словом не упомянула свою младшенькую.

Около пяти часов Нора ушла, оставив дверь в спальню открытой, чтобы миссис Линден было слышно, если Рут что-нибудь понадобится. Примерно через четверть часа после этого Мэри Линден поднялась наверх взглянуть на Рут и, увидев, что та, кажется, крепко спит, спустилась на первый этаж и села за шитье. День был очень пасмурный, то и дело начинался дождь, и к вечеру так потемнело, что ей пришлось зажечь свет, чтобы видеть работу. Чарли, расположившись на коврике перед камином, чинил колесо у деревянной тележки, которую смастерил вдвоем с приятелем, а Элси готовила чай.

Истон домой еще не возвращался − у Раштона в эти дни появилась кое-какая работа и Истон был занят с прошлого четверга. Работали они довольно далеко от его дома, и он вернулся около половины седьмого. Мэри с детьми услышали, как хлопнула калитка, и по просьбе матери Элси поспешила Истону навстречу предупредить, что нужно быть потише, потому что Рут спит.

Мэри приготовила ему чай на кухне, где горел яркий огонь и пел свою песенку чайник. Истон зажег лампу, снял и пальто и шляпу, поставил чайник на огонь и решил подняться наверх, пока вскипит чайник. В спальне лампа не горела, и комната была бы в полной темноте, если бы не красноватый отблеск огня в камине, который, однако, не мог рассеять мрак, царящий в комнате, и не давал Истону возможности как следует разглядеть все, что находится в спальне. Мертвая тишина, стоявшая в комнате, вдруг испугала его. Он быстро подошел к кровати и убедился, что спальня пуста. Он окликнул Рут − ответа не было, поспешные поиски убедили его, что Рут исчезла.

Миссис Линден тут же припомнила, что жена Оуэна рассказала ей о странной просьбе Рут, она сообщила об этом Истону, после чего его страхи тысячекратно возросли. Он не мог себе представить, почему его жена ушла и куда она могла пойти, но надо было действовать, и он поспешно выскочил из дому на поиски. Почти бессознательно направил он свои шаги к дому Оуэнов. Вдвоем с Оуэном они обегали все места, куда она могла бы пойти, но нигде не нашли ее следов.

Неподалеку от города жил ее отец. Они прежде всего бросились туда, хотя Истон сомневался, что найдет там Рут − она была в плохих отношениях с мачехой. Его предположения оказались справедливыми − они напрасно ходили туда.

Где они только ее ни искали, куда только ни заглядывали, по временам возвращаясь к дому Истона, проверить, не вернулась ли Рут. Но никаких следов им не удалось обнаружить, никто ее не видел, наверное, потому, что дождливые мрачные улицы были пустынны, и из дома выходили только те, кого заставляли дела.

Около одиннадцати часов вечера Нора стояла у дверей, ожидая Оуэна и Истона, и вдруг ей почудилась фигура женщины в тени ворот напротив. Это был пустующий дом с садом, и очертания кустов так неясно вырисовывались в темноте, что разглядеть что-нибудь толком было невозможно, но, чем больше Нора вглядывалась, тем больше убеждалась, что в воротах кто-то стоит. В конце концов, собрав все свое мужество, она перебежала через дорогу и, вся дрожа, приблизилась к воротам. Тут ей стало ясно, что она не ошиблась. Там действительно стояла женщина с ребенком на руках − она прислонилась к воротному столбу, ухватившись левой рукой за железную решетку. Эта женщина была Рут. Нора узнала ее даже в темноте. Она едва держалась на ногах, и, когда Нора протянула к ней руку, она почувствовала, что Рут совершенно промокла и вся дрожит. Рут чуть не падала в обморок от усталости, но ни за что не хотела войти в дом, пока Нора не убедила ее, что Истона там нет, и, даже если он придет, Нора ее спрячет. Когда же наконец Рут согласилась и вошла, то она не захотела снять пальто и шляпу и сесть на стул, а опустилась на пол возле кресла Норы и, зарывшись лицом ей в колени, всхлипывая, призналась во всем, рассказала ту же самую историю, которую во время своей болезни, будучи без сознания, уже не раз изливала той же слушательнице. Новым в рассказе было только описание ее странствий в эту злосчастную ночь.

Она так горько плакала и была такой несчастной и убитой, такой пристыженной; рассказывая свою горестную повесть, она во всем обвиняла себя, не пытаясь оправдаться, только повторяя вновь и вновь, что не хотела поступить дурно, и Нора тоже не смогла удержаться от слез.

Она рассказала, что всякий раз, когда видит Истона, ее мучит постыдная тайна, так сильно мучит, что ей все время приходит на ум озеро в парке, и вот наконец созрело страшное решение покончить с собой и с ребенком. Она прибежала к воротам парка, но их уже заперли на ночь, тут она вспомнила, что можно и иначе проникнуть в парк − в дальнем конце его нет ограды, она отправилась за три мили туда и обнаружила, что ограду восстановили, стало быть, и там нельзя пройти. Только тут, столкнувшись с невозможностью осуществить свое намерение, она впервые поняла, как глупо, как жестоко то, что она собиралась сделать. Но хотя она и отказалась от своего первоначального намерения, она сказала Норе, что никогда не вернется домой, она снимет где-нибудь комнату, найдет себе работу; может быть, ей удастся устроиться так, чтобы ей разрешили держать при себе ребенка, если же нет, она станет работать и платить кому-нибудь, кто будет присматривать за маленькой, домой же она не вернется никогда. Ей бы только найти, где на несколько дней приютиться, и она уверена, что заработает себе на жизнь, но домой она вернуться не может, лучше уж бродить всю ночь по улицам, чем вернуться домой.

Было решено, что Рут устроится в маленькой комнатке, где обычно играл Фрэнки, в соседнем магазине купили для нее подержанную мебель. Первые три дня Истон так и не знал подлинной причины ее бегства. Он решил, что возвратилось помешательство, от которого она страдала после родов, и был рад, что Рут у Оуэнов, на попечении Норы, но на третий день вечером, вернувшись домой, он получил письмо, написанное Рут, раскрывшее ему всю правду.

Когда он оправился от потрясения, вызванного содержанием письма, его первой мыслью было разыскать Слайма, но, оказалось, тот покинул город еще накануне утром. Квартирная хозяйка Слайма сообщила, что он сказал ей, будто ему предложили в Лондоне работу на несколько месяцев и он уезжает туда. В действительности Слайм услышал о побеге Рут − о ее побеге узнали почти все, когда муж и Оуэн стали разыскивать ее, − и, заподозрив истинную причину, благоразумно смылся.

Истон не делал попыток увидеть Рут, но побывал у Оуэнов и забрал Фредди. Он сказал, что будет платить миссис Линден за то, что та присмотрит за его ребенком, пока он на работе. Он держался как несправедливо обиженный человек − мысль, что и он виноват в том, что случилось, по-видимому, не приходила ему в голову.

Рут не противилась, когда он забрал Фредди, но потихоньку горько плакала. Через несколько дней она нашла себе работу − помогать прислуге в одном из пансионов на Большой аллее.

Пока Рут была на работе, Нора нянчила малышку, к великому восторгу Фрэнки, который заявил, что это почти так же хорошо, как если б у него появился маленький братец.

Первое время после ухода Рут Истон старательно внушал себе, что не нужно сожалеть о случившемся. Миссис Линден присматривала за Фредди, и Истон убеждал себя, что жить ему теперь будет гораздо легче, поскольку их осталось всего двое − он и сын.

Поначалу, каждый раз, когда он встречал Оуэна, они говорили о Рут, или, точнее, говорил о ней Истон, но однажды Оуэн высказался без обиняков. Он считал, что Истону следует больше винить себя, чем жену. После этого они избегали этой темы, но Истон теперь уж не мог избавиться от мыслей, вызванных словами Оуэна.

Время от времени он слышал что-нибудь о Рут и знал, что она работает все на том же месте, а однажды совершенно неожиданно они встретились на улице. Они торопливо прошли мимо друг друга, и Истон не видел, как на мгновение ее лицо вспыхнуло пунцовым цветом, а потом мертвенно побледнело.

Он никогда не заходил в дом Оуэна, ни разу не передал ни словечка Рут, она тоже ничего ему не сообщала, однако − Истон этого не знал − Рут часто видела своего старшенького, Фредди, − дело в том, что, когда Элси Линден выходила с ним погулять, она частенько забредала к миссис Оуэн в гости.

Шло время, и негодование, которое испытывал обманутый муж, постепенно утрачивало первоначальную горечь. Истон начал подумывать, что, вероятно, в том, что сказал ему Оуэн, содержится некая доля истины, и постепенно в нем росло горячее желание помириться − начать все заново и все забыть, но чем больше он об этом думал, тем безнадежнее и ему казался такой исход.

Истон вряд ли это понимал, но желание помириться у него возникло исключительно из эгоистических соображений. Деньги, которые он зарабатывал, просто таяли в руках, к своему удивлению, он обнаружил, что живется ему вовсе не так уютно и хорошо, как раньше; с наступлением зимних дней дом выглядел все более одиноким и мрачным. Иногда, когда Истон бывал при деньгах, он искал забвения в компании Красса и других постоянных посетителей «Крикетистов», но почему-то больше не получал от общения с ними прежнего удовольствия, как бывало, когда эти беседы представлялись ему настолько увлекательными, что он почти забывал о существовании Рут. Сейчас это казалось ему странным.

Однажды вечером − это было недели за три до рождества − Истон и Оуэн шли вместе домой с работы, и Истон впервые вернулся к их прошлому разговору. Говорил он свысока, весь его вид и тон подчеркивали, что он считает себя необыкновенно благородным. Он готов простить ее, сказал он, если ей захочется вернуться, но о ребенке этом даже речи нет. Его можно отправить в приют для сирот или еще в какое-нибудь подобное заведение, только он боится, что Рут никогда на это не пойдет, а ее мачеха, уж это точно, не возьмет ребенка.

− Если ты сумеешь убедить ее к тебе вернуться, мы возьмем ребенка, − сказал Оуэн.

− Ты думаешь, твоя жена согласится?

− Она сама предложила это.

− Она говорила с Рут?

− Нет, со мной. Мы подумали, что для тебя это неплохой выход, а жене моей хочется, чтобы у нас был малыш.

− Туговато вам придется, − сказал Истон.

− Справимся.

− Конечно, − сказал Истон, − если возвратится Слайм, он, может, согласится что-нибудь платить на его содержание.

Оуэн вспыхнул.

− Не возьму я его денег.

После долгой паузы Истон сказал:

− Слушай, может, ты попросишь миссис Оуэн, чтоб она поговорила с Рут?

− Ладно, попрошу сказать ей, что ты хочешь помириться.

− Понимаешь, я не это имею в виду, − нерешительно произнес Истон, − пусть твоя жена просто предложит ей это и посоветует как лучший выход, а ты мне передашь тогда, что ответила Рут.

− Нет уж, − сказал Оуэн, не в силах больше сдерживать свое возмущение, − дело-то в том, что, если бы не второй ребенок, я от души бы посоветовал ей никогда не иметь с тобой ничего общего. Ты, похоже, думаешь, что ведешь себя очень благородно − соглашаешься на ее возвращение, но ведь ей сейчас живется лучше, чем с тобой. И я не вижу никакой причины − конечно, кроме второго ребенка, − зачем ей нужно возвращаться к тебе. Насколько я понимаю, у тебя была хорошая жена, а ты плохо обращался с ней.

− Я никогда с ней не обращался плохо! Сроду руки на нее не поднял − разве только один раз, да и то я ее не ударил. А она жалуется на меня?

− О нет. Мне жена пересказывает их разговоры; Рут обвиняет только себя. Но у меня есть свои собственные наблюдения. Ты, может, в самом деле никогда не бил ее, ты делал хуже − ты не обращал на нее внимания и подверг ее искушению. То, что случилось, − естественный результат твоего пренебрежения и невнимания к ней. И ответственность за это главным образом лежит на тебе, но ты, как я вижу, хочешь принять благородную позу, «простить виновную» − ты всего лишь «согласен», чтобы она вернулась, а мне кажется, было б гораздо правильнее, если б это ты просил ее простить тебя.

Истон промолчал, и после паузы Оуэн продолжил:

− Я бы ей не посоветовал вернуться к тебе на тех условиях, что ты предлагаешь и считаешь справедливыми. Если вы вернетесь па этих условиях друг к другу, не думаю, что это принесет вам счастье. Единственная возможность быть счастливыми для вас состоит в том, чтобы вы оба поняли: вы, каждый из вас, виновата, вам обоим есть что простить друг другу, простить и никогда больше об этом не вспоминать.

Истон ничего ему не ответил, а через несколько минут, там, где их дороги расходились, они попрощались.

Работали они сейчас у Раштона − красили фасад новой оранжереи в «Пещере» мистера Светера. На следующий день работы подошли к концу, и к четырем часам мальчик-подручный притащил тележку, на которую они сложили лестницы и весь оставшийся материал. Они вернулись в мастерскую, и, поскольку была пятница, все отправились в контору сдавать свои рапортички. По дороге домой у того перекрестка, где им нужно было расходиться, Истон вдруг вернулся к вчерашнему разговору. Весь день он был какой-то тихий, молчаливый, вряд ли проронил хоть слово, кроме тех, что требовались по работе, да и сейчас, когда он заговорил, голос у него прерывался.

− Я все думал насчет того, что ты мне вчера сказал, это верно ты говорил, справедливо. Я здорово виноват перед ней. Вчера я написал ей письмецо и так и говорю: мол, признаю себя виноватым. Я буду очень благодарен вам обоим, если ты и твоя жена поможете мне помириться с Рут.

Оуэн протянул ему руку, и, когда Истон пожал ее, Оуэн сказал:

− Можешь положиться на нас обоих, мы сделаем все, что от нас зависит.

Глава 51

СЫН ВДОВЫ

В полдевятого на следующее утро, когда они явились в мастерскую, Хантер сообщил им, что работы нет, но пусть приходят в понедельник, может, что-то подвернется. Они приходили в понедельник, во вторник и в среду, но ничего не подворачивалось, работы не было. В четверг утром погода стояла хмурая, холодная, небо было беспросветно серым, и пронизывающий северный ветер продувал унылые улицы. Оуэн, простудившийся еще на прошлой неделе, когда красил фасад оранжереи в доме Светера, пришел в мастерскую только к десяти. Он совсем разболелся, и ему бы вообще не надо было выходить из дома, если бы не безденежье. Как это ни покажется странным проповедникам бережливости, однако, несмотря на то, что Оуэну везло и он почти никогда не сидел без работы, им не удавалось ничего скопить. Мало того, все лето они не могли позволить себе хорошо питаться или купить что-то из одежды. Каждую неделю большая часть денег уходила на уплату долгов за квартиру или каких-нибудь других долгов, так что им нередко случалось отказывать себе во всем. Они ходили в дырявых ботинках, поношенной одежде и редко ели вдоволь.

Становилось все холоднее, и Оуэн боялся, что сляжет совсем, если будет ходить без пальто, поэтому им пришлось выкупить пальто из ломбарда, и эту неделю они жили впроголодь. Да и в другие недели было не лучше − все последнее время его рабочий день составлял только шесть с половиной часов-с полдевятого утра до четырех дня, а в субботу четыре часа − с половины девятого до часа. В результате его заработок − из расчета семь пенсов за час − составлял двадцать один шиллинг и семь пенсов в неделю, при условии, что он работает каждый день, а это отнюдь не всегда получалось. Иногда они простаивали без дела по три дня в неделю. Заработная плата тех, кто получал шесть с половиной пенсов в час, в неделю составляла один фунт два пенса, если не было простоев; у тех же, кто, как Сокинз, получали лишь пять пенсов в час, недельный заработок составлял всего пятнадцать шиллингов и шесть пенсов.

Ну, а когда они работали два-три дня в неделю, а бывало даже так, что всего несколько часов, то получка их в субботний вечер составляла полсоверена, или семь шиллингов шесть пенсов, а то и пять шиллингов и даже меньше того, и все равно большинство рабочих считало, что и это лучше, чем ничего.

Многие из них были женатыми людьми, и для того, чтобы свести концы с концами, их жены ходили по домам прибирать или работали в прачечных. А дети их питались большей частью хлебом, маргарином, снятым молоком и спитым чаем. Многим из этих детей − ребятишкам восьми-девяти лет − тоже приходилось работать − часа по два, по три в день − утром перед школой и вечером, а в воскресенье целый день. Они разносили лотки с мясом, корзины с бакалеей и овощами, бидоны с керосином, молоко, торговали газетами или разносили их по домам. Когда они немного подрастали, они получали удостоверение, разрешающее детям до четырнадцати лет работать половину рабочего дня, а как только им исполнялось четырнадцать, они вообще бросали школу и переходили на полный рабочий день. Достигнув соответствующего возраста, кое-кто из них пытался попасть в армию или во флот, но, как правило, их признавали непригодными физически.

Стоит ли удивляться, что, повзрослев, они оказывались настолько умственно недоразвитыми, что считали самым верным путем, который им поможет исправить их условия жизни, − выбор правительства, представляющего собой эксплуататоров − консерваторов или либералов.

Когда Оуэн пришел в мастерскую, он застал там Берта Уайта, отскребавшего ножом банки, из-под краски. Шум, который производил при этом Берт, помешал ему услышать шаги Оуэна, и последний простоял несколько минут молча, наблюдая за мальчиком. Каменный пол в малярной мастерской был сырой и скользкий, все помещение − промозглое, как могила. Мальчишка дрожал от холода − жалкий болезненный недоросток, подпоясанный старым фартуком, скрючившийся над своей работой. Из-за холода он надел пиджак, подвернув рукава, чтобы не измазать их еще больше, так как они были в том же состоянии, что и вся его одежда, перепачканная засохшей краской разных цветов. Краски глубоко въелись в его руки под ногтями.

Глядя на несчастного мальчишку, склонившегося над банками, Оуэн с близким к ужасу чувством подумал о Фрэнки; он представил себе, что и Фрэнки ожидает та же участь.

Заметив Оуэна, мальчик перестал скрести банку и пожелал ему доброго утра, добавив при этом, что сегодня очень холодно.

− А почему ты не разожжешь огонь? Во дворе полно всякого дерева.

− Нельзя, − ответил Берт, покачав головой. − Не позволяют. Скряга знаете как разозлится, если застукает меня за этим. Прошлой зимой я разводил тут огонь; а потом увидел Раштон и страх как разозлился, сказал, чтобы я убирался вон из мастерской и занялся какой-нибудь работой, тогда, мол, согреюсь.

− Ах, вот как он сказал! − воскликнул Оуэн, его бледное лицо вспыхнуло. − Ну, что ж, посмотрим.

Он вышел во двор и направился под навес, где лежала куча деревянных обрезков, которые притаскивали отовсюду, где производила свои работы фирма «Раштон и К°», набрал полную охапку и вернулся в малярную мастерскую. По дороге его остановил Сокинз:

− Ты же знаешь, этим нельзя топить! Все эти обрезки нужно сохранить и отнести на дом к хозяину. Скряга еще сегодня утром так велел.

Оуэн ничего не ответил ему. Он отнес дрова в мастерскую, сбросил их в печку, плеснул сверху старой краски и поджег. Огонь сразу загудел. Тогда он притащил еще несколько охапок дров и сложил их в углу мастерской. Берт не принимал в этом деле участия и поначалу отнесся к нему с неодобрением, боясь, как бы не вышло неприятностей, если явится Скряга, но, когда разгорелся огонь, мальчик стал отогревать у печки руки и передвинул свою работу поближе к огню.

Оуэн подождал примерно полчаса, не придет ли Хантер, но, так и не дождавшись этого апостола справедливости, решил больше не ждать. Уходя, он дал Берту следующие наставления:

− Поддерживай огонь, бросай туда всю краску, которую соскребешь с этого старья, бросай все, что здесь найдешь, а как только увидишь, что огонь слабеет, подкидывай в печку деревяшки. Тут полно всякого старого хлама, ни на что не годного, разве что для топки. Жги все. Если Хантер тебе что-нибудь скажет, можешь ему передать, что это я затопил печку и велел тебе, чтобы ты продолжал ее топить. Нужны будут еще дрова, тащи со двора.

− Ладно, − ответил Берт.

На обратном пути Оуэн опять встретил Сокинза. Вид у Оуэна был такой грозный, лицо бледное, глаза так и горят, что Сокинзу невольно вспомнились разговоры о том, что Оуэн сумасшедший, и он малость струхнул.

− Я иду в контору повидаться с Раштоном, − сообщил ему Оуэн. − Если Хантер явится, скажи, что я просил тебя ему передать: если я еще раз увижу, как мальчишка мерзнет без огня в этой проклятой мастерской, я сообщу об этом в Общество защиты детей. И если парень выйдет еще раз во двор за обрезками, не мешай ему.

− На кой он мне сдался, этот щенок, − огрызнулся Сокинз. − Вроде бы спятил, − добавил он, глядя вслед быстро удалявшемуся Оуэну. − Понять не могу, делать ему, что ли, нечего, занимался бы своими делами, можно подумать, этот парень ему сын родной!

Именно так и представлялось Оуэну. Мысль, что это его собственный ребенок, что и с его сынишкой будут обращаться так же, не давала ему покоя. Возле Невольничьего рынка на Большой аллее он миновал, не видя их, стоявших кучками безработных мастеровых, с которыми был знаком. Кое-кто из них обиделся и проворчал, что Оуэн, мол, стал заноситься, остальные, обратив внимание на его странный вид, вспомнили давние разговоры, что рано или поздно Оуэн рехнется.

Когда он уже был недалеко от цели, повалили крупные хлопья снега. Оуэн шагал так быстро и был так разъярен, что, дойдя до конторы, едва мог говорить.

− Что... Хантер... или Раштон здесь? − спросил он сторожа.

− Хантера нет, а хозяин тут. Тебе чего нужно?

− Вот сейчас... Он... узнает, что мне... нужно, − задыхаясь, выпалил Оуэн, подбегая к двери конторы; он не дал себе труда постучать, резко распахнул дверь и влетел в комнату.

Обстановка здесь была совсем иной, чем в помещении, где работал Берт, и не напоминала сырой подвал. В обложенном асбестовыми кирпичами камине горел газ, наполняя комнату теплом.

Раштон стоял, склонившись над стулом мисс Уэйд и обнимая ее левой рукой. Оуэн уже потом припомнил, что ее платье было в полном беспорядке. Она стремительно бросилась прочь, а Раштон отпрянул в сторону и недоуменно и смущенно уставился на незваного гостя − он слишком удивился, чтобы сразу заговорить. Оуэн стоял, дрожа и задыхаясь, тыча пальцем в хозяина:

− Я пришел... сюда... вам сказать... если... я... еще хоть раз увижу... маленького Берта... в этой мастерской... без огня... я подам... на вас в суд. Там нельзя... даже конюшню устроить... если бы у вас была собака... вы бы не держали ее там... я вас честно предупредил... я достаточно... про вас знаю... чтобы отправить вас туда... где вам место... если вы не будете с ним лучше обращаться... вы поплатитесь... я вам покажу.

Раштон по-прежнему смотрел на него со смешанным чувством смущения, растерянности и страха, он не совсем еще понял, о чем идет речь: за ним числилось столько проделок, разоблачения которых ему следовало бояться! К тому же его застали в пикантной ситуации с мисс Уэйд − все это приводило его в состояние, близкое к панике.

− Если мальчик работал там без огня, я ведь ничего не знал об этом, − заикаясь, произнес он наконец. − За такие вещи отвечает мистер Хантер.

− Вы... вы сами... запретили ему разжигать огонь прошлой зимой... и, уж во всяком случае, теперь вы точно знаете. Вы берете у его матери деньги под предлогом, что учите мальчика ремеслу, а весь последний год используете его как вьючное животное. Я советую вам... обратить внимание на это... или я найду способ... заставить вас пожалеть, что вы этого не сделали.

И с этими словами Оуэн повернулся и вышел, оставив распахнутой дверь, а самого Раштона в ужасе, изумлении и ярости.

По дороге домой − а метель тем временем совсем разбушевалась − Оуэн начал осознавать, какими могут оказаться последствия его поступка. Раштон никогда больше не даст ему работы, и, когда он подумал, как это отразится на его домашних, он на мгновение усомнился, правильно ли поступил. Но когда, придя домой, он рассказал все Норе, она заметила, что в городе есть множество других фирм, которые наймут его с удовольствием, когда у них будет работа. Он и раньше обходился без Раштона, обойдется и впредь, что же касается лично ее, каковы бы ни были последствия, она рада, что он именно так поступил.

− Я надеюсь, справимся, − устало сказал Оуэн. − Сейчас мало шансов получить работу, но я попробую заработать что-нибудь сам, сделаю рекламные карточки, какие делал прошлой зимой, и постараюсь получить заказы от магазинов, обычно в это время они устраивают распродажу. Боюсь только, что я уже опоздал, у большинства реклама готова.

− Я на твоем месте сегодня уж не стала бы второй раз выходить, − сказала Нора, заметив, как скверно он выглядит. − Посиди дома, почитай, а то займись своими записями.

Записи, о которых она упомянула, были протоколами последнего заседания местного отделения Общества маляров, в котором Оуэн был секретарем. Снег продолжал идти, и Оуэн после обеда до четырех часов приводил в порядок протоколы, потом из школы с большим снежком в руках прибежал Фрэнки и сообщил, как будто это невесть какая радость, что снег валит по-прежнему и он уверен, что ударит мороз.

В этот вечер они легли спать пораньше − нужно было экономить уголь, а потом − комнаты были расположены гак высоко − под самой крышей, что сколько бы они ни гратили угля, отопить их было невозможно. От горящего в камине огня в комнатах вроде бы даже становилось холоднее − холодный воздух снаружи врывался внутрь сквозь плохо пригнанные двери и окна.

Оуэн пролежал, не сомкнув глаз, большую часть ночи. Страх перед будущим не позволял ему ни заснуть, ни даже просто расслабиться. На следующее утро он встал очень рано, задолго до рассвета, зажег свет и принялся за карточки, о которых говорил Норе, но обнаружил, что много сделать ему не удастся, − нужно подкупить картону, так как старый, имевшийся у него, оказался в плохом состоянии.

Они позавтракали хлебом с маслом и чаем. Фрэнки отнесли завтрак в постель, и было решено, что он не пойдет в школу до обеда, так как на улице очень холодно, а его единственные ботинки насквозь промокли от вчерашнего снега.

− Схожу разузнаю, нет ли где работы, а уж потом картон пойду покупать, − сказал Оуэн. − Боюсь только, ни к чему все это.

Он собирался уже выйти из дома, как вдруг зазвонил колокольчик у дверей; Оуэн стал спускаться вниз и увидел Берта Уайта, поднимающегося по ступенькам ему навстречу. Под мышкой у Берта был плоский пакет в оберточной бумаге.

− Табличка на гроб, − пояснил Берт, − сделать нужно немедленно. Скряга сказал, что вы можете делать надпись дома, а я тут посижу и подожду.

Оуэн и его жена с облегчением взглянули друг на друга. Значит, его не уволили, несмотря ни на что. В такое счастье трудно было поверить.

− В пакете листочек с именем покойного, − продолжал Берт, − а вот бутылочка с черной краской для надписи.

− Он ничего больше не передавал?

− Нет, он мне велел вам передать, что есть работа, которую нужно начинать в понедельник утром, − ремонт в двух комнатах. Закончить надо в четверг, потом есть еще одна работа, ее нужно сделать после обеда сегодня днем, он просил вас прийти в мастерскую к часу. Сказал, что хотел оставить для вас записку вчера утром, но забыл.

− А про печку он тебе что-нибудь говорил?

− Говорил. Они оба заявились через часок после вашего ухода − Скряга и хозяин, только никто не орал. Я вообще-то ужас как перепугался, когда они пришли, но они этак ласково со мной поговорили. Хозяин сказал: «Вот это правильно, говорит, пусть здесь будет хороший огонь. Я пришлю тебе сюда еще и кокса». А потом посмотрел вокруг и сказал Сокинзу, чтобы тот вставил стекла там, где они выбиты, и потом... вы знаете большой ящик, что под навесом стоит?

− Да.

− Так вот, он сказал Сокинзу, расколи, мол, этот ящик и постели доски на каменный пол в мастерской. Я вытащил из-под скамей все, что там лежало, там оказалось две корзины с коксом, и хозяин мне сказал, что, когда он кончится, чтобы я пошел к мисс Уэйд и она мне выпишет распоряжение на новый кокс.

В час дня Оуэн пришел в мастерскую, и Скряга велел ему идти в контору и нарисовать цифры на полках, на которых выставлены обои. Когда Оуэн занимался этим делом, явился Раштон и весьма дружески поздоровался с ним.

− Я очень рад, что вы поставили меня в известность насчет мальчика, работающего в малярной мастерской, − сказал он после нескольких незначащих фраз. − Уверяю вас, я вовсе не хотел, чтобы парнишка работал в таких уловиях, но вы ведь знаете, я не в силах сам за всем проследить. Я весьма обязан вам, что вы рассказали мне об этом, мне думается, что вы поступили совершенно правильно, я бы сделал то же самое на вашем месте.

Оуэн не знал, что сказать, и Раштон удалился, не дожидаясь ответа.

Глава 52

«ТО, ЧТО Я ДЕЛАЮ СЕЙЧАС, ЛУЧШЕ, ГОРАЗДО ЛУЧШЕ, ЧЕМ ТО, ЧТО Я ДЕЛАЛ РАНЬШЕ»

Хотя Оуэну, Истону, Крассу и еще нескольким другим везло и в последние несколько месяцев у них была кое-какая работа, большинство их товарищей почти все это время просидели без работы, а тем временем практичные дельцы, называющие себя последователями Христа, − лицемеры, притворяющиеся, будто верят, что все люди братья, а бог их отец, разыгрывали привычный фарс, именуемый ими «Борьба с нищетой». Они устраивали «дешевые распродажи» и базары, распределяли свою поношенную одежду и обувь, остатки супа и другой еды среди тех своих «братьев», которые дошли до такой степени падения, что просили об этом. Досточтимый Комитет помощи бедствующим тоже действовал вовсю, свыше тысячи «братьев» были зарегистрированы в его книгах. После тщательного расследования из этого числа комитет отобрал шестьсот семьдесят два человека, заслуживающих того, чтобы им разрешили работать и зарабатывать себе на жизнь. Комитет, надо полагать, непременно выдал бы всем этим шестистам семидесяти двум необходимые разрешения, да вот беда − суммы, имеющейся в распоряжении комитета, позволяли обеспечить работой такое количество «братьев» всего на три дня. Впрочем, используя политику отсрочек и всевозможных уловок, комитет старался создать впечатление, что занимается проблемой безработицы всерьез.

Кстати, если бы не хитрая уловка, изобретенная «братом» Раштоном, в книгах комитета было бы зарегистрировано гораздо большее количество «братьев». В предшествующие годы была принята практика раздачи анкет каждому «брату», который обращался в Комитет, затем «брат» возвращал их, заполнив лично. На секретном заседании комитета Раштон предложил − под смех и аплодисменты, благотворители оценили остроумную шутку − новый и лучший способ, рассчитанный на уменьшение числа просителей. В результате этого нововведения перестали печатать анкеты, а кандидатов на работу принимал в конторе младший клерк, который их расспрашивал по одному, точь-в-точь, как следователь допрашивает преступника; преступники отвечали, клерк записывал в анкету каждый ответ.

− Ваша фамилия?

− Где вы живете?

− Как давно вы там живете?

− Где жили до этого?

− Как долго вы жили там?

− Почему вы переехали?

− Остались ли вы должны за квартиру, когда уехали с прежнего места жительства?

− Сообщите ваш предыдущий адрес.

− Сколько вам лет? Когда был последний день вашего рождения?

− Женаты вы, одиноки или вдовы?

− Какова ваша профессия, занятие, должность?

− Сколько у вас детей? Сколько мальчиков? Сколько девочек? Работают ли они? Сколько они зарабатывают?

− Что представляет собой дом, в котором вы живете? Сколько в нем комнат?

− Сколько вы задолжали владельцу квартиры?

− Кто ваш последний наниматель? Как фамилия десятника? Как долго вы там работали? Какую выполняли работу? Почему перестали работать там?

− Чем вы занимались последние пять лет? Какую работу выполняли, сколько часов в день? Какова была ваша заработная плата?

− Назовите полностью фамилии и адреса всех предпринимателей, у которых вы работали за последние пять лет, и причины, почему вы перестали там работать.

− Назовите полностью фамилии десятников, под началом которых вы работали в течение последних пяти лет.

− Зарабатывает ли что-нибудь ваша жена? Сколько именно?

− Получаете ли вы деньги от каких-либо клубов, обществ, благотворительных организаций или из каких-либо других источников?

− Получали ли вы когда-нибудь пособие по безработице?

− Работали ли вы когда-нибудь раньше для Комитета помощи?

− Выполняли ли вы когда-либо другую работу, кроме той, которую вы указали? Считаете ли вы себя способным выполнять какую-либо другую работу?

− Есть ли у вас рекомендации?

И так далее и тому подобное.

Когда преступник отвечал на все вопросы и все его ответы были соответствующим образом записаны, ему сообщали, что член комитета, или специальный уполномоченный, или еще какое-либо ответственное лицо посетит его дом и произведет расследование, после чего специальный уполномоченный либо другое лицо доложат комитету и комитет рассмотрит этот доклад на следующем заседании.

Поскольку допрос каждого преступника занимал около получаса, не говоря уж о том времени, когда он дожидался своей очереди, легко убедиться, как прекрасно способствовала эта идея уменьшению числа зарегистрированных безработных.

Когда Раштон предложил это новое правило, его приняли единогласно, единственный голос против был подан доктором Обморком, который, как заметил брат Гриндер, неизменно выступал против любого разумного начинания. У них есть одно лишь утешение, добавил Гриндер, похоже, им недолго осталось его терпеть. Приближается первое ноября, и если он, Гриндер, хоть немного разбирается в рабочих, то они наверняка дадут Обморку коленом под зад, как только им представится возможность.

Через несколько дней результаты муниципальных выборов подтвердили предсказание брата Гриндера, ибо рабочие избиратели округа доктора Обморка действительно дали ему коленом под зад, зато Раштон, Дидлум, Гриндер и еще несколько членов Банды были с триумфом переизбраны подавляющим большинством голосов.

Мистер Добер, один из хозяев фирмы «Добер и Ботчит», уже был избран попечителем бедняков.

Все это время Хантер, выглядевший в эти хмурые дни еще более озабоченным и несчастным, чем всегда, ежедневно был занят проверкой, как идут работы, и поисками новых заказов. Почти каждый вечер он засиживался в конторе допоздна, углубившись в расчеты, высчитывая цены. Полиция уже так привыкла видеть в конторе свет, что, как правило, не обращала на это внимания, но однажды ночью в четверг − это было ровно через неделю после стычки Оуэна с Раштоном по поводу подручного − констебль заметил при обходе, что свет горит гораздо позже обычного. Сперва он не слишком встревожился, но, когда начало светать, а свет все еще горел, констеблю это показалось странным.

Он постучал в дверь, ответа не последовало, ни единый звук не нарушал мертвой тишины, царившей внутри. Дверь была заперта, но констебль не знал, заперта ли она изнутри или снаружи; дверь запиралась на врезной замок. Окно конторы было расположено низко, но увидеть что-нибудь через стекло было невозможно, так как оно было закрашено.

Констебль подумал, что разгадка тайны, вероятнее всего, в том, что человек, сидевший там вчера вечером, уходя, забыл выключить свет; вряд ли вор или еще кто-либо, без разрешения забравшийся туда, стал бы обнаруживать свое присутствие, зажигая газ.

Он пометил это происшествие в своей записной книжке и собирался уже продолжить обход, когда к нему подошел полицейский инспектор. Инспектор согласился, что вывод констебля, вероятно, правилен, и они хотели уже пройти дальше, но тут инспектор заметил в нижней части окна, где краску либо соскребли, либо она облупилась, проникавший из комнаты крошечный луч света; инспектор наклонился и обнаружил, что таким путем можно заглянуть внутрь помещения, и, вглядевшись, он тихонько ахнул. Он уступил место своему подчиненному, и констебль с трудом разглядел лежавшее на полу тело.

Кряжистый полисмен без труда взломал дверь, одним нажимом плеча сорвал ее с петель, и она свалилась прямо в лужу крови у порога. Это была кровь Хантера; тот лежал бездыханный, раскинув руки, с перерезанным горлом. На полу, возле его правой руки, валялась открытая бритва. Стол, за которым он обычно работал, был завален бумагами и забрызган кровью, рядом валялся опрокинутый стул.

В последовавшие за этим несколько дней Красс опять взял на себя роль, которую выполнял уже прошедшим летом, когда Хантер был болен, − стал руководить всеми работами и вообще изо всех сил старался заменить покойного, хотя − как он по секрету сообщил своим дружкам в баре у «Крикетистов» − он-то уж не позволит Раштону заставлять его делать то, что делал покойный. На следующее утро после того, как обнаружили труп, Красс вместе с Раштоном отправился осмотреть дом, где предстояли кое-какие работы, стоимость которых нужно было подсчитать. Это был тот самый подсчет, который пытался проделать перед смертью Хантер, − на его столе нашли бумаги с цифрами и пометками, касавшимися этого заказа. Эти бумаги послужили основанием для заключения суда, что Хантер в припадке помешательства покончил самоубийством: все они были исписаны бессмысленными каракулями, безграмотными и бессвязными. Он все пытался вновь и вновь подсчитать какую-то сумму, но результат каждый раз был новый и всегда неверный. Тот факт, что у него была с собой бритва, свидетельствовал, что самоубийство было преднамеренным. Это подтверждалось и свидетельством последнего человека, видевшего Хантера живым, парикмахера, который сообщил, что за несколько дней до этого Хантер попросил его поточить бритву и зашел за ней вечером накануне трагедии. Парикмахер также сообщил, что точил эту бритву для мистера Хантера несколько раз и раньше.

Красс взял на себя всю организацию похорон. В честь такого случая он купил новые подержанные черные брюки и выбросил свой низенький потрепанный цилиндр, заменив его высоким цилиндром Хантера, который он обнаружил в конторе и присвоил без малейшего колебания или угрызений совести. Цилиндр был ему великоват, но он подсунул под подкладку бумагу. Красс был чрезвычайно горд, выступая на месте Хантера во главе похоронной процессии, вид у него был скорбный, но жирное одутловатое лицо, совершенно лишенное красок, если не считать пятна на подбородке под нижней губой, расплывалось в улыбке. Пятнышко на подбородке представляло собой маленький кусочек воспаленной кожи, размером с монету в три пенни. Пятно было у него уже давно. Поначалу − насколько он мог припомнить, − это был всего лишь маленький прыщ, но потом прыщ, постепенно разрастаясь, стал напоминать цинготную язву. Красс объяснил, что пятно держится так долго из-за простуды, которую он «подцепил прошлой зимой». Это было уж совсем странно, потому что обычно он очень кутался во время холодов, обматывая шею теплым платком, принадлежавшим в прошлом одной старой даме, умершей от рака. Тем не менее Красс не очень беспокоился о своей болячке, он только время от времени мазал ее цинковой мазью и не сомневался, что когда-нибудь это пройдет.

Глава 53

БАРРИНГТОН НАХОДИТ СЕБЕ ЗАНЯТИЕ

Смятение чувств, которое испытал Баррингтон во время выборов, еще усилилось благодаря их результатам. Это слепое, бездумное, восторженное обожание тех, кто эксплуатирует тебя и грабит; это поразительное равнодушие к своим собственным интересам; эта покорность, с которой филантропы переносят страдания; эта рабская готовность жить в нищете среди богатств, которые сами же они создают; черствое безразличие к судьбе своих детей и дикая ненависть к каждому, кто осмелится предложить им попытаться жить лучше; тупая уверенность, что надежды эти невозможно осуществить. Ему казалось, он все время слышит слова отступимка-социалиста:

«Вы можете, если вам нравится, стать хоть святым, но, что касается меня, с меня довольно. Впредь я намерен заботиться только о себе. А эти люди − они голосуют за кого хотят, получают то, за что голосовали, и, клянусь богом, ничего лучшего не заслуживают! Их хлещут теми бичами, которые они сами себе выбирают, и, будь моя воля, я бы живого места на них не оставил. Ведь нынешняя Система для них − это безрадостный рабский труд, полуголодное существование, отрепья и преждевременная смерть. Но они голосуют за нее, они ее поддерживают. Так пусть они получают то, за что голосуют, − пусть гнут спину, как рабы, пусть голодают!»

Эти слова звучали в его ушах, когда за несколько дней до рождества он шел вечером по оживленным людным улицам. Как всегда перед рождеством, все магазины были ярко освещены, на тротуарах и даже на мостовой было полно зевак.

Баррингтон с особым интересом присматривался к кучкам плохо одетых людей, толпившихся на мостовой перед мясными магазинами и лавками с домашней птицей, глазеющих на мясо, гусей и индеек, украшенных цветными ленточками и бантами. Он знал, что для этих бедняков прийти сюда и поглазеть на эти лакомства − единственная радость, выпадающая им на праздники, поражался их терпенью и покорности. Особенно больно было ему смотреть на женщин, по всей видимости, жен рабочих. На их выцветшую, мешковатую одежду, на усталые, печальные, бледные, изможденные лица. Некоторые привели с собой детей, доверчиво цеплявшихся за материнские руки. Вид этих бедняжек, их беспомощность и беззащитность, их заплатанные и уродливые пальто, дырявые башмаки, тоскливое выражение лиц, с которым они смотрели на витрины с игрушками, пронизывали его сердце острой болью, наполняли глаза слезами. Он понимал, что для этих детей − лишенных радостей, лишенных всего, что делает жизнь приятной, − смотреть на все эти игрушки, столь жестоко выставленные на их обозрение, на игрушки, до которых им даже дотронуться не позволят, просто пытка, и сердце его, как некогда сердце Иосифа Прекрасного, разрывалось от любви к его меньшим братьям.

Ему стыдно было, что он, тепло одетый, сытый, стоит, окруженный нуждой и невзгодами, и он почувствовал себя преступником, ибо на какое-то мгновение пошатнулся в своей преданности самому благородному делу, за которое может сражаться человек, − помогать встать на ноги несчастным и угнетенным.

Он дошел до большого магазина игрушек, где стояло несколько детей, с замиранием сердца разглядывавших витрину. Он узнал кое-кого из них и остановился посмотреть на них и послушать их разговоры. Он стоял позади них, и они его не замечали, переходя от одного края витрины к другому, и это вдруг напомнило ему, как мечутся за решетками звери в клетках. Дети топтались перед витриной, прижимая к стеклу ручонки, они не могли через него проникнуть и лишь показывали друг другу игрушки, особенно поразившие их воображение.

− А вот это моя! − ликуя, воскликнул Чарли Линден, показывая на большую, крепко сбитую тележку. − Если б у меня была такая, я дал бы Фредди в нее запрячься и мы привезли бы кучу дров домой и стали бы играть в пожарную машину.

− А я бы взял эту железную дорогу, − сказал Фрэнки Оуэн, − там тоннель настоящий и настоящий уголь в тендере, там есть станция, и семафор, и паровоз там поворачивается, и красный фонарь, его можно зажечь, если будет опасность на линии.

− А мне вон ту куклу, не самую большую, а вон ту, в розовом платье, которое снимается, − сказала Элси, − и чайный сервиз, и вон ту шкатулку с нитками для мамы.

Маленький Фредди отпустил руку Элси, за которую обычно цеплялся, и принялся радостно хлопать в ладоши и смеяться.

− Лошадка! − кричал он в восторге. − Ой, какая хорошенькая лошадка! Фредди хочет лошадку!

− Нечего больше смотреть на все это, − со вздохом сказала Элси и снова взяла Фредди за руку − она решила его увести, − нечего смотреть на все это: таким, как мы, о таких вещах и мечтать нечего.

Ее слова вернули Фрэнки и Чарли к суровой действительности − неохотно отвернувшись от витрины, они собирались уже последовать за Элси. Но маленький Фредди еще не усвоил этого урока − слишком мало жил он на свете, чтобы понимать, что все хорошее в этом мире не для таких, как он; когда Элси попыталась увести его, он стал плакать, повторяя, что хочет лошадку. Остальные дети сгрудились вокруг него, стараясь отвлечь и утешить, они говорили, что до рождества никому не позволяют ничего брать с этой витрины, что Санта Клаус обязательно принесет ему лошадку, но все их уговоры не произвели на Фредди никакого впечатления − он продолжал плакать, требуя, чтобы ему дали лошадку сейчас же.

В этот момент они заметили Баррингтона и поздоровались с ним с радостью, порожденной воспоминаниями о печенье и о монетках, которые иногда от него получали.

− Здравствуйте, мистер Баррингтон, − хором сказали мальчики.

− Здравствуйте, − ответил Баррингтон и потрепал малыша по щеке. − Что здесь происходит? Почему Фредди плачет?

− Он просит вон ту лошадку, мистер, которая с настоящей гривой, − ответил Чарли, снисходительно улыбаясь, как взрослый, понимающий всю бессмысленность такого поведения.

− Фредди хочет лошадку, − повторил малыш, взял Баррингтона за палец и вновь повернулся к витрине. − Лошадка хорошая.

− Скажите ему, что Санта Клаус принесет ее ему на рождество, − шепнула Элси, − вам он, может быть, поверит и успокоится, а потом про нее забудет.

− Вы все еще без работы, мистер Баррингтон? − спросил Фрэнки.

− Нет, − не сразу отозвался Баррингтон, − я наконец нашел, что мне делать.

− И хорошая это работа? − спросил Чарли.

− Да, − сказал Баррингтон, − как по-вашему, на кого я работаю?

− На кого?

− На Санта Клауса.

− На Санта Клауса! − эхом повторили дети, широко открыв глазенки.

− Да, да, − серьезно продолжал Баррингтон, − вы ведь знаете, он очень старый, такой старый, что уже не в силах сам выполнять всю свою работу. В прошлом году он так устал, что не смог обойти всех детей, которым собирался сделать подарки, и в результате многие ничего не получили. Так что в этом году он нанял меня себе в помощь. Он дал мне деньги и список детей и против каждого имени написал, какую кто должен получить игрушку. Моя работа покупать эти игрушки и дарить их мальчикам и девочкам, чьи имена есть в этом списке.

Дети слушали, затаив дыханье. Какой бы невероятной ни казалась им эта история, Баррингтон говорил так серьезно, что почти убедил их.

− Это правда, это на самом деле, или вы просто шутите? − наконец выдавил из себя почти шепотом Фрэнки. Элси и Чарли стояли, не в силах вымолвить ни слова, а Фредди колотил по стеклу ладошками.

− Правда, правда, − не моргнув глазом ответил Баррингтон, вынимая свою записную книжку и перелистывая страницы. − Вот у меня список, может, здесь и ваши имена записаны.

Трое старших ребятишек побледнели, их сердца неистово колотились, когда, широко раскрыв глаза, они следили за тем, что последует дальше.

− Ну, давайте-ка посмотрим, − продолжал Баррингтон, листая записную книжку. − Конечно, вы все здесь! Элси Линден − одна кукла, в платье, которое можно снимать, один чайный сервиз и одна шкатулка для ниток. Фредди Истон − одна лошадка с настоящей гривой. Чарли Линден − одна тележка, полная бакалейных товаров. Фрэнки Оуэн − одна железная дорога с тоннелем, станцией, поездом с настоящим углем, семафором, фонарем и поворотным кругом для паровоза.

Баррингтон захлопнул свою книжку.

− Вы можете получить все это сейчас, − продолжал он суховато. − Мы купим все здесь, и я сэкономлю время. Мне не придется разносить игрушки по домам. По-моему, мне просто повезло, что я вас встретил, правда?

У детей от волнения перехватило дух, тем не менее они пробормотали, что ему действительно повезло.

Когда они вошли в магазин, единственный из всех детей, который вел себя нормально, был Фредди, остальные трое были совершенно ошеломлены. Фрэнки боялся, что это ему приснилось. Ведь не может же быть такого на самом деле, конечно, это просто сон.

У лошадки была не только грива, а еще четыре колеса. Продавец не уложил ее в коробку − к лошадке привязали веревочку и вручили новому владельцу. Трое старших ребят вряд ли понимали, что происходит. Они видели, как Баррингтон поговорил с продавцом, но слов не слышали − голоса звучали где-то далеко и казались нереальными.

Продавец уложил в коробку куклу, чайный сервиз и шкатулку для ниток и вручил коробку Элси. Железная дорога в большом картонном ящике также была завернута в оберточную бумагу, и у Фрэнки чуть не выскочило сердце, когда продавец протянул ему пакет.

Выйдя из магазина, все они попрощались с Фрэнки, и он пошел, неся свой пакет с величайшей осторожностью и чувствуя, что идет как по воздуху. Остальные зашли в соседний бакалейный магазин, и там им наложили в тележку всяких вкусных вещей.

Потом Баррингтон еще раз сверился со своей записной книжкой, чтобы убедиться, не забыл ли он чего, и обнаружил, что Санта Клаус внес в список еще по паре ботинок для Элси и Чарли; они отправились в обувную лавку, и там выяснилось, что чулки у обоих совершенно порваны, тогда они зашли в галантерейную лавку и купили там чулки. Баррингтон пояснил, что, хотя чулок нет в списке, он уверен, что Санта Клаус не будет возражать − он, наверно, собирался их записать, но просто позабыл это сделать.

Глава 54

КОНЕЦ

На следующий день вечером Баррингтон зашел к Оуэну. Он сказал, что уезжает на рождество домой и хочет с ними попрощаться.

В последнее время дела у Оуэна шли неважно, хотя он был одним из немногих, которым перепадала хоть какая-то работа. Большая часть заработка уходила на квартирную плату, и они нередко экономили на еде. Легкие Оуэна были в таком плохом состоянии, что малейшее усилие вызывало острый приступ кашля и он задыхался, из-за этого он почти не мог работать, даже когда ему предлагали работу; зачастую он заставлял себя идти на работу только невероятным усилием воли. Но он старался не показывать виду перед Раштоном, и, хотя Раштон знал, что у Оуэна здоровье куда хуже, чем у других, он не обращал на это внимания: свою долю работы Оуэн всегда делал и мастер он был отличный. Впрочем, с некоторых пор кое-кто из рабочих стал уклоняться от того, чтобы работать с ним в паре. Когда двое работают вместе, то хозяин, ясное дело, ожидает, что они выполнят норму на двоих, ну, а если один из них не в состоянии работать в полную силу, его напарнику приходится тяжело.

У Оуэна никогда не было денег на то, чтобы пойти к врачу, но в начале зимы Раштон дал ему билетик в местную больницу. В течение года каждую субботу, получая заработную плату, рабочие отдавали один-два пенни в больничную кассу. Во всяком случае, от них этого ожидали. Такие взносы поступают в больницу от каждой фирмы и мастерской в городе. Хозяева время от времени передают кассу больничному начальству, а взамен получают билетики, которые они вручают тем рабочим, кто нуждался в лечении или сам обращался к ним с просьбой. Предприниматель вписывает в билетик фамилию и адрес пациента и подтверждает, если, по его мнению, случай заслуживает внимания и благотворительности. Оуэн, как и большинство рабочих, не мог без содрогания думать о том, чтобы идти в эту больницу, но он был так болен, что подавил свою гордость. Выяснилось, что ходить в эту больницу дороже, чем в частную, потому что приходить в нее нужно по утрам в определенный час. Таким образом, он пропускал работу. Лекарства, которые ему там выписывали и которые он должен был покупать на собственные деньги, не приносили ему облегчения, ибо в действительности ему, как и тысячам других, нужны были не эти лекарства, а приличные условия жизни и хорошая еда − и то, и другое было так же недосягаемо для него, как если бы он умирал один в пустыне.

Иногда Нора ухитрялась, отказывая себе в чем-нибудь необходимом, купить ему пузырек какого-нибудь широко разрекламированного снадобья, но, хотя некоторые из этих лекарств в самом деле были полезны, она покупала их лишь от случая к случаю, и они не помогали ему.

Оуэна часто охватывал ужас при мысли о будущем, о том, что с ними станет, когда он не сможет работать, но он старался отгонять от себя эти мысли и уверял себя, что вскоре потеплеет и он почувствует себя лучше.

Когда вошел Баррингтон, Оуэн сидел в кресле у горящего камина. Он работал в этот день вместе с Харлоу, отмывал потолок и сдирал со стен обои в двух комнатах в доме Раштона и выглядел сейчас совершенно измученным и усталым.

− Я не говорил тебе об этом раньше, − сказал Баррингтон после того, как они потолковали о всякой всячине, − но я думаю, ты догадывался, что я работал у Раштона не для того, чтобы зарабатывать на жизнь. Просто я хотел все увидеть своими глазами, увидеть, как живет большая часть людей. Мой отец богатый человек. Он не одобряет моих взглядов, но в мою жизнь не вмешивается, и у меня вполне достаточно денег, которые я могу тратить по своему усмотрению. Сейчас я уезжаю к родителям на рождество, а вот весной я собираюсь снарядить фургон социалистов и вернуться сюда. Мы пригласим лучших ораторов нашего движения, мы будем каждый вечер устраивать митинги, мы наводним город литературой и создадим здесь отделение нашей партии.

Глаза Оуэна загорелись, его бледное лицо порозовело.

− Я смогу кое-что сделать для этих митингов, − сказал он. − Скажем, рисовать афиши и плакаты.

− А я буду разносить листочки с объявлением о митингах, − вмешался Фрэнки, сидевший на полу, где он налаживал свою железную дорогу. − Я знаю много мальчиков, которые пойдут со мной подсовывать эти листочки под двери.

Они сидели в гостиной, дверь была закрыта. В соседней комнате находились миссис Оуэн и Рут. Во время разговора вдруг раздался звонок, Фрэнки выбежал посмотреть, кто пришел, а Баррингтон и Оуэн продолжали беседовать. Время от времени из соседней комнаты до них доносились приглушенные голоса. Потом они услышали, как кто-то вышел на улицу, и тут же в комнату в ужасном возбуждении ворвался Фрэнки с криком:

− Папа! Мистер Баррингтон! Ура! Ура! Ура!

И он стал скакать по комнате вне себя от радости.

− По какому поводу мы должны кричать ура? − осведомился Баррингтон, несколько заинтригованный.

− К нам пришли мистер Истон и Фредди повидать миссис Истон, и миссис Истон ушла вместе с ними домой, − сообщил Фрэнки, − а нам она... оставила ребеночка... она подарила нам его на рождество.

Баррингтон уже слыхал, что Истон с женой живут порознь, теперь Оуэн рассказал ему историю их примирения.

Вскоре после этого Баррингтон ушел. Было уже около половины восьмого, а его поезд уходил в восемь, кроме того, сказал он, ему нужно еще написать письмо. Нора принесла показать ему ребеночка и помогла Фрэнки надеть пальто, так как Баррингтон попросил, чтобы мальчику разрешили немного его проводить.

В конце улицы была лавка канцелярских принадлежностей. Баррингтон вошел туда, купил конверт, бумагу, попросил ручку и чернила, после чего написал письмо и вложил его в конверт вместе с двумя листочками, которые вынул из своего бумажника. Он надписал конверт и вышел из лавки. Фрэнки ждал его на улице. Баррингтон отдал мальчику письмо.

− Отнеси его, пожалуйста, домой и отдай отцу. Я прошу тебя: не останавливайся по дороге, ни с кем не играй, даже не разговаривай ни с кем.

− Хорошо, − ответил Фрэнки, − я всю дорогу пробегу без остановки.

Баррингтон подумал, посмотрел на часы.

− Пожалуй, я еще успею проводить тебя до самых дверей, − сказал он, − уж тогда я точно буду уверен, что ты его не потерял.

Они зашагали обратно и через несколько минут были уже дома. Баррингтон открыл дверь и проводил взглядом Фрэнки, поднимающегося вверх по лестнице.

− Ваш поезд пойдет через мост? − спросил мальчик, перегнувшись через перила.

− Да. А что?

− Из нашего окна видно мост, и, если вы помашете нам платком, когда будете через него переезжать, мы сможем помахать вам в ответ.

− Договорились. Так и сделаем. Будь здоров.

− До свиданья.

Баррингтон подождал, пока Фрэнки откроет дверь и войдет в квартиру, после чего поспешно удалился. Когда он вышел на главную улицу, до него донеслось пение, и на углу он увидел толпу. Он подошел поближе и увидел, что это религиозный митинг.

Кто-то держал зажженный фонарь на шесте, а на фонарном стекле была надпись: «Не заблуждайся: бога обмануть нельзя!»

В самом центре толпы произносил проповедь мистер Раштон. Он говорил, что они явились сегодня сюда принести всем милым людям, собравшимся здесь, Весть о Великой Радости. Приверженцы храма Света озаряющего, к каковому принадлежит он сам, организовали этот митинг, но это не собрание одной конгрегации, он, мистер Раштон, счастлив сообщить им, что и члены других общин сотрудничали с ними в этом добром деле. Раштон то и дело обращался к толпе, именуя собравшихся: «Братья и сестры»; как ни странно, никто не смеялся.

Баррингтон взглянул на «братьев» − здесь находились мистер Светер в новом цилиндре самой последней моды и отделанном мехом пальто, достопочтенный мистер Бошер, викарий церкви Гроба повапленного, мистер Гриндер − один из церковных старост той же церкви, − оба в теплых пальто из хорошего черного сукна, в блестящих цилиндрах, с розовыми упитанными физиономиями. Были здесь также и мистер Дидлум, миссис Старвем, мистер Добер, мистер Ботчит, мистер Смиритон и мистер Браер.

А в центре стоял преподобный Джон Старр и выполнял работу, за которую ему платили.

В том, как он стоял − несколько впереди честной компании, − в его благородной и приятной внешности ничто не изобличало его подлинную функцию − потворствовать этим людям и прикрывать их, облекать флером благопристойности и высокой нравственности отвратительное себялюбие этой банды мошенников, эксплуататоров и мелочных тиранов, составляющих большую часть конгрегации храма Света озаряющего.

Он выполнял работу, за которую ему платили деньги. Самим фактом своего присутствия он отпускал грехи и оправдывал преступления этих гнусных тунеядцев, чья алчность и бесчеловечность превратили нашу землю в ад.

Было там еще несколько «респектабельных», хорошо одетых господ, на которых стоило лишь поглядеть, чтобы убедиться: не дураки пожрать, и двое скверно одетых бедняков, выглядевших совершенно неуместно в этой блестящей компании.

Остальная часть собравшихся на перекрестке «братьев» состояла из полуголодных, бледных рабочих и работниц. Почти все они были одеты в платье с чужого плеча, обуты в дырявые, чиненые − перечиненые ботинки.

Раштон закончил свою речь, вперед выступил Дидлум и прочел слова гимна, которые оратор процитировал в заключение:

Смелее в этот круг вступай И к славе поспешай!

Читателю может показаться странным и невероятным, что, хотя ни один из руководителей митинга ни разу в жизни не исполнил ни одной из заповедей Христа, все эти люди имели наглость изображать из себя его последователей − христиан!

Иисус учил: «Не собирайте себе сокровищ на земле», «Не любите мирское и суетное», «Прокляты будут богатые − удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в царство божие». Тем не менее эти самозваные «последователи Христа» главным делом своей жизни сделали наживание денег.

Иисус учил: «Не называйтесь учителями, что связывают бремена тяжелые и неудобоносные и возлагают на плеча людям, а сами не хотят и перстом двинуть. Не называйтесь учителями, ибо один из вас учитель − Христос, все же вы братья». И тем не менее все эти мнимые последователи скромного плотника из Назарета стремились быть учителями других людей. А что касается того, что все люди братья, эти христиане наряжались в тонкое сукно, прекрасное белье, вкусно ели каждый день, и ведь они отлично знали, что тысячи мужчин, женщин, детей, которых они лицемерно именуют «братьями», медленно умирают от голода и холода. Да что там говорить − мы уже видели, какое «братство» существовало между Светером и Раштоном, с одной стороны, и несчастными полуголодными бедняками, работающими на них, − с другой.

А когда их спрашивали, почему же они не выполняют заповедей Христа, они отвечали, что выполнить их невозможно! Они, по-видимому, не догадывались, что, говоря так, они утверждают, будто учение Иисуса нежизнеспособно, они, видимо, забыли слова Христа: «Зачем называть меня господом, если вы не делаете того, чему я учу?», «Тот, кто слышит эти мои слова и не выполняет их, уподобляется глупцу, строящему свой дом на песке».

И хотя все эти мнимые «последователи» Христа никогда не выполняли его заповедей, они говорили о нем бесконечно много, пели гимны, произносили длинные проповеди и приходили на религиозные митинги увещевать тех, кто пребывает еще в темноте, исправиться. Они принесли сюда этот фонарь и написали: «Не заблуждайся: бога обмануть нельзя!»

Они клеймили, называя «неверующими» всех, кто отличается от них, забывая, что неверующие − это прежде всего те, кто постоянно лжет и обманывает господа, притворяясь, будто любит и служит ему.

Гриндер в этот вечер слегка простудился и поэтому не выступал, остальные же неверующие, включая Светера, Дидлума, Бошера и Старра, произносили речи, призывая рабочих, составлявших большинство толпы, отказаться от суетных радостей, которым они предаются, и, как красноречиво закончил свое выступление Раштон:

Смелее в этот круг вступай И к славе поспешай!

Дидлум дочитал до конца текст, сидевшая за фисгармонией дама заиграла гимн, и все запели:

Смелее в этот круг вступай И к славе поспешай!

Во время пения несколько «служителей» Христа стали раздавать в толпе религиозные брошюры. Один из них предложил брошюру Баррингтону, и, когда Баррингтон взглянул на него, он узнал Слайма, тот тоже его узнал и обратился к нему по имени. Баррингтон ничего ему не ответил и отказался взять брошюру.

− Я не возьму это... из твоих рук, − сказал он брезгливо.

Слайм густо покраснел.

− А, знаю, знаю, в чем тут дело, − сказал он, помолчав, весьма обиженно, − но не следует так безжалостно судить людей. Не я один был виноват, и ты не знаешь, сколько я перестрадал. Если б я не верил в бога, я бы утопился.

Баррингтон ничего ему не ответил, и Слайм исчез. Пение закончилось. Брат Светер выступил вперед и пригласил всех присутствующих посетить на этой неделе службу в храме Света озаряющего. Естественно, он приглашает их именно в эту церковь, потому что он принадлежит к ней сам, но он заклинает их: даже если они не придут к ним, обязательно пойти помолиться − в городе много церквей, почти на каждой улице есть церковь. Тот, кому почему-либо не нравится служба в храме Света озаряющего, могут пойти в церковь Гроба повапленного, но он искренне надеется, что все душевно близкие ему люди, которых он здесь видит, пойдут куда-нибудь помолиться.

Митинг закончился краткой молитвой Бошера, и наконец-то стало понятно, зачем понадобилось присутствие двух бедно одетых «братьев»: в то время как богато одетые респектабельные «братья» обменивались рукопожатиями, улыбались, толпились возле обоих священников и мистера Светера, эти двое бедняков и унесли фисгармонию, фонарь, книги с текстами гимна и остаток брошюр.

Баррингтон, которому пора было спешить на поезд, начал выбираться из толпы. И тут кто-то из единоверцев сунул ему карточку. Он прочел ее при свете уличного фонаря:

Придите и присоединитесь к братству

Света озаряющего

Воскресное собрание верующих

Каждое воскресенье в три часа.

Да расцветет братская любовь.

Смелее в этот круг вступай

И к славе поспешай!

Уж лучше в аду, подумал Баррингтон, − если он только существует − в приличном обществе, чем с такой бандой «к славе поспешать».

* * *

Нора шила, сидя у камина, ребенок спал у нее на коленях. Оуэн отдыхал в кресле. После ухода Баррингтона они все больше молчали, погрузившись в глубокое раздумье. Примирение Истона с женой произошло главным образом благодаря их усилиям, они так жаждали его, что сейчас не стоило думать, как это отразится на их собственной жизни.

− Я чувствую, я ни за что бы не смогла расстаться с маленькой, − прервала Нора долгое молчание. − И Фрэнки ее так полюбил. Но все равно у меня на душе неспокойно, стоит мне подумать, что ты болен.

− Со мной будет все в порядке, когда потеплеет, − сказал Оуэн, стараясь придать своему голосу бодрость, которой он отнюдь не испытывал. − Мы всегда как-то выпутывались, ребенок нас не разорит. Если бы Рут осталась с нами, то и девочка была бы с нами.

С этими словами он нагнулся и дотронулся до ручки спящей девочки, а та крепко ухватила его своими пальчиками за палец, и сердце его дрогнуло от жалости и нежности. Глядя на это маленькое беззащитное существо, он с благодарностью почувствовал, что никогда не приведет в исполнение страшную мысль, приходившую иногда к нему в часы отчаяния.

− Мы всегда как-то выпутывались, − повторил он, − выпутаемся и на сей раз.

В эту минуту, протопав по лестнице, в комнату ворвался Фрэнки.

− Надо смотреть в окно и помахать мистеру Баррингтону, когда его поезд будет проезжать через мост, − крикнул он запыхавшись. − А еще он прислал нам письмо. Папа, открой скорее окно, открой скорее, а то не успеем.

− У нас еще много времени, − ответил Оуэн, улыбаясь нетерпению сына. − Еще почти двадцать минут. Не нужно, чтобы окно было открыто так долго. На наших часах сейчас без четверти восемь, а они на пять минут спешат.

Однако Фрэнки, чтобы ни в коем случае не пропустить поезд, где едет Баррингтон, открыл ставни, протер запотевшее стекло и занял твердую позицию у окна, Оуэн тем временем читал письмо.

«Дорогой Оуэн,

В этом конверте вы найдете два банковских билета, один в десять фунтов, второй в пять. Первый билет я прошу вас принять от меня с тем же открытым дружеским чувством, с каким я предлагаю его вам. Будь вы на моем месте, я точно так же принял бы его от вас. Я уверен, если бы я оказался в трудном положении, вы охотно разделили бы со мною все, что у вас есть, и я не мог бы вас обидеть отказом. Второй банкнот я прошу вас завтра утром разменять. Три фунта передайте миссис Линден, остальное матери Берта Уайта.

Желаю вам счастливого рождества и надеюсь увидеть вас здоровым и готовым к драке, когда я вернусь весной.

Ваш товарищ по идее, Джордж Баррингтон».

Оуэну пришлось прочесть это письмо не меньше трех раз, пока он его понял, после чего он без единого слова передал его Норе, которая, прочитав, почувствовала, что с души у нее свалилась огромная тяжесть. Весь ее ужас перед будущим улетучился, когда она представила себе, как много значит для них этот листочек.

Тем временем Фрэнки, стоя у окна, караулил поезд.

− Папа, тебе не кажется, что пора уже открывать? − спросил он, как только часы пробили восемь. − Стекло так быстро запотевает, я не успеваю его протирать, и мне ничего не видно. По-моему, пора уже, а вдруг наши часы спешат меньше, чем ты думаешь.

− Ладно, ладно, откроем сейчас, чтоб уж без ошибки, − сказал Оуэн, встал и поднял раму. Нора, завернув малышку в шаль, присоединилась к ним.

− Сейчас пойдет, − сказал Фрэнки, − путь свободен. Красный свет погас как раз перед тем, как ты открыл окно.

Через несколько минут раздался свисток паровоза, отходящего от станции, затем, за мгновение до того, как появился паровоз, засверкали рельсы, поезд набирал на прямом участке скорость, а еще через секунду прогремел по мосту. Расстояние было так велико, что лиц не рассмотришь, но вот кто-то, высунувшись из окна, замахал платком, и они замахали в ответ, догадавшись, что это Баррингтон. Вот промелькнули огоньки последнего вагона, а потом и они исчезли в окружающей темноте.

Из окна, возле которого они стояли, открывался замечательный вид на город. По другую сторону улицы стояло несколько пустых домов, сплошь в объявлениях различных агентов по продаже. Дальше, ярдах в двадцати, виднелся магазин, его арендовал бакалейщик Крошки, обанкротившийся два-три месяца назад, − его украшали такие же бумажные объявления. Чуть поодаль, на перекрестке, располагался магазин «Монопольная торговля провизией». Там только что погасили освещение − большинство магазинов закрывалось на ночь, и улицы становились все более тихими, по мере того как друг за другом гасли огни.

День был прекрасный, в сумерках на чистом звездном небе сияла почти полная луна, но сейчас подул сильный северо-восточный ветер, стало очень холодно, и звезды спрятались за тучами, медленно собиравшимися над городом.

Они постояли еще несколько минут у окна, после того как скрылся поезд, и Оуэну показалось, что надвигающаяся темнота напоминает занавес, скрывающий от глаз людских Позор. В каждой стране несметные армии вооруженных людей только и ждут, чтобы хозяева дали им сигнал обрушиться и подобно диким зверям растерзать друг друга. Вокруг царит хаос − богатство, роскошь, порок, лицемерие, голод, нищета, преступления. Люди чуть ли не в драку кидаются ради возможности заработать себе на хлеб, малые дети плачут от голода и холода, гибнут от нужды.

Мрачные тени окутали улицы, скрыв на время печальный облик нищеты, черные громады туч грозно сгущались на небе, словно символ возмездия, нависший над неправедной Системой. Эта Система, достигшая крайней степени своей жестокости, обречена: построенная на подлости, себялюбии, бессердечии, она должна исчезнуть навсегда, и память о ней будет проклята.

А на этих развалинах неминуемо вырастет сверкающее здание сообщества равных людей. Человечество, проснувшись после долгой ночи рабства, поднявшись из грязи, в которую оно так долго было повергнуто, увидит свет, пробивающийся сквозь черные тучи, затянувшие небо. Свет воссияет над всем миром, и засверкают купола и шпили прекрасных городов, городов будущего, где люди будут жить в подлинном братстве, доброте и радости. И счастливый новый мир озарят лучи восходящего солнца Социализма.

Приложение

МАГСБОРО

Магсборо-это город с населением около восьмидесяти тысяч жителей, расположенный в двухстах милях от Лондона. Он был выстроен в зеленой долине.

Если смотреть на запад, север и восток от Фонтана на Большой аллее в центре города, видны покрытые сосновыми лесами холмы. К югу, насколько хватает глаз, простирается огромная плодородная долина, тянущаяся на сто миль до южного побережья. Климат здесь нежаркий летом и мягкий зимой.

Город находится в долине; в западной его части самое красивое и укрытое от ветров место − это пригород Айрен, здесь стоят дома самых богатых и преуспевающих торговцев и бесчисленные пансионы для зажиточных приезжих. На востоке город тянется вверх по холму и дальше вниз, переходя затем в пригород Уиндли, где живет большинство рабочих.

В прошлом, когда заграничные путешествия стоили дороже и люди ездили за границу реже, Магсборо считался излюбленным курортом высших классов, но в последние годы большинство этих патриотов предпочитает уезжать на континент и там тратить деньги, которые им добывает рабочий класс Англии. Впрочем, Магсборо процветает и сейчас. Летом и зимой здесь много состоятельных приезжих, отдыхающих или поправляющих здоровье. Большая аллея кишмя кишит хорошо одетыми людьми, богатыми экипажами. Магазины полны покупателей, и во времена событий, о которых рассказано здесь, город также производил впечатление вполне процветающего. Но внешность эта обманчива. На самом деле город представляет собой гроб повапленный, ибо, несмотря на все его достоинства, большая часть его населения живет в постоянной бедности, граничащей с нищетой. Одна из причин этого заключается в том, что значительная часть доходов торговцев и владельцев пансионатов и около трети заработной платы рабочих уходит на уплату налогов и квартирную плату.

Корпорация в течение многих лет ссужала городу деньги на необходимые общественные работы, и, поскольку задолженность все росла, соответственно росли и налоги, потому что городской муниципалитет предпринимал только такие работы, которые не затрагивали прибылей членов муниципалитета. Все виды общественного обслуживания, приносившие прямой доход, находились в руках членов Корпорации, а все члены Корпорации находились в руках четырех самых умных и ловких ее членов − советников Светера, Раштона, Дидлума и Гриндера, каждый из которых был директором одной или нескольких компаний, жиревших за счет города.

Это были Трамвайная компания, Водопроводная компания, Компания коммунальных услуг, Компания зимних садов, Компания гостиниц и многие другие. Была там, однако, одна компания, в которой не участвовали Светер, Раштон, Дидлум и Гриндер, − Газовая компания, самая старинная и самая процветающая из всех. Она выросла вместе с городом, большинство ее создателей умерло, и большая часть нынешних держателей акций в городе не жила, они жили за счет города, но не в нем.

Доходы этой компании были так велики, что, поскольку закон запрещает выплачивать больше десяти процентов дивидендов, члены этой компании часто оказывались в затруднении − они не знали, куда девать деньги. Они платили директорам и высшим служащим, которые, конечно, также являлись пайщиками компании, огромное жалованье. Они построили и обставили дорогие и роскошные конторы, а остальное раздавали пайщикам в виде премий.

Для компании существовал один путь, чтобы избавиться от части доходов, − она могла бы установить более короткий рабочий день и более высокую заработную плату рабочим, которые растрачивали свое здоровье и укорачивали себе жизнь непосильным трудом в цехах газового завода, где производилась очистка газа, но, конечно, никому из директоров или пайщиков это не приходило в голову. Компании ни к чему было заботиться о рабочих.

Несколькими годами раньше, когда это можно было проделать за сравнительно небольшую сумму, несколько легкомысленных социалистов предложили городу выкупить Газовую компанию, но жители отвергли этот проект − на жителей Магсборо одно только упоминание слова «социализм» действовало точно так же, как красная тряпка на быка.

Конечно, выкупить эту компанию можно было бы даже сейчас, но считается, что это будет стоить слишком дорого.

Хотя жители Магсборо отказались купить Газовую компанию, тем не менее они должны покупать газ. Сумма, которую муниципалитет выплачивает Газовой компании за освещение города, принимает угрожающие размеры. Кое-что муниципалитет все же оттягал назад, обложив налогом в два шиллинга каждую тонну угля, ввозимого в город, но, хотя этот налог на уголь очень дорого обходится, компания не сдается и, в свою очередь, повысила стоимость газа, продаваемого жителям города...

Роберт Трассел

Филантропы в рваных штанах

Роман. Перевод М. Бессараб и Б. Грибанова

Москва. Художественная литература, 1987

Примечания

1

Бернард Шоу. Полн. собр. пьес в 6-ти томах. М., 1978, т. 1, с. 23.

2

В.И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 25, с. 76.

3

Там же, т. 12, с. 118.

4

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 22, с. 272.

5

Там же, т. 24, с. 72.

6

Там же, т. 6, с. 80.

7

Там же, т. 6, с. 81.

8

Программа Коммунистической партии Советского Союза. М.

9

Слово «Хантер» по-английски означает «охотник».

10

Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, перевод стихов А. Парина.

11

Перевод М. Бессараб.

12

Из поэмы А. Теннисона «In Memoriam».

13

Девять (англ.).

14

Секретарь именовал так бесплатный суп.

15

Официальные выходные дни, помимо воскресенья, − рождество, день Нового года и т. п. (первоначально в эти дни отдыхали только служащие банков).

Content

Трессел Роберт Филантропы в рваных штанах

Нерукотворный памятник Роберту Тресселу

Филантропы в рваных штанах

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Приложение

Примечания