Вера Адлова

ГОРЬКИЙ ЗАПАХ ОСЕНИ

Перевод Н. Шульгиной (главы 1 и 2; «Элегии»), Е. Элькинд (главы 3 и 4)

I

НЕРАВНОЕ БРЕМЯ ДНЕЙ

…но за этими днями

завтрашний день, берегись, черным окажется днем!

………………………………………………………

То, что я здесь говорю, ко всем относится фастам,

чтоб не пришлось прерывать далее связный рассказ[1].

Публий Овидий Назон

В Праге вечер, падает снег. Город притих и сжался, словно страшась неведомого. Минуло пять или, пожалуй, шесть лет с конца мировой войны. Той, первой. Но стоит ли приводить точную дату, если воцарился мир, и, как политики уверили человечество, воцарился навечно.

Жизнью, казалось бы, стали распоряжаться люди, вернее, мужчины, вернувшиеся с бессчетных сражений, что и поныне — после второй мировой войны — все еще живут в легендах. Они вернулись, увенчанные лаврами, но это был всего лишь обыкновенный лавровый лист, необходимый в приготовлении дичи и сметанных подливок и совершенно бесполезный для бывших солдат: пряный вкус его обернулся для них лишь горечью, а запах — удушливым чадом испепеленных истин и надежд.

Неблагодарные! Их увенчали лаврами, прославили в передовицах, а им все мнится, что их обманули. Но это еще вопрос, кто кого обманул. У мужчин помоложе, изнуренных боями, бурей восторгов и истовой верой в светлое будущее, зреет чувство досады и убежденность, что всему виной старики, железные романтики, те самые, что под грохот барабанов и знаменный гул суесловий вывели их на высоты смерти и так называемой славы и бросили там на произвол судьбы. Беспомощность бывших солдат, непрестанно попадавших в ловушки мирной жизни, была удручающей.

А старики, ожидавшие большей признательности и заслуженного, как им казалось, почета, полагали, что молодые не оправдали надежд и остались в неоплатном долгу перед народом. Перед народом! Будто все эти ветераны, раненные, слепые, изувеченные войной, не были тем же народом, что возрождался после трехсотлетнего рабства. А возможно, они и впрямь не были им.

Словно искаженное в кривом, засиженном мухами зеркале прошлого, возвращалось ко всем этим разгневанным мужчинам воспоминание — обобранное, но и обогащенное временем, этим подчас милосердным обманщиком, — об убийственной простоте военной жизни. Вот когда они определяли стремительную поступь истории, мучась при этом лишь одной заботой: выжить. Верхом блаженства представлялась толика пищи да ночлег под необстреливаемой крышей.

Сладостное и пьянящее ощущение мира — ликованье победы — мало-помалу рассеялось. На смену ему пришли смятение, неуверенность в будущем и страх обманутых детей. Человечество лихорадило. Простым людям казалось, будто все кончилось, так и не успев начаться. И все-таки жизнь продолжалась, однако кто мог распознать, что таится за происходящим, каким урожаем взойдет этот посев?

В ту пору еще в силе было железное правило, даже закон, по которому жизнь и ее устройство — во всем государстве или в семье — дело мужчин.

А как жили женщины? И прежде всего те, кому посчастливилось обнять своих — уцелевших в сражениях — солдат, или те, от кого война потребовала особого мужества? Каково было им?

Я расскажу историю, начавшуюся шестьдесят лет назад. Это не полвека, это, пожалуй, целое тысячелетие. Мы из иного столетья, из иного мира. Мы потеряли доверие даже к собственным воспоминаниям и с ужасом обозреваем глубокую пропасть, разверзшуюся между нами. И стало быть, по праву пытливых чужестранок повторяем неосторожно оброненный вопрос:

— Каково же было им, женщинам?

Известно, конечно, что в разные времена все бывает по-разному и при всем том — одинаково. Не странно ли? Вы, наверное, спросите, не скрывая своего участия, сострадания, удивления или хотя бы любопытства: да возможно ли такое? В самом деле, возможно ли?

А пока что на Прагу падает и падает снег, во мгле исчезают шпили, воспетое великолепие затихает. Лишь ночью взойдет луна, оживет волшебная сказка, но истерзанные заботами люди поутру обнаружат одну только слякоть.

Такие дома некогда назывались патрицианскими. Конечно, учитывая все, что запечатлелось в нашей памяти после лекций по истории Античности и итальянского Ренессанса или чтения объемистых исторических романов, мы — с полным правом, определяемым временными сдвигами, — сочли бы название «патрицианский» по отношению к угловому дому с порядковым номером 000 значительно преувеличенным, даже, если угодно, напыщенным. Однако при капле снисходительности, которую допускает все та же упомянутая временная дистанция, можно было бы сомнительное название «патрицианский» объяснить — и опять же не без основания — безотрадностью социальных, политических и национальных условий Земли чешской, некогда цветущего королевства, которое затем на века превратилось всего лишь в провинцию монархии, столь постыдно, но выразительно на закате славы своей отмеченной усами Франца Иосифа.

Построенный в стиле барокко, дом, как и положено, был массивен, под двускатной черепичной крышей, с живописно разбросанными слуховыми проемами и беспорядочно расставленными окнами под волнообразными карнизами. На его фронтоне, в изломанном овале, обвитом летающими, упитанными, некогда веселенькими херувимами, просматривался лик, по всей вероятности святого. Но и святой, и херувимы утратили былое очарование, померкнув от возраста, нерадивости хозяев, а в последнее время — от оседающей сажи, печной золы и бензиновых испарений все прибывающего транспорта, и выглядели замызганными, обшарпанными и печальными, как и сам старый пузатый дом.

В пору восторженно-патриотических начинаний первой республики в этом доме жили самые разные люди. Многое множество их теснилось во всяких каморках и конурках. Все они были бедны — однако это ничуть не означает, что, кроме бедности, они в чем-то ином походили друг на друга. Все эти многочисленные и многоликие обыватели старого дома являли собой поистине превосходный материал для любых социологических и статистических выкладок, на которых можно было бы доказать все, что угодно.

Дом располагался на весьма значительном перекрестке. Одной стороной он глядел на просторный, заботливо ухоженный парк, где над кронами редких деревьев возносился нимб иезуитского святого, также абсолютно барочного. Второй, более протяженной своей стороной дом выходил на оживленную улицу, спускавшуюся к реке. На этой улице стояли в ряд, да и по сю пору стоят, всевозможные учебные заведения. С утра и до позднего вечера улица кишела молодежью и прямо-таки раздувалась от премудрости многих поколений. В наше время здесь то и дело попадались подводы, груженные льдом, углем, дровами, пивными бочками. Тащили их рослые, степенные мерины. Они придавали улице не только стародавний облик, но и видимость незыблемости установленного миропорядка.

По фасаду дома, обращенному к парку, размещалось множество лавчонок. Самой знаменитой из них была кофейня. Длинной, сводчатой формой, полумраком, затейливой смесью благовоний она напоминала суетливо-гостеприимный подземный переход. Соседствовала с ней лавочка, набитая бакалеей местного и заморского происхождения. Тут же велась торговля нитками, галунами и прочим товаром для белошвеек и портных, рядом благоухала парфюмерия под загадочной, весьма деликатной вывеской «Все для мужчин» и наконец — писчебумажный магазин. Магазин процветал как нельзя лучше, но вовсе не благодаря расположенным здесь разнообразным учебным заведениям. Молодежь ходила туда просто любоваться забавным видом его владельца. Это был мужчина в расцвете сил, брюнет с английскими усиками, человек предприимчивый и буквально помешанный на величии и красоте Праги. Он вобрал себе в голову, что именно этот, и никакой другой, дом был местом действия захватывающей повести «Королева колокольчиков». А разве не поставлен прямо против его магазина, в парке под сводом яворов, памятник прославленной писательнице, автору этой повести? И разве не жила эта редкостная женщина на другом конце этой широкой площади? На эту тему он даже разразился фельетоном в воскресном приложении «Национальной политики». И с этого момента возомнил себя знатоком и просветителем, в чем не забывал уверять — размахивая при этом газетной вырезкой с фельетоном — своих клиенток возраста нераспустившихся бутонов. И конечно же, помимо любезных услуг, он награждал их и высоким званием «королевы колокольчиков».

Нельзя не упомянуть о входе в дом. Отталкивающем, словно разверстый рот бродяги. С одной стороны к нему лепилась смиховская пивная, с другой — жалкий фруктовый ларек не менее жалкой, обиженной судьбой, мужем и отцом — оба были горькими пьяницами — женщины по имени Ружена. Зловонный темный подъезд был увенчан грубо зарешеченным окном душной каморки дворника. Вход вел к крутой деревянной лестнице и еще к одному сводчатому гулкому проходу в просторный двор — рай детских игр и путешествий.

О, как далеко было от его грязных, вечно мокрых булыжников до жалконьких звезд, которые, несмотря ни на что, все-таки продолжали сиять над городом.

Из этого самого большого и самого оживленного двора можно было пройти в другой и третий, пока не упрешься в высокую гладкую стену, ограждавшую в те поры знаменитую гимназию от сей благородной школы жизни. Слева от стены печально доживали свой век останки некогда великолепного сада. Впереди стоял летний домик, в давнем прошлом безусловно прелестный. Но время надругалось над его игривым очарованием, корысть и нужда разделили его изящный интерьер на два убогих жилища. Новые хозяева отбили нежную лепнину, забелили непристойные изображения обнаженных фигур на плафонных медальонах. Вот и не стало задней части мускулистого Зевса, уносящего в образе могучего белого быка бесконечно счастливую Европу.

Именно этот оскверненный домик — по сомнительной версии широко образованного владельца писчебумажного магазина — и был вынужденным прибежищем, вернее, тюрьмой бедного слуги, которому богатая и жестокосердная госпожа приказала убить неугодного ей друга, а возможно, любовника своей несчастной замужней дочери. Слуга, разумеется, исполнил приказ, однако злополучная дочь спесивой госпожи Неповольной сошла с ума. Ну да это и понятно! Удивительно другое: что галантный торговец пытался завладеть вниманием девушек историей столь мрачной, а с точки зрения их шестнадцати легковесных лет — попросту комичной.

Посреди бывшего сада был разбитый фонтан. Из раковины бассейна вырастал невысокий столбик — некое подобие стебля нежной брюссельской капусты, а наверху восседала фигура, точнее, лишь торс фигурки, бесспорно мужского пола. Куда более отрадным был вид у раскидистого ракитника, называемого еще «золотым дождем». Когда он цвел, пахучее золото лилось рекой. Здесь радовали глаз и высокая, пронзительно душистая белая акация, могучий каштан, заросли боярышника и сирени, розовые кусты, карабкавшиеся по корявым стенам обветшалого дома.

В переднем крыле, в той части дома, что выходила на покатую улицу, а также к площади, жила семья, некоторым образом выделявшаяся среди прочих его обитателей. Семья, носившая фамилию Томашеки, занимала просторную квартиру, которая во времена процветания дома вполне могла называться «патрицианской».

Ян Томашек, приятный на взгляд господин с седой бородкой, вышедший на пенсию директор городской мужской школы у храма св. Штефана в Новом Месте пражском, в этом доме, в этой квартире родился. Это обстоятельство он считал замечательным и на редкость удачным. Сеятель просвещения и прогресса, этот господин первый провел в свое жилище электричество, сменившее керосиновую лампу — в ту пору они же были не предметом моды, а необходимостью. Соседи на это чудо приходили смотреть и, вполне возможно, действия Яна Томашека почитали за проявление греховности и высокомерия, предшествующих, как известно, падению.

С открытой деревянной галереи, нависающей над одним из многочисленных двориков, можно было попасть прямо в кухню. В те времена так обычно и строили. Кухонное небольшое оконце наподобие бойницы — ибо стены дома были толстенными — глядело на упомянутую галерею, поэтому кухарка могла со всей удобностью наблюдать за происходящим снаружи.

У супругов Томашеков был единственный сын, по отцу и деду нареченный Яном. Дочь в семилетием возрасте умерла от скарлатины, и сын, много младше покойной дочери, стал родительским утешением и отрадой. С очевидным успехом он окончил курс «пэдагогики», как тогда говорили, и после каникул, в возрасте двадцати трех лет, поступил на неоплачиваемую должность практиканта в школу на Градке, чтобы там твердой рукой муштровать неугомонных подростков с Подскалья и Вышеграда и обучать их родному языку, математике и геометрии. Он преподавал им также немецкий, который после переворота стал временно нежелательным. Успешно выдержанные экзамены и его первый в жизни самостоятельный шаг родители отметили поистине великолепным подарком.

Томашеки переделали кухню в прихожую. Поступок, бесспорно, чрезвычайный, особенно если учесть, что их подвигло на это.

Я напрочь снимаю ваше возражение по этому поводу: подумаешь, что тут особенного, какой, мол, это подарок! Нет, это подарок, да еще какой! Ведь из прихожей, где стояли уже непригодный, но подходящий к облику дома комод, обитая цветастым плюшем кушетка стиля «модерн» и этажерка — гордость хозяйки, водрузившей на ее полочки уйму нестоящих в то время безделушек (вот бы заполучить их сейчас и продать в антикварной лавке!), — вели две белые лакированные двери. Одна в кухню — бывшую столовую, за которой родители устроили себе спальню. Другая — в непременную гостиную, позади которой находилась комната молодого хозяина, пана учителя гимназии. Конечно, вы уже поняли и признали смелость — пусть и слегка сомнительного свойства — этого поступка. Мы даже склонны видеть в нем редкую предусмотрительность, позволившую Томашекам опередить время на многие-многие лета вперед. Само собой разумеется, чуткий сон — необязательное свойство старых людей. Директор на пенсии Томашек спал как убитый. А госпожа? Эта любящая, проницательная мать понимала, что у молодости и природы — свои права, и также спала непробудным сном. И Ян благоденствовал.

Катастрофа 1914 года и последующих лет сокрушила семью. С тем, что они, нелепо поддавшись патриотическому угару, лишились немногих накопленных денег, можно было бы еще примириться, но как примириться с тем, что их единственный сын отправился на поле брани? Сперва в свой полк, в Брно, откуда они получили пространное письмо. Затем в течение полугода несколько фронтовых крылаток, а уже через год сообщение, что сын их пропал без вести, вероятней всего пал на поле чести и славы где-то у Мазурских озер. Отец поверил в это и, поверив, вскорости отошел в мир иной. Мать же, напротив, не поверила известию и в благополучии дождалась сыновнего возвращения. Но радость ее была недолгой. В конце того же года сын привел к ней в дом девушку и представил ее опешившей матери как свою невесту. Мать, естественно, выбрала бы для него другую партию. Но даже при самом горячем желании ей так и не удалось в чем-либо упрекнуть молодую, разве что в ее чрезмерной красоте и бедности. А оба эти качества — опасное приданое.

Девушку звали Антония Форстова. Сирота, уроженка Западной Чехии, она уже долгое время проживала в Праге. Служила здесь. Это обстоятельство от матери пришлось утаить, что, впрочем, и не составляло труда: Антония работала подсобной кухаркой в монастыре Аглицких дев — теперь там министерство финансов, — и, стало быть, молодые могли преспокойно утверждать, что в монастыре она учится кулинарным тонкостям. Это было благородно и вполне естественно. Преданная любовь Антонии к своему мужу, почтение и благодарность, которыми она одаривала свою свекровь, преклонение перед столь прекрасной семьей, куда она попала, и беспрекословное, радостное послушание, с каким она без устали служила им обоим, примирили мать с сыновним выбором. Но удивительно, как изменилась, ожесточилась молодая женщина после безвременной кончины своего обожаемого супруга. Ибо, к сожалению, блистательный учитель гимназии принес с поля брани, кроме сквозного ранения легких, еще и загадочную губительную лихорадку, которая через неполных шесть лет после возвращения сразила его. У открытой могилы покойного плакали мать, сирота, нареченный патриотическим именем Пршемысл, и красивая вдова Антония, ожидавшая второго ребенка. Это была поистине душераздирающая картина.

Спустя четыре месяца после смерти отца родилась девочка. Назвали ее Надеждой Ярмилой Эмилией Антонией. Два последних имени получила она в честь бабушки и матери. Необычное в ту пору имя Надежда загодя выбрал для ребенка отец — он же и нарек сына Пршемыслом. Женщины не осмелились преступить волю покойного — живого они без труда переубедили бы. Мечтой бабушки было имя Ярмила в память маховского «Мая». Надо сказать, что новорожденной могло бы повезти еще меньше, поскольку образованная бабушка обожала и Зейера и всего более восторгалась «Сказками Шошаны», а это, сами понимаете, и вовсе было бы трагедией для девочки.

Обе женщины покорились своей участи дружно и с несомненным упорством, которое в конце концов их и сокрушило — в самом деле, может ли кто одолеть смерть упорством? Что говорить о старой женщине — ей было за шестьдесят, и ей подобало печалиться. Антонии же не исполнилось и тридцати, и она была прекрасна. Но, защищаясь своим вдовством как броней, она осталась верна памяти мужа. Дочь Надежда, возможно, и не возводила на мать напраслины, рассудив, что мать тем самым предрешила всю ее жизнь.

Верность до гробовой доски. В ее леденящей тени и живописности барочного анахронизма вырастали оба ребенка. Предоставленные в основном самим себе и различным, не всегда благоприятным превратностям жизни. Пенсии матери и бабушки достало бы на скромное существование семьи, но приходилось откладывать на черный день, да и, помимо того, не хотелось, чтобы дети вступали в жизнь с пустыми руками. Надо было принимать во внимание и бренность мирского пути пани свекрови. Взвесив все обстоятельства, обе женщины пришли к согласию, что вдова должна поступить на службу в достопочтенный магистрат стольного города Праги, где у них имелся знакомый — коллега и друг покойного Яна-младшего.

У подножья холма, на котором возвышается прекрасный готический храм святого Аполинаржа, отнюдь не покровителя бражников, как мог бы подумать легковесный современник[2], уже о ту пору стояло несколько деревянных бараков, довольно похожих на те, что десятилетием позже строили нацисты в концлагерях. Эти домишки были, конечно, несравнимо приятнее, приветливее и удобнее, с балкончиками, карнизами и пестрыми ставнями и, к счастью, имели иное назначение. В одном из них славный магистрат открыл столовую для бедных, но благонравных детей, постоянно прописанных в Праге. Ну а прочим детям — что бог пошлет! Именно в эту столовую и устроилась первой помощницей пани кухарки красивая вдова Антония, имевшая опыт и хорошую рекомендацию монастырской кухни. Конечно, столовая далеко не отвечала повышенным требованиям привередливых монашек из ордена Аглицких дев, но ни пан главный бухгалтер, ни даже пан управляющий не отказывали себе в удовольствии отведать чего-нибудь вкусненького, тем более что это предусматривалось их попечительскими обязанностями. Речь могла идти, например, о торте или о рождественском печенье, особенно удававшемся нашей вдове.

Итак, ежедневно в седьмом часу утра выходила Антония из дому и возвращалась после трех с кошелкой, набитой продуктами. Обратный путь она, конечно, могла бы совершать и на трамвае, если бы не экономила крону и двадцать галиржей за проезд. Дети оставались дома под присмотром бабушки. Когда бабушка умерла, Пршемысл ходил уже в школу. Надежду опекала старая соседка. За эти услуги пани Томашкова снабжала ее — как тогда говаривали — обильным провиантом. У маленькой Надежды, этой тихой девочки, было много свободного времени, и она любила играть в уголке открытой галереи. Однажды, любопытствуя узнать, что делается внизу, во дворе, она просунула голову между прутьями решетки, опоясывающей галерею. Пришлось даже звать на помощь слесаря, чтобы выручить ее из беды. Тут уж мать рассудила, что старушке не под силу уследить за Надеждой, и повела девочку в детский сад. Но соседку и впредь не оставляла своими милостями. Конечно, и с детским садом были свои трудности: он открывался много позже, чем мать уходила на работу, да и обедов там не давали. Мать решила, что пятиклассник Пршемысл, школа которого была возле детского сада, уже достаточно взрослый, чтобы доверить ему Надежду. В полдень он водил сестрицу на Альбертов к матери обедать. Ежели там столуется столько маленьких пражан, то почему бы ее детям этим не попользоваться?

Решение Антонии было правильным, поскольку другого выхода не было. Конечно, в какой мере столовая повлияла на обоих детей, описать трудно. Сами они, пожалуй, и не способны были бы судить об этом. Только представьте себе: деревянный дом, просторный коридор с вешалками. Большой зал, светлый, чистый, но на редкость казенный, именно для бедных, без крупицы приятности. Два большущих прямоугольника массивных столов, а по бокам лавки, прибитые к полу. Столешницы, обтянутые безобразной коричневато-красной клеенкой. От двенадцати до двух здесь подавались обеды. Возможно, довольно питательные, но определенно не очень вкусные. Томашковы, разумеется, получали еду, предназначенную для персонала, а уж тот не давал себя в обиду. Поначалу дети обедали с матерью на кухне. Но директор узнал об этом и настрого запретил. Мать и представить себе не могла, чтобы ее дети сидели вместе со всеми остальными за клеенчатыми столами. Почему, спро́сите. Ну как же — грязь, лишаи, чесотка, грубые выражения, дурные манеры. Все это Антония, разумеется, лишь предполагала, хотя и ни разу не убедилась в своей правоте. Ей, видимо, достаточно было присутствия трех олигофренных детей и двух, переболевших детским параличом. Нет, это отнюдь не подходящее для них общество и, более того, весьма тягостное. Детей пани Томашковой усадили за маленький столик под единственной в зале скатертью. Столик стоял у окна, с видом на просторный сад больницы Альжбетинок, и брату с сестрой не приходилось смотреть на этот унылый зал. Конечно, это тоже запечатлелось в их памяти, и, вероятно, тем глубже, чем сильней были предрассудки Антонии и ее неприязнь к обездоленным детям.

Но тем не менее на Надежду это обстоятельство оказало благотворное действие. У нее развилось преувеличенное сострадание к слабым и недужным — оно, правда, дорого ей обошлось, — а затем появилось даже отвращение к еде. Она и в наше благополучное время оставалась стройной, как тополек. У Пршемысла же проявились здесь другие качества: брезгливость и жестокость. Еще будучи одиннадцатилетним мальчиком, он преисполнился решимости сделать все, чтобы выдвинуться и преуспеть в жизни.

Когда Надя пошла в начальную школу, Пршемек закончил первый класс реальной гимназии на Кршеменцовой улице с одними пятерками. Это растрогало мать и подвигло ее на посещение кладбища. Со временем она привыкла к успехам сына и его отличные отметки принимала как должное. Этот покой и заведенный порядок, который во многом походил на жалкое прозябание в условиях кислородного голода, нарушила Надежда Ярмила. Это был неожиданный взрыв.

Девочка училась столь же превосходно, как и ее брат. Ни матери, ни учительнице она не доставляла ни малейших хлопот. Подруг у нее не было, во всяком случае, мать так полагала и была этим вполне довольна. Вдову никогда не покидал страх, что ее дети попадут в дурную компанию. Свою семью она считала «из лучших», хотя, разумеется, бедной, что, по ее мнению, ставило сына и дочь в невыгодное положение по сравнению с детьми из семейств хорошо обеспеченных. Социальные примеры магистратской столовой внушили ей гротесковую мысль, что кроме богатых детей в Праге влачит существование уже лишь одна судьбой отмеченная голытьба, с которой детям ее не пристало дружить. Пршемысл был старшим, и в гимназии у него были товарищи. А Надя, тихоня по натуре, часами просиживала над книгой, явно не рассчитанной на ребенка ее возраста. Но о чем думала девочка, чем занималась в отсутствие матери, никто не знал, да и никто этим не интересовался. Мать полагала, что девочка не должна грустить по детскому обществу, коль скоро ходит в школу. Можно было бы предположить, что брат с сестрой были привязаны друг к другу и вполне этим ограничиваются. Ничуть не бывало. К сожалению, Пршемысл смотрел на людей с неприязненной трезвостью. Желая во что бы то ни стало выбиться в люди, он не считал нужным тратить время на существо, которое не могло принести ему никакой пользы. Он держался мнения, что каждый должен позаботиться о себе сам и не обременять ближнего. А достигнув цели, он окажет родным не более как денежную помощь, и то хорошенько поразмыслив над этим.

Кончился апрель и третья четверть учебного года. Табель Надежды лежал на письменном столе покойного дедушки. Солнце озаряло позолоченные корешки книг за начищенными до блеска стеклами библиотеки и золотой венец волос озабоченно склоненной головы матери. Табель по своему обыкновению был слишком скучен — одни пятерки. Мать строгим взглядом наблюдала за дочерью. Пршемысл смотрел в окно на свежую зелень и с нетерпением ждал конца всей этой канители. Конечно, ему могло быть и лестно, что мать ценит его весьма высоко, если пригласила на разговор с этой своевольной девицей. Однако благодарю покорно, мне-то что до этого. Пусть делает, что хочет. И чтобы побыстрей убраться прочь, он обронил, нехотя повернувшись к матери:

— Что ж, определи ее в гимназию.

Ну и ну, уж этого он не должен был говорить.

Мать выпрямилась в кресле, словно ее стегнули плеткой.

— Сию же минуту перестань реветь! — крикнула она Надежде. — А ты послушай меня хорошенько. Когда умирал ваш дорогой папенька, — правой рукой она указала на раскрашенную фотографию в овальной раме, увитую свежим плющом и черным флером, — я рукопожатием обещала ему на смертном одре, что воспитаю вас достойными людьми. Понимаете, достойными! Папенька мечтал, чтобы ты занимался медициной, и ты будешь ею заниматься. О Наде речи не было. Родись второй сын, он изучал бы право. Вы отлично знаете, сколько лет я кормлю вас вот этими руками! Уж не думаете ли, что мы могли бы прожить на одну пенсию? Страховых взносов вашей бабушки я не коснулась. Более того, продолжаю их выплачивать и собираюсь делать это и впредь. И все для того, чтобы вы вступили в жизнь не с пустыми руками. Начинать всегда трудно. Все эти годы я себя не щадила. Я живу ради вас, только ради вас! Работа меня изматывает, а ведь я уже немолода. Сколько, думаете, мне лет?

Пршемысл потерянно нахмурился, боясь взглянуть на мать. Да, лучше бы ему помалкивать. Надежда перестала плакать. Поняла, что понапрасну расходует силы, понапрасну надрывает душу.

— Сорок! — выпалила мать, словно возвещая, что вот-вот собирается отпраздновать восьмидесятилетие. — Ну и долго ли, полагаете, я смогу выдержать такую надсаду? Гимназия — это восемь лет, а потом что? Да и стоит это изрядно. Был бы мальчик, я бы ничего не пожалела. И магистрат нам бы помог.

Но ведь это девочка, с неудовольствием подумала Антония, разглядывая заплаканную дочь. И в кого она такая дурнушка — эта мысль всегда приходила ей в голову, когда она смотрела на девочку. Лучше всего выучилась бы на модистку. Дамы доверяли бы ей еще больше, благо она так неказиста, но зато искусна.

— Матушка, я могла бы окончить хотя бы четыре класса гимназии, — осмелилась вымолвить Надежда.

— Четыре?

— Городская ведь тоже четырехлетняя.

— Барышне не занимать ума, — кисло усмехнулась мать. Бог свидетель, она была бы счастлива видеть дочь обеспеченной. Но разве есть хоть капля надежды, что эту дурнушку она выдаст замуж. Что поделаешь, девочка должна сама о себе порадеть. Такое головокружительное счастье, что выпало на долю монастырской стряпушке, — пусть и недолгое — дочери явно не светит. — Кстати сказать, городскую школу ты окончишь уже на третьем году обучения, потому что тебе будет четырнадцать.

— Только ведь в конце года, ты же знаешь, — проронила Надя, но мать настойчиво продолжала:

— Кончишь школу и пойдешь в ученицы к кому-нибудь, это ведь тоже не бесплатно. Даром ничего не бывает, даже смерть. Ты чего раскапризничалась, ну куда это годится. Из гимназии тебя уже не выманишь. Ты неблагодарная девочка, и нечего больше толковать о том. Завтра же скажешь о своем решении в школе.

— Матушка… — снова просительно протянула Надя.

— Ну что ж! Завтра освобожусь на часок и зайду в школу сама. Ты занята только собой. Я в твои годы уже гнула спину у богатея в деревне. О школе я и думать не смела. Вот так-то, барышня!

Пани Томашкова встала и пошла в кухню. Разговор расстроил ее. С Надеждой все было решено. Пршемысл мог отправиться на факультативный урок английского, а затем и на урок математики, который он через день давал смышленому лодырю за приличное вознаграждение и более чем приличный ужин. В этой связи должно заметить, что Антония дома не возилась с ужином. На ужин она подогревала остатки попечительских обедов. Неудивительно, что мальчик рад был поужинать в другом месте.

На выпускной фотографии пятого класса запечатлены сорок пять девочек с величественной учительницей посередине. Надежда, годы спустя, с трудом отыскала себя на ней. Помогло платье. В памяти сохранился даже цвет его. Резедово-зеленая тонкая шерсть с белым галстучком и мальчиковым воротничком, модным в ту пору. Платье очень красивое и очень праздничное. Шила его Антония — она и этому научилась в монастыре — с помощью своей умелой дочери. Призрак преуспевающего салона MODES ROBES[3]витал над матерью, осеняя ее своим крылом. В конце июня Надя простилась с начальной школой и печально наблюдала, как разлетаются ее одноклассницы. Но и тех, кто пошел в городскую школу, было немало. Это несколько ее утешило.

Каникулы, как обычно, Надя провела в Праге, в старом доме. Что сказать об этом? Досадно, что во время каникул магистрат закрывал столовую. А это для семьи Томашеков означало, что мать освобождалась и могла строго приглядывать за дочкой. Чтобы та не лентяйничала. Хорошо еще, мать дала себя упросить и разрешила Наде ходить с братом купаться на Цисаржский луг, что против бессмертного Вышеграда. Переправа на остров стоила всего двадцать галиржей. В те каникулы Надя научилась плавать. Брат с сестрой еще и подрабатывали втайне от матери: собирали теннисные мячи. В конце августа Пршемысл подсчитал накопленное состояние и толково поделил его. Две трети себе, треть — Надежде. Однако что делать с деньгами? Она и вообразить не могла, что можно на них купить. Будь это даже сущий пустяк, мать обнаружила бы его, и беды тогда не оберешься. Надя предложила свою долю брату. Он пригласил ее в кино. В кино она попала впервые, и всю ночь напролет ей снились сны. После кино они зашли «к итальянцу» полакомиться мороженым. Этот магазинчик у Новоместской ратуши сохранился по сию пору. Лишь интерьер и сорта мороженого теперь иные, да и люди, конечно, уже не те. Надя была на седьмом небе, а Пршемысл весь переполнился уважением к собственному благородству.

ЭЛЕГИЯ

Эти пустыни молчат и жалоб моих не расслышат,

В этом безлюдном лесу царствует только Зефир:

Здесь я могу изливать безнаказанно скрытое горе…[4]

Секст Проперций

Этот каменный домик купила я сразу же после развода. Вид у него не особо приветливый, хотя и не надменный, скорей всего, он кажется мне каким-то чужим. Деревня лежит неподалеку от границы с Баварией, на суровом, окруженном густыми лесами плато. Первые поселенцы обосновались здесь вскоре после войны. Поэтому мне было легче поладить с ними. В них не чувствовалось тихого, затаенного недоверия крестьян, живущих на своей земле столетиями.

В ту пору еще не стало модным покупать загородные домишки, и моих скромных сбережений хватило даже на необходимый ремонт. Идея купить деревенский дом была для меня каким-то отрадным озарением. Первым проявлением моей свободной воли. Мне даже было горестно, что меня никто не одергивает и не повелевает мной. К этой покупке подтолкнула меня счастливейшая случайность: сослуживица принесла в контору корзинку белых грибов. Впрочем, не такой уж это пустячный повод, каким может показаться с первого взгляда. Я же всегда мечтала жить на горе, в лесу.

В дни развода муж с чувством удовлетворения объявил мне: «Что ж, теперь тебе придется все заботы взять на себя». Вид у него был торжественно-обиженный, словно не он, а я уходила. Это было и жестоко, и глупо. Я ничего не ответила. Плакала. Меня даже не смущало, что люди оборачиваются мне вслед. Я бежала по улице. Машины у меня не было, на ней уехал муж. На такси не было денег, а трамвай в центре города — невеликое утешение. Я торопилась, как и все десять лет, что была замужем. Иван, мой старший сын, в одиннадцать должен был быть на обследовании в клинике на Карловом. Я ужасно беспокоилась за Ивана, думала, опоздаю, я ведь такая растяпа, ничего у меня никогда не ладится, все получается шиворот-навыворот.

Мне было всего тридцать, но похожа я была на столетнюю ведьму. Этот дар быстро стариться, а вернее, никогда даже не чувствовать себя молодой, я унаследовала от матери. Уже в двадцать два мне казалось, что все счеты с жизнью у меня кончены и впереди нет ничего. Дети появились у нас друг за дружкой. Два мальчика. Невероятное торжество и гордость. Первенец — Иван, второй Павел, названный в честь отца, а самая младшая — Франтишка — носила имя бабушки. Муж часто говаривал, что Иван — его лучший друг. Пожалуй, хорошо, что они уже никогда больше не встретились. Кто знает, как Иван отнесся бы к нему и чем бы их дружба кончилась. Франтишка много моложе мальчиков. Третий ребенок не был запланирован. Пластырь на расклеившуюся любовь. Если бы у нас была девочка, говорил муж, ему было бы ради чего жить. Теперь мне смешно, что я поверила этому, но я поверила.

Когда Франтишке исполнился год, я уже второй месяц стучала на машинке в секретариате дирекции экспортной фирмы. Помогли влиятельные связи мужа да собственная интуиция, подсказывавшая, что надо подумать и о себе.

Я поняла, что Франтишка, этот прелестный ангелочек, ничего уже не исправит. К ее двухлетию я уже получила повестку в суд для расторжения брака. Мужа около года не было в Праге, и ходили слухи, что живется ему превосходно. Он был из тех людей, которым почти всегда живется превосходно.

На суде я узнала о себе много любопытного. Я не защищалась. На первом заседании я была сама не своя от стыда и знай твердила, что не соглашусь на развод. На втором заседании я уже ничего не говорила и только плакала.

Ты просто полоумная, сказала мне моя сослуживица, нынче не разводятся одни круглые дуры, что цепляются за своих вахлаков.

Пока я не уехала из Праги, мне довелось выслушать бессчетное множество советов и всяких премудростей, хотя я в них совсем не нуждалась. Люди ведь столь услужливы, когда им это ничего не стоит, и так мудры, когда дело касается другого. Они качали головами, опасаясь, что здесь, в деревне, я буду одна как перст. Но мне-то хотелось забраться в какую-нибудь глушь и остаться в одиночестве, забыть обо всем. Как смешны разговоры об одиночестве, ведь уже годы я чувствую себя здесь как дома. Езжу сюда без малого десять лет, здесь выросли мои дети, какое же тут одиночество. Никакие доводы на меня не действовали. Всю жизнь я плясала под чужую дудку только ради того, чтобы кого-то ублажить. Так хотя бы единожды ублажу и себя. Я заслужила это право. А одиночество? Вокруг нас леса, луга, горы. Уж кто-кто, а я-то знаю вкус одиночества. Тягостнее всего в большом городе. Нигде не чувствуешь себя так одиноко, как там. Впервые это мучительное чувство овладело мной в Вене. Вы удивлены? Я тоже тогда диву давалась.

Это было в самом начале моей карьеры. Франтишке не исполнилось и года. Мое свидетельство об окончании Коммерческого училища, с которого пришлось обдуть пыль, вызывало уже не пренебрежение, а интерес, благо удостоверяло знание немецкого и английского. Генеральный директор отправился в Вену по торговым делам. Это были первые шаги, сейчас такое предприятие никого не удивило бы. А тогда мы казались себе крестоносцами, словно за границей был иной воздух. Я угрохала уйму денег на туалеты. Моя свекровь меня очень в этом поддерживала и, пожалуй, сорила деньгами больше, чем я. С удовольствием всегда вспоминаю этот чуть сумасшедший день. Такого моря вещей, как нынче, тогда не было, но тем более каждая вещица радовала глаз. А мама говорила: Надя, не глупи, не покупай этого, ты ведь такая красивая. Это скорей для меня. Она так и не могла понять, почему я смеялась до упаду. Потом мы выпили кофе и съели по пирожному.

В первый же день в Вене я почувствовала себя на редкость неприютно и со своим чистым пражским немецким, и в своем красивом платье. Трогателен был и наш генеральный, который просто руками разводил, что никого не поражает, как я говорю по-немецки. Мы могли уехать уже в субботу — тогда по субботам работали, — но владелец фирмы пригласил мужчин куда-то поразвлечься. А у меня не хватило смелости сказать им, что хочу домой. Я боялась, что это вызовет у них неудовольствие. На прогулку они поехали одни. Я проснулась ранним весенним утром. Венские церкви звонили в колокола. После завтрака я пошла погулять. Ближайшие улицы возле нашей гостиницы мало чем отличались от улицы на Виноградах, где жила я. Хотя своей скученностью напоминали скорей Жижков. Кондитерские были полупусты, и заботливые отцы семейств выносили оттуда в изящной упаковке какие-то необыкновенные пирожные. Время от времени мимо меня проезжал забавный полупустой трамвай. Затем я забрела в самую презентабельную часть города. Замок, парк, бульвары, изысканные магазины, набитые таким множеством вещей, что у меня уже час спустя голова пошла кругом. Предложи мне кто купить что-нибудь, я бы, верно, только поблагодарила да и пошла своей дорогой. Мне ничего не нравилось, всего было чересчур много.

Дома у нас никогда не вспоминали о старых золотых временах. В этом смысле у меня не было никакой предвзятости, и порой я чувствовала себя здесь, как в Праге, но в годы протектората. Столько чешских донельзя искореженных вывесок! Я долго сидела на скамейке в парке перед замком. Словно рыба, выброшенная на берег. Наблюдала за людьми, проходившими мимо или сидевшими рядом. И тут я поняла, как это случается, когда кто-то вдруг вот в такое солнечное воскресное утро открывает газ… Особенно тяжко, наверное, бывает молодым и старикам.

С какой радостью в понедельник я села в скорый поезд. Но попала из огня да в полымя. Мое одиночество приобрело какой-то липкий привкус бессмысленной суеты.

Моя свекровь приветила меня, как всегда, ласково, дети визжали от восторга, и все было в самом лучшем виде. Около семи пришел Павел. Когда я уезжала, он был весьма не в духе. Мы поссорились. Я, правда, надеялась, что он сменит гнев на милость, но куда там, его ярость, пожалуй, даже усилилась. Едва переступив порог, он начал меня осыпать попреками. Хорошо еще, что мальчики были у соседей, а малышка уже спала. Свекровь стояла бледная, выпрямившись во весь рост.

— Павел! — выкрикнула она, когда он с бранью обрушился на меня.

С кем же, собственно, я жила, кто это? Вероятно, я задала этот вопрос вслух, потому что в ответ он крикнул, что жила, мол, с порядочным человеком, который не намерен терпеть ничего подобного.

Домой он вернулся лишь под утро, напившись до положения риз. Я позвонила к нему на работу и сказала, что мужу плохо.

Моя мама дала мне мало советов, пригодных для жизни, но один она любила повторять, а именно: жена носит фартук, чтобы прятать под ним грешки мужа. Таков был смысл этой бессмыслицы, и я принимала ее за чистую монету.

После обеда пришла свекровь. Привела мальчиков из школы, Франтишку из яслей, приготовила все, что нужно, для ужина и порадовала меня целой горой выглаженного белья. Делала вид, будто ничего не произошло. И только когда мы уложили детей спать, сказала, что у нее немного болят ноги и потому она просит меня сварить ей кофе. Павел задерживался на заседании. Мы не ждали его. Свою свекровь я очень любила, но на сей раз мне не очень хотелось оставаться с ней с глазу на глаз. Конечно, предчувствие не обмануло меня: то, что она сказала, сразило меня наповал.

— Ты, Надюша, молодая, красивая женщина. Пожалей себя. Брось его.

— Павла?

— Да. Сына моего, Павла.

— Павел просто много работает, — защищала я мужа.

— Не узнать его. Нет, это уж не мой сын.

— Наверно, мама, его таким война сделала.

— Война? Нет, карьера его таким делает. Слишком высоко взлетел, голова закружилась. Вот она, беда-то.

— Потому-то ему и нужен дома покой и порядок.

— У него все есть, да, видать, ему этого мало. Надя, я старуха, Павел — единственный сын у меня, мужа нету, и все-таки я говорю тебе — добром это не кончится.

— Мне кажется, вы слишком строги к нему, мама.

— Так считаешь?

— Я не могу представить себе жизнь без Павла. А как же дети?..

Мама погладила меня и уже больше об этом никогда не говорила, ни до, ни после развода. Но знаю, как тяжело она переживала наш разрыв. Не случись его, возможно, она еще до сих пор была бы с нами. Она ушла от нас сравнительно молодой.

(В конторе я попросила перевести меня на работу, не связанную с командировками, как-никак трое детей, муж на высокой и ответственной должности, сослуживцы должны войти в мое положение. Но генеральный и слышать ни о чем не хотел. Прежде всего потому, что я никогда, даже дома, не обсуждала того, что происходило в фирме, а точнее, в дирекции. Когда спустя время я увидела эту секс-бомбу, что заступила мое место, я поняла, что заграничные командировки можно использовать в самых разнообразных целях. Женщины подтрунивали надо мной, несомненно желая мне добра. У них не укладывалось в голове, что от такого места можно отказаться по доброй воле. Все тогда были убеждены, что я в чем-то провинилась или что генеральному просто захотелось в своей приемной лицезреть более обворожительную фею.

Почему я вспоминаю об этом? Ведь все это давным-давно кануло в прошлое. Возьму-ка я лучше книжку и почитаю, быть может, потом и усну, быть может.

Когда долины затягиваются ноябрьскими туманами и неотступной леденящей изморосью, искристое солнце высвечивает в горах бесчисленные чудеса, достойные лиры поэтов.

Счастливые горяне подчас с неприязнью глядят на тучи под своими отрогами, осиянными солнцем. Что и говорить, эти набрякшие серые тучи не возбуждают восторгов. Даже не верится, что под ними, в низине, могут обитать люди.

А жители деревень, разбросанных по крутым склонам долин, на просторных лугах, располосованных бороздами черной жирной пахоты, и обитатели городов, погруженных в атмосферу химических выбросов, читая сводки о солнечной горной осени, недоверчиво качают головами. Неужто это возможно? Просто смешно: те, наверху, купаются в солнце, а мы месим грязь, задыхаемся от мглистого смога.

Но есть, несомненно, и такие люди, и боюсь — их большинство, что вовсе не замечают условий, в которых живут. Возможно, они и не задумываются над тем, что им дано прожить одну-единственную жизнь. Считая это самоочевидной малостью, они, низко опустив обремененную заботами голову, шагают сотнями дорог, раздумывая о будущем своих детей, а возможно, о своих победах или поражениях, о своей любви или ненависти или — о горе! — о равнодушии столь бесконечном, что его и невозможно постичь. Они просто влачат свою жалкую жизнь, не способные ни на что другое.

Наш неповторимый, наш любимый город тем временем плыл словно утлый корабль, сотрясаемый бурями многих человеческих судеб и многих звучных имен. Наперечет было тех, кто, истинно любя эту землю и этот корабль, сознавал всю зыбкость и сомнительность поставленных целей. Большинство же восторженно утверждали, что мы, мол, на одном корабле, — и многие считали так искренне, хотя впоследствии эти порывы не сослужили им службы и в основном были преданы забвению. Сбросившая трехсотлетние оковы родина, изображенная воздушной девой в липовом венчике, овеянная возрожденческими и легионерскими легендами и преданиями, на деле оказалась нерадивой матерью. У нее были свои любимчики, но большинство детей из поколения в поколение ходили в пасынках. То были разноликие существа. Страдание в белом воротничке, отчаяние покинутых, не удостоенных пансиона барышень, худосочие заброшенных детей. И напоминавшие тени безработные мужчины и женщины, что стояли у запотевших окон закусочных, собирали с тарелок объедки, а дождливыми днями жались в нишах на месте перенесенных в музеи скульптур. Зимой они бродили по нагретым дыханьем пассажам, таким живым и красивым, благоухавшим кофе, печеньем, копченостями. Все больше становилось бедных и совсем нищих, кого богатеи называли солью земли; но соль эта была горше полыни, и ее было невпроворот.

Но попадались существа и пострашнее — те, которых считали опасными. Гурьбой они высыпали с фабрик, топали грубыми башмаками по гранитной — плевать, что по исторической! — мостовой. Они растягивались во всю ширь улицы, словно это была их собственность, пели и выкрикивали возмутительные лозунги, и их знамя, пропитанное кровью, вселяло ужас. Они не склоняли свои гордые головы даже перед ружьями жандармов, возглашая, что это их земля, что богатства ее добыты их трудом и, стало быть, у них есть право жить на этой земле, жить — понятно? — а не прозябать.

В начале нашей повести мы задали вопрос, каково было женщинам в то благодатное послевоенное время. Минуло уже лет десять-пятнадцать, и настала пора спросить: а что же дети? Надежда народа, подчас рахитичная, скрофулезная, предрасположенная к туберкулезу, худосочная и обозленная от вечного недоедания. Цветы жизни. Какой именно жизни, спросите вы, это ведь очень существенно. А я вам отвечу: любой, но разве это имеет значение, когда их ждет…

За вязаными шторами в уютном тепле обыватели проспали выстрел «Авроры» и сейчас, убаюканные сознанием своей благостной безопасности, не затрудняют себя тем, чтобы прислушаться к крикам толпы, к ее страшному реву: под оглушающие звуки труб и грохот барабанов жгут на кострах великие книги, а под упоенное улюлюканье бесчинствуют… Нет, я не в силах вновь и вновь перечислять все те преступления, которые вмещаются в слово «фашизм»… Но они уже существуют, надвигаются ближе, все ближе…

Так что же дети этой поры? Каково им?

Они росли, взрослели, мужали. Это было естественно, никто тому не удивлялся. Как и прежде, нашлась лишь горстка людей, что с беспокойством всматривались в будущность детей республики. А временами в этих детей тоже постреливали.

Конечно, легко судить и раздумывать о множестве «если бы» и «как бы», когда известно, что случилось, когда все мучения и страхи остались позади. Куда сложнее задуматься над тем, как тогда жили люди, пусть это и было давным-давно. Удивительно, как вообще они могли жить в кратере этого действующего вулкана — во времени, стыдливо обозначенном приклеенным к нему чудовищным ярлыком как «межвоенное». Но эти люди, а было их большинство, даже не предполагали, что снова может вспыхнуть война. Ведь молодое государство пользовалось признанием, у него были мощные союзники, надежные международные пакты, соглашения. Не прошло еще и двадцати лет, как кончилась война — та война, которую мы для удобства обозначили цифрой I.

Казалось, оплошавший киномеханик ускорил движение киноленты. Все несется неведомо куда. Страх растет, как тесто в квашне, переваливает через край и одурманивает. В воздухе носятся слова вдохновенные, словно божественные молитвы, и их повторяют уличные газетчики, выплескивая на прохожих многозначительные, высокопарные заголовки: История, Право, Правда, Битва, Самоопределение наций, Демократия, Исторические границы, Пакты, Не уступим, Не отдадим, Не должны, Должны. Все это убыстряется, разрастается, понятия становятся все отвлеченнее, их уже никто не в состоянии осмыслить, а сама действительность страшнее самого страшного сна.

Сегодня, поумнев на несколько десятилетий, мы рассуждаем, как тогда люди вообще умудрялись жить! А что оставалось им делать, заметите вы. Да, в этом есть, конечно, резон, однако было бы ошибкой предполагать, что живущие на вершине вулкана только и делают, что думают о завтрашнем дне, трясутся от страха, на что-то решаются, готовятся ко всему, хотя и не знают, к чему именно.

Нет, конечно, были люди — и возможно, было их большинство, да-да, большинство, — которые вопреки всему не свернули с привычной дороги. Каждое утро они вставали, шли на работу, провожали детей в школу. Жизнь не останавливалась, да и с какой стати ей останавливаться, и эти спокойные сограждане, озабоченные своими делами, какими бы вам они ни казались, жили, веруя, что им уже ничего не грозит. Сегодня они представляются нам чем-то вроде трагикомических персонажей из немого фильма. Вам же знакомы эти уморительные немые кадры. На дом совершено нападение, гангстеры стреляют, а невозмутимый, тщательно одетый джентльмен с удивлением и с легким возмущением взирает на происходящее. Он не неустрашим, ибо глух и вообще не понимает, что творится вокруг. Таковы и они, эти люди! Они пришли к разным выводам, не всегда правильным, но они с постоянным недоумением вопрошали себя: как же такое могло случиться и почему именно с ними?

В хаосе боев, под грохот угроз, войны в Испании, Абиссинии, под топот «баллилы» и штурмовых отрядов, марширующих по соседству, мы добрели до 1938 года.

Этот год — по свидетельству метеорологических сводок — был отмечен прекрасной, неизменно благоприятной погодой, призванной, по всей видимости, стать изысканным фоном для событий отнюдь не прекрасных и вовсе не благоприятных.

Первого сентября 1935 года в том же резедово-зеленом платьице с белым галстучком и мальчиковым воротничком вошла Надя в школу, столь ей знакомую. Она поднялась на четвертый этаж и остановилась возле учениц 1-го «Б» городской женской школы «У святого Войтеха», как официально звучало ее название. Надо заметить, что школы городские пользовались лучшей репутацией, чем школы государственные, и были лучше оборудованы. Школе принадлежал и небольшой храм с мрачной звонницей, которую вы найдете там и сегодня в тщательно реставрированном убранстве. На аттестате Надежды Томашковой, на круглой красной печати, вы могли бы заметить фигурку в сборчатом одеянье, с веслом в руке. Это тот самый Войтех, якобы покровитель пловцов, рыбаков, плотогонов — одним словом, всякой шатии, что не обходится без воды. Эта сторона прежде и вправду была населена мельниками, красильщиками, лесорубами.

Три года составляют более чем тысячу дней, только когда день как день, воскресенье как воскресенье, и мы не замечаем, что происходит вокруг, и измеряем бег времени лишь началом и концом учебного года. Время тогда течет монотонно, но, как ни странно, именно в своей монотонности летит так неудержимо.

Мать в защитном панцире вдовства цвела зрелой красотой. Никто не дал бы ей сорока лет, и она, верно, легко могла бы найти мужское плечо, которое стало бы для нее и детей надежной опорой.

Сын Пршемысл возмужал и духом и телом. Он был постоянной гордостью матери и педагогов — ни у кого даже не возникало сомнения в его благополучном будущем. Надежда изменилась мало. Разве что выросла, и пусть не стала красивей, но рассудительности, усердия и способностей ей было не занимать, что, впрочем, ничуть не облегчало ей жизнь, ибо эти ее качества никого не волновали. В классе подруг у нее не было. Приветливая со всеми, она не дружила ни с кем. Охотно подсказывала, разрешала списывать, молча разделяла тайны детской любви. Ее нередко ставили в образец. Думается, что в глубине души девочки пренебрегали Надей, но она была так непривлекательна на вид и так отзывчива, что они по-своему любили ее.

В начале мая того странного, болезненного 1938 года — Надя была в третьем классе — пани Томашкова получила письмо. Классный учитель просил ее соблаговолить явиться в школу по делу, касающемуся ее дочери Надежды, ученицы 3 класса «Б».

Мать была этим изрядно озадачена. Пршемысл, студент шестого семестра медицинского факультета, довольно грубо обошелся с ней, когда она пришла к нему посоветоваться. Он смотрел на мать мягкими, орехового цвета глазами своего отца, но встревоженная мать не находила в них ни любви, ни участия. Он раздраженно проворчал, что это не иначе как сущая ерунда, поскольку учителя спокон веку только и занимаются ерундой, хотя время сейчас настолько серьезное, что серьезней и придумать нельзя.

— Время? — удивленно переспросила мать, полагая, что время — это нечто предопределенное свыше, ее не касающееся. Всегда же было то или иное время, не правда ли?

Пршемысл бросил ей газету. Она не успела и прочесть жирные заголовки, как сын стал выкрикивать несусветный вздор. Кричал об опасности.

— Какой опасности? — не переставала удивляться мать, ведь известно, что все готовятся ко всеобщему сокольскому слету.

— Матушка, — с упором произнес глубоко взволнованный медик, — матушка, я готовлюсь к выпускным экзаменам, а время серьезное. Что же касается намерений пана учителя, — подумайте только, каким жестоким мог быть этот прилежный Пршемысл, — то завтра в его кабинете ты о них непременно узнаешь. А впрочем, поинтересуйся у своей дочери.

Не иначе как он потешался над матерью. Она не нашлась что и ответить ему. Прежде всего, выражение его глаз и лица испугали ее. Слова, пожалуй, она даже не воспринимала, это, скорей всего, неточные символы каких-то понятий. Но это злое молодое лицо, обращенное к ней, к матери… Сын, конечно, прав, время недоброе. С такими мыслями она пошла в кухню. Как раз воротилась Надежда — в каждой руке по бидону воды. За водой приходилось ходить на галерею, а нередко — когда в старом водопроводе не было достаточного напора — даже во двор. Надежда, поставив бидоны на приспособленный для этого кусок линолеума, даже не заметила, до чего обеспокоена мать.

— Я, матушка, не знаю, что угодно пану учителю, — недоуменно пожала плечами Надежда. И вынуждена была тут же выслушать очередную тираду о материнской жертвенности и дочерней неблагодарности. Это уже вошло в домашний обиход, как в других домах, допустим, чай на ночь либо стакан молока или яблоко.

На следующий день вдова Томашкова, освободившись на час от работы, поспешила в школу. Принял ее классный учитель и сразу же с волнением заговорил вовсе не об ученице Томашковой, а о положении молодой республики. Он высказал опасение, что он, как учитель, и она, как мать, затрудняют себя совершенно ненужными хлопотами. «Почему же ненужными? — подумала удивленная женщина. — Государства живут своей жизнью, а люди своей, и моя забота о детях куда как естественна». Озадаченная и обеспокоенная, она молча слушала непрерывные словоизлияния учителя, которые он — довольно комично — заключил рассуждением о способностях ее дочери Надежды, вполне достойных того, чтобы учиться дальше и тем самым в корне изменить столь жалкое социальное положение семьи. На это пани Томашкова не ответила, а лишь досадливо покашляла.

— Но я решительно, — продолжал негодующий учитель, которого эта женщина, неприступная, точно бетонный бункер, раздражала и побуждала к патетическим возгласам, — я как классный руководитель решительно не допущу, чтобы эта милостью божьей одаренная девочка тачала жирным мясникам платья и губила себя.

После долгого и напряженного разговора мать наконец уступила. Более всего подействовал на нее аргумент, что она обязана сделать все в память об уважаемой учительской династии Томашеков.

Возвращаясь от берегов Влтавы под холм Альбертов дорогой, ставшей впоследствии почти что исторической, мать едва не плакала. Вот так рухнули ее надежды, ее светло-голубой сон. Почему светло-голубой? Да ведь она же мечтала обзавестись голубоватой стеклянной вывеской с выведенной золотом надписью MODES ROBES. Еще удачнее была бы вывеска Maison Nadine — однажды она уже привиделась ей. Мать наконец-то покинула бы кухню, занялась бы бухгалтерией и домашним хозяйством.

Эту незадачу, это крушенье надежд она отнесла за счет времени и решила отныне более внимательно приглядываться к сему чудищу. Должно быть, время все-таки влияет на судьбы людские. Что же касается Томашеков, то к ним оно никогда не было милостивым.

После обеда она отправилась на кладбище. В кладбищенском покое и бессчетных тамошних ароматах смерть представилась ей блаженным исходом. Ночью она не могла уснуть. Сквозь тьму, озаренную уличными фонарями, глядела на портрет в овальной раме — мужчина, запечатленный там, уже не годился бы ей в мужья, такой старой и измученной она казалась по сравнению с ним. Она лежала и горько плакала, пока наконец не забылась тревожным, полным сумбурных видений сном.

На другой день, по совету старшей кухарки, она отложила изрядное количество провизии и постепенно стала относить домой — Антония была далека от мысли, что совершает что-то дурное, ведь она и ее дети были такими же пражанами, как и те, что подкармливались магистратом. Этим, собственно, и ограничился интерес Антонии ко времени. А как же ее дети? Что они думали по этому поводу? Этот вопрос возмутил бы женщину до глубины души: ее дети из хорошей семьи и прекрасно воспитаны — о разговоре с сыном она уже не вспоминала. Что ж, как вам будет угодно, сказал бы, наверное, задавший этот вопрос и предпочел бы тут же ретироваться. Да, от таких людей лучше держаться подальше. Впрочем, эта истина со всей ясностью проявилась несколькими годами позже, и прежде всего Антония, облаченная в свои вдовьи доспехи, стала ее жертвой.

Поскольку мать не считала своим долгом содержать Надежду дольше, чем того требовало бы обучение ремеслу дамской модистки, ее упорное сопротивление классному учителю — речь все-таки шла о будущем дочери — окончилось тем, что она согласилась определить Надежду в двухгодичное Коммерческое училище. По соображениям неясным, но, скорей всего, по совету своего хитроумного сына Пршемысла, мать выбрала учебное заведение, где преподавание велось на немецком языке. Для Нади, чьи школьные знания немецкого были весьма поверхностны, это представлялось сущей катастрофой. А главное — загубленные каникулы. Впрочем, шел 1938 год, можно ли было вообще думать о каких-то каникулах? Да еще учить немецкий! И неудивительно, что Надежда взбунтовалась и осенью поступила на чешское отделение этого прославленного училища. Насколько благоприятными оказались результаты этой внезапной Надиной решительности, теперь для нас ясно как божий день. Но тогда — во времена более чем минувшие — это «неблагодарное упрямство» вызвало немало попреков матери, поддерживаемой «прозорливым» Пршемыслом, который предрекал такие ужасы, что обеим Томашковым они представлялись просто невероятными, а потому смешными или вздорными.

Но прежде чем Надя стала посещать двухгодичное Коммерческое училище, произошло множество событий. Что можно о них сказать? Они оставили по себе привкус подавленности и невыносимого унижения. И Прага была разъедена этим ощущением, поражена малодушным страхом людей, подобных вдове Антонии Томашковой и других, еще более слабых, чем она. И все-таки город с затаенным упорством пробуждался к жизни и борьбе волей тех, о которых юная Надя в ту пору не имела еще ни малейшего представления. Однако не следует до времени беспокоиться: судьба отпустит ей сторицей, полной чашей и головокружительного счастья, и боли, а пока эта четырнадцатилетняя девочка совсем сбита с толку событиями, которые обрушиваются на нее безо всякой жалости, и никто не может ей ничего объяснить: мать что ни день таскает кульки с рисом, мукой, сахаром, отчего скудеет пища бедных детей, а брат Пршемысл яростно погружается в учебники общей медицины, ловко сочетая их с учебниками языка английского и немецкого. Мать в ответ на вопрос дочери лишь устало вздыхает. Она в великой печали, ибо ей кажется, что вся ее жизнь, ее жертвенность пошли прахом. Сын — бог с ним, здесь опасаться не приходится, но эта девочка! Мать вовсе не верит долголетнему утверждению всех учителей, что Надя исключительно одаренная и к тому же усердная. Вернее, верить-то верит, благо считает это чем-то естественным, но не придает этому никакого значения. Что это дает в жизни женщине? Как быть, если эта соплюшка с шишковатыми коленями преследует ее пристальным взглядом испуганных глаз и нелепыми вопросами, до которых ей — по разумению матери — и дела нет, ведь политика и все, что происходит на свете, прежде всего забота мужчин. Одну войну Антония пережила, знает, как это было. Конечно, сын Пршемысл смеется над ней и утверждает, что нынче все по-другому. Нынче, вчера или завтра — не все ли равно, думает Антония, но сыну не перечит, кто знает, может, она и не способна разбираться в том, что творится вокруг. Пожалуй, уж лучше ответить Наде испытанным, восхитительно глупым кивком — в равной мере вечным или, точнее, вечно материнским: уже, мол, одиннадцать, ступай спать. Разумеется, Надя, повинуясь матери, удаляется в кухню. Разговор на сей раз происходил в комнате Пршемысла — как видите, уже один этот факт говорит о том, насколько семья выбита из привычной колеи. Надежда рада, что она наконец одна. Она может побыть со своими мыслями, со своей тревогой — никто не помешает ей. И разве это не лучше, чем беспомощно биться о подводные рифы страха и тайных замыслов взрослых, которых мы по традиции называем самыми-самыми близкими?

Прежде чем уйти на работу, мать разъяснила Наде, как подобает вести себя прилежной ученице, а поскольку усвоила некоторые мысли сына и персонала столовой для скудных детей, то обмолвилась и о том, «какое нынче тяжелое время и бог весть, что нас ждет впереди». Но в заключение сказала, что, каким бы ни было наше время, старание и труд все перетрут, спасут и того, кто наперекор времени этого правила держится.

Но хорошо ли, если взрослые люди пугают детей, не объясняя им, что происходит вокруг? Надежда проводила каникулы, как всегда, в Праге. С соученицами по городской школе она рассталась довольно прохладно — время и впрямь не располагало к маленьким радостям и привычной беспечности. Подруг среди них у Нади не было, и ей ничего не оставалось, как ходить по городу — с разрешения матери — и глазеть по сторонам. Торжественно-патриотические настроения гостей Праги девочку весьма вдохновляли, тогда как строгий вид брата Пршемысла и его небрежный тон в отношении медицины и будущности, к которой он предъявлял чересчур высокие требования, несколько пугали ее. Надю, с нетерпением ожидавшую начала учебного года, постигло вдруг неожиданное разочарование, а мать была попросту сбита с толку. На первом этаже большого, светлого и парадного здания, где размещались Торговая академия и двухгодичное Коммерческое училище, висел огромный плакат, оповещающий учеников, что начало учебного года откладывается на некоторое время, поскольку здание будет использовано в иных целях. И далее: дирекция школы в течение недели обязуется сообщить ученикам, когда и где они смогут приступить к занятиям.

В просторном вестибюле было оживленно. Взрослых там не было, зато во множестве стояла молодежь, занятая бесконечными разговорами. Надя в растерянности озиралась по сторонам. Неожиданно кто-то взял ее сзади за локоть, и у самого уха прозвучал веселый девичий голос:

— Ты новенькая, да?

Надя обернулась и увидела маленькую, на вид лет десяти, девочку. Коротко остриженные волосы и глаза с веселыми искорками. Надежда еще долгое время думала, что у ее подруги глаза черные, пока однажды не убедилась, что они вовсе синие. Но мы забегаем вперед.

— Ага, новенькая, — ответила Надежда, продолжая разглядывать девочку.

— В академку? — спросила та.

— В Коммерческое.

— Я тоже. Давай дружить. Согласна? Меня зовут Ирена Смутная[5], вот смехота, правда?

Надежда не нашлась, что ответить. Слишком много было впечатлений за те недолгие четверть часа до начала учебного года, который откладывался на неопределенное время.

— Погляди, — шепнула ей Иренка.

Шумный вестибюль притих, казалось, упади булавка, и то было бы слышно. Мальчики и девочки замерли на месте, освободив проход. По вестибюлю шагал офицер в сопровождении солдат. Ученики, молча провожая его глазами, следили, как он поднимается по лестнице, столь просторной и обычно шумной; некоторым еще удалось увидеть, как он прошел по длинному коридору, в конце которого была дверь в директорскую. Шаги солдат гулко раздавались в тишине. Едва закрылась за ними дверь, в вестибюле поднялся гвалт.

— Пошли отсюда, — потянула Иренка Надю за руку. — Ясно как день, идет война, и наше здание приспособят под лазарет.

Надежда поглядела на нее с удивлением. Откуда она все это знает? Лазарет, война. Такая маленькая, веселая подружка.

— Что с тобой? Тебе плохо? — заботливо спросила Иренка.

— Нет, ничего. Просто как-то в голове все смешалось.

Иренка рассмеялась. Она вообще всему смеялась, и даже спустя годы, когда повода для смеха вовсе не было, она смеялась так же легко, как будто ничего, совсем ничего не происходило.

Вскоре после этого удивительного «начала» учебного года президент Чехословацкой республики, он же верховный главнокомандующий вооруженными силами, объявил всеобщую мобилизацию.

Пршемысл пошел работать в военный госпиталь. Вдова Антония плакала и с печалью смотрела на портрет своего обожаемого супруга, словно он был в этом повинен. А потом настал конец всему. Город посерел, огрубел. Люди бродили потерянные, а дети — в самом деле, что же происходило с детьми?

В классе, куда была зачислена Надя, в первый день царила такая тишина, словно учеников вообще не было. Все расселись по партам задолго до того, как пробило восемь, и молчали. Вдруг распахнулась дверь — в ней стояла Иренка, которую Надя не видела с того первого злополучного дня, когда должны были начаться занятия.

— Привет, ну уж дурацкие такие каникулы я этому обойщику не прощу! — выкрикнула она своим чистым веселым голоском и пошла к парте, где сидела Надежда.

— Вы ученица этого класса? — донеслось от двери. В нее входил господин, непривычно одетый в славянскую чамару. Он был бледен, и его большой унылый нос висел как поломанный румпель. Иренка спокойно встала и ответила:

— Да, с вашего позволения, и зовут меня Ирена Смутная. — Она улыбнулась, не добавив по своему обыкновению «вот смехота».

— Садитесь, — сказал учитель. Сообщив собравшимся, что будет обучать их английскому и стенографии, он прочел им своего рода лекцию о событиях, которые они в настоящий момент переживали. И снова в воцарившейся напряженной тишине раздался бодрый голос Иренки:

— Извините, пожалуйста, но наш папа говорит, что мы сами все загубили…

— Ученица Смутная, — загремел пан учитель, и нос у него раскачался и впрямь как поломанный румпель, — ученица Смутная, предупреждаю вас! Я настоятельно предупреждаю вас, что политика не имеет никакого отношения к нашим занятиям. В школе не место заниматься политикой! — Он тяжело вздохнул и попросил учеников открыть учебник английской грамматики на уроке первом. Минутой позже Иренка шепнула Наде:

— Ты заметила, как вспыхнул его потрясный носина?

— Иренка, тебе не страшно?

— В английском главное — произношение, — звучал в притихшем от испуга классе нудный голос учителя.

Надю занимало все. А больше всего, что с ними в классе учились и мальчики. Как с ними держаться? Трудно поверить, но эти мысли немало волновали сознание девочки, болезненно потрясенное каруселью мировой истории, столь безжалостно нас закружившей.

ЭЛЕГИЯ

Я сижу в прибранной горнице. Точно в золотой клетке, как некогда писалось в романах. Голубоватые изразцы кухонной печи матово поблескивают. Они еще теплы. Какое наслаждение прижаться к ним спиной. От двери, от окна тянет чуть затхлым холодом каменного бесподвального строения. Но у меня нет ни желания, ни сил подняться и подложить в печь несколько буковых полешек. В богатом лесном крае это вовсе не роскошь. Буковое дерево дает сухой надежный жар и легкое благоухание. Воротилось бы тогда тепло и жизнь в эту горницу, в эту мою золотую клетку.

Вечереет. Все подергивается серо-розовым маревом. Думаю о многих вещах. Но как-то по-женски, беспорядочно. В моем возрасте и положении, обеспеченном пенсией, порядок ни в чем уже не обязателен. День проходит за днем, трудно сказать, что теперь важно, а что не важно. Порядок, право, мне уже не нужен. В юности я часто думала, что мне не повезло с родителями. Будь моя воля, я выбрала бы других. А со временем поняла, что просто самим родителям не повезло в жизни. Еще девочкой я мечтала о многих вещах, составляющих девичье счастье и столь важных в ту пору, хотя взрослые думают обо всем этом совсем по-другому. И как они ошибаются, считая, что новые туфельки или платье не имеют для девушки особого значения. Но были и другие вещи, куда более дорогие сердцу и недостижимые. Не знаю, что бы я отдала, лишь бы прогуляться с мамой по городу. По Национальному проспекту, по Пршикопам, Вацлавской площади. Ходить, разглядывать витрины и выбирать для себя что-нибудь красивое, воображая, будто у нас уйма денег.

Моя матушка так никогда и не дала заманить себя в парк, который был у нас под окнами. Она, конечно, выходила из дому, но всегда одна. Говорила, что идет на кладбище, и, конечно, так оно и было, но с какой великой радостью я бы тоже пошла туда только ради драгоценного ощущения, что иду с мамой.

А сколько было мелочей, о которых я грезила и которые — как мне теперь думается — она могла бы подарить мне, если бы… Вот именно: ЕСЛИ БЫ. Мой муж в пору своего восхождения над этим ЕСЛИ БЫ высокомерно смеялся, скаля свои красивые зубы, и говорил, что это лазейка для слабаков. Если человек и вправду чего-либо хочет, он, конечно, добьется. Но это не совсем так. Со временем мне даже расхотелось зарабатывать деньги ради того, чтобы купить себе ту или иную милую безделушку, я мечтала только о том, что не зависело от меня, — о том, что хотела бы получить от мамы. Мужу я не перечила. Женщине трудно доказать мужчине, что он ошибается. Особенно когда ты любящая жена и всего-навсего домохозяйка, думающая прежде всего о том, чтобы твой преуспевающий муж мог спокойно покорять вершины.

Самонадеянный человек видит мир иначе и не признает чужого взгляда. Да и вообще речи не было о каком-то обмене взглядами, я ведь своего не выражала. Просто рассказала о том, что мучило меня в юности, а уж потом слушала только его. Мне было больно сознавать, как мало я его интересую и как быстро он со всем расправляется. Как легко прописывает рецепты на все случаи жизни. После каждого такого наставления, которое Павел любезно давал мне, жене-домохозяйке, — это было всегда не более чем наставление — в моей душе оставался крохотный шрамик. Если бы я тогда знала и понимала столько же, сколько теперь… Вот опять это многажды осмеянное «если бы». В конце концов, муж был прав. А впрочем, может, и не был, он ведь сам тогда…

В эти розовые холодные сумерки я пытаюсь представить себе, что было бы, начни я все заново. И с удивлением прихожу к мысли, что, видимо, то же самое. Чтобы жить иначе, мне надо было родиться в другой семье или с другим характером. Когда у меня появились дети, я не раз давала себе клятву, что воспитаю их свободными людьми и никогда не подчиню своей воле столь возмутительным образом. Матушка, наверное, сказала бы, что господь бог покарал меня за мою гордыню. Только то была не гордыня, а любовь.

Меня пробрало холодом, словно сердце мое стиснули огромные жестокие руки. Я быстро накинула кофту и пошла в сарай за буковыми поленцами. Звезды уже высыпали и холодно мерцали. Было, верно, за полночь. В доме ни одни часы не ходили, время уже не интересовало меня. Огонь разгорелся. Будь у меня семья, пришлось бы ломать голову, какой сделать ужин. Потом вымыть посуду, все приготовить на утро, целая цепь мелких обязанностей, таких утомительных и таких спасительных.

Прогудел далекий поезд. Это скорый на линии Прага — Регенсбург — Мюнхен и далее — такая резкая слышимость к дождю. Но на дворе мороз, колючий, предвесенний. Значит, снова будет снежить, хотя пошла вторая половина марта. Пора бы уже цвести белоцветникам и подснежникам. Я поставила воду для чая. Да, надо бы купить шерсти и начать вязать. Для кого? По соседству уйма детей. Когда-то я читала — теперь у меня уже нет терпения следить за чужими судьбами, — что благородные дамы в горькие поры жизни перебирали свои драгоценности. Мое же обручальное кольцо пошло на золотую коронку. Те, что победнее, перекладывали стопы белья, что получили или собирали в приданое. И это не для меня. У кого же в наше время сохранилось спальное белье дюжинами? В основном я оставила его в Праге. Могли бы сохраниться фотографии, но их я сожгла. Казалось, если потеряла столько, так не нужно вообще ничего.

Однажды в начале ноября, когда дни коротки и в домах рано зажигаются огни, когда улицы тонут в меркнущей синеве, а небо на западе озаряется последними лучами солнца, которое светит, чтобы люди знали, что оно еще существует, Ирена Смутная подсунула своей подруге Наде записку.

Был четверг, день, не пользующийся у детей особым расположением, поскольку он слишком срединный. До воскресенья далеко, и от воскресенья столько же. Непопулярность этого фатально срединного дня усугублялась к тому же обычаем, по которому уже почти столетие занятия по четвергам велись и в послеобеденные часы. От восьми до двух, от двух до четырех или пяти, а до воскресенья так далеко — об этом лучше и не думать. Иренка пришла в школу утром весьма оживленная. Но была досадно рассеянна. Пропускала мимо ушей вопросы не только учителей, в чем, конечно, ничего ужасного не было, но и своих однокашников, а это уже настораживало. На большой перемене она не пожелала участвовать в захватывающей игре в «королеву Викторию», которой эта школа славилась, передавая ее правила, словно героическую сагу, из поколения в поколение. Надя было подумала, что Иренка подхватила грипп — за неделю до этого не по-осеннему солнечного дня упорно шел проливной дождь, — и она посоветовала Иренке не приходить после обеда в школу, а лучше как следует пропотеть, чтобы избавиться от простуды. Иренка, выслушав этот мудрый совет, покачала головой и сказала, что именно после обеда ей необходимо быть в школе.

И она пришла после обеда. Одета была нелепо — лыжные брюки и короткая куртка из шелкового репса. В ответ на удивленные взгляды учеников она объяснила, что ее все время знобит и что спрашивать ее сегодня не будут, и, стало быть, в том, что она пришла в школу в брюках, нет особого прегрешения. Надя смотрела на Иренку с беспокойством, ей казалось, что у подруги жар, но молчала.

Будь Надежда поопытней в отношениях с людьми, повнимательней к окружающему, она сразу бы поняла, что Иренка вовсе не простужена, а что с ней происходят куда более серьезные вещи. А свяжи она это открытие еще и с особым временем, в котором им довелось жить, у нее мороз пробежал бы по коже. Надя, конечно, испугалась бы за Иренку, потому что привязалась к ней всей душой, да и вообще от природы была чуткой и добросердечной девочкой. Пожалуй, даже хорошо, что у нее еще не развилась способность связывать вещи воедино — свойство, обусловленное особой прозорливостью. Надя с любопытством пробежала глазами записку и улыбнулась. Содержание записки ее успокоило. Ах вот оно как, ну понятно. Только что же означает этот спортивный наряд? Чудно́, право. Но ничего не поделаешь.

Весь класс, тридцать мальчиков и девочек, одолевала сонливость. Правда, на первый взгляд — если бы, скажем, случайно посетил урок директор — могло показаться, что ученики с особой сосредоточенностью слушают учителя. Правда, опытного педагога не проведешь. Был урок английского, который давал тот самый патриотически настроенный учитель в чамаре, не без основания подозревавший Иренку в опасных политических взглядах. Сонное состояние своих учеников он понимал, но был не в силах преодолеть его. Ему ничего не оставалось, как приступить к плавному изложению правил образования будущего времени в английском языке. Мыслями он уносился неведомо куда, быть может, на зеленеющие нивы шотландские. Он тоже был утомлен, раздосадован и беспомощен.

Надя еще раз проглядела записку. Улыбнулась, вновь кивнула в знак согласия, хотя все еще толком не знала, какой именно помощи ждет от нее Иренка.

А текст записки был таков: «SOS! Тонем! У школы ждет меня девушка, зовут ее Эма, а у меня в шесть свидание. Помоги!!!»

Поскольку Иренка была девочкой одновременно и старательной, и смышленой, она, конечно, не могла не заметить, что «англичанин» не спускает с нее зорких глаз, но ведь даже попади эта невинная записка ему в руки — что в ней особенного; любопытно, что и взрослые, опытные люди считали Иренку существом «без проблем» — девочкой веселой, искренней и покладистой. Ах, до чего порой ошибаются люди! В Иренке не было ни одного из перечисленных и столь желанных для воспитателя качеств. Это была всего лишь способность приспосабливаться к окружающему. На самом деле Иренка была серьезная, склонная к грусти, замкнутая, до времени помудревшая. Может, потому она и сблизилась так с Надеждой.

Из класса они вышли последними. Надя ждала. Не расспрашивала, сумела унять свое любопытство.

— Ну как?

— Само собой, — ответила Надя.

Они молча спускались по лестнице, по которой валом валили ученики в просторный вестибюль, где возвышался огромный мраморный камин. На его массивном высоком консоле стоял бронзовый бюст бородача с лицом ничем не примечательным. Никто из учеников так и не знал — да и кому хотелось утруждать себя этим знанием, — был ли это бюст эпонима данного заведения или президента первой республики, которая успела уже стать второй. В описываемую пору бюст исчез, и осиротевший консоль возвещал лишь о своем намерении дождаться лучших времен.

Девочки постояли немного, наслаждаясь потоком приятного теплого воздуха. В начале сентября именно здесь они и познакомились. Словно сговорившись, обе поглядели вверх — не увидят ли они и сейчас, как по широкой, просторной, тогда столь выразительно опустевшей лестнице поднимается бравый офицер с саблей и в живописно развевающейся накидке. Весьма романтично! Но это было так давно и казалось уже таким нереальным, что обе лишь стыдливо опустили голову.

— Ну как? — повторила вопрос Иренка.

— Из академки? — спросила Надежда.

Иренкина улыбка красноречиво говорила — я еще не сумасшедшая. Однокашник — увольте, это, право, смешно. Академка — это же спокон веку инкубатор честолюбивых юнцов, а я не терплю ни их пустого честолюбия, ни их растерянного изумления перед открывающимся миром и таинствами жизни. Сейчас не время для этого.

— Так что? — спросила Иренка, скорей, саму себя. И это должно было означать — что же мы скажем Эме?

— Ну? — спросила Надя, и это означало то же самое.

Они спустились еще на несколько ступенек, в ученический гардероб. На них пахнуло привычным школьным запахом обуви, платья, книг и тетрадей, смешанным с ароматом духов франтоватых, но небогатых барышень и застоявшимся дымом тайных затяжек и окурков, утопленных в карманах девичьих и мальчиковых пальто.

Присев на скамейку, они переобулись. Иренка поглядела на часы. Такая роскошь досталась Надежде только после войны. Или война еще не кончилась? Но не стоит на этом заострять внимание. До этого события — а в Надиной жизни и такие мелочи тоже были событиями — мы еще дойдем. Время, которое показывали часы, Иренку вполне устраивало.

— У нас в запасе еще пять минут. Эма — замечательная девушка, но сегодня нам с ней, к сожалению, не увидеться.

— Из-за этого мальчика?

— Из-за него, но и по другой причине. Не смогу, Надя.

— А как я узнаю ее?

— Проще простого. Увидишь красавицу, рост сто восемьдесят или чуть меньше. — В Иренкином голосе была обычная легкая веселость, но Надя чувствовала, что подруга втайне чем-то озабочена, угнетена, видимо, ей предстоит что-то трудное, с чем нелегко будет справиться.

— Эма носит короткую стрижку наподобие каски…

— А цвет волос?

— Темный «тициан». На ней будет бутылочно-зеленый костюм с меховым собольим воротничком…

— О соболях я только в сказках читала. На что они похожи?

— На ее волосы. Подойдешь к ней и скажешь… да, что ты скажешь?

— Что тебе стало плохо, пришлось уйти из школы раньше.

— Нет, Эма знает, что я сроду не болела, да и потом…

— Что «потом»?

— А то, что мне нужно было проводить ее в одно место…

— Куда?

— Понятия не имею, но ты не бойся. Эму я знаю, это моя подруга.

Тогда еще редко в этом смысле употребляли слово «товарка».

— Хорошо. Тогда я провожу ее.

— Но что ты ей скажешь?

— Что ты попросила меня это сделать, потому что сама не смогла.

Иренка поглядела на Надю изумленно и рассмеялась. На этот раз искренним веселым смехом.

— Молодец, Надя!

— А как ты завернешь за угол, чтобы она не заметила? — спросила Надежда, вникая во все детали Иренкиной затеи. Не было нужды подробнее определять этот угол, расположенный чуть наискось против главного входа в школу. С незапамятных времен это было место встреч, а также первых тайно выкуренных сигарет, ибо это место из школьных окон не просматривалось.

— Ты выйдешь немного раньше. Думаю, Эма уже там. Проводишь ее. А меня тоже подождут. Только, пожалуйста, постарайся обойти наш угол стороной. Хорошо?

— Хорошо. Завтра расскажу, как все получилось. Твою Эму, наверно, узнаю.

— Конечно, узнаешь. Эма одна такая на свете. — Иренка казалась озабоченной, словно не была уверена, что все устроила должным образом.

Мы нередко слышим, читаем, а то и учим в школе о необычных явлениях природы, и, конечно же, вполне доверяем не только немудреному рассказу наблюдателя, но и научным данным и свидетельствам, зафиксированным в солидных трудах. И все же, пожалуй, этого недостаточно, чтобы составить себе ясное представление о необычных, большей частью опасных явлениях природы, о том, что происходит с землей и как себя чувствуют люди, на которых эти стихийные бедствия обрушиваются.

Нечто подобное творилось и с Надей. Она нередко слышала, как девочки ее возраста и те, что постарше, грезят о странном природном явлении, именуемом любовью, и прежде всего любовью с первого взгляда. Она читала и романы, посвященные такому явлению и вышедшие из-под пера авторов старомодной, чувствительной школы романтиков. Читала она и реалистов, и даже кое-кого из сюрреалистов, которые, надо сказать, так и не сумели увлечь ее ни в молодости, ни поздней — ведь ее фантазия была подавлена фактами и представлениями, обусловленными столь суровой реальностью, что она и впрямь не находила никакого очарования в сверхреальных видениях, она просто-напросто настроена была на волну иной частоты.

По поводу явления, именуемого первой любовью, или, точнее, любовью с первого взгляда, существует множество мнений. Все они общеизвестны. У каждого своя правда, а общей правды нет, уж так повелось в жизни — большая ложь складывается из малых правдочек.

Эма с каской прямых волос цвета «тициан». Эма!

Это была любовь с первого взгляда. Нет, бога ради, не обнадеживайтесь и уж тем более не возмущайтесь, предполагая, что я заведу вас в лесбийские кущи, обретающие время от времени столь шумную популярность. Не о них речь. Надя была существом прямодушным, с детства, к сожалению, лишенным не только атмосферы простых, уравновешенных отношений и чувств — мы вовсе не притязаем на любовь, о нет, мы куда скромнее, — но и добрых, мучительно желанных отношений с человеком старше себя, будь то сестра или подруга, если уж мать отвергала ее таким непостижимо непримиримым образом. Не следует забывать и об оторванности девочки от мира, искаженно кривым зеркалом жизни старого дома. И еще одно обстоятельство: до четырнадцати лет она ходила только в женские школы, а стало быть, не имела ни опыта общения с мальчиками, ни даже представления о них. У нее, конечно, был брат, но ведь нам известно, что ни брат, ни отец никогда не воспринимаются как существа мужского пола в прямом смысле этого слова. Это существа ангелоподобные, как бы бесплотные, их телесность столь естественна и привычна, что тем самым совсем неощутима. Сверх того, брат, носящий патриотическое имя Пршемысл, старался избегать какого бы то ни было проявления родственных чувств, даже намека на них, не говоря уже о симпатии, расположении или братской любви — продолжи мы эту тему, мы могли бы далеко зайти…

Даже класс городской школы, где училась Надежда, не обошелся без нескольких мечтательниц, которым хотелось любить и боготворить. Но шел 1938 год, и нежные чувства уже давно не обретали той стремительности взлета и падения, как это бывало во времена их матерей или даже бабушек. Суровое настоящее и головокружительные сальто мировых событий в равной степени оттеснили на задний план мечтательные порывы молодых сердец. Да и то бесспорно, что во время войны — не в период кризиса, который приводит к ней, и это все понимают и только в нервическом напряжении ждут, КОГДА придет грозный час, — дети быстро взрослеют, характер их ломается, зачастую даже мужает, но в любом случае они лишены естественных условий. Не познавшие радостей юности, задавленные слишком непосильными заботами, эти поколения детей вырастают болезненными и всю жизнь несут на себе эту печать.

Надежда, эта чужестранка в архипелаге страсти нежной, на протяжении всего детства и ранней молодости с легкой усмешкой, таящей грустную зависть, наблюдала за влюбленностями своих ровесниц, за вечно осмеянными чувствами, что были обращены на ушастых мальчишек с торчащим, кадыком и ломающимся голосом, этих будущих мужчин, которым пока редко кто сочувствовал, которых почти никто не понимал и с которыми уж определенно никто — во вред себе же — не хотел считаться.

Ученица Надежда Ярмила Томашкова в обыкновенной школьной юбочке — не то коричневой, не то темно-синей, в блузке из стирающегося вельвета, которую сшила сама, вот эта Надя, совсем не подготовленная ни к чему такому, что в жизни детей из нормальных семейств, окруженных друзьями и знакомыми, воспринимается как нечто естественное, шла заискивающе мягким и бархатисто-теплым осенним днем мимо непривычно безлюдного угла «роковых свиданий» на встречу с подругой Ирены Смутной.

Поначалу, когда Иренка обратилась к ней за помощью, вся эта история представлялась ей совсем обыкновенной и даже чуть забавной. У Иренки свидание — для Нади это было очевидно, у нее не было никаких сомнений: возможен ли иной интерес или иная тайна, кроме любви, в жизни девушки молодой и очаровательной? А вот теперь, бредя по улице живой и все-таки особым образом опустелой, какими могут быть улицы лишь в больших городах или именно в столицах, она почувствовала, что ей недостает смелости подойти к незнакомой барышне. Конечно, это наверняка именно барышня, если у нее каска волос цвета «тициан», воротничок из норки или соболя, то есть из чего-то такого, о чем мы узнали из сказок, правда уже давным-давно позабытых. И что же она ей скажет? И должна ли она, обращаясь к ней, называть ее этим обычным смехотворным словом «барышня»?

В доме, где жили Томашеки, ютилось несколько барышень. Удивительно жалкие создания на задворках общества и времени, некая помесь смешного и притом трагического, вызывающая жалость и одновременно глубокое презрение, особенно у тех, кто лучше преуспел в жизни. Вот почему Надежда с самой первоначальной поры своей осознанной жизни понятие «барышня» связывала с чем-то безнадежно загубленным, поблекшим и пропахшим грошовым, к тому же редко употребляемым мылом, самым дешевым маргарином и ржаным кофе, то есть той мешаниной запахов, которая никак не могла относиться к незнакомой Эме.

Девушка, именуемая Эмой, избавила Надежду от нелепого заикания в первую неловкую минуту знакомства тем, что с милой улыбкой искушенного в общении человека заговорила с Надей первая и вполне естественно выразила догадку, что Иренка, видимо, потому прислала свою подругу, что не смогла прийти сама. Вдруг все стало на свои места удивительно просто. Эма выглядела очень молодо — да и было ей всего восемнадцать, — но на лице было выражение сдержанной мудрости, которая часто украшает юные лица, а иногда сохраняется и на всю жизнь. Это было лицо, расположившее к доверию даже осторожную Надю: нет, эта девушка никогда не станет дешево подтрунивать над ее наивностью и провинциальностью, она даже не заметит, какое на ней поношенное и несуразное пальто реглан, явно не подходящее для такой взрослой девочки, как Надя.

Многие годы спустя Надежда с Иренкой пытались воскресить в памяти этот эпизод первого знакомства с Эмой, которая стала затем Надиной подругой на всю жизнь, но ни одна из этих женщин, уже усталых и печальных и именно потому мечтавших хотя бы на миг вернуться назад, во времена «угла роковых свиданий», в пору больших чувств и больших надежд, так и не смогла, как ни пыталась, извлечь из воспоминаний хотя бы осколок того события, из-за которого Иренка не пришла на свидание с Эмой, или того места, куда Надя должна была ее проводить. Много лет спустя именно эта осечка памяти представилась им великой несправедливостью, ниспосланной судьбой.

Но тогда, после первых Эминых слов, обращенных к Надежде, снова стало так же хорошо и весело, как было за час до этого в школьном гардеробе, когда Иренка сообщила Наде по секрету, что у нее другие, более важные дела, и Надежда с каким-то затаенным или, скорей, неосознанным упованием на чудо, долженствующее в ее жизни все изменить, бросилась в эту авантюру, которая по существу никакой авантюрой и не была. Обе девушки с первых же слов потянулись друг к другу, словно были знакомы уже долгое время и их многое связывало. Они шли все еще оживленными и столь причудливыми улицами Старого Места, где веяли, словно стяги, всевозможные ароматы — благоухали цветы, заморские пряности, свежежареный кофе, первые каштаны, доносился густой запах шелка, шоколада и апельсинов, но и кошатины и винных бочек, духов дорогих и совсем ординарных, слышался тут и запах человеческих голосов, их напевные мелодии, каденции от шепота до резкой брани торговок. Витрины изобиловали товарами. В тишине опускавшегося осеннего вечера, затянутого легкой сиреневатой дымкой, которая так оттеняет девичью кожу, зажигались неоны. Магазины предлагали золото, меха. Зима у порога, казалось, говорили они. Для предстоящего театрального и бального сезона они предлагали бархат, велюр, шелковую тафту, для студеных зимних дней — теплые ткани на расхожие костюмы и пальто, которые по тогдашней парижской моде носили длинными, приталенными, с очень широкими лацканами, выкроенными наподобие сердца и зачастую украшенными серебристой лисицей.

В меру строго соблюдаемого домашнего бюджета женщина могла купить себе в одном из староместских меховых магазинов нежную легонькую шубку из модных в ту пору оцелота, рыси или — если речь шла о женщине не первой молодости — из настоящего каракуля — и, конечно, из ондатры, крашеного кролика или искусно стриженного барашка.

Неверно было бы утверждать, что обе молодые пражанки, нимало не интересуясь сокровищами магазинов, вели между собой оживленный разговор. Говорила главным образом Надежда, которая считалась молчальницей. Она отвечала на Эмины вопросы, задаваемые непринужденно и скромно, и была счастлива, что может рассказать о вещах и чувствах, о которых отроду никто ее не спрашивал, потому что отроду никого особенно и не интересовало, что она думает или даже чувствует, словно бы все это было чем-то непристойным, что лучше приглушить деликатным молчанием. Почему, однако, Эма проявила столь необычный для первой встречи интерес к Наде, совсем чужой девочке? Как позже она объяснила Иренке, Надежда представилась ей фарфоровой куклой, которая попала в руки бессердечного ребенка и которая однажды будет разбита, но так и не поймет почему, а то и вовсе не поймет, что разбита. Эма и Иренку расспрашивала о Наде, но та ничего не могла ей сказать, кроме того, что Надя милая девочка, чуть-чуть с причудами, из странной семьи. Под этим «из странной семьи» она мыслила не что-то буднично пренебрежительное, а просто какую-то запуганную замкнутость, по причине которой учителя хвалили Надежду, ошибочно объясняя эту особенность старанием и трудолюбием, а соученицы на первых порах недоверчиво косились, подозревая в ней дурную честолюбивую склонность к ябедничеству.

— Может, пойдем в кино? — спросила Эма, когда они забрели в глубь Старого Места, к готическому храму с его строгой черной башней, которая столетия спустя оказалась в обрамлении гипсовых ангелов стиля «модерн», тритонов, кариатид и тому подобных монстров. Конечно, Надежда пошла бы с радостью — когда еще она может попасть в кино, вот на кладбище к папеньке — да, но в кино? Однако время близилось к семи, а Надежде разрешалось гулять только до шести вечера. Она и так уже беспокоилась, что матушка будет сердиться. На шумном Мустке они расстались.

Матушка не сердилась, она была встревожена, но не из-за получасового опоздания дочери, а совсем по другой причине.

В кухне никого не было. На столе лежал небрежно брошенный, неразвернутый кулек коричневой бумаги, в какую прежде обычно заворачивали колбасные изделия. Бумага начинала пропитываться жиром, от нее поднималась едва уловимая ленточка пара и исходило неизменное амбре свежерубленого мяса, за которым матушка не ленилась ходить на угол Виноград и Вршовиц. На столе лежали булки и свежая вечерняя газета «А-Зет», исполосованная громадными заголовками: МЫ УШЛИ ИЗ ВТОРОЙ ЗОНЫ — РИББЕНТРОП ВЫЛЕТЕЛ В ЛОНДОН.

Из комнаты Пршемысла доносился голос матери, звучавший на неестественно высоких нотах. Она была, верно, так встревожена, что голос ее изменился до неузнаваемости. Надя быстро скинула свое жалкое пальтишко реглан и скользнула в комнату брата.

Матушка протягивала обе руки к Пршемыслу, который по обыкновению стоял у окна, против двери, в которую вошла Надежда. Его лицо обрело выражение ожесточенности, даже ненависти, свойственное человеку растерянному, который боится, сердится, старается выказать мужественность, а сам при этом едва не плачет. Такое завершение прогулки с Эмой для Нади явилось жестокой неожиданностью. Мать всхлипывала:

— Как ты можешь нести такую ужасную чушь! Ты еще очень молод, чтобы заниматься политикой. Все, что ты тут мелешь, просто бессмыслица. В толк не возьму, почему должна начаться война? Гитлера мы ублажили, так чего ему еще понадобилось? Наш директор сказал: нужно сохранять спокойствие и работать, и все будет в порядке.

— А я тебе говорю — дело идет к войне, и только к войне, — возмущался Пршемысл.

— Но почему к войне? — удивлялась мать, словно ей сообщили, что собирается дождь.

— Война?! — выкрикнула Надя, и в ее голосе послышался трогательный страх ребенка, который не знает точного значения этого слова, но понимает, что это плохо, и очень боится.

— Война, — растерянно повторил Пршемысл, словно бы уже сам так твердо в это не верил. Затем покачал головой и, не простившись, ушел.

Было около восьми вечера. Он ушел, не сказав куда, и мать не спросила. С минуту она глядела на белые лакированные двери, в которые вошла бедной, но желанной невестой, на эти белые двери, в которые вынесли ее молодого обожаемого супруга и которые с шумом захлопнул сын Пршемысл, оставив в кухне — в ту минуту такой неуютной — младшую сестру Надежду и постаревшую мать наедине с этим страшным словом: ВОЙНА.

Примерно неделей позже Пршемысл снова неприятно удивил, огорошил свою мать тем, что попросил поставить в его комнату вторую кровать — кровать, переходившую по наследству от прадеда к деду, от деда к отцу, — поскольку один его коллега из провинции выразил желание поселиться у них. При этом сын не преминул высказать матери оскорблявшие ее слух замечания о том, что, дескать, коллега готов мириться с неудобствами быта — с отсутствием ванной, общим туалетом на галерее и подобными мерзостями, которые мать, конечно, таковыми не считала и воспринимала как нечто само собой разумеющееся и потому вновь обвинила Пршемысла в неблагодарности.

Долгие словопрения, во время которых не однажды раздавались слова на удивление злобные, равно как и смешные и опрометчивые, — хорошая семья, квартирант, а мы знаем, что это такое, у соседки, к примеру, один квартирант застрелил себя и свою случайную возлюбленную, ужас какой-то, да и вообще опасность, которая угрожает Наде со стороны неизвестного молодого и определенно распущенного человека, — в конце концов вызвали у Пршемысла уже только усмешку: Надя и опасность, связанная с квартирантом, — ну не дикость ли! Словом, разговор обрел такой характер, словно бы два туполобых упрямца делают вид, что хотят договориться, но на деле и не помышляют об этом. Однако Пршемысл был моложе и, значит, настойчивей, образованней и, значит, изобретательней в своих язвительных доводах, и потому мать в конце концов должна была уступить. Ей представлялось это полным поражением: сын отнял у нее последнее сокровище и она как бы во второй раз овдовела. А ведь речь шла всего лишь об одной из старосветских супружеских парных кроватей, приданом какой-то праневестки семьи Томашеков. Да, подобная аномалия, вызванная яростной сентиментальностью, при всей своей болезненности не только смешна, но и опасна, ибо эгоизм, возведенный в добродетель, не знает границ.

Итак, Томашеки обогатились еще одним членом семьи. Этот, казалось бы, обременяющий семью чужак — приятного недеревенского вида сельчанин, «уроженец», как он говорил, большого имения, — на самом деле семью нисколько не обременял. Он в срок уплатил до смешного ничтожную квартирную плату и перед отъездом на рождественские каникулы, прежде чем учтиво откланяться, вручил пани Томашковой посылку со множеством вкусных деревенских даров. Этот жест так впечатлил женщину, не привыкшую к знакам внимания, что она чуть было не перекрестила ему лоб с пожеланиями счастливого пути и удачного возвращения. Она, правда, вовремя сдержалась, лишь скромно поблагодарила милостивую госпожу — имея в виду мать своего квартиранта — и попросила передать ей свое почтение.

За весь месяц, с середины ноября до середины декабря, что этот сельчанин жил в столь непрезентабельном доме Томашеков, он ни разу не видел Надежду и, надо заметить, вообще не проявлял никакого интереса к этому распускающемуся цветку, не говоря уже о каких-то других низменных желаниях, так что в этом плане вдова окончательно успокоилась. Напротив, в ее озабоченной голове, которую она еженощно клала на подушку осиротелого ложа, роились мысли иного порядка: теперь ей стало казаться, что даже по отношению к Наде идея Пршемысла не была уж такой глупой прихотью.

Томашеки благополучно перешагнули через все перипетии рождественских праздников. А для Надежды это рождество вообще было поистине небесным даром. Ее с Иренкой пригласили к Эме на третий день праздников, или, как тогда принято было говорить, на святого Штефана.

А потом ночью она долго и трепетно перебирала в памяти каждое мгновение этого дня. У Эмы она вдруг почувствовала себя неловко, словно птерозавр, перенесенный в современную гостиную, но она сумела скрыть свое смущение. Конечно, Надя просто недооценивала себя. Держалась скромно, не вступала в горячие споры, но, если к ней обращались, отвечала впопад. А что она чувствовала себя не в своей тарелке, стесненно — вовсе не удивительно! В такое общество молодежи она попала впервые. Да и вообще в чужом доме оказалась впервые, ведь, кроме квартиры родителей и соседей, она нигде не была, а они не шли ни в какое сравнение с Эмиными хоромами. Ей, конечно, хотелось поделиться с Пршемыслом — наверняка он тоже попадал в такое положение, но разве можно было об этом даже мечтать! Мать, напротив, проявляла горячий интерес, но в основном к тем вещам, которые Надю совсем не занимали и о которых она ничего толком не могла рассказать. Ну, например, кто Эмин отец, как была одета Эмина мама, сколько у них комнат и тому подобные вопросы, показавшиеся Наде даже обидными.

Надежда долго думала обо всем, ей казалось, не хватит ночи, чтобы пережить все снова, пусть мысленно, но вдруг ее одолел сон, полный приятных видений, сотканных отчасти из обрывков пережитого, а отчасти из надежд и отрадного ощущения, что она по-настоящему счастлива.

И прежде чем ее покинуло это пьянящее чувство и она отрезвела, год перекувырнулся, и на календарях объявилось 1 января 1939 года. Но пока еще эта полнейшая нечетность чисел никого не ужасала.

ЭЛЕГИЯ

Как странно! Когда бы я ни вспоминала о нем, мне никогда не приходит на ум его имя. Думаю о нем чисто формально: мужчина, муж, отец, будто столкнулась с ним совсем невзначай на одном из каких-то деловых совещаний. Будто это был совсем посторонний человек. Теперь я знаю, что никому не дано понять друг друга, даже при самой сильной любви. Конечно, бывают такие редкие мгновения, но как далеки они от того, что принято считать любовью. Это всего лишь наивное представление о близости. Три, а возможно, пять раз в жизни мне случилось почувствовать такое полное понимание и поистине нерасторжимую связь. Мы были как одно существо, такими близкими, что душа отзывалась болью.

Жизнь не милостива к чудесам. Дни сплошь прозаичны, будничные обязанности, забота о мелочах, без которых ничего не спорится, столько пошлости, а радостей наперечет. Но я все равно не научилась радоваться ни маленьким подношениям жизни, ни большим — пожалуй, больших я даже боюсь. Красоте и радости надо учить с малолетства. В моей памяти навсегда осталась «задняя комната» — так мы называли спальню родителей, с плотными, ручной вязки шторами и овальным портретом отца, оплетенным плющом и черным флером. Отец — улыбающийся, до неприличия молодой мужчина, моя мать, увядающая красавица, и я — некрасивая девочка, твердо усвоившая, что ничего не достается даром, что за каждую светлую минуту надо платить, причем бедный платит вдвойне.

Сейчас, когда жизнь моя прошла и нельзя уже ожидать ничего, что могло бы изменить ее или поразить меня, ясно вижу, что и впрямь безвозмездно ничего хорошего мне не досталось. За все мне был предъявлен счет. И самый большой счет предъявили мне дети, но его я оплатить уже не могу, даже если хочу, и очень хочу.

Главная ошибка матерей и источник всех их печалей в том, что они слишком полагаются на кровную связь со своими детьми, — конечно, это же ведь их дети. Но только беременность и первые месяцы после рождения связывают мать и младенца путами нерасторжимой блаженной зависимости.

Каждая улыбка, движение, шажок, которому мать бесконечно радуется, отнимают у нее ребенка. Перед ним открывается мир, а значит, нечто стороннее, не зависящее от матери. Он познает самого себя, окружающее, людей — словом, все, что хотите, и, как бы вы это ни назвали, со всем можно согласиться — настолько это сложный процесс. Материнский берег отдаляется.

Да и что, впрочем, мы можем дать нашим обожаемым детям? Конечно, ощущение безопасности, домашний покой, любовь. Это огромно, даже свыше человеческих сил, но подчас и этого недостаточно, и это не помогает, хотя горе тем, которым и в этом было отказано. Дети редко когда могут понять, что мать тоже обыкновенный человек со своими заботами, неудачами, со своей жизнью, независимой от них. Я мучительно задавалась вопросами, в чем же я оплошала: в воспитании ли, в ведении ли хозяйства, в тоне ли, которым мы говорим с детьми о самых обычных вещах или к которому прибегаем в исключительных случаях? Что я упустила, проглядела, а может, была не очень строга? Или чересчур ребячлива в желании приблизиться к ним? Может, была от них слишком зависима и они прознали об этом?

Ни одна мать, если она хоть мало-мальски умна, не станет утверждать, что знает и хорошо понимает своих детей. Наверно, этим женщины лишь успокаивают себя, чтобы совсем не утонуть в слезах. По сей день не перестаю завидовать моей матери, ее непримиримой откровенной борьбе за чуть более достойное существование, которое не уронило бы доброе имя учительской семьи. Сдается мне, для нее все было легко и просто, все подчинено ее воле, ее представлениям.

Но не ошибаюсь ли я? Было ли это на самом деле так просто? Пршемысл кончит медицинский, поскольку это была воля покойного отца. А ты поступишь так-то и так, и мы действительно поступали, как хотела она. Пусть не в прямом смысле слова, но по сути — да. Она, пожалуй, никогда не ломала голову над тем, что такое счастье — свое ли или наше. Стремление к счастью было ей неведомо, возможно, оно казалось ей даже греховным. Однако справедлива ли я к матери? Да и что я знаю о ней? Из вечера в вечер она желала мне доброй ночи и исчезала в «задней комнате», где стояла прохлада даже жаркими летними днями. Из-под двери в квартиру прокрадывалась плотная томительная тишина. Я спала в кухне на раскладушке — такие приобретались для прислуги. Там было тепло — вся квартира не отапливалась, даже на рождество не делалось исключения — и как-то уютней, чем в комнатах. Эта тяжелая, тревожная тишина, что исходила из спальни, часто не давала мне уснуть.

А летом и подавно. Летние ночи бывали шумными. В сквере на площади промышляли полчища проституток. Их визги, крики мужчин, брань пьяных, свистки полицейских хотя и пугали меня, но, как ни странно, давали ощущение жизни. Вселяли надежду, что ночь когда-нибудь кончится, дверь «задней комнаты» откроется и мама вернется ко мне. Но сейчас, господи, что сейчас там происходит?

Я вдруг подумала: а испытывала ли я когда-нибудь к матери ту, самую блаженную, детскую привязанность? Наверное, я уже слишком стара и измучена и не смогу воскресить в памяти ничего светлого и отрадного. Умела ли моя матушка смеяться? Случалось ли мне когда-нибудь это видеть? Я не видела ее даже плачущей, а причин для этого у нее было более чем достаточно.

Муж мой Павел — тот умел смеяться. Великолепно умел это делать, с ним впервые я поняла, что за чудесная штука — жизнь и как замечательно, что я родилась в нашем городе и именно в наше время. Я исполнилась веры, что ничего плохого со мной не случится, раз возле меня Павел — мы ведь принадлежим друг другу навеки. У него были надежные сильные руки, надежный голос, улыбка. Годы спустя эту улыбку я еще умела разглядеть на лице, уже переставшем быть человеческим — так оно изменилось. Улыбку эту я бережно хранила, я пронесла ее чистой и непорушенной сквозь ледниковую пору моей жизни. Она осталась во мне, со мной и умрет.

Его мать, несомненно, была права, посоветовав мне, когда я вернулась из Вены, взять детей и уйти, пока не поздно. По мере того как муж, восходил по служебной лестнице, он менялся и терял способность улыбаться. Должно быть, существует какая-то определенная зависимость между карьерой и способностью или желанием смеяться, когда бескорыстие, благородство молодости оборачиваются обрюзгшим от страха тщеславием. Долго не замечала я в Павле этой перемены. Да и не представлялось особых возможностей. Дома он бывал редким гостем. А я — работающая женщина с тремя малыми детьми. Преданная ему всей душой, я всячески старалась облегчить ему жизнь, ничем не обременять его, не стоять ему поперек дороги.

Жила я исключительно ради семьи. Но при разводе муж попрекнул меня именно этим. Дескать, я не стремилась быть с ним на равных. Кстати, на эту фразу я довольно часто наталкивалась в письмах беспомощных женщин, загнанных в тупик. Они ощущают себя обманутыми, лишенными последней капли надежды и желания жить, и все это по милости их любимых мужей, подчас и детей — а ведь они отдали им себя без остатка. Мудрые ответы, которые даются в ответ на эти сетования, столь же однотипны, как и сами сетования. Иное и невозможно. Вода всегда течет под гору. Я, однако, не перестаю с восхищением удивляться этим обобранным бедолагам, не теряющим надежды, что им все-таки поможет какой-нибудь спасительный совет, несмотря на то что уже прожита или проиграна большая часть жизни и уже нет пути назад. Я никогда не просила совета. Я была убеждена, что не могу поступать иначе, и потому действительно поступала так, а не иначе. Жалею ли об этом? Нет, отнюдь нет, во всяком случае себя — нет.

Их марш, сопровождаемый скрежетом металла, завываньем метели, ветра и беззвучным криком земли и пробужденных от сна людей, начался с полуночи. Ранним утром они объявились на безжизненных окраинах Праги. По мере того как они рвались к центру города, где уже роились люди, казалось, отступала эпоха двадцатого века и победно вторгалось средневековье с гнетущим ужасом, с обыкновением разнузданного смертоубийства, с пьяными наемниками и визжащей Девкой Безносой. Прага явила свой первозданный готический лик, каменный, возвышенный, обращенный в неземное. Средневековая Прага, растоптанная гусеницами танков, пронзенная стволами орудий, город, чьи звонари, сраженные чумой или духом тьмы, не успели даже ударить в набат, а возможно, сами колокола уже онемели. Не узнать было и каменных изваяний. Утратив обличье символических стражей, они угрожали неумолимым камнем и неподатливостью бронзы. Башни соборов, где над умолкшими колоколами гнездились домовые сычи и летучие мыши, разрывали шпилями хмурую тьму зыбкого рассвета. Аркады домов, чья память уходит в века, отчаянно вытягивались стрельчатыми сводами, словно взывая к небу. Деревья и темная река, пересеченная мостами со скульптурами и без них, ставшими в то утро сплошь средневековыми и не ведущими с берега на берег, а из никуда в никуда, потому что уже не стало нашего города, это был город ужаса, и Староместские куранты обозначили этот год и день, а скелет с косой горестно закивал. Примолкшие острова, с безлистными и сурово бесцветными рощами, словно вырезанные острым резцом слепнущего гравера, запечатлевшего на память потомкам и в назидание королям последние сцены Тридцатилетней войны. Крик загубленных, которые еще жили, уже звучал над городом.

Гранитная мостовая, в то утро грязная, порозовевшая от плохо смытой крови и серая, словно опавший зоб голубка, не звенела от топота швабских корнетов, даже трубачи не трубили в начищенные до блеска трубы, прижатые к голубому шелку перевязей с вышитым девизом, таким же бессмысленным, как все девизы и военные действия от сотворения мира. Неумолимая гравюра ожила, однако действительность была куда беспощадней. Военная техника заполонила город. Она принесла с собой многое множество невыразительных плоских лиц. Своими пустыми глазами они вглядывались в небо, далекое и желанное, которое уже не будет их небом.

Осажденные ненавистью города, они замкнулись в свое молчание, в свой страх и гордыню. Замурованные в униформы услужливой смерти, опоясанные черными ремнями с пряжками столь же холодными, как их будущие мертвые глаза. Все было холодным и бессмысленным, как и этот их безумный девиз, вычеканенный готическими буквами на пряжке ремня: Gott mit uns[6].

А люди, как же они?

Выдержат? Погибнут? Казалось им, что у них не осталось ничего, но даже в этом «ничего» для них заключалось все. Они не могли еще и предположить, что ни одна трагедия не бывает так жестока и унизительна, как эпидемия убожества.

Перед их взором в город не торопясь, уверенная в своей несметной добыче, въезжала война. Страшная война. Земля дала ей оружие против самой себя и сама же теперь цепенела от страха. Люди с утра до вечера сбивались в толпы, гневные, проклинающие: кто-то понимал много, кто-то мало, а кто-то не понимал вообще ничего.

Дом на углу парковой площади, разумеется, ничему не удивлялся. Это была всего лишь мертвая материя, но его обитатели — эта пестрая-препестрая смесь, эта паства, столь добротный материал для репортеров, социологов и деятелей благотворительных обществ, эти людишки кишмя кишели, как муравьи.

Классовые барьеры, которые в барочном доме сохранялись, возможно, тщательнее, чем в королевских дворцах, были сметены танками и бронемашинами, что неутомимо грохотали на улице, круто спускавшейся к реке. Казалось, повредился мозг этого взбесившегося механизма, и машины будут мчаться мимо целую вечность, покуда не кончится бензин или не сойдут с ума водители.

Несколько испуганных женщин — мужчины разбежались кто куда — ввалились к Томашекам. Спальня Антонии была осквернена этим вторжением. Женщины сгрудились у окон. Сама Антония стояла чуть поодаль, то ли случайно, то ли умышленно ввиду портрета своего до неприличия молодого супруга. Плющ этим утром был сорван, черная флеровая лента реяла по комнате, где все время гулял сквозняк из-за страха, воплей и поминутно растворяемых дверей. Кто знает, о чем размышляла Антония, блуждая пристальным взором по знакомым чертам фотоснимка, словно бы вглядывалась в контуры неведомого материка, засиявшего наконец в бесплодной дали вод.

Соседки не замечали ее. Они стояли у окна и недоуменно наблюдали за происходившим на улице. Делились мнениями, по большей части позаимствованными у своих мужей и братьев. Многие из них в отличие от мужчин думали иначе и совсем о другом — прежде всего, где достать провизию, с которой определенно возникнут трудности. Пожилые женщины, имевшие опыт еще со времен первой мировой войны, вызывали у прочих уважение. Вдова, никого не видя и не слыша, молча стояла перед портретом.

Пять колокольчиков на латунном, на сей раз тщательно вычищенном полукружье над входом в писчебумажный магазин от этого моторизованного натиска дрожали и нервически звенели. Сам же хозяин, облаченный в рабочий халат блестящего черного сатина — казалось, он пребывал в трауре, — не мог усидеть в своей лавчонке, забитой душистой бумагой, пастелью, акварелью, тушью, альбомами, тетрадями и листами рисовальной бумаги. Он решил зайти в соседнюю кофейню на чашку мокко, чтобы освежиться толикой столь невинно отрадной жидкости и одновременно воспрянуть духом в окружении лиц человеческих. Он имел в виду, конечно, нормальные лица. Ну и безумец! Кто же в этот день оставался нормальным? И потому владелец писчебумажного магазина, этот патриот в сатиновом халате, столкнувшийся с удручающей действительностью, удовольствовался лишь тем, что воскресил в глубинах сердца и, более того, в глубинах памяти источник ободряющий любви к отечеству и ряд сходных ситуаций в тревожной истории Земли чешской. Так, победив собственное малодушие и беспомощность иных посетителей кофейни, он заверил пана хозяина и всех, кто нуждался в поддержке, что мы-де останемся до конца верными патриотами. Конечно, ответил ему на это перепуганный владелец кафе, он, хозяин писчебумажного, должен быть счастлив, потому как бездетен, а что до него, владельца кафе, так он почитает истинным небесным благословением некогда многими осужденное замужество своей дочери, сменившей пражское кафе на подобное заведение в Париже. О эта людская близорукость! Хозяин магазина писчебумажных товаров возмущенно потряс головой, осуждая непатриотический дух владельца кофейни, и покинул уютно нагретый дыханием зал. Он мысленно призывал себя к решительному сопротивлению, которое напрашивалось само собой при виде площади, исчезающей под тучами снега и немецких танков.

Было немногим более восьми. Надя с Иренкой стояли у мраморного камина в школьном вестибюле. Обе молчали. Как им было сказано, уже во второй раз за прошедший учебный год 1938/39 на карту было поставлено все. По лестнице к ним спускался учитель английского, чей нос совсем поник, словно приспущенный флаг. Он шел походкой убитого горем старца. Подойдя к лучшим ученицам своего класса, остановился. Попытался улыбнуться Томашковой. За нее он не опасался: ну что, скажите, может случиться с такой усердной ученицей? Пан учитель в своей ребячливой наивности не понимал, что даже усердные, старательные ученики в столь тревожные времена, какими, бесспорно, бывают времена военные, также могут оказаться в весьма неприятном положении, угрожающем их благополучию. Он несколько приободрился при виде подавленной Иренки. В этот день она оказалась вполне достойной своего имени — Смутная. Учитель обратился к ней с речью, столь же нелепой, как и он сам. Разумеется, ученице не приличествует перебивать своего учителя, да и, кроме того, заботы Ирены Смутной были гораздо серьезнее, чем мог представить себе этот набитый ученостью простак. Учитель остановил на ней внимательный взгляд, раздумывая, чем бы заключить свою речь, чтобы каждое слово поистине стало «на вес золота». Наконец он произнес то, что посчитал нужным:

— Будьте осторожны, Смутная, предельно осторожны! Вы прекрасно знаете, что я имею в виду. Это конец, понимаете, конец!

Девушки глядели ему вслед — на его согбенную спину. Иренка недоверчиво качала головой, а Надежду охватило неприличное желание смеяться и смеяться.

— Что будем делать?

Надежда пожала плечами. Занятий нет, а что можно еще придумать? Надя просто не знала.

— Пойдем к Эме или хочешь домой?

— Нет-нет, домой я не пойду.

Квартира Эминых родителей, казалось, жила своей привычной жизнью. Девушкам открыла незнакомая женщина, словно сошедшая со страниц романтической повести. Не спросила ни что они изволят, ни к кому пришли. В этот день подобные вопросы были излишни. Рукой она указала на Эмину комнату. Прошла минута, прежде чем они смогли сквозь дым разглядеть отдельные лица — до того там было накурено. Молодые люди, рассевшиеся как и где попало, сегодня не сетовали на жизнь и не ругались. А поразили Надежду тем, как горячо они спорили. Впрочем, это были даже не споры — в основном они держались единого мнения, хотя преувеличенно громко и запальчиво старались перекричать друг друга. При появлении девушек — это все почувствовали по струе свежего воздуха, ворвавшегося сюда из передней, где было открыто окно, — разговор умолк.

— Это Иренка, — заявил кто-то, неразличимый сквозь дым. — Эма ушла еще утром.

Юноша, подавший голос, направился к ним, переступая через множество вытянутых ног. Он был разительно похож на Эму, как две одинаковые монеты, но без Эминого девического сияния.

На первый взгляд он был из тех людей, которым безразлично, как они в ту или иную минуту выглядят, которых не заботит мнение окружающих и которые не привыкли заранее обдумывать свои слова. Они наделены блаженной уверенностью, что всеми будут приняты так, как сами того пожелают. Это люди удачливо естественны, не занимаются самобичеванием, не страдают комплексами, знают свои возможности, цену себе и, главное, способны скрывать мгновения, когда эта завидная уверенность их покидает. Они знают, что такое дисциплина, попусту не бледнеют и не краснеют. Принимая удар, способны отразить его или попросту взять да посмеяться.

Эминого брата звали Иржи — Надя увидела его впервые. Он же, не обратив на нее внимания, взял Иренку за руку и повел к окну, настоятельно ей что-то втолковывая.

— Вы бы сняли пальто, здесь жарко, — посоветовал кто-то Наде. Вернувшись из прихожей, она заметила, что единое прежде сборище теперь распалось на небольшие группки. Ирена все еще стояла у окна с братом Эмы.

Надя тихо села на единственный свободный стул.

Вокруг шел разговор, но она в него не вникала, она сидела, вся уйдя в себя, и почему-то ей ужасно хотелось подышать нежным яблоневым цветом.

Потом кто-то включил радио. Мир ворвался и сюда.

Дома за ужином, на сей раз тщательно разогретым, матушка спросила:

— Что с вами будет?

— Что может быть, война, — раздраженно ответил Пршемысл.

— У нас тоже говорили, что скоро будет война, — присоединилась Надя. Под выражением «у нас» она подразумевала «у Эмы», которую девочки так и не дождались сегодня.

У Эмы в комнате были почти одни мужчины, потому, верно, они и отослали этих двух девушек к Эминой матери. Конечно, полагать, что в кухне под надзором пожилой любезной женщины девушки в большей безопасности, явный анахронизм. За обедом, который проходил в обществе матери Эмы и женщины, открывшей им дверь, говорилось о совсем незначащих вещах, причем тем успокаивающим тоном матерей, которые хотят во что бы то ни стало сохранить в представлении своих детей мир чистым, хотя и понимают, что усилия их напрасны. Надя, с удивлением следя за покойно текущим временем, дала себя обласкать словами, которые, однако, ничуть ее не трогали. Она отвечала на вопросы, заданные ей лишь для того, чтобы у нее создалось впечатление, что ничего плохого не может случиться.

Впоследствии Надежде понадобилось преступно много лет, чтобы наконец понять, что она не выносит, когда с ней разговаривают именно таким тоном. Но тогда разговор ее успокаивал — это было признаком того, что с ней считаются.

Только много лет спустя Надя осознала криводушие этого языка взрослых. Она прокручивала в своей точной памяти различные ситуации, словно документальный фильм потерянного времени, и ощущала, что ей постоянно лгали. Во всем. Так долго, что это превратилось в норму, которую главным образом принимала она сама. Прежде чем прийти к этому заключению — трудно сказать, справедливому ли, — она научилась слышать невысказанные фразы, именно то, что обозначается понятием «подтекст». Этот безграничный простор за зеркалом. Один его разбивает и нагло проникает внутрь, другой отдается во власть сновидениям, третий задергивает его цветастой занавеской, а кто-то в минуту прозрения озорно скалится в неповрежденную серебристую поверхность. Несомненно, даже малейшая, вполне допустимая и несущественная ошибка может произвести на этой ничейной территории страшнейшее землетрясение. Много ли мы знаем друг о друге, если даже любовь бессильна помочь? Что могла знать девочка в начале войны? А если бы что-то и знала, разве это пошло бы ей впрок?

— Много ты понимаешь в политике, — оборвала Надежду мать. — Наш директор, — продолжала она, — сказал, что порядочным людям нечего бояться. Немцы хотят мира. А от нас только добросовестной работы. До такого положения народ довели люди, которым плевать на отечество…

— Я на восьмом семестре, кто знает теперь, когда и как кончу медицинский.

— Непременно кончишь, и мысли другой не смей допускать. Ведь ничего особенного не происходит.

— Но я же говорю, матушка, ясно и понятно — вот-вот начнется война.

— Пан директор сказал…

— Пан ди-ре-ек-тор, пан ди-ре-ек-тор, — презрительно протянул Пршемысл.

— Твой покойный отец хотел, чтобы ты кончил курс медицины, и ты его кончишь!

— С превеликим удовольствием, разумеется. Вот ты возьми и напиши господину Гитлеру об этом желании покойного батюшки. — Пршемысл отодвинул тарелку, так и не прикоснувшись к ужину. Поднялся из-за стола. Грубо хлопнув кухонной дверью, удалился в свою комнату.

Мать застыла на стуле. Надя не осмеливалась даже дышать. Она не ела, хотя и была страшно голодна — это казалось ей странным, грубым и вообще неприличным, но она правда ужасно хотела есть.

— Вымой посуду!

— Хорошо, матушка.

Мать ушла к сыну. Надя со страхом, но и не без любопытства ждала ссоры. Из комнаты Пршемысла струилась тишина, пожалуй еще более давящая, чем та, что исходила вечером из материнской спальни. Надя вымыла три тарелки, три стакана, три вилки и кастрюлю, в которой мать обычно приносила остатки бедняцких обедов. Потом вынесла грязную воду, вымыла руки, расчесала волосы и разложила на кухонном столе учебники. Так было заведено, и за таким занятием спустя какое-то время застала ее мать — время точно определить невозможно, до того тягостно оно длилось. Мать постояла над дочерью. Легонько погладила ее по голове и сказала:

— Ступай спать, Наденька.

— Мне еще нужно сделать уроки. — Ответить иначе Надя не осмелилась. В их доме чувствам не было места. Она знала, что от нее ждут именно такого ответа. И не могла, даже не смела признаться себе, как боится минуты, когда останется одна в темной кухне. Она боялась темноты на улице, но боялась и этих двух людей дома. И тот факт, что это были ее мать и ее брат, ничего не менял.

— Ну что ты, детка, пора спать! — повторила мать голосом, которого Надя никогда не слыхала. Это был голос умершей любви, голос, в котором детям было отказано.

Задержись мать еще на мгновение, произнеси она еще хоть одно пустячное слово этим голосом давней любви, Надя в слезах бросилась бы ей на шею. И возможно, они обрели бы друг друга в эту странную, гнетущую ночь. Но мать удалилась.

Надежда раскрыла учебник. Надо было перевести на немецкий и английский коммерческое письмо. Задали им это вчера, но вчера было будто в другом столетье. А может, в уроках спасение? «Уважаемый господин», — читала и писала Надежда, так как просто сидеть и ждать было совсем невмочь. И потому она писала: «Dear sir, Sehr geehrter Herr». Поставка чая, какао, риса и сигарет «султанок»… Если начнется война, мы уже ничего не поставим. Нет, так несерьезно и механически нельзя готовить задание. А что можно делать? Наверно, ничего, если мать гладит по голове и посылает спать сладким голосом. Спать. А пробуждение?

У матери, конечно, множество забот, но ведь они у нее были всегда, с тех пор как Надя помнит себя. Но на этот раз мать обеспокоена всерьез, причем не за себя, а за своих детей. Сказала же она: «Что с вами будет?» И как при этом звучал ее голос.

Надя впервые задумалась о матери. Немногое она сумела извлечь из своей памяти. Хотелось побольше приятных воспоминаний, осиянных солнцем, но к ней упорно возвращалось одно, особенно тяжело пережитое ею фиаско. Оно не давало ей покоя. Для сострадания и понимания она была слишком молода. Случилось это два или три года назад. Гимназия, которую Пршемысл столь блестяще окончил, праздновала свой столетний юбилей. Кроме речей и хорового пения, давался концерт. Надежда отправилась туда с братом и матерью. Но не это было самым тяжким. Хуже было то, что она вошла в концертный зал совершенно беззащитной и неподготовленной, как, впрочем, и ко многим другим жизненным обстоятельствам.

Уж не шутка ли это? Неподготовлена к музыке? Как можно столь серьезно вплетать в описание эпохи такие глупости? Но уверяю вас, вы ошибаетесь. Концерт, музыка — вещь серьезная. Это часть жизненного опыта, и нередко определяющая. А скольких молодых людей музыка сбила с истинного пути! Есть, правда, немало способов, как с нею справиться. Один из них — духовой оркестр, он обеспечит иммунитет на долгие годы. Но теперь и впрямь шутки в сторону.

Надежде не довелось получить — да и от кого, спрашивается, она могла получить — даже самого немудрящего наставления, какое и поныне в ходу. И заключается оно в следующем: пожилой человек, в той или иной степени одержимый музыкой, но абсолютный дилетант, пытается объяснить ребенку ее волшебную силу. Для пущей убедительности он решает пойти с ним в концерт. Конечно, перспектива просидеть два часа среди взрослых под оглушающий грохот оркестра диковатому ребенку отнюдь не представляется такой уж заманчивой. Но поскольку взрослый входит в роль и сопровождает свои пояснения ужасно комичными жестами, ребенок слушает его с увлечением. Даже соглашается пойти в концерт, ожидая от своего послушания последующих выгод. И вот ребенок сидит в зале, и его слух начинает жить самостоятельной, совершенно независимой от него жизнью, слух как бы не замечает, что малыш противится музыке, и уже сам воспринимает звуки, старательно умещая их в невинном сознании усмиренного, а значит, приобщаемого к музыке ребенка. Волей-неволей ребенок слышит ее, ибо уши не так просто закрыть, как глаза. Но есть, конечно, избранные существа, которые вопреки наивным наставлениям, как слушать музыку и что слышать в анданте или финале, разбираются в этом сами гораздо лучше. Правда, это редкий дар. Во всяком случае, прежде нужно научиться слушать, чтобы уметь слышать.

К посещению праздничного концерта, оставившего в душе Надежды такой неизгладимый след, мать отнеслась как к исполнению долга перед почтенной семьей учителя Томашека. Пршемыслу хотелось показать себя преуспевающим медиком, Надежда же отнеслась к этому событию без особых эмоций.

В воскресное утро — для точности это было в марте 1937 года — вскоре после того, как по Венскому радио вместо симфонии Малера зазвучал Horst Wessel Lied — у Томашеков, правда, не было радио, как, впрочем, и музыкального слуха, — Надя вышла из дому в новом лиловато-синем платье из шерстяного жоржета с непременным кружевным воротничком — вечный наряд юных девушек. Поверх было надето пальто спокойного серого цвета в антрацитовую мелкую клеточку и цикорно-голубой берет, по тогдашней моде пришлепнутый на ухо, голубая сумка и белые лайковые перчатки. За ней следовала мать с Пршемыслом — они говорили о том, что, по всей вероятности, Надежда не будет так уж катастрофически непривлекательна. Мать и сын были в черном.

К тому факту, что пражская девочка впервые в тринадцать лет идет в концерт, можно относиться по-разному. Сама Надежда уже в пору своей достойной зрелости считала этот факт непростительным промахом, какой она допустила и по отношению к своим собственным трем детям. Но, возможно, виной тому была ее неопытность, или же беспомощность, слабость, или как вам будет угодно определить состояние измученной работой и разводом женщины. Ее не успокаивало ни вполне оправданное убеждение, что делала она больше, чем было в ее силах, ни доказательные примеры других семейств, где многое было иначе и все равно ни к чему не привело.

Зал имени Сметаны ошеломил и мать и дочь. Конечно, каждую по-своему. Пршемысл воспринимал его — он тоже был тут впервые — как арену своих будущих триумфов, поскольку, помимо концертов, здесь устраивались балы для избранного общества, ярмарки богатых невест и прочие подобные вещи, и, конечно, кто знает, что со временем Пршемысл обретет здесь. Надя, охваченная глубоким волнением, не поспевала за своими. Здесь все было для нее ново и более чем привлекательно. Огромный зал, оплетенный статуями с воздетыми к хрустальным люстрам руками, картины, слишком откровенные и удивительно яркие, боковые аллеи лож, куда входили блистательные дамы, увешанные драгоценностями и мехами. Разумеется, дорогими. Тогда вошли в моду серебристые лисицы, но семья Томашковых не имела о том ни малейшего представления.

Они торжественно заняли свои места.

Посещение воскресным утром концерта казалось матери занятием поистине греховным. Но дамы и господа — как же легко было различить удачников и неудачников, профессоров и аспирантов — выглядели вполне невозмутимо. Раскланивались друг с другом. Право, диву даешься, что в таком большом городе, как Прага, столько знакомых между собой людей. Разговаривали они приглушенными голосами, и, похоже, их душевное равновесие никоим образом не было нарушено столь волнительным событием, как утренний концерт. Появились музыканты, вид у них был весьма ответственный. Настраивание инструментов, затихающий шум зрительного зала, первый поклон дирижера, приветственные аплодисменты, первый взмах дирижерской палочки. Давали «Мою родину» Сметаны.

Вот ведь, оказывается, и такое бывает на свете, и это не что иное, как сама жизнь, это такая же правда, как и пузатый дом, где она родилась. Возможно ли это?

Надежда сидела недвижно, словно эти поразительные звуки, о которых она не имела и понятия, открывали новые миры, где она с удивлением встретила самое себя — кто же она, как сюда попала и почему, почему… Музыка не знала пощады. Она все полней и полней развертывала свои фразы, нападала, пронзала, ваяла по одной ей ведомым законам душу беззащитной девочки, застигнутой врасплох жизнью, пока еще ею не узнанной и не понятой. Но именно в эти минуты, отдаваясь волшебным аккордам музыки Сметаны, она ощутила, что живет на самом деле и что она, Надежда Томашкова, одна такая на целом свете. Да, она, и только она, та, что дышит, чувствует, слышит, в звуках пробиваясь к самой себе и еще куда-то, неведомо куда.

В перерыве Надя заметила двух юношей. Чувствовалось, насколько они были околдованы удивительной естественностью музыки, даже ее простотой. Надя до неприличия не сводила с них глаз, но они были слишком поглощены своими мыслями, чтобы почувствовать это. Она небрежно ответила матери, попытавшейся обратить ее внимание на изысканный вечерний туалет дамы в ложе первого яруса. В матери еще не отговорило сожаление по поводу утраты Modes Robes Nadine. Девочка собиралась отказаться и от предложения Пршемысла немного пройтись — осмотреть залы. Они понимали, зная себя и свои возможности, что не скоро вновь попадут сюда. Надя уж было хотела покачать головой — нет, мол, не пойду, — как вдруг заметила, что юноши поднимаются. Да вот незадача! У молодого человека — был он лет восемнадцати, высокий и стройный — неожиданно упала на пол толстая тетрадь в черном переплете. На раскрывшихся страницах Надя увидела диковинную путаницу нот. Она нагнулась. Юноша, естественно, тоже, и они стукнулись головами. Девушка, сопровождавшая молодых людей, язвительно засмеялась, а юноша стал горячо извиняться. У него был чистый голос, мягкий взгляд и хорошая улыбка. Надежда смотрела им вслед, пока они не скрылись в толпе. Пришлось выслушать и злобные попреки брата: «Дуреха, ты что это собираешь ноты для чужого парня?»

Надежда смолчала — виновата ли она в том, что ее вышколили быть услужливой и послушной. Так ничего и не ответив брату, она двинулась за ним и матерью. Шла как во сне. Да, конечно, думала она, эти юноши совсем другие, чем ее одноклассники. Они скорей подходят к Эминому кругу знакомых, но этот мир Надя пока не знала, ей трудно было представить себе, что существует совершенно иная среда, чем та, в которой она выросла. Однако этот концерт и эти юноши, надо сказать, заронили ей в душу зерна сомнений и любопытства.

После перерыва пани Томашкова, все еще привлекательная женщина, опершись на плюшевый подлокотник, удобно уселась в кресле. Ее согревала мысль, что худшее уже позади, что не пройдет и часа, как она сможет вернуться, вступить в привычность своего мира и снова обрести прочную власть над своими детьми. Пани Томашкова, конечно, была в удрученном расположении духа — музыка и в ней явно вызвала беспокойство, пожалуй даже неуверенность. Она пыталась оградить себя от этого, твердо решив не слушать, а стало быть, не поддаваться этому колдовству. Не теряла веры, что, как только концерт кончится, все войдет в свою колею, иными словами, дети воротятся под ее крылышко и восторжествует порядок, который она установила двадцать лет назад и ни на йоту не думала от него отступать.

Пани Томашкова скептически уставилась на сцену, где рассаживались музыканты. Ну не странно ли, что взрослые мужчины могут пробавляться таким пустячным занятием — водить смычком по струнам, — которое под стать детским, ну самое большее женским рукам. А то, что их за это еще так превозносят, ей и вовсе представлялось диковинным. Этот поток мыслей нашей окаменелой вдовы лишний раз заставляет нас пожалеть о том, что ее муж, который, кстати сказать, музыку очень любил и намеревался приобщить к ней детей, умер действительно преждевременно, во всех отношениях преждевременно.

Пршемысл не был раздосадован, подобно матери, но и не поддался волшебству звуков, как сестра. Нет, он не дал музыке себя растревожить. Его воображение смело парило вместе с величавыми звуками «Табора». Поставив перед собой высокие цели, он нимало не сомневался, что достигнет их. Одна Надя была в плену красоты. И вдруг, спустя какое-то время, когда идеальное пианиссимо заворожило слушателей, справа, оттуда, где чинно восседала мать, до Нади донеслось легонькое посапывание. Юноша с миндалевидными глазами тоже оглянулся в сторону этого нежеланного аккомпанемента, и едва заметная улыбка пробежала по его задумчивому лицу. Он встретился взглядом с Надей. Она опустила голову. Кровь прилила к лицу, а на глаза от злости и унижения стали навертываться слезы. На счастье, вдруг прозвучало мощное форте всех инструментов, и пани Томашкова вернулась в действительность утреннего концерта.

Два года спустя после этого события, не содержавшего, в сущности, ничего необыкновенного, а уж тем более трагического, но притом глубоко запавшего в душу Надежды, глубже, пожалуй, чем могла тогда измерить, она познакомилась у своей несравненной Эмы с тем самым юношей из концертного зала Сметаны. Он не изменился. Если не считать, что был уже без той красивой спутницы. Надя решила, что он ее не узнал. Встреча ведь была такой мимолетной. У Эмы он держался совсем отчужденно. Для этого у него были веские причины. Недавно он расстался со своей красавицей и не хотел выставлять напоказ томление раненой души. Он весьма шумно распространялся — нимало не заботясь, что его слушает совсем незнакомая девочка, — о том, что ему ничего не оставалось, как вовремя покончить с этим романом. Ведь Юлия, эта красивая танцовщица, глупа, представьте себе, так же глупа, как и красива.

— Вот видишь, — наставляла его на ум Эма, — поскольку тебе девятнадцать, это повод к разрыву, даже к нравственному негодованию. А будь тебе пятьдесят, это был бы повод для страстной любви.

Все смеялись. Речь зашла о сути любви. По счастью, о Надежде забыли. Эта тема повергала ее в замешательство.

Во второй раз с этим юношей встретилась Надя опять у Эмы — это случилось 15 марта 1939 года.

Может показаться странным, что я описываю эпизод столь незначительный и даже увязываю его с событиями мирового масштаба, но Надежду эта история сбила с пути, намеченного матерью, и столкнула с двумя реальными фактами, которые долго не давали ей покоя. Первый — это юноша, очаровавший ее так сильно, что она даже не расслышала его имени, как, верно, не расслышала бы и пушечного выстрела, а второй удручающий факт — матушкино посапывание на концерте. Молодость, как известно, не щедра на снисходительность и понимание, да и, кроме того, Надя сама, подавленная холодом родного дома и брошенная в мир без всякого предупреждения, должна была, такая еще юная, противостоять событиям, которые сломили даже взрослых мужчин. Ее возмущало донельзя, что все эти бедствия, которые обрушились в той или иной мере на людей, в бессилии разбивались о бесстрастие бункера, именуемого Антонией Томашковой. И Надя вновь и вновь терпела крушение на этом рубеже.

Пора, однако, вернуться к роковому дню.

Людям представляется непонятным, циничным, что даже в катастрофах, постигающих большие общественные группы — тогда это тем более потрясает, — они подчинены неумолимому распорядку жизни, обыденному кругу обязанностей. Так и шестнадцатого марта люди вставали, исхлестанные трезвоном будильников и чудовищным воспоминанием. Они с недоверием принимали бремя дня, удивляясь, что еще живут, но и задаваясь вопросом, долго ли еще будут жить.

Томашеки утром по обыкновению разошлись в разные стороны. Все было как всегда, и притом все совершенно иначе, но эти трое пока еще не предполагали, что это мартовское утро уже разлучало их навсегда.

Нет, не думайте, вовсе не смерть! Как было бы тогда все просто и милосердно! Не смерть, а жизнь грозила им бедой.

ЭМА

(свидетельство о состоянии сердца, пораженного коричневой чумой)

Страстью насытим глаза, покуда судьба дозволяет:

Близится долгая ночь, твой не воротится день.

………………………………………………………………

Медленно пьешь ты, тебя не может и полночь осилить.

Иль не устала еще, кости кидая, рука.[7]

Секст Проперций

Сперва я согласилась. Но, изучив материал, отказалась. Я плакала, кричала, уверяла, что не могу. Нет, можешь, сказали мне, ты же писательница. Это то самое свидетельство, которое мы задолжали нашим современникам! И ты, как автор этого повествования…

Смешно, право.

Задолжали современникам! Но почему именно я? А современники, эти чрезвычайно молодые люди, которые часто рассуждают так непонятно. И к тому же — свидетельство! Здесь, скорей, подобало бы сочинить фугу. Но даже сам Иоганн Себастьян Бах, возможно, не сделал бы этого.

И все-таки они, пожалуй, правы. Наиболее точным может быть именно свидетельство. Наиболее объективное расположение фактов в правильной временной последовательности — так мне и было сказано.

Вертикальное или горизонтальное расположение фактов? А время — историческое? — спрашиваю я с надеждой, что они возмутятся и сочтут, что я еще не созрела для подобного задания. С минуту раздумываю над своим вопросом, который, как ни странно, не кажется им бессмысленным. Они утвердительно кивают. Но что означает их согласие, выраженное бессловесным кивком? За это свидетельство я одна буду в ответе. Возможно, Эма, а возможно, и время. Время. Расплывчатое понятие. Спокон веку, всегда, было то или иное время. Допускаю, что эти уклончивые рассуждения вредны, они бы затуманили прозрачность свидетельства, сделали бы его нечетким и тем самым недостоверным. Мое свидетельство призвано стать почти что детальным анамнезом сердца, пораженного чумой, коричневой чумой. Болезнью инфекционной, с летальным исходом.

Итак, Эма.

Оставляю в стороне ее детство. Оно было блаженно-нормальным и потому для взрослого наблюдателя и рассказчика почти что скучным. Однако для ребенка чудесным, а для родителей, как уж повелось, утомительным. Мои наблюдения за развитием Эмы относятся к той поре, которая подготавливает молодых людей к жизни, но при этом расставляет для них тысячи ловушек, плетет интриги самые низкие. Эма училась в знаменитой женской гимназии имени Элишки Красногорской, училась успешно, с охотой. Аттестат получила в 1936 году, когда мир был охвачен паникой, вызванной событиями в Испании. Люди в Праге о них также узнали и расценивали с разных точек зрения. Смотря по тому, какие газеты выписывали. Боюсь, что Эма в ту пору больше интересовалась модами, всякими пересудами и выпускными экзаменами, нежели той грозной реальностью, о которой могла прочитать на любом пражском мосту или стене, а именно: «Кто сражается в Мадриде, тот борется за Прагу».

Итак, еще раз — Эма.

Сумерки пражского раннего лета. Думается, это случилось в первой половине июня, поскольку магия каштанов уже отошла в прошлое и метелки сирени печально бурели. Начиналось торжество ландышей и первых, целомудренных роз. Несомненно, это было начало июня, время в Праге особенно опасное, так как…

На углу перед кафе «Славия», под часами, на выложенным гранитом тротуаре, над которым лихо дыбятся кони Шнирховой колесницы, в те времена молодые люди охотно назначали свидания. Для вящей определенности необходимо заметить, что преимущественно это была молодежь со склонностью к изящным искусствам и науке — во всяком случае, так казалось тогда, да и теперь, почти полвека спустя. С пяти вечера в любой день и любое время года там всегда околачивалось немало юношей и молодых мужчин — любопытно, куда в те годы подевались люди зрелые и пожилые? — хватало там и нервических девиц.

Итак, в тот день — он не был воскресным, — ровно в восемь часов на «углу сердец» появилась Эма (глаза зеленые, волосы цвета красного дерева, особая примета — мечта), героиня моего свидетельства. Нет, слово «героиня» неуместно. Оно, пожалуй, не подходит для свидетельства, скорее годится для драмы или романа. Впрочем, драма здесь вполне допустима. Итак, назову Эму прекрасным словом «героиня», хотя для того дня этот термин неточен и, стало быть, неподходящ. Все это случилось позднее, много позднее…

А в тот день было так: точно в восемь часов теплого вечера идет моя пока еще негероиня по Национальному проспекту. Сколько мужчин и женщин оглядываются ей вслед! И чему удивляться? Она изящна, потому что играет в теннис, плавает, катается на лыжах. Нет, дорогие читательницы, вы ошибаетесь в своем ожидании, здесь ничто не сулит вам желанного избавления от мытья посуды или проверки школьного дневника, с непременным замечанием учительницы-мучительницы. Ничего похожего, хотя достаточно было самой малости, какого-то получасового опоздания на это свидание, и могла бы получиться сахариновая история, некая success story[8].

Я не уверена, допустимо ли здесь рассуждение о том — пусть оно даже изрядно затаскано, — кто в чьих руках: человек ли в руках судьбы, или судьба в руках человека. Эма пока еще девственна душой и телом. Это ее первые шаги в жизнь, вернее, в недетство. Такое выражение представляется мне более точным и убедительным, чем обычное слово «зрелость», так как правильней пока говорить не о зрелости, а лишь о взрослении. Ведь если бы Эма… Впрочем, строгие формулы служителей науки напрочь отметают использование сослагательного наклонения, стало быть — никаких «если бы».

Эма невероятно грациозной походкой подошла в условленный час к условленному месту, и произошло это в начале июня, когда дни уже достаточно долгие, а стало быть, волшебный свет по-рубенсовски розового заката мог озарить малостранские чудеса и с не меньшим вдохновением колдовать на таком же чуде — на девичьей коже.

Молодой человек, ожидавший Эму, не был ее любовью, не был даже ее любовником. Тогда царили более строгие нравы. Отношения их складывались довольно невыразительно. Зная друг друга по концертам и балам, они уже почти год встречались под знаком дружбы. Молодой человек, естественно, любил Эму, она это знала, однако именно этот факт, эта чрезмерная преданность чувств вызывала у Эмы неприязнь к нему. Тем не менее она пришла на свидание с трепетным волнением, вызванным не только лирическим вечером, что заставляет оттаивать и зачерствелые души, но и целью и надеждами, которые она связывала с этой встречей.

Эма надела новый чесучовый костюм и табачно-коричневую шелковую блузку. Туфли, перчатки и сумка были зеленой замши, а широкополая шляпа из натуральной желтоватой соломки. Такие шляпки тогда назывались «флорентин». На лацкане пиджака была старинная золотая брошь, инкрустированная зелено-фиолетовой эмалью и двумя бриллиантиками. Продуманный, впечатляющий наряд девушки удачно дополнял смешной бидермейеровский букетик ярко-пестрых анютиных глазок. Конечно, молодой человек задал себе труд, прежде чем придумал именно такой букетик. Впрочем, единственно этот букетик и произвел на Эму приятное впечатление. С небрежностью, присущей молодым, пользующимся успехом девушкам, она обошла вниманием преданное сияние глаз молодого человека и спросила по тогдашнему времени до неприличия просто: «Пойдем?»

Они направились к набережной. Пренебрегая концертом шумного военного оркестра, искусно угощавшего бравурной оперной окрошкой горожан, что отдыхали под тенистыми каштанами ресторана на Славянском острове, издавна называемом «Жофин», они полюбовались лодками, в которых сидели влюбленные или рыбаки, поглядели на мрачные тучи, драматично нависшие над шпилями св. Вита, и медленно, как и положено на прогулке в летних сумерках, побрели к зданию кафе «Манес».

В свое время вокруг этого архитектурного эксперимента велись бурные споры. Некогда здесь была мельница, хаотичное нагромождение различных домиков и пристроек, но иные, пожалуй, предпочли бы старое уродство неуродству модернистскому. Нынче этот обшарпанный куб над рекой стал привычной реальностью, и взгляд скорее привлекает мрачная водокачка, снаружи и изнутри уже значительно обветшавшая. И пожалуй, еще выставки вызывают здесь интерес. И не более того, как говорят наши современники, которым и предназначено это свидетельство.

Конечно, тогда — не следует забывать, что речь идет о временах сорокапятилетней давности, — тогда кафе это было модное, ультрасовременное, дорогое и славившееся хорошей кухней. Но особой популярностью у молодых дам, бредивших художниками, а порой и искусством, пользовался «Клуб художников». Это был длинный зал, заканчивающийся стеклянной стеной. Взору открывалось спокойное течение реки и Национальный театр со стороны артистического входа, что как нельзя лучше и объясняло его название: национальный. Кроме этого импозантного зала, здесь было еще несколько небольших салонов, в которых собиралось избранное общество. Общество, задававшее тон. Первенствовали здесь знаменитые артисты, преуспевающие писатели, критики, художники и молодые девицы типа Эмы, а следовательно, создания прелестные, но еще не сложившиеся, с самыми разными возможностями и фантазиями рассудка и сердца. Как раз к ним и относился вопрос поэта: «Из грязи судьбу свою вымесим иль отольем из металла?»

Естественно, ни Эма и никто другой в этом пестром и увлекательном обществе не задумывались над своей судьбой или хотя бы над ее созиданием. Гости вели себя беспечно, словно речь шла о танце или хотя бы о легкой музыке в летнем саду. Вы спросите, а шла ли речь о большем? Да, шла, к сожалению, но кто бы стал обременять себя лишними заботами? Некоторое легкомыслие рассудка и сердца даже украшает молодость, если не прибавляет добродетелей. И сейчас, и тогда.

Эма пришла сюда познакомиться с писателем Славным, чей роман в этом году имел блестящий успех. Молодой человек, который готов был подложить под Эмины туфельки руки, лишь бы мягче ей шагалось — и тогда носили высокие каблуки, называемые «французскими», — с паном писателем Славным был знаком. Разумеется, он был полон сомнений — а надо ли бросать свою любимую в объятия мэтра, который слыл непобедимым и сообразно этому и держал себя. Молодой человек понимал, что приближается к неминуемой гибели, но у него не было иного выхода, иной возможности. И все-таки его не оставляла надежда: против зрелого сорокалетия писателя он делал ставку на свои тридцатилетние бицепсы и спринтерские ноги. Несчастный сумасброд!

Писатель Славный был по обыкновению окружен улыбчивым цветником более или менее обворожительных женщин и девушек. Эме он поцеловал ручку. Прошу извинения за столь опереточное выражение, но оно как нельзя лучше передает манеры писателя. Он улыбнулся ей во весь оскал, уверенный в своей неотразимости и торжестве. Эма, одаренная незаурядным умом и весьма образованная, утратила вдруг к нему всякий интерес. Она сказала Славному, что прочтет его роман еще раз, поскольку при первом чтении, вероятней всего, ошиблась в своей оценке. После этого, повернувшись к автору прелестной, но всего лишь спиной, попросила своего спутника провести ее по всему клубу. Молодой человек, осчастливленный исходом знакомства Эмы с писателем Славным, в приподнятом настроении подвел ее к группе молодежи. Эти люди не были ни модными, ни знаменитыми, ни даже обеспеченными, но зато остроумными и веселыми. Оказалось, что это именно то общество, по которому Эма истосковалась.

С чувствами происходит то же, что и с человеческим зародышем. Он в нас. Запустил свои корешки обычно нежданно-негаданно, а уж потом, слегка злорадствуя, созревает. Набирается сил в тишине и покое материнского лона. В урочный час, не внимая стонам, появляется на свет. И вот он, ребенок, настоящий человек, пусть еще маленький и на вид совсем беспомощный. А потом он уже растет независимо от родителей, хотя очень нуждается в них, а они — в нем. То же происходит и с необыкновенно сильными чувствами. Они ждут, созревая в тиши разума и сердца какое-то время без адресата. Пока что это только чувства. Определенно направленные, глубокие, но до поры до времени затаенные. Когда наступит их час, они отыщут и человека, которому предназначены и который предназначен им. Так бывает, конечно, в исключительных случаях, но так было с Эмой.

Молодой человек, который ввел ее этим вечером в общество, рано покинул веселую компанию. Возвращался домой один. Такого конца он не предвидел, не намечал, в худшем случае опасался, допуская мысль, что писатель Славный может стать его погубителем. При таком исходе пусть тяжело, но он перенес бы свой позор — это казалось бы ему более оправданным. Но то, что произошло, было банально, а значит, смешно, значит, несерьезно. Что ж, пришлось смириться. Его самолюбию нанесена явная пощечина. Тогда вошла в моду — согласно маховскому «Маю» «на лице улыбки тень, глубокая в душе печаль» — подобающая маска легкого цинизма, под которой таилась сердечная мука. Время трагедий еще не наступило. Поскольку молодой человек был действительно всесторонне талантлив, можно предположить, что у него достало таланта и по части потерь и находок, а стало быть, в скором времени он утешился или хотя бы понял, что в жизни есть более заманчивые возможности, чем служить капризным девицам.

Однако в нашем свидетельстве он не будет играть никакой роли, и потому милостиво оставим его.

Когда и как вернулась Эма домой в тот вечер, мне не удалось установить. Сама она никогда о том не говорила. Да и в семье не сохранилось воспоминания о возмутительно позднем ее приходе. У Эмы был предел — десять часов, и ни минутой позже. Предполагаю, однако, что в тот вечер она значительно преступила эту грань.

Отец был во Франции, а мать за ужином жаловалась на мигрень. А это значило — несколько порошков, опущенные жалюзи, покой. Эма, по-видимому, воротилась в предрассветный призрачный час умирающих жемчужин. Вы знаете, как великолепен летний рассвет на пражских островах и как завораживает Влтава.

В конце июня этого же года Эма окончила с отличием гимназию. После каникул, приятно проведенных в увлекательной переписке с подругами и другом — с ним прежде всего, — она вернулась в конце сентября в Прагу и поступила на юридический факультет. В обществе ее друзей это вызвало удивление, более того — негодование. Ведь все уже давно привыкли к мысли, что она займется изучением истории искусств, или, как тогда говорили, «кунстисторией». Эта профессия считалась в те поры блистательной и главным образом вовлекала в свою орбиту барышень из хороших семей. Это шло им к лицу, было своего рода приданым. Умудренные пожилые люди считали эту сферу как нельзя более подходящей для утонченных девушек. Она давала вполне надежную поруку, что им будет привито чувство прекрасного, вкус и вообще некая изысканность, столь необходимые для матери, воспитательницы будущего поколения и хранительницы национальных традиций.

Неожиданное Эмино решение было воспринято семьей как повиновение воле и желанию отца. Он держал прибыльную юридическую контору, оказывавшую услуги международной торговле, и было бы весьма досадно, если бы она со временем попала в чужие руки.

У Эмы, правда, был брат, который должен был бы стать преемником фамильных традиций. Но с братом произошло печальное недоразумение. Он, к сожалению, ничуть не походил на отца, и вопреки бурным протестам родителей, вопреки угрозам, которые мыслились вполне серьезно, поступил в Академию художеств. Со временем отец смирился. Смягчили его прежде всего суждения и оценки уважаемых профессоров и критиков-искусствоведов, сводившиеся к тому, что в лице сына чешский народ получит если не Алеша и не Манеса, то, во всяком случае, художника почти их уровня и — надо надеяться — столь же признанного. Едва успокоившись, отец начал помышлять о создании галереи. Что ж, заняться продажей картин — дело достойное и доходное, и у новоявленного маэстро было бы недурственное начало. О рекламе отец, разумеется, позаботился бы. Таким образом, вопрос о передаче юридической конторы, которая, естественно, патронировала бы галерею, обрел особую насущность. Можно ли быть столь безрассудным, чтобы выбросить на ветер сотни тысяч или даже — ходили слухи — миллионы? Старый господин обратил тогда все внимание на Эму. Да, она, конечно, могла бы выйти замуж за адвоката. Затем, однако, он принял в соображение ее острый ум, блестящую память, отнюдь не женскую логику, трезвый взгляд на вещи, благоразумную оценку людей, их способностей и явную эмоциональную сдержанность, которой отец придавал особое значение в адвокатской практике. Именно эти качества определили в глазах всей семьи будущий путь Эмы: изучение права и вступление во владение фамильным предприятием, а уж затем — в зависимости от ее собственного выбора — уйма самых разных возможностей.

С предложением склонить Эму к изучению права выступила мать. В благоприятную минуту особой близости и искренности она поведала дочери о заботах отца и с робостью предложила ей заняться изучением права вместо выбранной ею «кунстистории». Впрочем, историей искусств она сможет заниматься в свободное время, это будет просто ее хобби. К удивлению матери, Эма не сопротивлялась. Это было оценено по достоинству. Прежде всего в надлежащих выражениях, а затем в форме очень дорогого подарка, который оказался так кстати, когда… Нет-нет, мы же придерживаемся обещанной временной последовательности.

Впрочем, неожиданное повиновение дочери вовсе не было следствием ее преданности и понимания отцовских затруднений, и потому родительское удовлетворение достигнутыми успехами не имело под собой почвы. Просто этой осенью Эма была ко всему безразлична. Ее интересы сводились лишь к двадцати четырем часам, отделявшим одну встречу от другой. Будущность привлекала ее лишь как неограниченное время, которое она сможет проводить вместе с Ладиславом. А как? — над этим она головы не ломала.

Конечно, не только с точки зрения пожилых людей это было смешно, даже самой Эме при ее рациональном и остром уме это казалось не совсем понятным. Впрочем, здесь необходимо учесть и преувеличенно романтическое восприятие любви, которое в конечном счете отражало протест Эмы против пошлости мещанской семьи, воспитывавшей девочку в духе, вызывавшем в пору взросления ее особую неприязнь. Ладислава эта буря чувств отчасти очаровывала, но отчасти и пугала. Он был на шесть или семь лет старше Эмы и считал это целым столетием. Одним из его предрассудков был широко распространенный в те годы взгляд, что мужчина в определенном плане существо вышестоящее и что именно своим разумным пониманием мира и человеческих отношений он ответствен за мироустройство как в более широком, так и в более узком смысле. С такими разными по величине категориями подходили молодые люди типа и убеждений Ладислава к организации мира, а затем и семьи. Как одно, так и другое не удовлетворяло их — перед ними стояли великие цели и великие образцы. Ладислав о своих чувствах не распространялся. Надо, однако, признать, что Эма ему более чем нравилась, но на любовь у него существовал устоявшийся взгляд, он долгое время полагал, что Эма из тех девушек, что не созданы «для ненастья». Когда Эма рассказала ему о желании отца, он посоветовал ей выполнить его волю. Ладислав считал, что в надвигавшейся смуте юриспруденция — область более актуальная, чем история искусств. К тому же он рассудил, что, если их отношения обретут такую форму, о которой он мечтает, — эротика не принималась в расчет — и они сочетаются браком, отец будет более уступчив, ибо почувствует себя в какой-то мере обязанным дочери за ее решение.

В таком изложении фактов Ладислав предстает человеком несколько холодным и как будто расчетливым. Он был строитель, привык изучать свойства материала, его выносливость, знал законы статики и динамики и, сознательно перенося эти знания на человеческие отношения, явно пока не решался связывать свою жизнь с девушкой, у которой в избытке и деньги и предрассудки. Он все еще не был уверен в Эме. Почему? Объясняется это просто: он был слишком захвачен ее красотой, темпераментом и так далее и тому подобное, короче говоря — всем.

Молодой мужчина по имени Ладислав, член коммунистической партии с 1930 года, в начале своих отношений с Эмой во многом ощущал свое превосходство, но и во многом казался себе совершеннейшим аутсайдером.

Итак, молодой мужчина по имени Ладислав. Пришло время обратить на него внимание.

Ладислав Тихий (волосы каштановые, глаза карие, особая примета: намерение очеловечить мир) родился в семье машиниста. Родители с момента их бракосочетания жили в богатом северочешском городе на берегу Лабы под восхитительными холмами, в краю весьма онемеченном. После окончания начальной немецкой школы, которую родители выбрали лишь потому, что она была близко от дома, он поступил в первый класс реальной гимназии, на сей раз чешской. Таково было желание прежде всего матери. Мальчик стал уже достаточно взрослым, и опасность, что он попадет под машину, перед которыми мать испытывала невыразимый ужас, с презрением называя их «тарахтелками», уже не казалась ей такой угрожающей.

Его мать была скромной, доброй, порядочной женщиной. Родилась она в Праге, воспитана была в прочувственно патриотическом духе, любила цитировать Неруду, Чеха, Немцову и Виктора Дыка, заботилась о том, чтобы Ладислав не испытывал недостатка в книгах, и, хотя воздавала должное Гёте, истинной поэзией почитала все же только чешскую. Короче говоря, это была женщина преданная, домовитая, приучившая себя в браке с машинистом к терпению и ко всяческому самоограничению, хотя супружеские отношения ее родителей являли совсем другой пример — отец за всю жизнь ни разу не отлучился из дому. К северу она так и не смогла привыкнуть. Поскольку Ладислав был единственным ребенком, появление которого было столь долгожданным, родители невольно возлагали на него особые надежды, считая, что он призван осуществить их несбывшиеся мечты. Это довольно распространенное заблуждение, и оно подчас во многом препятствует сближению и пониманию между родителями и детьми. На сей раз это заблуждение не оказалось таким роковым, поскольку тогдашние тяжелые социальные и национальные условия, сложившиеся на этой смешанной территории времен первой республики, совсем иначе повлияли на эту малочисленную семью — они предельно сплотили ее. К тому же надо учесть, что отношения в семье — отец ведь почти всегда отсутствовал — в основном сводились к формуле «мать — сын». Конечно, пани Тихая была женщиной уступчивой и своему сыну предоставляла всяческую свободу.

Ладислав оказался способным и сознательным учеником. Все считали его податливым ребенком. У матери, правда, на этот счет был свой взгляд. Однако никто ее об этом не спрашивал, а она, пожалуй, и не считала нужным говорить о характере Ладислава, в котором, по ее убеждению, она не ошибалась. Свидетельством тому вся дальнейшая жизнь сына — под кажущейся мягкостью скрывалось необоримое упорство, решимость идти к своей цели, легко не сдаваться, отстаивать свою правоту, свое мнение до конца. Это проявилось уже в гимназии. Когда Ладислав достаточно созрел, то перестал удовлетворяться рамками школьного образования, его жажда знаний обрела форму неуемного любопытства, очевидно представлявшего собой врожденный органический недостаток. Мальчик привлек к себе внимание уже во втором полугодии пятого класса гимназии. Тогда — это было после празднования Первого мая, и в школе проходили великого поэта Маху, почившего век назад в соседнем городе, — он довел преподавателя чешской словесности чуть ли не до инфаркта. С одной стороны, своеобразным толкованием поэмы «Май», с другой — своими знаниями, предосудительно превышающими не только уровень средней школы, но и самого пана учителя. А это угнетающий фактор.

Впрочем, основа этой всеядной любознательности была заложена — разумеется, непроизвольно — самими родителями. Интересы у родителей были различны, поэтому увлечения их сына, пусть самые разные, оказались широкими и, как впоследствии выяснилось, глубокими, а стало быть, и целенаправленными.

Когда учитель чешской словесности впервые пригласил пана Тихого в школу, машинист решил, что дело опять сведется к дифирамбам сыну, и счел это почти что обременительным — ведь и похвала, если она постоянна, надоедает. Однако речь шла о чем-то куда более серьезном и любопытном. Учитель предупредил изумленного отца, что недуг чрезмерной любознательности в сочетании с высокой интеллектуальностью, а сверх того, еще и с определенным направлением приобретенных знаний слишком опасен для пятиклассника.

Странно. Казалось бы, учитель должен быть счастлив от того, что у него такой старательный, незаурядный ученик. Особенно в чешском пограничье, где учителя были более чем снисходительны к разным недостаткам своих воспитанников, пестуя их как редкостный цветок, ибо конкуренция немецких школ была чересчур сильной. И в те годы она явно подкреплялась не только материальной помощью из рейха, но прежде всего и импортом чудовищных идей национал-социализма, то бишь фашизма. Кроме того, ученики и учителя немецких школ — в пограничье школы были, естественно, государственные — отличались особой самонадеянностью, ощущением исключительности благодаря своей якобы причастности к научным, художественным, техническим и прочим достоинствам немецкого духа. Чешские мальчики не без издевки называли их «культуртрегерами».

Не может быть сомнений, что уже в отроческие годы, которые Ладислав провел в мире и климате столь невротическом и противоречивом, сформировали его характер и отношение к людям — его восприятия и оценки. В данном случае результат оказался положительным, основанным на благоразумном, хотя и болезненном осознании того факта, что ни люди, ни вещи не являются такими, какими кажутся. Затем он пришел и к другому выводу: важна не только истинная сторона дела, но и кажущаяся, и нужно настороженно относиться к тем ловкачам, которые этим правилом пользуются.

Атмосфера детства и первых лет отрочества, прожитых Ладиславом в благополучной семье, на смешанной территории высокоразвитого промышленного севера, создала богатую почву для развития мальчика, но отнюдь не избаловала его. Правда, этого нельзя сказать о чешской гимназии, где Ладислав вплоть до шестого класса был prima primissima primusem[9], если можно этими превосходными степенями точно передать все, чем окружила своего выдающегося ученика школа, работающая в ненормальных условиях.

Было бы уместно описать природу этого края, природу живописно прекрасную, но тем самым наше свидетельство забрело бы в неисследованные области красоты, эмоций, духовных связей и прочих сомнительных категорий, которые, конечно, можно принимать во внимание, но не следует чрезмерно переоценивать или предпочитать фактам очевидным.

Перелом в хрестоматийной биографии Ладислава наступил в шестом классе. Не успел учитель чешской словесности прийти в себя после шока, вызванного сочинением пятиклассника о К. Г. Махе, как в подобном же положении оказался отягощенный заботами преподаватель немецкого. Ученикам было предложено выбрать несколько тем. Ладислав выбрал безобидное, к усердию и старанию побуждающее изречение апробированного классика Иоганна Вольфганга Гёте. У меня нет под рукой ни оригинальных сочинений Гёте, ни перевода, передо мной всего лишь записная книжка матери Ладислава. Ей, конечно, было далеко до преподавателя немецкого, более того, она даже с трудом изъяснялась по-немецки. Отмечая важные события из жизни сына, она все-таки сумела роковое изречение господина надворного советника записать так: Das etwas schwer ist, muss uns ein Grund mehr zu sein, es zu tun[10].

Толкование, в какое Ладислав облек эту мысль, учитель счел недозволенным и опасным. Прежде всего для нашего дорогого Ладислава, живущего в пограничье. Опасность крылась главным образом в политическом звучании сочинения, написанного учеником шестого класса. Перепуганный учитель немецкого нашел в нем несомненные положения коммунистической доктрины. Своими опасениями он осторожно поделился с отцом, приглашенным ad verbum audiendum[11]. Отец принял это открытие с явным удовольствием, даже с удовлетворением. В таком духе он и объяснился с учителем, обратив его внимание на то, что мы пока еще в нашей республике и что «наци» могут катиться ко всем чертям, ими, дескать, и в рейхе далеко не все восторгаются, вопя «хайль!». Говорил он это со знанием дела, так как был машинистом на линии Прага — Подмоклы — Дечин — Дрезден — Берлин, а время от времени ездил и через Лейпциг в Галле. Словом, повидал свет, приобрел друзей среди железнодорожников и прекрасно понимал, что такое опасность, однако считал, что бежать прежде, чем начнется стрельба, негоже, да и потом — ни к чему. Свою иронию, как и свои взгляды, он тактично утаил от учителя. Ему стало жаль этого образованного господина, и он выразил ему благодарность за столь трогательную заботу о его сыне.

Он отчитался во всем перед своей женой и в заключение добавил: «Вот, стало быть, каковы дела с нашим пареньком. Хотя я лично не вижу тут ничего страшного». Эту фразу мать записала в дневник и раздумывала над нею так же долго, как и над понятием «исторический материализм», с которым столкнулась впервые, хотя и не сочла его чем-то опасным или предосудительным. Но после того, как отец объяснил, что все это тесно связано с бурными первомайскими празднествами и полицейскими дубинками, материнское спокойствие несколько нарушилось. Происходило это в 1932 году, когда многие, насмешливо ухмыляясь, преуменьшали грозившую опасность, но были люди, подобные отцу Ладислава, считавшие, что мы не вправе благодушествовать и недооценивать врага, умалять его возможности. Прошло немного времени, и запылал рейхстаг, зашевелился Муссолини и занял Эфиопию, под завывание труб, барабанный бой и рев толпы Гитлер захватил Рейнскую область, и нашу республику запрудило шестьсот тысяч безработных. Особенно осложнилось положение на чешском севере — там то и дело вспыхивали забастовки, поднималась стрельба. Ладислав был уже не ребенок, чтобы не разбираться в происходящем.

Через два дня после визита отца в школу Ладислав был вызван к учителю немецкого, ему было велено купить новую тетрадь и работу переписать заново. В качестве довода учитель привел курьезный факт, что из двадцати учеников эту тему выбрал лишь Ладислав. И к тому же во времена столь безрадостные в хозяйственном плане и столь туманные в политическом — подумайте, каков пан учитель, — не пристало, чтобы первый ученик пограничной чешской школы строил свое сочинение на цитате из немецкого классика, пусть маститого и благополучно опочившего, но относившегося как раз к Северной Чехии с особым вдохновением.

Затем последовала лекция о Гёте, которую нет нужды излагать здесь, ибо она была лишь спасительным маневром, призванным разрядить создавшееся напряжение. Мать сделала об этом событии лишь лаконичную запись в своем дневнике, и именно в той форме, в какой предельно коротко и убежденно, с высоты своих шестнадцати лет, его изложил Ладислав.

Повторное сочинение он выполнил на пять с плюсом, поскольку сочувствовал учителю и, несмотря на свой юный возраст, понимал его. Будучи мальчиком серьезным и пытливым, он стал размышлять о происходящем и задаваться вопросами, к которым неминуемо придет каждый молодой человек, если он не благоденствующий идиот. О результатах его раздумий нам ничего не известно, так как с матерью он ими не делился. Естественно, новый учебный год семья Тихих начала с ожидания дальнейших сюрпризов. Конфликт не замедлил возникнуть. На сей раз в более резкой форме. Произошел разговор с новым учителем, который ощущал себя, несмотря на то что был на государственной службе, в значительной мере приверженцем гитлеровского режима и не считал нужным скрывать это. Дело грозило принять опасный оборот, но тут подоспел выход в виде приказа, предписывавшего машинисту Йозефу Тихому приступить с 21 марта 1933 года к работе на Масариковом вокзале в Праге. Ладислав без осложнений сдал выпускные экзамены в реальную гимназию на Лондонской улице. Он окунулся — нет, отнюдь не в скверну столицы, роль которой разыгрывала Прага, — а в общество своих молодых единомышленников. В гимназии любили его — ученики за знание немецкого и математики, учителя — за недюжинное старание и скромное поведение. То, чем он занимался в свободное время, до поры никого не тревожило, пока не начались у него неполадки с полицейскими властями, ну, например, в связи с той или иной демонстрацией. Его взгляды никого не занимали, самое главное — как говаривал их классный наставник, — была бы примерная успеваемость.

По окончании гимназии он не исполнил желания своего отца, мечтавшего, чтобы сын изучал медицину и добился если не известности, то хотя бы признания у своих пациентов. Ладислав поступил в технический институт, на факультет наземного строительства и архитектуры, положив полностью заняться ею, как только отец справится со своим разочарованием и перестанет следить за ним со злобным и мрачным вниманием. Нимало не страшась трудностей врачебной практики, отец лелеял в мечтах изучение общей медицины, словно речь шла о прогулке по вертограду. Но как я уже заметила, Ладислав был наделен терпением и способностью понять точку зрения другого, пусть даже своего отца, а посему ни в чем не упрекал родителя, и этот безобидный способ мщения и удовлетворения за разрушенную мечту считал мучительно-благородным. На протяжении последующих лет отец больше внимания уделял своему делу. Он непрестанно ездил в Германию, всякий раз возвращаясь оттуда все более удрученным. В депо — в Берлине, Лейпциге, Дрездене — пришли новые люди. Наладить контакт со старыми сослуживцами, допустим, в Ной-Кёльне или где-нибудь в другом месте было делом, связанным со многими необъяснимыми трудностями. Однажды молодчики в кожаных шортах под приглядом своего главаря, матерого убийцы, гнусным образом избили его. Отец подал прошение о переводе его на другую линию, и эту просьбу удовлетворили. Он стал ездить в Польшу. В ту пору во взгляде отца Ладислав улавливал страх и пугался его. Видимо, тень страха в отцовских глазах говорила ему больше, чем известия в прессе.

В июне 1936 года он познакомился с Эмой. Сдав на «отлично» второй, и последний, государственный экзамен, он окончил институт и умножил армию безработной интеллигенции. Стал членом «Костуфры», получил партийный билет и приобрел некоторый опыт политической работы, более или менее легальной, — уже в те годы, извольте заметить! У него были приятные манеры, привлекательная внешность. Помимо двух родных языков, он хорошо владел английским, французским и, разумеется, русским. Имел широкое гуманитарное образование, о чем в свое время позаботилась мать. Стало быть, неудивительно, что этот интересный молодой человек произвел на Эму яркое впечатление. На эту слегка избалованную девушку, которая пробуждалась от своих детских грез и искала их воплощение в образе не размыто человеческом, а прежде всего мужчины, способного понять ее чувства и ответить ей взаимностью.

Я допускаю, что такое стремление может показаться довольно рассудочным, а людям восторженным, пожалуй, даже циничным, прежде всего, мол, собственные чувства, а затем под стать им человек, но постарайтесь взглянуть на вещи повнимательней, без предубеждения.

Не знаю, как у современниц, но тогда — речь ведь идет о временах почти полустолетней давности, причем какого полустолетия! — у молодых девиц была иная модель жизни: женщина играла в ней роль возлюбленной, супруги, у девушек было больше домашних обязанностей и меньше свободы, и сфера телесной любви была затянута покровом тайны, притворства, дразнящей чувственности, ложной стыдливости — короче, как бы вы это ни назвали, всегда попадете в самую точку. Девушки были во сто крат более любопытны, чем нынче, когда, собственно, не осталось уже ничего сокровенного в этой области. Естественно, что девушки эмоциональные и делавшие ставку на честную игру, больше отдавались чувствам, подавляя в себе голое любопытство, и вообще не спешили познать жизнь, как тогда говорили об отношениях сексуальных. Ладислав был воспитан в тех же традициях. Разумеется, в прошлом у него были легкие привязанности, скорее нежные, нежели чувственные, но любви — какой он себе ее представлял — ни одна из этих романтических встреч не пробудила.

Все считали, что перед Ладиславом широкая дорога. Это выражение расхожее и обычно обтекаемое. Однако что дал ему диплом, что предложило ему общество? Ровным счетом ничего. Повсюду его встречали лишь вежливым пожатием плеч. Поскольку кризис с помощью военных заказов был предотвращен, в архитекторах нужды не было, оставалась, пожалуй, возможность строить бункеры, но для этого Ладислав был политически неблагонадежен.

Эма заинтересовала Ладислава. Это было нечто новое. С таким созданием он еще не встречался. Впрочем, сблизило их то обстоятельство, что Ладислав знал Эминого брата, Иржи. Не будь этого, он, пожалуй, держался бы лишь светской формы общения. Он и сам позднее признался Эме, что несколько побаивался ее и не особенно доверял.

Эма, мечтавшая о любви, и Ладислав, мечтавший постичь суть этой красивой девушки, вместе прошли по дорогам осени. Это не образное выражение, это сказано в самом буквальном смысле. Они вместе отшагали многие и многие километры. Однако эти прогулки не связаны были с любовью, вовсе нет. Молодые люди просто выполняли задания, которые получал Ладислав. Эма вполне подходила для этой цели. С одной стороны, вдвоем было веселее, с другой — она отвлекала от него внимание, хотя подчас и нежеланным образом. Так однажды они оказались и на родине Ладислава. Впечатление было самым удручающим. Бывшие его товарищи боялись с ним разговаривать, а в депо он с большим трудом наладил связь с коллегой отца. Здесь люди работали в абсолютно нелегальных условиях, преследуемые с двух сторон. Нет, эта поездка отнюдь не придала им бодрости, и обратный путь они проделали в полупустом экспрессе молча, каждый погрузившись в свои тягостные раздумья. Эму тогда впервые осенило, что деятельность Ладислава «во спасение мира», как он сам об этом говорил с непринужденной улыбкой, нечто более серьезное, чем игра. Разумеется, она полюбила его еще больше и была уверена в своем чувстве — так ощущение материнства переполняет женщину перед родами. Конечно, пока одному богу известно, что вырастет из ребенка. Такова и судьба большой любви. Но Эма сейчас об этом не думала, она любила и не могла не любить, как и женщина, выносившая ребенка, не может не произвести его на свет. Примеры, правда все больше литературные, не жизненные, полностью подтверждали истинность ее чувства.

После поездки в Северную Чехию Эма стала пристальнее интересоваться взглядами любимого человека. Так от практики она перешла к теории — это был естественный путь ее духовного становления. Какое место занимали в нем личные чувства — нет нужды определять, явно не последнее. Женщины охотно приспосабливаются к тем, кого любят, подчас даже чересчур охотно. Однако думается, что с Эмой дело обстояло несколько иначе. Несомненную роль сыграли ее рациональность, образование, пример брата и, конечно же, романтически чистая жажда борьбы, которая водит молодых людей непроторенными тропами. Таким образом, Эма уже студенткой второго семестра юридического факультета получила первое самостоятельное задание. Оно представлялось ей совсем незначительным, но она сделала все, что от нее требовалось, а сомнениями своими не поделилась даже с Ладиславом. Воспитанная в другой среде, в мире иных убеждений, она ко многому относилась как бы со стороны. Однако ее врожденная проницательность и ее образованность в конце концов помогли ей понять, что именно это единственно возможный путь, что именно эти идеи способны обновить, спасти человечество, а что касается Чехословакии, то спасти ее и от угрозы фашизма. Год 1937-й клонился к концу, и обстановка в Европе не создавала условий для покоя и мира, а тем паче для счастливой любви. И все-таки, о чем свидетельствует переписка с кузиной, Эма была предельно счастлива и нисколько не мечтала ни о каком другом, пусть даже безоблачном, счастье.

В то время как родители Эмы продолжали жить в благоденствии незыблемой собственности и удручающие факты воспринимали как возмутительную, но не грозную реальность, старики Ладислава занимали разумную позицию. А это означало: да, мир определенно летит в пропасть, но, что бы ни происходило, надо жить ради собственного сына, потому что он в их помощи, несомненно, будет нуждаться… Я должна признать, что такое решение было возвышенным, прекрасным, но, к сожалению, война помешала претворить его в жизнь, и это, разумеется, возымело самые жестокие последствия.

Предвесенняя пора 1938 года прошла в трогательных волнениях. Но что из того? Определенные факты и ситуации можно выразить лишь стихами, музыкой, живописью или какими угодно иными художественными средствами, чтобы они стали такими же поэтическими, как пережитая реальность. В официальном же языке они становятся просто неудобоваримо неприятными, даже безвкусными, а при научном анализе, разобранные и со скрупулезной точностью обозначенные профессиональными выражениями, — почти отвратительными. Конечно, я говорю о любви. О ее первых, самых серьезных шагах. Словно в старинном итальянском танце паване — улыбка, поворот, поклон, легкий поцелуй, любовное послание, сомнение, ревность, надежды, слезы. Каждый сообразно своему опыту может добавить к этому перечню еще и еще что-то, и каждый будет прав, но при этом правда развивающихся отношений Эмы и Ладислава будет совершенно иной. Поскольку всякий раз совершается что-то неповторимое, исключительное, всякий раз что-то в первый и что-то в последний раз и между тем и другим чего только не происходит. Можно было бы назвать это чудом и принимать это как чудо, однако кто же нынче верит в чудеса и кому ведомо, как с ними обходиться. Молодые люди так нетерпеливы, а пожилые так утомлены, что им нет дела до чудес, которые их уже не касаются.

Эме (особая примета: мечта) с первого же слова, с которым Ладислав обратился к ней, взглянув в ее русалочьи глаза, стало ясно, что она встретила любовь, что она любит его и будет любить, что бы ни выпало на долю этого чувства. И все-таки она выказывала осторожность и не торопилась со своим признанием. Удивительно, но она обладала редким даром игры, этой самой увлекательной в жизни игры, и позволяла себе лишь иногда быть чуть снисходительной к своей мечте, желая изведать до конца все волшебство и таинство истоков любви. Не исключено, что она интуитивно осознавала, что отношение Ладислава и его чувства к ней не столь однозначно пылкие. Инстинкт любящих часто поразителен.

В мае была объявлена мобилизация, что преисполнило людей гордостью, но и опасениями. Ожидали бомбардировку Праги, но вместо того начался Сокольский слет. Ладислав, все еще безработный, положил пройти пешком Словакию. Эмин отец отказался от очередной поездки за границу. Он переживал трудный год, видел много дальше других, и приступ грудной жабы на сей раз был для него спасительным. Супруга гневалась, подозревая его в определенной доли симуляции, и решила не относиться серьезно к его сетованиям на тяжелые времена, грозившие — в случае военного конфликта — ужасной заварухой и опасностью застрять за границей. Мать уехала из Праги еще в начале июня, оставив в городе Эму, сославшуюся на экзамены, сына Иржи и супруга в надежном обществе грудной жабы.

Как только Ладислав с рюкзаком на плечах и небольшой суммой денег в кармане сел в поезд, Эма уехала в Бехине.

Путешествие Ладислава было в ту пору чем-то вроде обычного для студентов и безработных выхода из затруднительного положения. А Ладислав был, собственно, и тем и другим, но, кроме того, у него были и прочие, не менее веские причины. Мне придется их перечислить, хотя, конечно, последовательность, в какой я их изложу, вовсе не означает, что первая причина была действительно первой, самой важной. Не беру на себя смелость даже предполагать, что было для Ладислава главным, самым неотложным, тем более что речь идет о времени теперь уже историческом и, кроме Эмы, нет никого, кто мог бы пролить на это свет. Эма? Боюсь, что даже она не предполагала, о чем шла речь, боюсь, что любое воспоминание о тех дорогих давних годах причиняет ей нестерпимую боль, которая с возрастом скорей усиливается, чем притупляется, покоряясь забывчивому времени.

Причины отшельничества Ладислава были примерно таковы.

В течение целого года он так и не смог нигде устроиться. Кризис был давно преодолен, промышленность работала полным ходом, но новых зданий не возводили, а как жить дальше? Нельзя же вечно сидеть на шее у родителей и лишь изредка зарабатывать кой-какие гроши.

Ему предложили место в рекламном отделе одной экспортной фирмы. Он основательно владел английским и немецким. Надо было все хорошенько обдумать. Конечно, слово «предложили» не совсем точно отражает суть дела: за всем этим стояли Эма и ее брат Иржи, но они тщательно скрывали от Ладислава свои действия.

Он вел политическую работу и ни за что на свете не отказался бы от нее. Но можно ли сочетать ее с жизнью служащего рекламного отдела?

А Эма? Она долго всего лишь нравилась ему. Он считал, что эта красавица — девушка «не для ненастья». Они провели вместе год, сблизились, но что сулит их отношениям будущее? Ладислав трезво рассудил, что в такое время бессмысленно строить долголетние планы и намечать бог весть какие цели, было более чем ясно, что все вокруг рушится. К чему сейчас великая любовь, великая зависимость? Человек, отдавший себя политике, должен быть свободен во всех отношениях. Эту мысль внушили ему, и он принял ее как непреложную истину. Но как отказаться от Эмы?

Благоразумие, уединение и величавое равнодушие природы призваны были разрешить все эти сложности. Разлука принесет определенную отчужденность или, возможно, мучительную тоску, но, несомненно, это затворничество и бродячий образ жизни, пусть даже ненадолго, помогут обрести новый взгляд на мир.

Думается, что прежде всего Ладислав хотел познать самого себя, свои возможности и свои силы. Можно предположить, что это ему, удалось. После возвращения из Словакии он не поступил в рекламную контору, а пошел чернорабочим в депо Масарикова вокзала и с головой окунулся в политическую работу. Так отчасти упрощенно, отчасти горестно описывала это время его добрая мать, которой вообще все это было не по нутру. Совершенно однозначно он решил и вопрос с Эмой. Там, в этой горной дали, он понял, что горячо любит ее, хотя говорить об этом казалось ему не вполне уместным, так как будущее явно не благоприятствовало их отношениям.

И как бы в дополнение упомяну еще о двух обстоятельствах, которые определенно повлияли на решение Ладислава.

Переход Ладислава на политическую работу был всесторонне обдуман не только самим Ладиславом, но многими людьми, ибо речь шла не о прогулке по июньским лугам. Ладислав имел несколько бесед на эту тему. Беседы были деловыми, предельно трезвыми, они предсказывали лишь самоотречение, опасность, трудности — одним словом, нелегкое будущее. Они походили скорей на рассуждения о тактике и стратегии, присущих военным планам. Не сегодня-завтра вспыхнет война, что бы ни утверждали или что бы ни хотели слышать наивные оптимисты либо перепуганные мещане.

Разговор с Эмой о будущем прошел таким образом.

Весной, когда была объявлена первая мобилизация, люди продолжали верить, что ничего еще не потеряно, что союзники, конечно же, не оставят нас в беде. Затем эти волны опали и уверенность пошатнулась. И все же могло казаться, что ничего особенного не происходит, разве лишь приостановлены дипломатические контакты. Тот, кто никогда не переживал подобной ситуации, не сможет достаточно хорошо представить себе, что способна породить атмосфера такого времени, как люди трезвые и вполне рассудительные отдаются во власть нервических эмоций и волнений, которые в нормальных условиях казались бы им совершенно ненормальными. А условия тогда, разумеется, не были нормальными. Нечто подобное происходило и с Эмой. Она однажды рассказывала не без сожаления — и об опасности можно вспоминать с долей сожаления, — что тогда ею овладело ощущение рока. Ощущение, что она должна что-то сделать, что-то решительное, великое. В том, что она делала, не было ничего ни великого, ни решительного, ни предопределенного судьбой — одна лишь естественная обыденность.

Как-то в один из майских дней, около одиннадцати, она появилась в квартире родителей Ладислава. Семья Тихих жила на одной отлогой улице, разделявшей Краловске Винограды и пролетарский Жижков. Дом, поставленный еще в восьмидесятые годы, теперь был оснащен многими новшествами — они говорили о некоторой его благоустроенности, но отнюдь не о благосостоянии его обитателей. В квартире было две комнаты с чудесным видом на фасады противоположных зданий и на кроны акаций, которые цвели, пока не представляя себе, что такое смог и ему подобное свинство. Открыла дверь мать Ладислава. Видимо, она торопилась с обедом или была еще чем-то занята и потому барышню, которую едва разглядела в темноте лестничной площадки, встретила без особой приветливости.

Эма представилась коллегой Ладислава и спросила, можно ли его увидеть. Сделала она это в форме столь вежливой и изящной, что пани Тихая любезно пригласила ее войти в прихожую, такую же темную, как и лестничная площадка. Затем торопливо извинилась и убежала в кухню, в дверь слева. Возвратившись минутой позже, она через дверь справа провела Эму в комнату. Комната была сравнительно просторной. Здесь преобладали приметы семейного комфорта в виде массивного буфета орехового дерева, обеденного стола с шестью стульями и сервантика с хрусталем. Часть комнаты занимали вещи Ладислава. У окна — чертежная доска с планами никому не нужных домов, на стенах плакаты и всевозможные репродукции, библиотека, диван, заваленный журналами, и радио.

Лишь в комнате, при полном освещении, пани Тихая разглядела Эму. Она поразила женщину. Одновременно с явным любопытством в ней проснулось и легкое недоверие, какое испытывают все матери к красивым девушкам, у которых есть шанс вмешаться в жизнь сыновей — а когда дело касается единственного сына, это особенно опасно — в значительно большей степени, чем удается самой матери. Эма была чрезвычайно взволнована и потому произвела впечатление высокомерной девицы, которая в любых условиях окажется хозяйкой положения. Однако почему Эма была так взволнована? В самом деле: во времена сорокапятилетней давности вторгнуться в квартиру любимого, выходца из другой социальной среды, значило совершить поистине героический поступок. Да еще назваться его коллегой и ждать каких-то сведений от матери, для которой визит женщины к ее сыну был, несомненно, в диковинку. Даже для Эмы, привыкшей к общению с самыми разными людьми, этот визит был не из легких, и прежде всего потому, что речь шла о любимом. Смелость ей придавало само время, которое Эма, как нам известно, считала героическим.

Конечно, по прошествии стольких лет легко рассуждать о том времени, и остается только удивляться, что великое множество молодых людей связывало с ним свои надежды и так взволнованно и нетерпеливо ожидало будущих событий, дабы проявить свое мужество или нечто такое, что совершается под бой барабанов и с реющими знаменами. Естественно, Эма тоже испытывала подобные чувства. Но как чумы боялась всякой патетики, особенно в такой стопроцентно романтической ситуации, в какой оказалась именно сейчас.

Эма села на кожаный стул с высокой спинкой благородного орехового дерева за обеденный стол, которым пользовались по праздникам. Сняла перчатки, положила руки с холеными, аккуратно покрытыми лаком ногтями на прохладный шелк своего платья. Оно было из тафты, цвета темного янтаря, в мелкую белую полоску, с широкой юбкой и кружевным воротником. Мода, которая почти полвека спустя благополучно вернулась. Пани Тихой девушка определенно нравилась, но какая-то тень тревоги не исчезала — эта красавица казалась ей несколько надменной, «амбициозной», как она подумала, пользуясь ныне полузабытым, однако метким выражением. Девушка поглядела в упор на мать своего возлюбленного, превозмогла понятное волнение и спросила вежливо, однако без робости, а точнее, без жеманства, не знает ли милостивая госпожа, когда может вернуться Ладислав, так как она безотлагательно должна ему кое-что передать.

Пани Тихая преодолела естественное желание сказать этой расфранченной барышне, что не очень-то верит в безотлагательность того, что она намерена передать. Ограничилась лишь тем, что любезно спросила ее, изучает ли она также архитектуру или более того — наземное строительство, казавшееся пани Тихой, несмотря на всю современность и прогресс, все же слишком неженской профессией.

В ответ Эма сообщила ей, что изучает право и потому является коллегой Ладислава в более широком смысле слова — она ведь тоже студентка. Мать, обрадованная благоприятным для ее любопытства оборотом дела, спросила, где же в таком случае барышня познакомилась с ее сыном, который балов не посещает, никаким спортом не занимается, и что же такое безотлагательное и волнующее барышню ей, матери, придется передать сыну.

— Ладислав, — добавила мать, — этими днями все время в бегах. С шести начинает топку в депо, — вздох, — а потом где-то носится. Сегодня должны были прийти с отцом к обеду, да кто знает, придут ли.

Эма почувствовала себя застигнутой врасплох. Разумеется, она разгадала невинную хитрость матери. Интересно, посвящена ли она в деятельность Ладислава. О депо она обмолвилась с горечью, как-то испытующе глядя на Эму, словно бы давая ей понять, что пан архитектор для нее не партия. В этом отношении Эма, конечно, ошибалась. Пани Тихая так любила и высоко ценила своего сына, что скорей сомневалась, найдется ли вообще женщина, достойная его. Поэтому Эма мешкала с ответом, хотя сознавала, что объяснение ее должно быть естественным и высказанным без промедления. Это явно не вызвало бы недоверия.

Но прежде чем она успела открыть рот, хлопнула дверь, и в прихожей раздался звучный голос Ладислава, окликавшего мать. Тут же следом открылась дверь, и он вошел в комнату.

Эму охватило вполне естественное смятение. Что скажет Ладислав, что он скажет, когда узнает, зачем она, собственно, пришла. В эту минуту Эме казалось, что свой приход ей надо было отложить хотя бы на неделю. Но куда теперь денешься! Она сидит в столовой родителей Ладислава и должна вести себя как подобает. Пани Тихая делала вид, что эта ситуация — самая естественная на свете. Она поздоровалась с сыном, встала и весьма любезно сообщила, что вот эта барышня обеспокоена чем-то очень серьезным. А вот она должна их покинуть — дел в кухне невпроворот.

Даже когда пани Тихая вышла, Эма не нашла в себе сил встать и прижаться к любимому, не было сил даже поднять на него глаза. Она теребила свои кружевные перчатки самым недопустимым образом — разрывала их тонкое плетение и острым ногтем еще больше увеличивала дыры. Ладислав отобрал у нее истерзанные перчатки и положил на стол. Какими беспомощными они там выглядели! Ладислав и Эма молчали. Наконец Эма поднялась. Они упали друг другу в объятия и целовались с томительным блаженством последних мгновений перед бурей.

Успокоившись, они сели за стол. С двух его сторон — так в английских фильмах обычно изображали повздоривших лордов. И Эма сказала:

— Ладислав!

Ладислав сказал:

— Эма!

— Ладислав, я боюсь. — Этим заявлением она как бы растопила лед. Тихим, но настойчиво-жалобным голосом стала перечислять свои горести, тревоги и предположения. Словом, все то, что привело ее сюда. Затем сообщила ему, к какому решению пришла после нескольких бессонных ночей и разговоров, которые ей довелось услышать в их семейной столовой между отцом и некоторыми особо уважаемыми клиентами. Ее предложение при всей сложности было чрезвычайно простым: бракосочетание и немедленный отъезд. Очень обстоятельно и тактично она изложила возможности, которые им обоим могли бы предоставить отцовы связи и несомненная денежная поддержка, какой отец предусмотрительно обеспечил семью за границей.

Ладислав внимательно выслушал ее. На его лице она не сумела прочесть ничего, кроме разве что вежливого внимания. Потом он сказал:

— Эма, ты же знаешь… — Он замолчал. Так трудно выразить невыразимое. Но Эма, она ведь любила его, кивнула: мол, все понимает. С проницательностью, какую рождает только и исключительно глубокая чистая любовь, она осознала две вещи: Ладислав любит ее так же горячо и навсегда, как и она его. Но если во времена напряженной опасности мужчина, говоря о самом главном решении в жизни, начинает словами «ты же знаешь», это значит единственное, большое, жестокое НЕТ!

Затем они снова надолго замолчали. Пока пани Тихая, обеспокоенная, даже встревоженная этой тишиной, не приоткрыла с опаской дверь. Могу представить, чего она испугалась. Вид двух красивых молодых людей с пылающими лицами и глазами, полными нежности, сидящих недвижно и прямо за разделявшим их столом, покрытым плюшевой, с броским орнаментом скатертью — точно материк посреди океана, — этот вид поразил мать, ранил в самое сердце.

Она поняла, что жизнь ее сына в опасности. Правда, не знала пока в какой. Думала, что она исходит от этой изысканной барышни. Снова почувствовала первоначальное недоверие. Но пани Тихая была женщиной умной, умеющей себя сдерживать. Она подавила в себе это чувство и вежливо пригласила девушку отобедать у них.

Эма, разумеется, — пани Тихая и не ожидала ничего другого — извинилась и встала, а Ладислав сказал, что проводит ее до трамвайной остановки. И мать, приготовившая, вероятно, вкусный обед, осталась одна, охваченная мучительным предчувствием чего-то недоброго.

Ладислав с Эмой долго потом не встречались. Словно бы стеснялись друг друга. Впрочем, они действительно стеснялись. В ту пору чувства скорее утаивали, нежели обнажали или вовсе нарочито выставляли напоказ. Но они прежде всего хотели оттянуть время и успокоиться, чтобы решить, как быть дальше, чтобы прийти в себя, набраться сил перед тем, как отдаться чувству столь глубокому и судьбе столь определенно неопределенной.

Ладислав с несвойственной мужчинам прозорливостью понимал, что чувство это, хотя и навечно связывает его с Эмой, не может и не должно помешать тому, к чему он уготовил себя. Оно не должно завлечь его в мир благоденствия — это представлялось ему трусостью, даже предательством. Он давал Эме время и возможность взвесить все, понять и решиться. И потому уехал на месяц. А после его возвращения они уже оба знали твердо, что решение принято и что пути к отступлению нет. И были даже рады этой определенности, ибо сердца жаждали любви и благородных поступков — вовсе не преуспевание было их конечной целью.

Родители в чувства и жизненно важные решения своих детей особенно не вникали. В этой сдержанности, чем бы она ни была продиктована, сдержанности, не позволяющей слишком копаться в глубинных движениях души своих детей, была определенная мудрость. Впрочем, события были столь ошеломляющи и развертывались с такой стремительностью, что людям типа Ладислава Тихого казалось неприличным носиться с какими-то личными переживаниями, пусть даже эти презренные личные переживания — самого исконного свойства, составляют основу существования и исполнены пламенной чистоты, чувства долга, бескорыстия и достойной уважения, хотя и трагической склонности к жертвам, к героизму, несомненно органическому, не показному, но тем более плодотворному. Им казалось, что они вооружены любовью, а значит, неуязвимы, что даже умереть с такой любовью в сердце — великое счастье, чему люди не могут отчаянно не завидовать.

После объявления осенней мобилизации Ладислав был призван в армию. Оставшиеся два письма для Эмы мужественны, трогательны и проникнуты той захватывающей мудростью молодого человека, который созрел в спокойствии дум и в схватке идей. Затем последовал мюнхенский диктат, отторжение пограничья. А это значит — любое их начинание стало теперь нелегальным, чреватым опасностью. Но я знаю молодых людей, которые именно в тот час глядели друг на друга горящими глазами. Каким бы странным и невероятно преувеличенным, по-юношески трогательным и патетичным это ни казалось, все было очень просто. Молодые люди знали: сделают то, что должны и хотят сделать. В них была сила, и она давала им радость. Их взгляды, такие смиренные и будто бы отрешенные, на самом деле пылали призывом: «Пробил наш час, в бой!» И я, пожалуй, не оскорблю их предположением, что в их глубоком, еще детском подсознании звучал горн и развевался флаг маленького ломбардского отряда. Это была пора роковых решений, выбора, который переходил границы их представлений и понимания, и все-таки они должны были выбирать. Опасность стала явной. Как только было принято решение, спала тяжесть, отступили сомнения. Они приняли вызов. Юношеская безрассудность? Романтика? Постыдитесь так о них думать!

В начале декабря в воскресное картинно солнечное, опушенное легким снежком утро, ровно в одиннадцать, пришел к Эме ее брат Иржи с Ладиславом. Между Иржи и Эмой оказалась вдруг маленькая по сравнению с ними, совсем хрупкая девочка. Они представили ее Ладиславу трогательно старомодной фразой, сопровождаемой поклоном, как свою маленькую подругу Ирену Смутную.

Эме было любопытно, как ее избранник отнесется к Иренке, такой непохожей на нее и вместе с тем чем-то неуловимым с нею связанной. В эту минуту Ирена походила на гордую принцессу, которая держится независимо, поскольку считает, что именно этого, и ничего иного, ждут от нее друзья, а их ожидание она ни за что на свете не хотела бы обмануть. Иренка напоминала молодым людям Пака из «Сна в летнюю ночь». Позднее Ладислав признался Эме, что был неприятно поражен, когда Иренка заговорила на просторечном чешском, а вовсе не белым стихом.

Иренкины глаза, коричневые с фиолетовым отливом, как лепестки вкрадчивых анютиных глазок, были глубоки. Они умели скрыть все, что только надо было утаить. В тот миг, когда они сверкнули на Ладислава, пронизав его двумя яркими лучами, волшебными лазерами, они сразу же определили, какова сущность дружбы Эмы и Ладислава.

Их встреча была продиктована жестокими требованиями времени. К чести молодых людей нужно сказать, что к этим требованиям они относились серьезно и, хотя о том никогда не говорили, часто задавались вопросом — а когда мы?

Вы, разумеется, помните, что Ладислав родился на чешском севере и что его вторым родным языком был немецкий. Чешское меньшинство удерживалось здесь десятилетиями лишь благодаря упорной борьбе за существование, причем не только национальное. Промышленность, торговля — все было в руках немецких фабрикантов, предпринимателей, а за ними стоял международный капитал. Правительство буржуазной республики не было любящей матерью угнетенного чешского меньшинства и в тридцать восьмом чуть было не списало его в расход.

Ладислав в то время налаживал связи с товарищами, покинувшими пограничье, и дважды был в родном городе. Он никогда об этом не рассказывал даже Эме, но сохранилось одно обрывочное сообщение, которое якобы в ту пору оказалось весьма ценным. Сейчас ему предстояла поездка в Карловы Вары. Об этом он, разумеется, никому не говорил. Поездка, конечно же, была опасной, нелегальной, ехал он туда как немецкий гражданин для выполнения особого поручения. Но в то воскресное утро он об этом ни словом не обмолвился. Только и сказал Эме, что должен уехать и если ей что-либо понадобится или ему захочется что-то передать, то Иренка все устроит.

— Иренка? — удивилась Эма. Видно было, что она негодует на мужчин, у которых совсем нет совести, если они втягивают в свои дела такую девочку. Иренка казалась удивительно хрупкой.

— Папа сказал, что в этой катавасии я куда как легко затеряюсь. Говорит, мне нельзя дать больше десяти, — засмеялась Иренка, поняв тревогу Эмы.

— А сколько тебе? — спросил строго Ладислав.

— Уже пятнадцать, — гордо объявила Иренка, прибавив себе год.

Эмин брат молчал. Он смотрел на своих близких, словно перед ним была знаменитая скульптурная группа.

II

ПЛАЧ ПРОМЕТЕЯ

И стынет в белом сердце кровь у роз

И тусклой пеленой подернуты шипы

Найду ли я здесь пятна алых слез

И будут ли в ночи те голоса слышны…

Витезслав Незвал

Примерно месяц спустя после событий пятнадцатого марта Антония отправилась в город. Для обитательницы Нового Места это означало район Староместского рынка, узкие, благоухающие всякими пряностями, а также смрадные улочки, пассажи, в которых она всегда путалась, хотя туда, куда ей нужно было, к своему великому удивлению, благополучно добралась. К выходу в город ее побудило не желание, не стремление взбодриться или утешиться видом вековой величавости зданий, прежде всего самых надежных башен, что столько претерпели и определенно переживут и эту скверну.

Намерения Антонии Томашковой были куда проще. При наличии и грана дутого патриотизма их можно было бы счесть вульгарными, хотя их вульгарность, рассмотренная с практической точки зрения, оборачивалась прежде всего проницательностью заботливой матери, а такой подход к жизни если и не вызывает восхищения, то, во всяком случае, может быть понят.

В успевшей уже выйти из моды сумке добротного черного хрома, которую она сжимала под мышкой, лежало три тысячи крон. Это было немало. В масштабах вдовы Томашковой, особенно по ее оценочной шкале, это было целое состояние. Многолетние сбережения. В Старе Место она отправилась за покупками. Подлинное событие в ее скудной радостями жизни. За этот недолгий час она успела заметить, как немецкие боровы выходят из магазинов с объемистыми свертками всевозможных товаров, как накупают, накупают и для подкрепления сил потребляют все, что съедобно. Да, и вправду что-то произошло и происходит, и эта перемена явно не к добру. Она вдруг поняла: то, что она пренебрежительно называла «времена», есть некий фактор, который ущемит и ее семью. Про себя она решила противостоять этому злу. И действовала по-своему. За это никто не мог бы ее попрекнуть. Впрочем, что другое она могла или должна была сделать? Повседневная забота — накормить семью — ее не угнетала, как других хозяек. Она делала это в ущерб интересам бедных детей, однако такая мысль ей и на ум не приходила. Скажи ей кто-то, что это нечестно или, более того, преступно, она, пожалуй, немало бы удивилась. И рассудила бы — справедливо ли, нет ли, — что если существует какая-то возможность обеспечивать бедных детей города Праги, то почему ее непритязательной семье должно быть в этом отказано? Несомненно, такое рассуждение очень наивно, и в том, как она рассчитывала прокормить семью, есть даже доля безнравственности, но таковы уж люди.

Пани Томашкова хотела запастись главным образом мануфактурой и мылом. Дочь подрастает, сын накануне торжественного акта промоции. Необходимо как-то одеть его. Одно представление о том, что однажды у нее вместо мыла окажется какая-нибудь пакость военного образца, вселяло в нее больший ужас, чем мысль о голоде. О голоде ведь она вообще не имела понятия.

Старе Место до сих пор по праву удерживало репутацию торгового центра, прежде всего текстильного. Здесь было множество оптовиков, крупных магазинов, лавок и лавчонок. На улочке под названием «В котцах» ларьки лепились друг к другу, в большинстве своем мануфактурные. Туда и направилась пани Томашкова в первую очередь, чтобы составить представление о возможностях и ценах. Пожалуй, покажется удивительным, что такого представления у нее не было, и это в самом деле было удивительно. Но ведь пани Томашкова последний раз покупала материю Наде на праздничное платье четыре года назад, а для Пршемысла все приобретала в магазине готового платья.

В течение марта месяца сменилось множество вывесок. Почти исчезли имена неарийского звучания. Однако Антонию это не тревожило. Она так мало знала Прагу, что, скорей всего, этих перемен даже не заметила. Гораздо больше ее огорчило наблюдение, что в этой неразберихе и закупочной лихорадке поредели товары, уменьшился выбор и определенно возросли цены. Нет, она не должна была так легкомысленно откладывать эту покупку. Поди ж ты, как меняются взгляды. Благоразумная бережливость почитается теперь легкомыслием. Однако всему виной время, это никудышное время.

По размышлении здравом она накупила уйму всяких тканей. Упомянуть стоит, правда, только серую фланель, предназначенную в подарок к Надиному пятнадцатилетию. Материал этот просто очаровал мать. Правда, был в остатках. Торговец привычным жестом подкинул материю, одновременно собрав ее в складки — нынче это уже никому не под силу, — и объявил, что от этого куска отрезать уже нельзя, но сбавить в цене он мог бы. Мать прикинула, что при умелом крое она умудрилась бы сшить еще «флотское» платье под весеннее пальто. О себе она не думала, однако это не делало ей чести, потому что ее извечный траур был скорее уже вызывающей вывеской, нежели проявлением печали. Она кивком выразила свое согласие и подумала, что ей повезло. Есть подарок. После дня рождения она, конечно, пересыплет материю нафталином и спрячет ее среди прочих запасов. Не шить же костюмчик пятнадцатилетней пигалице! Еще придет время: поступит на службу, исполнится восемнадцать, девятнадцать, а там, глядишь, уже и замужество. Серый костюм для небогатой девушки — превосходный свадебный туалет.

Домой Антония вернулась уже после шести. Приятно возбужденная своей решительностью (потратила все, что имела), утомленная усердной беготней по магазинам — лишь бы купить подешевле. Но едва переступила порог дома, настроение упало. Ее заставил остановиться довольно громкий разговор, доносившийся из комнаты Пршемысла. Очевидно, пришли его коллеги, и уж не ссорятся ли? Она хотела было их окрикнуть, но раздумала, и по своему обыкновению прошла в кухню. В кухне сидела Надежда на своем месте за столом и писала. Вокруг были разложены книги. Мать оглядела кухню. Пожалуй, и сама мать-игуменья монастыря Аглицких дев, где Антония служила кухаркой, одобрила бы этот порядок. Дочь тотчас бросила уроки и предложила вскипятить чай. День был очень холодный. После недавнего тепла просто убийственно промозглый. Мать согласилась. Она пила чай и разглядывала дочь, которая опять писала, склонившись над тетрадью. Хороша собой! Это открытие поразило мать. Красоту у бедной девушки она считала тяжким бременем. Такого уговора с жизнью у нее не было, такого — ни в коем разе. С тревогой разглядывала она приятный блеск волнистых волос, удивительно чистые дуги бровей, линию носа и подбородка, стройную, по-детски беззащитную шею, переходившую в изящный изгиб хрупкой груди. Она окинула взглядом красивые, точеные руки, унаследованные от отца-музыканта, столь же ловко управлявшиеся с любой работой, как вот теперь с пером. Если бы она решилась глубже погрузиться в свои раздумья, то, несомненно, пришла бы к заключению, что эти девичьи руки внушают доверие.

Надя внезапно оторвала взгляд от тетради.

— Тебе что-нибудь нужно, матушка?

— Нет-нет, занимайся. — И чуть погодя: — Надя, не хочешь ли взглянуть, что я купила? — Мать слушала свои слова и удивлялась им гораздо больше, чем Надя. Дочь воспринимала непривычную общительность матери не как стремление приблизиться к ней, а как вынужденную потребность одинокой женщины, уставшей нести на своих плечах всю тяготу забот и опасений. На сей раз она была несправедлива к матери. Никаких особых опасений та не испытывала и была готова справиться с куда более тяжкими заботами, чем покупка тканей. События, которые довелось ей пережить, не удручали ее так, как большинство соотечественников. Антония существовала как-то вне этих событий, не понимала, да и не хотела понимать действительность, прежде всего иную действительность, чем ту, которую она для себя выбрала и в которой замкнулась. Надя, раздумывая о причинах подавленности матери, приписала ей свои собственные чувства. Ей даже трудно было представить, что могли быть люди, которых смертельно не ранило бы это вторжение. Сама же она чувствовала себя выброшенной из жизни, заключенной в какой-то чудовищный лабиринт с кривыми зеркалами.

— Тебе еще много писать? — Вопрос взволновал интонацией, но не смыслом.

Голоса из комнаты Пршемысла переместились в прихожую — бывшую кухню с окошком, словно бойница. Очевидно, там прощались.

— Я кончила, матушка. — Надежда сложила тетради и книги. Материнское внимание взволновало ее по двум причинам. Почему мать предлагает ей показать свои покупки? Наверное, что-то тревожит ее, иначе она бы этого не делала. Ведение хозяйства в доме всегда было тщательно охраняемой тайной. Дети не смели и не должны были знать, какими средствами располагает мать. Она поддерживала в них представление, что они очень бедны, и именно так они и жили. И пусть это не совсем отражало истинное положение дел, зато соответствовало ее чуть извращенному пониманию обязанностей матери-вдовы. Если же мать позволила себе такую экстравагантную выходку, как трата денег без особой надобности, и в завершение хочет еще показать то, что купила, — значит, тут что-то кроется.

С другой стороны, Надя усматривала в этом и некое предостережение. В течение полутора лет Надиных занятий в Коммерческом училище мать ни разу не проявила интереса к тому, чем девочка занимается. Она вполне довольствовалась ее отличными отметками. По-видимому, ей все еще трудно было смириться с крушением своей мечты о Maison Nadine, выведенном золотыми буквами на лазурно-голубой, отшлифованного стекла табличке, — ах, так элегантно, так заманчиво необычно. Признаться, в данный момент Надя не делала уроков. Она переписывала стихи Галаса о Божене Немцовой. Книгу принесла Иренка. От стихов Надя испытывала особое душевное волнение как от чуда редкой красоты, столь потрясающей, что становилось даже страшно. Ни за что на свете она не решилась бы сказать матери, что переписывает стихи. Этим она бы разрушила их волшебство. Поэтому с такой охотой и радостью собрала книжки.

— С удовольствием погляжу, матушка, — согласилась она с таким неожиданным предложением и подошла к матери. Та ловко развязала шпагат, и из бумаги с оттисками еще старой, «неарийской» фирмы «Дом сукна Брод» на девушку полились мягкие цвета тканей, запахло шерстью, этим масляным, чуть приглушенным ароматом. Мать пристально наблюдала за Надей. Привлечет ли ее розоватая сизость голубиного оперенья шерстяной фланели, что так неслыханно дорога, по сто крон за метр?

В кухню вошел Пршемысл с коллегой Яном Евангелистой. Мать в мгновение ока смела покупки со стола в сумку. Зачем же кому-то знать о ее сокровищах. Раздраженно поглядела на юношу.

— Матушка, мы с Гонзой[12] приглашены на защиту к товарищу. Вернемся поздно.

Она не ответила. Не понравилось ей это. На Пршемысле был праздничный синий костюм. В самом деле они идут к товарищу? Пршемысл направился к двери. Ян Евангелиста задержал взгляд на Надежде. Она стояла у внезапно опустевшего стола с выражением ребенка, который вслушивается в отдаленную музыку.

— Ну идем! — окрикнул Яна Пршемысл.

— До свиданья! — сказал Ян и, ступая как сомнамбула, вышел из комнаты.

Мать благодаря этому вторжению благополучно вернулась к своему привычному состоянию. Иными словами, обрела саму себя. Нет, не печально-омолаживающее волнение при виде тканей и не легкое удивление, к которому примешивался страх, испытывала она минуту назад, а прежде всего гордость матери, осознавшей, какие превращения произошли в куколке — в этой прилежной некрасивой девочке, именуемой Надеждой Томашковой.

Четырнадцатью днями позже Надежда отпраздновала свое пятнадцатилетие. Утром, еще до того как отправиться в школу — таков был в семье Томашеков обычай, — Надя нашла на столе маленький букетик и ромовую бабу, какую любили господа муниципальные советники, но к которой она пока еще была равнодушна. После обеда, как только матушка вернется из столовой, будет полдник и подарки, ну конечно. От этого никуда не денешься. Однако по счастливому стечению обстоятельств Надин пятнадцатый день рождения сошел с привычной колеи и был совсем, совсем другим.

На сцене появляется коллега Пршемысла — contubernalis[13], как весьма мило обозначает подобные отношения Ирасек и Райс, — квартирант вдовы Антонии, сын плодородной Ганы, что, впрочем, по его внешнему виду определить было трудно. Молодой человек в общем приятной наружности, воспитанный, наделенный многими достоинствами как генетического, так и регионального свойства. Но кто бы стал утруждать себя в эпоху, стремительно увлекающую мир к гибели, изучением подробностей, отличавших предков, — место рождения, привычки и обычаи семейные и местные, классовую принадлежность и так далее — иными словами, сумму элементов той среды, в которой мальчик взрослел, меж тем как кулисы его самостоятельной жизни, удаленной от семьи и родного края, воздвигала достославная Прага, совершая это с дерзкой изобретательностью, достойной алхимиков и черных магов. Он жил здесь второй год, а это вовсе не мало, если вы хоть отчасти знаете Прагу и ее возможности. Второй год он болтался между печально опустевшими барочным домом «королевы колокольчиков» и холмами Альбертова, Карлова и прилегающих склонов, где, словно сновидения, возносятся призраки погибших виноградников, беседок стиля рококо, готические химеры злых духов, олицетворенные в непостижимом кружеве опорной системы двух костелов. В описываемое время там задавали тон — это имеет место и по сей день — более или менее сумрачные, но всегда почтенные здания медицинских институтов с тревожащими вывесками. Долго удручали пражан в особенности два заведения — Катержинки, пристанище душевнобольных, и наводящее ужас, мрачное кирпичное здание в стиле готики эпохи Тюдоров, знаменитая родильная «У Аполинаржа», привычно называемая «красным домом». Нынешнему распущенному времени ведомы уже большие ужасы — позади нас война мировая, корейская, вьетнамская, атомные взрывы, всего не перечесть, — так что эти когда-то заставлявшие трястись от страха россказни на нас уже не действуют, они были успешно смыты волной современности.

Романтика этих мест, загадочность рождения и смерти, ореол и взыскательность ремесла либо искусства врачевания не угнетали чрезмерными переживаниями сознание и чувства Яна Евангелисты Ермана. Скорей всего потому, что вовремя никто не обратил его внимания на уместность таких чувств и такого понимания. Он учился без сложностей и жил без комфорта в квартире Томашеков. Надлежащим образом платил низкую квартирную плату, время от времени одаривал семью деревенскими яствами, которые пока еще не поднялись сверх меры в цене, и мечтал о независимой жизни в каком-нибудь уголке родной Моравии. Своим присутствием он никоим образом не тревожил ни мать, ни дочь и, пожалуй, ни самого себя.

Тот день, когда Антония так разорилась на покупки и студенты-медики отправились праздновать промоцию своего коллеги, выбил его из привычного ритма времени и дал ему возможность несколько оживиться посреди губительного однообразия напряженного предпоследнего семестра. Уже сама по себе напряженность может вызвать ощущение давящей скуки именно своей изнуряющей душевные силы нагрузкой, а отсюда и общую усталость. Организм тогда, словно одинокий путник, ищет спасительный огонек приятного возбуждения ради того, чтобы облегчить и рассеять скуку.

Таким спасительным огоньком в глазах Яна Ермана оказалась Надежда Томашкова, которая праздновала день рождения. Это он узнал от Пршемысла. Тот сетовал на обязательность семейного полдника. Сколько исполняется Надежде лет, Ян не знал, да и какое это имело значение. У него не было никаких определенных помыслов, а планов и того менее. Надя просто нравилась Яну, и ему казалось радостно-смешным, как совсем еще недавно голенастая, с торчащими коленками, в общем-то угловатая девочка вдруг превратилась в такую царевну-лебедь. И потому после обеда в этот торжественный день он остался дома и стал ждать, когда Надя вернется из училища — как обычно, в половине второго пополудни.

Он подошел к Наде с улыбкой человека, более того — мужчины, который уверен в правильности своего поведения и поступков, и, поздравив ее с днем рождения, вручил подарок. Это был букетик поздних пармских фиалок одуряющего аромата, которым практичная и ловкая цветочница запаслась за ничтожную плату, опрыснув букетик духами у мелких парфюмерных киосков. Большего внимания была достойна бонбоньерка фирмы Рупа, разбогатевшей на вкусных дешевых сладостях и банкротстве более мелких, хотя и уважаемых фирм.

Бонбоньерка имела форму кролика и была выполнена из фарфора, на китайский манер. Снизу на фигурке стояла непонятная марка, скорей всего японская, а внутри под откидной крышкой содержалась первосортная шоколадная смесь. Кролик был приятного терракотового цвета и щедро изукрашен золотом. Короче говоря, это был красивый и не слишком дорогой подарок, и потому его могла принять со стыдливым румянцем и благодарностью любая девушка. Однако Надежда пришла в негодование. Она в упор смотрела на Яна: нельзя было сказать, чтобы он ей не нравился, но носить подарки и поздравлять с днем рождения — это казалось Наде чересчур бесцеремонным.

— Не понимаю, почему вы это даете мне, — проговорила она и вправду сердито и недружелюбно, хотя и очаровательно зардевшись и блестя глазами.

— В день рождения дарят подарки, и поздравляют, а я вам действительно желаю всего самого лучшего.

— Нет, вы не должны это делать, — выпалила она.

— Я знаю, что не должен, но боюсь, что мы будем в этом очень нуждаться.

— В чем?

— В хороших вещах и добрых пожеланиях.

— Как вы это понимаете?

— Именно так. Время серьезное, очень серьезное. — Он развел руками; скорей всего это должно было означать комичный вздох и жест, пародирующие, видимо, какого-нибудь профессора. Но выглядело это грустно, беспомощно.

— Я знаю, — вздохнула Надя. Негодование ее прошло.

Но теперь Ян удивился. Такая девочка, что она может знать?

— К тому же я думаю, что конфеты в скором времени отойдут в область сказок и небылиц. А знаете что, барышня Наденька, не пойти ли нам на шестичасовой сеанс в кино на «Кружевной платок»?

— Нет, не получится.

— Отчего же, у вас ведь день рождения.

— Матушка мне не позволит.

— Ну так не говорите ей.

Прежде чем Надя успела ответить ему, в прихожей появилась мать. Надежда по непонятной причине испугалась, Ян продолжал оставаться спокойным. Да и не было никакого повода ему волноваться. Он любезно поклонился пани Томашковой, сообщил, что позволил себе поздравить барышню с днем рождения и что с тем же поздравляет и милостивую госпожу. Он поклонился еще раз, надел щеголеватую шляпу фирмы «Чекан» и так поспешно ретировался, что взметнулись полы его модного пальто из шелкового репса.

— Пришлось все бросить и бежать домой. Приду только вечером, — сообщила мать, слегка запыхавшись.

— Почему? — спросила Надя. Ее вовсе не занимала причина раннего прихода матери, как и то, что она вернется домой только вечером. Она несказанно обрадовалась свободным послеобеденным часам. Слава богу: не будет непременного полдника в день ее рождения. По мере того как дети подрастали, эти посиделки становились все мучительнее. Но мать продолжала настаивать на соблюдении этого бесполезного тягостного обычая, предполагая, что это один из способов сплочения семьи.

— Пан директор ужасно расстроен. Кухарка ошпарилась, и как раз когда у них свадьба. Единственная дочь выходит замуж.

— Сегодня?

— Сегодня. — Мать уже была в спальне. Должно быть, доставала из шкапа белоснежный передник и чепчик, какие нашивали в монастырской кухне. Надежда была удивлена. Такая услужливость матери ее изумляла и была совсем не по душе.

— У тебя нынче день рождения, — помедлила мать, собравшись было уходить. — Но, по-моему, тебе все равно.

— Ну почему же, матушка. — Надя произнесла это несколько вяло. Мать же восприняла это как разочарование дочери, вызванное тем, что полдник откладывается. Но проявление дочерней привязанности не растрогало ее, а, напротив, раздосадовало. Она собиралась уйти из директорского дома, как только представится возможность, но если Надя так ведет себя — пускай потерпит. Могла бы постыдиться, такая большая девочка, я в ее годы уже работала, и о моем дне рождения никто и не помнил.

— Если я задержусь, не беспокойтесь и не ждите. На такой свадьбе… — Она ожидала какого-то отклика, который дал бы ей повод объяснить дочери, как она избалована и неблагодарна. Но та лишь послушно сказала «да, матушка». Любой педагог был бы перед этим бессилен.

— Взгляни хотя бы на подарки.

Мать сунула Наде два свертка. В одном была ночная рубашка в розовый цветочек. Миленькая, только среди девушек Коммерческого училища бытовало мнение, что ночная рубашка, да еще вдобавок с цветочным узором, — допотопная штуковина. Затем пришел черед фланели на костюм. К стыду Надежды, следует заметить, что она не оценила ее. Материя показалась ей скучной, не иначе как старушечьей. Но она понимала, что это дорогой подарок, и потому, рассыпаясь в благодарностях, усиленно выражала радость, что мать и утешило.

Едва пани Томашкова вышла за порог, Надя заперлась в кухне, сбросила школьную форму, тщательно умылась — ванны во всем доме не было, — расчесала щеткой свои красивые волосы и надела праздничное платье. Она отметит свой день рождения по-своему. У нее десять крон и несколько свободных часов до вечера. Как раз когда она обдумывала, чем бы заняться, раздался звонок.

— Классный домина, — громогласно заявила Иренка, едва за ней затворилась дверь. — Вот было бы здорово пожить здесь с неделю. Тут и сад есть, да? И привидения, как в романах?

Надя не ответила. Она радовалась приходу Иренки, но вместе с тем и стыдилась этого ужасного дома. Он казался ей страшной трущобой, грязной и зловонной, а к его архитектурной ценности она была равнодушна. Детские развлечения уже были забыты, волшебство сада не прочувствовано, причудливость устройства дома приелась, равно как и назойливые разглагольствования патриота — хозяина писчебумажного магазина, который после марта развернул кипучую деятельность по усилению духа сопротивления, как он сам любил говорить, отчего люди стали считать его то ли сумасшедшим, то ли провокатором и учащиеся перестали ходить к нему за покупками. Но хозяин зазывал в свою лавку молодых людей, которых знавал еще детьми, да и ребятишек, безвозмездно снабжая их переводными картинками и поручая им сообщить дома, что мы, дескать, за себя постоим.

— Но ты бы отсюда сразу убежала, — охладила Иренкин пыл Надежда. Она сняла с кролика большую ленту и предложила подруге конфеты.

— День рождения, а у меня нет подарка, ты что, раньше не могла сказать? — сердилась Иренка, не забывая при этом ловко выбирать свои любимые конфеты с нугой. — Я, в общем-то, за тобой. Эма просит, чтоб ты пришла, ты там давно не появлялась.

Хотя это было и не совсем так, Надя обрадовалась. А у Иренки были свои расчеты, ей казалось, что появиться вместе с Надей более удобно. Вот, мол, пришли две девочки.

Эма явно чего-то ждала. Наде казалось, что она нетерпелива и что разговорчивость Иренки ее раздражает. Выглядела она грустной.

— Замечательно, ничего не скажешь! — загремел в дверях, которые соединяли комнату с другими помещениями, брат Эмы, художник Иржи. Как и полагалось человеку такого ремесла, удачливому художнику — ибо эта поколениями удачливая семья неудачу просто не принимала во внимание, — он держал в левой руке палитру и был явно взбешен. — У меня ни минуты времени, а вы тараторите без умолку, как Нанинка Кулихова!

Иржи затянул Иренку в свою комнату и тихо прикрыл белую дверь.

Эма села на стул у рояля. Стул был черный, блестящий, немного старомодный. Она сделала серьезный вид, словно решалось что-то очень важное, словно слушал ее настоящий ценитель, и заиграла известный, нередко опошляемый и все же вечно прелестный «Ноктюрн» Шопена.

Иренка. Ни одна из девушек не заметила, когда и как она здесь снова появилась.

— Я готова. Пойдешь со мной или останешься у Эмы?

Девушки молча дошли до самого Петршина.

— Знаешь, Надя, думается, на всем свете не увидишь такой красоты. Даже когда идешь по Национальному, и то носом прямо натыкаешься на этот зеленый холм. В этом есть что-то и заговорщицкое, и чуточку озорное, и даже что-то таинственное, правда?

— Я и не знала, что Эма играет на рояле. Сколько же надо учиться, чтобы так играть!

Иренка долгим взглядом посмотрела на подругу. Надежда Томашкова. Тихая, неприметная, преданная девушка, отличная ученица. А живет в доме сказок и призраков и, несомненно, насекомых и убийств, которые спряла сама жизнь. Из какого мира приходит она? Такая обыкновенная вещь, как игра на рояле, ее чуть ли не приводит в экстаз. Нет, такие душещипательные настроения могут далеко завести, а время сейчас к тому не располагает.

— Эмина мама позаботилась об этом. Но поживей, Надя, — попросила Иренка.

— А куда мы идем?

— Не спрашивай, пока это секрет. Но я не поведу тебя с завязанными глазами и даже скажу, что мы идем к «Ангелу», если ты до сих пор не догадалась.

— К «Ангелу»? Что это?

Ирена опять удивленно поглядела на подругу:

— Где ты родилась?

Надя не ответила. Как объяснить, что она не знает Прагу? Лишь две-три проторенные дорожки, которые связывают школу, дом, матушкину столовую, а больше — больше уже ничего. В эту минуту она почувствовала себя вдруг негром, окруженным белыми где-то на американском Юге. Но чувство это было совершенно несправедливым. Она и сама поняла это, но тем больше огорчилась.

Они молча прошли по Уезду, по площади, где еще, конечно, не было танка. Со двора казармы до них доносились мотивы чужих песен. Ведь стоял апрель 1939 года. Удрученными пришли они на Арбесову площадь, которая старалась походить на парк с роскошными деревьями, но этому не верили ни воробьи, ни пенсионеры, толковавшие на лавочке о положении в мире. Девочки добрались до широкого перекрестка «У Ангела», который по сравнению с теперешним — при его гипертрофированном движении и бурном строительстве — был самой настоящей деревенской площадью. Миновав две фабрики, они оказались у подножья холма с романтическим названием Сантошка. Там они свернули в узкую тихую улочку, словно сошедшую со страниц социального романа Густава Пфлегера-Моравского. Иренка ускорила шаг. Во втором домике по левой стороне, несмотря на то что был еще ясный день, два окна второго этажа были затянуты полосатыми гардинами. Иренка позвонила. Надя не разглядела имен на табличке. Улочка ей не понравилась. Не понравилась ей и напористость, с какой Иренка названивала. Такая невоспитанность — звонит как на пожар. Дверь открылась, словно их ждали. В ней стояла женщина возраста Надиной матери.

— Это от Иржи, — проговорила Иренка и сунула этой неудивившейся женщине в руки объемистую хозяйственную сумку. Судя по всему — тяжелую. Как же я этого не заметила? Я же могла все-таки помочь ей, такая тяжесть. Женщина сказала «спасибо» и тут же закрыла дверь — это так поразило Надю, но она уже ни о чем не спрашивала. Чувствовала себя дурехой, деревенщиной.

Остаток дня они провели, как и положено девочкам их возраста. Ели мороженое и строили планы на будущее, когда все это кончится.

Когда Эма рассказала об этом Иржи и своему Ладиславу, молодые люди посчитали поведение девочек ужасным ребячеством, но Эма возразила, словно ей было сто лет:

— Чему вы удивляетесь, они же еще совсем маленькие девочки, хотя и горемыки большие.

А пожилой мужчина, присутствовавший при разговоре, сказал с некоторой ностальгией:

— Что вы хотите, в этом есть нечто от чудес забытого времени. Это жизнь, даже во время войны жизнь все еще существует.

— Да, пока еще существует, — добавил Ладислав.

Первое июля 1940 года, семь часов утра. Ясный день. Несмотря на то что уже второй год бесновалась война, воздух отчаянно дышал ароматами акаций, лип и роз, фонтан в парке невозмутимо журчал.

Шестнадцатилетняя Надежда Томашкова в простом летнем платье с непомерно длинной расклешенной юбкой и рукавами фонариком, удивительно стройная, с небольшой белой сумкой, зажатой под мышкой, на загорелых ногах белые босоножки — одеяние на первый взгляд слишком строгое для такой молоденькой девушки, но ведь была война — стояла перед матерью в кухне, куда заглядывало восходящее солнце. Вид у нее был сосредоточенный, причем вовсе не напускной. И сосредоточена она была потому, что ей хотелось услышать от матери особые слова, какие — ей казалось — та могла или даже должна была сказать. Однако матери такое и отдаленно не приходило в голову, ей представлялось просто смешным говорить с молоденькой дочкой, как с человеком взрослым, как с ровней себе. Эта мысль показалась бы матери не только смешной, но и унизительной, перед ней ведь стоял ее ребенок, значит, предмет ее заботы и ответственности, как и любви, конечно, любви.

Надежда рассудила, что настроение матери вызвано тревогой за второго ребенка, который неизбежно тоже становится самостоятельным. Что теперь ожидает ее, если Пршемысл обошелся с ней так безжалостно и бесчестно. И вот настает пора — помимо биологического фактора Надеждиной зрелости определяют ее и старомодные часы с дурацким речением: «Так к вечности время летит», — когда мать оказывается на самом краю пропасти, смертельно опасную глубину которой отмерила сама война. Выходит, она во второй раз должна быть сброшена на дно, списана из жизни дочери, которая простодушно нанесла ей удар и теперь стоит перед ней и смотрит так испытующе, будто взвешивает каждую секунду, отделяющую их друг от друга, и мать не знает, что она еще может сказать, кроме того, что обычно говорят детям, делающим первый шаг в жизнь.

Чего только об этом исключительном, важном, ответственном шаге Надя не наслушалась дома, в школе, чего только не начиталась в романах, которым все еще верила. Но этот шаг ей предстояло сделать в лихую военную пору, когда он уже являл собой лишь затасканную пустую формальность. Это примерно то же, что происходит с нами, когда мы пересаживаемся из одного поезда в другой на каком-нибудь хмуром, отвратительном полустанке и продолжаем свой трудный путь, стараясь не замечать перемены и уж тем паче не придавать ей значения. Такой, в сущности, банальный факт, как устройство на работу, оказывался в те дни не просто вступлением в жизнь, а поистине суровым вторжением, рывком в ту реальность, что называлась жизнью, и пусть по праву или нет, но уже одним своим существованием и была жизнью.

Неделю назад Надя получила выпускное свидетельство с одними пятерками — как же иначе? А к этому времени подоспела и почтовая открытка, извещавшая деловым слогом, что фирма «Вельтфунк» готова принять на службу девицу Надежду Томашкову в качестве секретаря-делопроизводителя на иностранных языках. Под иностранным языком подразумевался немецкий, который для фирмы «Вельтфунк» иностранным языком, естественно, не был.

Этой удаче посодействовал учитель товароведения. К выбору своих воспитанников он подошел весьма разумно. Он рассудил, что Томашкова отличная и надежная ученица, сверх того сирота — стало быть, случай социальный. К таким существам пан учитель питал особую слабость. Можно было рассчитывать, что в чисто немецкой фирме Надежда будет в большей безопасности. Это мнение разделили мать и Надеждины подруги.

Пани Томашкова осматривала дочь оценивающим взглядом. Она уже отчасти свыклась с тем, что Надя стала красавицей, но радости от этого не испытывала. Она думала о Пршемысле, о своем муже, о себе и, как ни странно, меньше всего о дочери, хотя и собиралась дать ей добрые наставления и сказать ласковые слова, но как-то не знала, что именно сказать этой красивой девушке — если не можешь предвидеть, что тебя саму ожидает, то как говорить со своим ребенком? Она посоветовала Наде надеть белый полотняный жакет, потому что не пристало идти зарабатывать хлеб насущный с обнаженными руками. Ей казалось, что эта беспардонность бросает тень на деловые качества секретаря, ведущего переписку на иностранных языках. Надежда, разумеется, послушалась. Слегка разочарованная, что не услышала ничего иного, сказала «до свидания» и вышла в двери, которые мать уже с давних пор и всем сердцем ненавидела — они с готовностью открывались для многих членов семьи, покидавших дом, но еще ни разу не открылись, чтобы впустить кого-либо обратно. Отчего же Надя будет исключением? Пани Томашкова не смогла найти ни одного довода в свое утешение, и тревога ее была оправданной, но, к сожалению, она не понимала, что эту правду она старательно лепила своими руками с ожесточенной жертвенностью прижимистой, рано овдовевшей женщины.

В тридцатые годы в Праге обосновалась знаменита голландская торгующая фирма, производящая радиоприемники. Она, без сомнения, пользовалась международной известностью и правом капиталовложения. А такая фирма, естественно, должна располагаться в собственном доме. Для этой цели был выбран трехэтажный барочный дом, который назывался «У Синиц» и стоял на площади, славившейся литературными традициями и благодатным парком. Разумеется, дом был покрыт двускатной черепичной крышей, украшен причудливыми слуховыми окошками, но в те времена к барокко отнюдь не относились с таким почтением, как нынче. Соседствовал он с подобным же разлапистым городским домом «У Орлов», где была пивоварня. Эти дома вместе пережили времена славы, вместе и времена упадка, уступая дорогу прогрессу и современной архитектуре.

Дом «У Синиц» известен был как заезжий двор. Арочным проездом, рассчитанным на могучий размер ломовой телеги, можно было войти в просторный двор, откуда доносился гвалт всевозможного мастерового люда, обосновавшегося в бывших конюшнях. Над двором с неповоротливой солидностью тянулись галереи, где любящие красоту обитательницы выращивали буйные фуксии. Одной стороной дом глядел на площадь, где происходили престольные праздники и прочие глупости, другой — глядел на тихую улочку. В конце ее прельстительно блестела гладь Влтавы. В заднем крыле старого дома была кузница. Трудно сказать, помнила ли ее Надя на самом деле или только читала о ней, но своим детям она рассказывала об этой кузне, где был горн и где несколько подмастерьев в кожаных фартуках прибивали подковы на шипящие и смердящие копыта терпеливых лошадей, развозивших по городу всевозможные товары.

С этой идиллией, достойной Ф. Л. Века, было покончено в тридцатые годы. Как только дом откупила всемирно известная фирма, он прекратил свое существование, и на его месте вскорости выросло современное зеленоватое здание с сотнями окон, глядящими в парк и на улицу, в конце которой глаз упирается в реку.

Именно в это здание и вошла в половине восьмого утра Надежда, вооруженная пригласительной открыткой и полная неуемного смятения. Привратник объяснил ей, где найти отдел кадров и как именуется заведующий оного. Когда девушка направилась к белой мраморной лестнице, он достойным кивком указал ей на лифт. У четырех просторных кабин стоял единственный мальчик в форме столь неприлично американской, что выглядел опереточным тенором, и посему искушенный в жизни и искусстве посетитель вправе был ожидать, что вместо извечного вопроса «на какой этаж изволите-с?» он разразится игривой арией. Но арии он не спел. Бросив на девушку оценивающий взгляд порочного мальчика, преувеличенно вежливо спросил, куда барышня изволит ехать. Поскольку Надя ответила не сразу, ошеломленная всей этой новой обстановкой, раздевающим взглядом этого чудика, да еще подавленная волнением, паренек повторил свой вопрос — по-немецки, на который Надежда ответила ему также по-немецки, сделав это чисто машинально. Именно благодаря этой машинальности она и достигла цели, не обеспокоенная остротами или назойливостью лифтбоя.

Отделом кадров заведовал немолодой мужчина. Конечно, надо учесть, что Надежда всех мужчин под тридцать считала старыми, за тридцать — уже дедушками. Этому «старику» было около сорока. Он страдал астмой и излишней любезностью. Оба недуга причиняли ему немало неприятностей. Надежда протянула господину свой аттестат, который тот пробежал глазами и заметил, что хорошие школьные отметки еще ничего не значат, главное — желание, усердие и практика. На это ей нечего было возразить. Сверх того она приняла к сведению, что ей надлежит подождать до девяти, когда приходит глава фирмы, доктор Генрих Клефельд, которому барышню Томашкову представят. Заведующий заметил Надин явный испуг и счел своей обязанностью ее успокоить. Затем ей указали на креслице в коридоре и предложили рекламные материалы фирмы «Вельтфунк». В течение всего часа ожидания она раздумывала над тем, как это фирма берет на себя смелость производить такие невоенные товары, как радиоприемники. А впрочем, кто знает, что она производит.

Ровно в девять тщательно одетая барышня предложила ей пройти к господину, имя которого она так и не разобрала. Они вернулись в отдел кадров. Страдающий одышкой заведующий выглядел еще взволнованнее, чем Надежда, и девушку даже трогало, как он старался приободрить ее.

Было очевидно, что на последнем этаже обитают боги. Вход преграждала стеклянная стена, уставленная цветочными вазонами с жирными кактусами. Отворил им мужчина в форме. Этот был действительно старый, и его опереточная форма выглядела на нем просто издевательски. Он не спрашивал, что им угодно, — он это знал. Кивком указал на высокую дверь темного дуба. Они постучали. Резкий голос предложил им войти. Надежду ослепил солнечный свет. Развесистые сочно-зеленые кроны старых деревьев почти достигали окон. Нимб вокруг головы иезуитского святого, к которому Надя с детства возводила взор отнюдь не из глубин смирения, а из глубины своего двора, казался совсем рядом.

Комната была устлана темно-зеленым ковром. Мебель архитектор предложил явно с учетом того, что в этих комнатах поселятся боги. На фасадной стене между окон висел портрет мужчины с обвисшими усиками, челкой и коварно косящими глазами. Под ним в хрустальной вазе пять красных роз. Таких, что и в июле дороги. Грудастая, однако вовсе не безобразная женщина с высоким пучком волос, по которому в то время безошибочно угадывалась немка, объявила, что пан доктор говорит по телефону. Далее на посетителей она уже не обращала внимания. Когда же красный свет над дверью святилища сменился зеленым, она взяла блокнот и карандаши и вошла. Минут через пятнадцать вышла и кивком пригласила их войти.

Глава фирмы, доктор Генрих Клефельд, восседал за письменным столом невообразимого размера, с ярко блестящей, совершенно пустой крышкой. Телефоны, цветы, неизменная шкатулка с сигаретами и иные приметы директорских атрибутов были продуманно размещены на низких подсобных столиках. В открытые выдвижные двери просматривался зал для публичных заседаний.

Доктор Клефельд не счел нужным ответить на приветствие. Он смотрел безучастным взглядом на астматика-заведующего, который докладывал о поступлении нового работника, пока что на испытательный срок. Он старался изъясняться на чисто пражском немецком наречии, и, когда упомянул о Надежде, чтобы представить ее, она опустила глаза. Иренке она потом рассказывала, как у нее закружилась голова, как от испуга она едва не брякнулась в обморок, потому что за этим неохватным столом сидел красавчик в черной эсэсовской форме. Он смотрел на девушку холодными глазами и задавал вопросы, словно хлыстом стегал. Надежда отвечала по-чешски. Лишь когда заведующий испуганным шепотом предупредил ее, что здесь говорят по-немецки, она перешла на этот язык, если и не очень охотно, зато совершенно свободно, так что доктор Клефельд милостиво кивнул в знак того, что она принята.

После одиннадцати Надежда была уже дома. Мать тревожилась. Но, услышав, что к настоящей работе Надя приступит только завтра, ровно в восемь, успокоилась. Мать решила пойти на Ольшанское кладбище принести свое благодарение. Надя же выразила желание отправиться в купальню. Она знала, что там найдет Иренку, окруженную целым роем юношей и девушек, а около четырех, возможно, туда придет и Эма.

На следующий день ровно в восемь она предстала перед старшей секретаршей, вооруженная по совету учителей собственными принадлежностями для стенографии, маленьким немецким словариком и правилами чешского правописания, ибо и отличная ученица иной раз может испытывать затруднения. Однако это пособие ей не понадобилось, так как за годы своей работы в фирме «Вельтфунк» она не написала ни одного чешского слова.

Старшую секретаршу звали ошеломляющим образом: Диана Вопичкова, что вызвало у Надежды определенную симпатию, основанную на сочувствии. Но эта женщина вполне обходилась без симпатии, основанной на сочувствии, ей вполне достаточно было сдержанности вышестоящего лица.

— Я буду диктовать вам.

Надежда приготовила свой блокнот и карандаш, наточенный привычным за школьные годы образом, села на указанное место и сказала:

— Пожалуйста, я готова.

Она не заметила — волнение было все же велико — приподнятых дугой бровей старшей секретарши, которые выражали: «Детка, ты слишком много на себя берешь, с тобой надо держать ухо востро». Так впервые Надежда своим трудолюбием и усердием вызвала неприязнь, причем у женщины — у этой самой Дианы Вопичковой, — которая и впрямь была стреляной птицей!

Вот с такого прагматически осмысленного случая из жизни бедной усердной девочки началась карьера Надежды Томашковой. Будучи сообразительной, она вскоре разобралась, в чем суть ошибки, происходящей от чрезмерного прилежания, и уже не огорчалась по поводу неприязни своей начальницы — она пока не научилась ценить преимущества, вытекающие из доброго отношения вышестоящих. И еще кое-что вынесла Надежда из своих ученических лет. У молоденькой девушки это обыкновение было очаровательным, а у женщины взрослой — довольно спорным. А заключалось оно вот в чем: принимать отношения людей такими, какими они представляются окружающим, и верить, что они на самом деле такие. Не задаваться вопросами, не размышлять об иных возможностях, не учитывать опыта, лишь принимать и доверять, но не удивляться, не возмущаться, если получается что-то совершенно иное, если женщины, играющие роль любящих сестер, превращаются вдруг в злонамеренных ведьм; и все это принимать со спокойным согласием, а значит — вновь и вновь попадаться кому-то на удочку. В конце концов это стало какой-то игрой в жизнь, редко веселой, иной раз слишком дорогой, но всегда, всегда лишь игрой, то есть чем-то таким, что происходит не по-настоящему и чего не надо принимать всерьез, хотя это и происходит в реальное время с людьми нимало не выдуманными, при отношениях четко определяемых. В основе этого смещенного восприятия жизни прежде всего лежало Надеждино по-особому прожитое детство, а затем и влияние двух подруг — Иренки и Эмы. На редкость искренние, доброжелательные и великодушные, девушки вселили в Надежду уверенность, что такими не только должны быть, но, несомненно, и являются все женщины и мужчины.

После обеда, на пляже, Надежда рассказывала Эме и Ирене о своей службе, о загадке, которая все еще остается для нее загадкой: что, собственно, производит эта фирма и какую корреспонденцию придется ей вести. Подруги внимательно слушали. Затем пошли купаться.

Испытательный месяц у Надежды кончился. Видимо, к полному удовлетворению начальства. Чувствами молодого секретаря никто не интересовался. Само собой разумелось, что чувства эти весьма положительны и даже более того, ведь с этим — несомненно важным — шагом в жизнь, как высокопарно звучат подобные избитые словосочетания, связывается столько вдохновляющих предрассудков, столько обнадеживающих чувств и тревог, столько благостных мечтаний и прочей дребедени, что в конце концов бесполезно копаться в переживаниях и впечатлениях одной-единственной выпускницы Коммерческого училища, которая в подобной ситуации не представляет собой исключительного явления — и это прежде всего подтверждается статистикой. С окончанием испытательного срока пришло и начало, иными словами — первое жалованье.

Бухгалтерия, где должен был состояться этот несомненно положительный акт, располагалась в высоком первом этаже, означенном вывеской ПАРТЕР. Прошу извинения за это затасканное слово «располагалась», но в данном случае никакое другое не выразило бы так точно значения этого предприятия и его бухгалтерии. Окна продолговатого помещения не были зарешеченными — наивное представление Надежды, — они выходили в тихую улочку, никоим образом не в солнечный и будоражащий воображение бухгалтеров парк. Некогда в этом коридоре висела еще одна бронзовая табличка с элегантно выведенной надписью БУХГАЛТЕРИЯ и стрелкой в нужном направлении. Но уже в 1939 году она исчезла, не иначе как пополнила фонд пушечного металла. Бесспорно качественная бронза была заменена картонной вывеской, с выведенной готическим шрифтом надписью RECHNUGSSTELLE и указанием, когда выплачиваются жалованье, премии, гонорары и прочее.

Согласно расписанию, устанавливающему, что буквам С — Я выплата производится всегда 3-го числа текущего месяца точно от 13.45 до 14.15, Надежда вошла в бухгалтерию и уже минутой позже держала в руке свое первое, как указано было на расчетном конверте, жалованье, выплаченное за месяц испытательного срока.

Необходимо заметить, что это было не только первое жалованье, но вообще первые деньги, которые она получила и которые были выше — в ее глазах чуть ли не до самого неба — суммы в десять крон, до сих пор остававшейся самой высокой купюрой, какая попадалась ей на глаза. Эти деньги не предназначались для покупки необходимой вещи, предмета, важность которого была бы многажды взвешена и обговорена, как это случалось до сего времени. Они лежали в Надиной сумочке, будто разутюженные, — три сотенные и одна пятисотенная, сколько-то мелочи, — и Надя была уверена, что матушка даже не рассчитывает на такую сумму. Мысль о сберегательной книжке ей, конечно, и в голову не пришла бы, потому что она вообще не верит в возможность получения каких-либо денег, которые может принести иной источник дохода, чем несбыточный салон MODES ROBES Надежда Томашкова (голубая табличка с золотыми буквами).

В четыре часа пополудни, в ослепительный августовский день, Надя с букетом роз нырнула в сыроватую зловонную арку родного дома, который все еще не научилась любить, но и не научилась ненавидеть, она просто воспринимала его как необходимое наличие крыши над головой, а вовсе не родного дома — это было бы большим преувеличением. Она поднималась по деревянной лестнице, крутой и темной, дорогу ей озарял аромат роз, которые вопреки жаркому дню сохраняли девственную свежесть ночной росы. На третьем этаже на маленькой площадке у общего водопровода судачили соседки. Они не обращали внимания ни на Надю, ни на воду, вытекавшую из давно переполненного ушата и неудержимо заливавшую поблекшие кафельные плитки. Надежда поздоровалась, возмутив женщин тем, что нарушила их разговор и что увидела, как у них вытекает вода, и даже тем, что несла необычайно красивый букет роз. Они определенно сочли его подарком полоумного возлюбленного. Надя правильно оценила их взгляд и пожалела, что они ошиблись, так как этот безобидный букет завтра же днем будет положен на могилу — Наде вдруг стало жаль роз, но радость тут же взяла верх. Всю дорогу домой она старалась подавить в себе ликование или даже чувство удовлетворения по поводу этих «грошей от наци», но все-таки не удержалась от некоторой приподнятости — и вот в результате купила этот букет.

В квартире по обыкновению царила тишина. В кухне за столом сидела матушка, напрягшись, как часовой на посту, иной в последнее время Надя ее не видела. Но что-то неуловимое в настойчивом движении руки матери, которым она подзывала Надю к себе — вовсе не приветствуя этим жестом, а лишь приказывая, чтобы та подошла, — насторожило дочь. Она собрала все силы, чтобы с ее лица не сошло радостное выражение невинной девочки, что-то познавшей в мире, но оставшейся неиспорченной и целомудренной, каковой Надя и была в действительности. Однако от этого властного жеста матери ощущение покоя таяло. Ей стоило немалого труда изображать на своем лице детское счастье и благодарность матери (та ведь пожертвовала всем), а мать, видимо, только и ждала такого признания. А впрочем, нет, не ждала, она была настолько уверена, что дети ее не ведают благодарности, что уже ничего не ждала и ничего не надеялась услышать. Просто смешно на что-то надеяться! Выражение детской очарованности, вызванное первыми плодами самостоятельного труда, было у Нади напрасной попыткой отодвинуть что-то непредвиденное и явно неприятное, возможно, даже плохое. Однако мать повторила свое движение уже с оттенком нетерпеливости — так подойдешь ли ты наконец? Долго ли я должна ждать? Надя поняла, что ей придется снова подчиняться чужому решению, действию неведомых ей причин и сносить все, не сознавая даже почему.

Мать кивком указала на букет. Поднесла его к щекам, явно сжигаемым внутренним, именно внутренним, жаром, потому что сама она была бледна и казалось, от нее веяло холодом. С минуту она сидела неподвижно, прижав букет к лицу, закрыв глаза. Будто мертвая. Картина эта была не из радостных.

— Пишет, — неожиданно вырвалось у нее.

Ясно. Пршемысл. Только этого мне не хватало, встревоженно подумала Надя. Она знала, что речь может идти только о нем. Когда приходили письма от Яна Евангелисты из плодородной Ганы, где он врачевал в районной больнице, матушка объявляла об этом событии словами: «На столике под зеркалом для тебя письмо». К тому же устремляла на нее еще и испытующий взгляд — не скажет ли ей дочь больше о том, что можно ждать от подающего надежды молодого человека из очень хорошей семьи. Это удручающее «пишет» могло означать лишь известие от Пршемысла. Он отозвался во второй раз с тех пор, как ушел или был изгнан из дому. Первый раз мать не ответила. Она чувствовала себя жестоко оскорбленной и была непримирима. Надежда не могла разделить ее чувства, даже если бы и стремилась к этому. Она знала, что мать не ставит сыну в вину его переход на немецкий медицинский факультет, ведь у него оставалось меньше года до защиты, а отец все-таки определил, что сын будет врачом, ну как бы мать могла укорять его за то, что он исполнил волю покойного? Нет, дело не в этом, мать ведь с самого начала призывала их к послушанию и осторожности. Сотню раз она втолковывала им, что, будучи людьми недостаточными, они должны быть только и исключительно прилежными, а политические дела и всякую ответственность предоставить тем, кому положено этим заниматься. Надя держалась иных взглядов. Разумеется, в этом споре речь шла не о ней, а о матери и о Пршемысле. Надя понимала очень ясно, что эти доводы (вполне естественные у других людей), которые мать с такой страстью выкрикивала, взывая к доброму имени и благородному патриотизму предков Пршемысла, на которых он — по его словам — «плевать хотел, так как сроду они ему ничего не дали, одни только неприятности и ни черта хорошего», в их семье неубедительны. Нисколько. Эти возвышенные доводы, столь громко провозглашаемые, Надежда вообще не принимала всерьез. Нет, вовсе не этим мать была разгневана, не этим унижена. Однако истинная причина гнева столь страстного, упорного и явно неодолимого — разве что полным провалом и покорным возвращением блудного сына — оставалась для Надежды скрытой.

Источника этого гнева она не смогла доискаться даже с помощью своих подруг. Она была слишком молода, чтобы понять, что мать чувствует себя оскорбленной решимостью Пршемысла, в материнских глазах это было равносильно предательству, измене поднятому ею знамени, попранием дела всей ее жизни. Этого она легко не простит. Если бы даже кто-то более взрослый и опытный постарался раскрыть Наде истинную причину материнской злобы, она все равно не сумела бы понять эту ее пустую враждебную спесь (из-за чего, собственно?), которая опустошила их обеих, но которая, как ни странно, не коснулась Пршемысла — а по справедливости прежде всего он должен был бы страдать. Весь этот взрыв страстей и гонора у матери казался Наде абсолютно бессмысленным.

Надежда мягко освободила из сжатых материнских рук розы и дала им возможность набраться жизни в холодной воде. Она села напротив матушки и кощунственно жалела чудесный день, который мерк в атмосфере кухни, за этим столом, и безнадежно уплывал прочь. Дочь, не зная, какой ей приличествует принять вид, ждала. Мать протянула письмо. Надя настороженно взяла его. Почему она должна быть вовлечена в эту бесконечную тяжбу? Она никоим образом ее не касалась, никогда прежде в общество матери и сына ее ведь не допускали.

— Прочти мне его!

Почему? — подумала Надя. Разве проговоренное слово тяжелее написанного? Оно больше походит на камень, которым мать хочет изранить самое себя, чтобы сильней ожесточиться в своей злобности? Или хочет, чтобы и Надя была уязвлена и встала бы на ее сторону, как, впрочем, и положено дочери? Что, собственно, мать хочет услышать?

Надя, конечно, ни о чем не спросила. Мать высказала просьбу, и ее положено было удовлетворить. Дочь читала: «Дорогая матушка, смею надеяться, что дома все в порядке. Я поселился в Берлине, в чем, несомненно, ты не станешь упрекать меня. Здесь открываются хорошие возможности. Как я уже сообщал тебе в первом письме, все сложилось чрезвычайно благоприятно. Все семестры были зачтены. В не меньшей мере находят применение и мои языковые знания. Подданство сохраняю наше, в этом отношении можешь не тревожиться. Берлин в сравнении с Прагой действительно столичный город, только сейчас понимаю, насколько все у нас провинциально…»

«Зато ты еще больше поглупел и зазнался», — подумала Надя, продолжая читать аккуратный, даже затейливый почерк своего брата и его плавно текущие безликие фразы.

Наде, окончившей чтение, показалось, будто рот у нее полон вонючей мыльной пены. Мать сохраняла на лице отталкивающе неодобрительное выражение, подчеркнутое морщинами язвительного торжества вокруг губ.

«С почтением целует руку твой сын Пршемысл. Берлин, 15.7.1940».

Мать. Это все. (Это не был вопрос.)

Дочь. Это все. (Это не был ответ.)

Мать. Спасибо тебе.

Дочь. Да, матушка.

Мать. Да.

Дочь. Я должна ему написать?

Мать. Надя. (Мне сорок пять лет. Я старая.) Пойди пройдись, день нынче такой чудесный. (Так, значит, Берлин, Надя!)

Дочь. После промоции он должен вернуться.

Мать. Куда?

Дочь. Матушка… (Она хотела попросить мать не мучить ее этим странным раздором, который она вряд ли сможет понять, но который ее тяготит. Но, взглянув на лицо матери, примолкла.)

Мать. Если будет война, что тогда…

Дочь. Не знаю.

Мать. Купи что-нибудь к ужину. Дома ничего нет.

Дочь. (…дома ничего нет.) Хорошо, матушка.

Удивительно, что она только сегодня, сейчас заметила, что дома ничего нет. Пршемысл — просто дрянцо, а мать — бедняга.

Надя сказала в пустоту «до свидания» и вышла. Все же лучше, чем сидеть в этой квартире, которая была свидетелем жизни уже трех поколений семьи Томашеков, свидетелем коварно-безобидным, свидетелем обвинения. Мать хотела остаться одна, ей уже не хватало восьми рабочих часов ее дочери и ночи, всего было мало.

Открытая галерея полнилась солнцем и пением женщины, гладившей белье. Деревянная лестница, крутая и темная, гудела под торопливыми прыжками Надиной нетерпеливости. Встретила ее площадь, сияющая бесполезной расточительностью августовского солнца. В незатейливой фруктовой лавчонке торговки Божены благоухало абрикосами, мальчик за тележкой с мороженым потешно расхваливал пять сортов своего товара. Надя нерешительно остановилась. А затем, как обычно, когда жизнь уж слишком озадачивала ее, она стала спускаться к реке вдоль улицы, где возвышались два храма, многочисленные учебные заведения и солидные дома конца девятнадцатого века — тогда еще можно было кое-что сохранить. Нынче оглушающе дребезжит транспорт на фоне этих мрачных жилых коробок с трех-, четырех- и пятикомнатными квартирами, с которыми ни современники, ни жилищный отдел не знают сладу и потому окружают их ностальгией по ушедшим золотым временам или презрением, подкрепленным призраком высоток. Надя, разумеется, не могла воспринимать их иначе как нечто повседневное, чуть ли не частицу самой себя, улица всегда бежала и будет бежать вместе с нею всю жизнь. Наконец река и за ней зеленый Петршин и такая знакомая панорама Града. Родной город. Но она еще не научилась его чувствовать, считать своим. Она глядела на этот изумительный образ, но не видела его. Думала о матери и о брате и о себе. Эти два немилосердно взрослых человека сокрушали ее жизнь, ее спокойствие своей ненавистью, страстями и честолюбием. Мать отталкивала ее, она и сегодня с нетерпением ждала, когда за Надей закроется дверь. Несколько раз — хотя нет, это преувеличенно, такое случилось всего лишь раза три, но тем это греховнее, — она могла бы сблизиться с матерью. А мать? Та всегда отсылала ее прочь, должно быть, чтобы очувствоваться, чтобы не уронить себя, чтобы суметь вновь и вновь продемонстрировать несокрушимый образ авторитетности, чинно возвышающийся надо всем. Но над чем, собственно? Над своими детьми? Над будничным существованием своей семьи, которой так гордилась? Над своей вдовьей святостью? В школьные годы дочь только и слышала: «Ступай заниматься», а сейчас: «Ступай пройдись, день такой восхитительный». День и впрямь восхитительный, но что из того? Подобный совет мог быть воспринят как деликатность по отношению к Наде, которой ни к чему было утруждать себя тяжбой двух самодуров, но это могла быть и мольба о снисходительности, однако девочка хорошо знала, что это было лишь желание оттолкнуть ее, и только.

Неподалеку от Нади остановилась молодая пара. Они о чем-то спорили. Однако голоса не были запальчивыми, слова — злыми, чувствовалось, что им радостно, что они вместе и что они могут спорить и даже так откровенно — во всяком случае, по тогдашним временам — обниматься.

Вот был бы у нее кто-нибудь, с кем можно было бы ходить к реке, спорить, смеяться, плакать, опьяненной свободой, в которой ей с детства было отказано. Наверное, именно эта скованность и была причиной, по которой Пршемысл ушел из дому, хотя он и отдаленно не был так придавлен, как Надя. Разумеется, он мог избрать менее постыдный способ. Но имеет ли она право судить о брате, когда его почти не знает? И тут у нее мелькнула мысль, что он, даже идя на риск, сумел сочетать приятное с полезным. И все-таки вопрос: что нужно и можно считать приятным, а что полезным?

Надя побрела к Славянскому острову, который в школе всегда называли «Жофин», а двадцать лет спустя она уже от своих детей услыхала, как они говорят — идем, мол, «на Жас». Она прошла через террасы кафе «Манес». Здесь, как и в прежние времена, сверкали радужные зонтики и загорелые женщины. И так же, как и в прежние времена, порхали обрывки летних разговоров. Возможно, в клубе она встретила бы Иренку с Эмой. Но она побрела дальше. Одна мысль обо всех этих важных господах, ведущих в живописных позах многозначительные разговоры, была ей неприятна. Хорошо бы, конечно, навестить Эму… Раскидистые деревья и рокот воды на плотине успокоили Надю. Она даже удивлялась, почему эта сцена так вывела ее из равновесия, так растревожила. Да и о чем, собственно, шла речь? Голос из дальней дали. Конечно, даль эта была враждебной. Но разве мать или дочь могли как-то воспротивиться, чему-то помешать? Он хвастал успехами, но мать во второй раз отвергла его. Она была равнодушна к успехам, завоеванным без ее жертвенности. Она не могла простить сыну, что тот не нуждается в ней, что предал ее, отвернулся от нее. В этом споре никакой роли не играли ни национальные чувства, ни патриотизм, этот семейный герб Томашеков, который мать часто поднимала как щит. Хоть бы сын попросил прощения, так нет же, оповещает об успехах. Можно ли смириться с этим? Наде в споре матери с сыном была отведена роль ничего не значащей пешки, быть может свидетеля, и она ничему не удивлялась. Еще школьницей она поняла то, что не сумели осмыслить взрослые, и потому даже теперь, в минуту, какую мать переживала с такой напрасной болью, не испытывала ничего, кроме усталости. Ведь речь сейчас идет о совершенно других вещах, так почему же мать не хочет этого видеть, почему?

Эма жила неподалеку от этих мест, на левом берегу Влтавы. Надо было только встать, пройти по острову — это было приятно, перейти мост, свернуть в крутую улицу под Градом и войти в прохладу солидного особняка конца века, позвонить.

Однако у Надежды не было ни сил, ни желания. Что, в общем-то, она могла рассказать подруге? Ведь история с письмом, поведанная Надей без привкуса материнской униженности — кто бы мог ее описать, кто понять и кто признать, — вызвала бы тошноту, да еще в этом благостном окружении прекрасных вещей, которые Наде не могли и присниться, в среде, где неловко было не то что плакать, даже говорить громко. О решении Пршемысла Эма, кстати, знала, зачем же еще утомлять ее прискорбно банальными перипетиями? В Эминой семье обошлись бы с Надей ласково, мать заметила бы ее умученность и, скорее всего, предложила бы ей чего-нибудь сладкого, как обычно поступают с детьми, чтоб их утешить. Эма была бы внимательна к ней и, расспрашивая, вынудила бы ее в подробностях описать всю сцену чтения Пршемыслова письма, и они вернулись бы куда-то в дошкольные годы, к первым Надиным конфликтам с семьей. Эма была убеждена, что такие воспоминания помогают. Но была ли она права? Нет, идти к Эме решительно не имело смысла. Надя огляделась. На широкой дороге между толстыми белоствольными платанами, чьи пышные кроны образовывали тенистый свод, появился Иржи, брат Эмы. Он шел спокойно, будто просто прогуливался, осматривал кустики роз, с улыбкой любовался искусно устроенной клумбой из иммортелей и каких-то неведомых низких сиреневых и белых цветочков, создававших затейливые орнаменты. Надя полагала, что он не видит ее, и уж было поднялась, чтоб поздороваться с ним, когда он приблизился к ее лавочке. Каким великим освобождением была бы прогулка с приятным молодым человеком по Жофину и непринужденная получасовая беседа с ним! Истинная радость, по меньшей мере на неделю! Но, заметив Надину попытку поздороваться, Иржи резко свернул с дороги. Надя тут же, уставившись на носок своей туфельки, сделала вид, будто обнаружила там что-то чрезвычайно увлекательное. Она наклонилась, высыпала набравшийся в туфлю песок и, закрывшись длинными волосами, наблюдала за Иржи.

Это было мгновение, доля секунды, ни даже движение руки, бровей, века, ни шепотом произнесенное слово, и тем не менее Надя сразу же поняла: Иржи не хочет, чтобы она к нему обратилась. Страх во второй раз за последние несколько часов пронзил ее мозг и сердце. Она не могла обманывать саму себя, что не знает, почему Иржи ведет себя так, а не иначе, — она это знала. Привстав и опершись о скамейку, Надя вдруг заметила, что по другой стороне от купальни идет Эма, весело размахивая сумкой с купальными принадлежностями. Брат и сестра встречаются и изображают приятное изумление. В самом деле, почему бы они не могли встретиться на острове. Эма была на пляже, Иржи, видимо, в «Клубе художников». Удалялись они вместе по металлическому мостику. И все-таки почему он не захотел признать Надю? Уже дважды за сегодняшний день ее оттолкнули. Это ощущение, глубоко пронзив Надю, причиняло острую боль. Что происходит? В минуту, когда брат и сестра исчезли из виду, ей вдруг вообще расхотелось жить. Она с трудом удержалась на ногах. Закружилась голова, и она снова опустилась на скамейку. Считать, что кто-то может потерять сознание от беспомощности, смешно, и все-таки это была правда. Какая-то женщина — Надя не заметила, как она подсела, — сочувственно спросила, не плохо ли ей и не надо ли сходить в ресторан за холодной водой. Надя поблагодарила, нет, ей вовсе не плохо. Вот чудачка! Плохо?! Разве может быть плохо мертвому? Она встала и пошла к дому «королевы колокольчиков». А куда же еще было идти?

ЭЛЕГИЯ

За толикой любви пошел бы на край света…

Ярослав Врхлицкий

И снова осень. Весь край стал сквозным. Безлиственный, он предстает глазам таким, какой и есть на самом деле. Суровым и таинственным. Люди, что здесь выросли, пожалуй, этого не ощущают, на меня же накатывает тоска, уныние, воспоминания. Я с радостью приветила соседку и ее сынишку Петра. Она оставила на мое попечение мальчика с его домашним заданием, признавшись с покорным вздохом, что, мол, ее Франта опять пришел домой сильно «поддатый». Уехала на своей тарахтелке в коровник. Петра хватило лишь на то, чтобы написать заголовок: «Мой родной край». Он сидел и хмуро глядел на меня и на тетрадь.

Думается, что даже пятикласснику трудно писать о родном крае. Петр считал это «жутким занудством, вообще-то фигней». Я упорно уговаривала его написать задание сперва на черновике. Это совсем доконало беднягу. Петр заявил, что коли я не разрешаю по-другому, то он, так и быть, набросает что-нибудь на листочке. Мы поговорили о родном крае. Мнения наши разошлись. Сейчас, видя, как он угрюмо плетется вниз в деревню, я даже жалею, что уговорила его писать по моему и в какой-то мере по идиотскому школьному рецепту. Он прежде всего хотел рассказать о своей любимой овчарке по кличке Тед, с которой «заключил дружбу на вечные времена». Он так и написал и определенно так и чувствовал. Когда я говорила, он следил за мной загадочными глазами умного ребенка. Час спустя уступил. Мы сошлись на том, что он напишет «про солдат с собаками, больше всего про Теда, про лес и про ребят». Согласился написать несколько фраз и «про деревню». Писать о родителях отказался. Они же не родились тут. Спросил и меня, где мой родной край. Я сказала — в Праге. Он изобразил на лице недоумение. Прага — город, а не родной край — так что, выходит, у вас его нету, ну? Когда он прочел свою работу и переписал ее в тетрадь, то задумчиво сказал: «И вы, тетя, правда думаете, что вот это мой родной край?»

— Что «вот это»? — делаю я большие глаза. — Здесь ты родился, здесь ходишь в школу, тут у тебя друзья, родители…

— Да нет же, — перебил он нетерпеливо мою проповедь. — Нет, я же говорю про то, как мы в сочинении написали, будто это мой родной край.

— Значит, ты думаешь, что мы написали неправду?

— Ну почему? Только из этого, — он презрительно постучал по тетради, — из этого никто не поймет, как у нас на самом деле бывает, когда, к примеру, цветут деревья, или по осени улетают птицы, или же когда…

Мальчик махнул рукой. Он явно утвердился в мысли, что «предкам» этого все равно не втолкуешь, потому что все они «чокнутые». А вслух сказал мне «спасибо» и попросил спрятать его сумку, потому что пойдет встречать маму.

Сейчас он, верно, добрался уже до домика лесничего. Явно нашел там занятия поинтереснее, чем возиться с сочинением о родном крае. Бежит и машет обеими руками. Ах вот что, старшеклассники приехали из школы. Сейчас немногим больше четырех. «Родной край» сразу перестал существовать для Петра. Ребята побросали свои книжки-тетрадки в сарай, где хранятся молочные бидоны, и наладились по мельничному отводу в лес.

А я не перестаю думать: прав ли Петр, что у меня нет родного края, коли я родилась в Праге. Что могла бы я описать? Просторную площадь, украшенную садами и скульптурами «будителей», или барочный дом, это пугало истории? Его разрушило бомбой. А пражское предместье? Я мало знала его, но и оно исчезло под натиском панельных новостроек. Скорей всего, «родным краем» был первый двор нашего дома, тот, самый большой. Глубокий, как колодезь. Солнце заглядывало туда только после полудня. Дети любили там играть. Я заходила во двор нечасто, матушке это было не по нутру. У меня там был любимый голубовато-серый плоский булыжник, отороченный прибитым мхом. Лавка моих сокровищ. Захваченная редкой для меня и увлекательной игрой с детьми, я болезненно вздрагивала, услышав, как матушка зовет меня. Она стояла на сводчатой галерее третьего этажа, и снизу казалось, что голос ее рождается чуть ли не под небесами и, падая, разбивается о сырые камни двора. С ощущением разрушенного счастья, со страхом, вкус которого походил на застывающий жир, я возвращалась. По каменным ступеням до второго этажа, мимо квартир, населенных «запретными людьми» — ночной торговкой сосисками и водкой, вонючей мусорщицей, проституткой, мимо загадочного жилища придурковатого Конрада, — к деревянным ступеням, ведущим на третий этаж, к нам. Так это ли мой родной край?

Среди всех краев моей жизни зелено сверкает не слишком чистая гладь маленького озерка в парке у Вильсонова вокзала. Нынче это место подавляет огромный бетонный зал, удручающий своим несколько утопическим видом. Но в тогдашнем родном крае моего военного детства там плавали лебеди и стаи уток. В аллее старых величавых платанов галдели солдаты, и люди косились на них с затаенной ненавистью. Я ждала там Иренку. Позавчера главная ставка фюрера сообщила, что соединения немецкой армии перешли западную границу Советского Союза. И сразу же телефонный звонок. Ирена. Встречаясь, мы уже не могли вести долгие разговоры, как прежде. Мы теперь могли лишь молчать, в основном понимая друг друга по глазам. Иренка звонила из автомата. Звуковым фоном служило ей какое-то очень шумное окружение. Меня обуяла тревога. Она не проходила, как я ожидала, напротив — росла.

На наше плато опустился ранний осенний вечер. Точно взорвалось солнце. Оранжевые тучи и нацеленные в них островерхие холмы. В этом безумстве света они казались много выше. Поднимался ветер. К нам рано приходит зима. Леса стонали, противясь ночному холоду, и вихрю, и снегу, который вот-вот повалит, но ведь исхода нет. Надо все выдержать и пережить. В этом судьба деревьев схожа с человеческой. Порой и для нас нет исхода. Но мы должны выдержать, а случается, и хотим. Как я тогда. Чего я ждала, чего я хотела? Мало, до невозможности мало, но и это казалось мне совершенно недостижимым. Хотелось мне быть такой, как Эма и Иренка, делать то, что — как я понимала — делают они.

Иренка неожиданно возникла возле меня. Не виделись мы давно. Мне показалось, она постарела. Нет, не то. Просто повзрослела. Все такое же маленькое нежное лицо с серыми глазами, но глаза уже были другими. Говорила она обычные вещи. То есть обычные с точки зрения людей, познавших войну. Для современников это звучало бы устрашающе, а для нас это был каждодневный хлебушек.

Спросила я про Эму и Ладислава. Мы молча пошли до нижней аллеи парка. Она была почти безлюдна. Медовый аромат лип прогорк. И вновь эта тревога. Нет, это не был обычный унизительный, мерзкий страх, это было нечто худшее, чего нельзя было вынести. Иренка говорила о войне. Я слышала названия городов, которые не могла представить себе, слышала дребезжанье пражских трамваев, слышала Эму, как она играет Шопена. Мы остановились. Иренка смотрела на меня.

— Надя, мы теперь долго не увидимся, быть может, встретимся уже только после войны…

— Что происходит, почему?

— Я хочу спросить тебя кое о чем. Не торопись с ответом, дело серьезное. Ты хотела бы работать с нами, ты же понимаешь, что я имею в виду, так ведь?

Конечно, разве я могла бы поступить иначе. Даже сейчас, после стольких лет, при воспоминании о том покойном летнем дне мороз подирает по коже. Тогда у меня сильно забилось сердце. Я сжала Иренке руку. Не в силах была вымолвить ни словечка.

— На первый взгляд это не сложное задание, но не надо его недооценивать. От этого многое зависит. Тебе страшно? — спросила Иренка, как спрашивают обычно детей.

Я не ответила. Страшно, конечно, мне было страшно, но при этом я горела желанием хоть что-то сделать. Настоящий страх пришел позже и тоже исчез.

— Что я должна делать?

Сейчас мне остается разве что снисходительно посмеиваться над самой собой — такая нетерпеливость. Но я с какой-то жалостью люблю ту маленькую девочку из той далекой поры и подчас ей даже завидую.

— Ты как нельзя лучше подходишь для этого дела. Ты благоразумна, вид у тебя серьезный. Никто тебя не знает. Работаешь в известной немецкой фирме. Я сказала, что на тебя можно положиться, ты внушаешь доверие.

— Тем, другим, я бы не хотела внушать доверие, — сказала я чуть раздраженно.

— Слушай внимательно. Раз в неделю тебе придется зайти в переплетную. Этот магазин я тебе сейчас покажу. Работает там пожилая женщина, ты подашь ей листочек…

— Какой листочек?

— Он у тебя в кармане труакара. Сейчас не доставай. Этой женщине скажешь вот что: «Пани Грушова, то бишь Грушкова, все уже готово?» Без этих слов пани Грушкова решила бы, что тебя посылает кто-то другой, и ответила бы, что это не их заказ. А вообще ты должна держать себя совершенно естественно. Заметь она у тебя какое-то волнение или страх или что-то похожее на браваду — не станет с тобой разговаривать. А сделаешь все как надо, она ответит: «Девонька, да ведь это уже старый заказ. Придется вам немножко подождать, загляну на склад». Если кто-нибудь окажется в лавке, она прежде обслужит того, настоящего заказчика. Потом принесет тебе сверток. Он уместится в этой твоей синей сумке. И потом она добавит: «За второй книжкой, девонька, приходите на будущей неделе. Тогда и рассчитаемся». Сверток ты должна будешь тут же отвезти на Летну. Это я тебе еще объясню.

— Что будет в этом свертке?

— Надя, если ты относишься к этому серьезно, запомни основное правило: не расспрашивай. Чем меньше будешь знать, тем лучше. Я этого не знаю, и ты также, понятно?

Мы вышли из парка. На площади, которая тогда называлась Сеноважная, миновали магазин с вывеской ПИСЧЕБУМАЖНЫЕ ТОВАРЫ — ПЕРЕПЛЕТНАЯ, написанной сперва по-немецки, потом по-чешски. В витрине красовалась кой-какая досадная бутафория, чтобы люди не забыли, что когда-то было в продаже и, возможно, еще будет. Я не осмелилась слишком уж осматриваться по сторонам или зайти в магазинчик — поглядеть на пани Грушову, то есть Грушкову. Иренка шла спокойно. Неприметно обратила мое внимание на эту лавчонку, а сама при этом смотрела на противоположный тротуар, где скакали дети, играя в «классики».

— Возьмешься? — спросила она, по-моему совершенно излишне, когда мы миновали магазин.

— Я ведь уже сказала, Иренка.

— Взвесь все как следует, это только кажется легким, но дело серьезное и опасное.

— Мне могут снести голову, да? — Это была неловкая попытка пошутить. Да, конечно, я это понимала, но напряжение между нами становилось тягостным. Мне казалось, что Иренка недооценивает меня, и было немного досадно.

— Ты их не знаешь. — Снова затаенная грусть в голосе этой молоденькой девушки. Но я ее слышу только теперь, тогда — нет.

— Когда я должна начать?

— Завтра.

— А на эту Летну?

— Шнеллова, семь. Пятый этаж. Студия. Ни в коем ризе не спутай. Там только железная дверь на чердак и деревянная в студию.

— Без таблички?

— Просто позвонишь. Откроет тебе молодой человек и скажет: «Девонька, хорошо, что вы уже пришли. Я как раз хотел пойти погулять с Рексом». А если он не скажет этого, тогда ты скажешь: «Простите, кажется, я ошиблась». Ничего ему не передашь и уйдешь. Но, думаю, этого не случится.

— А если случится, что мне делать со свертком?

Иренка взяла меня под руку. Молчала. Я заметила, что на виске у нее бьется маленькая синеватая жилка. Иренка была бледна. Потом сказала, попытавшись улыбнуться:

— Надя, если это случится, то… то помоги тебе господь. Прошу тебя, ты еще можешь подумать, Надя.

У меня перехватило дыхание. Да и теперь — комок в горле. Какие мы были дети! Никто нас не оберегал. Но нам это было и не нужно. Потом уже я сжала Иренке руку и сказала, что взвесила все.

— Так, значит, тебе ясно? — спросила она голосом обыкновенной девочки, как если бы мы условливались сходить в купальню.

— Само собой. — Мне хотелось спросить об Эме и о том, почему мы так долго не увидимся, но я понимала, что мои вопросы будут напрасными, а ведь все эти молодые люди вызывали у меня чувства такой силы, какие мне сегодня уже не выдержать.

Стало быть, и это тоже — впрочем, это прежде всего — мой родной край под небом, рассеченным осветительными ракетами и криком.

Сейчас полнейшая тьма и тишина, какую люди центральных областей не способны даже представить. Нет-нет да и застонут леса. В морозном небе, расколотом луной, точно треснутое зеркало, вижу бортовые огни самолета. И этот самолет и это ночное небо — тоже мой родной край.

Второй год войны. Какое обилие непредвиденностей с самого начала. Вера в гордый венец защитных гор, эта трогательная животворная надежда западных патриотов, прискорбно рухнула. «Где эти рощи, горы эти?» Эту песню уже не поют дети в праздничных одеждах, собравшись 28 октября в просторных, пропахших кожей спортивных залах. Теперь в подобном вопросе слышалась бы интонация, окрашенная целой гаммой оттенков от скорби до издевки или отчаяния. Метаморфоза времени обнажила неприглядный облик обесчещенной вдовы. Всего лишь за каких-нибудь восемь месяцев, с сентября 1939 года, когда за короткий час было покончено с обороной Польши и судьбой Варшавы и других городов, мир покрылся пурпуром крови, пятнами плесени и бесправия. И все-таки, несмотря ни на что, люди жили. Захвачены Норвегия, Дания, Бельгия и Голландия. Без труда взята штурмом или, точнее, тактическим маневром обойдена неприступная линия Мажино. Гитлер восторженно приплясывал в леске под Компьеном. Лондон стал давиться железными плодами своего запоздалого сева. В июне 1941 года части в зелено-заплесневелых формах — «фельдграу» — под рев самолетов и взрывы бомб перешли западные границы Советского Союза. И это только в Европе, не говоря уже об Африке или о военных триумфах Японии в Тихом океане. Вторая война воистину заслужила свой постыдный эпитет «мировая».

Поверхностному наблюдателю, читателю документов или усталому, истерзанному страхами современнику могло, конечно, казаться, что королевская столица Прага, эта возлюбленная поэтов, нимало не тронутая губительным буйством, живет и выживет с безмятежностью эмбриона, защищенного теплыми околоплодными водами. У специалистов, несомненно, есть под рукой объяснение, как и почему именно в эпицентре тайфунов, взрывов и прочих стихийных «прелестей» бывает тишина и спокойствие. Старый шелк ведь тоже не признается в своей обветшалости. Он сохраняет тускнеющий цвет и узор, но стоит пытливой руке лишь вскользь коснуться его, как он сечется или безнадежно рассыпается. Так и спокойствие и видимая сохранность города были всего лишь небрежно намалеванной кулисой.

И вновь настает час спросить: а что же мужчины? Впрочем, смешной вопрос. Будто бы война касалась только мужчин, нет, такой снисходительной она не была. Впрочем, любой мог завидовать солдатам, у них в руках было оружие, они могли защищаться. А как жили обычные люди во времена столь давно минувшие, хотя все еще настоящие, хотя и осененные тенью грядущего? Плоды страха, мерзость хитроумия стали создавать материки и островки. С поверхности потока, казавшегося таким монолитным, пусть и приведенного в беспорядочное движение, они проникали все глубже, до самой сердцевины, и деформировали, разъедали истины и ценности, какие в передовицах награждались определениями «исконный», «вековечный», «нерушимый» и тому подобными. Многие этому явлению находили оправдание и объясняли его необходимостью, продиктованной долгом по отношению к семье, к родине, идее или всего лишь к самой жизни. Стало быть, все понятно, и отнюдь тут нет ничего предосудительного в эпоху, которую современники не выбирали себе и тем паче не определяли сообща характер этого маскарада, этой пляски смерти миллионов. Каждый сопротивлялся по-своему, и город потихоньку, неприметно слепнул. Надежда Томашкова, этот миловидный солдатик, добросовестно вела на немецком языке переписку своей фирмы и всем сердцем отдавалась заданию, возложенному на нее маленькой Иренкой и неизвестными людьми, которые называли ее не по имени — они, скорей всего, даже не знали его, — а только «девонька». Эти поручения казались Наде столь легкими, что она даже сомневалась в их значимости и ей представлялось излишним окружать себя таким суровым молчанием. Почему ей нельзя знать, что с Иренкой? Говорят, с ней все в порядке. Но разве может она довольствоваться этим и этому верить? И почему она должна этому верить?

Уже дважды она вежливо и решительно отказалась от выгодного предложения руководителя пражского филиала фирмы. Им уже давно не был щеголеватый доктор Клефельд. Он исчез в песчаных просторах Африки. Теперь фирмой управлял старый усталый мужчина с тихим голосом и австрийским произношением, который никогда не носил формы и не слишком занимался своими подчиненными. Однажды он вызвал Надежду и рассказал ей о преимуществах работы на центральном заводе, который помещался где-то в Гамбурге. Надежда в ответ на это с опущенной головой, как и приличествует молодой девушке, рассказала о матери, о ее вдовьем одиночестве, не преминув при этом похоронить брата Пршемысла. В кабинете директора он должен был умереть обычной гражданской смертью, тогда как в доме «королевы колокольчиков» люди держались мнения, что молодой человек был убит во время акции семнадцатого ноября. Ни Надежда, ни мать не разуверяли их в этом святом убеждении. Похоже было, что директора эти человеческие доводы особенно не волновали — он смотрел на нее отсутствующим взглядом и, скорей всего, не слушал ее. Соблюдал свои интересы и полагал, что Надежда, отказываясь от его предложения, блюдет свои интересы, и, следовательно, все в порядке. Он отпустил ее, посоветовав еще раз все обдумать.

Годы спустя Надежда упрекала себя, что, хотя она тогда лишь отговаривалась матерью, на самом деле в ту пору мать так мало для нее значила, словно ее и вовсе не было. Она довольствовалась — по правде сказать, мать тоже этим довольствовалась — лишь самым поверхностным течением жизни, которое было достаточно хлопотным и утрачивало последние скромные прелести. Забот прибывало, так зачем же еще терзаться чем-то, что лежит за пределами правил благотворных условностей и что, несомненно, обманчиво и располагает к слезам. Нет, подальше от этого.

При таких вот обстоятельствах, тихих, но многозначительных, однажды днем, даже скорее под вечер, возле тарелки с питательным картофельным супом оказалось письмо со штемпелем Ганы.

Мать не обнаруживала желания следить за выражением дочернего лица или глаз, реагировавших с необъяснимым опозданием. Ведь на столе, кроме тарелки с супом, было только это письмо; и ничего больше. Пани Томашкова застыла во времени и пространстве и лишь сообразно дневной необходимости перемещала свое тело туда, куда требовалось, — вот и сейчас за ужином она ела суп, который сама приготовила и который, вероятно, был вкусен в пределах существующих возможностей, смотрела на дочь, на окружающее, но похожа была на отмерший пень. Она едва ли могла объяснить даже самой себе, почему не пытается выйти из этой летаргии и разбудить в себе интерес к единственной дочери, к тому последнему, что у нее осталось на свете. Захоти мать действительно это понять, она узнала бы от самой же себя, что та истинная причина омертвения существует уже без малого двадцать лет. С того момента, как она воротилась с похорон своего супруга и над постелью спящего Пршемысла поклялась, что ее дети… Эти обессмысленные годы она не сумела простить ни самой себе, ни тем более — со временем — своим детям и за измену Пршемысла мстила дочери, поскольку он был недосягаем.

Надежда вымыла и убрала посуду, предложила чаю. Вот она вытирает стол, но письмо по-прежнему лежит на столе незамеченным на неприглядной коричневой в зеленую клетку вощанке. Оно кричаще-белое, но никто не хочет сжалиться над ним. Наконец Надежда садится к окну, спиной к хранящей молчание матери, лицом к позолоченному закатному свету, который доходит сюда от расточительного цветистого Петршина. Начинает читать. Эта история — она мнится ей бесконечной, четыре года — это почти пятая часть всей Надиной жизни — утомляет ее. Она чувствует превосходство над этим прямодушным простофилей, который, хотя и на десять лет старше, своими наивными идеями просто возмущает ее. Эта его беззаботность, смешные замыслы, а главное, эти пламенные неизменные чувства, разбуженные какой-то злонамеренной случайностью, ошибкой или всего лишь недостатком воображения или возможностей, раздражают Надежду, побуждают ее ко всяким насмешкам, которыми она мысленно осыпает довольно незаурядную голову ничего не подозревающего Яна Евангелисты. Да, что поделаешь, уж такое невозможное имя. Будто из театра марионеток. Она читает письмо и при этом злится на саму себя за свою неприязнь, иронию, которая беспрепятственно стреляет по мишени, именуемой Ян Евангелиста. И потому она сама себе противна, хочет быть ласковой — она же именно такая и есть: нежная и пылкая, жаждет любви, привязанности, но этот Ян вовсе не тот, кто ей нужен. Она и сама не знает почему, возможно, она не может простить ему ту ночь откровенного страха с 16-го на 17 ноября? Он не вел себя как герой? Но почему, впрочем, он должен был вести себя именно так, и кто знает, как вообще ведет себя герой? Целых два года Надежда не знала, как ей относиться ко всей этой истории, и, довольствуясь обществом Иренки и Эмы, а также Эминого брата Иржи, которого тайно любила, против своей воли сторонилась Яна. Но поскольку была человеком справедливым, то понимала, что, смеясь над ним, незаслуженно обижает его, и, чтобы не злиться на саму себя, переносила на него свое раздражение. В описываемое время ситуация изменилась. Иренка исчезла, Эмин брат тоже, а Эма с Ладиславом… об этом лучше не думать. Надежда осталась одна с назойливой компанией своих сослуживиц, матери дома и заданием, которое давало ей силы и отнимало их — в чем она никогда бы не призналась. Ян оказался для нее мостиком в старые безоблачные времена молодости, которую она потеряла раньше, чем стала взрослой. Поэтому на сей раз — неожиданно для себя — она приняла с искренней радостью и облегчением известие, что он приезжает в Прагу.

— Уж не собирается ли он жить у нас? — всполошилась пани Томашкова, когда Надя вывела ее из оцепенения этой новостью.

— Конечно, нет, — успокоила она мать, но та отозвалась с некоторой досадой:

— Как это «конечно, нет»! Разве ему у нас чего-то не хватало?

— Он здесь будет с матерью. Они приезжают на похороны, и он приглашает меня в театр.

— Театр и похороны, не странно ли? — заметила мать, словно обнаружила какое-то обстоятельство, вызывающее беспокойство.

— Ничего особенного, просто он приезжает с матерью на похороны старенькой тетки и мечтает заодно попасть в театр.

Мать кивнула. Она даже не сочла нужным объяснить Надежде, что показалось ей таким странным. Вот ведь как: люди могут умереть обыкновенной смертью и их хоронят с пышностью, которую еще не успело подточить состояние всеобщего безумия, то есть когда миллионы людей… она во второй раз покачала головой и заявила, что на улице внезапно похолодало и что, скорей всего, к утру выпадет снег.

Из треволнений дней складывается мозаика, которую сотворил всем мастерам мастер, наделенный, к сожалению, искаженной фантазией.

Надя ждала оговоренные пятнадцать минут до начала представления под часами на углу у кафе «Славия». Она любовалась простором, вырисовывавшимся за рекой, — в легкой предвесенней пороше все казалось нереальным. Чайки, несмотря на вечерний час, галдели почти что непристойно. Люди, одетые по возможности празднично, переговариваясь, поднимались по лестнице театра, однако великолепные кони колесницы на его фронтоне не участвовали в происходящем, хотя и считались — согласно хрестоматии — символом самым что ни на есть народным. Кто-то обнял ее, и на нее дохнуло легоньким облачком запаха явно довоенного одеколона. Ей улыбался Ян Евангелиста, более высокий и стройный, чем он запомнился ей с той поры, когда проживал вместе с братом Пршемыслом в комнате, окнами глядевшей в парк. Они же были товарищами, возможно, Ян знает, что с Пршемыслом, но стоит ли спрашивать? Какой в этом прок?

Описание посещения Национального театра, и именно первого посещения, входит чуть ли не в обязательный репертуар реалистической прозы девятнадцатого века. Однако и в век двадцатый случается такое событие, и приходится признать до некоторой степени постыдным тот факт, что Надежда, эта семнадцатилетняя пражанка, попала в нашу «Золотую часовенку» впервые, да еще в сопровождении провинциала. Надя мудро умолчала об этом, стараясь быть сдержанно-скромной. Она ведь даже не подозревала, свидетелем чего окажется, поэтому, когда чуть притупилось первое радостное изумление при виде Яна Евангелисты, наступил черед мощной атаки интерьера театра и воспоминаний, навеянных книгами, рассказами и уроками истории, прежде всего о самом наболевшем, то есть о том, что они переживали именно сейчас как реальность. А затем зазвучала увертюра. Надежда, не подготовленная вообще ни к чему основательно, была вовлечена в головокружительные вихри Яначековой «Падчерицы». Поскольку еще не научилась слушать музыку и еще никогда не была в опере, она почувствовала прежде всего болезненную тревогу, ее обволокла страсть невыразимая, но вместе с тем и трогательно ясная, что-то грозное и вместе с тем смиренное, что молит о помощи и обретает ее, что так огромно, что остается лишь одно спасение — встать и на цыпочках тихонько выйти из зала. Надя в беспомощной завороженности, в переживаниях, которые сокрушали и возносили души, искала поддержки у Яна. Его рука была спокойной и теплой, и так — рука в руке — она пережила с ним великое событие своей молодой и скудной жизни. На большее у нее уже не хватало ни сил, ни опыта. Ян же, напротив, с болью отмечал перемены, вызванные войной, тленный, раздражающий запах чуждого окружения, множество черных форм и тех самых «фельдграу», ощущение подавленности, словно порожденное фальшивым звуком, — все это нахлынуло на него, когда в перерыве зажегся свет. Он испытывал непреодолимое желание попросить Надю встать и уйти, но сдержался. Достаточно было взглянуть на нее, чтобы уже не пытаться улыбнуться или даже завести приятный светский разговор, каковой в таких случаях рекомендуется. Они молча вышли в вечернюю стужу. По опустелой набережной кружились снежинки, замерзшие лужи по-весеннему хрустели, от реки тянуло запахом деревьев, возможно, даже аира. Они прошли мимо Славянского острова — ввиду белого переката плотины и темного абриса Петршина.

— Это был дар небес, кто знает, когда еще услышим…

— Право, дар небес, и его уже нет. Взгляните! — Она откинула голову назад, во тьму. В тусклом сиянии, которое излучал снег, засветилась девичья, еще почти детская, тонкая шея, голова терялась во тьме. И вся она представлялась почти нереальной, исходя ласковым чистым теплом. Он привлек ее к себе. Она не противилась. Ему она казалась хрупкой и в то же время твердой. Он целовал ее долго, даже не подозревая, что он — первый. В чувство их привел холод ночи. Ян рассыпался в обычных извинениях, но каждое произнесенное им слово отдаляло от него Надю, которая, спотыкаясь и дрожа от холода, возвращалась не только со Славянского острова, но и с острова чувств, столь сложных и коварных. И морозная ночь и эти чувства взбудоражили ее. На извинения Яна Надя не отвечала, даже не понимая, почему он так извиняется, так глупо и понапрасну. Она отклонила предложение зайти в кафе, где они могли бы чуть оттаять, и ответила, что и без того уже оттаяла более чем достаточно. Ян Евангелиста, к сожалению, воспринял это всерьез и испуганно примолк. Это вновь раздосадовало Надю, ведь она ничего плохого не имела в виду. Проникшись жалостью к этому восторженному молодому человеку, Надя постаралась успокоить его, причем делала это столь изобретательно, что они условились о встрече, которая вовсе не входила в планы девушки и которая сразу же, как только была обещана, озадачила ее.

За два предвесенних дня, когда снег сменялся взрывами солнечного света, Надежда узнала Прагу, свой родной город. Это оказалось просто. Первый день был посвящен сентиментальной прогулке. Прежде всего фиалки, несомненно гербовый букет Яна. Разве бедняга мог предполагать, что эту безделицу Надя в свое время держала в голове не дольше двух часов, пока не пришла Иренка и они вместе не отправились к Эме.

— Несчастные, — сказала она вместо благодарственных слов, и Ян устремил на нее взгляд, по которому можно было догадаться, как трудно ему совладать со своими чувствами.

Они миновали парк и пошли вдоль чопорного фасада клиники общей медицины, которая пугала Надю с детства и которую она недолюбливала. Связывала ее — впрочем, несправедливо — с бесприютностью своей сиротливой жизни. Они шли по неширокой улице, с одной стороны высилась стена и над ней шпиль готического храма, с другой тянулся ряд пустующих медицинских институтов. С них еще не успели снять вывески, и это производило гнетущее впечатление. Они поднялись к храму святого Аполинаржа, и перед взором открылась котловина невероятно живописная. Хотя эта часть города была, в сущности, местом, где прошло Надино детство, она ее не знала.

— Да, у меня там остались все мои пожитки, включая Незвала. — Ян подбородком кивнул на подковообразное здание Института судебной медицины имени Главы. — А вдруг там что-нибудь еще сохранилось? Нет, пожалуй, ничего, — ответил он самому себе.

— Здесь так дует.

— Вы правы, здесь всегда дуло. Боже, как мы были молоды.

— За эти два года вы состарились не менее, чем на сто лет, не так ли?

— А вы нет, Надя?

— Вы говорите, точно ребенок, — сказала она укоризненно, — пока с вами ничего еще не случилось.

— Я же не о себе, — промолвил Ян и с жаром молодого человека, проведшего детство посреди ржаных полей и тяжелых пшеничных колосьев, начал живописать ей свое представление о долге мужчины в нынешнее время. Надя, наслаждаясь сознанием своего превосходства, снисходительно слушала его. Не прерывала, шла рядом и думала: вовсе нет, ты не состарился, ты вернулся в детские сны. Эти мысли необыкновенно смягчили ее. Они побудили к снисхождению, и она предложила ему зайти завтра за ней домой. Похоже было, приглашение не вызвало у Яна восторга, но он, будучи хорошо воспитанным, согласился и пришел к ней с великолепным букетом цветов, продемонстрировав таким образом внимательность, достойную его родного имения, — это, конечно, не могло не тронуть даже такую суровую душу, какая была у пани Томашковой, и такую бескорыстную и сострадательную, какая была у ее дочери.

В барочной ресторации «У Лореты» они пили горячее красное вино, потому что на дворе дружно грянула весна и снег превратился в лужи, веселые, но стылые, пробиравшие до костей. Здесь было тихо и тепло. Ян рассказывал Надежде о своих планах. Они представлялись ей опасно романтическими.

— Почему вы мне об этом рассказываете? — оборвала его Надежда. В ней не осталось ничего от очарования вчерашнего вечера. Она сидела прямо и смотрела на молодого человека слегка ироничным взглядом. Непроизвольно приняла тон, какому год назад ее учила Иренка. Это было несказанно давно.

— Потому что хочу, чтобы вы это знали, потому что я…

Она не дала ему досказать:

— Не говорите об этом, к чему все. Вы приехали на похороны старой тетушки и встретились с дочерью своей квартирной хозяйки, разве этого мало?

Взгляд его выражал: вы глупая, молодая, злая и беспомощная, все вместе, но почему? А вслух он сказал:

— Вы не любите меня, не надо мне ничего говорить, это не имеет особого смысла, но я хотел бы вам объяснить, в чем вы заблуждаетесь.

Объяснению помешала шумная компания немцев, в мгновение ока заполнившая весь ресторан. Когда они вышли на улицу, им не хотелось продолжать разговор, который все равно ни к чему бы не привел. Они предпочли говорить о вещах совсем посторонних, обоим было грустно, но что поделаешь? Что-то было испорчено, разбито, пусть не по злому умыслу, но вдребезги. И вот в эти минуты она прочувствовала свой город: все легенды и сказания, его память и забвение, звук и сияние, тень величия и величие теней возносились над ним.

ЭЛЕГИЯ

Я воротилась от старенькой пани Вовсовой. Имя, словно сотворенное для нашего горного края. Овсы, дикая черешня, еловые леса и эта старушка, которой якобы восемьдесят семь. Последние два года она уже и не показывалась в деревне. Дети покупали ей все необходимое, солдаты приносили еду, которая для ее желудка — как она говорила — была чересчур жирной и больно жесткой. Она сиживала на лавочке перед домом, походившим на крепость. Фахверковый фронтон, всевозможные кладовые, на первом этаже огромная кухня, где зимой и летом тянуло плесенью и холодом. Она любила греться на солнышке, правда его в этой стороне немного. Сегодня снаряжали ее к дочери. Дети лишь написали, как распорядиться с домом, что надо выбросить, и обратились с просьбой проводить мать. И стало быть, делу конец. Я полюбопытствовала: а как, собственно, попала сюда пани Вовсова? Мне объяснили, что случилось это после сорок пятого, не женщина, мол, была, а гренадер, муж умер, дети выучились и отбыли в область, теперь уезжает она. Надолго ли? К счастью, в голове у нее все перепуталось, и, радуясь, что едет к дочери, она села в машину вместе с молоденькой улыбчивой сотрудницей собеса и толстухой — старшей медсестрой, которая все время, покуда старушка собиралась, ворчала на этих молодых. Видать, знала, в чем суть. В кооперации, где я покупала масло и молоко, женщины судачили. Вот погодите, увидите, как сюда молодые наладятся. И вправду. Сразу же на следующей неделе они взялись за строительство, и вдруг наши края перестали быть для них такими далекими, какими казались, пока мать жила здесь.

На пороге дома меня дожидалась аккуратно завернутая коробка. Конечно, Восьмое марта. Меня разобрала злость. О том, что у меня день рождения, мои дети забыли, а вот этот праздник однажды в пять лет дает им возможность изрядно вывести меня из себя. На сей раз это была не Фран, как я предполагала, а сын, вернее, его жена. Не иначе как этот подарок получила в своем завкоме. Я тут же, правда, одернула себя — ну-ну, свекруха, не вредничай — и неразвернутой положила коробку на кухонный шкап. После того странного письма Фран я перестала проявлять интерес к подаркам и письмам своих детей. Уж верно, им что-нибудь понадобилось. С подарками у меня печальный опыт. Мой муж также принес мне как-то подарок. Очень дорогой шелк на платье. Я сразу же заподозрила что-то неладное и не ошиблась. И даже попыталась извлечь урок из этого опыта. Однако ситуации не повторяются, и потому при всем своем опыте я всегда оставалась на бобах, как тот крестьянин, что вздумал с чертом делить урожай. Я всегда попадала пальцем в небо. Теперь мне это уже не кажется ни странным, ни тем более унизительным. Милосердное превращение возраста. Превращения… сколько их я уже пережила, то как привесок, то как живой, страдающий соучастник, а события развивались своим чередом, пусть даже этого никто не хотел. Превращения — мой муж, мои дети, мать и я сама, что так и не рассталась с ними, хотя все уже ушли. Эма и ее муж и сын, Иренка, Иржи, Ян Евангелиста. Этот извечный укор моей жизни, но я, пожалуй, и впрямь в том неповинна. С чувством все ведь не так просто, а я тогда полагала, что оно безусловная необходимость. Считаю ли я так и по сей день? Не знаю, право, не знаю, я как-то не могу проникнуть в суть вещей, которые теперь мертвы для меня, я давно разучилась их понимать, даже когда о них слышу. Пожалуй, это что-то вроде сказки о неведомых далях. И это тоже превращение, поразившее все, что я пережила и перечувствовала. Превращения могут быть удручающи, непостижимы. Какое же меня обуяло возмущение, когда Ян Евангелиста признался мне в любви — такое время, а у него в голове всякие глупости. Или этот фантастический 1939 год — тех лет мы никогда с себя не стряхнем. Я занималась второй год в Коммерческом училище, и более всего прочего меня волновали выпускные экзамены. Едва я опамятовалась от марта, как вспыхнула война. В тот год мы впервые не отмечали государственного праздника, день 28 октября канул в прошлое — не было государства, нечего было и праздновать. В тот день, после обеда, примчалась Иренка с трехцветной ленточкой на лацкане и объявила, что плюет на ангину и идет в город. И что я должна идти с ней. Мы не могли миновать центр города. Мы здесь жили, ходили в школу, проводили все свободное время, которого у нас было уйма.

После войны я где-то читала, что эти демонстрации были спровоцированы гестапо. Думается, однако, что люди в то время не нуждались ни в какой провокации. Матушка, которая по какой-то злополучной случайности оказалась свидетельницей событий, вечером ужасно гневалась и нам обоим запретила впутываться в это безумство. Пршемысл не отвечал на ее словоизлияния. Был мрачен. Тогда мне казалось — из-за событий. Позднее Ян Евангелиста открыл мне правду: как раз в это время брата постигла неудача в предосудительной связи с замужней женщиной. Из-за этого он и не сдал докторских экзаменов, что тщательно от нас утаивал. Рассчитывал получить диплом самое позднее в июне, и вот нате вам — такая история. Под этим «такая история» он явно подразумевал как неудачу в любви и науке, так и бурные события в день бывшего государственного праздника.

В день похорон Яна Оплетала я была с Иренкой, Эмой и всеми нашими товарищами. Домой я вернулась первой. Пустая квартира пришлась мне как нельзя кстати. Должно быть, я плакала, не помню. Мать явилась непривычно поздно, в состоянии крайне измученном. Следом за ней — Пршемысл. Она поделилась с нами своими тягостными впечатлениями. Их столовая оказалась как раз в центре событий, и они стали их очевидцами — во всяком случае, видели все из окон. Она описывала нам то, что мы пережили на улице — не у окна, а именно на улице. Ее слова — они словно бы обрубали ствол, ломали ветви. Все приобретало иное подобие. Этот день не оставил по себе ни изнуренности, ни усталости, что могли бы принести успокоение сна, в душе были лишь негодующее осуждение и страх опасности. Нет ничего более губительного, чем это, — ничего.

После одиннадцати часов примчался Ян Евангелиста с тремя студентами младших курсов. Позже, во время войны, я видела лица, отмеченные более чудовищной печатью, но эти никогда во мне не умрут. Глаза, белые от ужаса. Вероятно, не из-за того, что может случиться, а ужас, что они, наверное, не выдержат, сломаются, потому что не подготовлены, беззащитны. Я мысленно представила себе Эму и сравнила. Бледная, прямая, вызывающе спокойная. Во всяком случае, так она выглядела. Мы были в плотной толпе перед философским факультетом. Одна молодежь. Мы пели эту уже осмеянную патриотическую песню «Гей, славяне», над которой в те минуты мы не смеялись. Эма трезвым, отнюдь не пылающим взглядом измеряла пространство. На Иренкин вопрос, что она высматривает, ответила, что ищет дорогу, по которой лучше всего улизнуть. Кивнула подбородком на Манесов мост. По нему двигались немецкие броневики. Тогда я ее почти ненавидела. Как она может думать об этом? В такой исторический момент! Меня оскорбило это. Удивительно, как я сумела сдержать порыв, который был явно сверх моих сил и понимания, но не сумела вжиться в простые естественные чувства человека с большим жизненным опытом, оказавшегося тогда в безвыходном положении, которое мне, напротив, представлялось ликующе победным. Должно быть, это разновидность наивной романтики. Возможно, юноши, наделенные большей склонностью к героизму, справляются с этим лучше, в ответственнейшие минуты жизни их выручает, пожалуй, чувство юмора, в котором женщинам природа, как правило, отказывает.

В тот вечер, когда в нашей кухне в непривычно поздний час сидело три чужих молодых человека, брат, Ян и матушка, я с удивлением обнаружила, что эти взрослые люди, гораздо более сильные и выдержанные, чем я, столь же, если не больше, растерянны и повергнуты в ужас. Не потому ли, что видели дальше меня?

Долго я не могла уснуть, но в три часа уже была на ногах. Умылась холодной водой. Оделась. Почему — не знаю. Скорей всего, хотелось быть готовой к тому, чтобы снова бежать, падать, вставать, кричать. Чуть погодя в кухню прошмыгнул Ян Евангелиста. В эту ночь я не потешалась над его именем. Он, как и я, был уже одет и, как и я, встревожен. «Я понял, что вы не спите», — сказал он, объясняя свое появление, и подошел к окну. Приоткрыл форточку, прислушался. Слушал всеми порами. Весь обратившись в слух. Казалось, уши его вырастают до чудовищных размеров. Они выходят за пределы нашего дома, нашей улицы, погружаются в сердцевину города, мира, времени, тревожно ловя сигнал к действию, которое неотвратимо, и этот ужас молит лишь об одном: пусть уж что-то взорвется, пусть что-то произойдет.

Он поминутно спрашивал меня, не слышу ли я чего-нибудь. В доме было тихо.

— Что же с нами сделали? — поражалась я.

— Научили нас ужасу и еще кое-чему.

Я молчала. Страх. Ощущала ли я его тогда? Нет, определенно нет. Но это было не мужество — скорей наивность, а может, и глупость или что-то другое, только не мужество. Я спросила, почему он привел студентов.

Гестапо устроило облаву в общежитии.

По лестнице загремели шаги. В старом доме была превосходная акустика. Ян взял меня за руку, шепнул: «Это они». Я прислушалась, мороз подирал по спине, колотилось сердце. Шаги остановились у нашей двери. Потом хлопнула дверь соседней квартиры. Минутой позже раздался визг и затрещины семейной потасовки.

«Надя, я люблю вас», — шептал Ян Евангелиста. Я не ответила, так как просто не знала, что мне сказать на это неуместное и нежданное изъявление чувств. Я гляжу на эту гротескную сцену в перевернутый бинокль ушедших лет. Мы — марионетки, но мы не комичны, даже не вызываем смеха. Сейчас я знаю, что надо было сделать. Надо было участливо обнять его и успокоить, в этом ведь нуждается каждый мужчина после вспышки любви, когда он так щедро раскрыл всего себя, а теперь пуст и бессилен. Этот неожиданный взрыв ошеломил его самого, но не принес ни наслаждения, ни радости, одну лишь унизительную муку. Могла ли я это понять? Что я знала о мужчинах и их играх — я имею в виду и войну, — мне ведь было пятнадцать, и эта роль, что досталась мне, была сверх моих сил. Это была западня, из которой я по сю пору не выбралась.

На следующий день в школу я не пошла. Уснула лишь под утро непробудным сном. Около одиннадцати Ян с Пршемыслом воротились с факультета. Двигались словно во сне. На стол положили несколько газет, в которых оповещалось о том, о чем мы с матушкой уже знали — с раннего утра трещало усердное радио. Ян Евангелиста сказал, что ночью была облава в общежитии и перед всеми институтами стоят солдаты с автоматами. Он тут же протянул мне и приглашение на промоцию — взял его в типографии; оказывается, третьего декабря 1939 года он должен был быть торжественно удостоен звания доктора медицины. Это была очень изящная карточка.

Мать. Что вы будете делать?

Пршемысл. Нас не пустили внутрь. У меня там остались вещи.

Ян. Я поеду домой.

Я. Они их расстреляли, расстреляли.

Ян. В Рузине, на рассвете. Они пели.

Я. Ян! (Я собиралась было сказать: не плачьте, но он не плакал, плакала я. Стерли нас, словно прошлись губкой по доске, оставив лишь размазанные следы букв.)

Пршемысл. Это конец.

Ян. Это начало.

Я. Чего?

Мать. Что же будет с вами, дети…

Ян уезжал вечерним поездом. На вокзале все было грязно-печально. В зале раздавались чужие голоса. Ян держал меня за руку и говорил: «Надя, я люблю вас». Но я не могла ответить. Мне было всего пятнадцать лет.

По расписанию курьерский поезд Прага — Берлин должен был прибыть к месту назначения ровно в шесть часов тридцать минут.

На перроне перед длинным составом, который нимало не походил на сверкающие курьерские поезда старых довоенных времен, стояло и прохаживалось множество народу. Солдаты, женщины с детьми. Лихорадочную суету под измызганную, в синий цвет выкрашенную крышу старинного вокзала Prag Centralbahnhof (все по-прежнему называли его «Масаричка») привносила большая группа мальчиков. По всей вероятности, их отправляли в рейх расчищать развалины. Некоторых из них провожала многочисленная слезливая свита, а сами мальчики все больше старались бойким балагурством замаскировать свои чувства. В эту суматоху неожиданно вклинился санитарный поезд.

Скорбный транспорт — необычный в дневное время — все заглушил. Продолжалось это лишь долю минуты, а затем крики и вопли, плач и вымученный смех зазвучали с еще большей настойчивостью.

— Барышня, поедемте с нами.

— Так я же еду, — ответила барышня, пытаясь изобразить улыбку для окружающих. Несколько юношей, что охотно и успешно играли в потомков Йозефа Швейка, с криком: «На Белград, на Белград!» — бросились в вагоны.

Женщина, стоявшая рядом с девушкой, нахмурилась. Она, несомненно, хотела сказать что-то укорительное, но промолчала. Взяла ее за руку. Девичье лицо померкло. Так она, наверное, будет выглядеть через двадцать лет, но только в том случае, если эти годы будут нелегкими. Она подняла взгляд к циферблату больших часов. Близилось время отъезда. Правда, кроме часов, ничего не обещало, что курьерский поезд действительно тронется. Передавали последние известия. Они слушали их не без удовлетворения, понятного и непонятного одновременно. Сообщалось, что крупные воздушные соединения, направлявшиеся к Ганноверу, взяли курс на северо-восток и летят, вероятно, на Берлин или Вроцлав.

— Вот и слава богу! — донеслось из открытого окошка. Оттуда Надежде весело улыбался юноша, который звал ее ехать с ними. — Сразу же получим лопаты — и марш спасать тысячелетний рейх. — В вагоне прозвучало сочное «заткнись», и кто-то оттянул парнишку от окна.

Следующие пять минут они простояли в зале, в обстановке волнения и нервозности. Появилась группа железнодорожников, мужчина в спецовке простукивал колеса. Удивительное занятие, сейчас уже ушедшее в прошлое, но некогда этот обряд безошибочно предсказывал беспрепятственный отъезд. Пронзительный женский голос объявил по-немецки, а затем по-чешски, что поезд готов к отправлению и пассажирам следует срочно войти в вагоны.

Надежда наклонилась к матери. Они обнялись, поцеловались. Поезд тронулся. Мать не махала рукой — она лишь смотрела на Надю, а когда поезд проскочил разминку, совсем исчезла из виду.

На линии Прага — Берлин имеются два живописных участка. Сразу же за Прагой, примерно до Кралуп, а затем уже — покойно-скучный ландшафт до Роуднице. И только за ней поднимается Чешское среднегорье своими островерхими вершинами. От этих красот уже не оторвать взора. Скалы исчезают лишь в саксонской Пирне, Эльба течет в ровных берегах, и до самого Дрездена уже нечем облегчить душу, разве что сном или воспоминаниями. О сне Надежда и не помышляла, хотя последние две ночи под родным кровом вообще глаз не сомкнула. Волнение ее до сих пор не унялось, усталость и та не переборола его.

Перевод в Гамбург совершился неожиданно. Ни пани Томашкова, ни даже главная героиня событий Надежда вполне ясно не осознали, что произошло. Разумеется, каждая из них истолковывала все по-своему.

Мать поспешный акт отъезда восприняла как стремление дочери выскользнуть из родительского дома. Она допускала, что молодой девушке он может казаться мрачным, однако вины своей в том не хотела признать. Чтобы оправдать саму себя в собственных глазах, она делала упор на то, что Надеждина воля и желание в данном случае не имели большого значения — здесь она была, несомненно, права, и более того: эта грустная правда даже в немалой мере ее морально поддерживала. Далее, она убедила себя, что этого коварного удара она ожидала чуть ли не с самого рождения дочери. А когда удар был нанесен, она даже почувствовала облегчение: ничего дурного ей ждать уже не приходится, все ясно и пойдет теперь своим чередом. Этой мысли она держалась и в разговоре с Надеждой, когда та, вернувшись домой, спросила ее:

— Матушка, как бы ты отнеслась к моему отъезду из Праги? — Она произнесла это тоном, к какому мы прибегаем, когда просим у родителей разрешения отправиться на прогулку, которая им почему-то не по душе.

— Из Праги? Куда и зачем?

— Нынче со мной говорил директор.

— Я это знала. — Ни тени удивления.

— Людей у них не хватает. Человеческий материал быстро расходуется во время войны. — Надежда даже не осознала, что прибегает к выражениям несколько жестким. Она готовилась к разговору с матерью добрых два часа. Провела их в парке, в немалом смятении и растерянности. Боялась, что матушка будет плакать, упрекать, уговаривать ее попытаться изменить решение директора. Она ожидала какой угодно реакции, но такого покорного равнодушия — никоим образом.

— Когда ты должна уезжать? — пробормотала мать, словно уже собирала ее пожитки.

— Послезавтра в Гамбург.

— Такая даль. Ты хорошо все продумала?

— Это продумали другие, ты же знаешь, как это делается.

Надя была права. Об ее отъезде похлопотали другие, она лишь подчинилась их указаниям.

В четверг, ровно неделю назад, она, как обычно, отправилась в лавку пани Грушовой — ах, прошу прощения, Грушковой. В урочный час пани Грушкова стояла за прилавком. Она показывала пожилому заказчику коробки с бумагой откровенно военного образца и делала вид, что с Надеждой никогда прежде не встречалась.

Когда мужчина отошел, она официальным тоном спросила: «Чем могу быть полезна?» Надежда ответила, что пришла за такими-то и такими-то книжками, и вынула из кармашка бумагу. Точную копию той, что год назад вручила ей Ирена. Женщина смотрела на бумагу, словно в эту коротенькую паузу, собираясь с силами или мыслями, обдумывала, что же сказать этой девочке, которая стоит перед ней с таким нетерпеливо-любопытным и вместе с тем испуганным видом — а ведь должна производить впечатление клиентки, несколько раздосадованной тем, что ее заказ не выполнен.

Несомненно, произошли события, о которых предупреждала Иренка. Только так могла объяснить себе Надежда этот необычный прием. И почему пани Грушкова хотя бы не намекнула мне об этом, мы же были в магазине одни? «Откуда ты можешь это знать?» — прозвучал в ее памяти голос Иренки. И продолжал: «В таком случае ты должна оставаться спокойной. Не делать ничего, что могло бы привлечь к тебе внимание. А лучше всего — хотя бы на время совсем исчезнуть из Праги. Ничего не делать, сохранять спокойствие». Да, легко советовать.

Надежда свернула к набережной. Непроизвольно направилась привычным путем установленной связи в мастерскую на Летну. Однако у нее хватило мудрости и дисциплины удовольствоваться лишь видом цветущего склона и мыслями о мастерской: что же могло там случиться? А возвращаясь домой, озабоченная и испуганная, была немало удивлена дружелюбными наскоками пса. Он жил в мастерской на Шнелловой улице, отзывался на имя не то Рекс, не то Аякс и водил с Надей дружбу. Сейчас он без удержу лизал ее и скулил от восторга. Вместо молодого человека к ней подошла женщина и извинилась, что пес побеспокоил барышню. Она взяла Рекса на поводок, но, поднимая голову, успела тихо обронить Наде: «Уезжайте из Праги». Она кивнула как бы в знак прощания и удалилась, держа на поводке бешено сопротивлявшегося Рекса.

«Кто она? Рекс — знакомый пес, но кто эта женщина и что случилось? Должна ли я этому верить? Уехать из Праги, но куда?» Наде стало страшно, она испугалась за своих друзей и за тех, кого даже не знала. В тот вечер она была благодарна матери, что та не беспокоит ее вопросами. Она знала, что не в силах настолько владеть собой, чтобы скрыть, какая на нее обрушилась беда.

В понедельник пан директор снова вызвал ее, чтобы предложить перевод в Гамбург. Это был обряд, которым директор начинал рабочую неделю. Надежда с готовностью согласилась. Под тяжестью забот она даже не заметила, в какой мере ее спокойный ответ озадачил этого господина. Не иначе как своим согласием она испортила «игру в Гамбург», которой он развлекался с недели на неделю, подобно тому как иные руководители за нехваткой дела играют сами с собой в шахматы и при этом показывают пример своим подчиненным, являясь на службу задолго до начала рабочего дня.

Надежда отвела взгляд от покойной эльбской равнины. Оглядела свой чемодан, саквояж, проверила содержимое сумки, резко при этом щелкнув замком. Открыла книгу. В свое время взяла ее у Иренки, а возможности вернуть уже не представилось. Она хранила ее как драгоценный завет. Однако сосредоточиться на чтении не сумела.

За стеклянной дверью появились военные. Проверка документов. Судорожно сжалось сердце. Нет, немыслимо все-таки, чтобы искали меня. Сегодня же воскресенье, успокаивала она себя столь нелепым доводом. Прилив тошнотворного страха сменился удивительным состоянием, которое знакомо людям, оказывавшимся в крайней опасности. Словно бы внутри человеческого механизма приотворяется клапан и начинает работать совершенно неведомый, абсолютно надежный, бесстрастный автомат. Надежда сделалась спокойной, слушала свой голос, отстраненно воспринимала свои ответы на вопросы. Она говорит так невозмутимо, с таким хорошим произношением, вполне уместно реагирует даже на глупую шутку. И уже оставшись одна в безопасности пустого купе, она все еще не позволяет себе никаких лишних проявлений. Забивается в уголок, закрывает глаза и притворяется спящей.

За границей, которая тогда проходила где-то за Роуднице, поезд вновь приблизился к берегам Эльбы. Успокоившись, Надежда заинтересовалась пейзажем, который стряхнул с себя уныние равнины и все больше обретал романтический образ конусовидных потухших вулканов. Она знала, что Ладислав родился где-то в Северной Чехии, здесь провел детство и юность. Пристально вглядываясь в его край, она думала об Эме и Иренке. Тревога сжала сердце. За Устьем наступили июньские сумерки, приглушенные сэкономленным летним часом, — он призрачно продлевал день. Когда миновали Дрезден, хлынул дождь. Немецкая равнина утопала в водяных потоках. Затем поезд остановился в поле при совершеннейшей тишине, которая разбудила и закаленных сонливцев. Тучи исподволь рассеивались, показались звезды и молодой месяц. Вдали светился какой-то город. Поезд нерешительно тронулся.

Утром Надежда проснулась вся изломанная и окоченевшая. Поезд опять стоял, опять на равнине, опять под дождем. Из соседнего купе доносилась чешская речь, справа кто-то говорил на топорном берлинском диалекте. В противоположном уголке купе сидела старая женщина. Она спала и во сне крепко сжимала ручку добротной крестьянской корзины, в какой обычно возят на рынок масло и яйца. Верно, едет в Берлин с деревенскими яствами.

Надежда развернула салфетку, выложила свои припасы, предмет насмешек — термос с чаем и тот дождался своего часа. Она завтракала. Затем влажной губкой — тоже забота предусмотрительной матери — отерла лицо и руки, капнула одеколону и была готова к дальнейшему обхождению с особой, именуемой Надеждой Томашковой. Запах одеколона пробудил от легкой дремоты старую женщину, и она заговорила с Надей — ну и диалект, однако! Когда старушка поняла, что столковаться не удастся, она предложила девушке сваренные вкрутую яйца и немного черешни.

По дороге из Берлина в Гамбург — снова равнина, но уже сияло солнце, — Надежда ломала голову над тем, правильно ли она поняла и исполнила указание — исчезнуть из Праги. Достигла ли она тем самым безопасности? Пожалуй, нет. Если бы ее действительно хотели отыскать — это было бы проще простого. Так есть ли в этом вообще смысл, задавалась она вопросом, но ответа не находила.

После суматошного блуждания по большому городу, после бесплодных попыток объясниться, она наконец каким-то чудом нашла свой завод и доложила о прибытии. В Прагу воротилась она три года спустя, в июне 1945 года, и на месте родного дома нашла развалины.

ЭЛЕГИЯ

Пришлось ехать в город. Дорога надолго изнурила меня. Все было грустно и невыразимо гротескно, но при этом обошлось без особых трудностей. В конторе на видном месте висело четко написанное объявление, что урны выдаются под расписку и по предъявлении паспорта. Все было соблюдено в точности. Однако мне не переставало казаться, что я в какой-то привокзальной раздевалке, и оттого чувствовала себя униженной, ненужной и беспомощной. При этом я понимала, что сердиться мне не на что. Эти люди делают свое дело, их решительно ничем не проймешь. Мое растущее ощущение беспомощности уже не преодолеть ни каким-то значительным событием, ни надеждой. Я в том возрасте, когда нет никаких надежд и не может быть ничего значительного. Все значительное меня уже не касается. Могу взирать на нечто такое с участием или с некоторой завистью, да и то уже вряд ли.

Мой муж пожелал, чтобы его похоронили на нашем горном погосте. Мне это еще предстоит. Автобус в нашу сторону был, на счастье, полупустой. Сумку — до неприличия пеструю — я выстелила дома шелковистой бумагой и свежими березовыми веточками. В автобусе поставила ее на соседнее свободное место, но на повороте она чуть было не упала. Одна мысль, что сумка могла упасть — слава богу, этого не случилось, — приводит меня в ужас. Лишь бы собраться с силами на завтра. Надо поговорить с Тарабой. Нашим могильщиком. Он работает в городе на машиностроительном заводе, а эти услуги оказывает, лишь чтобы «уважить» людей. Тех, мертвых. Отчего мертвые пробуждают такую безотказность и участие? Я ведь тоже исполняю желание покойного с бессмысленной добросовестностью. Тараба, молчальник и явно неучтивый мужик, к покойникам, однако, испытывает уважение.

Меня ободряет уверенность, что он не станет ни утешать меня, ни проявлять участия. Что может быть ужаснее этого сочувствия. Приходится безропотно выслушивать все и даже благодарить. Павел в ответ на телеграмму о похоронах отца сообщил, что не сможет приехать. Как назло, у них, у бедняг, машина оказалась в ремонте. Ради одного дня стоит ли, мол, тратить столько усилий. Как он напоминает мне брата Пршемысла! Об этом затерявшемся дяде я ему никогда не рассказывала. Но отметила про себя, что мой сын точь-в-точь как Пршемысл встряхивает головой, что у него такая же походка и, к сожалению, тот же образ мыслей.

Читая письма беспомощных, пожертвовавших всем женщин, лишенных — причем своими же любимыми мужьями и неблагодарными детьми — последней капли уверенности и собственного достоинства, я спрашиваю себя: а ты что? Ответы, которые этим горемыкам предлагает редакция устами врачей, правоведов, психологов или просто сердобольных людей, одинаковы, а точней — никакие. Благородные читатели дают надежные рецепты, специалисты довольствуются научным анализом. Это все равно что безрукому пианисту написать, что он не может играть. Мне ни разу не пришло в голову кому-то пожаловаться или хотя бы попросить совета. Говорю это без гордости, скорей с чувством неловкости, ведь это привычка, воспитанная с детства. Молчать и терпеть, принимать вещи такими, каковы они есть, и продолжать жить.

В прошлом я никогда не призналась бы — даже самой себе, — что не избавилась и, скорей всего, так и не избавлюсь от ощущения бедности. Под конец бракоразводного процесса мой муж сказал мне: «Что ж, теперь тебе придется все заботы взять на себя». Конечно, он не мог не понимать, как жестоко этим оскорбил меня и детей. Я, разумеется, все заботы взяла на себя и вот наконец о нем тоже позаботилась. Подчас даже диву даюсь, как легко это у меня получается. Наверно, я кое в чем ошибалась. Хотя бы в том, что детство свое считала уже преодоленным сном. С возрастом я утратила всякие фантазии и предосудительное желание порисоваться и теперь, уже не таясь, говорю даже самой себе, и ни капли не стыжусь этого: да, я на всю жизнь осталась бедной девчонкой из дома, полного крыс, клопов и горемык, готовой покориться и молчать, девчонкой, которая, пожалуй, никогда не сделала того, что хотелось самой, причем даже тогда, когда это немногого стоило, даже тогда, когда дело касалось безделицы — посещения кино или прогулки, материи на платье, синей или коричневой, — вплоть до так называемого стиля жизни. Хотя это тоже стиль для такой бедной, жалкой девочки, не так ли? Никогда не задумывалась, не ущемляю ли я тем самым и собственных детей. Просто недосуг было ломать над этим голову. С блокнотом на столе и хорошо заточенным карандашом я годами безотказно, но механически стенографировала различные совещания, и здесь и за границей, кардинальные решения своих начальников, всех этих рулевых торговли и промышленности, относившихся к себе чересчур серьезно. Все говорили одно и то же, но я писала и молчала, за что меня хвалили и награждали, но при этом в мозгу моем часто вертелась фраза, которая нас мучила еще на уроках немецкой стенографии: «Всякую работу выполняй в охоту». Думаете, это помогает?

Все началось после нашего возвращения в Прагу. Павел, видимо, хотел следовать блестящей модели жизни своего великолепного шефа — доктора Плахого. Это ему удалось, включая развод. В тот год умерла мама, моя свекровь. Для меня и детей это была невосполнимая утрата, отчасти смерть матери замедлила и восхождение Павла по общественной лестнице. Кроме того, как раз в ту пору обнаружилась некоторая особенность нашей Фран. Мне объяснили, что в результате небрежного проведения родов был поврежден мозг младенца, но это, мол, вовсе не безнадежно, если… Она начала позже обычного ходить, сидеть, говорить, но была очень мила, хотя и несколько заторможена, как во сне. Ко всему этому добавилось еще одно обстоятельство. Двадцатилетняя девица буквально заворожила моего мужа. Однажды он объявил мне, что я всегда мешала его творческому росту, и вдобавок еще крикнул, что я родила дебила, на которого ему тягостно даже смотреть. Мне стало страшно. Он казался мне опасным безумцем, которого просто рискованно раздражать. Я даже предложила ему кофе или чай для успокоения. В ответ он назвал меня каменной бабищей — ведь такой была и моя мать. Я не плакала, не испытывала ни отвращения, ни обиды, я действительно окаменела и вызвалась помочь ему сложить вещи: пусть лучше уйдет, не то еще разбудит детей, Павел впал в истерику, вопил, что я гоню его из дому, что отрываю от детей и потому он вынужден уйти. Он даже, расщедрившись, пренебрег своими двумя костюмами и четырьмя рубашками — оставил их у нас. Когда за ним захлопнулась дверь, наступило облегчение: будто я выбралась из-под обвала в руднике, Фран, конечно, что-то слышала — она вдруг пришла в кухню в пижамке, настойчиво звала папу и безутешно плакала. Отец шарахался от «моего имбецила», а она тянулась к отцу. Что мне было делать? Умри он, все было бы проще. Как благородно и утешительно хранить светлую память об отце, каким бы он ни был. Вспомнила я фотографию моего отца — такого молодого. Лишь его тень осеняла мое детство. Но разве он виноват в этом? И все-таки, наверное, лучше живой отец, какой он ни есть, чем идеальный покойник.

В горницу проникло сияющее весеннее солнце. На металле урны, стоявшей на вязаной салфетке, на комоде, оно зажгло капризный, мне показалось, даже чуть злорадный огонек. Не иначе как слишком разгулялись нервы: смешно, может ли металл ехидничать? Наши собаки дружно затявкали — на деревенскую площадь неторопливо въезжал автобус — передвижная лавка промышленных товаров. Я затворила дверь и поспешила посмотреть, что нам предлагают. Но дело было не в любопытстве. Из репродуктора на крыше автобуса неслась музыка и тут же следом отработанная реклама о социалистической торговле, обслуживающей наших доблестных пограничников. Тот, кто накропал этот текст, обладал несомненно большим чувством юмора. Или просто был круглый дурак. Сбежалась вся деревня, вернее, все женщины и дети, какие не были в школе. Людская речь, если это не ссора, действует удивительно успокаивающе. Люди здесь по большей части не словоохотливы, не привыкли жаловаться. Если только вспомнить все, что довелось мне за мои долгие годы наслушаться в конторах и прочих местах, и не только от женщин!

Пожилой продавец был опытен, знал толк в торговле. Вмиг он сумел привлечь наш интерес, а уверившись, что торговля пойдет бойко, взялся демонстрировать элегантную аппаратуру: пылесосы, холодильники, стиральные машины, включил для нас даже цветной телевизор. Всем женщинам понравился венгерский холодильник, когда они сравнили его с нашим. Милочка Ортова, у которой на носу была свадьба, с матерью и бабушкой отбирали для приданого электротовары, а мы все помогали советами. Смотрела я на все это с удовольствием. Меня просто радовала мысль, что молодые начинают с того, чем я завершила свой жизненный путь, — с покупки холодильника. Разумеется, мой старенький рядом с этим барином гляделся совершеннейшим нищебродом. А как долго мне пришлось на него копить деньги. Как я его начищала. Теперь так обихаживают машины — от «жигуленка» и выше. Да, времена меняются. Перебравшись сюда навсегда, свое сокровище я оставила молодым в Праге. По моему представлению, это был королевский подарок. Я знала: они ждут ребенка и холодильник им еще как пригодится. Когда же я приехала посмотреть на младенца, в кухне стоял совершенно новенький холодильник, приобретенный на ссуду для молодоженов. Невестка сказала мне: «Да ведь это же был старый гроб!» — «Верно, старый был, но ведь служил». Из-за этой фразы они стали считать меня безумной скаредной старухой. «На даче бы сгодился» — «Ну и взяла бы его! — вскинулся Павел. — Кому нужна эта рухлядь!» Да, от таких сюрпризов жизнь могла бы меня оградить. В самом деле я была так требовательна, много хотела от них? Заговори я об этом, они, скорей всего, почувствовали бы себя оскорбленными, — будто я их чем-то попрекаю, чем-то, что явно входило в мои обязанности. Им в голову не пришло бы, что я просто ищу точку, где произошло короткое замыкание. На реплику Павла я не ответила. Для молодых это был, пожалуй, наибольший афронт. К ссоре они были готовы, с радостью выложили бы свои доводы. Мое молчание их огорошило. С тех пор я не была в Праге. Да, это печально, но что делать?

Милочка Ортова подписала заказ на венгерский холодильник, стиральную машину, бабушка уговорила ее купить еще миксер. Толпа советчиц разошлась. Собственно, разогнал ее бригадир, отправлявшийся на мотоцикле в поле. Все-таки пора браться за дело. Я же, не приняв к сведению уверения продавца, что в такой глуши, как наша, первейшее средство от скуки — телевизор, пошла в лес. Что я там искала? Ничего. Нашла первоцветы. На обратном пути надо будет зайти к Тарабе. Впереди у меня неприятная ночь и тягостный завтрашний день. Я рвала цветы, источавшие едва слышный аромат, и забиралась все глубже в лес. Внезапно передо мной выросла овчарка с угрожающе оскаленной пастью. Не шелохнется, не ворчит. Зову ее: Казан, Казан, ты что, не узнаешь меня? Нет, не узнает, он на службе. Я стояла спокойно, даже не пыталась уговорить Казана, раз он на службе. У меня затекли ноги, я уже боялась, что упаду, но появились молодые пограничники. Посмеялись над нами — над Казаном и надо мной. Я пообещала им целый противень пирожков, если только они отзовут собаку. А они все твердили, что Казан взяток не берет.

Эта встреча с Казаном и солдатами была для меня каким-то избавлением. В одном уголке леса, на краю полянки, я увидела подушечки фиалок.

ЭМА

(окончание свидетельства о состоянии сердца, пораженного коричневой чумой)

Карл: Боюсь — умираю от страха.

Жанна: Самое худшее уже позади… Ты очень боишься?

Карл: Наверное, очень.

Жанна: Вот и хорошо! У тебя великое преимущество перед ними. Когда переполнятся страхом они, у тебя он уже пройдет!

Жан Ануй. Жаворонок

Эма стоит перед зеркалом. Лицо напряжено. В обстановку мучительно изысканную и щемяще довоенную беспощадно вторгаются сообщения из ставки фюрера… Радио — это было желание Эмы. Непостижимая прихоть, по мнению пани мастерицы, которая, ползая на коленях, намечает длину юбки, в ту пору довольно значительную. Портниха, разумеется, известий не слушает — до того ли ей? — зато молодая женщина, которую нимало не волнует процесс изготовления легкого выходного костюма — нет ли где нежелательных складок, — с неумеренным интересом следит за движением войск (разумеется, имперских) на Восточном фронте.

А движение это носит теперь и будет носить впредь лишь отступательный характер.

Эма слегка улыбается — эту улыбку мастерица понимает как одобрение ее творческих замыслов и на удивление бодро поднимается с колен, этого приниженного, обусловленного профессиональными обязанностями положения. Она впивается в заказчицу взглядом известной дамской портнихи прославленного салона, где шила туалеты еще Эмина бабушка, и начинает вдохновенно расхваливать качество довоенной материи, которую барышня стягивает с себя весьма бесцеремонным образом. Эма переодевается, благодарит и уходит. Ей надо бы идти в юридическую контору друга отца, где она вот уже два года безвозмездно занимается — вернее, делает вид, что занимается адвокатурой, — однако зачем ей туда возвращаться? Эма направляется к своему дому. Идет быстро. Доведись композитору написать партитуру ее походки, он, пожалуй, обозначил бы ее как con presto[14]. Многие оглядываются ей вслед. Казалось, она служила рекламой весеннему дню, но ее оживленная легкость была, поверьте, лишь маской для любящих родных и любопытствующих знакомых. Через каменный мост, ах, эта воспетая поэзия города с нежными десницами каштанов, вверх по Малостранской площади, наперерез тени, отброшенной чумным столбом, улицей домов с названиями поистине поэтическими.

В коридоре второго этажа, где жила тетушка Клара, сестра матери, на Эму пахнуло одуряющим запахом миндальных рогаликов и жареного мяса. Дядя отказался раз и навсегда — он так и заявил — принимать во внимание ограничения военного времени, как и весь этот досадный эпизод в целом — опять же его слова, — и тетушка Клара, прямая противоположность Эминой маме, безоговорочно ему потакала. Эта чета вот уже два или три года жила в покое и сытости и философски взирала на город под своими окнами. Эма приглушила и убыстрила шаги. А то ведь как: заключат тебя в объятия, увлекут в столовую, засыплют деликатесами, ласками, вопросами.

«Своих не нажили, вы — дети наши», — возглашал дядя, заваливая Эму и Иржи на рождество подарками. Всегда дорогими и в неразумном множестве. Тетушка Клара одаривала золотом, шоколадом, книгами, а позднее — и тканями и мехами.

Эма остановилась у белых дверей родительской квартиры. Хотела было позвонить (никогда не брала с собой ключей), как услышала сверху, из мансарды, звуки любимого концерта. Значит, брат Иржи в мастерской, и, возможно, Ладислав там. Эма, разумеется, поднимается этажом выше. К брату в мастерскую. Нет, конечно, это не Шнеллова улица, номер 7, та на Летной, но, как было сказано, это мансарда неживописного, зато удобного дома у подошвы Петршина, даже скорей на его склоне. Вся семья уже десятилетиями твердила, что нигде больше не могла бы жить, однако, когда такая необходимость возникла, все обошлось как нельзя лучше.

Дом выстроил Эмин дед в пору, когда еще — во всяком случае, у нас в Праге — не вошли в моду пригородные особняки. Этот обеспеченный, исполненный патриотических чувств дед воспользовался еще и тем обстоятельством, что после неплатежеспособного пациента в качестве единственной возможности покрыть гонорар остался земельный участок с развалюхой — одно горе, как заключил помешанный на стиле «модерн» архитектор в 1910 году — да и могло ли быть иначе, ведь дом за триста лет своего существования, хотя все еще и сохранял свой первоначальный очаровательный ренессансный облик, нес на себе и печать многих невзгод. Пан доктор был филантроп, точнее, врач-филантроп, и потому вполне удовольствовался этой формой вознаграждения. Он уплатил за похороны по второму классу своего неплатежеспособного пациента, которого своей же милостивой рукой отправил на вечное упокоение, в чем, кстати, никто не посмел его упрекнуть, ибо речь шла о господине весьма преклонного возраста. Однажды в воскресенье, возвращаясь из гостей со своей утопающей в кружевах супругой, он не без доли черного юмора приказал своему кучеру доставить их на «Увоз». Там он с белозубой улыбкой, словно осветившей холеные усы и бороду, показал своей жене утлый домишко. Дама была огорошена. Нимало не разделяя мужниного веселья, она никак не могла взять в толк, как это бедный пациент осмелился вверить свои бренные останки попечению маститого пражского профессора, не располагая при этом достаточными средствами для вознаграждения. Во время отпуска, проведенного в Карловых Варах, в обществе, внушающем абсолютное доверие, им был представлен выдающийся архитектор. Он как раз воротился из Вены. И вот по прошествии двух лет, то есть в 1912 году, на склоне, разумеется, прелестном, разумеется, поэтическом и, разумеется, историческом вырос дом, который торчал там как бельмо в глазу, что, однако, никому не мешало, а уж мерзавцу архитектору — и подавно.

Дом пришелся не по нутру уже только правнукам основателя, лишь им эта «проклятущая хоромина» стала изрядно действовать на нервы, хотя спроектированные не без декадентских затей интерьеры одаривали своих обитателей совершенными удобствами еще и по истечении семидесяти лет.

Под крышей этого дома, ставшего теперь уже предметом насмешек, Эмин отец сразу в начале войны предложил построить своему сыну прекрасную и просторную мастерскую. Дальновидный, но при всей своей осмотрительности и наивный отец полагал, что сын, используя предоставленное ему пространство, заполнит его холстами, гуашами, акварелями и прочими вещами, преимущественно высокого художественного уровня. И после войны, когда настанет этот сладкий, желанный час, мансарда засверкает и явит миру молодого художника. Вот уж, право, как весело, вот уж, право, как смешно! Теперь, когда мы знаем, как все сложилось, мы можем лишь с досадным пренебрежением удивляться, сколь этот господин — отец Иржи — был безрассуден, на что он рассчитывал, как неверно определил время и как невысоко ценил своего сына. Но справедливости ради надо сказать, что поначалу отец действовал не столь безрассудно.

Иржи сидел перед небольшой акварелью, Эма слева от нее. Акварель была более чем интересна, и Эма казалась изысканно подобранным дополнением к ней. Ее кожа сохранила легкую дымку ясного весенного дня, но глаза были затуманены печалью, которая уже навсегда — от этой вуали она так никогда и не избавилась — придавила ее, не давая облегчения. Любой, кто знал бы Эму так же хорошо, как Иржи, с испугом обнаружил бы за этой тоской еще другой, более глубокий, пласт.

Эма молчала. Через стеклянную стену мастерской она смотрела на город, раскинувшийся за долиной. На противоположной высоте возвышался куб памятника на Виткове. Коня с полководцем Жижкой в ту пору там еще не было, и эта строгая архитектура производила несколько отчужденно-холодное впечатление. Разве могла Эма в эту минуту спокойного весеннего полудня предполагать, что уже предрешена ее судьба и судьба близких и, более того, что через шесть лет увеличенные фотографии ее товарищей встретятся в одном зале этого строгого здания. Им был отпущен недолгий срок жизни, но эта мысль пока не угнетала Эму. Ее взгляд, обращенный в ту сторону, излучал нежность — там ведь жил Ладислав, о котором она сейчас думала. Эма оторвала взор от окна и устремила на Иржи.

Наблюдать, как живописец работает, интересно и впечатляюще. Многое может возбуждать эмоции — прежде всего краски, затем твердая рука молодого мужчины, его живой взгляд, да и сама картина, которая в данном случае создавалась прямо на глазах, потому что художник явно спешил, хотя и пытался умерить свою нетерпеливость, бережно размывая акварель марки «Таленз», этой недосягаемой мечты военного времени. Лазорево-голубая, сочная помпейская красная, теплая охра — одни лишь сияющие, радостные цвета, но из них рождалась картина, которую, пожалуй, никто не решился бы повесить у себя в квартире. Образ людей, работающих на гигантской лестнице багрового гранитного карьера. Эма нахмурилась, как только осмыслила этот образ. Нет, сейчас она не хотела бы стать солдатом, нет, сейчас — нет.

Пластинка кончилась. Граммофон хрипло брюзжал. Нынешний уровень техники звукозаписи тогда людям даже не снился. Брат и сестра, пожалуй, не заметили, что музыка прекратилась. Эма постаралась привлечь внимание брата. Он ошеломил ее вопросом: «Иренка?» Эма ответила: «Нет, я». В глубине «А-аа!» Иржи послышалось облегчение. Этот факт позабавил Эму, но и порадовал. Выходит, та претенциозная светская прелестница, с которой он так упорно показывался в обществе, есть не более как ширма, обман ради… что ж, допустим, но кого он пытался обмануть? А Иренка, эта нежная маленькая школьница. Такая необыкновенная. Эма забыла добавить Ирене три прошедших года войны и продолжала видеть ее тринадцатилетней маленькой девочкой, которую привел к ней — словно это было в иную эпоху — пожилой, с точки зрения Эмы, даже очень старый, мужчина. Его уже нет. Ах, об этом лучше не думать. На мгновенье она забыла, почему поднялась в мастерскую к брату, и с чисто женским превосходством в вопросах любви, почти по-матерински рассудительно уверила Иржи, что с Иренкой все в порядке. Но брат молчал. Он пристально смотрел на сестру и вдруг строго спросил ее:

— Ладислав?

— Да, Ладислав.

— Когда?

— Нет, не то. Избави бог.

— Так что же?

Эма поделилась с братом своими опасениями и сомнениями, которые касались, конечно, и Ладислава, но прежде всего ее, Эмы. Иржи не отвечал. Его лицо не выражало ничего определенного. Казалось, он просто не реагирует на это сообщение. Однако он был весьма встревожен. И с такими вещами приходят к нему, только этого не хватало! Счастье еще, что Эма не плачет, тогда вообще было бы невыносимо. Но этот ее сумасбродный вопрос: «Что ты мне посоветуешь?» Будто я осмелился бы в таком случае что-то посоветовать. Что бы я ни сказал — все будет одинаково плохо. Не будь войны, я бы искренне поздравил ее и пошел бы с ней бок о бок брать штурмом твердыню родительских представлений об уместности брака с Ладиславом. Отцу они напомнили бы столь часто провозглашаемый им принцип, что деньги — лишь необходимое средство существования, но никоим образом не цель жизни и что главные качества молодого человека — это твердый характер и целеустремленность. Обоими качествами обладал Ладислав, и отца заставил бы замолчать его же собственный девиз. Мать скорее всего бы вздохнула: «Лишь бы ты была счастлива, доченька». С родителями Ладислава они обращались бы с той почти невыносимой, утрированной мягкостью, с какой обращались бы с бедными родственниками, если бы, разумеется, таковые у них были. Конечно, в резерве были бы и вспомогательные силы. Тетушка Клара, дядя Йозеф. Тот бы засиял, раскрыл объятия и возгласил: «Своих не нажили, вы — дети наши, и эта кроха тоже!» Растроганная тетя Клара взглядом оценила бы молодого человека, достаточно ли он худ, чтобы отъесться на ее хлебосольстве. Все это было прекрасно, детские фантазии о рае, если бы, разумеется, если бы… Иржи отогнал от себя подобные мысли, образы. Третий год, как идет война, и по меньшей мере еще два впереди. Иржи сумел представить себе, какими будут эти годы и что они могут принести Ладиславу и Эме. Он без слов гладил ее руку. Молчал упорно, когда, казалось бы, должен был говорить, молоть всякий вздор, подбадривать и как-то вразумлять, пусть безрассудно, но уверенно. Однако он не произнес ни слова. И потому заговорила Эма. Она перебрала все варианты, какие бывают в нормальных условиях и какие можно предположить в условиях столь исключительно ненормальных, в которых они сейчас оказались. Но уж так повелось: предположи люди даже пять тысяч вариантов, несомненно существует какой-то еще один, до которого так никто и не додумался.

Брат с сестрой условились подождать до тех пор, пока он не найдет надежного врача. Естественно, Эма не могла довериться ни их домашнему врачу, ни знакомому акушеру, который не раз помогал появляться на свет их младшим сородичам. Таков был уговор. Они решили, что для этого достаточно будет двух недель. Ладислав, разумеется, не должен ни о чем знать. Ни Иржи, ни Эма не допускали даже мысли о рождении ребенка, хотя и понимали, что Ладислав с их решением никогда бы не согласился. Даже если бы рассудком и принял все их доводы, все равно сказал бы — нет. Они достаточно хорошо его знали. Да и, помимо того, не хотели тревожить Ладислава: его жизнь была и так слишком сложна, чтобы осложнять ее еще больше. Немного погодя Эма сказала, что идет домой — хочет, мол, побыть одна, пока в квартире никого нет. Она две ночи не спала, и если никто не побеспокоит… Вот именно этот сон, подкрепленный еще двумя порошками, помешал ей увидеть, что произошло. Перед их домом остановилась черная машина, из машины вышли двое мужчин и нанесли вполне корректный визит в мастерскую брата. Однако пришли они не за тем, чтобы купить картину или потолковать об искусстве… Когда Иржи уходил с ними, его мозг упорно сверлила мысль: бедная девочка, теперь ей придется одной выпутываться! И эта мысль так угнетала Иржи, что не дала даже страху проникнуть в его сознание.

Этим вечером Эма условилась встретиться с Ладиславом. Встреча должна была состояться в Стромовке как бы невзначай. Эма все еще была прежней Эмой, зато Ладислав, с тех пор как мы расстались с ним, изменился до неузнаваемости, что, собственно, и позволяло ему теперь до известной степени чувствовать себя в безопасности.

Прежде всего он вытянулся. И не потому, наверно, что вырос, а потому, что похудел. Отрастил себе бороду и усы. Жил уже не у своей матери, а на квартире товарища отца, пенсионера-железнодорожника. Звали его не Ладислав, а Юрай, а в Праге он уже два месяца находился по служебной надобности, поскольку, согласно документам, был уроженцем Словакии и работал в Жилине, в железнодорожных мастерских. Все это было не романтикой, а поистине жизненной необходимостью, так сказать хлебом насущным.

Я понимаю, что это странно, но после самой тщательной проверки — а мое свидетельство должно опираться лишь на факты проверенные, — я доподлинно установила, что в тот вечер ни один из членов Эминой семьи даже отдаленно не предполагал, что случилось с Иржи, и его отсутствие никого не насторожило. Возможно ли?

Нравы семьи, живущей в изолированности большого дома, показались бы нам удивительными. В таких семьях молодым мужчинам обычно предоставлялась более чем благодатная свобода, ибо считалось, что война войной, но у молодых людей есть свои радости и желания, и дай бог, чтобы они сбывались. Перебесятся — станут примерными мужьями. Мать, возможно, и разыскивала бы Иржи, но она уехала за город — подготовить дом для летнего проживания, отец приходил обычно поздно вечером и интересовался только дочерью. Эма, как нам известно, спала крепким сном, и никаких дурных предчувствий у нее не было. И потому так случилось, что она вышла после семи вечера из дому, вовсе ничего не подозревая. Было еще совсем светло, стоял май, дни которого были продолжены на целый час. Она направилась к Стромовке.

Ладислав кормил уток у прудика, который с полным основанием любили барышни и дамы, почитавшие декоративность «модерна», но который нынче в значительной мере утратил свое очарование и притягательность. Этому занятию предавалось много гуляющих, что помогало Ладиславу замаскировать свою нервозность. Ему даже на ум не могло прийти, что Эма не знала о случившемся с Иржи. До сих пор я не перестаю удивляться, как изобретательно действовала широкая сеть информации, ведь с момента ареста Иржи прошло всего семь или восемь часов, а Ладислав уже знал обо всем. Именно так иные и узнавали то, что им требовалось узнать. Согласно установленным правилам конспирации, он вообще не должен был идти на встречу с Эмой. В минуты, когда он наслаждался покоем летнего вечера и кормил уточек, ему полагалось сидеть в пассажирском поезде, направлявшемся в Горжице, в предгорье Крконош, и с облегчением отсчитывать километры, отделявшие его от опасной Праги. Но сюда замешалось чувство, которое в подпольной работе было предусмотрено разве что в форме категорического запрета — лишь как недопустимая роскошь. Ладислав не выполнил четкого и спасительного предписания. Он просто-напросто нарушил его, а поскольку позднее никто не смог доказать, что именно этот срыв привел в движение силы, которые в противном случае, вероятней всего… Эти предположения остались бездоказательны, но тем не менее нарушение Ладиславом правил конспирации бросило на него тень упрека и, пожалуй, даже вины.

Всю неделю вслед за этим свиданием, сыгравшим такую роль в судьбе двух молодых людей, не происходило вообще ничего. Ладислав на другой же день уехал в Горжице, где его дожидались пожилая дама в трауре и вовсе не сельского вида паренек, сжимавший под мышкой, чуть приподняв плечико, смешной футляр для скрипки — с первого же взгляда было ясно, что он держит его впервые в жизни. За три дня, которые Ладислав провел в благоустроенном домишке в глубине прекрасного яблоневого сада, он ни разу не увидел ни этой женщины, ни этого паренька. Лишь на четвертый день, ранним утром, вместе с молоком она принесла ему записку, из которой следовало, что он может вернуться домой. Он уехал рабочим поездом в Градец Кралове, а оттуда уже в Прагу. Поселился он на южной окраине города, и, хотя жаловаться особенно было не на что, жилось ему неприютно. Обитатели скромного сдвоенного домика поутру уходили на работу, и ему приходилось ждать в нечеловеческой тишине и одиночестве, пока минет день и вечер принесет ему какой-либо выход из ситуации, казавшейся невыносимой. Но по-прежнему ничего не происходило.

События подчас бывают простыми, но простота истории, которую мне предстоит поведать, ужасающа.

Эма в первом наплыве отчаяния — известие об аресте брата и ясное понимание того, что подобное ожидает ее и Ладислава, — на время вовсе перестала тревожиться проблемами смешно цивильными, которые, впрочем, могли повлечь за собой — и они повлекли — осложнения, какие не могли бы присниться ей даже в самом дурном сне.

На следующий день после того мучительно сладостного свидания в Стромовке она была прямо из конторы доставлена в знаменитый дворец Печека. Ее работодатель, в целом человек деликатный, уведомил об этом Эминого отца. Побуждения, руководимые им, можно было бы объяснить по-разному: корректность, чувство солидарности, возмущение профессионального сознания многоопытного правоведа, страх, сочувствие. Пожалуй, он и сам не отдавал себе в этом ясного отчета. Отец Эмы держал себя на удивление хладнокровно. Он от души поблагодарил пана коллегу, посетовав при этом, что в данном деле он вряд ли сможет что-либо предпринять. В ответ коллега выразил уверенность, что всегда есть возможность что-либо предпринять, и добавил, что речь идет, вероятней всего, о каком-то досадном недоразумении или, самое большее, о даче безобидных свидетельских показаний. Он, будучи сам отцом, разумеется, понимает, что все это значит для пана коллеги и, конечно же, для «барышни доктора». Нет сомнения, что после такой встряски она будет «нервно подорвана» и будет нуждаться в отдыхе. Он, разумеется, с полным пониманием пойдет ей навстречу. Его предупредительность была вознаграждена со стороны Эминого отца искренней благодарностью. Но, когда отец Эмы повесил трубку, он почувствовал, что у него вот-вот разорвется сердце. Да где уж там! Такой милосердный исход предоставляют убитым горем отцам лишь писатели-романтики. Его сердце выдержало все, хотя и с трудом. Он сидел прямо в своем удобном кресле, вперив отсутствующий взор в гладкую крышку письменного стола, за которым ломал голову над столькими гибельными человеческими судьбами. В таком положении оставался он вплоть до шести часов вечера, когда отправился в свой почтенный дом, перед которым едва ли не извинялся за надругательство, уготованное безумцами его благополучному семейному очагу, этому средоточию свободы и успеха.

Когда он открыл дверь столовой, обставленной мебелью красного дерева, мебелью тяжеловесной, но солидной, и увидал червонно сияющую корону своей Эмы, он чуть было не лишился чувств. За сегодняшний день уже во второй раз у него оборвалось сердце.

И как поучительно это было для человека, который прошагал по жизни шестьдесят лет с гордо поднятой головой и который, едва возмужав, утвердился в мысли (и никто никогда не мог его в этом переубедить), что эта труженица мышца, то бишь сердце, обладает, кроме охранной функции, еще и прекрасным органическим свойством ощущать радость, счастье жизни и ее щедрот. И только теперь он вынужден был признать, что ошибался в самом что ни на есть главном.

Он сел и с облегчением выпил стакан холодной воды. Эма словно дар небес, он не мог отвести от нее глаз. Как она хороша, промелькнуло в голове. Но какой прок ей от этого, горько возмутилась в нем мысль, и чем ты можешь помочь дочери? Он склонился над тарелкой. Легкий, установленный обычаем разговор за этим осиротелым столом теперь не ладился. Мать с момента исчезновения Иржи будто застыла в холодном, жестком отчуждении, в котором все заметнее проступали следы неприязненного укора: как, мол, вы только осмеливаетесь дышать, когда Иржи… Переносить тяжкую долю и незадачи своих детей и ощущать свое бессилие — это адовы муки, и родители, особенно матери, воспринимают это по большей части как предательство, которое они сами же невольно совершают по отношению к своим дорогим, но предотвратить которое уже не в силах.

Все трое одинаково думали, что куда лучше было бы сократить этот вечерний час общения, это сидение за семейным столом, которое причиняло одни муки и требовало от них огромного, почти недоступного самообладания, умения играть роль, всем явно ненавистную. Делать вид, что, хоть и произошло нечто ужасное, есть надежда на скорый и положительный выход из тупика.

Родители, окутанные сумерками, молчали. Никто не поднялся, чтобы зажечь свет. Им не хотелось видеть ни самих себя, ни окружающего. И кроме того, им пришлось бы опустить светомаскировочные шторы, которые наводили ужас и порождали омерзительные мысли. Отец и мать наблюдали за Эмой. Отца мучил вопрос, что же от нее хотели в гестапо, почему ее вызвали и почему так скоро отпустили. Он, конечно, был счастлив, что дочь дома, — кто бы мог в этом усомниться? Но при всем том эта передышка казалась ему подозрительной. Повод, по которому вызывали Эму, был, безусловно, маскировкой истинного замысла. Он чувствовал, что его семье угрожает опасность, но не знал, что предпринять. Уехать из Праги, но разве скроешься в этой маленькой стране? Мать с осуждением наблюдала, с каким удовольствием дочь ест. Ее аппетит казался ей поистине непристойным, он задевал ее, так как в нем она усматривала бесцеремонный эгоизм по отношению к брату и бесчувственность по отношению к ней, матери. Она просто не могла понять такое поведение. Отец тоже это заметил, но воспринимал поведение дочери как некую компенсацию за утренние переживания. Он старался утешиться мыслью, что Эмин организм так счастливо устроен, что смягчает удары судьбы обильной едой. В худшем случае, рассудил он, красивая его дочь располнеет, но зато отдохнет сердцем, а это неплохой выход для терпимого существования в юдоли скорби. Он улыбнулся, когда Эма попросила вторую порцию жареной курятины с молодым картофелем. Но на самом деле она ела не потому, что была голодна или нуждалась при ее положении в усиленном питании, а ела просто затем, чтобы отдалить минуту, когда все поднимутся из-за стола, мать пожелает им счастливой встречи поутру — это она говорила с момента ареста сына, возможно, даже не предполагая, насколько это пожелание благотворно, — и уйдет в комнату, где жила бабушка. Она нуждалась в уединении. Эма с отцом это понимали, как и то, что это не облегчит ее страданий. Но как только они останутся одни, несомненно зайдет разговор о том, что произошло сегодня утром. Он станет задавать излишние, но искушенно каверзные вопросы, на которые Эма не сможет ответить искренне, а значит, будет выдумывать правдоподобные небылицы, мало надеясь, что отец примет их, ибо мозг его натренирован в тонкостях достоверных обманов, которые принесли ему известность, не говоря уже о капитале.

Из дворца она воротилась к концу рабочего дня, значит, в восемнадцать часов. От коллег узнала, что пан доктор тотчас позвонил пану доктору, ее отцу. Этого следовало ожидать — ведь вся эта история могла бросить тень и на его юридическую контору. Эма столь же недвусмысленно поняла и суть заботы ее работодателя, предлагавшего ей отдохнуть после столь шокирующих обстоятельств. Она освободила свой письменный стол и простилась со всеми с такой безучастной сердечностью, какая завоевывает людские сердца именно тем, чего на самом деле в ней нет. Даже Эма не строила себе иллюзий насчет того, почему в гестапо интересовались, когда была основана юридическая контора отца, почему она не работает там и сколько ей остается до присуждения звания доктора прав. Фотографии незнакомых людей ей показывали просто так, для вида, она это знала, как и понимала, какая цель преследуется, и, конечно, испытывала страх. Не за себя, а за Ладислава; несомненно, речь шла о нем…

Она оглядела стол. На нем не оставалось ничего, что могло бы привлечь внимание, исключающее разговор. Мать встала. Вместо обычного пожелания спокойной ночи она обошла стул и обняла Эму. Такого не случалось со времен детства. Результат этого внезапного полузабытого жеста, этого теплого отдохновения в чуть пахучем, вялом материнском объятии был мучителен. Эма расплакалась. Отец, раздраженный женскими рыданиями, тотчас покинул столовую. В эту минуту он понял, что оказался «вне игры»; все уже предрешено и, что бы он ни совершил, все будет пустым жестом или словом, и в дальнейшем ему суждено думать лишь о смягчении последствий, о которых он пока не знал, но которые предвидел, и действий, о которых также не знал и которых даже не предвидел. Эту неожиданность, увенчавшую столь поучительный для него день, полный лихорадочной деятельности, он воспринял как страшное, несправедливое унижение.

Примерно неделю спустя после ареста Иржи отцу удалось узнать, что сын его находится в предварительном заключении в Панкраце. Он поднес весьма достойный подарок — деньги уже утратили всякую цену, — чтобы получить разрешение передать в тюрьму сыну солидную посылку. Передать ее было поручено Эме. В тот же день пополудни она должна была установить связь с группой, продолжавшей действовать. Предполагалось, что подробности она узнает в десять часов в кафе самообслуживания «Крона» от девушки, которую хорошо знает. Но в тот же день пополудни было совершено покушение на Рейнгарда Гейдриха.

В семье Иржи и Эмы радио не слушали, по крайней мере официальное. Но в тот день оно было включено на полную мощь, и напуганная мать не находила себе места. Она всем сердцем предчувствовала бедствия, которые повлечет за собой оголтелая жажда мести за совершенное покушение. Привычное сиденье за вечерним столом — мог ли кто думать об ужине, на столе и черствой корки не было — длилось до полуночи. Перепуганные родители ждали Эму. Хотя и знали, что она не может прийти, так как выходить на улицу после шести часов было запрещено. Она могла появиться только утром.

Здесь придется вернуться к тому дню, когда Эма примеряла в модном салоне прелестный костюмчик. Она так никогда и не надела его, его никто так и не востребовал — у кого было время заниматься такими пустяками, как туалеты? Дамская мастерица, вероятнее всего, обменяла его — со слезами искреннего сострадания к беде, постигшей многолетнюю заказчицу их салона, — на откормленного гуся и несколько яиц, а в придачу, возможно, и мешочек муки. Костюм и впрямь был из довоенной английской шерсти. В тот день после полудня Эма зашла в мастерскую к брату, и они вместе пытались разрешить ситуацию весьма банальную в нормальных условиях, раздумывая о судьбе ребенка, который мог, но, скорей всего, не должен был появиться на свет. Она ничего не знала о визите гестаповцев и, отдохнувшая после крепкого сна, поспешила в объятия своего Ладислава, который этим свиданием, осложненным непредвиденными обстоятельствами, нарушил главнейшее правило конспирации. За возлюбленными была установлена слежка. Горячо обнявшись на прощание, они расстались на конечной остановке шестого трамвая, соединявшего в ту пору чешскую детскую больницу со Стромовкой. Некто, следивший за ними и призванный опознать или же не опознать личность Ладислава Тихого, естественно, был не один. Его сопровождали два душегуба из пражской службы безопасности. Когда он утвердительно кивнул в ответ на их вопрос, его посадили в машину, ожидавшую на ближайшей Гершмановой улице — возможно, тогда она называлась иначе, — и отвезли опять на Бредовскую, чтобы мгновенной смертью вознаградить за ценное опознание длительно разыскиваемого коммунистического «подстрекателя». Дальнейшие события они не торопили. Как говорится, цыплят по осени считают, наверняка он окажется далеко не последним. Было точно рассчитано, что дальнейшие акции будут без помех вытекать одна из другой в ходе оправдавшей себя рутины хорошо продуманного механизма, который вопреки всей своей уродливой бессмысленности — или же именно благодаря ей — ничего не оставлял непродуманным и неорганизованным. А тут произошло еще и покушение.

Эма не пришла. Ее не было ни у родственников, ни у друзей. Три дня спустя в предрассветный час надломленный женский голос сообщил, что Эма была взята вместе с группой. Ни слова больше. К телефону подошел отец. Всю бессонную ночь он прошагал по гостиной, выкуривая одну сигарету за другой. Едва он положил трубку, больше растерянный, чем напуганный вестью, как услышал голос своей жены: «Иржи? Эма?» — «Да нет, — ответил он, — просто ошибка, какая-то полоумная баба». — «Оставь, пожалуйста, — сказала жена, — когда-нибудь я же должна узнать об этом». Он подошел к ней. Как хотелось ему обнять ее и прижать к себе, но он боялся коснуться этой оцепеневшей женщины, неестественно выпрямившейся, почти враждебной в ее яростной борьбе с отчаянием. И все-таки какое бы это было облегчение, если бы они могли, обняв друг друга, вместе поплакать. Он не обнял ее. Пододвинул ей кресло, и так они просидели до самого рассвета, который на петршинских склонах разливается под неприлично радостные крики птиц и во множестве благоуханий. Они сидели молча, между ними на маленьком столике был телефон, ненавидимый обоими.

Между отдельными частями моего исчерпывающего отчета приходится делать милосердные паузы, чтобы не лишиться последних сил. Внушаешь себе, что все это происходило много лет назад, хотя это ничуть не облегчает страданий тех, кто жил в ту пору. Попытаешься думать о Моцарте, Дворжаке, Бетховене, но это лишь бередит душу мыслью, что в то же самое время существовала музыка и даже — вот, извольте, я уже снова по уши в этой истории — на похоронах Гейдриха играли Бетховена, да, именно этого немца провожали в последний путь музыкой того немца. Конечно, толковать факты в таком плане было бы ошибкой, в корне неверно, дело же не в национальности, вовсе не в ней. Но как бы болезненна и тяжела ни была эта задача, все же куда легче и безопасней описывать события — безусловно добросовестно и правдиво, — чем их переживать или стать их жертвой. Пожалуй, имеет смысл более подробно описать события, происшедшие в день покушения, равно как и события, которые тому дню предшествовали и которые за ним воспоследовали.

Как известно, покушение было совершено в спокойный майский день на пражской окраине, в районе с несколько ностальгическим привкусом потерянного рая деревенской идиллии, в двадцатом столетии, отравленном полынью упорного тщания пробиться к высотам владения собственным особняком, особнячком, копейка к копейке — согласно поговорке «дукат чешский не сберечь, коль галиржем пренебречь», — и вот уже две-три улицы домиков с маленькими садочками позади главной улицы, в равной мере свидетельствовавшей о предпринимательском духе усердия и бережливости. Здесь дребезжит трамвай до того самого поворота, что был снят по причине события, не однажды уже проанализированного и откомментированного историками, политиками, публицистами и обывателями, которые имели несчастье проживать именно на той улице.

В этот день поутру Эма повезла в тюрьму, как и было оговорено, солидную посылку для Иржи. В отличие от родителей она не обольщала себя иллюзиями, что посылка попадет в руки Иржи в целостном виде, напротив, была убеждена, что брат получит разве лишь одну застиранную рубашку и несколько поношенных носков, которые туда, невзирая на все протесты матери, она положила. Мать ведь выбирала самое лучшее, чтобы хоть как-то облегчить судьбу «бедного мальчика». Как бы там ни было, а все-таки пригодится, вздыхала она при этом. Эме недостало мужества заметить, что оно-то конечно, пригодится, только кому — вот вопрос.

С этой задачей она справилась быстрее, чем могла ожидать. Передача походила скорей на разбой среди бела дня. Не успела она и оглянуться, как ее выставили на улицу. За спиной высокая сплошная тюремная стена, перед глазами скопище садиков и домишек, прелестные остатки старого сада, носящего поэтическое название «Озерцо». В десять часов ей предстояло встретиться в кафе самообслуживания «Крона» со связной, которую знает, и получить от нее инструкции. В этом заведении всегда было многолюдно — даже во время войны здесь утоляли голод самыми немыслимыми кулинарными изделиями и потому была надежда, что обе девушки затеряются в толпе.

Связной была Иренка. Ее красивые глаза ярко осветились при виде Эмы, и исстрадавшаяся сестра и подруга с ужасом подумала в эту минуту, что и Иренка со страхом и упованием, так же как и родители, ждет известий об Иржи. Но что нового она может ей сказать? К счастью, Эма ошибалась. Иренка по обыкновению была лаконична и деловита. Больше, чем было предписано, она ничего не сказала. Сообщила Эме, что Ладислав в Праге. Эма смочила губы в противной липкости едко окрашенной воды, называвшейся тогда «гренадиной»[15]. Ладислав, значит, в Праге. На мгновение она перестала вслушиваться в то, что Иренка молола с большим воодушевлением и юмором, предназначенным для окружающих, о своих поисках черешни — как ей нигде не хотели продать даже полкило и дело кончилось тем, что она сама нарвала их полную корзину, причем на конечной остановке четырнадцатого трамвая. Под эту подчеркнуто невоенную болтовню они покинули кафе «Крона» и вышли на Вацлавскую площадь, которая пахнула на них ароматом липы. На Мустке они расстались. Иренка, с ее сияющими глазами и незабвенной улыбкой, исчезла в улочках Старого Места.

Дневная, скорей даже вечерняя, встреча, на которой Эма надеялась получить еще дополнительные сведения о Ладиславе, кончилась провалом. Всю группу взяли внезапно, заменяя объяснения дикими окриками. Вероятней всего, это была злополучная случайность, сочетавшаяся с омерзительным пристрастием отдельных лиц к доносам. Не произойди покушения на Гейдриха, этот донос, возможно, и не возымел бы таких жестоких последствий.

На сцену выходит д-р Герд фон Эккерт. (Здесь я умышленно прибегаю к подстановке имени этого лица и его обязанностей. Поступаю так вовсе не по незнанию фактов, а оттого, что омерзительно иметь дело с подлинными участниками того лагеря in natura[16]. Подстановка имени, иначе говоря фикция, в данном случае выполняет спасительную функцию соблюдения глубокой, но холодной — невероятно трудная задача — объективности. Меня обязали не поддаваться эмоциям — столь естественным.) Так вот, этот самый Герд фон Эккерт, в частности, имел пристрастие к живописи Ренессанса и особо почитал мастера Ганса Гольбейна. Отцу Эмы это удалось установить в течение утренних часов, последовавших за тем призрачным телефонным звонком. Увлеченность искусством отличала многих служителей гестапо. Они питали слабость к культуре, и их коллекции во многих случаях были уникальными, и не только с точки зрения искусствоведческой, отнюдь нет…

Д-р Герд фон Эккерт снискал себе дворянское звание обычным путем, иными словами — с помощью воображения, — оно помогло заполнить пробелы в метрическом свидетельстве, когда ему случилось заниматься поисками чистого арийского происхождения своих пращуров, которые, по счастью, не испытывали тяги к перемене мест и из поколения в поколение обитали в Магдебурге. Его отец был преподавателем истории в гимназии Фридриха Великого. Профессия отца могла бы объяснить и увлечение сына старым искусством, хотя его университетский диплом был из области правоведения. Как преданный делу службист, он уже в 1939 году был направлен в Прагу в центральное отделение гестапо. Ему был отведен небезызвестный особняк на Оржеховке, куда однажды была доставлена небольшая, но, бесспорно, подлинная и восхитительная картина любимого им мастера Ганса Гольбейна вместе с учтивым письмом от отца Эмы.

Картина принадлежала к сокровищам дяди («своих не нажили, вы — дети наши»). Он снимал ее со стены с такой готовностью, что чуть не повредил холст. Не прошло и недели, как отец уже точно знал, что с Эмой и какие ей предъявлены обвинения. Герд фон Эккерт счел нужным преподнести эти сведения Эминому отцу, изобразив поистине апокалипсическое негодование; еще бы, барышня из семьи, которая может позволить себе оплачивать такую малость, как информация о том, что ее надежно упрятали за решетку, оригиналом Ганса Гольбейна, — так вот, такая барышня якшается с коммунистами! Да это просто-напросто непристойно. Пан доктор за эту информацию, подтвердившую телефонный звонок, с признательностью поблагодарил. В эту минуту он едва не рассмеялся. Это проявление вконец расшатанных нервов — почти что истерический порыв — заставило его подумать о призрачности мужского величия. И к этой беспомощности, оказывается, он пришел ценой упорных стараний на протяжении всей своей жизни, всей своей адвокатской карьеры.

Согласно информации службы гестапо, ее застигли в недостойном обществе. Отцу все поступки виделись всего лишь велением романтической души девушки, которая, вероятно, вместе с такими же сумасбродами строила планы обновления мира, чем, кстати, занимались молодые люди спокон веку. Так это хотел представить себе Эмин отец и прилагал все силы, чтобы так это дело представлял и влиятельный Герд фон Эккерт.

Справедливости ради надо сказать, что эта встреча не была такой уж незначительной и тем паче романтической. Разумеется, отца в суть дела никто не посвящал, с какой стати? После войны вновь было высказано предположение, что, если бы не было свидания Эмы с Ладиславом, все могло бы обернуться иначе. Вот уж, право, это злополучное «если бы»… Может ли вообще это сомнительное словечко применяться в биографии человека, который хочет чего-то добиться в жизни? Оно совершенно неуместно и в нашем объективном свидетельстве, которое вправе приводить лишь проверенные факты — никаких «если бы».

Согласно установленным фактам, дело Эмы в дальнейшем развивалось независимо от судьбы Иржи и Ладислава, а именно.

Утром после злополучного звонка незнакомой женщины Эмин отец попросил свояченицу Клару разделить одиночество его обессилевшей жены. Она отправилась к сестре охотно, вместе со своим мужем. По их виду было заметно, как время — вопреки намерению не принимать «эту мерзость» в расчет — потрепало их. «Эта мерзость» надавала им изрядных тумаков, настолько изрядных, что весь этот день они сидели голодом, хотя был июнь и поставщики продуктов совершали чудеса в подвозе деликатесов мирного времени. Однако кто думал о еде! Эти три беспомощных человека — к тому же свободных от каких-либо обязанностей, — по всей вероятности, просидели друг против друга несколько часов кряду в полном бездействии, что уже само по себе изнурительно, а если такое бездействие сопровождается еще и ожиданием, которому им пришлось отдаться и которое есть стародавний удел пожилых людей, прежде всего матерей, то время наполняется особой, невыразимой печалью.

Отец, напротив, отдавался деятельности поистине лихорадочной. В глубине души своей он трясся от негодования. Как могло нечто столь постыдное обрушиться именно на него? Ведь несколько поколений его рода, их труд, образование, положение, друзья, семейные союзы полностью исключали такую жестокость судьбы. Три года войны и те не открыли глаза этому самонадеянному мещанину на то, что случаются времена, которые паровым катком проходятся по всем истинам, унаследованным и благоприобретенным, самым что ни на есть очевидным. Его самолюбивое возмущение не только увеличивало содержание адреналина в крови, но и усиливало его привычную активность, опытность, многократно проверенную на поприще запутанных тяжб людей несчастных или — что еще вернее — сбитых с толку дурными приятелями. Вероятно, то же случилось и с его детьми, и теперь его задача — всеми возможными средствами облегчить их положение и постараться оградить от самого страшного. Меньше всего он думал о том, что это борьба напрасная, чреватая опасностями, а вероятный положительный ее результат весьма сомнителен. Однако мужчина, причем преуспевающий, не может легко примириться с мыслью о проигрыше. Отец взялся за дело. Результат оказался весьма неожиданным.

Герд фон Эккерт проверил платежеспособность семьи. Он вовсе не собирался пойти на удочку безумцам, которые готовы пожертвовать всем, лишь бы в первом же приливе отчаяния узнать какую-то малость, которую и без того спустя время узнали бы. Но, убедившись, что на сей раз речь идет о курочке, которая довольно долго может нести золотые яички, он заинтересовался Эминым делом. И установил, что девушка тесно связана с коммунистами; будь это просто чешская патриотка, что ж, бога ради, у дам бывают самые разные прихоти, тогда, пожалуй, можно было бы и предпринять кое-что. Но такое?! Не менее любопытным было открытие, что заключенная на четвертом месяце беременности. Странно, но это открытие больше всех изумило Эму, насчитывавшую на шесть недель меньше.

Д-р Герд фон Эккерт милостиво принял кое-что из золота и очаровательную миниатюру — правда, не мастера Ганса Гольбейна, но определенно его школы и не иначе как со следами его корректирующей кисти. При этом, правда, было высказано обещание, что, безусловно, найдется и какой-нибудь холст самого мастера. Тут же следом Герд фон Эккерт отдал распоряжение относиться к Эме с большим вниманием. Однако забыл предупредить своих подопечных, что под этим он разумеет не обычные методы такого внимания. Вот и случилось то, что нередко случается с людьми, окруженными самоотверженными друзьями, полными решимости во что бы то ни стало помочь. К Эме отнеслись «внимательнее» и поразились. Во-первых, ее решимости сопротивляться и молчать, а во-вторых, тому, как слабо она отрицала свои коммунистические убеждения. После третьего, особенно удачного, допроса она была переведена по указанию взбешенного Герда фон Эккерта — он ведь имел в виду совсем другие методы — в тюремную больницу с предписанием тщательного ухода, включая даже врачебную помощь. Да, вот как далеко заходила любовь к искусству и желание не упустить возможность пополнить коллекцию.

С течением времени отец счел необходимым поделиться этими сведениями — конечно, в самой щадящей форме — с семьей. Сделал он это по долгом размышлении, которое было вызвано неожиданным визитом в его контору давнего знакомого — главного врача тюремной больницы. В том, что его несчастное дитя отдано на попечение чеху, отец усматривал несомненную поруку благополучного исхода.

«Я не поверил собственным глазам, пан доктор, когда, — тут он примолк, так как по многолетней привычке хотел сказать „в заключенной“,— в пациентке узнал барышню, вашу дочь». По всей вероятности, он именно так и сказал и, будучи человеком порядочным, несомненно, присовокупил, что сделает все, что в его силах, хотя, конечно, — жалостливое пожатие плечами — «против господ из гестапо» наши возможности слишком невелики. С каким, полагаю, удовольствием он добавил бы слово-другое в утешение, но любая светская фраза казалась грубой и пагубной в такой ситуации. Оглушенный, словно только что переживший землетрясение, отец несчастных детей отправился домой. Он не спешил. Знал, что самое худшее впереди, но не представлял себе, как все это вынесет, хотя и понимал, что должен как-то вынести, — иначе что станется с его дорогой женой, этой многострадальной матерью. Удивительно, но о себе, о своих чувствах в эти минуты отец не думал — он был до того потрясен наглостью эпохи, что попытался хотя бы приблизительно определить, что должен делать и что может. Принимал в расчет лишь то, что должен, и такой настрой считал единственно правильным и достойным мужчины. Измыслив приемлемую форму изложения всей Эминой истории, решил сказать и о том, что ему, дескать, удалось найти влиятельную особу — само собой, это обойдется в копейку, но разве это имеет значение? С этой успокаивающей версией он вошел в квартиру. Нашел записку, приглашавшую его спуститься вниз. «Вниз» означало этажом ниже, в квартиру свояченицы Клары.

Немало раздосадовала его приписка жены, что у Клары день рождения и что букет на комоде — для юбилярши. В который уж раз за этот день он чувствовал себя, будто в постыдном лабиринте с кривыми зеркалами. Действительность со всех сторон корчила ему всякие безобразные рожи. Позади был мучительный визит доктора. Этому проявлению товарищества и человеческого участия он, разумеется, был искренне благодарен. Но что же здесь утешительного и даже пристойного — узнать, что «барышня дочь» лежит на тюремной койке в миткалевой ночной рубахе, да еще к тому же беременна? И находится под присмотром лекаря, прошу прощения, тюремного лекаря, который все, что знал, уже давно забыл! Можно ли такое вынести? Затем новое унизительное выклянчивание у этого гестаповца Герда, который даже не давал себе труда как-то скрыть, какое развлечение он из всего этого устраивает и как прытко подсчитывает, сколько может выудить из сложившейся ситуации для своей коллекции. И под конец, вместо того чтобы попытаться зализать свои раны в горестном покое одиночества, он, потрясенный столькими бедами за один только день, должен вооружиться, как светский щеголь, букетом и улыбкой и идти поздравлять свояченицу с днем рождения. И это во времена столь страшные, что, пожалуй, лучше было бы вообще не родиться. Нет, такого уж во всяком случае он не заслужил.

Он утешил себя душем, двумя порошками и свежим костюмом. Взял букет и спустился этажом ниже. Призывая проклятия на голову всей семьи, вошел в столовую. В коротенькое мгновение, какое требуется, чтобы открыть дверь, он вдруг подумал, что эта приверженность к привычкам мирного времени есть, пожалуй, лекарство или же просто инстинкт самосохранения и что ему тоже следует включиться в эту игру. Он вошел с улыбкой.

В тот день, когда печать и радио с раннего утра оповещали о ликвидации деревни Лидице — мужчины расстреляны, женщины и дети вверены попечению немецких властей, — отец Эмы, доктор права Иржи Флидер, вертел в руках почтовую открытку. Она на самом деле была необычная. Он вновь и вновь перечитывал казенно звучавший немецкий текст и, при том что понимал отдельные слова, смысл всего текста не улавливал — никак не мог взять в толк, что означает это болотно-вязкое послание.

И вправду трудно было представить в его солидно обставленной конторе (за окном — Национальный проспект, на уме устрашающие фразы о судьбе безвестной деревни Лидице — мужчины расстреляны, женщины и дети…) — и вправду трудно было осмыслить, что существует где-то длинный деревянный барак, смердящий дезинфекцией и убожеством, к оконному стеклу прилеплена почтовая открытка, как раз такая, какую он недоуменно вертит в дрожащих пальцах, с инструкцией, говорящей о том, что один раз в месяц заключенный может получить от члена семьи, заранее оповещенного и утвержденного соответствующими инстанциями, всего лишь двадцать строк с семейными новостями, написанные по-немецки. Именно такую унизительную открытку — с подписью Dein Sohn Иржи — отец и вертел в руках. Он был предельно изнурен, сознание его было полностью угнетено и потому вовсе не способно воспринимать какие бы то ни было факты внешнего мира, даже такой обыденный и безобидный, как приветствие его секретаря. Он не ответил и на ее вопрос, не надо ли принести ему таблетку нитроглицерина или стакан воды. Для успокоения. Пани или барышня секретарь, кстати говоря, сама в ту минуту выглядела такой измученной, что, казалось, нуждалась самое малое в инъекции морфия. Она ведь была из Кладно и провела ужасную ночь — боялась за себя, но знала также и о судьбе детей ее работодателя. Она сострадала родителям, и, поскольку разбиралась в ситуации безусловно лучше, чем они, это сострадание взяло верх над ее собственными переживаниями. Ответа так и не последовало, но, вместо того чтобы выйти и никого не утруждать своим вниманием (этому была обучена воспитанием и жизнью), она безбоязненно подошла к письменному столу и с убежденностью, что исключительные обстоятельства требуют исключительных действий, вежливо взяла из рук отца открытку и прочитала ее вслух.

Дорогой папа, сообщаю Тебе, что нахожусь в подследственном отделении концентрационного лагеря Бухенвальд. Я здоров и имею право раз в месяц подать о себе весть. Прошу и Тебя писать мне раз в месяц… Твой сын Иржи.

Секретарь дочитала открытку до конца и со всей искренностью обронила: «Это же замечательно!» Ее слова были словно сигнал горна, зовущего в наступление. Потрясенный отец, восприняв ее замечание как циничную издевку, куда как возмутился. Ему стоило большого труда овладеть собой и насколько можно ровным голосом спросить, что, мол, барышня себе позволяет и уж не смеется ли она над ним? Секретарь испуганно заверила его, что ничего столь отвратительного, как насмешка, ей и на ум не могло прийти, и тут же перед глазами отца нарисовала картину того, что, скорей всего, теперь последует, если в отместку за этого — она имела в виду Гейдриха — уже со столькими людьми расправились, сожгли деревню, и… тут голос у нее сорвался, она расплакалась. Но, овладев собой, высказала мнение, что если пан Иржи в эти дни вне Праги, то ему повезло. Да, пожалуй, она права, рассудил пан доктор, но ведь эта правда и счастье означали лишь отдаление непосредственной опасности, хотя и приносили надежду, которая как раз и насыщается мелкими успехами, тягостными паузами, оттяжками и проволочками.

В этот день он воротился домой чуть раньше обычного. Свою поредевшую семью застал в столовой, которая, как было однажды замечено, чинностью мебели ручной работы вызывающе подчеркивала бесчинство событий, какие суждено было семье переживать. С ними сидел и тюремный врач. Это могло быть добрым, но и дурным предвестием. Конечно, тут и свояк Йозеф с супругой Кларой, и мать Иржи и Эмы, его до боли любимая жена. Он никогда бы раньше даже не поверил, что на склоне лет можно так горячо любить женщину, с которой прожил большую часть жизни и которую, он полагал, знает так хорошо, что, пожалуй, и не стоило бы ее так знать.

Он нарушил их молчание. Они сидели в креслах в разных концах комнаты. За открытым французским окном расстилался город. Он мягко погружался в сквозные летние сумерки — un росо triste[17]. С горечью он вспомнил, как его сын восхищался этой легкой печалью летних вечеров. Как аккомпанемент к ним включал Дебюсси и писал картины, которые отец лишь теперь начинал мучительно осмысливать, хотя они и не будили в нем приятных животворных эмоций — это он считал обязанностью искусства, — а рождали чувства, которые он с наслаждением вытравил бы из своего сознания.

Он окинул взглядом своих близких. Они показались ему такими отрешенными от жизни, такими степенными и невозмутимыми, что он усомнился, стоит ли вообще сообщать им о письме Иржи и обсуждать с ними вытекающие из него возможности. Да он и не находил в себе для этого ни сил, ни мужества. Он сел возле своей жены. Взял ее за руку. Смотрел молча, как и они, на город, размытый сумерками, на этот город, которым они так гордились и, более того, верили, что он защитит их от любой опасности…

Эти вечера казались Эме поистине бесконечными. День проходил скучно-размеренной чередой, однако эта скучная размеренность как-то осмысливала его распорядок, и, когда наступал завтрак, было ясно, что последует дальше. Выражение «завтрак», разумеется, лишь чисто символическое — оно вовсе не определяет ту бурду, которую утром женщины на удивление охотно выпивали. Затем наступал черед так называемой уборки, так называемого обхода и так называемого обеда — вплоть до пяти часов все шло по заведенному порядку. А вот потом! В шесть часов уходила Эмина надзирательница. Это был долгожданный момент. Но однажды утром она не явилась. Случилось это в день, когда Герд фон Эккерт распрощался с Прагой, и никто не мог провидеть, хорошо это или плохо.

С шести часов Эма оставалась одна, насколько возможно говорить об одиночестве в помещении, где лежало двадцать самых разных женщин. Высоко над головой окно, пусть зарешеченное, но все-таки щедрое, открывавшее вид на облака, на дождь, на солнце и звезды. Совсем рядом провизгивали трамваи, начинавшие свой путь из недалекого трамвайного парка, по временам доносились и радостные крики мальчишек, гонявших футбольный мяч. Уместно ли это было здесь? За стеной жил город. Насмешка ли, утешение или тоска? Никто из Эминых близких даже понятия не имел, как эти звуки утешали ее. Мало-помалу она поправлялась. Но отнюдь не стараниями истомившегося тюремного доктора, а заслугой своего сильного духа, своих нервов, которые вопреки всему сохранили стойкость и гибкость, и, конечно же, благодаря благосклонной природе, которая отчаянно спешила на помощь матери и ребенку. Эма нимало не позволяла себе даже задумываться, что будет с нервной системой ее ребенка, как эта среда и полное отсутствие заботы о нем еще в материнской утробе приспособят и подготовят его к жизни. В школе ей преподали, что древние греки окружали беременных женщин прекрасными изваяниями, цветами и прочими дарами жизни. Эма была окружена совсем иными дарами, которые, разумеется, не имели ничего общего со сведениями из учебника истории. Вполне понятно, что на подобные сомнительные размышления у Эмы не то чтобы не было времени, напротив, его было более чем достаточно и чем она могла вынести, но просто мысли и заботы такого рода в ее положении были роскошью, занятием абсолютно глупым и пустым.

Врач на протяжении всего месяца, что Эма была под его наблюдением, успешно избегал ее. Его ненавязчивость имела несколько веских причин.

Первая — чисто профессиональная. За многолетнюю службу главным врачом тюремной больницы — серьезных больных отправляли в другое место — он забыл едва ли не все, чем его для столь благородной профессии подковал медицинский факультет, и все-таки в голове его мелькали какие-то обрывки знаний — возможно, то были лишь сбивчивые воспоминания об отдельных этапах экзаменов на звание доктора. У него, конечно, имелись кой-какие представления, чем он мог бы помочь Эме, но ведь это было свыше его возможностей и потому лишь усугубляло его подавленность.

Вторая причина его сдержанности была морального свойства. Он, беспомощный врач, в свое время торжественно дававший клятву Гиппократа, служил в тюрьме, выступал вкупе с другими в роли тюремщика и когда-то эту роль даже сам для себя выбрал. Это чувство в нем еще обостряла надзирательница, которую сребролюбивый Герд фон Эккерт приставил к Эме. Доктор стыдился комичной ничтожности своей профессии, которая на пороге пенсии обернулась для него греховной потерей времени, знаний, смысла всего его существования. Он понимал, что ему не оглянуться на свое прошлое с сознанием выполненного долга, горячо любимого дела. А это мучительное чувство перед прощанием.

И третья, не менее досадная, причина сдержанности доктора касалась области светского общения.

Конечно, можно считать это пустой формальностью, но справедливо ли это? Он не знал, какой принять вид, входя в палату не в сопровождении врачей и сестер, а брюзгливых надзирательниц. Как ему называть эту пациентку — то есть заключенную, — эту красивую и милую молодую даму, которой он на концертах и премьерах с вежливостью старой школы расточал комплименты? Он любил на нее смотреть, ведь ничто не доставляет пожилому мужчине такого удовольствия, как ни к чему не обязывающее общение с молодой красивой женщиной. Это никоим образом не нарушает его спокойствия, а лишь тешит глаз и сердце. Но как относиться к тому, что учинили с этой женщиной! Было даже забавно, что частичную вину за это он возлагал и на те якобы ложные идеи, которые привели Эму сюда. Где ему было понять, что то была не злополучная случайность или помешательство, а истинный смысл ее жизни.

Теперь у Эмы характерное творогообразное лицо людей, которые лишены воздуха. Круги под глазами, а в глазах — особенное выражение, способное и уравновешенного старого человека заставить плакать. Однажды он даже видел, как она улыбается из-за спины этой надзирательницы с высоко зачесанными волосами и косым взглядом злобной суки. От этой западни судьба должна была бы его оградить! Единственно положительным моментом во всей этой истории была возможность регулярно докладывать об Эме ее родителям. Он навещал семью с верностью друга и неизменным букетом цветов для милостивой госпожи, которую искренне жалел. Но при этом он чувствовал себя нечестивым, трусоватым шутом, поскольку с отчаянием, но решительно отказывался тайно пронести для Эмы что бы то ни было.

Он сам себя убеждал — мол, завтра. Завтра наберется смелости — в самом деле, терять ему нечего — и принесет заключенной клубники, черешни, кисть винограда, в зависимости от времени. Но завтра, что такое завтра для Эмы и старого доктора? Кому будет принадлежать это «завтра», для кого оно, «завтра»? Он предпочел бы, конечно, держаться надежного «вчера», о котором все уже было известно и которое не грозило никакой опасностью.

Так окончилось лето 1942 года и наступила невыразимо прекрасная, пышная осень.

Пачка фотокопий в желтом большом конверте, почтовые открытки, какие-то заметки — все это заключено в твердую синюю папку, какими дети пользуются для школьных рисунков. Папка аккуратно завязана тесемками, и на ней самая простая этикетка, как на школьных тетрадях. Но как было бы невообразимо прекрасно, если бы эта папка содержала рисунки — натюрморты с яблоками, с обыкновенными осенними листьями или тюльпанами в модранском кувшине! Однако на школьной этикетке читаем написанное твердым, даже излишне четким почерком — и почему-то готическим шрифтом — ЭМА ФЛИДЕР, а ниже рукой самой Эмы означен телефон и имя «Ирена» — это уже латинскими буквами. От оформленной таким образом папки можно ждать каких угодно неожиданностей. Она лежит передо мной, такая обыкновенная, и эта обыкновенность потрясает, ибо будит воспоминания о временах, когда такое было обыкновенным. К чему слова, они не нужны, зачем говорить, я ведь знаю, папку все равно придется открыть, упорядочить, распределить эти случайно собранные документы, записи, да и к тому же нам все уже известно, и даже больше того, и оно куда беспощадней, чем нам могут поведать эти старые записи и свидетельства.

Выпускная фотография. Трогательно пустые лица двадцати или скольких-то простушек со смешными прическами, в обычных темно-синих платьях с белыми воротничками. Такие платья, возможно, опять носят, но такие лица в моду уже не войдут. Девушки кажутся старше своих восемнадцати-девятнадцати лет. Фотография Эмы с молодым человеком. Они идут по Карлову мосту, сзади видится что-то барочное. Удачный моментальный снимок, какие усердно фабриковали уличные фотографы — как-то на ходу и ловко. Зачастую люди замечали их проделки, лишь когда им в руки всовывали листочек с указанием, где, когда и за сколько можно позволить себе удовольствие приобрести фотоснимок. Зачастую его никто и не выкупал. Однако Эма, а возможно, Ладислав это сделали. По всей вероятности, происходило это весной, и у них был такой вид, словно они еще не переступили начальной поры взаимного узнавания. Блаженное время блужданий, грез, фантазий, час мотыльковых крылышек. Они идут, но каждый сам по себе. Вот вообразите: идут не так, как ходят люди, которые долго и близко знают друг друга и идут вместе. Эти шагают каждый сам по себе, самое большее, что можно сказать про них, — идут рядом. И разумеется, видно, как им хочется очаровать друг друга. Эма улыбается, Ладислав сосредоточен. Определенно решают судьбу человечества. В ту пору это было в моде среди молодежи, а возможно, это даже и не было модой. Во всяком случае, для этих двух — не было. Они воспринимали себя и мир абсолютно всерьез, подчас даже трагически. Лица у обоих — хотя их разделяет шесть лет — выглядят горестно молодыми. Такими молодыми, что и сорок лет спустя возбуждают скорее жалость, чем зависть к этому свечению.

Фотография с рождества 1945-го. Первый послевоенный год. На ней мы никого не узнаем. Приговор зондергерихта[18]. Это нас не может интересовать, и я ищу другой документ. Конечно, вот этот, здесь он. Geburtschein — Свидетельство о рождении, но не о крещении — Ладислав Флидер. Ребенок, значит, не был крещен. Мне это кажется странным, ибо знаю… нет-нет, я ничего не знаю, ничего, я всего-навсего предполагаю, что в такой семье, как Эмина, детей обычно крестили, хотя с этим актом и не связывалась ни вера, ни даже надежда на бессмертную жизнь христианской души, просто это было заведено, а люди такого типа не любят менять привычки. Итак, у меня искомые сведения о событии совершенно не радостном. 11 дня ноября месяца 1942 года у Эмы родился ребенок. Пол мужской. Отец не указан. Место рождение — Прага II, клиника медицинского факультета Карлова университета.

Так, значит, вот как оно было. Измученному доктору от этого наваждения явно удалось избавиться. Ребенок родился не в Праге XIX — Панкрац, а в Новом Месте, в немецкой факультетской клинике профессора с именем. Людям помоложе уже неизвестно, что в Праге друг возле друга существовали два университета, два технических вуза — чешский и немецкий. В то время, когда Эма рожала, был уже только немецкий факультет. Понятно, что ее отвезли туда, а не в чешскую больницу, и столь же понятно, что изнуренный заботами тюремный доктор сделал все, чтобы добиться этого. Никто даже не предполагал, сколько ему пришлось приложить ума, дипломатии и бог знает чего еще, чтобы Эму отправили в больницу, и именно в пражскую, а не куда-нибудь на эксперименты. В то время — и это немаловажно — Эминого «хранителя» уже не было в Праге. В сентябре его откомандировали за ее пределы. По всей вероятности, все растущее его благополучие стало на пути какого-то коллеги, который был, несомненно, со связями и порадел о его переводе — так Герд покатил в наводящие уныние картофельные равнины Generalgouvernemenťа, как тогда называли Польшу. Он освободил особняк на Оржеховке. Ценные вещи, численность которых, кроме иных подвижников, приумножал и отец Эмы и Иржи, причем в немалой мере, ведь он платил за двоих, Герд вывез вместе с семьей в родной Магдебург, где его отец — профессор, несколько лет тому вышедший на пенсию, — уже снова преподавал историю и немецкую литературу в той же гимназии, где в свое время получил аттестат зрелости он и его сын и которая все еще носила имя Фридриха Великого. В отцовской квартире нашли пристанище пражские сокровища и сама семья. Однако в одну прекрасную ночь все обратилось в прах. Гимназия, отцовский дом, жена, дети и эти великолепные картины. Герду фон Эккерту эту потерю не суждено было оплакать, ибо судьба смилостивилась над ним и дала ему возможность не дожить до этой страницы предначертанного торжества.

Отец Эмы, узнав о перемещении «хранителя», был потрясен. Он понял, что с этой минуты он бессилен вообще что-либо сделать для своих детей, и воспринял это как особую дерзость времени. Ему и в голову не приходило, что его стремление помочь — весьма сомнительного свойства. Эме оно принесло в основном бессчетные раны и кровоподтеки. Будто уже многажды я не слыхала: сделаем все, что только в наших силах, отдадим все до последнего. Словно из того минувшего времени я слышу эти страстные признания или, возможно, призывы к неравной борьбе. Этот выкрик и те или иные помыслы были, несомненно, искренними, разумеется, романтичными и немного сумасбродными, но, претворенные в жизнь, они для стольких людей обернулись бедой. А людям этим было и невдомек, отчего так получилось. Они и не подозревали, что получилось так потому, именно потому, что их любящие родители или друзья хотели им только добра и ради них жертвовали всем. Но нам ли судить об этом…

Доктор Флидер утаил этот факт от поредевшей семьи, он даже не сказал, что Эма ждет ребенка и к тому же никто не знает, от кого. Он замкнулся в себе, делая вид, будто все складывается довольно благополучно, но сам, преследуемый собственным бессилием, впадал поочередно то в депрессию, то в эйфорию. Приучив себя, однако, в течение долгих лет к здравым умозаключениям, прибегнул к ним и в данном случае. В минуты трезвости он, понося сам себя, взывал к помощи многажды испытанного разума. Разум, и только. Разве этого мало? Или, может, чересчур много?

В синей папке мы можем прочесть несколько записей отца и дядюшки Йозефа. Нежно хранимые письма, которые родители получали. Те самые двадцать строк. Только не каждый месяц разрешалось послать эти двадцать строк и эти двадцать строк из дому получить. В такие месяцы отец прибегал к алкоголю. Начал пить тайно, стыдясь своей слабости, хотя и получал от нее некоторое утешение. Он с радостью опустошал свои запасы и, захмелев, забавлялся названиями напитков, стран, откуда они происходили, городов, которые были сновидением, звуком, столь же пьянящим, как и содержание бутылок. Напитки были из мира, что никогда не вернется, они помогали обрести состояние, которое деликатно можно было бы назвать сном, и приносили ему определенное освобождение. Он не мог и не смел признаться самому себе, как ему тяжко, как он мечтал бы отдохнуть в объятиях своей жены, жаль только, что он уже вырос из возраста, когда такой выход возможен, или хотя бы выплакаться на ее уже мертвом лоне, но и этого он не мог позволить себе, жена растревожилась бы еще больше. И вот он все чаще стал подниматься в мансарду, в мастерскую сына, которому должен был писать исключительно по-немецки, как ни противно это было, а ведь он еще понятия не имел об упомянутой мере, о так называемом Briefsperre[19], этом порождении сатанической фантазии. В мастерской он постигал работы сына и потреблял напитки. Разделять одиночество своей жены предоставил родственникам и тюремному доктору, которого терзал постоянными вопросами. Прочие друзья, что некогда с гордостью посещали гостеприимный дом на Увозе, почему-то забыли, что семья его еще не покинула.

Однажды, в один из слепяще солнечных дней позднего октября, в кабинет адвоката вошла секретарша. Она отважилась на этот шаг, несмотря на строгий запрет кому бы то ни было его беспокоить. В тот день ему было тяжко. Игра в надежду истощила его. Доктор Флидер чувствовал чисто физическое недомогание и опасался, что не выдержит до конца. Уверял себя, что это было бы непростительно, если бы и в этом он не оправдал надежд семьи. И именно в такую минуту, когда под языком у него медленно растворялась таблетка нитроглицерина, а он сам, согласно инструкции, глубоко дышал, вошла секретарша. Неужто уже ни на кого нельзя положиться? Но она отнюдь не приняла во внимание горьких попреков своего шефа, ее служебное тщание измельчили события. Она была исхудалой и измученной, много пережила, выстояла и ждала такой же выдержки от других и потому даже в столь неподходящую минуту тихо, но настойчиво объявила, что пришла женщина, которой необходимо с паном доктором побеседовать. Прежде чем он успел выставить из кабинета свою строптивую помощницу, дама, о которой было заявлено, уже входила к нему. Входила очень робко, со скромностью женщин, которые приняли за чистую монету миф о собственной ничтожности и покорились ему. Она аккуратно разгладила темную юбку костюма, помнившего лучшие времена, и легко опустилась на край предложенного ей стула. Прежде чем ошеломленный и усталый адвокат успел задать даме обычный вопрос, которым начинал разговор с новыми клиентами — чем могу быть вам полезен? — она сказала: «Я — Тихая». И стала ждать определенного отзвука. По лицу ее было видно, что она готовилась услышать нелюбезный, резкий ответ, но это совершеннейшее и непритворное неведение пана доктора обескуражило ее, по-видимому, больше, чем какие угодно нарекания и попреки. Дама расплакалась. Адвокат ждал, пока она успокоится. Не испытывал ни любопытства, ни участия — ждал. Когда дама успокоилась и поборола первое смятение и досаду, то объяснила Эминому отцу, что она мать Ладислава Тихого и что они как бы родственники, ведь ребенок, которого ждет Эма, от ее сына Ладислава.

В записях, которые были в голубой папке, отец невесть почему сделал об этой встрече такую пометку: «На это сообщение я отреагировал лишь вздохом — ах, мадам, — и вопросом, где же отец этого ребенка, если мать в панкрацкой тюрьме. На это пани Тихая ответила, что ее сына и мужа в связи с Гейдрихом казнили. Больше я уже ни о чем не спрашивал».

Из этого должно заключить, что отец Эмы, несмотря на многолетний опыт общения с людьми, оказывавшимися в крайних ситуациях, даже по отношению к самому себе проявлял жалкий рационализм. Скорей всего, ему даже на ум не пришла самая простая, естественная мысль, что эта исстрадавшаяся дама ищет каких-то связей с потерянным сыном, что всей душой тянется к незнакомой — вероятней всего, незнакомой — женщине и нерожденному ребенку. Кто знает, какие еще думы терзали ее в то время, как мужчина за письменным столом сидел и молчал, стыдясь, что не может дойти до сути этого печального, ах, какого печального визита. Но дама уже овладела собой, уже не плакала, попросила лишь, чтобы он попытался своим влиянием и средствами добиться, чтобы ребеночка выдали ему на воспитание, не то еще «эти самые» убьют его или отволокут на опыты. Ее речь отец выслушал с недоверием — на какие такие опыты, подумалось ему. Он вновь повторил, что сделает все, что в его силах, однако как, каким образом, задавал он себе вопрос, когда выпроваживал пани Тихую из конторы и просил ее прийти, если случится ей что-либо узнать. Что до него, он также обещал ее известить.

Из записей в синей папке мы узнаем далее, что на совет был приглашен свояк Йозеф, который пришел в ужас, узнав, что отец скрыл от своей жены и от Клары такую важную вещь. Они положили в тот же вечер известить их о случившемся и предпринять все для спасения ребенка.

Одиннадцатый день ноября заявил о себе легкой метелью. Точно такой, какую опоэтизированно и настойчиво приписывает ему вся чешская классическая литература, не забывая при этом упомянуть и о патроне, некоем епископе Мартине, который-де прикрыл нагого нищего половиной своего плаща. Довольно сомнительное благодеяние. В описываемом нами году нашлись бы полчища сирых и убогих, которым пришелся бы кстати любой лоскут теплой одежки. Да и самой Эме тоже. Однако это не входит в наше свидетельство.

Эма лежала в тепле и, полагаю, на погоду не обращала внимания, потому что родила. Вокруг нее мелькали гражданские лица. Это было отдохновение, лица со следами растерянности и смятения. Они не знали, как относиться к пациентке, сопровождаемой вооруженной револьвером надзирательницей.

В коридоре уже ожидали три женщины. Словно богини судьбы в сказках — но эта сказка была жестокой. Они молча ходили по длинному коридору, казарменно тоскливому, пропахшему карболкой, угрожающе тихому. В обратном направлении вышагивал исстрадавшийся верный друг семьи, тюремный доктор. Временами одна из богинь испускала глубокий вздох. Доктор молчал. Он находился там по роду службы. Этой обязанности он мог бы легко избежать, если бы сам себе ее не придумал, но он был там и из чувства товарищества, и в силу долга, от которого не хотел уклониться, хотя дорога сюда и это мучительное ожидание, хождение взад-вперед, успокаивание женщин — все это равнялось чуть ли не самоубийству, и все-таки доктор продолжал держаться мнения, что он может понадобиться. Тут он, конечно, по простоте душевной ошибался. Печально, но такова правда — требовалась лишь его служебная машина, одна из тех немногих, которые в Праге еще были.

В полдень они услышали бой часов с близких церквей — в конце коридора появилась коренастая старшая сестра. В те поры их обычно называли «милосердными сестрами». Она несла младенца, уже собранного в дорогу по холодному дню. Женщины вздрогнули. Они не в силах были ни сдвинуться с места, ни даже вздохнуть с облегчением — столь настрадалась до этой минуты каждая из них в своем одиночестве. Сестра милосердия не колеблясь направилась к ним, неслышно ступая на резиновых подошвах. Казалось, она плывет, медленно и величаво.

Клара, явившаяся сюда по настоянию своего мужа Йозефа для того, чтобы поддержать сестру, в эту минуту жалостливо расплакалась.

Мысль, что они так близко от их Эмы и, однако же, не увидят ее, взглядом и то не погладят, именно в эту минуту, когда к ним подошла сестра в светло-голубом халате с младенцем на руках, сразила их наповал. Так как обе бабушки стояли, словно боялись шелохнуться, ребенка взял доктор и тотчас положил его на руки матери Ладислава, которая представлялась ему самой «устойчивой», то есть без видимых признаков того, что вот-вот хлопнется в обморок. Позднее он поделился с отцом Эмы, что в ту коротенькую минуту его пронизала единая нелепая, дурацкая мысль: бело-голубой кафель бесконечного коридора старой клиники до того опасно натерт, что он должен следить за тем, как бы с ребеночком никто не поскользнулся. Едва освободившись от ноши и спрятав конверт, врученный ему старшей сестрой, он подошел к матери Эмы. Обеими руками, поистине горячо, сжал ее руку и сказал: «Поздравляю, от всей души поздравляю».

Пусть эта фраза обычно и уместна при рождении ребенка, но к данной ситуации она отнюдь не подходила. Более того, она прозвучала просто нелепо. Насмешку, конечно, мы исключаем полностью. И все-таки если бы на эту фразу кто-либо из присутствующих обратил внимание и задумался над ней, то, вероятно, пришел бы к заключению, что она не так уже безнадежно нелепа. Они ведь получили возможность увезти Эминого ребенка. Обе женщины признали, что эта новая обязанность вселила в них желание жить и дала им силы в их безысходной скорби. Ребенок хотел и должен был жить, и, значит, семья жила вместе с ним.

Доктор нарочито бодро двинулся к выходу. В действительности же его обуял страх, что кто-то передумает, что, возможно, эта надсмотрщица получила какое-то указание, о котором он, доктор, не ведает. Вдруг еще примчится кто-то и отнимет у них ребенка. Стало быть, как можно скорей отсюда. Доктор все еще не в силах был понять (и это понятно), как им удалось столь фантастическим образом спасти ребенка. Волею случая втянутый в эту ужасающе нечеловеческую комедию, он в последнем акте, на удивление благополучном, сыграл роль шофера. Это было безрассудством, преувеличением, но его миссия представлялась ему особо значительной, словно он был причастен к истории. К ее доброй поступи. И он ехал по городу, который очень любил, который долгими годами его баловал и завораживал, но ныне, как ему казалось, предал его. Доктор вез двух матерей, у которых был повод укорять друг друга, а то, пожалуй, и ненавидеть. Конечно, у них был также повод и стоять плечом к плечу как сестры по несчастью. Обе знали, что потеряли сыновей. Один из них был мертв. Одна мать боялась, что потеряет и дочь, и в том повинна как раз женщина, что сидела рядом. Ведь, не родись у нее двадцать семь лет назад Ладислав, не узнай его Эма и… Этот ход мыслей определенно безумен, но человек в отчаянии — а мать больше чем просто человек — ищет объяснений и принимает абсолютно абсурдные предположения в качестве совершенно точных доказательств.

Она посмотрела на пани Тихую, не отрывавшую взгляда от личика младенца. Такой она никогда не представляла себе свекровь своей Эмы. Ей вдруг пришло на ум, что эта неприметная, будто завороженная женщина, возможно, обвиняет Эму в гибели своего сына, хотя это очевидная бессмыслица. Она, правда, рассудила, что несчастные матери единственных сыновей мыслят, вероятнее всего, именно категориями бессмыслия. Такое заключение было на редкость преувеличенным и несправедливым — это она признала в душе, и это ее еще больше раздосадовало. Во спасение от самой себя она протянула руки к младенцу, и эта молчаливая вторая мать нежно ей его передала.

Три недели спустя мать Эмы с сестрой и ее мужем уехали в загородный дом. По совету доктора. Сообща они рассудили, что деревенское житье для маленького Ладислава будет во всех отношениях полезнее. Пани Тихая пришла попрощаться с мальчиком. Она удивила и растрогала всех своим умением держаться. Они чувствовали себя несколько пристыженными, но не ее затаенной печалью или, допустим, очевидной скромностью на грани бедности, а ее мужеством и поистине царственным самообладанием, равно как и ее пылкой любовью, с которой она льнула к малышу.

Для полной картины следует еще добавить, что мальчик родился очень легко. Он весил 3870 граммов, рост — 56 сантиметров. Вечером Эму снова отвезли в Панкрац. Она знала, что мальчика забрали ее мать и мать Ладислава. Этими загадочно полученными сведениями она удивила при утреннем обходе доктора, который намеревался сообщить ей эту утешительную весть. Поразило его к тому же спокойствие, с которым она все превозмогла. Он пытался определить, непонятная ли это дисциплина или понятное спасительное нервное торможение, как защита против бедствий. Откуда ему было знать, что это вовсе не то и не другое, а так называемая «вера углекопа», столь часто осмеянная до войны, и, конечно, ребенок, подаренный дорогим, на беду уже расстрелянным, возлюбленным.

Возможно, более всего заслуживал сострадания в этой истории тюремный доктор. К новому 1943 году, приободренный победным ходом боев за Сталинград, он подал прошение о пенсии. Подписывая это прошение, он во второй раз в жизни (в первый — когда вывозил ребенка из больницы) почувствовал, что совершает героический и сообразный с историей своей дорогой родины поступок.

Рождество 1942 года Эма «отпраздновала» уже в небезызвестном концентрационном лагере Равенсбрюке в северонемецких песчаных просторах, богатых озерами, печальными и тревожными туманами, угнетающими, как убийство с истекшим сроком давности.

Там ждала ее Ирена. В полосатой одежде и деревянных чоботах. Она была еще меньше и инфантильней, чем пять лет назад, когда Эма узнала ее. Она все еще сохраняла свою легкую улыбку и уверенность, что, будучи маленькой, неприметной девчонкой, проскользнет в любую брешь, в ее глазах все еще сверкали искры, радующие и ободряющие, не погашенные даже грубым и жестоким окружением.

Ни Ирена, ни Эма никогда не говорили о пережитом. Они раз и навсегда объяснили, что невозможно вообразить невообразимое, описать неописуемое. Долгие дни, годы, унылость чужой земли, нелюдские проявления людей. И кто может знать, что чувствует женщина, когда ее ребенок, муж, семья, друзья — все-все где-то далеко и нет никакой поруки, что ты когда-нибудь туда воротишься. А может, и мечтать о том не надо? Кругом смерть, унижение, скорбь человеческая. И так день за днем, ночь за ночью. Женщина уже не женщина, она стала пугалом в полосатом тряпье. Нет уже ни упорства, ни сил, и все-таки есть она, сила. Неощутимая сила водяной капли, день за днем, ночь за ночью, и завтра, и снова завтра, тысяча крохотных шажков, тихих, плодотворных и рискованных. Но что такое страх? Кто способен объяснить это людям, которые всечасно не испытывали чувства страха за жизнь, можно ли их озадачить вопросом, где и как кончается человек, когда начинается борьба не за жизнь, а всего лишь за то, чтобы выжить. Это принято называть мужеством, но ни Эма, ни Ирена не считали себя особенно мужественными. Они просто не могли иначе, да и речь шла не о мужестве, а о том, чтобы не дать себе сломиться.

Когда Эма в июле 1945 года после отнюдь не увлекательного, но и не страдальческого, пусть и тяжелого странствия вернулась в Прагу, трехлетний Ладичек своей мамочки испугался. Она опасалась, что их первые совместные дни отложат на дне детской души неизгладимое потрясение, которое обернется затем против матери. Но последующие дни опасение это рассеяли, оно рухнуло и почти совсем обескровилось от ран, понесенных в неравной схватке с лучезарным материнским блаженством.

На этом, стало быть, и кончается свидетельство о состоянии сердца, пораженного — неизлечимо — коричневой чумой.

III

СЕМЕЙНЫЕ ОЧАГИ

Когда ты молод, веришь, что на твой зов откликнутся,

А все, что ни задумал, сбудется.

И иногда бываешь недалек от истины.

Рей Брэдбери

Сухой жар августовского дня лениво уступал место прохладе вечера. Выгоревший атлас неба никак не хотел темнеть. Город Прага уютно душен, отдает розами, пепелищем, бензином, отрыгивает содовой с выпущенными пузырьками газа и дешевым, ядовитой окраски мороженым. Живет в лихорадочной круговерти счастья. Дни и ночи трепещут экстазом, воодушевлением — но и глухой болью безнадежности и бессилия — на пестром фоне планов и надежд. Тем, кого согнуло горе, представляется, что их удрученные лица несносны, что они неуместны, почти неприличны в том блеске радости, которая царит повсюду. Они словно бы кротко мирятся с тем, что их избегают — женщин в черном и теней, которые сюда добрались — или которым помогли добраться — с одной лишь целью: чтобы умереть. Многие из таких считают — и, пожалуй, не без оснований, — что у города недостанет для них ни терпения, ни сочувствия. Но они могут и ошибаться, потому хотя бы, что в те дни сиротливость как никогда сиротлива, бесприютность как никогда бесприютна, ну а радость — так прямо неистова. Три месяца, как нет войны, три месяца, как в мире мир — легко ли к этому привыкнуть! Люди выходят из домов, запруживают площади и улицы — без всякой цели, просто так, на радостях, что живы. С негаснущим интересом оглядывают раны, нанесенные войной — трагические кулисы пожарищ, руины домов, следы перестрелки, — от которых теперь так эффектно и приятно мурашки пробегают по спине и возникает ощущение причастности к геройской славе.

Мир распахнулся, открыв панораму веселого хаоса и великого переселения народов. Печать и репродукторы извергают сообщение за сообщением. Люди разыскивают близких, главы государств заседают на конференциях, говорят о готовящемся международном процессе, и в этот вселенский коловорот вторгается невиданный триумф науки в виде атомного гриба, взметнувшегося над несчастными Хиросимой и Нагасаки. Но у людей это не вызвало тогда ни страха, ни сомнений — скорее даже некоторую удовлетворенность оттого, как молниеносно, оказывается, можно покончить с врагом. Все верили в незыблемый и безмятежный мир. У всех были свои проблемы, Япония же, как казалось, была далеко. Гораздо больше занимала публику свиная тушенка по ленд-лизу, а девушек — чудесное изобретение: чулки-капрон телесных опереточных тонов. Даже в газетных столбцах не проскальзывало ни особой тревоги по поводу такого акта вандализма, ни страха перед высвобожденной энергией и радиоактивным излучением. Казалось, летом сорок пятого народу дали на руки надежные гарантии, и он на них всецело полагался, не ведая, насколько они эфемерны. Великолепное будущее открывалось его наивным взорам, все в радужных соцветиях, как хвост павлина.

В тот жаркий августовский день, упрямо не желавший клониться к вечеру, женщины клана Флидеров сошлись на кухне. Столовой, где в незапамятные довоенные времена проведено было столько приятных минут, дана была бесповоротная отставка. Столовая не соответствовала духу и условиям эпохи оккупационных лет, казалась слишком чопорной и словно издевательски высмеивала их незамутненным блеском красного дерева и изящной позолоты.

Они входили по одной, будто улавливаемые неким радаром — чем-то вроде сигнала опасности в муравейнике, — и каждая старалась примоститься незаметнее, так, чтобы появление ее на кухне среди остальных могло быть истолковано как чистая случайность. Они не собирались у кухонного стола. Этот почтенный предмет обстановки, сделанный по эскизам, почерпнутым из йештедских романов Каролины Светлой, с белой как снег столешницей из явора, обязывал к традиционной церемонности и такту, а также и к искусной маскировке своих чувств. Закон традиционности стола они прекрасно знали и потому каким-то ведьмовским манером уселись кто куда по разным стульчикам, трехногим фантазийным табуреточкам, где, если верить проспектам преуспевающих фирм кухонной мебели, у хозяек отдыхают ступни, но не нарушается осанка. Женщин, сидевших в кухне, было четверо. Две очень молодые, две старухи. Трех связывало родство по крови, самая младшая попала к ним неисповедимыми путями оккупации и по праву дружбы. Все четверо теперь, казалось, потеряли почву под ногами. У каждой были на то особые причины — но суть не в том. В тесный союз сплотила этих женщин война. Но вот три месяца, как война кончилась, и к этому еще предстояло приноровиться, привыкнуть к тем обязанностям, которые выплеснула на поверхность жизнь, так непохожая на ту, что была в оккупацию, — не мудрено было и растеряться. К тому же их объединял закон любви и человеческого благородства. Вопреки этому (а может быть, именно потому, что их так прочно объединяла родственная привязанность долголетней выдержки, вся в блестках дорогих воспоминаний) им становилось страшно: не разметала ли война все, что в былые годы их соединяло, не отдалила ли их друг от друга жестокость, которой приходилось противостоять, не отошли ли они друг от друга сами. Это было тягостное чувство — скорее подсознательное, чем осознанное, — какой-то непрестанно гложущий червячок горечи, который приходилось нести в себе — ведь от него нельзя было освободиться, — и он их сковывал и совершенно сбивал с толку. Они не отдавали себе в том отчета, а потому ни избежать, ни побороть его не умели. Да и как побороть, если не знаешь, хватит ли на это сил и воли?

Отец, адвокат Флидер, деликатно стареющий, но все еще вполне респектабельный глава семьи, не разделял их невротических предчувствий. Держался так, будто все было безмятежно и стабильно. Женские чувства, женские страхи, женская «многозначительность»!.. Неужто еще думать о причудах женских настроений и фантазий? В два счета затянули бы прямого, здравомыслящего человека в свои дебри. Нет, голова должна быть ясной. Особенно теперь, на таком историческом этапе. И потому отец сохранял верность столовой — невозмутимости ее достоинства. Стройные отвесы ампира помнили троицын день тысяча восемьсот сорок восьмого, когда пылали Староместские мельницы и на пустынных улицах трещала барабанная дробь, а прабабка адвоката Флидера в шуршащем платье из тафты гранатового цвета не молилась, как приличествовало моменту, а сноровисто и ловко — отец и муж ее были врачами — оказывала первую помощь молодцам, совсем потерявшим голову от вида своей крови, от собственной отваги и того, к чему она их привела. Прабабка при этом совершенно непристойно ругалась. В полный голос по-немецки. Она была патриотка, но с чешским языком испытывала затруднения. Столешницу на круглом столе заменили новой, и она там благополучно поблескивала вплоть до наших дней. Прабабка в пресловутом гранатовом платье посмеивалась, глядя с портрета в золоченой раме на пустую комнату, где восседал один лишь ее правнук, давно уже перешагнувший возраст, до которого ей удалось дожить.

Обычным компаньоном суховато-сдержанного отца и мужа была бутылка белого — лето выдалось жарким. Слегка ссутулившись, смотрел он из окна на город чешских королей, подвергнутый такому поношению. Не тем даже, что был разрушен бомбами, спален пожарами — переживать такое Праге не впервой, — а тем, что его так чудовищно унизили: сделали западней и в этой западне людей научили ужасной вещи — научили страху.

По временам пан Флидер поднимался и шагом каменного Командора шел в мансарду сына. Не глядя на жару или мороз, распахивал в мастерской окна — чтобы туда проникал город. Потом взбирался на чердак под косым потолком, пахнущий пылью, красками и скипидаром. Вытаскивал полотна Иржи. Отерев пыль и паутину, ставил на мольберт и, замирая в изумлении, мучительном восторге и страхе за пропавшего без вести сына, любовался живописью. Молчал — даже когда случалось, что там был еще кто-то. Каждое слово было пану Флидеру свинцовым бременем.

Кухню затягивал мягкий сумрак. Эмина мать в белом переднике удобно сидела у окна на стуле с высокой оранжевой плетеной спинкой. И в этой обстановке, в этой позе была такой уютно старосветской — будто собралась оделять барскими милостями многочисленную челядь. Она старалась из последних сил крепиться, упорным самообладанием, в которое, однако же, никто не верил, довела себя до бледного подобия матери Гракхов. Нет, только не отягощать жизнь своим близким, которые, как она полагала, всецело от нее зависят, хотя и строят из себя самостоятельных и взрослых. Меж тем как эти близкие столь же альтруистически считали своим долгом поддерживать и подбадривать сильно сдавшую в последнее время мать семейства в ее бесчисленных тревогах и сомнениях. А пани Флидерову это раздражало: в душе она всех до единого обвиняла в бессердечии — ну разве им понять то, что ее так гложет! Эма, пожалуй, и могла бы. Хотя теперь, когда все кончилось благополучно — в своей материнской ослепленности пани Флидерова забывала, что Эмин Ладислав расстрелян, — ничто не помешает ей устроить свою жизнь. Так это, без сомнения, и будет. Нет, Эме не понять своей матери — не говоря уже об Эмином отце. Мужчины чувствуют иначе. Клара — простовата. И это вечно изумленное дитя, которое на своей двадцать первой весне однажды вечером прибилось к ним, гонимое жестоким временем, и эта сострадательная душа не ведает, что выпало на долю матери.

Она обвела взглядом комнату. Скорбно покачала головой. Даже их беспечальная кухня гнусно осквернена вонючим жидким мылом, мерзким маргарином и вообще всем, всем…

Понятно, что домашние и друзья, которые уцелели, старались убедить ее, что Иржи жив. «Откуда знать им?» — думала она с презрением. Уж полгода — больше! — он не присылал ни строчки, не передавал ни слова, как это время от времени непостижимым образом все-таки делал прежде. Но ведь сообщения о смерти тоже не было, возражали ей. В ответ она с обидной терпеливостью учителя, толкующего с заведомо тупым учеником, объясняла, что никто теперь не будет затруднять себя сообщениями. Одни со злости, что война для них позорно кончилась, другие — на радостях, что одержали такую победу. Послевоенная неразбериха спишет все — а что такое один человек из тех миллионов, что погибли, умерли, пропали без вести? Конечно, соглашались утешители, неразбериха страшная — именно потому, что царит полный хаос, можно не сомневаться, что в один прекрасный день Иржи объявится.

Однако в тот уютно вечеревший августовский день речь была не об Иржи, а об Эме. В предосудительно пестром платье из легонького шелка (его называли креп-жоржетом, но писалось это, как положено по-французски) вошла она в кухню тем вялым, отрешенным шагом — совершенно не вязавшимся с ее натурой, — которому научила ее война. Вошла как бы затем только, чтобы глотнуть холодного чая. О том, что мать и тетя Клара молча сидят тут, Эма знала. Перед тем она долго стояла у окна в столовой. Хотела вызвать отца на разговор, но не знала, как к этому подступиться — не понимала ни его, ни самое себя. В спокойствии просторной старомодной столовой была бы уместна категоричность — она бы вывела отца из его замкнутости, заставила напрячь внимание. Отец упорно молчал. В отличие от жены он был уверен («фантазия, которую упрямо вбил себе в голову»), что Иржи вернется. Только в тот день и кончится война и можно будет ликовать и начинать жизнь заново. Старый адвокат, понятно, не был так наивен — как большинство его ровесников, — не полагал, что после окончания войны, стоит лишь завязать разорванную нить, и снова все пойдет как в добрые старые времена. Он знал историю. Она была щедра на войны, но никогда потом не возвращались «добрые старые времена». В том, что еще предстоят всякого рода неожиданности, о которых не хотелось думать, он не сомневался; знал, что любых сюрпризов можно ждать и в собственной семье, куда теперь влились еще Ирена Смутная и Надежда Томашкова. Да что, достаточно взглянуть на Эму! Кого ему вернули? Ну разумеется, должно пройти известное время, чтобы оправиться, смириться, выплакаться. Но ведь она не плачет, не смиряется, не впадает в отчаяние. И не пугает сына бурными порывами любви, ласкает его, словно бы конфузясь. Если б хоть плакала — но ведь она молчит. Теперь ей хочется затеять разговор. О чем-то безусловно важном и безотлагательном, что в компетенцию любящего отца не входит и где, скорее всего, бесполезен его богатый адвокатский опыт. Стоит и ждет, пока он не задаст вопроса. Тогда она заговорит. А он этого делать ни за что не станет. Ей теперь поможет только время…

И все же думать так казалось пану Флидеру несообразно жестоким, хоть он и знал (память у него была хорошая): переживания молодых принадлежат и к той категории люкс, которую можно определить словами «навеки» и «никогда». А жизнь плебейски предпочитает менее декларативные категории, словно возвышенное благородство чувств стремится выставить на общее осмеяние. Но эту истину каждый открывает только сам. Отец не знал, чем он мог быть полезен дочери. Ладислав мертв — факт уже подлинно из той предпочитаемой молодыми категории: «навеки». Ну, с этим ей придется примириться — у нее как-никак ребенок, и такой прелестный! Существование Ладика было им с женой порукой, что все еще войдет в свою колею и новые заботы помогут старым ранам затянуться. Об этом лучше с ней не говорить — не то подумает, что мы не принимаем всерьез ее переживаний, а это ведь совсем не так.

Эме стало ясно, что отец желает молчать и сидеть в одиночестве. Уходя, бросила ему:

— Как странно нас Гитлер убил…

Добрая Эмина тетечка Клара, жена хлебосольного дяди Йозефа («своих не нажили, вы — дети наши»), тоже сидела на кухне. Вся в черном, она в отличие от Эминой матери самым вульгарным образом потела. Вид у нее был человека сломленного и изверившегося. Это неподобающее выражение сломленности стала она придавать себе примерно с того времени, как неожиданно окончил свое земное странствие ее супруг.

О нем долгие годы все родные с невысказанным пренебрежением думали: этот переживет все. Были бы только его буфет и погреб надлежаще оснащены. Ах, как они ошиблись!.. Жизнь дядю Йозефа подло околпачила. Не помогли ни запасы вина, ни изысканный стол. Смерть и та обвела его вокруг пальца. На гранитной плите нет и не будет тщательно продуманных слов золоченой надписи, которую свято обещала ему тетя Клара. Всему виной это страшное время, научившее его преданную жену — мог ли он ожидать подобного? — следовать поговорке: «Живой думает о живом». Сентенция сия — скорей всего, библейского происхождения, — хоть и встречалась часто в умных книгах, супругу тети Клары представлялась спорной. Как вознегодовал бы дядя Йозеф, знай он, что заботливая жена не заказала даже скромной золоченой надписи, подтверждавшей его сопричастность фамильному содружеству могил, сухих и удобных. И более того, в течение двух лет не нашлось человека, который положил бы на гранитную плиту дяди Йозефа цветы и в тихом ублаготворении оттого, что сам он жив, задумался над смыслом строк, коими основатель фамильного склепа Ксавер Йозеф Мария Ян Флидер вселял в сердца прохожего такую надежду:

Кто спит пробудится

Кто бдит опочиет

И встретит брата брат

Где вечный мир и сад

У светлых райских врат

Жаль только, что, умерев, дядя Йозеф не мог уже разделять со своими родными их тяготы. Советы его они бы охотно выслушали и непременно им последовали. На сложности жизни дядя Йозеф смотрел просто. Так просто, что сложности эти вдруг сами собой исчезали, и каждый только изумлялся, что считал их сложностями, даже подчас неразрешимыми, когда на самом деле все так просто. Но дядя Йозеф уже не мог помочь родным. Жена оплакивала его обстоятельно, хотя на удивление недолго — что, в общем-то, никто не ставил ей в вину.

Родственный сбор на кухне встревожил тетю Клару. Она улавливала в нем опасность перемен. А перемен она боялась. Каждая что-то отнимала в ее жизни. Тетя могла бы привести несчетное число примеров такого грабежа. Теперь, покрытая испариной, сидела она на трехногой табуретке, в волнении прижимая к лицу платочек — быть может, с последней каплей лавандовой туалетной воды фирмы «Ярдли», — и ждала. При этом не отводила глаз от Эмы, нервно похаживавшей по кухне.

Все долгие тридцать шесть месяцев Эминого отсутствия домашние буквально трепетали, представляя себе, как воспримет она известие о смерти Ладислава. В том, что для Эмы это будет новостью, никто не сомневался. Кто мог представить себе, что непостижимым образом весть эта просочится в каменную твердыню, затерявшуюся среди равенсбрюкских вересковых пустошей, откуда в месяц раз — если очень повезет — приходил к ним листок с нелепым, заранее напечатанным текстом. Бросались смотреть дату и думали: «В тот день она еще была жива!» А через пять месяцев удручающего молчания — конец войны, падение Берлина, Пражское восстание, Красная Армия — поздним летним вечером она пришла домой. Пришла с Иренкой. Пани Флидерова не узнала дочери. Трехлетний Ладислав обмер, когда она хотела его поцеловать. У Эмы этот взрыв сопротивления и страха вызвал слезы. Напрасно объясняли ей, что это так естественно. Эма плакала. Понимала, что Ладик испугался, нисколько это ее не удивило и не огорчило, но она плакала, просто потому, что была дома и могла позволить себе такую роскошь — плакать.

Эма подошла к окну. Оно смотрела на крутую улицу, впадающую в Погоржельцы, на улицу, казавшуюся фантастической, которая была магнитом для туристов. Для Эмы, которая здесь родилась, улица была самой обычной. Пестрый шелк занавесей задрожал, впустив в тишину кухни сноп света. Эма смотрела на игривый фасад дома «У солнца и луны». Старалась быть доброжелательной, снисходительной, скрыть кипевшее внутри негодование, раздражение, мешавшееся с горьким чувством несправедливости — такого разве она ждала все эти годы?..

Нет, не права мать с тетей Кларой, советуя ей, чтобы… В известной мере она готова с ними согласиться, но известная мера недостаточно весома, все определяет трезвый разум. Тут она нашла бы общий язык с отцом, если бы он только захотел поговорить на эту тему. Требуют от меня чувства и какого-то ими понимаемого долга, думала она. Но откуда взяться проникновенному чувству к той доброй — действительно доброй — и без сомнения страдающей женщине, когда я не властна ни изменить, ни ослабить тот факт, что она — это она, а я — это я и между нами нет ничего общего. Тут-то и кроется неразрешимая проблема. Я им кажусь бесчувственной девчонкой либо какой-то бедолагой, раздавленной колесом времени, которая не виновата в том, что сделалась чудачкой. Хотя какое же чудачество — видеть, что можно, а чего никак нельзя, и поступать соответственно! Мама и тетя — люди из другого мира, они только и способны представлять себе, что я повторю их путь, и мне не убедить их, что это невозможно. Я хочу жить, я должна жить, мне двадцать семь…

В то время Эма и сама не знала, много это или мало, знала лишь, что настороженная сдержанность ее никак не связана с возрастом, и в этом еще надо разобраться, найти прибежище в мысли, что вся жизнь у нее впереди. Хотя именно этот аргумент смешон после всего, что Эме пришлось вынести.

Она резко отвернулась от игривой панорамы дома «У солнца и луны» — пестрый водопад цветов на густом коричневом фоне снова пришел в движение.

— А как считаешь ты?

Та, к кому это относилось, с укором посмотрела на Эму. Не понимала, почему ее мнение может или должно кого-то занимать. В кухне она сидела потому, что там собрались остальные, а главное, потому, что было время ужина. Да ей и в голову не приходило рассуждать о сложностях, когда дело казалось таким очевидным. Должно быть, она ошибалась, а в таком случае могла ли она решиться высказать свои соображения. О том, что она еще не научилась мыслить самостоятельно, а до сих пор, как в детстве, охотно подчинялась воле и суждениям старших, она не думала. Сегодня все сидели с таким видом, будто речь идет о жизни человека. Особенно смущала ее Эма: она казалась совсем потерянной. Теперь вот в довершение всего этот вопрос: «А как считаешь ты?»

Третья, недоумевавшая, которой предложили высказать свое суждение о проблеме, для нее совершенно ясной, а для других почти неразрешимой, сидела, вытянувшись, на низенькой скамейке у кухонной изразцовой печи. Худышка, с длинными золотистыми волосами, всем видом и одеждой походившая на бедную сиротку. Сироткой она и была, насколько это определение применимо к человеку в солидном возрасте двадцати одного года. В руке у нее был ломтик хлеба с усиленно расхваливаемой тогда дрожжевой пастой. Было больно видеть, как хочется ей вонзить зубы в этот ломтик и как ей жаль, что это невозможно — ведь неприлично набивать едою рот, когда кругом все озабочены серьезными проблемами. Надо с таким же искренним участием разделять их тяготы, с каким готовы они были помочь ей. А вот не думать о еде даже в такую минуту было трудно. И она презирала себя за приземленность и бездушие.

Той, третьей, была Надежда Томашкова. В июне сорок пятого вернулась она из Германии. Добиралась тяжело и в основном, как странствующий средневековый подмастерье, пешим ходом. Путь от Гамбурга до Праги занял у нее два месяца. В течение многих лет потом она рассказывала о нем своим детям, и это было для них поразительнее самых невероятных приключений. В Прагу попала около полудня. Оторопев, замерла на площадке, наспех расчищенной от обломков ее родного дома, стоявшего там столько лет, на радость знатокам архитектуры и тараканам. Больше всего это сокрушающее зрелище удручало Надю странным отсутствием у нее сильных эмоций — испуга, жалости, боли: была ведь почти стопроцентная уверенность, что где-то под обломками погребена ее мать.

В том месте, где находилась спальня с двумя окнами в парк, уцелели только задняя стена с огромной трещиной, извилистой, как молния — сияли островки розовой краски с трогательными веночками цветов шиповника, — и створки белой двери, ведущей в уже не существующую кухню. В проем двери заглядывала пышная крона так хорошо знакомого каштана. Подобных картин Надя перевидала несчетно. Но здесь она родилась! И страшно было, что на ту единственную стену смотрела она лишь с привычной грустью, с какой встречала все бессмысленные разрушения войны.

Она понятия не имела, как узнать о матери, куда теперь податься, где найти пристанище. В родном городе не было ни единого близкого человека.

На рождество сорок четвертого — каких-то полгода назад — ей дали увольнительную. Немалых усилий стоило ее добыть. В ноябре Надю стала одолевать тоска, горячее детское желание увидеть мать. Ночами Надя плакала, ее мучили кошмары, во сне являлся и Пршемысл. В Прагу приехала, полная радужных надежд, самых пылких чувств, даже с подарками, что в последний год войны так изумляло и радовало. Она не сообщила о приезде. Знала, что все равно мать дома. Да и отвыкла за три года писать письма. От матери в ответ на длинные послания приходили сдержанные открытки. Надю это так огорчало, что она и вовсе прекратила переписку.

Город и дом ей показались обветшалыми и грязными, но война их не тронула. Соседка, на которую Надя наткнулась в такой ранний час, скользнула по ней откровенно недоверчивым взглядом — должно быть, не узнала, а появление чужого настораживало. Старинным длинным ключом Надя отперла дверь. Сначала осторожно заглянула в комнату Пршемысла. Надеялась его найти? В комнате все было вылизано. Старая мебель, еще от дедушки Томашека, стояла так, как ее переставил Пршемысл. Была там и еще одна постель, предназначавшаяся студенту-медику с забавным именем: Ян Евангелиста.

Вскоре после того, как Надя уехала в Гамбург, мать переслала ей несколько открыток с вежливыми приветами от Яна Евангелисты и советовала — совет был больше похож на строгий наказ — ответить ему как можно приветливей, потому что он «бедняга парень». Почему мать пришла к заключению, что Ян бедняга, Надю не интересовало, но она послушалась и послала несколько цветных открыток с видами уже не существующего ганзейского города. Ответа не последовало. Ян куда-то исчез…

Надя вздрогнула и, торопливо прикрыв дверь нетопленой комнаты, скользнула в кухню. Несмотря на ранний час темного зимнего утра, мать уже сидела там над чашкой кофе довольно странного вида. В плите потрескивал огонь, и все дышало какой-то детской приветливостью. Распахнув руки, Надя бросилась к матери, не помня себя от радости, что наконец-то дома и больше не уедет. Мать слегка потрепала ее по плечу и, словно Надежда вчера, придя с работы, легла, а теперь встала, совсем будничным тоном произнесла:

— Раненько ты сегодня поднялась.

— А я и не ложилась… — начала было Надя рассказывать обо всем, что пришлось пережить в дороге.

— Заварю тебе чаю. Кофе — одно недоразумение. Надолго ты?

«Я туда не вернусь, мама! Не спрашивай почему, я не хочу рассказывать, хочу забыть. Не поеду туда, ни за что не поеду!» — хотела Надя крикнуть и заплакать и снова закричать — чтобы мать наконец проняло, — но вместо этого тихо сказала:

— У меня увольнительная только до Нового года.

— Вот тебе чай, возьми рождественского пирога. Когда-то они у меня бывали лучше.

— Матушка, ты…

— Я знаю, ты устала. Сначала надо в тепле выспаться. После обеда сходим на кладбище.

— На кладбище… — отозвалась эхом Надя.

Мать удивленно подняла глаза — в голосе прозвучало отчаяние, и она его услышала. Еще раз посоветовала пойти лечь.

— На кладбище! Да лучше было бы остаться в рейхе, по горло сыта кладбищами! — кричала Надя, плача.

— Но, милая, там лежит твой отец! — негодуя, удивилась та.

— Лежит, — погасшим голосом сказала Надя, в печальном изумлении глядя на свою мать.

Лежит. И пусть лежит. И радуется, что никто его не беспокоит, жена приходит на могилку причитать и класть цветочки. Мне, мне зачем идти? Плакать и вспоминать былое? Что вспоминать, когда я его даже не видала! Есть столько других мест, где следовало бы предаваться скорби. После трех лет разлуки мать предлагает мне это… да она ненавидит меня, как, верно, ненавидела и Пршемысла — если с такой бесповоротностью поставила на сыне крест, — а теперь хочет потихоньку отделаться и от меня.

— Матушка, почему ты такая?..

— Какая еще такая? Меня жизнь по головке не гладила, мне ничего никто не дал на дармовщинку…

«Мне, что ли, дали?» — хотела сказать Надя, но сдержалась.

— Я не могу позволить себе кутить и лобызаться при встречах.

— Меня два года не было…

— Ты уехала и не спросила, как я тут… без Пршемысла, — несправедливо кольнула мать, — впрочем, можешь не ходить, если тебе так трудно оказать покойному отцу положенное уважение.

Это последнее военное рождество всю жизнь потом рисовалось Надежде какой-то сказкой о девочке из другой части света, из другого столетия.

После двухлетнего отсутствия приехала домой — и словно с того июньского дня, когда уехала, и до декабрьского утра, когда вернулась, не произошло здесь ровно ничего.

Она осмелилась спросить о Пршемысле. Мать только плечами пожала. Потом положила перед дочерью четыре письма. Первое было Наде знакомо: Пршемысл оставил его на кухонном столе, когда уходил. Если бы мать тогда ему написала, он, может, еще и вернулся бы. Вторым письмом он сообщал, что принят. Третье отправлено было после получения диплома в Берлинском университете. Четвертое, последнее, — когда он поступил в ганноверскую больницу.

Надя еще не успела прийти в себя, а мать уже ждала ее с немыслимым букетом красных роз. Они были не искусственные — они были непостижимым чудом. Отправились на кладбище.

На хрупком снежку алели и замерзали дивные розы. Больно было это видеть. По соседней аллее совершенно голых озябших лип двигалась похоронная процессия — оркестр, священник, толпа причитающих родственников. Надя смотрела на гибнущие розы, на золоченые кресты, на гранитные памятники, свидетели лучших времен, на свою мать — она стояла, не опустив голову, как подобало бы вдове, а вскинув ее чуть не гордо, и с важным видом провожала глазами процессию. Гремели аккорды похоронного марша. И это был не сон, все это Надя не придумала. Она едва не рассмеялась.

В одну из ночей погибло пол-Гамбурга, среди оглушающего грохота, слепящего зарева и пекла пожаров. Другой оркестровки не было. Надя вскоре очутилась за сто, если не дальше, километров к востоку — в городке с изобилием чистых озер, старинных домов и кирпичных готических кирок. В одной из них целый сонм девушек сшивал полотнища парусины. Дело шло к осени, все время моросили дожди, в кирке было холодно. Стоявшая колом материя, врезавшиеся в тело нитки калечили и самые загрубелые пальцы. Матери все это невозможно было передать.

Четыре дня, проведенные дома, ясно показали Наде, что поговорка: «Дома и стены помогают» — не более как пустой звук. Мать пошла проводить ее на вокзал. «Не ленись трудиться: рядом смерть ярится», — вышито было на кухонной занавесочке, которую в числе других предметов принесла мать из монастыря Аглицких дев в приданое супругу своему Яну Томашеку.

Надя стояла у грязного вагонного стекла и даже не опустила его, чтобы сказать что-нибудь на прощание матери.

А что сказать? Что не хочется возвращаться, что там каждый день налеты, что вот война закончится, тогда… Все это было бы ни к чему, она никогда меня не любила, а теперь еще мстит за Пршемысла. Возможно, она считает, раз уехал он, пускай не будет и меня. Так думала закоченевшая Надежда, пока поезд одолевал перегон Дрезден — Берлин. И уже никогда потом не переставала сокрушаться о жестокости родителей, которые долгие годы неограниченно распоряжаются судьбами своих детей и не всегда бывают так любвеобильны, как читаешь о том в книгах. На всю жизнь вынесла она убеждение, что в несчастьях и душевных травмах детей, когда они давно не дети, виновата деспотичность или хотя бы только безразличие родителей, бог весть когда, казалось бы, в ничтожной мелочи, благополучно всеми позабытой, упрямо настоявших на своем. Из лучших побуждений, как водится.

И теперь, стоя у развалин родного дома (гордый каштан эту катастрофу победно пережил: кажется, никогда не был таким зеленым и раскидистым), лицом к лицу с единственной стеной, хранившей островки розового узора матушкиной спальни, Надя готова была улыбнуться. Не радостно, разумеется.

Не зная, куда себя девать, она пошла в контору Эминого отца — единственного человека в Праге, которого знала. Он встретил ее как родную и сразу повел к своим. Жена с Кларой чуть не перессорились из-за того, где Наде жить. Верх одержала тетя Клара. Пустила в ход неоспоримый аргумент: свое одиночество. «У вас тут наше солнышко Ладичек, вернется Эма, Иржи — а что мне?» Так очутилась Надя у тети Клары и стала понемногу постигать, что может значить слово «дом».

И много лет спустя, когда в далеком дорогом воспоминанье хотелось ей найти поддержку в трудную минуту, видела Надя не барочный дом «королевы колокольчиков», не старый сад, который так любила, а скромное жилище и широкую улыбку своей свекрови, и еще — особняк в стиле «модерн» конца прошлого века, где все дышало многолетней безмятежностью и довольством, слышала бой городских курантов и вдыхала горький запах осени, бушующей в старинных парках…

— Правда не знаю, Эма, — растерянно сказала Надя.

И, словно вслух подумав, добавила:

— Ведь она потеряла все, ты и он — единственное, что осталось у нее в жизни.

— Ну, возвратить потери ей никто не может, я тоже потеряла все, у меня тоже нет ничего в жизни! — вдруг выкрикнула молчаливая тетя Клара. Три пары удивленных глаз обратились в ее сторону.

Но тетя Клара уже опять сидела молча. Казалось, это выкрикнула не она, а прозвучала фраза из какой-то радиопьесы. Или они ослышались: произнесли вслух то, о чем каждая думала в долгие часы ночей, в томительные часы дня, когда он только занимается и когда гаснет. У всех перед глазами была пани Тихая, словно бы осязаемо присутствовала здесь. Она никогда не жаловалась, никогда ни при ком не плакала, и все же было видно, как неодолимо тянет ее к людям, знавшим ее сына, как хочется ей быть возле единственного внука. Эма понимала: это близкий человек и связывает их не только дорогой им всем малыш, а прежде всего погибший сын ее — Эмин погибший возлюбленный. Тут Эме и другим все было ясно. Но тяжко взваливать на себя бремя еще одной судьбы. Где найти силы, чтобы поддержать жизнь, в которой, увы, действительно ничего уж не осталось?

— Вернуть ей сына мы не можем, но у нее есть внук, — негромко сказала Надя в ответ на восклицание тети Клары. — Он ведь ей внук, — повторила она, словно желая удостовериться, что не ошиблась.

— А мне он сын, — сказала Эма и отвернулась от сидевших.

Что ей в это мгновение вспомнилось? Быть может, ясный июньский вечер, встреча под часами у кафе «Славия», попурри из опер и первое свидание с Ладиславом, свежий запах аира и реки?..

В кухне воцарилась тишина. С Градчанской площади долетали веселые звуки духового оркестра.

Спор шел о том, как поступить с матерью покойного Ладислава, пани Тихой. После сообщения по радио о ликвидации деревни Лидице в списке расстрелянных назвали ее мужа и ее сына. Пока шла война, пани Тихая сторонилась Эминой семьи. Справлялась о снохе и внуке безопасными окольными путями. Считала, что иначе нельзя. Но после возвращения Эмы стала бывать в их доме ежедневно. И всегда встречала радушный прием. А в этот августовский день, когда после обеда Ладик уснул в кроватке на балконе, предложила Эме переехать к ней — во исполнение святого долга перед погибшим отцом ребенка. В результате и Эма, и пани Тихая расстроились и каждая унесла в себе горечь несправедливой обиды. Вечером пани Флидерова предложила разрешить их спор главе семейства.

— Надо как-то жить, хотим мы этого или не хотим… — невразумительно ответил тот и возвратился к бутылке белого в столовую.

Со времени ареста своих детей пан Флидер впал в такое состояние, которое словом «жизнь» определялось разве что с большой натяжкой. Женщины, потеряв ориентацию, чувствовали, что их предали вдвойне. Они что, разве не живут, разве не считают своим долгом жить, несмотря ни на что? Нет, этого они не заслужили. Да и как может им помочь такой глава семьи? Они привыкли на него всецело полагаться, знать, что всегда на все найдут у пана Флидера ответ… И они чувствовали себя как Гретхен, попавшая в дремучий лес.

Деятельная тетя Клара предложила, чтобы пани Тихая перебралась к ним. Места в доме хватит.

— Ну что она, бедняжка, стала бы тут делать. Ладислава здесь нет, — грустно сказала Эма.

В эту минуту, вернее, к счастью, как раз в эту минуту распахнулась дверь, и в кухню влетела (она всегда появлялась только таким образом) Иренка Смутная:

— Можно зажечь?

При свете электричества положение уже не казалось таким драматичным. Иренка окинула присутствующих взглядом, остановила его на Наде, чей вид особенно красноречиво говорил: произошло нечто из ряда вон выходящее и это взволновало всех.

— Случилось что-нибудь?

Вид у Иренки был почти такой же, как четыре года назад, когда Надя встретила ее в парке у вокзала Вильсона. Задорное личико хорошенького гномика с большими сияющими глазами. Слишком большими, потому что Иренка исхудала. По углам рта обозначились выразительные желваки, придававшие лицу что-то горестное. Это смягчало впечатление от резкой линии коротеньких темных волос. Ирена была в черном. Не потому, что любила видеть себя в одежде такого патетического цвета, а потому, что только это платье, из старых Эминых запасов, сумела для себя приспособить. Она казалась школьницей, которая хочет походить на взрослую сестру и выглядит соответственно нелепо в ее парадном платье. В руке Ирена держала страховидную картонную сумку с тиснением под крокодиловую кожу. Сумка была набита книгами и брошюрами. Сверху лежали два букетика мелких душистых гвоздик. Половодье пряного аромата заполнило стерильный воздух кухни. Непреднамеренное вмешательство Ирены вернуло Эму к реальной оценке происходящего.

— Я не могу на это пойти, — сказала она.

— Так не иди, — засмеялась Иренка. — Ой, у нас дрожжевая паста! Как хочется есть!

Обе старые женщины разом очнулись. Это уж был сигнал к действиям: заварить чай, нарезать ломтиками хлеб, подогреть это неаппетитное месиво с пышным названием «дрожжевая паста», сварить Ладику кашку — короче, трезвый взгляд на жизнь и, несомненно, найденный наконец выход.

— У нас невпроворот работы, — сказала Ирена и похлопала по своей страховидной сумке. — Ты, Надя, попиши. У Эмы собрание, я тебе подиктую. А где Ладюля?

Первое послевоенное рождество; как еще далеко до счастья, хотя все преисполнены желаньем радоваться; будто уже за месяц начали готовить роли, чтобы по нежному звонку рождественского колокольчика, с ног сбившегося, хоть и изворотистого, интенданта, выйти на сцену — или на арену — под томительный свет рампы, заменившей Терезианскую люстру, в хрустале звонких подвесков, и со всей возможной непосредственностью возгласить: «Ну, с рождеством Христовым!» Пауза, улыбка, словно трепетанье крылышек примятого мотылька, минутное молчанье, радость, не совладавшая с болью, набежавшие слезы и инъекция успокоительной уверенности: когда-нибудь все счастливо забудется — или не забудется, но перейдет в область воспоминаний.

Теперь, однако, левая сторона сцены предписывает ликование. Ведь война кончилась. Ведь это — мирное время! И все же знака равенства тут не поставишь, говорят себе наиболее прозорливые из семьи Флидеров, и это горькое открытие еще усугубляет тяжесть их растерянности: как все-таки получше распорядиться тем, что предлагает жизнь?

Ни Надя, ни Иренка ничего подобного не видели, но старательно подыгрывают, усердно выполняют, на их взгляд, бессмысленные ритуалы и действа, диктуемые всевластными традициями. А их в этой семье хоть отбавляй.

Неподдельной радостью, которая могла бы обогреть души смятенных взрослых — если бы это занимало их и они знали бы, как их взбодрит капля бесхитростной веселости, если уж не веселья, — такой неподдельной радостью светятся лишь глаза трехлетнего Ладислава.

Что Эму раздражает это старочешское имя — которое сочли единственно возможным для ее ребенка, — людям из клана Флидеров понять, конечно, было трудно. Тут понимали только ясные ситуации, стертые многолетними привычками до благодатного безразличия. Но то ведь была Эма! Первая вспышка такого раздражения относится еще к Равенсбрюку.

Равнина озер, сосновых лесов, берез на песчаной почве, медвяно-терпкий запах вереска и строгая готика кирпичных построек, ветер с Балтики… Не этот край окружал Эму, Ирену и тысячу остальных — колючей проволокой, вышками караульных постов… Входные ворота вели в иные места — все, что снаружи, начисто утрачивало смысл. Эма, Ирена и тысячи других жили на отшибе, ниоткуда не ожидая помощи, отданные произволу страха, боли, безысходности, исступления… Что ни возьми из нескончаемой шкалы чувств, ощущений, импульсов, безнадежности… что ни возьми — всегда попадешь в точку, и в каждом случае окажется нечто свое, такое, что даже представить себе невозможно, что изумило бы позднейшего свидетеля и прежде всего самих женщин за колючей проволокой, будь у них время, силы и возможность думать о себе. Все это, как и многое другое, дало толчок Эминому непонятному срыву.

Эма. Иренка, как они могли такое мне подстроить («такое» была желтоватая открытка со словами: «Ладик чувствует себя хорошо»)?!

Ирена. Его назвали по отцу, ты этим не шути. Будь рада, что у тебя есть ребенок.

Эма. Они же знали, что Ладя погиб!

Ирена. Вот потому-то…

Надзирательница. Заткните глотки, свиньи!

В глазах Ирены мелькает что-то сродни высокомерной ухмылке. Склонила голову, коснулась Эминой руки.

Эма (словно ее ударили хлыстом). Когда-нибудь я ее придушу.

Теперь Эма входит в столовую родительского дома. Плывут по радио чувствительные звуки колядок. Эма опять красива — только иначе, чем тогда, когда ее узнал Ладислав. Каштановые волосы зачесаны наверх, удлиняют лицо, придают его выражению что-то готически отрешенное. Зеленые глаза скользят с предмета на предмет, словно она тут гость, который пришел в первый раз или впервые после долгого перерыва и теперь с удивленным вниманием разглядывает всякие безделушки, такие умилительно нарядные, ухоженные, открыто предназначенные для того, чтоб тешить глаз. Разглядывает прелестные вещицы и уж не знает, то ли видела это во сне, то ли о них ей рассказали, или все это — давние воспоминания, которые никак нельзя освободить от наносного слоя воспоминаний совсем иного рода.

Она ведет за руку трехлетнего сына. Он до того похож на мать, что это даже смешит или трогает — в зависимости от характера смотрящего. Но Эма ополчается на каждого, кто замечает их сходство. Упорно выдает желаемое за действительность: мальчонка — вылитый отец. Одна только осиротелая мать Ладислава являет с ней в этом вопросе полное единодушие, хотя во всем другом держится с выжидательной настороженностью и Эмы слегка побаивается. Понятно, это не предвзятое отношение старухи, тушующейся перед молодой, — суть здесь в известной недоверчивости и чуждой среде плюс любопытство, в котором пани Тихая никогда бы себе не призналась, стыдясь его своим чистым, только уже немного утомленным сердцем. Любопытство, касающееся любви Ладислава и Эмы: «Почему именно эта девушка? Именно ее сын и эта девушка?» Но такие вещи — вне пределов постижения даже самой умной и объективно мыслящей матери.

Пани Тихая пришла после обеда, почитать Ладику сказку, когда он проснется. Она тут безусловно свой человек. На этот счет у Флидеров нет разногласий. Молчат только о том, что самая эта безусловность раздражает их, как звук, который получается, когда проводят ногтем по стеклу. А каждый приход пани Тихой — как напоминание о смерти и крушении надежд. Хотя здесь и относятся к ней только с уважением и симпатией, много естественнее и свободней чувствуют себя, когда такое отношение можно выразить письменно.

Пани Тихая — другой человек, и в простоте разбитого материнского сердца искренне радуется кануну Нового года, когда опять увидит дорогого Ладика и обогреется у огонька его веселья. Всем прочим от души желает долгой жизни, мира и счастья. Она держит мальчика за руку, и видно, как ей трудно сдерживаться, чтобы не заплакать.

Ирена Смутная, на сей раз в светлом платье из шерстяного гипюра, теперь здесь уже не как подруга Эмы, а жена Иржи Флидера, который не знает, куда девать свою энергию, весь этот вечер рассматривает как фарс, но ради ребенка и стариков присутствовать на нем с чинным видом считает своим долгом. Иренка принимает участие в торжестве с той же покорной сознательностью, и, лишь когда немного ослабляет самоконтроль, в лице ее мелькает тень беспокойства. В эти минуты она походит на разочарованную дебютантку при дворе английской королевы, и Иржи взывает к ее благоразумию тихим: «Иренка!..»

Стариков Флидеров брак Иржи с Иреной откровенно ошарашил: когда сын без обиняков сообщил им об этом, смотрели на него, не понимая — но так ведь не делают!.. До поздней ночи обсуждали невероятное событие. Против Ирены они ничего не имели — кроме того, что на ней женился Иржи. В этом вопросе между ними была трогательная солидарность — как ни в чем остальном, касающемся этого непостижимого союза. Особенно расходились во мнениях относительно будущего Иржи с такой женой, хотя и понимали, что делать прогнозы на этот счет смешно и бессмысленно. Но какие родители признаются, что поступают смешно? Отец был твердо убежден, что Иржи ждут тяжелые испытания.

— Старые времена навсегда ушли — а будущность художника без капитала… — безнадежно махал он рукой.

Мать с ним не соглашалась. Отец высказывал неоспоримые соображения о том, что старикам теперь надеяться не на что — будущее не для них, а настоящее им чуждо. Мать неизменно верила, что сын с его великолепным талантом пробьется, невзирая на балласт, которым в их глазах была Ирена — такой заморыш и родить-то не сумеет…

— Нет, милая, с художествами Иржи кончено.

— Бог мой, да почему? — недоумевая, укоризненно смотрела пани Флидерова на мужа, тридцать лет любимого и уважаемого (что знает адвокат? И с капиталом в общем тоже путает — денег достаточно).

— Для Иржи теперь не вся жизнь в этом, — хмурился отец.

— Вся жизнь? Но почему в этом должна быть вся жизнь?! — возмущалась мать.

— Потому что иначе все бессмысленно — и политика, и картины, которые пишет… Возможно, он со временем и будет работать по-другому. Только все это глубже, много глубже. Уже не поправимо. Он не смог пережить войну.

— Что за чудовищные вещи ты говоришь!

— Как художник не смог. И эта его Ирена…

— При чем тут Ирена? Она что, художник?

— Это не та жена, которая нужна ему. Ей тоже счастья он не принесет.

— Не принесет — ни он ей, ни она ему, — вздыхала мать.

За овальным столом, сервированным с отменной щедростью, сидели все, приятно было на них поглядеть: на пани Тихую, сиявшую от счастья подле внука, на трех молодых женщин, даже на отца, следившего за тем, чтобы казаться беззаботным и веселым, что стоило ему немалого труда.

Может, все еще образуется, думала пани Флидерова, внося в столовую супницу. Гиацинты, выращенные в высоких вазах цветного стекла, струили аромат, но никто их не замечал. Сколько трудов, сколько хлопот и денег стоил этот первый послевоенный сочельник — а никто ничему не удивляется, принимают как должное. Пани Флидерова считала, что ее недооценили, чувствовала, что где-то допущен просчет. Она объясняла это присутствием пани Тихой. Но пани Тихая была тут ни при чем.

Потом настала очередь подарков. Эма вернулась к отцу в столовую. К горлу подступали слезы. Отец пил вино. Неубранный стол с остатками праздничного ужина выглядел отнюдь не торжественно. Плачущая дочь, смех и ликующие крики маленького Ладика в соседней комнате… Нет, говорил себе старый адвокат, не этого я хотел от жизни, совсем не этого…

— Все перемелется, Эмушка, — сказал он ободряюще.

— Я знаю, папа…

— Все перемелется.

Отец открыл окно. В теплую столовую залетали снежинки. Незабываемое рождество сорок пятого. Знала бы Эма, с какой щемящей болью будет возвращаться к нему памятью спустя годы!

Пани Тихую, как всегда, устроили на ночь в комнате рядом с детской. Никогда в жизни, не говоря уже о настоящем дне, не занимали ее ни комфорт, ни роскошь, какими окружали себя поколения богатых, жадных до успеха Флидеров. Не привлекала и великолепная панорама, открывающаяся из окна. Перед глазами у нее теперь стояли разве что могилы. Она лежала на спине — было жарко, — прислушивалась к ровному дыханию ребенка и не удерживала слез.

Пани Тихая была той, кого надутые важностью люди с явным пренебрежением называют «простая женщина», подразумевая под этим отсутствие у человека дорогих побрякушек, дипломов, положения в обществе и тому подобной чепухи.

Пани Мария Тихая была той, кого люди ясного ума называют «соль земли», подразумевая под этим соль земли. Ее жизнь протекала в безбурном мире умеренных радостей и умеренных печалей. Любила и чтила мужа как кормильца и отца своего ребенка. Без памяти любила сына, но, прочитав где-то, что такая любовь портит ребенка, старалась обуздать свои чувства. Это ей удавалось, хотя было мучительно. Теперь она чуть ли не проклинала свою тогдашнюю выдержку. Возвела на себя нелепую напраслину, что совершила роковую ошибку, не будь этого, Ладя был бы ближе к дому, у нее был бы теперь сын, у маленького Ладика — отец.

Эма, упавшая метеором в ее мир, была вне области успокоительных забот о том, как запечь до хрустящей корочки свиную грудинку, посолить огурцы и стирать наволочки так, чтобы не портилась материя, а они выходили белыми как кипень. Это был мир Марии Тихой, она жила в нем счастливо, свое спокойствие и подтверждение его правды черпая в вечернем чтении чешских классиков. Как могла бы принять это Эма? Как мог бы нравиться ей такой образ жизни? Ладислав не сумел бы приспособиться ни к чему «ихнему», а Эма — к Тихим…

Она лежала в покоях, где жили поколения разодетых в шелка людей, но только ровное дыхание ребенка вносило в это великолепие ощущение жизни. Маленький Ладик! Маленький связной! Смешно забормотал что-то во сне…

В одиночестве чужого жилья и безнадежно чуждого и удручавшего ее окружения Мария Тихая призналась себе, что в любимом внуке нет ни малейшего сходства с ее погибшим Ладиславом, и никогда: ни через десять, ни через двадцать лет — ведь дети так меняются — не суждено ей это сходство обнаружить. Не суждено этого дождаться. О том, как дальше жить — без мужа, без сына, — она старалась не думать. Все годы, пока шла война, гнала подобные мысли прочь. Теперь боялась, что и этого малышку потеряет — ведь у него есть мать, он прежде всего ее ребенок. Бабушка сможет его навещать, всегда радушно принятая, но когда-нибудь станет им в тягость со своей любовью. Что тогда?

Она тихонько встала. Прошла в детскую. Замерла над кроваткой спящего ребенка, памятью возвращаясь к временам, когда вот так же замирала над кроваткой сына (тогда ему еще необходима была мать, и он принадлежал ей безраздельно), к тем временам, которые текли спокойной чередой дней и ночей, и к военным годам, безжалостно стершим и жизни, и надежды, не оставив ей ничего: ведь даже это мирно спящее дитя — чужое и ее ребенком никогда не будет.

Бережно укрыв мальчика, она вернулась к себе. Внизу раскинулся большой, смутно озаренный город. Оттуда плыли вверх звоны полуночных колоколов.

Отец сидел с Эмой в уже прибранной столовой. Видел, что дочь плачет. Пан Флидер не боялся ничего, но всякая чувствительность приводила его в ужас. Будь он средневековый епископ, он предал бы эмоции анафеме, а лиц, способных на такое, сажал на цепь или подвергал остракизму. «Упаси, господи, от чувств и надежд»[20]. Однако он научился (считал это спецификой своей профессии) изображать из себя человека, способного не только понимать чувства другого, но и считаться с ними, знать им цену. Цену им он действительно знал. И хотя презирал себя за подобное фарисейство, по-прежнему стремился убеждать клиентов в разумности своих решений и делать им инъекции веры в то, что его гибкий ум юриста способен вывести из всех жизненных лабиринтов. Другое дело — дома. Здесь двоедушие утомляло, нагоняло скуку, к тому же вызывало неясное ощущение подстерегающей опасности. Он начинал казаться себе чеховским героем. Не понимал уже решительно ничего. Вот Эма и ее Ладислав. Что знает он о них? Что сами они знали о себе, не успев даже стать взрослыми? Разве что малыш Ладичек, в жилах которого, благодарение богу, есть и кровь надежных, обстоятельных людей, которым посчастливилось родиться в семьях так называемого скромного достатка, где их с любовью взращивали кроткие и добросердые мамаши, как то, бесспорно, было с Эминым Ладиславом (а он, бесспорно, передал что-то от своего генофонда сыну — был бы только этот фонд стоящим), разве что малыш Ладичек может надеяться, что проживет достойно и естественно, как прожил свою молодую жизнь его отец. А там, конечно, разрешат признательному деду играть свою комическую роль уставшего от жизни чудака, под снисходительную улыбку ребенка. При этом адвокату было ясно, что все это наивные благоглупости — решение и цель, которые под стать лишь женщинам. Те никогда не перестают верить — так повелела им природа, — опекают слабых, жертвуют собой, хлопочут и дрожат за своих подопечных, пока, угасшие и заезженные, не остаются у разбитого корыта. И подобно многим сыновьям своей эпохи, променявшим жизнь на солидный счет в швейцарском банке — после войны это было далеко не просто, — ушел адвокат Флидер в цитадель корректного одиночества с привычной дозой высококачественного спиртного, хотя его все еще нелегко было достать. В войну пан Флидер ходил врачевать свои комплексы в студию сына. Но то, что Иржи создавал по возвращении, был леденящий ужас — быть может, и искусство, но чудовищное. Отец не мог понять, кому и для чего художник этими созданиями так беспощадно мстит, кого терзает. Он допускал, что сын таким путем изгоняет беса или, быть может, предостерегает, но отцу казалось это непростительным ребячеством, делом не нужным никому — даже самому Иржи. Пройдет несколько лет, и от этого станут воротить носы. Люди не из чего не извлекают уроков. Вздохнув, он посмотрел на дочь — а хорошо бы все-таки ей выйти замуж…

— В июне буду защищать диплом, — сказала Эма.

— Прекрасно, — отозвался отец, как и положено в подобных случаях.

Спросил, что она с этим красненьким рулоном собирается делать.

— А ничего. Оканчиваю курс по факультету права, потому что не люблю незавершенных дел.

— Не понял?..

— Поступлю на медицинский.

— Но туда собирается поступать Ирена…

— Она не собирается, собираюсь я.

— Позволь, но почему?.. А мама знает?

— Не проживу ведь я всю жизнь здесь — между кухней и детской.

— Но тут ведь твой ребенок, мы.

— Ребенок, вы — конечно. И все-таки…

— Разве этого мало? Ты еще молода…

— Этого чересчур много.

— Но тебе недостаточно?

— Нет. Мне трудно тебе объяснить, папа…

— Мне-то куда ни шло. Вот Ладику когда-нибудь придется объяснять…

— Не знала я, что ты так старомоден.

— Выпить не хочешь? — предложил отец.

— Зачем ты это делаешь, папа?

— Делаю что?

— Вот это! — подняла она наполовину опорожненную бутылку коньяка.

— Ну, милая, не думал я, что ты так старомодна.

Пан Флидер испытующе смотрел на дочь. В нем закипала злоба. Веселенькая, однако, ситуация! Понятно, она потеряла мужа, еще не начав с ним совместной жизни, родила ребенка, которого тут же отняли, прошла через немыслимые ужасы — но ведь отец не виноват. Они несли с ней до конца тяжесть того, что им позволено было нести, едва не умерли от страха за нее — а она как бы между прочим объявляет, что намерена учиться дальше. Вот так-то.

— Ты говорила маме? — повторил он свой вопрос.

— Почему я должна была ей говорить? Или ты полагаешь, ее это не устроит?

— Эмушка, девочка… — произнес он как можно мягче, боясь, что сейчас начнет кричать (это было бы совершенно нелепое завершение вечера).

Он чувствовал себя Агасфером, который скитается не одну сотню лет и никак не отыщет пивной, чтоб напиться.

Незабываемое рождество сорок пятого.

ЭЛЕГИЯ

И любви уже нет и следа…

Жеан Риктю

Все, на что я взираю из далей своего почти шестидесятилетнего пути, представляется мне чем-то вроде глав книги, которую я когда-то читала, но которая не задела меня за живое. Осталось лишь воспоминание — словно я побывала в чужом доме, возможно, я когда-то забрела в него, а возможно, мне это привиделось только во сне. Это жестоко, и я все еще продолжаю надеяться, что мне удастся высечь хоть какой-то проблеск переживания, пусть тяжелого, но ощутимого. Как я ни бедна, но все же не могу быть настолько бедной, чтобы не сохранить от прошлого совсем-совсем ничего.

Когда я была девчонкой с единственной юбкой и двумя блузочками — сшитыми матушкой и мной, верней, мной и матушкой — да еще с одним платьем на торжественный случай, который так ни разу и не представился, я не ощущала себя ни бедной, ни чем-то обделенной или несчастной. Мне ничуть не мешало, что некоторые девочки ходили в школу разодетыми, точно на бал. Хотя нынче даже моя Фран, воспитанная без отца, в скромной семье разведенной, с тремя детьми женщины, даже она по сравнению с теми давнишними обеспеченными девицами представляется мне королевой моды.

Меня мучили другие вещи — не наряды. Матушка, словно спящая царевна в стеклянном гробу, безжалостно разбитом вдребезги, брат Пршемысл, исчезнувший бесследно, словно никогда и не было его на свете. Что он существовал, знаю лишь я да, пожалуй, еще Ян Евангелиста, если он, конечно, жив. Тяжело думать, что от моего прошлого не осталось в душе ничего, лишь безликая, бесцветная регистрация, произведенная рассудком. Я могу точно описать, как была расставлена мебель в нашей кухне, какое платье было на Иренке, когда мы прогуливались в парке с лебедями у вокзала Вильсона, как на меня смотрел Павел, где и когда… Но это лишь слова, они не пробуждают во мне ничего, и боль эта уже притупилась, как исчезла и любовь. Я кажусь себе мертвой, а пробудившись ночью — ночи здесь долгие и страшно шумит ветер, — не перестаю удивляться, зачем я здесь, почему еще брожу тут как привидение? Никому не нужное существо.

Вот почему я с такой невыразимой надеждой и радостью ухватилась за предложение подменить одну сотрудницу в бухгалтерии нашего хозяйства. На временную работу — как это официально называется. Некая деваха — кровь с молоком — вышла замуж за солдатика и уходит в декрет. Что ж, естественно. Ловушки на девушек действуют с чудовищной надежностью. Неумолимо. Попадается почти каждая. Я, старуха, могу, пожалуй, лишь посмеяться, не будь так грустно. И все-таки, разве не сладостно заиметь ребеночка от своего избранника. Еще бы!

Я согласилась на это предложение директора с каким-то странным чувством: наконец-то впереди у меня что-то иное, а не досадная неурядица или семейный разлад, который я не в силах предотвратить, но оплатить должна. Платить мне приходилось часто и полною мерой. Оттого я так выжата.

В полседьмого утра я поспешила в контору со святым чувством человека, включившегося, как пишется в газетах, в рабочий процесс. Я была строго предупреждена, что в половине седьмого, то есть в шесть тридцать ровно, в бухгалтерии, как и во всех управленческих конторах нашего хозяйства, начинается рабочий день.

Пани старший счетовод, особа примерно возраста моей Фран, прибыла в служебном газике только в половине восьмого, успев к этому времени набить полную хозяйственную сумку и начесать голову. То есть прибыла она в семь тридцать ровно. Кроме начесанной головки, повязанной ярко-зеленым силоновым платочком, впечатляли пышная грудь и наивные большие глаза. Ее до слез рассмешило, что я уже торчу перед конторой, и она спросила: «Чего это вы?» Потом, видимо поняв нелепость вопроса, с некоторым извинением объявила, что у нее были служебные дела в городе, и поспешно отперла бухгалтерию. Тут снизу донесся зычный альт Олины Кучеровой, оповещавший ее, что к нам вот-вот нагрянут несколько военных субчиков.

Вид у меня был, верно, весьма недоуменный, так что эта молоденькая «тростиночка» почти внесла меня в комнату. При этом левой рукой она расстегивала стильный жакетик, а правой умудрилась дотянуться до нужной полки и бросить на стол два гроссбуха, вернее, два скоросшивателя — пусть эти умники видят, как мы здесь в поте лица трудимся.

— Вы оттудова? — Начесанная головка кивнула в направлении холма, где стояли наши домишки, разбросанные, точно их растерял на своем пути какой-то пьянчужка. От Новотных как раз выезжал оранжевый «жигуленок», великая гордость семьи. Ну ясно, сегодня четверг. Хозяйка едет в город. Вероятно, в Пльзень за покупками. Ну а ежели она едет закупать товары оптом, так уж прямо в Прагу. Ищет платья для своих двойняшек, а заодно и для себя. Такую модель, которая превратила бы эту тушу весом в центнер и ростом в сто шестьдесят пять сантиметров в изящное видение.

— Я тут про вас вроде бы уж слыхала, — продолжала пани старший счетовод.

Я удивленно на нее посмотрела. Что она могла обо мне слышать? Я уже давно здешняя, погрузилась в эту среду, как камешек в воду. Мне даже на ум не приходило, что я еще способна вдохновлять кого-то на всякие толки. Уже много лет, как умер Павел, Фран давно вышла замуж, я состарилась на глазах у людей, и ни одна «мамуля» уже не может бояться, что на меня позарится ее «папочка».

Сказать по правде, этот интерес меня даже порадовал. Значит, я еще привлекаю чье-то внимание. И мало того, мне об этом говорит молодуха, которая тут едва ли с полгода. Перебралась к нам из области. Поговаривали, что мужа ее перебросили сюда за какую-то провинность. Кадровый офицер. Не знаю точно. Обычно к нам идут служить либо замечательные ребята, либо абсолютные оболтусы, из которых здесь пытаются сделать яркие образчики сознательной молодежи. Эти качества им якобы прививает служба в пограничье. Я, право, плохо в этом разбираюсь.

Можно и такое предположить, что у этой пары нет богатеньких родителей, а им хочется немножко поднакопить денег. Здесь ведь не на что тратиться. А возможно, им не дали квартиру в Праге, не то просто они строят из себя ухарей и героев и перебрались сюда. Как мне показалось, молодуха эта и оглядеться не успела, обжиться как следует, а сплетен набралась вдоволь. Для этого тоже дар нужен.

— Что ж, — продолжала начесанная головка, так и не дождавшись от меня ответа. — Ваши дети умотали обратно в Прагу. Это я вполне понимаю. А муж ваш, бедняга, умер. Говорят, вы были красивая до невозможности, когда сюда приехали.

Вот я и получила сполна. Да, каков интерес к моей особе. Мне бы разозлиться и дать ей понять, что она сплетница и слишком еще молода, чтобы позволять себе такое, просто сказать ей нечто подобное тому, что кудахчут дамочки, приведенные в негодование молодостью. Но ничего интересного в голову мне не пришло, да и никакого возмущения я не испытывала. Разве что удивилась, как все эти добросердечные тетушки, с детьми которых я с радостью нянчилась, так зорко подметили, что я состарилась и уже не красива. Вдруг на меня навалилась такая гнетущая тоска, что я молча села за второй письменный стол и взялась за папку, которую кинула туда товарищ старший счетовод.

Она смотрела на меня и не могла понять, сержусь ли я или собираюсь завести с ней разговор и рассказать о том, как жилось-поживалось, когда я сюда приехала и была еще совсем недурна. При этом она выкладывала на свой письменный стол свертки, которыми успела поутру запастись в районе. Я спросила, надо ли мне начать с тех папок, что она бросила на стол, и должна ли я действительно что-то делать или только изображать, что работаю, пока эта комиссия, или что-то вроде того, сюда не пожалует.

— Да я вовсе не хотела вас обидеть. Вы еще и сейчас женщина в самом соку, да и фигура что надо. Просто тут мухи с тоски дохнут. Вы ж понимаете, люди до обалдения любят ворошить старое. А вы вон еще какая красивая. Как говорится — evergreen[21] молодость. Меня зовут Андела. Так никаких обид, дружба до гроба, идет?

В эту минуту я думала о Фран и о себе, конечно, о том, как я много лет назад начала работать у той самой Дианы. Как была ее фамилия? Петржилкова, Ножичкова или что-то в этом роде? Целая вечность прошла с тех пор. Андела права, я как вечнозеленый цветок с запыленной памятью. Я улыбнулась, и Андела в знак примирения предложила мне кофе.

— А то я враз усну, — сказала она.

За все три года, что я на пенсии, из своего ремесла я абсолютно ничего не забыла. Рабочий день, который уже по прошествии двух неполных часов вызвал у Анделы отвращение и надоел до ужаса, показался мне коротким. Я предложила ей сбегать в «Пчелу», прежде чем свежий хлеб — за минуту до этого промчался по шоссе хлебный фургон — кончится. С хлебом здесь трудно. Кому хочется мягонького — должен тащиться в район. Да, мягкий хлебушек здесь большая редкость. Впрочем, говорят, в нем мало пользы, как и во всех хороших вещах. Но не успела я высказаться и проявить свое благородство до конца, как Андела была уже в дверях и лишь на лету бросила мне, не хочу ли и я чего-нибудь купить.

Минутой позже она уже шагала по нашей прекрасной дороге в соседнюю деревеньку, где довольно приличная лавчонка, не чета нашей плохонькой, уже, видать, осточертевшей Анделе.

В той «Пчеле» нас, солдаток, не привечают. У вас, мол, своя есть, чего сюда лезете, говорили, казалось, глаза соседок, в то время как уста произносили добросердечное приветствие и справлялись о «здоровьице». Пан заведующий, напротив, держит себя не только достойно, но и как-то подобострастно, словно бы с каждым предложением, обращенным к покупательницам, становится навытяжку и говорит «Служу родине!» вместо «Маслица изволите?»

Этак добрый час спустя Андела воротилась. Порозовевшая, обвеянная горным лесным ветерком, с целой охапкой вещей, в которых она, пожалуй, и не нуждалась, но что ей тут делать? Более всего, верно, согревала ее мысль, что через минуту ее разлюбезный загудит под окном бухгалтерии (та самая комиссия благополучно ее обошла — еще бы, такая тоска проверять счета, да и вообще, кто знает, чего ради они заявились. Может, Кучерова просто хотела припугнуть Анделу, похоже, не очень-то ее жаловала. У женщин и в деревне бывают такие повадки), Андела сядет к муженьку в газик, и покатят они по нашему красивому краю, который им явно безразличен, а то и вовсе противен. Потом захлопнут калитку своего финского домика, где им суждено провести не только эту ночь, но по меньшей мере лет пять, ежели они хотят что-то прикопить. Но первые три месяца — самые долгие. Потом уже все зависит от твоего умения. Если бы слышала меня Иренка, то сказала бы голосом нашего «англичанина» и, уж конечно, с оксфордским прононсом: «Учительница Томашкова никогда не обманывает». Но я эту фразу уже не выговорила бы даже на диалекте кокни.

Тот последний час, который Анделе пришлось провести в конторе — неприглядной и унылой, как все конторы на свете, — да, этот последний час она действительно работала. То есть дала себе труд посвятить меня в таинства бухгалтерского учета, который был на нее возложен. Должна признаться, что я испытывала соблазн сообщить ей, что знаю в этом толк и что дневной баланс я уже подвела без ее помощи. Но мне стало жаль ее: она была так молода и так твердо уверена в своих достоинствах. А впрочем, для того, чтобы убедиться, что в этих делах я разбираюсь много лучше, ей понадобится не более недели, если, конечно, она сама что-то смыслит в бухгалтерии. Так зачем же в конце рабочего дня перед часом супружеских радостей портить ей настроение?

Можно представить себе, как вечером после «телека» она свернется клубочком в объятиях своего капитана и начнет ему рассказывать, какая у нее потеха со старой бабкой. А он скажет: «Ну, прелесть моя, теперь помолчи». Она и впрямь какое-то время помолчит, потому что эта ночная минутка — единственное, что у них есть на свете. Но затем, когда уже будет способна щебетать, а он со смаком закурит сигарету и станет думать бог весть о чем, скорей всего о том, как растет счет в сберкассе, она начнет выкладывать истории из моей жизни.

Мне сделалось не по себе. Я приняла дорминал, утешение одиноких женщин.

В первый послевоенный год весна выдалась исключительно ранней. Впрочем, на это мало кто обращал внимание — все торопились, что-то учреждали, работали с яростной ненасытностью романтиков. Никто не думал о погоде, кроме людей очень старых, сидевших на солнышке в проникновенной грусти оттого, что они безнадежно одиноки, или в отрадном умилении над тем, что жизнь делает им такой подарок — дает погреть старые косточки, полюбоваться на тюльпаны, в тот год как никогда нарядные, и на сирень, бушевавшую всюду, словно бы в память о великолепных гроздьях, расцветавших весной сорок пятого.

На троицу — два выходных в чудеснейшую пору — жара стояла прямо изнуряющая, вода во Влтаве, тогда еще довольно чистой, казалась подогретой, лениво замерла на солнцепеке. Если верить дневнику тети Клары, — «своих не нажили, вы — дети наши», — в троицын день была теплынь, как бывало когда-то в мирное время. «Уже к полудню первого дня мая, который теперь считают большим праздником, приехали девочки и пошли с Ладичком на Сазаву — купаться. Но вода по сравнению с воздухом была необычайно холодна, так что Ладичек, хоть и загоревший, получил легкий катар дыхательных путей. К обеду подавали жареных цыплят с французским и кочанным салатом, а на второй день запекли в духовке телячью печень. Что говорить, нынешнее поколение готово умять что угодно — только бы побольше. Уж эта война…»

Да, тетя Клара пристрастилась к скрупулезной регистрации событий дня, особое внимание уделяя становлению личности внучатого племянника. Когда его мать, немного раздраженная теткиным старомодным педантизмом, смеялась, та, предостерегающе подняв палец, говорила, удивленно глядя на племянницу:

— Милая, ты, как мать, должна подобные вещи приветствовать. В один прекрасный день останешься одна — таков закон природы, — тогда к моим, как ты говоришь, курьезным замечаниям возвратишься с большой охотой, можешь мне поверить. После кончины твоего дорогого дяди я находила утешение только в дневниках, которые вела во время свадебного путешествия и первых лет замужества. Как знать, может быть, через много лет и ты помянешь меня добрым словом, когда прочтешь, как Ладичек сказал бабушке Кларе в первый раз «спасибо».

Бедная тетя Клара едва ли могла предположить, с какой катастрофичной точностью пророчество ее попадет в цель. Она бы выбросила свой курьезно-сентиментальный дневник, если бы это могло стать порукой, что грустная пора Эминых одиноких досугов не явится с неотвратимостью ночи, сменяющей день. В сорок шестом году Эма была ослепительно молода, потихоньку приближалась к своему тридцатилетию и, как считали все, на удивление быстро — до предосудительности быстро — забыла о пережитом. Никто не сомневался, что она выйдет замуж и у Ладика будет единоутробный брат или сестра. Вслух об этом пока не говорили, считаясь прежде всего с чувствами пани Марии Тихой, второй бабушки Ладислава Флидера, которая дала согласие — пошла на это с робкой радостью — с весны до осени жить в сазавском особняке, чтоб вместе с тетей Кларой ухаживать за Ладиком. Ему необходим был свежий воздух: зимой мальчик страдал от приступов жестокого и затяжного кашля. Эма удерживала двух добрых старух и свою мать от неуемных проявлений нежности к ребенку, высказывая им свои сентенции о том, как следует воспитывать мужчину. Пани Флидерова с тетей Кларой однажды упрекнули ее в том, что она плохая мать, относится к ребенку без души, но, увидав, как она побледнела, с какой жалкой растерянностью на них смотрит, наперебой стали утешать и извиняться. Пани Тихой при этом маленьком конфликте не было. После того неудавшегося рождества она уже не приходила в дом без приглашений, и больно было видеть, с какой ненасытимой любовью и тоской следит она за каждым движением своего внука. Она делалась все стеснительней, все больше уходила в себя, сторонясь шумного, суетливого мира послевоенной Праги и семьи, которая должна была бы стать ей близкой. Но так не получалось. Ни у кого не хватало духу выводить ее из тяжелых раздумий о погибшем сыне, о погибшем муже. Ведь ей никто ничем не мог помочь.

Пани Тихая, тетя Клара и Ладик — их свет в окошке — жили на Сазаве счастливо. Родные, дед и бабка Флидеры, приезжали каждую пятницу с утра и возвращались в город в понедельник к вечеру, а иногда растягивали свой week-end на целую неделю. Пан Флидер утратил интерес к делам своей прославленной конторы. С тяжелым чувством следил за изменениями у себя в семье и в мире, тщетно стараясь постичь смысл происходившего. Об этом он ни с кем не говорил, зная, что женщины его клана только испугаются и все равно ничего не поймут. На долю их и без того выпало много испытаний — к чему напрасные волнения? Не мог он говорить об этом и с детьми. Те попросту не захотели бы тратить время и позволять отцу своими непонятными опасениями сбивать их с ритма во всеобщем марше в будущее. Они, правда, выслушивали его суждения о том о сем, учтиво поддакивали, еще учтивей возражали, если он провозглашал ересь, но никогда не позволяли спровоцировать себя на настоящий разговор и никогда не позволяли сократить дистанцию между отцом и ими, наращенную годами войны и своей причастностью к делам совсем другого мира. Отца они считали смешным, наивным, ветхозаветным, почтенным, благородным, а также — хоть они остерегались даже называть это — консервативным, с этой его ностальгической тоской и тягой к канувшим временам своей молодости. Словно бы он не мог понять (а он действительно не мог, при всем его уме и эрудиции, знании жизни и адвокатском опыте), что каждый обязательно состарится и тогда придется говорить «прости» тем временам, в которые был молод. Дети были правы — ведь молодежь всегда права. А он будто забыл об этом или никогда не открывал для себя этой истины. В том, что и для него это очевидный факт, не хотел признаваться своим детям и своей очаровательной снохе, с которой был любезен неотразимой любезностью кавалера, пригласившего даму на вальс, но которую предпочел бы видеть — он тогда, пожалуй, даже и любил бы ее — подальше от своей семьи. С великой неохотой заставил он себя сказать: «Добро пожаловать в наш дом, милая дочь», — с великой неохотой произнес эти слова радушия. Сноху он уже не один раз обвинял — и обвинял несправедливо — в том, что своими взглядами девчонки из рабочего предместья она дурно влияет на его совсем в иных традициях воспитанного сына, который подчиняется ей, забывая о мужском достоинстве. Та же история была и с дочерью. Пан Флидер не высказывал прямого недовольства — настолько он бы никогда не уронил себя, — это с понятной предвзятостью делала за него Эмина мать, с ведома и одобрения тети Клары. По этой же причине в их сочувственном, учтивом отношении к пани Тихой иногда ощущался терпкий привкус опасения, не повлияют ли на Ладика неподходящие гены, унаследованные от его незнакомого им отца из рабочей семьи. Достаточно взглянуть на Ирену, чтобы понять, что значит быть взращенной на Швабках папашей-токарем с чешско-моравского завода Колбен-Данек. А этот незнакомый отец Ладика, неведомый муж Эмы, испортил их дочери самые красивые годы и до сих пор, уже не существующий, не перестал быть для нее живым. Конечно, это он внушил ей сумасбродную идею: закончив укороченный курс по факультету права, идти на медицинский. Без колебаний бросить своего ребенка на попечение матери и тетки с решительностью человека, призванного совершить великие дела, которые потребуют всех его сил и времени и целиком заполнят его жизнь. Но разве может женщина не видеть смысла жизни в заботе о ребенке от любимого, который к тому же еще трагически и жертвенно погиб. Этого ни мать Эмы, ни тетя Клара, ни тем более пани Тихая — тут дело обстояло еще безнадежнее — не в состоянии были понять.

Ах, дети, дети! Как быстро они вырастают, как спешат утвердить свою независимость, самостоятельность… Что останется Эме, если Ладик когда-нибудь будет смотреть на нее лишь как на особу, с которой некогда был чем-то связан? Как расценит она это с высоты своей рационалистической учености? Мать и тетя Клара по-прежнему полагали, что Эма найдет себе жениха. Но даже эти радужные перспективы омрачались сомнениями. Как сложится жизнь и судьба маленького Лади? Привыкнет ли к чужому, сможет ли называть отцом и как воспримет единоутробного брата или сестру и изменившееся окружение? Ведь в доме под Петршином и в сазавском особняке он был так счастлив и доволен с двумя бабками и тетей Кларой. А тут возникнет новая семья, где все, конечно, будет по-другому. Хоть он и дальше будет жить в их старом доме (другой возможности они себе не представляли), все еще хранившем аромат ванили и фиалок, — доме его детства, юности, в этом их привычном благовонном антураже, жизнь его все же потечет иначе. Может быть, более интересно, но, может быть, и более рисково, со строгостями такой неприступной матери, — ах, кто знает, как оно все сложится? Будущее было непредсказуемо и тревожно.

Пан Флидер слушал их нудные сетования и с досадой качал головой. Считал, что Эма будет знать, что делать. А если нет, то сама жизнь подскажет. Правда, и пану Флидеру Эмина навязчивая идея деятельности в таких — на взгляд людей старшего поколения — непостижимых и неприемлемых формах казалась суетной и никому не нужной. На собственном малоприятном опыте он убедился, что плоды, которые приносит свято чтимый труд, бывают иногда весьма и весьма кислы. Она станет лечить людей — занятие более возвышенное и похвальное, чем копить гонорары от выигранных процессов и бракоразводных дел. На склоне своей адвокатской деятельности пан Флидер начал думать, что профессия, которую долгие годы считал делом высокой моральной значимости, не имеет со справедливостью — какой он понимал ее уже в зрелые годы — решительно ничего общего. Справедливость. Что это, в сущности, такое? Продажная девка с повязкой на глазах. Справедливость! Смешно. Вот и жена его частенько ратует за справедливость, когда пеняет молодым.

— С нами-то, безусловно, кончено, — врывался он в ее запальчивые разглагольствования (без видимой связи, конечно, но с явным мстительным чувством). — Я имею в виду не нас с тобой, — упрямо развивал он свою мысль, — мы, слава богу, здоровы и обеспечены. Все кончено с нашей эпохой, мы пережили то, что нам не следовало пережить: девятнадцатый век.

Пани Флидерова относила подобные восклицания и к их союзу, всегда столь гармоничному и верному, и по обыкновению начинала плакать. Нет ничего страшнее слез состарившейся женщины. Как ее успокоить? Как облегчить этот свинцовый груз?

Самое тяжкое разочарование, которое уготовили им дети, уже постигло их, — теперь они мало-помалу привыкали к мысли, что изменить ничего нельзя. В январе — или, может быть, в феврале — из обжитого родительского дома переехал сын Иржи с женой, забрав и ту беспомощную, робкую сироту, Надежду Томашкову. И как они могли решиться на этот бессмысленный шаг?

— У них, конечно, были свои основания, — сказал отец, не менее уязвленный и обескураженный таким необъяснимым жестом.

— Еще бы… — поднесла к глазам платочек мать. — Эти их основания! — произнесла она высокомерно.

— Искали одиночества, — провозгласила тетя Клара.

Родные удивленно на нее взглянули. Что знает о таких вещах она? «Девица с подходящим приданым», познавшая… впрочем, кто знает, что она познала в доме с окнами на Прагу, с супругом, первым и единственным мужчиной в ее жизни — хотя и этого нельзя сказать с уверенностью. Что эта овдовевшая жена может знать об одиночестве, которого ей не пришлось изведать (или, может, пришлось — как раз в те долго длившиеся годы, когда жила среди комфорта и учтивых фраз), что может знать она о чувствах своих близких, которые, возможно, вовсе не были ей близки, и она была одинока или, во всяком случае хотела бы не находиться среди них, чтобы не чувствовать своей зависимости. И все же им казалось неуместным допустить, что Клара тоже что-то знает о жизни, ее треволнениях, признать за нею право объяснять им, что такое одиночество. Им, которые столько раз были так безжалостно одиноки, когда у них забрали сына, дочь и когда принесли младенца Ладика — такого хрупкого, что страшно было и притронуться. Она, видите ли, будет говорить, что Иржи и Ирена искали одиночества — при том, что одиночество кошмар, при том, что в этом родовом особняке есть столько мест для отдыха и творческой уединенности, если она им так нужна!

— Скорее даже вот что, — размышляла тетя Клара, — я с первой минуты, как ее увидела, подумала, что она над нами про себя подсмеивается, она тут и не собиралась жить.

— Америку открыла, — ухмыльнулась пани Флидерова. — Конечно, не собиралась. Но почему? В этом загадка. Почему? Могла разве она что-то почувствовать? Разве когда-нибудь я хоть словом, хоть намеком?..

— Нет, тут другое, — не сдавалась тетя Клара. — Нас она не боится, мы ей только смешны. Она боится дома — вот в чем дело. Его она боится.

— Господи, Клара, привидения тут, что ли?

— Мебель, и вообще… Вещи, картины, воздух — жили тут поколения людей, перед которыми дед ее ломал шапку. Ты этого не можешь понять, ты тут выросла, а я понимаю. Я тоже сюда попала выйдя замуж.

— Ты никогда такого не говорила, — изумилась пани Флидерова.

— Нет, я гордилась, что попала в такой дом. Знаешь, что это для меня значило!

Пани Флидерова засмеялась:

— Да брось, пожалуйста! Что ты говоришь?

— И у нашей семьи был склеп на Ольшанах, и я ходила на мессу к Франтишканам[22]. Но вы-то еще от пятого колена жили в Праге! Шутка ли, пять поколений! Что теперь с ними со всеми будет?!

Пани Флидерова рассмеялась. В этой немыслимой, на ее взгляд, простоте было нечто высвобождающее из дебрей бесконечных «отчего?» и «как же?». Пан Флидер в изумлении поднял на Клару глаза. Кто возле нас тут жил чуть не полвека! Вот никогда бы не подумал. Запряталась под свой девиз, под ярлычок «своих не нажили, вы — дети наши», и вдруг вам выдала: «У нас был тоже на Ольшанах склеп, и я из воскресенья в воскресенье ходила к Франтишканам…»

— Ты права, Клара. Надо как-то свыкнуться, смириться с тем, что война отняла у нас детей, пусть даже не физически. Счастье, что они вообще вернулись, и будем рады, что они у нас есть, хоть такие.

— Могли бы и не вернуться, как вот эти… — задумчиво произнесла тетя Клара, словно разглядывая что-то видимое ей одной, а слезы медленно текли из ее утомленных глаз и оставляли неопрятные влажные островки на юбке.

Пани Флидерова с каменным выражением лица, как у лепного ангела, проговорила:

— Теперь они в одиночестве. У Ирены свои друзья, у Иржи свои — и думают, что проживут всю жизнь так.

— Увлеченность — вещь всегда довольно сомнительная и довольно глупая, — добавил к этому пан Флидер. — Я вот однажды защищал…

Он не договорил, вспомнив, что сидит не с подобными себе «циниками», осиротевшими после краха своей эпохи, а с женщинами тонкого воспитания, по маковку погрязшими в таких слезливых и умильно глупых представлениях и предрассудках, что грешно было бы выводить их из спячки грубым рассказом о несчастном убийце, которого присяжные потом оправдали и которой… нет, это рассказ не для дам.

— Пойду в студию, — сказал он.

Женщины переглянулись. Очередная бутылка какой-нибудь дорогостоящей пакости — а они сиди тут и жди, пока вернется Эма, уделит им хоть малую толику жизни, хоть крошечный осколок злободневности.

Жара июньских дней разрешилась великолепной грозой, потом пошли дожди — веселая чистая влага, настоянная на цветах и очень благотворно действовавшая на кожу женского лица. Хотя, конечно, много было и таких, кого это ничуть не веселило, а многим женщинам и просто не на что было надеяться в том, что касалось красоты и свежести лица. У них, наоборот, дождь вызывал угрюмую жажду деятельности. Она могла быть разного характера. Так, пани Тихая, например, решилась наконец начать разборку книжек и бумаг, оставшихся после ее Ладислава. Боялась, что найдет там много писем от Эмы, не сможет удержать себя: прочтет. Не сможет позабыть обиду, которую эта непостижимая любовь, эта Эма — такая милая, учтивая и такая неприступная, нанесла пани Тихой уже тем, что стала судьбой ее сына и матерью единственного внука и что вполне сумеет — если уже не сумела — забыть Ладислава, делая при этом вид, что ничего не изменилось. Такая молодая женщина вообще не может знать, что это за понятие — любовь.

Однако пани Тихая с удивленьем обнаружила в бумагах сына лишь короткие деловые записки — никаких посланий, полных страсти и томления. Это поразило и разочаровало ее. Так как же тогда все было? Как проходила жизнь Ладислава? Чтоб успокоиться, она стала читать тетради, в которых он делал заметки о понравившихся книгах, и ждать, когда проглянет солнышко, чтобы опять поехать с тетей Кларой на Сазаву — заготовлять из крупных темных черешен компоты, не пускать Ладика к воде, а в пятницу у вечернего поезда гадать, кто приедет первым. Не значило ли это, что и она мало-помалу забывает? Она бы никогда этого себе не простила.

Созрела для серьезной акции и пани Флидерова. За время длительных дождей собралась с духом и решила переговорить с Иржи. Две ночи думала под шум дождя, что скажет сыну, как смягчит его сердце, чтобы они с Иреной вернулись. Ведь эта их квартира, эта их шальная жизнь смешны. Да, да смешная, тягостная и пустая трата времени. Что они себе думают?! Живут в квартире с мебелью бог знает от кого, взятой с каких-то складов, все с бору да с сосенки, без занавесей и без ковра, чашки одни и те же, что для кофе, что для чая, едят на ходу в кухне, и в основном котлеты или другую такую же дрянь из мясной лавки — при этом безразлично из какой, — а Ирена в этой своей неизменной клетчатой юбчонке с разными маечками и жакете, перешедшем от Эмы, бегает, как растерянная школьница, по своим «делам», отказывается от того, что предлагает свекровь со свекром, и продолжает свою сумбурную, суматошную жизнь, словно на поводке таща за собой Иржи, который окончательно потерял соображение, а когда остается один и ослабляет над собой контроль, выглядит скверно — можно понять, до какой степени он измотан и как забрала его в шоры Ирена с этим своим стилем жизни девчонки со Швабок.

Пани Флидерова вознамерилась покончить с таким сумасбродством. Против обыкновения ни с кем не посоветовалась. Знала, что муж и Эма — может быть, даже и Клара — ее отговорят. Они, естественно, не понимают, что испытывает мать, видя подобное падение. «Падение кого? — спросила бы Эма, с неудовольствием отрываясь от занятий анатомией. — Мама, не будь такой мнительной, это же пустяки!» Пани Флидерова будто слышит Эмин голос. Нет, такие вещи надо делать в одиночку. Она ведь мать, а жизнь отнюдь не пустяки.

Пока она обдумывала доводы, которыми подействует на сына, опять нагрянула жара и еще больше растравила горечь обманутых надежд пани Флидеровой, так что в один прекрасный день сразу после обеда — она рассчитывала, что Ирену в это время где-то носит по ее суетным делам, — пани Флидерова надела костюм из холодящего жемчужно-серого эпонжа, шляпку из соломки, выбрала удобные комбинированные лодочки (серая замша и белая козья кожа), корректно оживила все это кое-какими драгоценностями и, не спеша, спустилась к Старому Месту. Жара ее не беспокоила — внутренний холод создавал вокруг нее броню, не пропускавшую ни солнца, ни порывов горячего ветра. Красота Праги пани Флидерову не трогала, столица ей казалась усталой и грязной — это был не ее город. Миновав Староместский рынок с разрушенной, когда-то гордой башней, уничтоженными курантами и все еще обгорелыми окнами бокового крыла, пани Флидерова ощутила беспокойство. Теперь только дохнули на нее обжигающим зноем узкие душные улички, когда-то такие любимые, а теперь давящие, как укор. Она выбралась на тихий Унгельт и с детским любопытством пошла посмотреть, висит ли «У Якуба» страшная высохшая рука, которую некогда отсекли злополучному вору. Рука была на месте. Это вселяло веру в то, что люди еще опамятуются и она еще сможет вернуть себе сына с этой его маленькой Иреной, такой ребячливо-прелестной, но при этом…

Ирену она решила ни в чем не упрекать. Ведь пани Флидерова действительно ее любила — пока она была всего только подругой дочери, — считала такой веселой, бесстрашной, желала ей всего самого лучшего…

Оставив без внимания мясные лавки, пустые и, как им и полагалось, вызывающие омерзение, она стала рассматривать высокое здание, которое по непонятным причинам выбрали для своего жилья Иржи с Иреной. Оно было ничем не примечательно. Доходный дом, выстроенный перед самой войной, с большими окнами и, безусловно, недешевыми и благоустроенными квартирами. Узкая староместская улица без единого деревца, где горизонт с обеих сторон заслоняли стены, вызвала у пани Флидеровой тревожное, тоскливое чувство. Как можно было на такое променять их дом? Как это вообще возможно?! Она стояла в душном каменном тоннеле, и тут внимание ее было привлечено пестрым пятном, проворно двигавшимся с противоположной стороны. Скрывая досаду, пани Флидерова улыбнулась: это была Надя Томашкова. Она увидела Эмину мать и с неподдельной живой радостью бросилась ей навстречу. На девушке было пышное пестрое платье. «В этом платье девочка точно птичка пеночка», — совершенно некстати пришли пани Флидеровой на ум детские стишки, и она улыбнулась — правда, немного пристыженно. Платье такой яростной пестроты купила она когда-то перед войной для служанки Власты, но отдать не успела: Власта исчезла. А платье, сложенное и завернутое в бумагу вместе с какой-то блузкой, было убрано в бельевой шкаф — туда, где находились вещи, предназначенные для бедных. После войны платье получила Надежда Томашкова. Теперь пани Флидерова пожалела, что отдала ей именно это платье: глядя на щебетавшую девушку, отметила про себя, что материальчик немыслимой пестроты, предназначавшийся для служанки Власты, на Томашковой выглядит довольно мило и что в обыкновенном ситце тоже есть свой шарм. Да… были времена, когда утонченные барышни и дамы хорошего тона совсем не признавали ситцев, — были такие времена…

Она с готовностью сообщила Наде, как живет Ладик, и о том, что Эма благополучно разделалась наконец с анатомией, но вместо того, чтобы поехать с Ладиком на Сазаву, идет на практику в больницу.

— А как вы, Надя? Ходили по магазинам?

— Нет, что вы, я с работы.

— А, — не нашлась что сказать пани Флидерова, совсем забыв, что у Нади нет дома под Петршином, где можно не обременять себя ничем, а только расцветать в томящей неге, проводя упоительные часы любви, и в лучшем случае интересоваться изящными искусствами.

— Нелегко вам, Надюша, — сказала она с легким вздохом.

Но Надя весело объяснила, что очень довольна: после того как в промороженной церкви сшивали эту страшную парусину — наверное, чехлы для пушек или что-то в этом роде, — любая работа кажется ей праздником; кроме того, на улицах теперь нет затемнения, и у нее две пары капроновых чулок, а одна подруга прислала из Швейцарии в посылке шоколад. Просто невыразимо, до чего все здорово. До того невыразимо, что броня любезной снисходительности и молчаливого осуждения молодежи, охранявшая пани Флидерову, дала неожиданную брешь, а уверенность в том, что стоит излагать все свои аргументы сыну, основательно поколебалась. Будь пани Флидерова одна, она не отступила бы, конечно, но это простодушное дитя может вмешаться, захочет поболтать, а если пойдет к себе, там все равно каждое слово слышно, да уже самая мысль, что суть беседы с сыном (а относительно того, что беседа выйдет приятной или хотя бы легкой, она не строила иллюзий), — самая мысль, что суть этой беседы станет понятной Наде, испортила пани Флидеровой настроение.

У белой двери на самом верхнем этаже (тоже дурацкая идея селиться под самой крышей, как беднота) Надя вытащила ключи.

Новый ляпсус: в сценарии пани Флидеровой сын должен был открыть — увидеть, что матери пришлось тащиться к нему чуть не на чердак, звонить, словно под дверью у чужих… Вместе со щебетавшей Надей она вошла в маленькую прихожую с тусклым окном, открывавшим картинный хаос старопражских дымоходов и крыш на зеленом фоне Летенского поля, — прихожую пустую и необорудованную, как, видимо, вся послевоенная жизнь теперешнего поколения молодых, которые не считают обязательным пускать где-либо корни и жить по-людски, а непрерывно куда-то спешат. Пани Флидерова чувствовала, что нервное напряжение ее возрастает и переходит в раздражение. Этого она не хотела — раздраженный человек теряет нить мыслей и отдает себя во власть эмоциям, что безусловно плохо. Дети вообще не способны понять, что у родителей могут быть эмоции — зачем бы они старикам понадобились? Она почувствовала, как внутри ее все каменеет, в тисках настороженности и ненависти ко всему, что отдалило от нее детей. Значит, и к этой Ирене, и к этой Наде, которая живет тут (не желала, видите ли, их стеснять), хотя пани Флидерова прекрасно знала, что той вовсе не хотелось уезжать от тети Клары! Сама того не замечая, она выпрямилась и приняла вид дамы, которой хочешь не хочешь, а приходится запачкать туфельки в грязном месиве, непонятным образом оказавшемся на ухоженной дорожке, по которой она всегда шла. Что было этим месивом, она не знала, и кому им обязана, тоже было не ясно, но месиво там было, и она решилась через него перешагнуть: все объяснить наконец сыну. С таким намерением она открыла дверь, за которой, как указала ей Надя, жили сын и невестка.

Пани Флидерова была в этой презираемой квартире всего второй раз. Нравилась она ей ничуть не больше, чем при первом посещении. Три комнаты, достаточно просторные, возможно, были бы неплохи, будь они как-то обставлены и заняты только Иреной и Иржи.

Послевоенные годы проходили под знаком бурного коллективизма и полемик. Полемизировать можно лишь с кем-то — естественно, что молодежь собиралась, говорила, распевала песни и кипела страстями. В моде тогда был не секс, а чувства. Да какие! Отнюдь не личные, к которым относились с некоторым пренебрежением, а в мировом масштабе, всего лучше если к человечеству в целом — ведь человечество так нуждалось в любви. Вот почему Иржи с Иреной взяли с собой сироту Томашкову и продолжали о ней заботиться, считая, что это достойный человек, которому не дано за себя постоять. Забавно, что в дальнейшем так думал почти каждый, кто с ней сталкивался.

Поскольку комнат было три, в квартире поселили еще девушку, товарища по Равенсбрюку. Она была отчаянно одинока и ждала оформления на выезд в Америку, где у нее отыскались бездетные дальние родственники, усиленно звавшие ее в Нью-Йорк. Девушка тоже испытывала неодолимую потребность отдавать все свободное время решению мировых проблем или разговорам об искусстве, которому собиралась себя посвятить, — в том, что касалось теории, конечно. Она штудировала историю искусств, а так как до войны еще не успела ничего узнать, все время пребывала в состоянии восторженного изумления. Для окружающих это иногда было забавно, иногда оборачивалось — для Иржи особенно — непрерывной и утомительной педагогической деятельностью. Но Иржи не жаловался.

Пани Флидерова не понимала смысла этих буйных сборищ, и никто не пытался объяснить ей, что для сна двоим достаточно одной комнаты с двумя кушетками, в кухне каждый может готовить, в ванной — умыться, выкупаться, принять душ. Одно условие — тщательно за собой убирать. Условие соблюдали. Тем менее пани Флидерова могла понять такой порядок. Молодожены живут в одной комнате, рядом — тихая Надя, а напротив — эта незнакомая велеречивая девица, которая никак не может решить, ехать ей в Америку или не ехать, и со дня на день откладывает свое решение. Приходят толпы шумных молодых людей с гитарами, поют песни и пьют дешевое вино. Это она знала от Эмы, которая одобряла такие вечеринки, а негодование своей доброй матери считала попросту смешным.

На этот раз в квартире было тихо. Надежда скрылась в своей комнате, чтоб, захватив книжку и купальник, уйти на реку. Чуткая девушка поняла, что пани Флидеровой надо побыть с сыном наедине. Ирена, видно, где-то занята высокими материями. Насвистывание, доносившееся из-за двери, свидетельствовало о том, что Иржи дома и в хорошем настроении.

Пани Флидерова постучала, и Иренин возглас: «Это ты, Надь? Заходи!» — пригвоздил ее к месту, врезался в мозг и сердце, возмутил, испугал, всполошил, разгневал.

Она распахнула дверь решительнее, чем это входило в ее планы.

Комната представляла собой красивый прямоугольник с фонарем из двух окон на южную сторону, что можно было бы очень эффектно обыграть. Через открытые, ничем не защищенные створки било щедрое послеполуденное солнце. На тахте между окнами по-турецки сидела совершенно нагая Ирена, а против нее, выпрямившись на единственном стуле этой негостеприимной комнаты, напевал что-то себе под нос Иржи в корректном темном костюме, даже при галстуке. Ирена, видимо, рассказывала что-то важное. Взгляд свекрови, как неприятельский объектив, мгновенно выхватил ее загорелую мордашку, озаренную не только светом солнца, но и какой-то изнутри идущей радостью, что подтверждал еще Иренин указательный шутливо поднятый по-детски пальчик. Жест этот, вероятно, должен был придать ее словам особую весомость.

— Это я, — сказала пани Флидерова, чтобы не оставалось никаких сомнений, что вошла не Надя, а высокое начальство. — Добрый день.

Иржи учтиво поднялся, невозмутимо произнес: — Рад тебя видеть, мамочка. Какая у нас гостья! — Я не могла предупредить, у вас нет телефона, — проговорила она, только чтобы не молчать, ибо создавшееся положение казалось таким мучительно-неловким, чуть не балаганным, что ей больших усилий стоило держать себя в руках.

Иржи с поклоном, что в этой жалкой обстановке выглядело фарсом, предложил матери единственный стул. Ирена не сводила с нее изумленных глаз. Молоденькая женщина казалась совершенно спокойной, даже словно посмеивалась про себя — вот так история! — в действительности же страшно растерялась. Ей были известны взгляды и устои этой респектабельной семьи — хозяйка, встречающая гостей в голом виде, с ними, во всяком случае, не согласовалась. Но она была настолько ошарашена, что не могла произнести ни слова. Потом тряхнула головой. «Ну что? Подумаешь! Я дома. Ужасная жара. Живота нет у меня. Так что?»

Положение спас Иржи. С вешалки — у них не было даже шкафа — сдернул и кинул своей оцепеневшей женушке что-то вроде халата, и она со смущенной улыбкой отбыла в соседнюю комнату к Наде. Через минуту оттуда донеслось что-то вроде приглушенного смеха. Это уж было слишком. Пани Флидерова, которая до той минуты немалым напряжением своей натренированной воли удерживалась в рамках, сорвалась.

Это произошло где-то во второй половине января сорок шестого года, вскоре после неудавшегося семейного праздника, призванного изображать счастливое рождество, и бурной новогодней встречи, которую устроили молодые хозяева со своими бессчетными и нескончаемыми друзьями (они опустошили при этом домашние запасы вина и фруктов, с готовностью предоставленные матерью и теткой, которым такое проявление радости было понятно — им даже импонировало, что их Эма и Иржи снова начинают жить по-людски). Стоял прекрасный солнечный очень холодный день, яркие купола страговского барокко резко сияли на фоне поразительно лазоревого неба, и при взгляде на величавые кроны голых черных деревьев вовсе не было грустно.

Иренка посмотрела на спящего Ладика, потом неслышно выскользнула за дверь. Спустилась этажом ниже, туда, где Надя, инструктируемая деятельной тетей Кларой, училась жарить пончики. Зрелище из ряда вон выходящее. Первый послевоенный год, еще так резко ощущается недостаток продуктов — а в этой старомодно оборудованной кухне в железной кастрюле шипят в масле воздушные пончики, и Надино лицо лоснится и пышет жаром, как удачно подрумянившийся пончик или колобок из русской сказки, когда он только выкатился за порог родного дома. До округлости колобка Наде еще далеко, но она вся так и сияет простодушной детской радостью… Тетя Клара, видевшая в Ирене — и не без оснований — заклятого врага своих кулинарных вакханалий, превозмогая досаду, объявила, что докончит одна и придет к ним, пусть Наденька пока заварит чай и посекретничает с подругой.

Едва они остались вдвоем в столовой, нисколько не похожей на столовую Эминых родителей, Ирена выразительно постучала себя пальцем по лбу:

— Смотри не опсихей тут!

— Тетя Клара хорошая. Я первый раз увидела, как жарят пончики.

— Это, конечно, страшно важно. Я вот не видела ни разу. И вообще пришла к тебе не из-за этих дурацких пончиков…

Тетя Клара внесла в столовую шумящий чайник. Непостижимо, до чего быстро управилась.

— Садитесь, дамы, — объявила она, словно сервировала файф-о-клок для своих сверстниц.

— Смываться надо отсюда, — сказала Ирена на обычном для нее жаргоне ученицы средней школы и нетерпеливо оглянулась на двери, словно ей не терпелось поскорей хлебнуть бодрящего морозного воздуха.

— Как это? Куда?

— Да никуда, дурешка. На воздух, а то опсихеешь.

— Но почему же?.. Ты ведь тут своя. Бывала в этом доме чуть не с детства… — горестно недоумевала Надя.

— Это, конечно, да. А знаешь, мой отец это приятельство страшно не одобрял. Не хотел, чтобы я тут появлялась, веришь?

Надя верила. Молча попивала чай. Пончики еще недостаточно остыли. Ирена продолжала свой анализ:

— Тогда-то я могла уйти домой, к отцу, а теперь живу тут.

— Но ведь и Эма тут живет. Ей ты не хочешь ничего сказать?

— Она тут дома, у нее иммунитет. А нам с тобой все это не подходит. И Иржи уже не подходит — неужели ты не чувствуешь?! — придвинулась Ирена к самому лицу оторопевшей подруги. — и Надя, растерявшись, размашистым жестом — так, вероятно, взмахивал рукой достойный гражданин Катон, когда громил своих врагов в сенате, — въехала в блюдо с пончиками. — Я знаю, ты сейчас начнешь мне петь про неблагодарность. И очень ошибешься, Надька. Неблагодарность будет, если мы останемся торчать тут и нарушать им ихнюю галантную атмосферу, которая каким-то образом стала понемногу испаряться — еще и потому, что тут застряли мы. Если мы тут останемся, то через некоторое время вообще не сможем выжать из себя хоть что-то похожее на благодарность.

— До меня это как-то не доходит, — сказала Надя и налила себе третью чашку.

— Естественно. Прошел не один месяц, пока дошло и до меня.

— А Иржи?

— «По горло сыт патетикой и глупыми лубками», как сказал поэт. Похоже, он утратил чувство дома — прежнего. И теперь хочет найти новый…

— Он, значит, согласился? — допытывалась Надя.

— Начнем с того, что на него никто не давит. Ему на все это глубоко наплевать. У него заботы творца нового общества — будет основывать высшую художественную школу и прочее.

— Но студия от вас будет далеко, — не сдавалась Надежда.

О том, что будет с ней самой, она не думала.

— Он с головой ушел в эту свою школу. На романтическую мансарду художника нет времени. Мансарду использует свекор. Это во-первых. А во-вторых, у пана профессора будет повод для прелестной прогулки. Это полезно для здоровья. Летом — под сводом пьяняще ароматных лип, осенью — под золотым дождем горько пахнущих листьев…

— Потом — снежок посахарит изумрудные, багряные и золотые купола пражских башен, а там — раскинет шелковый зеленый полог резвая весна… — смеялась Надя.

— Подруга милая, примерно представляю, где ты выросла — никак не в роскоши. У нас все тоже было проще некуда. При жизни мамы я успела кончить всего пять классов. Отец ишачил у Колбена с шести до двух. Братишку и меня любил, очень любил. Но что он мог нам дать? Довольствовались тем, что есть: так называемой квартирой на Швабках, простой но не очень здоровой и не особенно сытной пищей… А представляешь — были мы там счастливы, до жути счастливы!

— Ты никогда об этом не рассказывала… — произнесла Надя с укором.

Чуть-чуть завидуя, представила себе, как это замечательно, когда троим есть что сказать друг другу, даже если они молчат.

— Ты никогда об этом не рассказывала… — повторила она.

— Да уже не о чем рассказывать. Кроме того несчастного барака и меня, ничего не сохранилось. Я иногда себе кажусь столетней бабкой. Скажи теперь: ну что мы с тобой тут забыли? Знаешь, в кого мы превратились бы? В дамочек из хорошего общества.

— Но ведь для Иржи это отчий дом, он тут родился.

— А как же. И Эма тоже. И Ладичек. Не понимаешь разве, я им тут поставила здоровую кляксу в их семейной хронике, а тебя они приютили! Как бедную сиротку, оставшуюся после преданного работящего слуги.

— Напрасно ты так говоришь, Ирена. Это несправедливо.

— Ах ты, моя роза Иерихона! Анемона ты белая! Они достопочтенны. Это я говорю на полном серьезе, без ухмылки. Родиться в такой семье великолепно, Надя. Если все сложится удачно, можно вырасти благороднейшей личностью. Они добры, культурны, образованны. Ну и что?

— Они нас приняли. Мне совсем некуда было идти. Пан Флидер меня даже не знал и, несмотря на это…

Надя готова была заплакать. С ума, что ли, сошла Ирена? Поссорилась со свекровью или… — но ничего больше не приходило в голову.

— Конечно, они дали пристанище одиноким подругам своей единственной дочери, прошедшим с нею ад — она была в аду, и я четыре года изо дня в день была рядом. Это с их стороны очень великодушно, мило. Они вполне могли бы на нас плюнуть. Отделаться горячим завтраком и малоношеной одеждой. Даже тогда они бы сделали для нас большое дело, и это нам в тогдашнем положении очень помогло бы. А они сделали гораздо больше, и сделали со вкусом, даже и в мыслях не имея ждать за это благодарности. Вот потому-то нельзя терять разум нам с тобой. Игра в любовь и милосердие окончилась. Пришло время самим подумать о себе — понятно?

— По-твоему, мы их обременяем? — ужаснулась Надя.

— Что ты! Ни боже мой. Но эта среда через какое-то время нас засосет. Так сладко было бы тут угнездиться по праву жены сына, хотеть сказать: «Привет!» — а говорить: «Рада вас видеть». В этом вся штука, Надя. Одно только спасение для нас — да и для них — это нам уйти.

— Эма уже знает?

— Знает.

— И что она говорит?

— А ничего. Мне кажется, Надя, она этой свободе, которую мы завоюем, завидует.

— Ее волнует судьба Ладика.

— В нем-то и главная загвоздка.

— Куда ж мы денемся? — задумалась Надежда.

— Дай увезти себя, красавица, — засмеялась Ирена. — А теперь угощай своими восхитительными, золотистыми хрустящими пончиками тети Клариной кулинарной школы.

Произошло это в упомянутой второй половине января. Первый весенний день встретили в новой квартире — к великому неудовольствию, неодобрению и обиде всего клана Флидеров. Даже Эма не слишком обрадовалась, хотя, конечно, по другим причинам.

Кто не знавал, как безнадежно тяжелы бывают иногда попытки объясниться с самым близким человеком, когда вы говорите с ним будто на разных языках или вообще не получаете ответа, что особенно невыносимо. Чем дольше и подробней растолковываете положение вещей, необходимость прийти к соглашению, тем глубже делается между вами пропасть. Вы увязаете в дебрях ненужных слов и доказательств — доказывающих только вашу потерянность или уязвленность, а иногда и недоброжелательство и досаду — и окончательно теряете способность разорвать порочный круг воспоминаний, укоров, проглоченных обид, невысказанной горечи… пока не остановитесь вдруг в изумлении и отчаянии: как же могло такое получиться?! И тут уже перестаете узнавать самих себя и произносите слова и фразы, в которые сами не верите, но которые, раз произнесенные, начинают жить самостоятельной жизнью, пускают тоненькие цепкие корешки в мозгу другого, которому вы так хотели все объяснить, которого хотели обрести, а вместо этого лишь ранили и потеряли. И бесполезны клятвенные заверения, что вы хотели как лучше, что вы… и новая лавина ненужных фраз, пока, вконец не ободравшись о камни преткновения — для каждого свои, для каждого в особом месте, — не умолкаете, сраженные опустошением, которое произвели в самих себе и в том, другом, вам близком человеке. Но уже сделать ничего нельзя, осталось только постараться забыть, дать времени загладить недоразумение мягкой терпимостью — к себе и к тому, другому, — и любовью, главное, любовью. Если, конечно, ее хотят или в ней нуждаются.

Такая вот лавина тронулась и увлекла в своем движении мать Иржи, когда она, бессильно изумляясь собственным словам, доказывала сыну недопустимость его новой жизни. На тот единственный и, по мнению пани Флидеровой, совершенно безобразный стул она не села — ведь дома у нее такие восхитительные стулья, — поэтому и сын вынужден был стоять. Он не без боли осознал вдруг, что гораздо выше ее ростом, вспомнил годы детства, когда мать представлялась ему не только прекрасной — такой она действительно была, — но и очень рослой, и теперь с какой-то унизительной для себя растроганностью заметил, как постарела она за годы войны и страха. Так больно было это видеть — кажется, еще немного, и он начнет целовать ее руки, обещая вернуться. В былые времена достаточно ей было только посмотреть ему в лицо своим долгим грустным взглядом… Впрочем, сейчас взгляд ее не был грустным, кипели в нем обида и раздражение, она вообще не останавливала его на Иржи — сын был непостижимо противен ей в эти минуты, как чуждый и безнравственный человек, который вознамерился ее тиранить. Она скользнула глазами по залитой солнцем комнате, кушетке, где недавно восседала совершенно голая сноха… Стоял здесь только один стул и бесподобно гадостный туалетный столик из сосны, разделанной под палисандр. Этот столик был для пани Флидеровой верхом личного оскорбления, оскорбления ее жертвенности, страха и горя, пережитого из-за детей… Такого она уже не могла снести — и стала говорить тем угрожающе спокойным голосом, которого Иржи боялся еще со времен, когда молоденьким студентом, возвратясь с какой-нибудь дружеской попойки, заставал мать в столовой с книгой — предназначенной, конечно, не для чтения, только для декорации, даже, скорее, в качестве предмета, помогающего овладеть собой. Этого голоса Иржи боялся. Голос был тих и холоден, как зимняя тайга. Что за ним скрывалось, молоденькому Иржи заказано было даже пытаться себе представить, это лежало за пределами его понимания. Теперь, в век зрелой молодости, после всего, что Иржи пережил, после того как видел людей в смертельной опасности, говорящих таким голосом (они казалось, им вполне владели, но подними они его хоть на полтона, — сорвались бы на крик, на плач или, возможно, стали бы колотить в стену кулаками), такой голос у матери, которую он словно увидел теперь впервые, смертельно его испугал. Он растерялся. Глядел на нее с жалостью, в которую перешел его типично мужской гнев, вызванный морем несправедливых укоров и мелочностью, удивившей его в матери, — хоть он и понимал сущность ее протеста. Но понимал он и другое: если сейчас, выдав себя хоть жестом, признать свою неправоту и, поддавшись жалости, попытаться утешить эту горько сетующую старую даму, безусловно им обиженную, хотя и непонятно, как и чем, и все же очень им любимую, — обнять или припасть к ее рукам, теперь лишенным всех колец (должно быть, и они исчезли в загребущих лапах гестаповцев), — с ним будет кончено. Ему уж никогда не вырваться из сладенько-заботливого оцепления домом, который понемногу отмирал, хотя главные действующие лица в нем этого пока не знали, потому что не могли и не хотели знать. Он туда вернется. Туда, где не осталось ничего хоть сколько-то для него значимого (ведь возвращаться к воспоминаниям, делать такой эксцентричный жест в его возрасте — непростительное пижонство). А вот обратного пути не будет, и Ирена никогда с ним не пойдет. И он молчал. Из комнаты рядом донесся приглушенный смех. Тут уже был взбешен и Иржи. Ирена! Это прямой вызов… Он был готов влететь в соседнюю комнату, схватить за плечи и начать трясти свою любезную — опомнись, да пойми ты, решается наша с тобой судьба, а я теряю мать. Думать так было, конечно, глупо — сын может потерять мать только с ее смертью, ведь все решительно забудется, все. А то, что не забудется, время прикроет вежливым спокойствием, и под ним будет биться надежда, что сын, пусть даже и не навсегда, вернется, без своей жены — ее в эту минуту пани Флидерова ненавидела.

Гнев ее выдохся. Как обращаться к человеку, если он молчит и не пробиться к нему ни словами, ни слезами, ни криком? Она бессильно опустила руки — и снова это пугающее ощущение где-то в желудке и обруч, сдавивший сердце, хочется крикнуть: «Мамочка!» — да ведь нельзя, он знает, потому что… да, потому что… Чувствует, что и мать видит его слабость, понимает, что говорить он не может, — устало опустила руки, обещает никогда больше не приходить. Этому Иржи верит — скорее, не поверил бы, что она не хочет больше его видеть, она могла ведь сказать и такое, но в этом случае имела бы в виду Ирену, не его. А что ей, собственно, и делать в этом странном доме, откуда кто-то в явной спешке выехал. И это не укладывается в ее сознании — можно ли так незвано и непрошено вселяться? Так ли входила она некогда в дом под Петршином? Так ли мечтала ввести в этот дом невестку и зятя? Могла ли вообразить себе, что будет в страхе бежать из больницы, такой убогой, затхлой, с новорожденным внуком от дочери, на которую не позволят и взглянуть, и неизвестно будет, доведется ли когда-нибудь ее увидеть. Как все это несправедливо, незаслуженно!.. Но самое несправедливое и унизительное, что дети, свои же дети, добавили сюда столько оскорбительного, горького… Выходит, родной дом для них чужой? Что тогда ждет их в будущем? А что ждет в будущем ее и мужа, который теперь все чаще запирается в мансарде и, вероятно, пал уже настолько, что там даже не пьет — сидит и думает бог весть о чем, а то так просто ждет, пока наступит вечер и можно будет наконец освободиться от дневного бдения, приняв снотворное? Все это заполняет мысли матери, но она их не высказывает, она вообще больше не говорит. Насколько легче было бы, упав теперь на колени, зарыть лицо в шелк ее платья, как в то далекое время, когда совсем малышом боялся он пронзительно-белой луны. Он знал, что уже не способен сделать это, и было жаль, что и такую способность он утратил. Он сказал только:

— Я провожу тебя, можно?

Она не удостоила его ответом. Вяло взглянув в слепое зеркало жалкого туалетного столика, медленно пошла к выходу. Иржи открыл дверь соседней комнаты. Хотел сказать Ирене, что мама уходит.

— Assez[23], — прошелестела пани Флидерова — французский служил для нее чем-то вроде веера, зонтика или маски.

Ирену она не желала видеть. Но сын это восклицание, прошелестевшее на языке, который в свое время был ему не чужд, пропустил мимо ушей. В комнате Нади трое молодых людей уже не смеялись, а все вместе что-то читали. Появления Иржи они не заметили.

— Где Ирена?

— Ее здесь не было, — сказала удивленная Надежда, увидела в полуоткрытую дверь пани Флидерову, проворно выбежала в коридор и отчеканила:

— Рада была вас видеть!

— Боже!.. Дитя мое… — отозвалась на это пани Флидерова, что Надю удивило и показало ей, что она опять что-то напутала, и, вероятнее всего, непоправимо.

Когда же она наконец научится быть как все люди? К товарищам вернулась погрустневшей. Но те целиком углубились в чтение и перемены в настроении хозяев не заметили.

В ту ночь Ирена Флидерова зачала ребенка, который родился через неполных восемь месяцев и прожил всего несколько часов. Роженица долго не могла прийти в сознание. Печальное событие это еще усилило любовь и нежность к ней ее супруга. А отчужденность обитателей дома под Петршином — исключая Эму, — несмотря на искреннее сочувствие и сожаление о случившемся, нисколько не уменьшилась.

ЭЛЕГИЯ

Пока не буду зависеть от какой-нибудь доброй соседки, на старость свою жаловаться не собираюсь. Еще когда я заходила с кастрюлькой супа либо пирожком к старенькой пани Вовсовой, она, бывало, мне говорила: «Боже мой, какая вы еще молодая». Старушке было за восемьдесят. На еду, особенно если это был горячий картофельный суп, она накидывалась точно из голодного края. Больно было смотреть. Не приведи бог такое.

Одиночество меня совсем не пугает. К нему я привыкла в старом таинственном доме, в тишайшей квартире, которая формально называлась моим родным очагом. А я боялась его. Уже гораздо позже я поняла, что та подавленность была не что иное, как страх. Какое уж там чувство безопасности, глубокого тыла, уверенности, то есть все то, о чем разглагольствуют по радио, какое уж там!

Лишь однажды судьба подарила мне возможность воротиться туда с душой, полной надежды, с сердцем, полным детской грусти и, пожалуй, любви или даже тоски по этому пресловутому благоденствию. Да, матушка так никогда и не простила мне уход Пршемысла, его побег, этот удар мечом, отсекший все связи с ее единственным сыном, которым она так преступно гордилась. Пршемысл ушел, я уехала, и, мне кажется, мое возвращение ее вовсе не волновало, раз Пршемысл исчез во мраке неметчины. Уже давно отболело во мне и то, что по приезде домой я нашла одни развалины, и я уже не мучусь ненужными вопросами, почему и отчего и если бы так или иначе… Я давно перешагнула через матушкин возраст. Мне так и не довелось узнать, как она жила, как застиг ее тот день, та среда, что в католическом календаре означена как «пепельная»[24]. Какое символичное для налета название! Случилось это в полдень. Рассказывали мне, что эти налеты уже никого не волновали. Матушка могла находиться по какой-либо причине дома, а возможно, шла из своей столовой, которая даже во время войны не переставала опекать своих питомцев. Возможно, погребенная под готическими башнями старого храма, она в те предсмертные минуты вспомнила обо мне, о Пршемысле или о своей безмятежной молодости в саду монастыря Аглицких дев, в его просторной кухне, где она, влюбленная в молодого Яна Томашека, сновала среди кастрюль и сковородок. Когда матушка погибла, ей не было и пятидесяти. По современным нормам была еще молода. Нынче уже и от меня она могла бы услышать: «Ах, милая, в ваши-то годы… сколько всего я могла бы вам рассказать…» Нет, я ничем не могла бы поделиться с матушкой. Она никогда бы не поняла той безумной истории о странностях любви, какую я пыталась бы ей рассказать.

Надо признать, что я, получившая почти что монастырское воспитание, не чувствовала себя в жизни ни на гран несчастной или ущемленной, может, я была даже счастлива. Это, пожалуй, вознаграждение за самоотверженную добродетель детства и молодости, которую я провела в единственной юбке и двух блузках. А все, что было сверх того в моей последующей жизни, казалось мне почти роскошью. Моя добрая милая свекровь просто диву давалась. Даже подчас журила меня, и была права. На суде и Павел меня попрекнул, что я забывала себя, все только детям, детям. Энергичная женщина, народный заседатель, взяла его тогда в оборот. К сожалению, всем этим процессом я была так истерзана, так унижена, что не сумела тогда оценить, как все эти добросердечные матери напустились на него. Это, верно, было забавно. Однако за добродетели приходится платить, это уж точно. Веселой я не была, определенно не была, о моем настрое долгое время заботилась Ирена Смутная (по мужу Флидерова), целой жизни не удалось вытравить из нее это неодолимое желание все перевернуть вверх тормашками и смеяться. Матушка была точно спящая царевна, а папа, столь подчеркнуто молодой, всегда по-идиотски улыбался мне бумажными глазами, и усики у него под носом, казалось, при этом комично топорщились. Нет, это не было особенным счастьем, но и несчастьем тоже не было. Беда навалилась уже поздней, когда пришла любовь, когда ушла любовь и я…

Что я, собственно, сумела сделать, что я вообще могла сделать? Мои трое детей и я. Да, что я могла? Считать морщины и деньги. Морщин прибавлялось, денег никогда недоставало, а ведь я жила и вправду очень скромно. Поэтому на службе надо мной то язвительно, то сочувственно посмеивались, да и советов наполучала я достаточно. Смешки меня не расстраивали, зато уж эти добрые советы, ах уж эти советы! Подчас и впрямь за всем этим стояли добрые намерения и дружеское расположение. Эма с Иренкой давали мне советы, лишь когда я сама хотела этого, и делали это как бы извиняясь. Можно сказать, они всегда были рядом со мной. А ведь как унизительно без конца благодарить, пусть даже молча, и сознавать, что не будь Эмы и Иренки…

Некоторое время назад Фран, собираясь перебраться из дому в свое гнездышко, обследовала все, что могла, разумеется, и чердак. В деревенском доме это склад всего ненужного, что с годами, конечно же, опять войдет в моду. Среди остатков бесценной уникальной меблировки флидеровского дома она нашла старинную голубого плюша шкатулку с прекрасной оковкой. Это была коробка для драгоценностей. В ней оставалось несколько вещиц, считавшихся у Флидеров грошовыми безделушками, и еще фотографии. Фран уже с лестницы кричала: «Мам, быстрей, быстрей!» Я испугалась, не случилось ли чего, а Фран из сеней, сама не своя от радости, протягивает мне эту замечательную шкатулку вместе с забытой фотокарточкой.

— Что это за пышка, мамочка?

Какой жадный интерес!

— Вот это класс, — признала она. — Пальтец подходящий. Большие воротники в моде. Посмотри, и плечи подложены. Это кто?

— Это же я, Фран.

Неописуемое удивление. Я смотрела на щечки-яблочки моей Фран, смотрела на такие же щечки этой счастливой, ах, такой несказанно счастливой Надежды Томашковой весны 1946 года. Взгляд ее, светившийся любовью, был обращен к молодому, невыразимо молодому лицу ее Павла. То, что довелось нам вынести в годы войны, как-то благотворно впиталось в нас. Правда, временами, кстати и некстати, оно снова проступало, как сыпь, как заразная болезнь с неограниченным инкубационным периодом, но, на счастье, мы этого не ведали. Вот почему мы так завороженно смотрели друг на друга, блеск надежды, вера в будущее.

— Ты, мамочка? А солдатик… у вас что, любовь была? И почему расстались? Он, наверно, по-страшному тебя любил?

Вопросы, на которые она, пожалуй, и не ждала ответа. Но кто знает, может, ей и было любопытно. Нынче девушки обо всем говорят так спокойно, как мы когда-то говорили, допустим, о новом платье. Впрочем, нет, новое платье, конечно же, было событием.

— Это твой отец, Фран, — объяснила я щечкам-яблочкам. Сказала я это так, словно призналась, что разбила вазу.

Она смотрела на меня и молчала. Восторженный интерес таял. Хотела еще что-то спросить. Собиралась с духом. Потом без слов отложила фото.

— Ну можно я возьму эту шкатулку? Очищу ее, починю. Шик будет.

— Конечно, можно. Возьми и гранаты с кораллами, что лежат там.

— А почему это у тебя на чердаке такие классные вещи? Я думала, твой родной дом союзники раскокали.

— Это от Эмы и от Иренки, когда они переезжали. Ясно?

В эту минуту все то прошлое представилось мне каким-то календарным событием, которое никого уже не трогает, но над которым еще никто не смеется.

Кем была я? Кем были Флидеры из респектабельного дома у подошвы Петршина, из дома, где все дышало ванилью, фиалками и хорошими манерами? Что они для меня значили? Много. А было время — все. Что для них значила я? Ровным счетом ничего. Они были со мной ласковы, но не больше. За барьер своей ласковости меня никогда не впускали. Я тогда правильно поняла все те доводы, которые приводила Иренка, убеждавшая меня в необходимости переезда. Мы поселились в неустроенной квартире эмигрировавших в Старом Месте — она была права, хотя эта правда ни в чем не помогла ни ей, ни мне, но от этой правды никуда было не уйти. А Павел, моя первая и единственная любовь! Он глядит на меня улыбаясь. Нет, не на меня, на ту девушку, едва достигшую двадцати.

— Возьми эту карточку, — говорю я Фран.

— Ну мамочка, это ведь совсем чужая девчонка, куда ее? На что она мне?

Она сказала это до неприличия откровенно, с той краткостью, какая бывает только во сне. В двух словах выразила то, о чем я думала в эту минуту и что, в сущности, ворошила в своей душе всю жизнь, когда с удивлением, когда с жалостью.

— Я эту твою ненаглядную Эму не люблю. Рассматривает меня как червя под микроскопом. Что она во мне выискивает?

— Не смей так говорить, Фран. Врачи смотрят на нас по-особому. Ты ведь знаешь, она тебя выходила.

— Подумаешь, выходила! Не выходи она, выходил бы кто-то другой. И вообще, мама, почему ты так странно говоришь со мной, точно я выродок, она тебя выходила, я что, дебил разве?

Идиллический предсвадебный разговор матери с дочерью — в старое время полагалось бы посвятить ее в таинства первой брачной ночи — завершился обоюдным нервным расстройством. Я несколько завышаю это. На самом деле была самая банальная истерика. Она упрекала меня в чем угодно, даже в том, чего никогда не было, именно потому, что этого не было.

Неделю спустя была свадьба. Я осталась в этом каменном доме на взгорье одна и вздохнула с облегчением. Никакого удручающего одиночества я не испытывала. Наконец-то я была свободна.

Павел Моравек был коренной пражанин. На свет явился в красном здании знаменитой родильной «У Аполинаржа», но отчим домом его была халупа на Бранике. Из той приветливой сторонки вынес он любовь и привычку к воде, лодкам и далям — пускай не очень экзотическим, — радость гулкого покрика и пьянящего вольного воздуха реки, полей и садов, царивших тогда в краю его детства. Все это заложило в нем с младых ногтей упорное нежелание кому-то или чему-то подчиняться и, наоборот, неукротимое стремление всегда поставить на своем, не страшась быть за это битым.

Родители его — отец, слесарь на браницкой пивоварне, потом в Подоли на водоочистной станции, и мать, ходившая, как тогда было принято и соответствовало ее положению, по уборкам и стиркам в семьи, которые могли себе это позволить, — получили упомянутую халупу от родных пана Моравека.

Дед Павла еще в тридцатые годы был плотоводом — ходил с плотами от Будейовиц до Гамбурга. Своим романтическим ремеслом он так приворожил к себе внука, что тот не перестал оплакивать его и взрослым — когда считал, что жизнь обходится с ним слишком круто. Халупа, выкрашенная голубой краской, с подслеповатыми оконцами и жавшимися у забора мальвами, стояла на границе между Браником и Подоли, примерно в тех местах, где теперь обширный стадион и легковые машины фырчат на шоссе, будто оно проложено здесь с незапамятных времен. За халупой был дворик, стиснутый по бокам скалой, крольчатником и хлевом для козы, а перед окнами — палисад. Домишко был сырой, без электричества и без каких-либо удобств, мылись, довольствуясь лоханью, а позже жестяной ванной, но перед входом стояли стражами два пышных куста сирени. Такая красота бывала по весне и такой дурманный аромат, что даже закрывали окна.

У Павла была старшая сестра, носившая имя Вера, которое, по мнению некоторых работодательниц пани Моравковой, не подходило для девицы из такой бедной семьи. А еще у Павла был упрямый, своевольный нрав, который, по мнению соседей, не подходил для такого неимущего парнишки. Подобных взглядов придерживался и отец, но неподкупная, готовая к отпору мать сказала, что и бедный человек должен иметь свое суждение и не склонять ни перед кем головы. Помимо этого, Павел горазд был петь и таскать абрикосы из сада модранского сахарозаводчика. Много и с удовольствием бегал, плавал, совершал рейды по тогда еще не тронутым глухим местам подольских гор и браницких дубрав. Часто переплывал с другими сорванцами реку и лазил на отвесные баррандовские скалы. Все это было, разумеется, уже за городской чертой, зыбились тут хлеба, зрели фрукты, лишь после первой мировой войны стали возникать кварталы богатых загородных особняков, нарушавших уединение и деревенский облик тех мест. Мальчишкам, впрочем, это нисколько не мешало: по недостроенным домам было так восхитительно шнырять и лазить. Тот, кто постарше, мог там безнаказанно выкурить сигарету либо уединиться с какой-нибудь податливой девахой, такой же любопытствующей, как он.

Родители не отягощали подраставшего Павла особой заботливостью — не такие они были люди, да и времени не хватало; их не снедали честолюбивые мечты о том, что детям предстоит добиться много большего, чем удалось отцу с матерью. Подобным суетным жестоким помышленьем они не отравляли жизнь Веры и Павла. Не потому, что не любили дочери и сына, а потому, что такого рода глупость не могла прийти им в голову. Основным средством воздействия на душу ребенка отец считал ремень и время от времени со вздохом его расстегивал — обычно когда жены не бывало дома. Она такой способ нравственного воспитания начисто отвергала. Предубеждение против сего классического метода укоренилось в ней за время службы в одном очень благородном семействе. Дети об этом долго ничего не знали и чуть ли не до самой смерти матери считали ее добрейшим человеком — что, разумеется, соответствовало истине, — не только потому, что буйный детский нрав она смиряла добрым словом, а не щедрым подзатыльником и к синякам и шишкам прикладывала холодные примочки…

Сестра Павла, Вера, прекрасно училась, была сноровиста и ловка на руку, и потому мать выбрала для нее исконно женское ремесло портнихи, в котором дочь преуспела настолько, что могла надеяться открыть со временем и собственное дело. Но вскоре она вышла замуж и уехала куда-то в Моравию, где много лет практиковалась в портняжном мастерстве только на своих детях, золовке и двоюродной сестре мужа. Об уходе сестры из дому Павел нисколько не жалел, наоборот: рассчитывал, что в комнате, где прежде жила бабка, а потом сестра, обоснуется он, и не ошибся в своем расчете. В школу он поступил в двадцать пятом году. Только не в Бранике, куда подлежал по кадастру, а в Подоли — та была ближе. Школа славилась строгой дисциплиной и сильным составом учителей, шутя справлявшихся и с самыми завзятыми озорниками.

Школа помнила старые добрые времена. Это значит, что там не было водопровода, центрального отопления и прочих достижений цивилизации. Но в пришкольном парке каждый год зацветали могучие липы. Со второго и третьего этажей открывался вид на Влтаву, на Злихов с маленьким старинным храмом… Закончив более или менее успешно пять классов основной, как тогда называли обычную школу, подольская детвора пересекала парк и входила в гораздо более новое, гораздо более импозантное здание городского училища для девочек и для мальчиков. Обучение, разумеется, проводилось раздельно. А стеклянные двери, через которые проходили из одной половины в другую, хранили память о бессчетных объяснениях и любовных записках, которые школьный сторож, наделенный способностями детектива и зорким оком ястреба, безжалостно изымал и относил к директору.

Павел вошел в это здание, когда Надежда Томашкова успешно закончила первый не то второй класс новейшей и особо престижной школы по сравнению не только с сельской школой Павла, но и с многими пражскими школами того времени — «У святого Войтеха».

Жизнь ладилась в семье Моравковых. Халупу со временем подновили, так что весной и осенью с потолка уже не текло, и вместо старых прогнивших полов настелили гладкие еловые доски, которые мать с Верой выдраивали каждую субботу добела.

В детстве Павел не причинял родителям особых хлопот — был мальчишка как мальчишка, — а к разным воспитательным проблемам поощрений или наказаний относились они с мудрым спокойствием. Школьных дневников тогда не водилось, родительских комитетов не существовало, так что о поведении и об успехах своих чад узнавали из табелей, разве что иная ретивая мамаша заявится прямо к учителю в школу. Являлись многие, но мать Моравека была не в их числе. С шести утра уходила она изо дня в день на свою вахту: стирать и делать генеральные уборки по чужим домам. Белье стиралось вручную на жестяной доске, и руки у пани Моравковой были красны и стерты. Но она не роптала — только удивлялась, до чего же все чудно́ заведено в богатых семьях. Своими наблюдениями по вечерам вполголоса делилась с мужем, который обыкновенно при этом засыпал. Не мог понять, как его добрая и терпеливая жена дурит себе голову такими пустяками.

Первую любовь Павла звали Властой. В училище она ходила первый год — он уже третий. У Власты были длинные косы, большие синие глаза и богатый папаша. Жила она в тогда еще единственном особняке, как раз над школой, на взгорье. За эту любовь Павлу были назначены три удара розгой, каковой приговор директора и привел в исполнение школьный сторож, сумевший перехватить записку, адресованную Власте.

Пана директора возмутило не любовное объяснение Павла и предложение сводить Власту на фильм, который детям не предназначался, это для такого возраста было естественно и обычно, — преступление против нравственности заключалось, на его взгляд, в дерзости, с какой сын слесаря и поденщицы посмел избрать себе предмет для воздыханий. О материальном положении родителей девочки не могло быть двух мнений. Планы, которыми ее мать поделилась с директором — пансион в Швейцарии, где дочь приобретет светский лоск, необходимый для дебюта в обществе, — не только далеко превосходили возможности всех прочих учениц, но и с трудом укладывались в сознании самого шефа. Он хоть и знал кое-что о Швейцарской Федерации, поскольку учил детей географии, но дальше Вены и Берлина никогда не ездил. Оба эти города он не терпел. Вену — за то, что столько лет была столицей ненавистной монархии; Берлин — за то, что он такой большой, богатый, чистый и немецкий — гораздо более немецкий, чем, скажем, Дрезден, где директор побывал три раза. Павел гордо вытерпел наказание за любовь. На девочку это впечатления не произвело, товарищи по школе ее не занимали — и Павел поклялся отомстить ей (что-нибудь в духе пожара: он вынесет ее из огня, а она признается ему в любви, но он тогда гордо ее отринет). Пожара не случилось, а для Павла начался период обучения ремеслу, проходивший в тех же родных или почти родных местах: на заводе мотоциклов «Ява» пана Янечка, на улице Зелена Лишка[25], названной так в честь незабвенной памяти трактира, что стоял на отшибе при дороге от Праги на Крч, — мотоциклы этой марки не один год еще пользовались доброй славой на мировом рынке.

Последние каникулы Павел проплавал с дедом на плотах — от Ческих Будейовиц до самого города Гамбурга. Домой вернулся загоревшим, возмужалым — насколько можно так сказать о четырнадцатилетием мальчишке — и даже щеголял особыми словечками, которые в ходу у плотоводов, и уж рассказывал, рассказывал…

Дед улыбался. Жалел, что ремесло плотовода сходит на нет. В начале сентября он, попрощавшись с родными, назвал свое предстоящее плавание «последним», не подозревая, как страшно это пророчество сбудется.

Родные оплакивали его долго и безутешно и часто потом вспоминали. Несовершеннолетний ученик токаря Павел Моравек с горя даже напился, а его строгий отец не отделал за это мальчишку ремнем, а заботливо уложил в постель, чтобы мать не узнала.

Павел долго не привыкал к мысли, что дед уже не вернется. Дед бывал в отлучке на своей трассе, Ческе Будейовице — Гамбург, с марта, когда сходили льды и вода успокаивалась, до осенних дождей и туманов. Но вот пришла зима, а его и теперь не было. С этим Павел никак не мог свыкнуться.

Пора ученичества пробегала, как и положено, — с обычными грубыми шуточками старших учеников и подмастерьев, придирками мастера и всеми мелкими неприятностями, которые выражает пословица: «Ученье — мученье». Но Павел чувствовал себя прекрасно. Вступал в настоящую жизнь, ходил с парнями на футбол — болел за жижковскую «Викторку», у них в Подоли не имелось стоящего клуба, на воде в основном были лодки… Семнадцатилетним его совратила одна изобретательная барышня, которой представлялось очень занимательным посвящать молоденьких мальчиков в тайны и технику любви. Не то чтобы для Павла это оказалось таким потрясением — его на сей счет уже просвещали, бахвалясь, старшие ученики, а отец в ответ на жалобу матери, что Павел «уже точно это самое…», в карманах у него она нашла… «ну, это… сам знаешь, чего», произнес строгую отповедь примерно такого звучания:

— Еще молоко на губах не обсохло, а заводишь бабу. Гляди, натискаешь ей ребятенка — вот разукрасит тебе харю!..

Этим назидательным вразумленьем закончил Моравек-старший сеанс эстетического и полового воспитания своего сына. И, глядя, как тот с невозмутимым видом, насвистывая, закрывает за собой низенькую калитку палисада, вдруг похолодел от мысли: «Которая-нибудь из тех, кому Павел, может статься, уже натискал ребятенка, заявится не сегодня-завтра — парень он видный, а бабы страх до чего бесстыжие…»

К рождеству тысяча девятьсот тридцать четвертого года — когда достиг кульминации кризис, утонул дед и стал ходить по бабам Павел — Моравек-старший получил от пражского магистрата «подарочек»: сообщение о том, что в наступающем году с января месяца получает расчет и что ему выражают благодарность за верную службу.

Моравеку-старшему было под пятьдесят, в профсоюзе не состоял, обеспеченных друзей и родных не было. Что оставалось делать? Зимой скалывал лед, с весны перебивался любой случайной работой… Рассчитывали, что Павел, выучившись, будет получать какое-никакое жалованье на заводе пана Янечка — правда, мать и работавшая швеей Вера приносили каждую неделю по сто крон, денег все равно не хватало: еще не выплатили за красивые еловые доски, которые настелили на пол, и за новый цоколь; а Павлу стали уже коротки его брюки, и Вере тоже надо было в чем-то выйти… Утешались надеждой, что и Павел внесет наконец свою лепту в семейный бюджет. Но вместе со свидетельством об окончании учения он получил листок, уведомлявший, что в связи с экономическим спадом завод не может обеспечить пана Павла Моравека работой и потому желает ему всего наилучшего. Такая вежливость при расставании с учениками была новостью. Теперь в семье Моравеков было двое безработных — один уже немолодой, другой не вполне взрослый.

Так вот и получилось, что Павел начал заниматься политикой, из-за чего просидел два дня в полицейском участке в Модржанах (там проходил какой-то митинг коммунистической молодежи), а из-за этого две дамы перестали приглашать мать Павла на стирки. Такие новости распространяются мгновенно, и всякая уважающая себя хозяйка еще подумает, прежде чем давать работу матери арестанта. Родители Павла оставили это событие без комментариев, знали, что говорить с парнем бесполезно, да и как знать: похоже, избранная им дорога одна только и может к чему-то привести. А старики уж как-нибудь свое дотянут. Сложнее оказалось, когда Вера объявила, что выходит замуж. Не то чтобы мать этому не обрадовалась. То были времена, когда любящие матери считали в глубине души замужество единственной и лучшей из возможностей самоутверждения для себя и своих дочерей. Жаль лишь, что в данном случае с замужеством дочери семья лишалась единственного регулярного дохода — тех самых ста крон, которые еженедельно приносила швея Вера. Что делать, жизнь часто откалывает подобные шутки, и к этому надо относиться трезво.

Моравек-старший через год устроился посыльным в банке. Носил фуражку с красным околышком и надписью «Union Bank», что считал для себя верхом унижения. Сын только в тридцать седьмом году получил место на Либеньском машиностроительном заводе, по специальности токаря, которой был обучен. По утрам бежал к конечной остановке двадцать первого трамвая, без десяти пять отправлявшегося к центру. Летом это было хорошо и весело — не то что зимой. Но люди были счастливы, если удавалось получить работу, кто мог считаться с тем, как неприятно выходить до зорьки во тьму, на холод. Положение семьи несколько упрочилось, но тут Павла призвали на военную службу, и отторжение Судет застало его где-то в Словакии. Вернувшись рано утром в Прагу после того, как распустили армию, он даже не зашел домой, а отправился прямо к товарищам — время было, сами понимаете, тревожное… Маленькая Надя Томашкова с Иреной тоже были испуганы и даже плакали, чего Павел, конечно, не делал. Пятнадцатого марта, в день, когда республика была присоединена к тысячелетнему рейху, он встретил Надю на шумном сборище у Эмы и Иржи Флидеровых. Павел был там одним из горячо ораторствовавших молодых людей, а двух испуганных девчушек, Надю и Ирену, отослали на кухню к тете Кларе и пани Флидеровой, ибо детей, ошеломленных историческими катаклизмами, положено, хотя бы на какое-то время, отправлять в безопасное место: на кухни, под защиту их добрых и мудрых хранительниц.

В сорок пятом году Павел вместе со своим верным другом и товарищем Иржи Флидером вернулся после четырехлетнего пребывания в концлагере Флоссенбург и сразу с головой окунулся в жизнь.

Халупы, где жила семья Моравеков, давно уж не существовало, в тех местах, где она стояла, немцы решили строить большие дома с девицами для утех своих героических воинов. Успели снести несколько деревенских домиков. Мать Павла с больным мужем перебралась на унылую, вроде каменного коридора, улицу между Виноградами и Жижковом. Моравеки так и не смогли привыкнуть к городу и очень тосковали по реке и вольным браницким просторам.

Даже преждевременную кончину мужа пани Моравкова связывала с этим переездом и была недалека от истины. Отца, уже немного маразматичного и слезливого, Павел в сорок пятом году еще застал. Видеть его таким было одновременно и горько, и неприятно: старику хотелось, чтобы сын проводил много времени в его обществе и без конца поддерживал с отцом беседу. Как было объяснить ему, что это никому не нужно, а дел у них впереди столько… — ни одному старому чудику не охватить этого разумом. Нетерпеливый Павел отделывался полупрезрительным неприятием всех убеждений Моравека-старшего:

— Ты, папа, — человек прошлого века.

На что старик раздраженно отвечал:

— Яйца курицу не учат!

А мать старалась разрешить их спор тем, что звала обоих есть суп — ведь Павел был кожа да кости и никогда не мог наесться досыта. Задача накормить изголодавшегося молодого мужика в первый послевоенный год была отнюдь не легкой. Пани Моравкова знала это по опыту. Еще спасибо, Вера иногда подбрасывала что-нибудь из своей провинции. Не забывала все-таки о брате.

ЭЛЕГИЯ

«Я жить без тебя не могу, дышать не могу…» — уверяет такой низкий, хрипловатый голос Марлен Дитрих — подруги моих молодых и более поздних лет. И эта девочка — для меня она все еще девочка, хотя вот уже пять лет как замужем, — эта молодая женщина, словно погруженная в сон, уверяет меня, что не может жить без него. Я гляжу на нее, будто вижу первый раз в жизни, будто это не моя единственная Фран, мое самое дорогое, самое мучительное дитя, и не знаю, сердиться ли мне, смеяться или плакать. Выключаю радио с этим пленительным, типично немецким голосом, но не могу заставить замолчать Фран. Она говорит. Все, что происходит с ней, кажется ей невероятно важным. У нее, конечно, своя правда, но не такая, какой она себе ее представляет или хочет представить мне.

Любовь, любовь.

Я повторяю за ней ее слова как заклинание. Она не виновата, она где-то между явью и сном, и так будет всегда, она и думает чуть иначе, и чувствует чуть иначе, она ведь заторможена, за-тор-мо-жена…

Господи, стоит только вспомнить все! Да и разве могу я когда-нибудь, при всем старании, забыть об этом! Медленно текло время на больших часах у передней стены родильной палаты, а красный свет таблички НЕ ВХОДИТЬ возвещал пустым коридорам, что за этой дверью рождается новая жизнь. Но дежурная сестра, позабыв о своих обязанностях, подремывала где-то далеко-далеко от звонка, который я сжимала уже из последних сил. Вокруг не происходило абсолютно ничего, и только я, должно быть, почти умирала. Нет, я уже не кричала, не звонила. Я была бесконечно слаба, но все-таки попыталась встать и выбраться в коридор — может, там кто-нибудь заметит меня, но я то и дело погружалась в густую теплую тьму. Это теплое, теплое была моя кровь, моя кровь.

Когда Фран исполнилось девять месяцев, а она все еще не могла ни сидеть, ни делать ничего из того, что полагается при нормальном развитии младенца, я несколько обеспокоилась, но в то же время и утешалась: ведь Фран была такой милой, тихой. Настолько тихой, что педиатр порекомендовала мне обратиться за консультацией к специалисту. Эма все время была рядом и поддерживала меня с той объективной уверенностью профессионала, которая вносит в родительское безумие спокойствие и порядок. Было установлено, что на Фран повлияло неправильное проведение родов. Отсюда и эта ее заторможенность…

Известный профессор-педиатр, приветливый и очень усталый человек, пытался объяснить, какие невероятные процессы происходили во мне и в ребенке в то время, когда я теряла сознание в облицованном зеленым кафелем зале под электрическими часами, которые так неистово громко тикали. Все утешали меня, что ничего еще не потеряно, что нужно делать то да се, придерживаться того и сего. И все это мы выполняли с Фран. А Павел выходил из себя. Он один достоин был внимания и любви. Моя тихая, моя дорогая девочка Фран. Павел сипел: «Эта твоя дебилка дороже тебе, чем собственный муж».

Меня отрезвил вопрос:

— Мам, ты молчишь?

Что я могла сказать Фран? Конечно, ей все-таки хотелось узнать, каково же мое отношение к этой ее любви. Возможно, она ждала сочувствия, возможно, утешения или даже уверения, что я ее понимаю, и что это действительно большая любовь, и эта любовь — единственно прекрасное, что могло встретиться ей в жизни. Она удивляется, что я молчу. Фран, моя Фран, которую я так люблю, которую потеряю и уже никогда не найду.

И вот уже снова это мучительное слово — любовь.

— Это слишком тяжело для меня, Фран, — говорю я, когда молчание становится почти оскорбительным и уже необходимо что-то сказать. — Я стара, я знаю.

Конечно, для Фран я всегда была старой, измученной женщиной, постоянно куда-то спешащей, чем-то озабоченной — все это из другого мира. Что я могу знать о любви! А может, она и права — я и любовь! Ну не смешно ли? Для Фран, конечно, смешно. Марлен пела «Жить без тебя не могу…», и это каким-то образом запало в заторможенное сознание моей Фран, и потому она до омерзения нудно повторяла именно эти слова — точно заигранная пластинка, застрявшая на каком-то одном обороте. Мне тоже много раз казалось, что я уже не могу двинуться дальше, но в конце концов выходило, что могла. Это «дальше», которое я одолевала, словно измотанный пехотинец намеченную высоту, обычно не стоило моей надсады, зачастую не стоило вообще ничего, но надо было, и я шла. И Фран тоже могла бы жить без него. Ей невдомек, что в жизни может многого не хватать — и все-таки мы живем. Она не знает этого и не хочет знать. Зачем? Раз пришла любовь, любовь…

— Фран, ты глупая, — сказала я громче, чем хотела, да и вообще я не хотела говорить ей, что она глупа, разве что слепа. Я не сердилась, просто была ужасно огорчена и казалась себе такой одинокой, будто уже отошла в мир иной.

— Я не для того приехала, чтобы ты оскорбляла меня. — Она тоже сказала это громче, чем, возможно, хотела сказать и чем полагалось бы.

— Я тебя не оскорбляю, Фран, не собираюсь тебя оскорблять, — вяло защищалась я. Тяжкий разговор. Забыть, забыть обо всем. Я, видите ли, оскорбляю ее. Такое большое, дребезжащее слово. Нелепая ситуация. А вслух я говорю как можно спокойнее, тем ровным голосом, которым я говаривала с ней в особо трудных случаях: — Я стараюсь представить себе, что из этого получится. Я думаю и о Петре, а более всего о Матысеке, что скажет на это он?

Об этих двух пока не было речи, они как бы перестали существовать. Фран думала только о любви. Выходит, все, что было прежде, — не любовь? Я говорю усталым голосом, таким усталым, что Фран это, пожалуй, даже раздражает.

— Так почему ты приехала, Фран? Ты же целый год у меня не была. Все посылала Петра и Матысека. А ты была с ним, со своей великой любовью?

— Я надеюсь, мальчик тебе здесь не мешал? — вскинулась моя принцесса, и вмиг эта бесплотная, будто сотканная из сновидений девочка превратилась в самоуверенную курицу. Неужто этот незнакомый облик моей нежной, чуть вялой Фран и есть плод или следствие ее новой большой любви?

— Фран, опомнись! — Продолжать я уже не могла, я бы расплакалась. Это явно разозлило бы ее, и мы наговорили бы друг другу вещи, которые нельзя говорить, потому что думать о них и то не следует.

В дверях появляется соседка. Не найдется ли у меня панировочных сухарей, у нее как раз кончились, а у Полачека уже закрыто. Я протягиваю ей сухари, хотя знаю, что дома у нее их по меньшей мере кило два и что Полачек закрывает лавку в пять, а сейчас три.

— А, барышня, — радостно визжит соседка, — долгонько вы у нас не были.

Фран молчит, уставившись на сучок в половице. Соседка благодарит и семенит восвояси.

Может, мы, забывшись, слишком кричали? Или она углядела Фран и заявилась просто из соседского безобидного любопытства? У нас не так уж много событий, возбуждающих интерес.

— Мама, ты ведь тоже ушла от папы, — слышу я. Мне показалось, что Фран хотела добавить: так чему же ты удивляешься, это я в тебя, у тебя было трое детей, а у меня всего один мальчик, в чем же ты меня упрекаешь?

Я никогда не умела спокойно говорить о трудных вещах с людьми, которых любила. Ни с Павлом, ни с моим первенцем Иваном, возможно, эта моя неспособность и погубила его, не сумела я объясниться и с моим вторым сыном, а теперь вот Фран, мой последний островок. Теряю ее и знаю это. Но что я могу сделать? Восторженно согласиться? Я смотрю на нее, и она говорит мне:

— Ну что, почему ты молчишь, мама?

— Твой отец ушел от нас сам. Нашел любовь, великую, неодолимую, нашел молодую женщину и не мог, понимаешь ли, не мог жить без нее.

— Тогда почему же, мама… — Фран недосказала, уставившись на меня, словно перед ней был любопытный экспонат какой-то давней неведомой культуры.

— Что «почему»? — спрашиваю я, хотя знаю, что она имеет в виду, но хочу это услышать. Хочу, чтобы говорила она, потому что я могу, чего доброго, еще крикнуть: «А прежде чем уйти, он сказал мне, что не желает жить с моим дебилом, что не может смотреть на него. И это была ты, моя девочка, моя единственная дочка, на которую отец и смотреть не хотел. Этим дебилом была ты! А ты от тоски по нему так долго плакала. Дорогая моя доченька, будто явившаяся из сновидения. И сейчас, словно непрощенную вину или долг, ты возвращаешь мне упрек, с которым жила все эти годы: что я оставила твоего отца. Возможно, ты про себя и упрекала меня в этом, но никогда и словом не обмолвилась, никогда ни о чем не спросила. Ты в самом деле так думала или просто хочешь больно ранить меня, потому что твое решение не нашло во мне отклика?» — Что «почему»? — повторяю я.

— Почему же ты тогда взяла его к нам в дом? Он же обидел тебя. Видно, жить не могла без него. — Она говорит в счастливом прозрении женского злорадства. Я почувствовала, как у меня сводит горло, как навертываются слезы и буйствует сердце.

Она, пожалуй, и не думает так и, наверное, даже не осознает, сколько зла в ее словах. Эта ее неспособность осознать многое, возможно, тоже результат потери какого-то числа невосполнимых клеток в хрупком мозгу новорожденного, и потому даже сейчас, когда разговор наш скорей походит на судебное разбирательство, она нуждается в любви и ласке.

Эма годами взывала ко мне, корила меня: «Не смей ее баловать, она не больна, ей ничего не грозит. Такие дети обладают дьявольским даром мстить за любовь и умеют нащупать любую слабинку обожающих родителей».

— Ну, мама, скажи, почему? — наседает на меня Фран, и мне кажется, именно та мелкая злонамеренность, о которой говорила Эма, захватила мою Фран целиком.

— Почему я его привезла? Он же ваш отец и при этом был тяжко болен.

Фран смеется. Ее смех означает: о чрезвычайно серьезных вещах мы уже поговорили, настал час потехи.

— Но разве это повод? — Удивление ее совершенно искренне.

Ну и странных же людей я воспитала! Они глупы, или злы, или просто бесчувственны? Или это я глупа и смешна со своими жертвами, которых никто не требует и которые в конечном счете только обременяют? Когда я привезла Павла, мои дети были уже взрослыми и в отце не нуждались. Видели в нем лишь чужака, обузу. Услужливость моя казалась им смешной, и Павел, и я причиняли им только горе. Они наверняка думали, что это просто мое сумасбродство или позднее покаяние за какую-то мерзость, которую я допустила по отношению к мужу. И вот из-за той нелепой истории Фран считает меня существом, пораженным неодолимой любовью, так же как и она теперь. Стало быть, приехала она за моим согласием. Бедняга. Могла ли она предположить, что подобное движение души и мысли мне никогда не понять.

Я спросила:

— Так ты, значит, разведешься и снова выйдешь замуж?

— Да вроде так. Кажется, тебе это неприятно, мама?

Голубушка моя несравненная! Пусть оно и так, но разве это может повлиять на твое решение? А если бы повлияло, то чего б оно тогда стоило? В конце концов, ты ведь не пожаловала сюда для того, чтобы я отговорила тебя от развода и воротила бы к родному очагу? Или, готовясь к схватке со старомодной, отсталой матерью, ты хотела утвердиться в своих чувствах и добиться признания твоей любви? Нет, ты слишком глупа для этого, слишком глупа. Не разбираюсь я в молодых людях — стара, как видно.

— Фран, ты взрослая женщина, должна сама решать, но решаешь ты и за Матысека, о нем тебе положено думать прежде всего, не о себе.

Тут мне пришлось уже во второй раз в этот день выслушать пламенную речь, защищающую права современной женщины-труженицы. Такие слова, как «моя жизнь, я молодая, у меня есть на это право, я уже никогда не буду…», метались между нами, словно вспугнутые голуби, и столь же оглушительно хлопали крыльями. Наконец-то она смогла излить переполняющие ее чувства. Мои мысли постоянно возвращались к маленькому Матысеку, каково ему, будет ли ему хорошо? Он же не может выкрикивать: «Моя жизнь, мое право, мое будущее, моя любовь». Я уже была сыта всем по горло, а Фран все продолжала бесноваться. Никогда еще ни один мой ребенок не казался мне таким чужим и таким назойливым, как эта обезумевшая курица со своей любовью и плохо скрываемым презрением ко мне. Я даже не предложила ей остаться. Я знала, что она все равно откажется, но почему-то посчитала это более честной игрой.

Фран, конечно, могла бы избавить и себя, и нас от этого сюрприза. Но ее никто ни в чем не разубедит и ничего ей не докажет, и бог весть, чем все это кончится. О нем, о своем любимом, без которого не может жить, она не сказала ни слова. Должно быть, в наказание за холодный прием.

Вечером сосед подвез ее в город к автобусу. До полуночи она будет в Праге. Пойдет домой или к нему? Фран тащила огромную сумку компотов и, конечно же, была уверена в своей правоте. Впереди — развод и прекрасное будущее с человеком, без которого она не в состоянии жить. О Матысеке даже не вспомнила. Мои слова, что все это может изрядно подсечь ему крылышки, она ничтоже сумняшеся отмела нелепым: «Да ведь он еще совсем маленький».

— Именно поэтому, доченька, именно поэтому.

— Ребенок долго остается маленьким, он и сам не знает, как долго, — заметила я. Но кому в положении Фран можно хоть что-то объяснить? От всех и вся она хочет услышать лишь восторженное «да», и вдобавок к тому должны звонить колокола и цвести розы.

Всю ночь напролет я ломала голову над тем, нужно ли мне съездить в Прагу и поговорить с Петром. Фран о нем и не заикнулась, словно его вообще не было, а возможно, он еще ни о чем и не знает. Сейчас час ночи. Фран, наверное, уже дома.

Ничем не могу помочь тебе, девочка, в подобный путь тебе придется отправляться одной. Тебе и маленькому Матику. От меня ты можешь получить лишь смешные и, по твоему убеждению, убогие советы, сумки яблок и компоты, а иной раз и немного денег, и это все.

Фран, девочка моя, что ты затеяла, куда идешь?

Женщины, вышедшие замуж очень молодыми, обычно не могут ответить, почему они так поступили. Можно предполагать любовь, которая сильнее смерти — сердце в сладком безумье отдано тому, единственному… Это, наверно, можно утверждать в минуты, когда сотрудник национального комитета, оснащенный перевязью и отпечатанной, речью, напутствует молодоженов сентенциями, которые им вовсе ни к чему и вызывают только смех, если не раздражение.

Понятно это и в том случае, если девица «влипла» и семья считает законный брак единственной возможностью «прикрыть позор». Правда, внебрачное материнство в наши дни стало входить в моду — находятся даже разумницы, которые в два счета вам разобъяснят, как государство обеспечивает благополучие младенца, зачатого не на супружеском ложе, а невесть где.

Но если женщина, дожившая с мужем до серебряной свадьбы, на вопрос — социологического или личного характера, — почему вышла замуж, когда была еще так молода, недоуменно пожимает плечами, то объясняется это тем, что была она еще так молода. И виновато тут не любопытство, как думали во времена Надиного девичества, то есть в период между двумя войнами, — нет, любопытства давно не было, — а своего рода безволие и растерянность, что сочувствующий циник определил бы игривым выражением: «Раз, раз — и на матрас!..» И тут этим растерявшимся девицам, еще не искушенным ни житейским, ни служебным опытом, представляется отличный выход — замужество. Как ни верти, а это все еще серьезное событие, хотя и далеко не столь торжественное, каким оно являлось нашим бабушкам. Недаром прежде говорили, в жизни женщины есть три существенных события: когда выходит замуж, когда рождает сына и когда умирает. Всем ясно, что наиболее приятное — первое.

В эпоху молодости наших героинь в том, что касалось брака, действовали несколько иные законы. Отличные от тех, которые познавали и признавали их матери, и от тех, которые признают сегодня их дочери и особенно их внучки. Эпоха была особая. Еще в первый, второй и третий послевоенные годы крутилась буйной каруселью, неся столько надежд и любовей, что их нельзя было объять, и потому любовь свободная и любовь супружеская являлись как бы частью общего ликования и общечеловеческого вступления в жизнь, которой предстояло стать не только иной, но в любом случае лучше той модели, которую создало предыдущее поколение.

Ирена вышла замуж за Иржи мимоходом, настолько мимоходом, что это даже почти не отметили — не до того было. Надя познакомилась с Павлом в сутолоке одного сборища молодежи, которая, не глядя на погоду и на время суток, вечно толклась в квартире у Ирены, Иржи и Нади. Пани Флидерова была этим шокирована и говорила, что это плохо кончится. В случае с Надей Томашковой и ее возлюбленным Павлом это предсказание в известном смысле оправдалось.

Подобно вышеупомянутым женщинам, Надя в течение многих лет старалась разобраться, была ли тогда настоящая любовь. Но судить о том, какая любовь настоящая, какая нет, ей по неопытности было трудно. Эма, смеясь, говорила, что Надя, как virgo intacta[26], должна регистрировать малейшие движения своего сердца и желез внутренней секреции, чем привела Надю в негодование. Она сама не знала, любит Павла или подчиняется зову какого-то инстинкта. Он вошел в ее жизнь, расположился там и явно не имел намерения уходить. В то время третья жившая в квартире девушка уехала к своей тетке в США, решившись на это после долгих колебаний и главным образом из-за того, что ей катастрофически не повезло в любви. А как легче всего забыть несчастную любовь? Найти поскорей новую. Это элементарно. Наша героиня предпочла более радикальное решение: уехать за море. Пусть океан проляжет между моим верным любящим сердцем и тем бесчувственным подонком, у которого вообще нет сердца. Третья комната просторной необставленной квартиры осталась пустовать, и Иржи в один прекрасный день побелил ее и покрасил, даже пустил по стенам какие-то немыслимые букеты. Ирена ждала ребенка, и комната была нужна. Надежда поняла, что против ее переезда возражать не будут, а по всей вероятности, даже обрадуются. Она была очень не прочь принять приглашение пани Флидеровой, которая в последнее время чувствовала себя неважно и старалась переманить Надю к ним. Но ворвался Павел с восхитительной самоуверенностью мальчишки, выросшего у реки, и молодого мужчины, знающего, чего он хочет и как этого добиться. Тем, чего он хотел, была Надежда. Она нравилась ему по многим причинам, чего он сам впоследствии не понимал и, к несчастью для себя, проглядел.

Как он достиг своей цели? Простым приемом. Испытанным на протяжении столетий. Увел Надежду в чащу жизни, утер ей слезки, которые тогда считались естественной побочной реакцией, попестовал в своих мужских объятиях, заверил в пылкой искренней любви и в том, что жизнь у них будет прекрасна. В те времена это ни у кого не вызывало сомнений, мечта эта могла бы даже осуществиться, не будь некто, по имени Павел Моравек, задарен эпохой с такой щедростью, что унести ее дары не смог — надломился. Но эта перспектива была еще в необозримом далеке, никто из них пока не ощущал опасности, даже ответственности не чувствовал. Виной тому были шесть военных лет, за время которых молодые люди отвыкли смотреть далеко в будущее и не искали жизни, обставленной богато и комфортно. Можно сказать, они в известном смысле были примитивнее, меньше значения придавали материальной стороне, но можно также с полным правом утверждать, что они были и духовнее и что они — причем почти без исключения — в вопросах жизненного устройства полагались только на себя, а не на целый полк родных, бабок, дедов и влиятельных тетей и дядей. Такое никому и в голову не приходило.

Так случилось, что Надежда полюбила Павла. Замужество явилось следствием стечения обстоятельств: представилась возможность выйти из создавшегося положения, которое казалось Наде сложным и щекотливым… Она советовалась с Эмой и Иреной. Эма задумчиво кивала головой, давала Наде материнские советы. Давать их было совершенно бесполезно, хотя, предостерегая младшую подругу от опрометчивых шагов, Эма была кругом права. Ирена мягко улыбалась. Надю она любила, но не могла в то время думать ни о чем, кроме ребенка, которого тогда ждала, и всего с ним связанного. Наде она говорила что-то ласковое, ободряющее — молоденькая женщина с удовольствием слушала, всему без исключения верила… Вдобавок Надя понимала, что возвратиться к Флидерам не может — там ей действительно не место, — и понимала, что пора освободить комнату для Иржи и Ирены. Все это вместе не могло не привести к ожидаемому результату: Надя вышла замуж за Павла, уверив себя, что чувства, которые к нему питает, и есть та самая любовь. Но она никогда не признавалась никому — долгое время и себе самой, — что любовь эта немного ее разочаровала. Она ждала и готовилась к сладким замираниям сердца, очарованию долгих ночных часов, когда так хорошо мечтать вдвоем, держась за руки и глядя, как темнеет небо или светлеет от лучей луны, а каждое прикосновение напоминает о прошлой ночи и томит ожиданием новой. Ждала, что будет писать и получать длинные письма… Да, письмам она придавала большое значение. Недаром до глубокой старости хранила ларчик, обтянутый голубым плюшем, с медной оковкой, в котором была стопка писем, полагая, что не узнанный ею отец посылал их ее неузнанной матери. Но Надя заблуждалась: то были возвышенно-патриотические излияния покойного директора гимназии (он тогда был еще не директор, а просто бойкий живой юноша) своей будущей жене Анне, бабке Надежды и исчезнувшего Пршемысла.

Мать никогда о них с Надей не говорила — должно быть, и сама их не читала, — но никогда не упускала случая заметить, что прежде люди знали, что такое уважение и что такое чувство. И Наде, по ее мнению знавшей, что такое уважение, очень хотелось узнать, что же такое чувство (когда это знание пришло, оно оказалось запоздалым и, как все, что не приходит вовремя, бесполезным), поэтому она старалась вызвать в себе и страсть, и чувство, считая, что изведать их должен каждый и что отсутствие этих вожделенных эмоций — большой изъян, духовный и телесный. Рядом не случилось близкого человека, готового посвятить себя ей и вывести из опасного лабиринта, в который она себя заключила. И она вышла замуж. Церемония регистрации брака проходила не в Староместской ратуше — ратуша оставалась разрушенной, — а во дворце Клам-Галласов, на узкой старинной Гусовой уличке. Ну что ж, дворец, конечно, как дворец, хотя и по сей день ждущий своей реставрации. Его богатая барочная лестница и зал с высокими окнами, глядящими на дворцовый флигель, не вызывают особого волнения, разве что пухлые амуры и нагие божества, пастушки, готовые всечасно предаваться чувственным утехам, наводят на игривые мысли о радостях, уготованных новобрачным. Во время бракосочетания Надежды подобные пошлости, разумеется, никого не занимали. Свидетелем у нее был Эмин брат, жених привел с собой какого-то приятеля. По словам Павла, мировецкого парня. Но Надя видела его тогда в первый и последний раз. Бывают и такие мировецкие приятели.

Мать жениха украдкой утирала слезы, а тетя Клаpa («своих не нажили, вы — дети наши»), не стесняясь, плакала, как ребенок. Причина этого была необъяснима и загадочна. По мысли Ирены, тетя Клара сожалела, что сама не может сочетаться с кем-нибудь под этим потолком, расписанным столь гривуазными действами пышнотелых богинь, за каковую мысль Ирена получила заслуженное порицание от Иржи. Представив себе, что тетя Клара тает от восторга при виде этих непристойностей, оба они, не удержавшись, прыснули и тихонько хихикали до тех пор, пока шокированный сотрудник национального комитета не повысил голос.

Тут же по завершении церемонии молодожены отправились по своим, разумеется, крайне важным делам, поскольку всю эту процедуру считали пустой формальностью — чуть не мещанским предрассудком.

Вечером Надя и Павел сошлись в каморке — с видом на толстую башню собора — под самой крышей жилого дома на Старом Месте. В конце октября сумерки наступают рано — и было хорошо сидеть там в тишине и говорить о жизни, теперь уже их общей. У Нади в отличие от Павла никаких серьезных планов не было. Но он считал пока излишним посвящать ее в свои. Он был парнишкой с Браника и в глубине души таил пренебрежение к женщине, привыкнув сызмальства связывать представление о ней с чем-то писклявым, вялым, не способным перескакивать с плота на плот и обладать рядом других незаменимых качеств. Считал, что назначение женщины на земле вполне определенно. Однако исполнение этого назначения Надеждой очень его привлекало — быть может, потому еще, что стоял конец октября, холодного, хотя и необычно солнечного.

ЭЛЕГИЯ

Где-то я вычитала одно мудрое, причем удивительно жизненное изречение: лучше сделать и пожалеть, чем жалеть о том, что не сделано. Вероятно, так оно и есть. Однако еще больше мы сожалеем о тех вещах, которые при всем нашем желании нам не удалось или мы не смогли сделать. Нет ничего горше, чем сожалеть о том, что совершенно не зависит от нас, что не в нашей власти изменить, хотя мы и уверены, что справились бы с этим гораздо лучше, чем сама судьба или кто-то иной, ведь доведись нам, да, доведись нам…

Мне рассказывала Ирена, как однажды ее отец — он был для нее всем: матерью, отцом, старшей сестрой и теткой, а возможно, даже дедушкой с бабушкой — словом, заменял всех, кого полагалось иметь умной красивой девочке, родившейся, на беду свою, на Швабках, а не в особняке на Ганспаулке, — отшлепал ее в первый и последний раз. Спустя годы она даже не могла вспомнить за что. Может, у него были неприятности на фабрике, или просто он пришел к мысли, что ни ему, ни его детям уже никогда не выбраться из этих Швабок, и вот, видимо, от отчаяния у него вдруг недостало выдержки отнестись к небольшой детской шалости с обычным спокойствием — взял и отшлепал Иренку. Иренка, уже взрослая, сама воспитывавшая четырех детей, прекрасно понимала все это и не держала сердца на отца, но тем более попрекала себя за свою давнюю детскую злобу. В тот день — если не до следующего утра, то, во всяком случае, до позднего вечера — она ненавидела его простодушной и глубокой ненавистью, и, имей она тогда под рукой какой-то предмет, которым и маленький ребенок может убить взрослого, ее дорогой родитель поплатился бы жизнью за свою невоздержанность. Но у нее был лишь старый плюшевый мишка, какой есть у любого ребенка, по крайней мере в полосе нашей, среднеевропейской, цивилизации. Она взяла мишку, села с ним на ящичек на галерее и, облокотившись, о перила, стала смотреть на видневшуюся кромку реки и на взгорок, где тогда строилась больница на Буловке. И давала себе и мишке клятву, что, как только они вырастут, непременно убьют папку. Это они свято обещали друг другу, и их обещание подтвердил гудком проходивший мимо пароход. Претворить Иренкину клятву в жизнь постарался кто-то, куда более ушлый по части убийства, и теперь она со слезами на глазах попрекала себя, что была такой злой и испорченной, она и сейчас верила в это, хотя и хорошо разбиралась в детской душе.

Особой злонамеренностью судьбы она считала также и пропажу во время войны своего обтерханного плюшевого сообщника, этого лишнего солдатика в столь жестокой драме. А более всего плакала, когда однажды съездила на Швабки. Она хотела показать своей старшей дочери дом, в котором жила и играла ребенком. Но как ни старалась, не могла вспомнить, где были ее двери, где окна. Она, возможно, надеялась, что, отыскав их, войдет в мир своего прекрасного, хотя и бедного детства. Но она так ничего и не вспомнила и потом с горечью не переставала убеждать Эму, что все для нее кончено. Для нее, Иренки. Эма смеялась. А Иренку это возмущало, и я понимаю ее.

Конечно, Эма могла смеяться. Особняк Флидеров, в то время уже тщательно ухоженная резиденция посла какого-то западного государства, блистал в зелени садов словно антикварная — в стиле «модерн» — редкость. Но не похоже было, чтобы Эму влекли чувства или воспоминания в места, где она провела свое прекрасное, спокойное детство и девические годы, как пишут наши классики.

Когда думаю о своих давних подругах и о том, что продолжает жить в их душе со времен детства, то понемногу перестаю удивляться своим детям, которые, пожалуй, растеряли все, что могло бы им помочь или хотя бы вселить в них бодрость. Ведь и у меня от той поры не осталось ничего, кроме тихого удивления. А дети мои, мне кажется, существуют вне мира вещей, как и Эма, однако причины здесь разные: Эма восстала против роскоши своей семьи. Для моих же детей не существует ничего святого, и во мне растет печальная уверенность, что дети мои — и чем они старше, тем это ощутимей — презирают меня, потому что жизнь моя сложилась неудачно по сравнению с другими, куда более благополучными семьями.

Я как бы отметила своих детей печатью беспомощности и бедности и тем самым лишила их возможностей, которые казались им необходимыми для успешной жизни, такой, какой они себе ее представляли. Мы никогда об этом не говорили. Да и возможен ли подобный разговор между нами, мы наверняка стали бы попрекать друг друга, и, кроме того, я ведь от природы молчунья. Думается, дети мои — как и вообще молодое поколение — из другого теста и потому не воспринимают меня как человека, способного говорить с ними о жизни, о чувствах или — более того — о любви. Если бы их кто-то принудил к этому или они сами испытали бы такую потребность, они скорей обратились бы к психиатру, психоаналитику. Это они уже успели почерпнуть из литературы. Полутемное, стерильно пустое помещение или, возможно, наоборот — помещение, залитое щедрым солнцем, когда беспощадность солнца, так же как и беспощадность самоанализа, какому пациент добровольно подвергает себя, являются своего рода лечением. Обнажение души. Кушетка, человек-пациент и человек-врач. Вероятно, это показалось бы им заманчивым, необычным. Свидетельствовало бы об их определенном социальном уровне. Нормальный мужчина предпочтет выпить, а нормальная женщина удовольствуется тем, что посудачит в приемной райздравотдела, где ей обеспечена полная анонимность и она может сочинять любые небылицы.

Иренка рассказывала мне тогда об этом своем детском неизгладимом из памяти проступке как бы невзначай, в дополнение к той ошеломляющей новости, что пан Флидер прислал письмо, в котором извещает, что останется в Швейцарии, где у него не только счет в банке, но и много друзей и где он сможет спокойно дожить до конца дней своих. Здесь, по его словам, он «больше не мог». Что «больше не мог» — в письме разъяснено не было. Предполагалось, что это поймут его дети, ибо он, вероятно, надеялся, что они хотя бы отчасти разделяют его мысли и взгляды. Иренка ничему не удивилась, лишь вспомнила своего отца, брата и плюшевого мишку, галерею пролетарского дома на Швабках и то, что вода во Влтаве была теплой и чистой. Она не думала о годах, прожитых с Иржи, годах прекрасных, да она и не могла представить себе их иными, хотя со временем многое изменилось. Ведь и самый надежный, самый теплый родной очаг однажды перестает быть правдой, как и самая большая любовь однажды…

Я и это уже знаю давно. Когда же это постигнет моя Фран? Она самонадеянна и беспощадна, ей все ясно, она идет напролом, не зная, не желая знать, что и самая большая любовь однажды…

Горбатая и давяще скучная улица между Краловскими Виноградами и пролетарским Жижковом пережила вторую мировую войну без видимого и, надо думать, без невидимого урона и ущерба. Словно на целость ее серой обыденщины не захотели посягнуть и ураганы исторических катаклизмов, которые так разгулялись в восхитительных районах по соседству.

Пани Моравкова, пережившая тут вторую половину оккупационных лет, не переставала сокрушаться о сыне. Это вызывало естественное сочувствие и уважение — с легкой примесью двусмысленного беззастенчивого любопытства — ее соседушек, этих линялых куриц, считавших себя по сравнению с браницкой поденщицей и прачкой чуть ли не маркизами. Кто-кто, а уж они-то знали, что к чему!

Пани Моравкова не переставала сокрушаться и о потере родного угла. Браницкий домик, хотя и сыроватый и тесноватый, был приветлив. Здесь она в свое время была молода, красива, бывала счастлива тем скромным счастьем самоотверженных жен и матерей, которые не ставят перед собой бог весть каких высоких целей, не возлагают ни на что особенных надежд и потому стоически переносят крушение своих маленьких иллюзий.

Улица, куда ее закинула судьба, пани Моравкову удручала. Ее унылой неприглядности приписывала она все беды — даже и то, что о сыне не было ни слуху ни духу с тех пор, как он исчез во вражеских застенках. Она не примирилась с новым домом и когда война окончилась. Навязанное их семье пристанище коварно умыкало у нее любую радость, гасило каждую улыбку. Даже после возвращения Павла жить там не стало для нее приятней.

От горделивого высокомерия Краловских Виноград улица переняла этакую позу самодовольного богача. Самодовольство было весьма колоритным — такое, надо думать, выставляли напоказ побочные сынки магнатов времен Ренессанса — пригульные внебрачные их отпрыски. Улица и была таким внебрачным отпрыском где-то на задворках кварталов трех- и семикомнатных квартир, содержавшихся прислугой в совершеннейшем порядке, хотя, конечно, к миру буржуа, миру основателей торговых и промышленных домов и капиталов тех пресловутых благоденствующих «Вашеств» второй половины девятнадцатого века, — не относилась ни временем возникновения, ни тем более своим характером.

Возникла она на заре Чехословацкой республики, когда строения так часто рушились. Печать расхитительной экономности лежала в доме, где жила пани Моравкова, на всем, особенно же чувствовалась при взгляде на отделку квартир.

Не относилась улица и к шумной семье жижковских доходных домов, с их галереями и двориками, где демонстрировали свое рукомесло столяры, обивщики, лакировщики — мелкий промысловый люд, перебивавшийся с хлеба на воду. В тех двориках — куда с холма Витков сбегали купы цветущих сиреней и акаций, источавших аромат дешевых духов, — в тех двориках жизнь была шумная, веселая. Но улица, лежащая между двумя мирами, знай себе помалкивала.

В однокомнатных квартирках жили мелкие служащие и канцеляристы. У этих была собственная гордость: они ведь получали не сдельные и не зарплату, а всегда жалованье или даже оклады. Этим они кичились. С непостижимым упорством откладывали каждый сэкономленный грош. Молча, упрямо, завистливо карабкались вершок за вершком поближе к миру хотя бы уже двухкомнатных квартир.

Во имя продвижения по лестнице благополучия манипулировали, как могли, своими чадами — которых, разумеется, бывало от силы двое, — словно прямой обязанностью тех было достичь решительно всего, чего не удалось достичь родителям.

Этот козлиный дух натужного старания был чужд пани Моравковой, она здесь чувствовала себя белой вороной. Не удивительно, что в той гнетущей атмосфере ей бывало жутковато, и она при любой возможности шла к остановке двадцать первого трамвая, чтобы ехать на Браник.

Скромные домики, форпост деревенских халуп, встававшие и тут и там по утесам глубокой долины Влтавы (пока их не остановили первые особняки, поднявшиеся на фоне силуэтов города и королевского замка), были сровнены с землей. Эпоха этой влтавской идиллии отошла в небытие, вернее, была вытолкнута в небытие. От палисада при домике Моравковых остались только два роскошных куста сирени и один — жасмина. Корявую акацию срубили.

Пани Моравкова была охвачена гадливостью и ужасом, когда услышала, что оккупанты намерены здесь основать приют, где молодые патриотки будут ублажать особо отличившихся героев тысячелетнего рейха, а после верноподданнически производить на свет потомство гарантированно чистой расы. Казалось, уже самый этот замысел осквернял и перечеркивал честный трудовой путь всех живших тут, на Влтаве, прадедов и прабабок по ее и по мужниной линии. Все эти плотовщики, ледорубы, плотники, пивовары, огородники и их жены были людьми достойными и уважаемыми. Домик вырастил в своих стенах не одно поколение. Ее и мужниными предками пани Моравкова по праву гордилась, хотя семья и не хранила ни портретов в золоченых рамах, ни прочих ценных памятных вещей. У бедняков такого не водится. Зато хранила в разных былях и преданиях свидетельства о неподкупной честности и твердом нраве, передававшихся из рода в род. И вот пришлось дожить до этакого срама.

Осуществлению извращенной идеи помешали поражения на фронтах. К общей великой радости, становилось ясно, что назревают более важные проблемы, чем «ученое» культивирование чистоты арийской расы. Но домики уже успели снести. Сирень, не стесненная стенами и заборами, буйно разрослась. Рачительный сосед поставил под кустом удобную скамью. На ней-то и сидела теперь пани Моравкова — с товарками или одна. Глядела на реку, на баррандовские скалы и думала о том, как будет все после войны, когда вернется сын. Сердце сжималось при мысли, вернется ли и что он скажет, если вернется, когда вместо покрашенного в голубой цвет домика увидит только два раскидистых куста. Поймет ли он, что домик невозможно было отстоять.

Ах, что за жизнь была там!.. Дыханье лип и речной свежести, гудки пароходов, белые сне́ги и бурные разливы, кружившие в своих водоворотах зеленоватые льдины из Сазавы, бурые из Бероунки и сизые из Влтавы — ведь Влтава спокон веку была рекой черной, берущей за сердце и сиротливой.

Шли дни, и домик, некогда лепившийся к вечно сырой скале, тесный, необорудованный, едва пригодный для жилья, приобретал ореол развеянной мечты, рисуясь воображению все более красивым, удобным и желанным. Так уж всегда бывает с неосуществленными возможностями и похороненной любовью. А в этом случае любовь была большая: прекрасная, невозвратимая молодость пани Моравковой.

В сорок шестом году, под пасху, Павел объявил матери, что женится. Однако показать невесту не привел, как, безусловно, следовало в таком случае. Это ему казалось глупо-старомодным — чуть ли не пережитком эпохи Франца Иосифа. Моравек-старший был в ту пору тяжко болен. Пани Моравкова после сообщения сына воспрянула духом, поверив, что судьба еще не вовсе от нее отвернулась. Она будет ходить за больным мужем, закроет ему глаза, когда придет последний час, но где-то в будущем ждет их семью и появление новой жизни. Мысль о потомке наполняла ее светлой умиротворенностью. Казалось, и больного мужа новость успокоила и поддержала. Словно честь рода влтавских Моравеков требовала, чтобы представители его умирали достойно, в уверенности, что род их не угаснет.

Когда мать с нежной укоризной спросила сына, почему он не привел Надежду, что она за девушка и из какой семьи, Павел в досаде тряхнул головой — не все ли равно матери? Женится он.

— При чем тут семья? — вслух удивился он.

Мать улыбнулась: большой вымахал, а ума нет.

Павел нехотя сообщил, что отца своего Надя не знала, родилась после его смерти, а мать погибла во время налета, осталась под развалинами дома. Но Надя красивая хорошая девчонка.

И потому пани Моравкова с непритворной сердечностью прижала Надю — она действительно была очень красива — к своей вальяжной груди. Решила, что будет любить ее, как свою Веру — изменницу бессовестную, пишет уже раз в полгода, — как дочь родную, будет любить, немножко больше и немножко по-другому, все же дочь есть дочь, а то — жена сына.

Мать Павла не шепнула ей на ушко: «Сделай моего мальчика счастливым»… — как это принято у тонких дам и благородных матерей, описываемых в романах, к которым пани Моравкова охотно обращалась, когда судьбе угодно было сыграть с ней очередную шутку.

Мать Павла отличала плохие романы от хороших, но, читая хорошие, должна была напрягать голову и уже так от души не плакала. Она прекрасно отличала плохие романы и от жизни и знала, что никакой женщине не удается сделать мужчину счастливым, во всяком случае надолго. Еще она считала, что счастье — это в общем-то не так уж важно, главное, чтобы господь послал работу и здоровье. Остальное придет само.

Надя пришла к ним в дом, представиться, — с цветами, вместе с Павлом. На ней был очень красивый весенний туалет — подарок тети Клары. Если бы Надю могла теперь увидеть ее строгая матушка, она была бы дочерью довольна. Надя держалась скромно, мило, как и подобает невесте. Павел, которого от этих «мещанских предрассудков» коробило, через полчаса ушел, точно мальчишка, смывшийся в кино.

Старый пан Моравек, измученный недугом, уже впал в детство и, в блаженной отрешенности принимая Надю за свою дочь Веру, расспрашивал, как подвигается ее ученье. Надя отвечала то, что, по ее понятиям, могло подействовать успокоительно на его ослабевший разум, и вспоминала о своем неузнанном отце, чье миловидное лицо глядело на нее столько лет из золоченой рамы фотоснимка, обвитой плющом. Ей было жаль этого старика, блуждающего в лабиринтах помраченного рассудка, ведь некончающийся праздник молодости — впрочем, весьма сомнительный — был уже не для него.

А вскоре после посещения Нади он и умер, свадьбу пришлось отложить до октября — пани Моравкову, хотя и давно знавшую, что муж ее не жилец, очень подкосила его смерть. Без обсуждений, как-то само собой вышло, что молодые поселились у нее. Им она уступила комнату, себе поставила на кухне оттоманку. Диванов-кроватей во времена их молодости не было.

Жилье получилось более чем скромное, но ни Надежду, ни тем более Павла это не смущало. Им рисовались великие свершения, которые потребуют их участия, к тому же у них не вызывало сомнений, что в недалеком будущем свободной жилой площади будет хоть отбавляй — тогда уж они подберут себе квартирку…

В конце сорок шестого года у молодых родился первенец. Ему было дано имя Иван и невысказанный наказ вырасти смелым и дельным парнем. Бабушка Моравкова от радости помолодела лет на десять. И при первом случае — когда Надя оставила ее с ребенком на целых полдня — повезла его на Браник, подышать воздухом дома — настоящего, не этого, — похвалиться внучком перед товарками и послушать, что они о нем скажут. Младенцу от этого было ни тепло, ни холодно. Но ночью у него сделался жар и была рвота: бабушка передержала его на солнце и не могла простить себе этой оплошности до конца дней. Когда подросший Иван выкидывал какое-нибудь озорство, всегда оправдывала внука: «А помнишь, Надя, с ним тогда, на Бранике, был солнечный удар? Это все оттого, ребячий мозг чувствительный!»

Помещение на горбатой улице между Виноградами и Жижковым, понятно, было тесновато для трех взрослых и одного ползуна. К тому же Надя с лета была в положении. В тревоге оглядывала она комнату, словно от сильного желания увеличить ее площадь стены могли раздаться. Пыталась и переставить мебель так хитроумно, чтобы встала вторая детская кровать.

И тут впервые где-то в тайниках рассудка и любящего сердца шевельнулся укор: Павла нисколько не интересуют дела семьи — все только общественные да общественные. В ответ на это он воскликнул:

— Ох, ну и кругозор же у тебя, милашка! Тысячи семей живут в землянках — а тебе мало комнаты с кухней, удобствами и хорошей свекровью…

И, рассмеявшись заразительным мальчишеским смехом, стал уверять Надю, что родится девочка, они некрупные и тихонькие, так что бояться нечего.

Мать Павла подобную «широту» кругозора отнюдь не одобряла, но от комментариев воздерживалась — молодые, чего доброго, подумают, что ими тяготятся, а она была так рада, что они готовы жить у нее с детьми, главное, с детьми…

Надя не возражала. Все сказанное Павлом воспринималось ею как аксиома. Нельзя отягощать ему существование, ведь он на две головы выше ее. В чем, как и почему выше, она едва ли могла объяснить. К счастью, ее никто об этом и не спрашивал.

Свекровь смущал такой наплыв любви и преданности. Она-то уж смогла бы объяснить, чем она недовольна. Но и ее никто не спрашивал. А недовольна она была крепко. Осторожно, издалека давала понять Наде, чтобы та не тратила напрасно своих чувств — «мужик он и есть мужик». Она прекрасно знала, как быстро остывает любовь, пусть даже не из собственного опыта. В жизни семей, какой была семья Моравека, большие чувства были не в ходу — тем паче разговоры о них. Пани Моравкова жила простой жизнью, извечными заботами — куда послать парня учиться, как сэкономить ему на ботинки… Но в этих-то простых заботах и проявлялись ее добрые большие чувства.

Пани Моравкова ходила стирать и убирать в семьи, которые были достаточно богаты, чтобы строить на подольских холмах виллы и жить там в праздности и благоденствии из года в год, глядя на мир и то, что происходит в нем, сквозь узенькую щель в штакетнике своего забора. Пани Моравкова имела обо всем свое понятие. О жизни, о любви людей бедных и людей богатых. Считала, что чаша богатства, которое так портит человека, минует ее семью. Тут она несколько ошиблась, но в этом случае ее нельзя и обвинять. Винить скорее можно… впрочем, здесь вообще трудно говорить о чьей-либо вине. Такая, видно, выпала судьбина, как спустя годы со слезами говорила она своей снохе Надежде.

Семейная жизнь молодой четы, по понятиям многих женщин, была более чем скромной, более чем однообразной — определим это таким словом, дабы избежать неприятного слова «скучной». О скуке вообще не могло быть и речи. После рождения первенца Надя взяла расчет, чтобы целиком посвятить себя дому. То есть сынку Ивану. У Павла было много работы. Ходил на фабрику, а кроме того — и это главное, — на разные собрания. Вернувшись, цедил скупые фразы.

Мать, соглашаясь со всем, кивала. Надя не могла надивиться на мужа. Он был так великолепен, когда горячо отстаивал что-то, доказывал, разъяснял. Ей казалось, она каждый раз узнает его заново, и никогда не приходило в голову становиться между ним и его общественными интересами — наоборот, она ими гордилась. И когда однажды в магазине услышала за спиной недоброжелательный шепот: «Это жена того чумового коммуниста с Колбенки…» — гордо обернулась и смерила говоривших презрительным взглядом. Кучку жалких кумушек из тех, что откладывают по грошу, чтобы раз в несколько лет купить себе в дешевейшем конфекционе зимнее пальто.

Незаметно пролетело полгода службы Павла в армии — тут ему помогло рождение сына, — и, когда под новый тысяча девятьсот сорок восьмой год они с Надей пришли к Ирене, там была и Эма, обеспокоенная положением своих стариков и судьбой маленького Лади. Вечер тогда вышел совершенно необычным. Походил больше на конференцию, где одна только Надя не понимала, о чем идет речь, и лишь старалась сделать что-нибудь приятное своим горячо спорившим друзьям: подкладывала экономно сделанные бутерброды — прошли времена хлебосольного дяди Йозефа и доброй тети Клары, — наливала вино, а потом черный кофе, который пан Флидер привез из Швейцарии, куда каждый год ездил и откуда возвращался одновременно и погрустневшим, и оживленным какой-то шутовской веселостью, причин которой никто из окружавших его людей молодого поколения понять не мог. Предполагали, что он там встречается с клиентами, отношения с которыми нередко выходили у него за рамки деловых знакомств.

Как раз в холодный, суматошный день двадцать восьмого февраля у Нади начались предродовые схватки. Поскольку и в здравоохранении царила тогда страшная неразбериха, предприимчивая свекровь, решив, что маленький Иванек как-нибудь уж перебьется у соседки, повела сноху в Виноградскую больницу, до которой от них было ближе всего. Тяжелая это была дорога…

Родился мальчик шести с лишним килограммов весу. Событие это благополучно прошло мимо его отца, который по прошествии недели — очень ответственной и, без сомнения, напряженной, — появившись дома, получил от своей доброй матери изрядный нагоняй. Когда он хотел возразить, она его перебила и приказала бросить все, умыться и бежать в больницу — поглядеть на сына.

Оторопевший Павел сел за стол возле тарелки с картофельным супом и удивленно спросил, как же это все-таки получилось. Подобный вопрос несколько примирил пани Моравкову с сыном. Она изложила ему свой взгляд на скудоумие мужчин и убеждение в том, что, если женщина беременна, она при всех нормальных обстоятельствах должна произвести на свет ребенка, коим в данном случае был мальчик, получивший имя Павел. Наде он задал перцу, и она пока должна лежать. Неделю целую они не знали ничего о муже и о сыне. Дрянь эта ничего им не передавала (имелась в виду соседка, у которой был телефон). Надо было думать головой — не передавать через людей, тем паче через эту шлюху богомольную (шлюх богомольных Надина свекровь не жаловала), а забежать домой или прислать с запиской младшего товарища, ученика какого-нибудь… «Ты уж совсем свихнулся, — заключила свою речь пани Моравкова, — в такое время держишь в голове одну политику. Ох, не пришлось бы пожалеть, парень…»

Тем временем сын окончательно пришел в себя. Судить об этом можно было по тому, что он с охотой навернул картофельного супа и тут же за столом уснул. Мать обнаружила это, когда принесла ему крепкого чая и булку с маком.

ЭЛЕГИЯ

Не знаю даже, отчего именно сегодня мне хочется плакать. Должно быть, наша бесконечная зима порождает призраки. Чего бы я ни отдала, лишь бы мои дорогие призраки остались со мной. Не следовало читать Клостерманна, но он так звучит в этих местах, особенно зимой.

Перед глазами мое первое послевоенное рождество. Я провела его с Флидерами. Уже с предрассветных сумерек я ощутила особое напряжение. Нынче понимаю, что это был страх перед пани Тихой и той торжественностью, которая воцарилась в доме. Семья праздновала рождество, впервые собравшись вместе. Тетя Клара и Эмина мама неуклонно настаивали на исполнении всех заманчивых причуд рождественского стола.

Я участвовала в приготовлениях с большой охотой, причем все делала со сноровкой, привитой матерью. Перебирая изюм, этакую диковинку, вспоминала ее. Уходила она из дому в эти дни гораздо раньше обычного. В кухне было холодно и сумеречно, скупой свет уличной лампы озарял ее красивые светлые волосы. Она отправлялась в свою столовую, чтобы готовить сладости для пана главного бухгалтера, для пана управляющего, для пана… Этих панов было не перечесть. Вечерами я перебирала изюм — как и тогда после войны в веселой кухне тети Клары, — очищала миндаль, терла, резала его кубиками или пластиночками, которые затем, окропленные миндальным маслом, медленно и осторожно поджаривались на стальной сковородке. Я наедалась до отвала, и матушка укоризненно говорила, что у них в монастыре Аглицких дев сиротки пели коляды, чтобы одолеть грех чревоугодия.

На нашей площади уже со дня святого Микулаша[27]бывали рождественские ярмарки. Чем больше старюсь, тем краше и цветистей видится мне этот образ, я и запах его слышу, и дух и шипение ацетиленовых ламп, и зазывные крики озябших торговцев и их пузатых жен.

Рождество позади. У нас в пограничье женщины просто теряют разум и как безумные носятся за покупками, словно от этого зависит счастье их детей. А может, и зависит. В Праге, говорят, зима бесснежная, а у нас — суметы, вот поутру опять выпал снег. На лавке возле изразцовой печи спит кошка. Рядом мерещится мне Ирена — она сидит и, конечно, гладит ее.

На дворе не меньше двадцати градусов мороза. Поднимается ветер. Даже сюда доносит он яростный лай. Что это? Беснуются собаки — то ли мороз им не по душе, то ли полнолуние дразнит их, наводит ужас. Надо сходить в дровяник за брикетами, запастись на ночь. Хорошо еще, что все под одной крышей. Старики отлично знали проделки здешней зимы.

Я выключила в телевизоре звук. Люблю смотреть на молчаливые танцующие тени. Я, конечно, могла бы еще помнить немой кинематограф, когда фильмы сопровождались игрой на рояле. Но в нашем доме не принято было ходить в кино. Поэтому первый гротескный фильм тех времен я смотрела уже годы спустя, после войны, вместе с детьми. И тогда мы с мальчиками хохотали до упаду… Что делают сейчас Фран и Матеечек? Я достала вязание. Ручная работа нынче снова в чести. Моника заказала себе большой вязаный воротник. Видимо, ко дню рождения.

Мы ладим друг с другом, конечно, между нами сто шестьдесят километров, а иначе бы… Этот сложный рисунок на вечернюю блузу из золотой пряжи я списала и срисовала из берлинского журнала мод. Пани Вовсова-старшая нашла на чердаке полные комплекты за 1882, 1895 и 1914 годы. Когда стелили новую крышу, журналы хотели выбросить, а потом как-то забыли про них. Золотую пряжу привезла откуда-то из-за границы Эма. Для маленькой Иренки. То-то Моника будет глаза таращить, да и Фран тоже.

Ровно год назад я была в Праге. Написали, что Моника в больнице. Я ухаживала за детьми и Павлом. Он — копия отца, разве что без той веселости, какая была у отца в его годы. А уж скаредность привила ему Моника.

Боже правый, когда они заявились к нам в первый раз, Моника вела себя самым вызывающим образом. Оценила квартиру, обстановку. Тогда уже пошла мода на старинные вещи — вот она и решила обставить свои две комнаты мебелью, что досталась мне от Эмы. Я сделала вид, будто понимаю это просто как ее попытку пошутить. Только Павлу сказала потом, что я думаю по этому поводу. Он изобразил удивление. Заявил, что я попусту все усложняю. Что тут особенного, если Моника и сказала, что «шуфаньер» (то есть шифоньер) не смотрится рядом с «гарнитурой» (то есть с гостиной) и что вообще тут все «не на уровне и кипятиться мне нечего». Теперь ведь здесь будут жить они — вот и все дела. Удивительно ловко был использован момент внезапности.

На другой день я шла с работы пешком. Стояла обычная противная пражская зима — пронизывающее месиво грязи, снега и человеческого брюзжания. У Староместской площади — Фран называет ее «Старомак» — я встретила Ирену. Мы зашли в кондитерскую, где нам подали по невинной чашке шоколаду и по грешной рюмке коньяку, а к тому еще ореховый торт. Я поведала ей об ожидающей меня идиллии с будущей невесткой, но у меня так и не хватило решимости признаться, что сказал мне вечером Павел.

Иренка проанализировала ситуацию именно так, как это делали мы еще в школьные годы, правда, на сей раз нам было не так весело. Она выдвинула тезис, что и свекровь имеет право на существование и что все-таки Моника должна принять это к сведению. А иначе нужно заявить об этом достаточно громко. Конечно, самое идеальное — жить врозь. Я это и сама хорошо понимала. Но Моника ждала ребенка, денег у них не было, квартиру пришлось бы ждать долго, и я думала, что нам всем вместе будет лучше. Фран ходила в школу, я еще не ушла на пенсию, отец почти за два года задолжал алименты, так что же, бог мой, мне оставалось делать? Слезы капали прямо в чашку шоколада, и Ирена не знала, чем меня утешить. Она сказала, что, возможно, когда появится ребеночек, все изменится… А я на это заметила, что потом будет еще хуже, но этот «шуфаньер» я им не отдам. Из принципа.

Мы вышли на улицу. Прогуливающиеся молодые пары были так поглощены друг другом, что им вовсе не мешала слякоть под ногами — ведь головой они касались звезд. Мне стало грустно. Я никогда вот так не прохаживалась по городу, никогда не сиживала в кондитерских и кофейнях с друзьями. И даже сейчас, едва расставшись с Иренкой, вспомнила, что дома ждет меня уйма работы и что за этот приятно и задушевно проведенный с нею часок придется расплачиваться. А ведь в эти минуты я еще и понятия не имела, какой план нашей совместной жизни разработал мой сын. Поскольку ребенок должен был родиться в конце мая, Павел рассудил, что у нас достаточно времени провести некоторые реформы. Будут ли они устраивать нас, меня и Фран, над этим молодожены не задумывались. По их мнению, Фран должна была переселиться в чуланчик, где хранились чемоданы, лыжи и прочее барахло. Чулан вполне может быть обустроен под девичью комнату. То, что в нем не было окна и вообще никакой вентиляции никого не волновало. Мне же был отведен уголок в кухне, которая…

Я выслушала целую тираду, а когда он сунул мне под нос планчик с расставленной по-новому мебелью прабабушки Флидеровой и кухонными шкапчиками пани Флидеровой, я сказала, что меня это не интересует.

Наверное, даже трудно представить себе, как тяжко говорить с собственным сыном о подобных вещах: что отнюдь не желаю быть уже сброшенной со счетов и не допущу, чтоб издевались над Фран, а меня отправили на «спартанское ложе» в кухню. Но ничего не оставалось делать — пришлось высказаться. Сын рассердился, заявил, что такого проявления эгоизма и черствости он не ожидал, и спросил меня, как я себе, собственно, представляю, кто будет нянчить ребенка, да и вообще, что это за фокусы — упираться и не идти на пенсию. У него, бедняги, было даже подсчитано, не без помощи сведущей в таких делах Моники, какую долю я буду вносить в хозяйство за себя и за Фран. В ответ я спросила, сколько же он собирается платить мне, когда я уйду на пенсию, буду ухаживать за ребенком и вести дом.

То, что я выслушала, годилось бы для романа об испорченном поколении, и это говорил мне мой сын Павел, которому я отдала все, что могла, который явно не был ни заброшенным, ни чрезмерно избалованным ребенком. Он выкрикивал такое, что и годы спустя стыжусь повторить. А последние его слова и вовсе ошеломили меня: «Папа был прав, когда говорил, что ты холодна, как рыба, ты просто каменная баба». И тут вдруг обнимает меня Фран — мы и не заметили, как она вошла. «Мамочка, а ты ее сюда не пускай, — уговаривала меня Фран, — это она его подговорила». Моя дорогая, нежная девочка, моя глупышка, которая желала всем только добра. Напоследок Павел выкрикнул, что мы «великолепная парочка — истеричка с дебилом», хлопнул дверью и два дня не являлся домой. Через два дня для переговоров пожаловал отец Моники. А ведь я еще и думать не думала, какой сюрприз уготовила для меня жизнь.

IV

ЧАСТНЫЕ ПИСЬМА

(Второе свидетельство о жизни Эмы Флидеровой)

Вернись в дом сердца своего и закрой за собой дверь.

Ян Амос Коменский

Передо мной еще одна папка. На сей раз сочного красного цвета, теплого, как цветы пеларгонии в разгаре лета. В ней много фотографий людей мне незнакомых, лица подруг, еще молодых во времена, к которым относится мой рассказ. Тут и нежно-зеленый дневник доброй тети Клары, несколько свадебных приглашений, несколько извещений о смерти, один аттестат — об успешном окончании Ладиславом Флидером гимназии на Штепанской улице…

Этого мало?

Этого более чем достаточно: в этих письменных доказательствах, как следовало бы назвать материал, заключенный в папке, — целые человеческие жизни. Какие? Боюсь, что даже люди, их прожившие, не стали бы с уверенностью утверждать, что это были за годы. Счастья, напряжения, тоски, страданий? Всего понемногу, как водится. Но не в том суть. Не забывайте: на меня возложена задача собрать как можно более объективные свидетельства о жизни Эмы, и совесть мне не позволяет оборвать их на временах наступления мира. Я чувствую, что должна довести свое исследование до конца — то есть до жизни Эмы Флидеровой в наши дни, хотя последнего от меня никто не требует.

Для этого нет оснований — ведь заголовок первого сообщения у меня гласит: свидетельство о сердце, пораженном коричневой чумой. Речь, значит, в общем-то о мертвом сердце. А если мертвое сердце продолжает жить… О, ну тогда тем хуже для него, тем хуже…

Моя Эма. Ходит все еще так, словно ее пригласили на вальс; на голове та же поблескивающая шапка волос цвета красного дерева, чуть приглушенного оттенка, а сине-зеленые — скорее даже зеленые в синеву — глаза смотрят пытливо, открыто и прямо в душу, как говорится в романах Каролины Светлой и наиболее точно определяет своеобразие Эминого взгляда, глубокого и неизменного в своей доброжелательности, чью силу питает скорее разум, не чувство.

Двадцать пять лет жизни Эмы и ее единственного сына, двадцать пять лет, считающихся лучшими годами, заключено, обрамлено или определено в этих бумагах, записных книжках, письмах, просто словах, которые в свое время могли значить так много. Теперь же они для меня мертвы и вызывают только сожаление о том, как быстро убегает время и как мало можно выразить словами — неточными, обманчивыми, уводящими от сути.

С переездом Иржи и его непутевой, но обворожительной жены события стали набирать ход. Своей семьей зажила и Надя Моравкова. Эма стала решительно отклонять заботу и опеку родителей, любящих, но, по ее мнению, совершенно потерявших ориентацию (да и время, на взгляд старшего поколения обитателей дома под Петршином, было какое-то непонятное).

Однажды позвонила соседка пани Тихой и сообщила, что ту неожиданно увезли в больницу. Положение было серьезное, но семью Флидеров нисколько не обескуражило. Наоборот, в ту атмосферу страхов и неопределенности, в которой пребывали Эмины родители, внесло нотки какой-то успокоительной стабильности: свадьбы, промоции, крестины, болезни и похороны были привычными вехами в круге их бытия — тут все было ясно, а значит, в сущности, хорошо. Семья, к которой причисляли эту одинокую скромную женщину, собралась в высоком коридоре городской больницы на Карловой площади. У пани Флидеровой и тети Клары защемило сердце: кажется, лишь вчера из этой вот унылой, затхлой и в общем-то жалкой больницы они в буквальном смысле слова убегали с младенцем на руках, а старик доктор… лучше уж не вспоминать.

Перед тем как войти в больницу, постояли немного. Давно утратили былую торжественность подобные посещения. Когда занемогла покойная мать пани Флидеровой и была помещена в подольскую клинику — сколько родни туда съехалось! Теперь с грустно-участливыми лицами стояли лишь две дамы в темных зимних костюмах и пожилой элегантный господин в английском пальто реглан. Для визита к захворавшей родственнице он приготовил цветы и подобающее выражение лица, где читалось только сочувствие и сознание важности происходившего.

Конечно, пани Тихая была немолода. Война отняла у нее мужа и сына, едва ли можно было полагать, что прелесть маленького Ладика совершенно ее воскресит. По мере того как складывались ее отношения с невесткой, становилось все ясней, что они совсем разные и далеки друг от друга, как две звезды. Когда с осени пани Тихая стала полеживать, это не могло не вызвать опасений. Она ни на что не жаловалась, только таяла как свеча и перестала интересоваться даже внуком. Казалось, она хочет уйти из жизни, где ей открылось нечто такое, чем нельзя поделиться с окружающими, потому что они не поймут.

Теперь ее родные стояли на асфальтовой дорожке, украшенной павильончиками и киосками, где можно было приобрести цветы, фрукты и разные безделушки, приятные для больного. Во всяком случае, эти павильончики супруги Флидеры и тетя Клара видели. И, вероятно, удивились бы, услышав, что с начала войны подобной роскоши там уже не водилось. Такие вещи у них не было охоты замечать. Теперь они всецело сконцентрировались на задаче, которая им предстояла: не предполагая, что пани Тихая поправится, стали с полным пиететом готовить для нее последнюю услугу, которую оказывают ближнему живые.

Смерть в хороших семьях, чтущих традиции, обставлялась со всей серьезностью. Не только скорбь по ушедшему родственнику, но и сочувственная почтительность к неповторимому в своей важности шагу в вечное упокоение, как это называли прежде. Того, кто совершает этот шаг, необходимо окружить самым благоговейным вниманием и заботой. Не какая-то вульгарно-безвестная кончина, каких в войну было миллионы, а со всей тщательностью подготовленная последняя услуга уходящему. В подобных взглядах Флидеры были воспитаны, чтили их, полагали незыблемыми и потому с таким спокойным достоинством шли теперь за главой семьи через широкие ворота этой старой и неуютной больницы.

Прежде чем пройти к больной, они желали поговорить с главным врачом, профессором, светилом, — с ним они, кстати, были знакомы и помимо клиники. Специалиста более низкого ранга для лечения кого-нибудь из членов своей семьи они просто не могли себе представить. Только потом можно было снизойти до беседы с лечащим врачом и старшей сестрой.

У кабинета профессора их ждала Эма — до неприличия молодая и, на их взгляд, недостаточно проникшаяся важностью надвигавшегося события — в распахнутом халатике, что выглядело одновременно и неряшливо, и кокетливо. Она здесь проходила практику.

Эма готова была рассмеяться, увидев эту процессию. Они, казалось, соскочили с киноленты плохого режиссера, изящные и нелепые. И как им объяснить, что это их мероприятие никому не нужно? Не только потому, что пани Тихая хочет умереть, а потому, что ни одно светило не смогло бы в этом случае помочь. А выражение их лиц, и поведение, и весь их облик — действительно как из другого мира. И как такое еще возможно? Однако долго размышлять над этим Эма не могла — они стояли перед ней с сочувственными минами, явно желая деликатно не заметить слишком ничтожную роль своей дочери в лечении пациентки. Но тут они были очень несправедливы к Эме. Они бы ужаснулись, если б только знали, что она думает, что чувствует, когда не менее двух раз на дню заходит к своей свекрови. Постоит над ней, поправит подушку, подаст питье, погладит ее руку и тщетно, до отчаяния тщетно, пытается найти в этом лице, застывшем маской необычного спокойствия, черты оплакиваемого возлюбленного — или, может быть, своего сына, — ведь пани Тихая приходилась матерью Ладиславу. А тут еще этот визит… Конечно, он был проявлением искреннего сочувствия — к пани Тихой всегда относились с симпатией и уважением, — но у нее-то уж давно не оставалось интереса ни к чему…

Эма должна была пообещать, что положит ей в гроб фотографии большого и маленького Ладислава. Больная еще попросила распашонку, в которой первый раз принесли к ней новорожденного сына и которую она потом надела на внука, когда в первый раз пришла к Флидерам.

Эма послушно все исполнила. В тот вечер она не могла уйти, осталась в клинике. Больничный распорядок, этика поведения врача помогали ей сдерживаться, а то она бы плакала, как брошенный, беспомощный ребенок, и все из-за той крошечной младенческой распашонки. Впрочем, это не совсем так. Не в этой светлой распашонке с вышитым петушком заключалась суть — а в Ладиславе, в маленьком Ладе, в Эме, в том, что же будет, когда сын вырастет, а она состарится, как мать Ладислава и ее собственная мать, и жизнь, скорей всего, так же бесповоротно отринет ее, как тех людей, с которыми она провела, вероятно, самую лучшую пору своей жизни, которых любила и, бесспорно, любит, но которые уже стали ей чужды и будили прежде всего сострадание. Это она считала чудовищным, вот потому-то (вернее, еще и потому) она так плакала.

Ко времени, когда родные готовились послушать мнение маститого профессора, Эма уже овладела собой и неуместно громко начала излагать свою точку зрения на состояние свекрови. Участвовать во встрече с профессором отказалась, объясняя это тем, что начинающей медичке неудобно присутствовать при беседе корифея медицины с ее родственниками. В действительности же ей претили эти специалисты старой школы. Но, зная, насколько бесполезно объяснять своим родным обязанности врача в народно-демократическом государстве и права пациента, предпочла уйти.

Она должна была увидеться с Иреной, которой обещала привести Ладика. Они собирались в кино на какой-то диснеевский пустячок, очень забавлявший детей и заражавший ребячьим восторгом и взрослых.

Профессор отнесся к родственникам пациентки тепло и участливо. Не стал скрывать, что состояние пани Тихой внушает серьезные опасения, подчеркнул губительное влияние ее апатии и тактично напомнил о возрасте и испытаниях, выпавших в войну на долю каждого. Он не ошибся. Пани Тихая умерла на следующий день, не выпуская из рук фотографий сына и внука. Сестра сказала, что не успела даже поднести ей воду, которую налила в стакан.

Весной сорок восьмого года ушла из жизни Эмина мать, и тут же после нее — тетя Клара. Ушли, так сказать, рука об руку, что, разумеется, звучит кощунственно, хотя является лишь констатацией факта: вторая пережила первую всего на неделю. Это было прискорбное событие.

Понятно, столь трагическое стечение обстоятельств не могло не вывести из колеи и человека, со всем смирившегося, каким был пан Флидер, и людей, закаленных в жизненных испытаниях, таких, как Эма, Иржи и Ирена.

Можно было бы сказать, что пани Флидерова — как и ушедшая следом тетя Клара — не пережила того, что дети обманули ее надежды. Эме было непонятно, даже смешно, неукротимое стремление матери заставить их с братом жить в соответствии с ее представлениями или по выношенной ею модели. Она с отцом, бесспорно, жертвовала ради детей всем, из-за детей страдала, но почему же не признать простой и очевидный факт: Эма и Иржи — взрослые и время теперь иное. Что же касается единственной опоры, которую Эмина мать по праву искала в своем муже, то ее никогда и не было. В дни безмятежного спокойствия этого не замечаешь, как утверждала она в своей «последней попытке воззвать к нему» — так пани Флидерова определила тот происшедший между ними знаменательный разговор.

Спровоцирован он был, конечно же, Иреной — ее шалыми выходками — и тем, что с пани Флидеровой случился тогда легкий обморок.

Ирене никак не удавалось заиметь ребенка. После первого мертворожденного был второй, проживший всего несколько минут. Дважды готовила свекровь торжественную встречу и приданое. Могло это способствовать любви и уважению к снохе? Конечно, нет. Сочувствие, безусловно, было. Глубочайшее. К Иржи. Но он куда более жалел грустившую жену, чем горевал о сыне, и это уязвляло пани Флидерову. Врачи относили подобные неудачи на счет пребывания Ирены в концлагере и советовали не искушать судьбу. Свекровь Ирены в отличие от медицинской науки приписывала это несовместимости союза Иржи и Ирены и коварству провидения вообще.

Было это со стороны пани Флидеровой жестоко? Пожалуй, даже нет. Просто ей не довелось постичь определенные движущие пружины человеческих отношений — они остались за пределами ее опыта и ее понимания.

В довершение полученного Флидерами нравственного шока Ирена из больницы ребенка привезла — хорошего, здорового ребенка. Только не своего, а рожденного бог весть кем.

Современным читателям следует помнить, что в марте сорок восьмого года, богатого, как известно из истории, всякого рода кардинальными переворотами, к вопросам усыновления или удочерения подходили далеко не так ригористично, как теперь. Две матери договорились между собой… остальное — скрепя сердце — взял на себя адвокат Флидер.

Надо сказать, что Иржи с Иреной не проявили в этом вопросе ни капли дипломатии. Сын сразу выложил все матери, как только они вышли из родильного дома на улице Лондонской. Предложил выпить чашку шоколада — был довольно холодный и ветреный мартовский день — в красивеньком зальце кондитера Мышака. Это было неуместно и необдуманно. К тому же там ее, растерянную и лишенную последней надежды дождаться внука («чужого никогда не буду считать своим» — так она заявила), покинул и под смехотворным предлогом, что ему надо в школу, как нашкодивший мальчишка, убежал.

На шоколаде, который заказала пани Флидерова, в надежде ощутить хоть отблеск прежних золотых деньков, образовалась противная пенка. Пани Флидерова решительно отодвинула чашку и поспешила в контору мужа. Застала его, как обычно в эти послевоенные годы, в чисто убранном кабинете, уже не вызывавшего ни доверия, ни респекта, над томиком своего излюбленного Шекспира. Со сдержанным выражением хорошо владеющего собой человека, привыкшего сносить надругательства судьбы, он выслушал сетования супруги и, казалось, ничему не удивился. Словно уже все знал заранее, или предполагал нечто подобное, или вообще был к этому совершенно равнодушен.

Он положил свою холеную руку на женино колено — прикрытое английской фланелью синего тона благородной густоты — и убаюкивающе вкрадчиво задекламировал:

Мы дни за днями шепчем: «Завтра, завтра».

Так тихими шагами жизнь ползет

К последней недописанной странице.

Оказывается, что все «вчера»

Нам сзади освещали путь к могиле.

Конец, конец, огарок догорел!

Жизнь — только тень, она — актер на сцене.

Сыграл свой час, побегал, пошумел —

И был таков. Жизнь — сказка в пересказе

Глупца. Она полна трескучих слов

И ничего не значит…[28]

— Перестань!.. — крикнула пани Флидерова таким голосом, какого муж у нее никогда еще не слышал, и даже привскочила с кресла, словно испугалась, что он обезумел, или вдруг прониклась к нему нестерпимой ненавистью за то, что он над ней, над своей женой, позволил себе насмехаться.

А он, словно ничего особенного не заметив, словно не услышав этого исторгнутого болью «Перестань!..», вежливо улыбнулся и предложил пойти домой.

Вечером он на вопрос своей жены и тети Клары, действительно ли ему безразличны безрассудство молодых, отвечал многословно. Кое-что из сказанного было умно, но это были не те слова, которые хотели услышать обе женщины, так глубоко уязвленные, беспомощные и обманутые в своих ожиданиях.

Он говорил о том, что они стары (как будто это без него не было известно), что дети идут своим путем (как будто увести их с ложного пути не было долгом родителей)…

Когда он спросил, почему дамы полагают, что путь детей ложен, они, ослепленные негодованием, не нашлись что ответить — ну можно ли доказывать вещи до такой степени очевидные?

— Взять ребенка!.. Чужого ребенка!.. — стонала пани Флидерова.

— Ни один ребенок не бывает чужим. Взяли младенца, воспитают его, как считают нужным, и он будет их ребенком, — провозгласил пан Флидер.

Жена зло рассмеялась:

— Ты думаешь? Мы тоже воспитали детей. Двоих. Как считали нужным. Были они нашими? Конечно. А теперь? Скажи на милость, что теперь?..

— Вот тебе, милая, — ответил муж с несокрушимой логикой виднейшего пражского адвоката, — еще один аргумент в пользу того, чтобы признать своим не нашего ребенка, если уж с нашими ты потерпела фиаско.

— Никогда в жизни! — отрезала жена, которую он тридцать лет считал самой нежной и любящей из всех встречавшихся ему женщин.

Он и не сомневался: случись, что эта ни в чем не повинная малютка — которая, по громким уверениям жены, никогда не заменит ей ребенка от родного сына, — случись, что она прибилась бы к их дому иным путем, ее ждали бы ласка и уход, а не попреки, как немилого невесть откуда к ним попавшего подкидыша.

Тетя Клара с щемящим чувством следила за их спором. «Так начинается конец, — подумала она, — а я еще не заказала высечь и позолотить в склепе надпись на могиле мужа. Положит ли Эма туда нас, если Ирена такая?»

Вслух она сказала:

— Как бы не потерять нам склепа, вот чего я боюсь…

В ответ на это пани Флидерова, легонько вскрикнув, упала в обморок — очень деликатно, как и подобает хорошо воспитанной даме.

Тетя Клара не ошиблась, пророчествуя, что на могильной плите у них не будет высеченной и позолоченной надписи. Однако изначальное утешение — бронзовая форма под клумбой анютиных глазок и доска со своеобразным обещанием светлого будущего усопшим — сверкало и золотилось. И не брала его ни разрушительная сила времени, ни равнодушие безучастных потомков.

Когда семью постигла эта двойная утрата, девчушке, названной Иреной, едва исполнилось два месяца.

Дом стал пугающе пустым. Пан Флидер, привыкший приводить в порядок дела клиентов, стал заниматься приведением в порядок дел своих. По традиции это совершалось в столовой, заброшенной и явно приходившей в запустение. Хоть Эма и пыталась время от времени пылесосить и вытирать пыль с вещей, положения это не меняло. Дом лишился главного — лишился души. Тоскующий чудак бродил по нему, выдвигая ящики, вытаскивал на свет причудливые, тронутые тлением воспоминания, заключенные в разного рода прелестные безделушки, видевшие на своем веку много больше, чем способен охватить памятью человек на протяжении жизни.

Крышка стола красного дерева, за которым они сидели, отливала благородным блеском. На ней не было ни скатерти, ни сияющего стекла, ни серебра, ни фарфора, ни даже цветов, хотя стояло великолепное лето, июнь роз и цветущих лип, будоражащий душу своими благоуханиями.

— Я любил этот дом. Вы не можете и представить себе, как любил, — сказал пан Флидер вместо приветствия.

Иржи с Иреной улыбнулись. Всякий, наверно, любил бы такой дом и такую жизнь.

Когда уселись, каждый возле изящной мозеровской рюмки с ароматным выдержанным коньяком, наступило неловкое молчание.

Как обычно, на помощь пану Флидеру пришли профессиональные навыки. Он подавил волнение и спросил, не хочет ли Иржи или Эма вступить во владение домом, в котором они выросли. На вопрос: «Куда денешься ты?» — пренебрежительно махнул рукой.

— Дело в том, что условия жизни в стране изменились. Этот дом слишком крупная собственность, и новое государство захочет его национализировать. Конечно, если тут станут жить две семьи, Эма и Иржи с детьми, а может, еще и ваша подруга Томашкова и я с вами, будет шанс его отстоять. Решение следует принять быстро, но не опрометчиво. У меня есть определенная информация на этот счет, — заключил он свое обращение. — Что касается маминого и теткиного имущества, то оно в основном в драгоценностях и вещах, — указал он рукой вокруг. — Теперь такое не в ходу, но через двадцать-тридцать лет, я убежден, опять войдет в моду. Затем тут есть фамильные антикварные предметы, будет жаль, если они пропадут. Что касается особняка на Сазаве, то советую его сохранить. Он невелик, у вас дети, а Прага будет разрастаться и станет со временем большим суматошливым городом.

Он выжидательно смотрел на лица дорогих детей. Он видел их тут совсем крошками, впервые севшими за общий стол, видел, как, вырастая, наливались они красотой и силой — и возвратившихся, когда и он, и мать были так несказанно счастливы. Потом опять терзались — бессмысленно, оба это понимали, и все-таки терзались. Теперь они сидят тут вместе, может быть, в последний раз. У ног раскинулась красавица Прага, летние сумерки созданы для любви — отец же предлагает только рассуждать и взвешивать: как быть с имуществом, как быть с этой гордостью четырех поколений? Похоже, они борются с собой, чтобы не выдать охватившего их нетерпения. Пан Флидер, кажется, не поручился бы, что в этих взглядах нету затаенной снисходительности — зачем им собственность, к чему воспоминания, к чему им дом?..

Первой заговорила Эма. Спросила у отца, кто же, по его мнению, купит такой огромный дом и что с ним будет делать. Она считает, что дом великолепно подошел бы для недельных детских яслей или сада.

— А куда денетесь вы с Ладей? — осторожно спросил отец, стараясь не показать, каким нелепым и жестоким кажется ему рассуждение дочери.

— Когда закончу институт, может быть, попрошу направить меня в деревню. Ладя — малокровный, деревенский воздух будет ему полезен. Врачей в пограничных районах огромная нехватка.

— Маму всегда удивляло, почему ты выбрала такую драматичную специальность. Я понимаю еще, частная практика, но так, как, говорят, это собираются организовать теперь — что-то вроде государственного служащего… Что это тебе даст? И деревня? Как ты там будешь жить?

«Одна, без нас, — хотел было он добавить, но вовремя спохватился. — Без нас!.. Ведь никого не осталось. Один я. Старый и во всем изверившийся…»

Когда Эма сообщила о своем намерении положить диплом юридического факультета под сукно и посвятить себя медицине, Ирена объявила, что поступает в школу медсестер. Пани Флидерова с тетей Кларой пришли в ужас — нечего сказать, занятие для дам! — хотя готовы были согласиться, что обе профессии прекрасны, облегчают страдания человечества… Однако человечество — одно, а их сноха, тем паче их родная дочь — совсем другое, и всякие там страсти не для них.

Отец держался того мнения, что все это — наследие войны. Нельзя быть безнаказанным свидетелем ее ужасов. Возмездие таится в самой памяти, не позволяющей предать их забвению. Он утверждал, что тот, кто это видел — пусть сам он и ни в чем не виноват, — но был не в состоянии помочь, несет в себе это сознание как вину, как грех и потому стремится как-то искупить то, чего не совершал, но чему был определенным образом причастен, хотя бы даже как бессильная жертва. Вот почему Ирена с Эмой хотят помогать людям. А разве могут они сделать это лучшим способом, чем тот, который избрали? И бесполезно их отговаривать, добавил он. Когда придется отдавать все время своим детям, будет не до благородства.

— А как ты, Иржи? — цепляясь за последнюю надежду, обратился он к сыну.

— Ну, обстоятельства наши тебе известны… Такой дом в наше время вряд ли кто сумел бы содержать.

— Да, безусловно. Но это наш дом, и дом прекрасный…

Пауза была долгой и мучительной. Разъяснений уже не требовалось.

— Я знаю, кто мог бы его приобрести. Я думал, может статься… Ну, дай вам бог только не раскаяться в сегодняшнем решении.

Лето после июньского «форума» здравствующих представителей некогда гордого и разветвленного семейства промелькнуло более чем незаметно, в деловых встречах с будущими владельцами дома — он приобретался для резиденции какого-то посла, который после февральских событий, ввиду неясных перспектив нашей республики, хотел было расстроить сделку, но правительство его оказалось прозорливее, и дом был куплен. Передача недвижимости по безналичному расчету была наконец оформлена государственной нотариальной конторой в атмосфере тщательно сдерживаемого раздражения обеих сторон. По договору предусматривалось, что прежние владельцы освободят дом к осени, точнее, к пятнадцатому ноября сего — тысяча девятьсот сорок восьмого — года. Это давало Эме возможность спокойно сдать летнюю сессию и подыскать себе квартиру. Ирена опять ждала ребенка, хотя компетентный консилиум советовал прервать беременность. Иржи был в страшной запарке. На него свалились обязанности, которых он совсем не ждал, но они были следствием перемен, которым он в холодном феврале так поглощенно и с таким энтузиазмом содействовал. Впрочем, он понимал, что теперь не время хныкать и отлынивать от дел, и только с сожалением иногда поглядывал на брошенные полотна и на Ирену, которая чувствовала себя неважно и вместе с дочкой была оставлена на попечение заботливой Надежды.

В августе пан Флидер объявил, что уезжает к деловым знакомым в Швейцарию — при новом порядке ему нельзя представлять интересы своих давних и лучших клиентов здесь, поскольку эти интересы перестали быть частными, а перешли в ведение административных органов государства. Он в этом случае просто лишний. Дети не выразили удивления по поводу предполагаемой поездки и несообразности предметов, которые отец приготовил в дорогу. При этом они еще не знали об исчезновении из-под стекла нескольких ценных миниатюр с изображением предков. Молча и безучастно следил пан Флидер, как делили фамильный фарфор и серебро, пока Эма вдруг не обнаружила пропажи самого редкостного — серебряного с позолотой — сервиза на двенадцать персон. Она решила, что он стал трофеем наглых гестаповцев. Отец, усмехнувшись, заверил ее, что судьба сервиза гораздо более цивильна. Прояви Эма интерес к нему раньше, он бы эту вещь сохранил. На это Эма возразила, что вещи ее не интересуют — просто она удивлена, куда могло все подеваться. Как будто не хотела или была не в состоянии понять, что содержать дом на привычном уровне — делалось это главным образом ради пани Флидеровой — влетало им в копеечку. При том, что адвокатская контора пана Флидера не приносила ровным счетом никаких доходов.

Маленький Ладик в том же сорок восьмом году должен был поступать в первый класс начальной или, как тогда еще писалось, общей школы и, кажется, не был этим ни обрадован, ни огорчен. К великому несчастью всех, никто из взрослых, занятых своими — или общественными — делами, не заметил, какое опустошение в душе ребенка произвела эта тройная, одна за другой последовавшая смерть. Бабушка Тихая и Флидерова, тетя Клара… Он плакал беззвучно, чтобы не привлечь внимания, чтобы его не утешали и не обременяли глупыми речами взрослые, так мало понимающие в жизни. Разве что один пан Флидер по-мужски скупо выказал сочувствие внуку, утратившему близких, с которыми он свыкся и к которым горячо, не рассуждая, прикипел сердцем ребенка, уже в самом зачатии своем жестоко брошенного в мир, где, словно в лабиринте с кривыми зеркалами, нет ни единого нормального лица и не услышишь человеческого слова, освобождающего от непонятной скованности и тоски, от окружения, налаженного с такой тщательностью, что уже трудно ощутить его реальность. А ведь она необходима каждому ребенку, пусть сам он и не может этого объяснить или найти пути из хитроумного лабиринта, расчетливо построенного взрослыми — на предпосылках, взятых, вероятно, из ученых книг по детской психологии и педагогике, хоть в них и мало толку.

В это последнее, очень теплое лето дед с внуком подолгу сидели на веранде сазавского особняка. Оба молча смотрели на реку. Дед видел в ней довольно грязную речушку, внук, как когда-то сын и дочь, — настоящую реку, наравне с Влтавой неторопливо обтекающую остров, все дальше уходивший от их детства. Впрочем, об этом дед и внук не говорили. Иногда старик вполголоса рассказывал (скорее, самому себе, чем внуку — ведь это был всего лишь шестилетний мальчик) полузабытый случай из бог весть каких времен, бог весть каких краев. Случай, которому и сам он через столько лет едва ли верил, но которому до слова верил внук, — сидел в качалке, застланной гобеленом (на гобелене выткана была корзиночка цветов), и, едва касаясь ножками мозаичного пола, сообщал ее движениям размеренный неторопливый ритм, так гармонирующий с тихим, немного удивленным голосом рассказчика.

— Все это со мной было, такой был я тогда — в светлой шляпе-панаме, у открытой эстрады в Марианских Лазнях, с той девушкой, которая потом исчезла… исчезла непонятно как. Она была парижанка… — рассказывал дед Флидер о диковинных людях, диковинных городах с большими пристанями, где слышатся протяжные сирены пароходов…

А иногда — о былях старой Праги. Но это, когда сидели в столовой. Сколько часов провели они там!.. Дед за рюмкой коньяку или вина, внук за рюмкой воды, чуть подкрашенной винными каплями, чем бывал очень горд. Это соединение странных вкусовых ощущений и предельного чистосердечия так завораживало, что и потом, уже взрослому, никто не решался предлагать ему напитки, в которые было подмешано вино. О, это было бы кощунством: такое могло относиться только к лету сорок восьмого года — тому лету неприметного прощания, звучавшего в теперь уже навсегда смолкших проникновенных, успокаивающих интонациях деда, с таким своеобразием повествовавшего о старых пражских былях, что Ладислав не смог забыть их и, когда учил историю своего города по книгам, предпочитал… Впрочем, «предпочитал» — неточное определение. Суть заключалась не в предпочтении, а в тоске — в неутолимой жажде еще раз услышать тот неторопливый, умиротворенный годами голос и увидеть картины, которые умел он вызвать в дымке сумерек или сверкании полуденной жары. Жаль, что никто из умных взрослых, так безусловно знавших все наперед, не обратил внимания на этих несообразных компаньонов, ни разу не остановился, чтоб послушать сказ, который обволакивал ребенка и, проникая в его кровь и мозг, прочно и надежно осаждаясь там, привел впоследствии к таким негаданным результатам. Впрочем, если бы эти двое и остановили чье-нибудь внимание, что могло измениться?

После смерти жены пан Флидер еще больше замкнулся в себе. Ходил с внуком на далекие прогулки. Они держались за руки и могли подолгу идти молча или обменивались односложными репликами, когда какое-нибудь чудо привлекало их внимание.

Эма, лишь после смерти матери и тетки осознавшая, что у нее есть сын, была довольна, что дед возится с ребенком, особенно в такой напряженный для нее период лабораторных работ и экзаменов. Она закончила шестой семестр медицинского института и не была убеждена, что определила свой выбор правильно — не переоценила своих возможностей или возможностей ars medicinae[29]. Что делать, не бросать же стоивший стольких жертв и усилий институт ради того, чтобы пойти, скажем, в архитектурный — искать, не там ли ее настоящее призвание! Она об этом говорила с братом и с Иреной, все трое пришли к заключению, что эта их неуспокоенность, их неприкаянность — скорей всего, естественное следствие жестоко прерванного становления личности и что благоразумнее всего смириться и закончить институт. В конце концов надо избрать какой-то род занятий, на что-то жить, а врачевание — высокое искусство и требует полной самоотдачи. Так что «стерпится-слюбится», как сказала Ирена, имея в виду союз Эмы и медицины. О Ладе речь тогда не заводили, считая, что у ребенка его возраста не может быть своих проблем и удручающих тревожных мыслей, тем менее — каких-то сумасбродных представлений и желаний. Вот почему всех так насторожила его реакция на смерть бабушки и тети Клары. Он со скептической мордашкой слушал, как ему объясняли суть физического угасания живого организма, и после этого сказал своей исстрадавшейся матери:

— Лучше бы умерла ты.

Это соображение он мотивировал очень точно:

— Тебя никогда нет дома, а когда ты дома, тебе надо заниматься, а бабушка тут жила — зачем ей было умирать?

— Нашла б ты себе мужа, Эма, — посоветовал отец, слышавший это убийственное рассуждение. — Прибавится забот, хлопот, времени будет оставаться меньше, но станешь жить в реальном мире. А то все как-то по-студенчески… ведь ты зрелая женщина, мать. Нет, видно, мама с тетей Кларой совсем сбили тебя с панталыку своей любовью к Ладе и заботами о нем — не скажешь даже, что он твой ребенок. Обрати внимание: он ведь все время ждет, что кто-нибудь из них появится, а когда входишь ты, глядит в сторону, словно отказывается тебя принять — хочет вернуть обратно или обменять на что-то. Да, неудачно это у нас получилось, — закончил пан Флидер свою тираду. — Когда-нибудь и ты, и он за это дорого заплатите.

Эма, возражая, отвечала, что маленькие дети податливы, как глина, и легко обо всем забывают. Вот и она многого из того, что было в детстве, не помнит. Но отец не изменил своего взгляда — и был, к сожалению, к великому сожалению, прав.

Одним из доказательств грустной правды его слов был день, когда Эма повела сына первый раз в школу. Она пошла не одна, ее сопровождали Ирена с Надей — две эти ревностные матери хотели приобщиться к торжеству первого шага в жизнь у ребенка, казавшегося им воплощением судьбы, самим воплощением победы над вандализмом; к тому же обе безотчетно сознавали, что призваны заменить ему тетю Клару, пани Тихую и пани Флидерову — триединое материнское начало, — которые значили для Ладика так много и для которых этот хрупкий, прехорошенький, не по летам серьезный мальчик значил все.

У Нади невольно сжалось сердце: местом, где должен был происходить торжественный акт, оказалось то величественное, модерновое здание школы «У Войтеха», где подающая надежды ученица Томашкова провела девять не так чтобы очень приятных, но и не таких уж неприятных лет. Тут ничего не изменилось, только сладкий аромат печева и вишневого мороженого, которые в подвальном помещении современно оборудованной кухни делали когда-то сами ученицы, этот ненавязчивый аромат выветрился, вытесненный запахом дезинфицирующего раствора — смесь хлорки с карболовой кислотой или лизолом, — более свойственным казарме или больнице, чем школе. Но теми же остались классы с красиво выкрашенными в зеленое партами, и на щите, чего Надежда не могла, конечно, помнить, хоть и старалась убедить себя в обратном, крупными буквами: «Добро пожаловать к нам в школу!» — в окружении реалистически изображенных ромашек, колокольчиков и прочих полевых цветков. Церемония первого дня в первом классе прошла при заинтересованном участии Ладика. Должно быть, он впервые в жизни видел такое скопление незнакомых детей. Дома — пока еще в старом доме — его ждала телеграмма из Берна, большущий кулек сладостей в соответствии с обычаями соседних германоязычных областей и торт с цифрой «один» — творение прилежных рук Надежды. От матери она унаследовала талант и склонность к разного рода кулинарным тонкостям, чем приводила в восхищение свою добрую свекровь, у которой в жизни не хватало времени, да и средств тоже, возиться с дорогими разносолами, «так разве что лепешку со смородиной испечь или какие пышки — побаловать детей и старого». В хорошие времена еще случалось сунуть в духовую кролика или «добрый шматок» свиной грудинки.

Трагический перелом в жизни Лади, предвиденный паном Флидером, настал, как только мальчик понял, что дедушка не вернется.

Случилось это вскоре после того, как пришло то прочувствованное и волнующее письмо. У адресатов оно вызвало противоречивые реакции. У Эмы — острый прилив жалости и ощущение своей вины и одиночества. Иржи воспринял новость с примиряющей снисходительностью и чувством облегчения (в нем Иржи не признавался даже себе), считая, что отец в известном смысле прав: осиротевшее дитя прошлой эпохи, он никогда не смог бы принять новый уклад жизни у себя на родине, и потому лучше, если из далека, из спасительного далека во времени и расстоянии, будет вспоминать о ней с нежностью и сладкой болью. А здесь — здесь нечто подобное будет происходить с его детьми: они смогут вспоминать об отце с любовью, а еще неизвестно, как сложились бы их отношения, останься он на родине, — кроме ненужной горечи это ничего бы не дало. И Иржи думал о решении своего прозорливого родителя с чем-то вроде признательности. Никто и не предполагал, как будет им недоставать отца, и никто не задумывался над тем — взрослые так слепы и тупы, когда дело касается ребенка, — как это воспримет внук.

Эма жила на набережной в доме, который, прихотью модерна конца девятнадцатого века, построили в стиле голландского Ренессанса. В двухкомнатной квартире из просторной кухни виден был двор — кухни здесь, конечно, не могли идти в сравнение с гордым визави барочного дома «У луны и солнца», где было даже помещение для прислуги, не столь спартански скудное, как бывают обычно каморки такого рода, а с окном, откуда открывался вид на шпили староместских храмов.

В комнатах, где из окон открывалась величавая панорама Праги и хорошо просматривался сияющий сметанной белизной отцовский дом, нашли приют столовая красного дерева и кабинет Эминого прапрадеда. Вот так и получилось, что — по замечанию Ирены — мебель из приданого отважной прапрабабки, которая как раз на этой набережной (быть может, даже в тех местах, где модерн конца века возвел свои дорогостоящие дома) была свидетелем обстрела Староместских мельниц и в своей столовой, обставленной этой мебелью, оказывала вместе с мужем помощь раненым, вот так и получилось, что эта мебель вернулась туда, где ей по праву надлежало быть, а праправнучка Эма посвятила себя традиционной для их семьи медицине. Наде это казалось знаменательным, Эме — забавным, а Ирене — шутливым подтверждением той истины, что ничто в мире не исчезает и в конечном счете возвращается на круги своя. Иного взгляда на сей счет придерживался Ладя. Ему очень недоставало дедушки. Когда вечером в сочельник вместо деда — правда, никто и не обещал Ладе, что он придет, но никто и не нашел в себе мужества сказать мальчику, что дедушка уже не вернется, — итак, когда вместо ожидаемого деда прибыл короб с великолепными подарками и Эма, по недоумию взрослых, пыталась привлечь внимание сына к шоколадкам, тот преподнес матери негаданный сюрприз: шоколад в коробке с премилым лубочным изображением швейцарского рождества швырнул себе под ноги, придавил каблуком к кафелю пола и, крикнув: «Какал я на этот шоколад!..» — так он и заявил, — выбежал из кухни. Когда через некоторое время Эма пыталась найти его, чтобы как-то покончить с неприятным инцидентом, мальчика в квартире не оказалось; исчезло также его зимнее пальто, старенькая плюшевая собачка, два игрушечных автомобиля, подаренных дедом… помимо этого, обнаружилась пропажа книжки с картинками о медведе, которого лишали права быть медведем, и, наконец, как ни странно, — школьного ранца.

Не помня себя от испуга, Эма бросилась на улицу, сначала пробежала сквер — где стояла копия нюрнбергского колодца. Ладик иногда выходил туда поиграть или собирал там каштаны. На сквере его не было. Она пробежала по мостику на Стршелецкий остров — Ладика не было и там. Эма повернула к дому. Еще на лестнице услышала телефонные звонки в своей квартире, но, пока отпирала дверь, звонки прекратились. Она села в прихожей и, глядя на телефонный аппарат, как на коварного виновника своих мучений, стала ждать. Минут через десять, показавшихся ей вечностью, телефон смилостивился. Ирена сообщала, что пришел Ладя с намерением остаться у тети Ирены, потому что мама обманула его и он ей этого никогда не простит. Оскорбленное материнское самолюбие Эмы взыграло. Она расплакалась, что вполне можно было понять, и закричала, чтоб Ирена немедленно приводила мальчишку домой — она его измордует. Именно так она сказала и, пожалуй, так бы и сделала, если бы Ирена послушалась. Наконец согласились на том, что Ладик пробудет у тети, сколько захочет сам, а Эма придет в сочельник к брату, как было условлено, и сделает вид, что ничего не произошло. Первое послевоенное рождество и этот злосчастный сочельник вкупе привели к тому, что Эма подобные праздники, прокламируемые как дни веселья и мира, от души возненавидела и, к вящей радости своих коллег, брала на эти дни дежурства. Ладик пробыл у тети Ирены не только рождество, в которое его лишили деда, но и еще много лет, так что об Ирене говорил: «Мама Ирена», а об Эме: «Мать Эма». Полагаю это знаком полного фиаско, если судить о нормальных отношениях между матерью и сыном, и многие на первый взгляд необъяснимые поступки и воззрения последнего корнями уходили именно в тот роковой период пустоты и заброшенности, наступивший для мальчика со смертью бабушек и исчезновением деда, вину за который он полностью возлагал на Эму, вплоть до поры, пока не стал взрослым. Он потому и прилепился душой к маме Ирене, что в этой трагедии она не играла никакой роли. Сказать, что отношения радостной доверительности и нежности, какие обычно бывают между матерью и ее единственным сыном, так и не восстановились, я не могу — их более чем вероятно просто не существовало. Поздней, значительно поздней, они неплохо ладили друг с другом, но настоящей взаимной привязанности матери и сына так и не было. Эма, уязвленная, разумеется, глубже, чем сын, поняла это слишком поздно.

Из писем и записок, хранящихся в красной папке как материал для изучения топографии сердца, любопытно и в своем роде поучительно прочувствованное письмо адвоката Флидера своим детям. Письмо это, призванное объяснить то, что им было совершенно ясно, вывело из нормальной жизненной колеи его внука, который это грустное и, с точки зрения потомков, несколько сумбурное послание не читал, но вынес на своих плечах его прямые последствия и старался, чтобы у него достало на это мужества и любви.

Дорогой сын, милая доченька!

Понимаю, что в писании моем мало проку. Новость, которую я намерен сообщить, едва ли вас тронет, и письмо это вы, конечно, сочтете стариковским чудачеством. Но иначе поступить я не могу — слишком я стар, чтобы привычки, которые мне дороги, приспосабливать к вашим — на мой взгляд, весьма спорным. Но не об этом речь.

Послезавтра, в среду, двадцать седьмого сентября, в канун праздника покровителя Земли чешской (не улыбайтесь, это я в шутку), вы будете встречать меня — в том, что вы так поступите, не сомневаюсь, воспитывали вас не на медные деньги, — итак, вы будете встречать меня с экспрессом Штутгарт — Прага на главном вокзале, бывшем вокзале Вильсона. Я никогда не был преувеличенно высокого мнения о президенте Вудро Вильсоне, как и об американцах вообще, и не понимал мотивы признательности, выраженной ему таким, в сущности, мелочным образом: переименованием вокзала.

Когда-то это был вокзал Франца Иосифа I. Ваш дед, будучи депутатом парламента, выезжал с пражского вокзала Франца Иосифа, чтобы через семь-восемь часов выйти на вокзале того же названия, но уже в Вене. Итак, полагаю, меня встретишь ты, сын, поскольку женщин отвлекут дела много более важные, чем мой приезд. Тебя раздосадует обычное опоздание поезда; когда к тому же в нем не окажется меня, это будет и вовсе несносно — что за нелепые причуды у отца, никогда не дававшего себе ни в чем поблажки? Возможно, у тебя мелькнет и опасение: «Не захворал ли?» Не беспокойся — я не захворал. Вечером тебе позвоню. Сегодня вечером. Сознание, что телефонный звонок раздастся не в моем так горячо любимом и оплакиваемом доме, успокаивает меня. Твоя квартира для меня чужая и потому не вызывает никаких эмоций. Сегодня вечером буду звонить. Хотя я стар и окончательно со всем смирился, меня томит противная ноющая боль где-то в области сердца. Да, я боюсь. Боюсь потрескиваний и шумов в телефонной трубке. Я знаю, это всего-навсего технические помехи, но знаю также — этого-то и боюсь — что в этом техническом шуме захочу расслышать шум родного города (видишь, Иржи, мне страшно даже передать бумаге его незабываемое имя). Я сообщу тебе совершенно бесстрастно, что намерен некоторое время задержаться в Цюрихе, подробности письмом. Спрошу об Ирене, о детях, об Эме и Ладичке и о собаке; спрошу, какая у вас там погода (заметь, сынок, то имя, то незабвенное имя, я опять сумел обойти). Ты заверишь меня, что все здоровы. Возможно, из учтивой любознательности или так, для порядка, спросишь, когда все-таки меня ждать. Этим ты меня поставил бы в неловкое положение. Но я рассчитываю на твою сообразительность. Ты этого не спросишь. Ты поймешь. Мы скажем друг другу «до свиданья» — и это будет последнее прости, гораздо более необратимое и окончательное, чем те, которые выводят золотом на черных лентах.

Итак, дорогие дети, я принял решение не возвращаться. Оно далось мне нелегко. Заметь, я не пишу «не возвращаться домой». А пишу просто «не возвращаться». Мое детство, молодость, моя жена, вы, мои дети, и этот незабвенный город, на который я смотрел с глупой гордостью собственника и который открывал для себя снова и снова, мое утешение, мой ангел-хранитель, моя родина… Нет, я не впадаю в сентиментальность. Я мог бы позабавить себя более остроумным способом, чем патетически провозглашать, что человек может оказаться лишним в любом веке, хотя это и правда. Слово «домой» ко мне не может иметь отношения, и для меня оно поэтому не существует. В родной стране, такой, какою я ее любил, у меня уже нет ничего. Дом вы решили продать, и насчет вас самих я не строю иллюзий. Говорю это не с укором, даже не с укоризной. Могу ли я отягощать жизнь людям лишь потому, что породил их, вырастил и любил? Подобные резоны для вас слишком мало значат, хоть для меня они и значат слишком много. Со смертью вашей матери я понял наконец то, что давно пора было понять. Но теперь ее нет, у дома — новый хозяин, те жизненные ценности, к которым я тянулся и которые считал за благо, оказались, на ваш взгляд, ничтожными и даже вредными. Правда на вашей стороне, конечно, — вы молоды и строите свой мир. А только правду вашу я не приму — наверно, не смогу, а может, и не захочу. Ваши взгляды просто вызывают у меня тревогу. Мы говорили много раз об этом — повторяться бессмысленно. Вы чересчур шумные, чересчур восторженные, чересчур убежденные и многого не замечаете. Не стану пускаться в толкования истории — они смешны вам, так же как я сам. И это я могу понять и все-таки тихонько вам советую: не сбрасывайте со счетов людские слабости — своекорыстие, себялюбие и разное другое. За время своей адвокатской практики я встретил очень мало благородства, бескорыстия и чистоты в отношениях между людьми. Не исключаю, что мне просто не везло, но ведь и в ваших действиях я не увидел ни особой деликатности, ни внимания к близким. Я имею в виду краткий послевоенный период нашей совместной жизни. Эма, и пани Тихая, и сын Ладислав, Ирена, болезнь и смерть вашей матери и тети Клары… Разве не изобиловали эти дни событиями такой важности, какая непременно требовала вашего присутствия и участия? Считаете вы — положа руку на сердце, — что вели себя подобающим образом? Я покривлю душой, если скажу, что не держу на вас за это зла. Мне понятна предвзятость ваших суждений, но и смешна степень вашей детской ослепленности. А безразличие и отчуждение, которыми вы — хочу думать, непреднамеренно — отгородились от родителей, — еще одна причина, по которой я не возвращусь. Но это, разумеется, не главное.

Не жду, что вам меня будет недоставать. Разве что первое время — как не хватает вырванного зуба. Итак, отсутствие мое не будет для вас помехой — случай оптимальный, это меня утешает. В дальнейшем я бы вам, конечно, стал мешать и раздражать вас своим стариковским своенравием. Мир в наше время не приспособлен для стариковских причуд, где там! Невесело быть чужаком в своей семье, в своей стране. Я знаю, это чувство проявлялось бы все ощутимее. Ваш энтузиазм, ваши великие планы, ваш образ жизни, ваша философия мне чужды. Вам никогда меня не убедить, я не сумел бы в это вжиться. Дело тут не в имуществе, которое копили поколения моей семьи и которое вам представляется балластом. Нет, дело не в имуществе, хотя когда-нибудь и вы научитесь ценить его выгоды и чувствовать его притягательную силу. Страшно, что вы, мои сын и дочь, утратили критерий оценки вещей. Обретете ли вы его? Никогда не пойму, почему вы с такой легкостью списали и исключили нас из своей жизни. И это тоже одна из причин, по которой мне лучше не возвращаться. Я стал бы в тягость и вам, и себе самому. Что касается материальных возможностей моего существования, то о них не беспокойтесь: здесь я вполне обеспечен — там, у вас, пришлось бы перекладывать заботы о себе на ваши плечи, что было бы мне крайне неприятно.

В заключение письма, наверно, очень трогательно выглядела бы просьба не сердиться. Не знаю, для чего писать такие смехотворные и фарисейские фразы. «Еще бы вам сердиться!» или «Еще бы вам не сердиться!» — что это может изменить? Как старику отцу мне еще следовало бы на прощание дать вам какой-нибудь совет, подарить мудрой сентенцией. Но и это едва ли возможно. В эпоху кардинальных общественных перемен и молодых, неперебродивших идей что могу посоветовать я? Желаю вам только хорошего и стойкости, если придется сносить и плохое. Я доживу свой век в этой чистенькой стране, среди людей, с которыми так просто ладить, если есть кое-что на текущем счету. Так что не беспокойтесь. И о том, что буду тосковать один, потеряв родину, тоже не беспокойтесь. Буду, конечно. Но уже времени, отпущенного мне на все про все, остается немного. На это я уповаю.

Все необходимое для некоторых юридических формальностей, которые придется выполнить после моей смерти ты, Иржи, найдешь в конверте, в сейфе нашего банка. Я перевел это на твое имя. Кроме писем и обесцененных акций (они красивенькие, их можно пустить на растопку), там ничего нет. Так что не бойся вскрыть сейф в присутствии нотариуса. Это — мое предписание. Не исключено, конечно, что я что-то проглядел или упустил. Знаю, что этим фиглям-миглям, как говорит Ирена, вы не придаете серьезного значения, и сделал это больше для успокоения собственной аккуратной души.

Не пытайся меня понять. Это была бы нечестная игра. Размышляя обо мне, твоем вздорном заблудшем родителе, ты пришел бы к выводам столь же ошибочным, сколь и несправедливым.

Мы больше не увидимся, и бог ведает, станем ли переписываться. Поэтому прошу: не забывайте приносить на могилу фиалки, незабудки с ландышами и белые розы, белые розы… Живите счастливо, если сумеете.

Горячо вас целую. Ваш отец

Интерлакен, 27.9.1948

ЭЛЕГИЯ

Тем летом выжгло солнце голос твой

и шум листвы, и птичий перелив,

и рыбных стай безмолвье выпил зной

до валунов, до сердца реку осушив…

Франтишек Грубин

Приехала я в Прагу — мой родной город — по прошествии пяти лет. Как только автобус взобрался на Белую Гору, я с любопытством, словно чужеземка, огляделась. Был летний вечер, и город, окруженный высокими белыми домами, напоминал кулису к какому-то фильму из иного тысячелетия.

Даже сердце защемило — до того чужим показался мне этот город! Я закрыла глаза, ничего вокруг не хотелось видеть. Прага уже не та, за пять лет многое изменилось, да и я уже не прежняя, изрядно сдала. А вот и Флоренц, автобусная станция, пересеченная стародавним виадуком и увенчанная зданием музея — десятью годами позже здесь проложат дорогу на журавлиных ногах, она протянется через центр города.

Летний пражский вечер для сельчанки — удивительное зрелище. Сперва мне показалось, что на Вацлавской площади какой-то митинг, как бывало в пору моей молодости, когда здесь происходили всякие собрания, а по Праге бродили молодые люди и, сбиваясь в кучки, пели и танцевали. Мои дети как-то сказали мне, что все это была «муть», а мы тогда были «трехнутые».

Теперь я почти растроганно смотрела на эти вечерние улицы, такие светлые в летние долгие сумерки. А главное — на людей. Было их множество: по улицам прохаживались странно переплетенные в объятиях пары, к театрам семенили дамы в вечерних туалетах, все больше было молодых или уже совсем старых женщин без провожатых. У среднего поколения по-прежнему нет времени, как не было его у меня или у моих знакомых. Мы торопились, и эта торопливость явно пережила нас.

Как было глупо предупреждать молодых о моем приезде, мне вовсе не хотелось у них ночевать. Но субботним вечером деревенская гостья, без друзей и связей, не может питать особых надежд на ночлег. Стоя на остановке в ожидании трамвая, я не отрываясь смотрела на людей. Чтобы понять мой интерес, надо просто, как я, прожить пять лет в этакой глухомани. Наша усадьба точно судно в открытом море. Время от времени приходится ездить в район, а отважные искательницы приключений добираются даже до Пльзени, Клатов, а то и до Праги, есть такие охотники, но я…

Я вошла в телефонную будку и позвонила Эме — то был необъяснимый прилив сентиментальности или чего-то еще, но я так истосковалась по ней.

— Привет, тетя Надя, — ответил мне приятный молодой голос, — мама на работе, ступай к ней в лечебницу или приходи сюда, успеешь, я отчалю только через полчаса, иду на концерт.

Ладик! Что он сейчас поделывает? Да, изучает архитектуру, пошел по стопам отца. Он однажды объяснил Иренке, что нынче только такие профессии, как учитель, строитель или врач, имеют право на существование. Ирена посмеялась, но мне это не показалось смешным, как, впрочем, и его планы на будущее: по возможности быстро найти удачную работу, жениться и усыновить по меньшей мере пятерых детей.

Он пояснил нам, что рожать в сегодняшний мир детей не что иное, как безумная безответственность. В то время у него была излюбленная фраза — «безумец, танцующий на краю пропасти». А что до него, заявил он, так он не безумец, танцующий на краю пропасти, а вполне «порядочный человек». Тогда Ладик только что получил аттестат зрелости и считал, что уж коли преступно-легкомысленные люди рожают детей, а потом бросают на произвол судьбы, то порядочные люди обязаны их как-то обеспечить. Поэтому он и решил усыновить по меньшей мере пятерых — это уж будет зависеть от его заработка.

Эма не преминула заметить, что многое будет зависеть и от его жены, на что он с обескураживающей серьезностью благородной молодости ответил, что это сущая правда и он, конечно, постарается это учесть.

Я быстро прикинула, что сейчас, по всей вероятности, он на четвертом курсе. Его вежливый и задушевный голос побуждал меня к решительности.

— Мама вернется только в понедельник, к обеду, но ты можешь утром поехать прямо к ней, в «разарет». — Он по-прежнему говорил «разарет» — это у него с детства, с тех пор как однажды с бабушкой пришел к Эме и старинное слово «лазарет» вот так искорежил.

— А может, мне прямо к маме?

— В самом деле, я ей звякну, она обрадуется. Ну, пока, тетя Надя, сейчас позвоню и сразу же побегу.

Я сообразила, что он летит на концерт с девушкой, которую будет обвораживать планом усыновления по меньшей мере пятерых брошенных детей. И вместо трамвая, который довез бы меня до дома оптовика-колбасника, массивного, точно склеп, села в красно-белый вагончик, необыкновенно шумный и дребезжащий, как мне показалось, и приехала на Карлов. Там, где нынче въезд на оживленный столичный мост Клемента Готвальда, в то время еще стояло здание детской больницы, которую я, как и все старые уроженки Праги, называла «чешской» в отличие от немецкой, находившейся в мои детские годы на южном конце Карловой площади и имевшей вид чрезвычайно неприветливый, как и положено больнице.

А тут, у этой детской больницы, царил столь желанный покой — рядом с ней был небольшой парк с храмом, возводить который бедному строителю, должно быть, помогал сам дьявол. По соседству с ней стояло несколько научных учреждений, и весь этот квартал был овеян каким-то убаюкивающим таинством множества историй, которые происходили или уже окончились за скучными фасадами домов. Я вспомнила своего брата Пршемысла и Яна Евангелисту Ермана. Стало грустно. И не только из-за брата, но и оттого, что я была глупой девчонкой и не смогла хоть немного ближе узнать Яна Евангелисту, а ведь он был…

Война научила нас не строить планов на ближайшее будущее, а думать лишь о завтрашнем дне или уже о том отдаленном, что наступит после войны, но он казался сном, в который не веришь, который никогда не сбудется, — над ним можно только подшучивать, чтобы не надо было плакать.

В те годы мы научились приспосабливаться, считаться с необычными обстоятельствами и нежданными переменами и находить какие-то лазейки — иначе просто не выжили бы. И мне долго казалось, что нас не так-то просто выбить из колеи.

Однако за это умение приспосабливаться к различным ситуациям нам приходилось платить сторицей, и чем я делаюсь старше, тем эта плата представляется мне более жестокой и несправедливой. Эта наша «непостижимая приспосабливаемость» — по выражению Эминой мамы — явно коробила пожилых людей, но они склонны были объяснить ее отсутствием — в какой-то мере даже оправданным в условиях войны — твердого характера.

Пани Флидерова принадлежала к тому поколению и к той социальной среде, которой не было нужды приспосабливаться, ибо сама среда приспосабливалась к ним — к их требованиям и взглядам, причем касающимся именно этого воспетого твердого характера. Она прекрасно знала, что возможно и что невозможно, и в минуту, когда обещала мужу верность, могла с точностью предугадать — если, конечно, это не унижало ее морально, — что сулит ей будущее: когда, например, она получит норковое манто вместо ондатрового, какое досталось ей еще от матери.

Все казалось достижимо и просто, и вдруг все пошло прахом. Ни Эме, ни Иренке, ни мне негде было обрести это спокойствие запланированной жизни, да она, скорей, всего, была бы нам в тягость, эта хваленая жизненная модель, которая никогда не станет нашей моделью. И надо сознаться, что над этой милой, доброй женщиной мы тайком подтрунивали, считая ее ужасно наивной, но при этом не понимали, что мы тоже наивны, и еще как наивны!

Приветливая вахтерша, которая сперва приняла меня за всполошенную мать больного ребенка, постаралась заверить меня, что пани доцент Флидерова очень хорошая женщина и что она непременно придет, просто сейчас у нее какой-то сложный случай и мне придется подождать, а вообще-то у них все врачи — и женщины и мужчины — дело свое знают, так что я могу быть совершенно спокойна. И я была спокойна.

Я вышла ненадолго в парк, позади которого был храм и дом умалишенных. Летний вечер задумчиво померк. Справа от меня была остроконечная колокольня святой Катержины, которая всегда скрывалась за высокой голой стеной старого сада, и шпиль Аполинаржа, а за ним башенка «красного дома», где родились все мои дети, и, конечно же, последняя — Фран, моя Фран. Она уже два года замужем и в январе ждет ребенка. Ее муж из тех молодых молчаливых парней, у которых трудно понять, как они к вам относятся. Мы, которым давно перевалило за тридцать, не принадлежим к их миру. Думает ли так и Ладя о своей матери? Она ведь даже на пять лет старше меня. Под цветущей липой обнимались влюбленные, нимало не смущаясь, что вечер еще не кончился. Забывшись, они стремились к удовольствиям, которые мое поколение считало сферой сугубо интимной.

Я им не мешала, но они мешали мне, и потому я поднялась и пошла назад в больницу. Вахтерша, стоя в дверях, уже издали махала мне. Она радостно сообщила, что пани доцент ждет. Велела мне надеть тапочки, взять белый халат и идти на второй этаж. Откуда было ей знать, бедняжке, сколько я сюда наездилась, как от ужаса — что же мне скажут о моей Фран — сердце колотилось у самого горла, как мы с Эмой отчаянно названивали именно из этого здания, ища спасения для Ивана, когда он разбился на мотоцикле, и потом…

Я искренне поблагодарила ее и медленно стала подниматься по широкой и пологой лестнице на второй этаж, в знакомый кабинет с окнами на Прагу, вид на которую отсюда совсем иной, чем, скажем, с набережной или из окон Эминого родного дома.

Эма, сидевшая за письменным столом, повернула к дверям лицо лекаря-благотворителя, как, смеясь, говаривала Иренка, то есть лицо серьезное и приветливое, которое вселяет надежду, что пани доцент, у которой, казалось бы, вообще не должно уже быть долгих субботне-воскресных дежурств, дежурит лишь затем, чтобы оказывать всяческую помощь именно вашему ребенку, подбадривать вас и обнадеживать.

Никто не мог бы предположить, да и я о том не ведала, что здесь она проводит все свое свободное время и лишь отчаяние заставляет ее так бешено работать, ибо это единственное, что осталось ей в жизни. Восторженные дурочки, что испытывают счастье материнства, конечно, возразили бы мне, напомнив, что у нее как-никак есть сын. Да, конечно, есть, но об этом я предпочла бы поговорить с ними лет через двадцать.

— Да ведь это же Надя, — сказала она не мне, а пожилому мужчине, сидевшему в моем привычном креслице. И он встал. Должно быть, какой-то убитый горем отец или, судя по возрасту, любящий дедушка, который ждет чуда, — ну а пока мы от него не избавимся, нам, видно, не удастся…

Этим человеком оказался Ян Евангелиста Ерман. Мой с Эмой вечер был, конечно, определенным образом потерян — мы ведь встретились с ним без малого двадцать три года спустя, а уж это кое-что значит, даже для людей совсем чужих. Хотя мне никогда не верилось, что он меня любил. Просто смешно — кто был он и кто была я.

А так как к Эме пришла старшая сестра с робким «Пани доцент, этот…», на что Эма ответила: «Да, да, Вондрачек, понимаете ли, сестричка…», и они вышли, я осталась наедине с Яном Евангелистой Ерманом, в то время главным врачом нейрохирургической клиники в Опаве (или он говорил в Остраве?), и внимательно слушала его, потому что мужчине всегда нужен кто-то, кому он мог бы рассказывать истории своей жизни.

Я отметила про себя, что его слова плывут над нами, как бы не задевая нас, глаза его словно бы раздевали меня, но не в физическом смысле, а во времени и возвращали в пору первых военных лет, когда «счастье было так возможно, так близко», как сказано в «Онегине». А поскольку даже старая женщина — это прежде всего женщина, я мысленно стала корить себя за то, что не оделась получше, что растрепана и измучена дальней дорогой.

Вдруг до меня донеслось имя Пршемысл. Ян Евангелиста протянул мне какой-то английский медицинский журнал с фотографией мужчины лет пятидесяти-шестидесяти со славянским именем Przemysl Thomass и выразил уверенность, что это его друг и contubernalis и мой единственный брат Пршемысл.

Возможно, это в самом деле так и где-то в научном мире существует признанная величина — мой брат Пршемысл, но значит ли это что-нибудь для меня? Я не смогла бы ответить на этот вопрос, все это было слишком давно и слишком жестоко, хотя жестокость случившегося я тогда, к счастью, не осознавала, она пронзила меня лишь сейчас и именно устами Яна Евангелисты, в этом просто оборудованном, безликом кабинете пани доцента Эмы Флидеровой, которую я знаю почти всю свою жизнь и которая, без сомнения, гораздо больше моя сестра, чем Пршемысл был братом или мог бы им быть.

Я ощутила крепкое пожатие руки — это было приятно, но излишне. На меня уже безнадежно наползало чувство одиночества, которое я впитала с молоком матери. И в который раз — у меня ведь свой опыт с детьми и их отношениями — задалась все тем же мучительным вопросом: а так ли уж важно вообще иметь брата или сестру, когда подчас чужие люди…

Эма долго не возвращалась. Ерман, поняв, что я никудышная слушательница, перестал рассказывать свои истории. Мы сидели и молчали, в открытые окна врывались крики оголтелых стрижей и запах лип.

ЧАСТНЫЕ ПИСЬМА

(В дополнение ко второму свидетельству о жизни Эмы Флидеровой)

Ладислав Флидер благополучно рос в семье своего дяди под вольным небом мамы Ирены. Родной матери говорил: «Эма» — с пытливым выражением маленького мужчины, желающего не только проверить, как воспринимается такое обращение, но и постичь сущность дамы, про которую все говорили, что она его мать. Он тоже это знал, но совершенно этому не верил. Вернее, не имел оснований считать это вздорное утверждение правдой. Самое удивительное, что взрослые знали о таком извращении понятий их подопечным, оно даже казалось им забавным. На традиционных воскресных обедах у Ирены, когда с невероятным гамом и веселой возней проходили детские праздники (Надежда тоже приводила туда своих детей), чуть ли не в умилении смотрели, как степенный человечек Ладислав сосредоточенно разговаривает с Эмой. В ее обращении с ним неуловимо присутствовала профессиональная манера врача, желающего получить возможно более полную информацию от ребенка, чтоб руководствоваться ею при лечении. Однако, как ни странно, в этом случае ей не удавалось — а возможно, и не приходило в голову, ведь Ладислав был, по всей видимости, счастлив и благополучен — получать необходимую информацию об образе мыслей и чувствах ребенка, сперва восьмилетнего, потом десятилетнего… и так вплоть до поры, пока он не стал взрослым. Никто не ломал голову над тем, почему Ладислав живет в семье дяди. Не договариваясь и не размышляя, успокоились на мысли, что невестка Эмы взяла к себе племянника по ее просьбе. Рождественский побег из дома, поблекнув в памяти взрослых, представлялся уже как незначащий каприз довольно избалованного мальчугана. К тому же у взрослых всегда были и есть другие, важные, чрезвычайно важные заботы.

Итак, Эма. Главный объект исследования. С виду вполне всем довольна. В той сфере деятельности, которую для себя избрала, сумела стать заметным человеком. Трудится с самоотвержением и радостью. На этом, однако, все кончается. Ответить на вопрос: «Что заполняет вашу жизнь?» — было бы для нее труднее. Из сохранившихся писем явствует, что она много ездила на разные конгрессы и стажировки, но разве одно это заполняет жизнь молодой женщины? Могут разве ученые изыскания и академические разглагольствования заменить ценности, которые по веками установившимся представлениям необходимы и важны для каждого, а их отсутствие ведет к атрофии более губительной, чем атрофия важных телесных органов? Есть в моей папке и письма мужчин. Они адресованы Эме и абсолютно безгрешны в смысле эмоциональном и эротическом. Не говорится там ни о чувствах, ни о любовных эпизодах — и все же есть в их объективной сдержанности некий настораживающий тон, который оставляет место для предположений, что между этими людьми и Эмой… Собственно, что там могло быть? Тяга к романтике? Обыкновенная благожелательность со стороны Эмы, дававшая необоснованный повод к тому, чтобы рассчитывать и надеяться? Была ли то физическая близость, или всего только намерение произвести эксперимент, или потребность в интрижке от скуки?

Как бы то ни было, исходить следует из объективной реальности. Эма так и не вышла замуж, хотя и были случаи, когда какой-нибудь молодой — а позднее зрелый — человек жил некоторое время у нее в квартире на правах возможного спутника жизни или интимного друга. Дольше других продержался (это слово, кажется, наиболее точно определяет особенность их отношений) один генетик — восходящая звезда науки — десятью годами моложе Эмы. Он прожил у нее целый год. И все-таки, когда после окончания Ладиславом школы решено было, что он вернется к матери, незадачливый генетик съехал. Год спустя он счастливо женился. Эма, по моим сведениям, самоотверженно и успешно лечила его младшую дочь и осталась ее отцу добрым другом.

Если эту по виду забавную и немного шокирующую информацию собрать воедино, можно отважиться на предположение, что Эма была глубоко несчастна и решила не соединять ни с кем своей судьбы, потому что всякий человек через какое-то время становился ей в тягость — ее пугало, что и сама она может вызывать подобное чувство, и она предпочла одиночество. Эма всегда была гордой.

Ирена выбрала путь матери по призванию. Я не шучу. Многое переняла она от образа жизни семейства, над которым добродушно подсмеивалась и из которого сбежала, чтоб не потерять себя, как объясняла она Эме и Надежде. Какая жалость, что не довелось дожить до этих дней ее свекрови и доброй тете Кларе — то-то порадовались бы на многодетную образцовую семью своего Иржи, уважаемого, процветающего, благоразумного и поступающего в точном соответствии с предписаниями семейных традиций и представлений в том, что касалось продолжения рода. Тут все было в ажуре, включая воскресные детские обеды, рождения и рождества. Сюда же надо отнести заботу о свято чтимых могилах. Никогда не забывали заполнять бронзовую форму цветами, как завещали дорогие усопшие. Помнили о ландышах и белых розах для мамы, охотно выполняя пожелания отца, о котором вспоминали с нежной снисходительностью, как о неисправимом, в своем роде любопытном и безобидном оригинале, по безрассудству решившем свои проблемы несколько скандальным образом — хотя это и было сделано с достоинством, так, чтобы никому не причинить ни малейшего ущерба, ни особой боли. Никому — так считали взрослые. Они забыли о ребенке — Ладиславе. С готовностью забыли, почему он прибежал к Ирене и не захотел вернуться. Забыли, вероятно, тем быстрей, что мальчик никогда не спрашивал о деде. Но исчезновение его явно ставил в вину матери. Известно, что Эму это мучило. В пачке семейных писем есть ее письмо, адресованное в пограничье подруге Надежде Моравковой. Письмо так и осталось неотправленным. Оно показалось Эме излишне патетичным.

Когда в 1960 году Ладислав окончил школу, Ирена созвала родных — на семейный совет. Не потому что Ладислав, или она, или Эма хотели у кого-то попросить совета или кому-то его дать, а потому единственно, что Ирена любила устраивать торжества. Ведь полагалось торжественно отметить завершение такого важного, можно сказать, наиважнейшего этапа жизни. Как всем известно из литературы и рассказов счастливых выпускников, продолжающих вспоминать о том времени спустя годы, никогда небо не казалось таким безоблачным, сердце таким распахнутым, цветы такими восхитительными, любовь и жизнь такими притягательными и манящими, как в ту незабвенную пору. Боюсь, что в наше время подобные идиллические представления юности вытеснил лихорадочный марафон, та скачка с препятствиями, где за финишной чертой — «высотка», как вульгарно именуют теперь высшее учебное заведение.

Другим не менее важным поводом для родственного сбора была перемена Флидерами места жительства. Не триумфальное возвращение к дедовским пенатам, а всего лишь переезд в домик на взгорке близ храма святого Матея, удобный, но по сравнению с фамильным особняком вполне скромный.

Семья Иржи на диво разрослась. После Ирены-маленькой, принесенной Иреной-большой из родильного, во избавление кого-то от нежелательных забот, появилась на свет двойня. Мальчики. Кроме этого, был, разумеется, Ладислав — старший кузен на правах кровного брата. Рассудительный, молчаливый, предупредительный, он помогал, когда не ладилось с уроками, и великодушно откладывал мелочь близнецам на кино и другие детские удовольствия, которые с готовностью предоставили бы им папа с мамой, даже выделив на то регулярную сумму, но ведь тогда померкло бы очарование потаенной радости.

После близнецов, спустя шесть лет, когда никто уж не рассчитывал на прибавление семейства, родилась девочка. Но надо было знать Ирену — к той девочке она прибавила еще одного мальчика, поскольку не могла пойти на бессердечный шаг и погубить его в зародыше. Иржи смеялся — он был горд своей женой и детьми. Эма не смеялась. Эма улыбалась. Отнюдь не одобрительно, а учтиво-изумленно. Многотрудная страсть нянчить, воспитывать, выходить из себя и хлопотать вокруг детей плохо укладывалась в ее сознании.

— Шесть детей! Уму непостижимо! — корила она свою подругу и невестку.

— Всего только пять — Ладик же твой, — не сдавалась Ирена и с гордостью показывала Эме хорошие отметки маленького Йозефа, стоившие стольких трудов и усилий, рисунок или какую-нибудь корявую захватанную поделку. Объясняла золовке, какой интеллектуальный прогресс они знаменуют.

Отрадно было посмотреть в этот июньский вечер на собравшуюся семью. Вместо отсутствующей Надежды — для нее поставили стул и прибор — прочли ее письмо. Ирене стало жаль, что с ними нет Нади. Но Иржи уверял, что это к лучшему — ей стало бы грустно при виде такого согласия и такого выводка детей, хоть она и была бы за них за всех от души рада. Не повезло Надежде, и помочь тут невозможно, лучше они приедут к ней. Быть сейчас в атмосфере такого дома Наде противопоказано.

Отец этого многолюдного семейства обвел сидящих довольным взглядом и перевел его на скромный садик, куда вела распахнутая дверь. Без преувеличения можно было бы сказать, что семья Иржи являла собой счастливое исключение в огромной массе не оправдавших себя и распавшихся супружеств наших дней. Справедливости ради надо добавить, что благодаря предусмотрительности адвоката Флидера и выгодной продаже великолепного дома семья эта была материально обеспечена и воспитание даже шестерых детей не угрожало равновесию ее бюджета, а все разговоры о том, что Ирена — рачительная и бережливая хозяйка, от начала до конца беспочвенны и смешны. Другое дело — Надя, где финансовый вопрос был ежедневной Сциллой и Харибдой, — там на счету был каждый грош, и приходилось прибегать к таким ограничениям и ухищрениям, которые Ирене с Эмой и не снились.

Вот эта фотография: Ладислав в темном костюме (на смокинге никто не настаивал), галстук-бабочка (иначе все-таки нельзя), убийственно молодое лицо, так похожее на лицо Ладислава-отца, что у Эмы сжимается сердце и взгляд затравленно перебегает с предмета на предмет.

Ладислав Флидер, сын Ладислава Тихого! Характерное движение руки, подавшей матери Эме стакан с водой, действует как удар током. Когда промчались эти двадцать долгих лет? Это мой сын. Но где все это время была я? Слезы подступают к глазам. К счастью, близнецы опрокинули вазу, и начался невероятный хохот, потому что вода вылилась на Ирену-младшую, а та… ну, словом, большая веселая семья — и ушедшая в себя Эма, такая мучительно-одинокая среди своих самых любимых и близких.

После каникул Ладик переехал к матери. Эма не помнила себя от счастья. Вот жизнерадостные строки открытки, которую она послала Надежде: «Не представляешь себе, что я чувствую. Возвращаюсь домой — а там Ладинька! До сих пор не могу в это поверить. Ты понимаешь меня?»

Когда стих визг и хохот, наполнили бокалы, и глава семьи, Иржи Флидер, поднялся, чтобы произнести речь. Произносить речи он привык, это входило в его академические обязанности. Из года в год он вручал своим студентам дипломы со словами, к которым относился очень серьезно, но которые, как ему было известно, воспринимались всеми как неизбежная формальность и несколько сентиментальная манера пожилого человека.

Двойняшки — им было без малого по десяти — взирали на отца в немом изумлении: ведь это не сочельник и не Новый год, когда папа обыкновенно произносит тосты — «Что это вдруг наехало на предка?» Ирена-маленькая (все говорили, что она живой портрет Ирены-большой), двумя годами старше близнецов, следила за отцом, которого боготворила, и за всей церемонией сосредоточенно и увлеченно. Пройдет несколько лет, и такое торжество устроят в ее честь. Тете Эме она давно уже заказала аметистовый браслетик. Эта сорока предпочитала всем игрушкам драгоценности покойной бабушки и тети Клары. Жаль только, что ни мать, ни тетя Эма не разделяли ее «блистательного» увлечения и большей частью портили эту ее приятную, вполне невинную забаву.

Она оглядела столовую нового дома. Оговорюсь, что это не была столовая в собственном смысле слова, как в доме деда, хоть мебель оставалась той же все сто пятьдесят лет, теперь помещение, частично ее принявшее, называли общей комнатой, но парадный блеск старинной обстановки ничуть от этого не потускнел — наоборот, здесь это выглядело более интимно, по-домашнему, чего нельзя было сказать о столовой прежней, которая действительно принадлежала другому веку.

Ирена-младшая сурово посмотрела на двойняшек — совсем распоясалась малышня! — насупилась под их насмешливыми взглядами. Окинула глазами отца и мать. Ирена-старшая сидела в белом платье с маленьким декольте, не верилось, что она воспитывает шестерых, печется об их телесном и душевном здравии, — не верилось, что ей уже за тридцать шесть. Ласково смотрит на супруга и улыбается приветливо и безмятежно. Эма Ирене-младшей тоже очень нравится. Подтянутая, в платье, которое, говорят, носила еще ее мать и которое теперь — последний крик моды. Бутылочного цвета шелковистый бархат — девчонки бы с ума сошли от зависти, думает двенадцатилетняя и, вглядываясь в черты тетиного лица, сравнивает их с чертами своего непостижимого и бесподобного кузена, ради которого устроили это торжество и который вместо того, чтобы гордиться, сидит как на приеме у зубного. Смотрит все больше себе в тарелку, иногда заговорщицки подмигнет близнецам или состроит забавную рожицу младшим, Кларке и Йозефу.

Эма ни за что бы не призналась, как ей разбередило душу это торжество, похожее на те, которые когда-то проходили у них в доме. Брат, преисполненный забавной важности, унаследованной от отца — даже с его жестами — и хлебосольного дяди Йозефа… В детстве и юности они с Иржи подсмеивались над семейными сборищами и речами, которые там произносились, даже клеймили их, как проявление мещанства, как что-то неприемлемое в самой своей сути. А вот теперь у нее отчего-то щемит сердце. Глава семьи церемониален и серьезен — ведь речь идет о вещах самых серьезных. Племяннику Ладиславу Иржи был добрым и заботливым отцом, с честью выполнив обещание, которого никогда не давал покойному другу. Слова, которые произносит Иржи, мог бы произнести любой глава семьи. А у детей, понятно, кислое ощущение участников чего-то, что нельзя выставлять напоказ. Им немного стыдно за излишнюю чувствительность взрослых, которую дети неспособны и не желают принимать. Но они очень любят родителей, воспитаны в уважении к людям и потому сидят тихо, изображают на лицах внимание, даже близнецы под строгим взглядом Ирены-младшей и Ладислава приняли подобающий вид, хоть и с изрядной долей снисходительности — как бывает у взрослых, когда милые детки втянут их в какую-нибудь из своих фантазерских игр.

— Ладю я вам в пример не ставлю. За отметки в аттестате ему бы следовало надрать уши.

Ирена-младшая насторожилась.

— Папа все-таки неподражаем, — шепнула тете Эме.

Та, согласившись, кивнула — небольшая разрядка в излишне чувствительном ритуале была очень кстати.

— У него, как вы видите, одни пятерки и ничего, кроме пятерок. Поэтому я предлагаю не поздравлять его, а выразить надежду, что в вузе какой-нибудь там зачет или реферат получится у него все же на четыре или на три. Правда, надежда на это плохая, тройки ему ни за что не схватить. Не такой он человек. Так что выпьем за его четверку по какому-нибудь предмету — а то ведь я могу и наследства лишить!

Ладя молчит, улыбается Ирене и Эме. Осушает бокал и отвешивает легкий поклон папе Иржи. Иржи, Эме и Ирене вспоминается Ладислав. В его сыне много от отца. Сын молчит. О чем-то напряженно думает. Ах, если б взрослые, планирующие его счастье, могли предположить о чем! Если бы молодость знала, если бы старость могла…

Внушительное здание Художественно-промышленной школы воздвигли в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году. Его архитектура, как и скульптурные украшения работы мастерской Поппа и Шнирха, своим материалом и достойным благолепием соответствовали атмосфере той эпохи, когда чешская буржуазия становилась силой, которую уже не удалось бы сбросить со счетов высокомерной усмешкой, а необходимо и выгодно было принять в расчет как экономическое, социальное и культурное явление.

Место для постройки выбрали удачно, хоть его прошлое «тумлплаца»[30] не рождало возвышенных ассоциаций — из-за пресловутых частых поединков ренессанских кавалеров и промысла селитроварки, который вызывал гадливость, сопрягался с дурным запахом[31] и, безусловно, это окраинное место никак не украшал. Зато теперь великолепная площадь Красноармейцев известна всем как украшение города, как уголок, объединивший в чудесном сплаве науку, искусство и прекрасный вид на Пражский град.

Находиться в стенах Художественно-промышленной школы на правах студента уже само по себе залог успеха. По крайней мере находящиеся там юнцы и юницы всем своим видом откровенно это выражают, покуда жизнь не отрезвит их суровым уроком.

Иржи Флидер преподавал там с тысяча девятьсот сорок шестого года. Воспитал нескольких выдающихся художников и славился строгостью и ласковостью, поразительной осведомленностью не только в своей области, но и в экономике, политике, музыке, литературе, чем вызвал у студентов парализующую растерянность с крошечной примесью щенячьей строптивости. Славился и непостижимым постижением разного рода вывертов желторотой молодежи, строящей из себя художников. Еще славился бескомпромиссной, железной принципиальностью, когда дело касалось всевозможных протекций, интриг и ходатайств.

К этому-то преподавателю школы, хранящей традиции многих славных имен — учителей и учеников, — шел в предвечерний час ноября молодой человек, Ладислав Флидер. Ни почтенная наружность здания, ни дух свято чтимых традиций, ни нарочито артистичный вид снующих и слоняющихся «восходящих звезд» чешского изобразительного искусства не произвели на молодого человека особенного впечатления. Позапрошлогодний выпускник, оставленный при кафедре архитектуры Пражского высшего технического училища, смотрел на этих перспективных гениев несколько свысока. Но это — во-вторых. Во-первых же, у молодого человека были собственные серьезные проблемы. А в-третьих, эта школа с ее несколько эксцентричной атмосферой была ему давным-давно знакома.

Он шел проститься со своим дядей. Вечером пойдет в дом «У святого Матея», малыши будут гомонить, Ирена-младшая кокетничать с кузеном, который ей даже и не кузен — не забывайте, что она удочеренный ребенок, — а мамуля Ирена произносить сокрушительные речи, полные мудрых наставлений. Слышала бы их покойная пани Флидерова — наверняка нашла бы уморительной такую перемену. Эма, как всегда, приветлива в своей учтиво-рассеянной манере, уместной более при светской беседе, чем при общении с сыном (но так уж у них повелось, и по-иному быть не могло), уделит ему часок своего драгоценного времени.

Занятия архитектурой — и в этом тоже Ладислав был сыном своего отца — проходили, разумеется, очень успешно. Эма была счастлива, что Ладик живет у нее, а не в шумном семействе невестки. Не признаваясь в этом себе самой, она ревновала сына к Ирене и горько сожалела, что не посвятила себя ему целиком, когда он был еще ребенком, а рождественский эпизод с побегом шестилетнего мальчугана к тетке уж не казался ей таким курьезным, как много лет назад. Поэтому она возлагала большие надежды на их совместную жизнь в доме на набережной. Грешно было бы жаловаться, что они не уживались и вообще не любили друг друга. Отнюдь. Отношения были хрестоматийно хорошими, но того доверительного, открытого, немного бездумного и совершенно непосредственного чувства, которое привязывало Ладика к Ирене, в отношениях сына и матери никогда не было. Квартира дома, спроектированного в стиле голландского Ренессанса на набережной Сметаны, давала приют двум близким людям, можно было бы сказать коллегам, если бы Ладислав избрал профессию матери. И все же для Эмы было невероятно отрадно и весело, возвращаясь с работы, видеть издали, что в комнате сына светло, что он у себя, занимается или ведет жаркие дебаты с товарищами, кружит голову какой-нибудь девице, что просто он дома, и освещенное окно над рекой казалось родным и добрым, хотя не без сарказма намекало, что этого тепла и доброты могло или должно было быть куда больше.

Эма с полным пониманием восприняла сообщение Ладислава, что «загранпоездку», за которую он боролся, он наконец «выбил», ибо по справедливости ехать должен он, а не кто другой. Разве не был он лучшим на курсе? Уступать свое право какому-то лопуху потому только, что папаша его… и так далее, пространно и не без запальчивости излагал он Эме ситуацию. До отъезда осталось каких-то два дня, а тут надо еще… Нет, лучше не думать о том, что еще надо. И главное, о синих глазах одной девушки, которые были ему так дороги, но теперь перестали его увлекать, потому что у той, которую они украшают, такие комичные взгляды на обязанности Ладислава, и вообще. Относясь к делам любви со всей юношеской серьезностью и честностью, он почел долгом объяснить синеглазой создавшуюся обстановку — полгода большой срок, а он уже теперь совершенно точно знает, что будет лучше, если она осчастливит молодого человека иных устремлений. Показалось, что справедливо и правильно будет объяснить ей, как он пришел к такому заключению. Однако реакция, этим вызванная, его ошарашила и потрясла. Ничего в таком роде он не предполагал…

Но все это произошло сутками позже. Пока же он вежливо здоровался с вахтером и, заверив, что профессор его ждет, шел наверх, в дядин кабинет — красивую комнату с большими окнами и великолепным видом. Но Ладислав эту панораму обозревал несчетное число раз. Не то чтобы она ему приелась, нет, конечно, а просто давно стала неотъемлемой частью его существования. У Ладислава были особые причины к тому, чтобы проститься с дядей в его кабинете, и, поднимаясь по широкой лестнице, он говорил себе на каждой ступени «скажу…» или «не скажу…». Последняя ступень пришлась на «не скажу…» — и он решил, что скажет.

Годы не очень изменили Иржи. Шевелюру посеребрила седина — этакий светский лев, блестящий и уверенный в себе. Племянника он ждал. Телефонный звонок в кабинет удивил Иржи. Ведь Ладислав намеревался быть у них к ужину. Что-то у парня стряслось. Годы преподавательской деятельности и жизни в большой и разновозрастной семье научили Иржи бояться этих вежливых телефонных просьб о том, чтобы прийти поговорить «с вами, пан профессор», «с тобой, дядя», «папа» или просто «старик Иржи». Ничего хорошего они не предвещали. Теперь пришел поговорить Ладислав, до абсурда похожий на своего отца и еще чем-то на деда и Эму. Несет в себе неуловимое обаяние последних и молодой задор человека, которому все в жизни ясно, удивлявшего профессоров своей одаренностью и упорством, а мать — особым стилем отношений с женщинами, которые кружились около него, как мошки около огня. Иржи с Иреной добродушно посмеивались. Возлюбленный Эмы Флидеровой был им известен с несколько иной стороны, чем их благонравной сестре и золовке. Они-то знали, от кого унаследовал Ладислав такой дар, только считали неуместным особенно распространяться на эту тему. Ведь любовь Ладислава к Эме была историей совсем другого рода. А удивительней всего, что давно отзвучавшие события в судьбах давно не существующих людей казались Иржи и Ирене живей и ярче подлинно вчерашних событий, и с возрастом минувшее и настоящее в их представлениях стало причудливо мешаться — они вспоминали о тех днях и о тех людях, будто те сейчас только здесь были и куда-то отлучились… Эма, смеясь, уверяла, что именно так начинаются психические расстройства, а в соответствующих стационарах еще не созданы палаты для семейных, поэтому лучше не афишировать своих заскоков.

— Как мироощущение, любезный наш племянник? — шутливо спросил Иржи.

— Смесь разных чувств при нормальном давлении и пульсе, — отвечал тот в привычном для обоих тоне, нередко позволявшем выйти из особо щекотливых ситуаций или избежать патетики в вещах особенно серьезных.

— Так, значит, завтра?

— В четырнадцать двадцать. Приземление в Париже в шестнадцать десять. Скорость и комфорт — девиз наших аэролиний.

— Чаю выпьешь?

— Конечно. В такой волнительный момент — ввиду отъезда и в виду Пражского града — приличнее пить чай, нежели черный кофе.

— Да, в кофе что-то несерьезное можно сказать: кафешантанное.

Оба при этом обмене остротами думали: «К чему эта болтовня?..»

Дядя: в чем-то он проштрафился. Может, влип в историю с какой-нибудь девицей? Положим, нынешние молодые легко находят выход из такого положения, не то что в наше время. Что будем делать?

Племянник: смекнул, что я пришел не для того, чтобы прощаться, а поговорить о важном, и недоволен. Он старый, а они любят покой — поменьше перемен и волнений.

— Давно ты пьешь чай с сахаром? — удивился Ладислав.

— Видишь, у меня уже склероз… Нет, я не пью чай с сахаром. Это было бы невозможно пить. Возьмем немного рому, кубинского, идет?

«Еще не легче, — подумал Ладислав. — Что это делается с Иржи?»

— Ну-с, чтобы не затягивать нашего свидания — а то ты тоже начнешь сыпать сахар в ром, — что привело тебя сюда?

— Так… два-три слова на дорожку. Я много размышлял в последнее время… Как, собственно, все тогда получилось с дедом?

Иржи перевел взгляд на реку. Хотя стоял ноябрь, вода сверкала синевой, большие облака спешили за Пражский град. На голом склоне Петршина белел особняк, где родились Иржи и Эма, провел первые и, вероятно, счастливые годы — можно ли знать, что чувствует ребенок? — Ладислав и откуда ушел отец, не в силах перенести потерю родового дома, гордости семьи Флидеров. Но Иржи знал: дело было не только в потере дома, а и в потере детей, которых он любил, очень любил. А теперь его внук с достойной примесью пролетарской крови машиниста Тихого в жилах и своего отца, Ладислава, желает знать, почему так сложилась судьба деда. Что имел он в виду, задавая свой вопрос?

Голые кроны деревьев не застилали архитектуры города — все казалось близким и каким-то уязвимым.

— Однажды, пока мои Иренки одевались — ты уже был у Эмы, — мы собирались в театр, на глаза мне попалось начатое письмо. Оно было адресовано Надежде — знаешь тетю Надю? — посмотрел он Ладиславу в лицо.

Молодое лицо это не выражало ни удивления, ни иронического любопытства по поводу того, как дядя странным, чуть не шутовским манером обошел заданный вопрос. К чему он тут приплел Иренок и поход в театр? Возможно, Ладислав такого и не думал, внимательно слушал, как предписывала воспитанность, и ждал. До вечера, когда предстояла встреча с синеглазой, оставалось еще много времени. Чай был прекрасный, кабинет уютный — даже с этой патетической картиной города, открывавшейся взору сегодня.

— Не знаю, как это получилось… на глаза мне попались строки: «В один прекрасный день проснешься и заметишь, что лежащий возле тебя храпит, открывши рот, что он вообще хороший фрукт и непонятно, как он очутился в твоей спальне, на твоей постели. Какая она была из себя-то, любовь? Нечто подобное и с Эмой — в общем, пусть тебя это не волнует, Надюха…» Потом вошли Иренки. Вечер в театре был для меня испорчен. Итак, моя любимая в один прекрасный день заметила, что я храплю, открывши рот. Зачем я сообщаю тебе это? Мне хочется, чтобы ты понял, как создаются мифы о любви и любимом человеке. Проживешь с ним годы — и в один прекрасный день: «Какая она была из себя-то, любовь?» Ты спросил о деде, о моем отце. Что-то осталось в твоей памяти, кое-что мы тебе рассказали. Ты не успел заметить, что это человек, который храпит, открывши рот, и думаешь, ты должен был прорваться к нему сквозь годы и сквозь расстояния, которые вас разделили…

Иржи взглянул на своего желторотого племянника. А может, он задумал что-нибудь другое, чувствует себя среди нас чужим и полагает, что, оказавшись ближе к жизни деда, можно воспринимать жизнь по-иному. Молодые — народ взыскательный, и это хорошо… Только смотря чего они взыскуют, улыбнулся Иржи.

— Не беспокойся, я тебе не стану рассказывать того, что тебе хочется, — о том, как у нас все тогда было. Но если я правильно понял твой вопрос, ты не прочь посмотреть на места, где жил дед, а может, и подумываешь, не остаться ли там навсегда. Теперь это такая суетная мода, я знаю.

Ладислав не отвечал.

Загадок тут, конечно, нет. Пусто ему. Эма живет своей жизнью. Ирена далеко, да и что она сделает? А его гложут мысли о деде, его выезде из страны. Бог весть, как он себе это представляет. Молчит. А что на это сказать мне?

— Отец твой был немногим старше тебя, когда познакомился с твоей матерью. Мы не страдали от скепсиса и пресыщенности, на это у нас не было времени. Не знаю, что вы, молодые, хотите для себя от жизни. Какой-то луна-парк?

Было видно, с каким трудом Иржи сдерживается. Еще немного, и вскочит, затрясет этого пригожего, хорошо воспитанного молодого человека за плечи, заорет на него, даже стукнет… Конечно, это было бы смешно и, главное, совершенно бесполезно. Такими вещами его не проймешь. Что он вообще-то думает — делать мне больше нечего, как только цацкаться с его настроениями и домыслами?

— Ты, милый мой, идеалистический осел — вот кто. Я даже не хочу рассказывать об этом Ирене. Она бы удивилась, откуда в тебе столько глупости.

Но глупость ли это? А если что-то другое, самому ему непонятное, и он пришел к тебе как к старшему, которому верит. Не надо было только задавать таких несуразных вопросов: «Как, собственно, все тогда получилось с дедом?» Будто я знаю, будто меня это когда-нибудь всерьез занимало… Как объяснить ему, что он самостоятельный человек и должен все теперь решать сам, сам за себя, проторивать свою дорожку. Да пускай катится в эту дурацкую Швейцарию — оттуда рукой подать до Франции, — пусть убедится, что за идиотская затея искать вчерашний день!

— Прости, что я тебя рассердил, я не предполагал, что это все так сложно. В Швейцарию я, вероятно, загляну. У Эмы я нашел давнишний адрес… А почему вообще-то вы хотели перевезти деда в Прагу? Разве не безразлично, где лежать?

Разумеется, безразлично, совершенно безразлично. Почему мы собирались это сделать? Наверно, полагали, что так надо. Родная земля, жена… Забавный атавизм христианства. Иржи пожал плечами, будто говоря: ну что я буду отвечать на такой праздный и, в сущности, дерзкий вопрос.

— У вас, у старших, невероятно уважительное отношение к мертвым, — продолжал Ладислав (по нему тоже было видно, как он изо всех сил сдерживается, чтобы не сорваться на крик). — Хочешь знать, почему? Я объясняю это тем, что вы их чрезмерно наплодили и продолжаете плодить. От самого конца войны война практически не прекращается. Хотя об этом я действительно не собираюсь говорить. Так что прости и до свидания за ужином.

Молодой человек учтиво поклонился и без стука закрыл дверь.

Старик — в сравненье с молодостью своего племянника, — не двигаясь, смотрел на облака. Он думал о погибшем друге Ладиславе, об Эме, об Ирене и о престранном юноше, который пришел не затем, чтоб его рассердить и самому себе сделать больно — он искал и ждал помощи или совета… А получилось черт знает что.

Спасительно затрещал телефон. Какое-нибудь простенькое дело, которым предстоит заняться. И выручают же нас тягостные обязанности будней! Когда этот страхующий механизм откроет для себя Ладислав, ему, наверно, станет легче жить, он, глядишь, и поймет, почему Иржи не сумел ответить на его невысказанные вопросы, что, в общем-то, почти всегда невыполнимо.

Через полгода, когда родные ждали возвращения Ладислава, пришло коротенькое письмо о том, что появилась возможность продлить пребывание за границей, так что вернется он не в мае, а только в июне. У Эмы это сообщение не вызвало ни комментариев, ни беспокойства. Иржи встревожился и, хотя не обмолвился об этом с Иреной ни словом, почувствовал, что и жену терзают те же опасения. Не поговорить ли ему с Эмой? Хотя какой в этом смысл? Ладислав не мальчик, заигравшийся во дворе, которого можно взять за руку и отвести домой. Дело тут чуточку сложней. Оставалось ждать июня, когда Ладя приедет — если приедет.

ПИСЬМО ЛАДИСЛАВА ЭМЕ

Милая Эма!

Надеюсь, это письмо опередит мое прибытие хотя бы на два дня. Прошу тебя — никогда о нем со мной не говори. Почему — сама поймешь.

Когда я написал вам, что появилась возможность продлить на шесть недель мое пребывание здесь, мне пришла обстоятельная эпистола от «родителей», Иржи и Ирены. По виду это был шутливый нагоняй озорнику мальчишке, но смысл был куда глубже. Это было первое «стоп», первый красный свет на пути моего безумства. Ты прислала мне в открытке что-то вроде одобрения. Хотя твое неодобрение тоже ничего не изменило бы — ты это знаешь. Открытку ты послала из Монреаля, с какого-то симпозиума, и содержание было довольно общим. Скорей всего, ты полагала, что иного и не требуется. И в этом ты тогда не ошибалась. Прости за откровенность.

Когда мы расставались на главном вокзале — вокзалы невыносимы — и я стоял у окна вагона, такого же, какие громыхали мимо наших Сенограб по экзотическим путям своих следований, я растерялся как мальчишка — такая на меня напала грустная веселость. Я говорил себе: «Эти минуты запомни. Их остается всего пять, всего две, потом не будет ни одной, поезд тронется, ты наконец освободишься, порвутся сдерживающие нити чувств, привычек, воспоминаний, сыновней благодарности…» — перечислений хватило бы на целую энциклопедию. Ты была, как всегда, спокойна и доброжелательна. Я никогда не видел тебя плачущей, не слышал, чтобы ты кричала. Ребенком я себя спрашивал, что будет, если ее неожиданно кольнуть булавкой. Казалось, нету силы, способной вывести тебя из равновесия. Что это? Профессиональная аномалия? Я смотрел на тебя. Ирена плакала, как подобает доброй маменьке. Я думал, скажу «до свидания», и это будет «навсегда прощайте». Потому что, милая Эма, я твердо решил не возвращаться. Это и была причина моей грустной веселости. Короче, как с усмешкой определила бы Ирена, я остро ощущал драматизм положения. Я уезжал откуда-то, где я был не на месте, куда-то, где, по-видимому, оказался бы на месте. Как истый идиот, я повторял про себя излюбленные стихи вашей молодости: «Я молод, так жестоко молод, и так я зрел, кажусь себе я королем в веках затерянного королевства…» Мое королевство затерялось с отъездом деда. Никто мне так и не объяснил причины его исчезновения. Может, и вы ее не знали. Солгали бы по крайней мере, что он умер. Ан нет — деда не было, а я слышал лишь: «Не знаю… дедушка, наверно, возвратится…» Ни я, ни он не стоили, по-вашему, каких-то там придумываний или объяснений. Теперь я понимаю: глупое ребячество — заклиниться на этой мысли. Но мне ведь не было и семи лет. Ты не представляешь себе, как я тогда боялся у тебя в квартире на набережной. Со мной там были книжки, телефон и вечером ты — но не всегда. Никто не ждал тебя так ревностно, томительно и жадно, как тот ушастый мальчуган.

У Ирены все было иначе. Там не надо было бояться и ждать шагов по лестнице. Там всегда кто-то из взрослых был дома, всегда что-то происходило. Ночью все казалось таким же, как днем. Из твоей квартиры был виден дедушкин дом. Вид его вырастал во мне в убеждение, что я должен, должен увидеться с дедом. А еще мне казалось, что жить все равно где. Как говорила бабушка Барунка, всюду земля господня.

Здесь я полгода. Не скажу, что соскучился, что мне недостает наших спокойных равнин и покатых холмов, я, безусловно, не упаду в обморок и не напьюсь, если в кино покажут Градчаны. К ландшафту у меня отношение заинтересованного профессионала. Его мне представляют — я на него работаю. А что меня обворожило — чистота, порядок, преуспеяние — то это не более чем люди и взаимоотношения в красивеньком футляре. Гарантированно стерильное, в целлофан упакованное, первозданно сохраненное дерьмо — зато в изящной упаковке. Тут ощутительно разит дезодорантом и беспокойными потугами «соответствовать».

Эма, я побывал в городке, который выбрал себе дед. Входил в особнячок, где он жил. Адрес ты, я думаю, помнишь. Но городок едва ли себе представляешь. Он выглядит, как и положено туристическому раю. Впервые в жизни я смотрел на девственную реку. То есть нетронуто-чистую реку в промышленном городе. Стоял на старинном мосту и смотрел, как бежит и пенится подо мной зеленоватая вода. Прозрачная и, конечно, как лед холодная, падает с гор. Вид этой чистой воды придал мне мужества, и я пошел разыскивать дом деда. Дед созерцал из окон до ужаса огромное и тоже чистое озеро и какие-то Альпы. Тут всюду Альпы. И каждый встречный с готовностью объясняет приезжему, что он здесь должен чувствовать себя счастливым, потому что и Брамс здесь чувствовал себя счастливым и что-то такое великолепное насочинял.

В саду вокруг особнячка полно тюльпанов, нарциссов и толстых фиалок. Еще там есть цветы, которых я у нас не видел. Хозяйка была ошеломлена. Держалась, надо сказать, доблестно. К счастью, кантон этот франкоязычный, так что я мог ей объяснить цель своего визита. Она наполовину француженка. В ней еще есть намек на что-то человеческое. Выслушала меня не моргнув глазом. Ты же знаешь, я с грехом пополам переведу на немецкий: «Я родился в Праге, завтра воскресенье, мы с папой и мамой пойдем на прогулку». Это напугало бы ее еще больше, чем вопрос о пожилом господине, который…

Почему я так идиотски гаерствую? Скверно мне, Эма, от моей высокопарной дурости. Мальчонку, плакавшего о дедушке, я вполне понимаю. Но создавать для себя эталон жизни на детском срыве!.. Целые годы я с исступленностью Нарцисса готовился выкинуть грандиозную штуку. Жизнь, ты меня обидела, ну так и я тебя смажу по губам, как сказал бы Швейк.

То ли мадам томилась скукой женщины с безупречно налаженным домашним хозяйством, то ли, произнося прочувствованные слова о деде, действительно так думала… Когда она прониклась ко мне доверием, она меня пригласила в дом. Предложила кофе и булочку. Фриштык с иностранцем. Я по глазам ее видел, что она считает меня чем-то вроде дикаря с Борнео, этакой человекообразной обезьяной, прилично говорящей по-французски — последнее служило для нее не доказательством понятливости обезьяны, а лишь того, насколько всем необходим этот язык. Тетя Надя, наверное, осушила бы чашку с печальной улыбкой, а меня это уело. К тому же я ведь понимал, что мадам неприятно расходовать сахар и кофе. Она щебетала — я сидел и слушал.

Деду (ты знаешь, я его звал Акелой? Наверно, нет — это была ведь наша тайна), деду тут, говорят, жилось прекрасно (еще бы, если у Брамса тут сочинялись симфонии), раз в две недели ездил в Берн, раз в три месяца — в Цюрих. В том и другом городе у него были приятели. С хозяйкой особняка, который арендовал, поддерживал корректные добрососедские отношения (как будто Флидеры могли поддерживать другие отношения). Выяснив обо мне все, что нужно, мадам извинилась и стала звонить кому-то по телефону. Разговор вела на немецком. Я уж подумал, не в полицию ли она звонит. Положив трубку, тут же вежливо попросила мой паспорт. Мне стало смешно, я ничего решительно не понимал. Она смотрела на фотографию в паспорте, словно это портрет Бельмондо. Потом пожала мне руку и опять сказала, что господин адвокат был необыкновенный человек и часто обо мне рассказывал, но я в то время был еще совсем дитя. Теперь у меня было ощущение, что рехнулась мадам. Извинившись, она куда-то выпорхнула. Я как болван сидел в этом иксфранковом кресле. Обстановка вокруг была как из «Давида Копперфилда». Казалось, я присутствую на спектакле, в котором кто-то исполняет роль меня. Ничего так не хотелось, как покончить разом со своей семнадцать лет вынашиваемой мечтой — легендой о деде и внуке. Но ведь нельзя же так. Это означало бы покончить и с самим собой, что, разумеется, я счел невежливым. Мадам, я полагаю, расскажет обо всей этой истории на исповеди. Вернулась, держа сверток, с каким-то странным выражением полнейшей удовлетворенности. Сверток и фотографию в серебряной рамке вручила мне. Я сидел как громом пораженный — на фотографии была ты со мной, — нерешительно сунул сверток в чемодан, безвольный тип… Потом меня еще возили на кладбище. С букетиком тюльпанов из их сада. Должно быть, они были рады наконец избавиться от вещей деда. Однако же он был великий оптимист! Верил, что я к нему приеду. А может, то была лишь пунктуальность, свойственная адвокатам?

Я постоял там. На душе было довольно скверно. Правда же, Эма. Да, совсем забыл. После того телефонного звонка приехал муж. Был корректно доброжелателен — образцовые международно-гуманные отношения, покуда homo[32] еще не тонет. Затем принимаются действовать благотворительные организации — со смаком, насколько мне известно. Мадам и ее муж поинтересовались моими планами. Предполагали, что я намерен остаться. Сочли, что я жертва режима. Говорили, что у них с эмигрантами в последнее время еще тяжелее, чем прежде, когда было просто тяжело. Советовали еще подумать. Что ж, пожалуй, они желали мне добра. Кладбище было уютное, если можно так выразиться о погосте. Надгробие и цветы — все по высшему классу. Наверно, дед ассигновал на это кругленькую сумму. Иржи что-то об этом говорил перед моим отъездом.

Вечером ехал обратно в свой городок. В совсем пустом вагоне. Была по-весеннему холодная ночь. Сияли альпийские глетчеры. Я до того намаялся, что не мог даже уснуть. Было пакостное ощущение оскандалившегося щенка, которого хозяин ткнул мордой в лужицу. Собственно говоря, оно и теперь не исчезло. Я и описываю тебе мои конфузы ради того, чтоб ты меня простила.

Когда я добивался этой поездки, я думал не только об обмене опытом. Я хотел выбыть. У нас, среди людей, которых мне следовало бы любить и которых я по-своему даже любил, я был человеком, стоящим в сторонке. Я говорил себе: «Буде не удастся сей эксперимент — жить не у нас и одному, — есть еще выход. Небытие». Осуществить это сподручней там. Мне отвратительны аффекты и эффекты, тем более сопряженные с душевной встряской и неблаговидным поведением. Это во мне от тебя, Эма. Я очень хорошо помню тетю Надю. Не знаю, как уж это получилось, но я был там, когда она узнала, что погиб ее старший Иван. Наверно, я был еще слишком мал для такой сцены: никто тогда не произнес ни слова. Теперь я знаю, возраст никого не может защитить от горя.

Много я передумал ночью в том вагоне. Не буду утомлять тебя разными занудствами о свободе, самореализации и тому подобном. Вопрос для меня заключался не в них. Как я ни молод, а все же понимал, что это чушь собачья; деньги меня не волновали и, полагаю, никогда не будут волновать. Я смотрел на фотографию Эмы с Ладиком, вспоминал Ирену, Иржи и бедняжку тетю Надю… Тогда в пустом поезде, гнавшем по высококультурной, ярко освещенной и безлюдной земле, я понял, где мое место. Но я понял еще, что жизнь нельзя повернуть вспять, в прошедшем ничего не исправишь, упущенное время невосстановимо, а я осел, как сказала бы Ирена. Что я из себя строил? И зачем? Ах, путь к могиле деда в швейцарский городок в горах — «Ярмила! Вилем! Гинек!» Я сгорал от стыда и смеялся. Смеялся над собой и с облегчением: какой опасной детской болезнью я переболел. Что я забыл в этом прилизанном краю, где все до тошноты ухожено, уезжено и учтено и так железно функционируют вокзалы и благотворительные организации, такие аккуратно вымытые каротельки, такие добродетельные пасторы, что хочется повеситься с тоски! И потянуло меня в нашу человечью сутолоку, суматоху и благословенный кавардак — к безобидным гривастым юнцам, строящим из себя прожигателей жизни, к экстратучным матронам, скорым на язык и на руку… всегда отыщешь у нас человека, кто поможет, выслушает, тяпнет с тобой по маленькой. Не потому, что состоит в организации благодетелей, не потому, что обязан, а потому, что никому нисколько не обязан и благодетельствовать не привык — просто рад потрепаться о жизни, интересуется ею вообще и считает, она того стоит. Свобода — чуть не безграничная… натуры — величавой широты, каждый всегда готов подставить тебе плечо, чтобы помочь выбраться из любой ямы… но уж другое дело, если сам туда попадет. У нас по крайней мере во что-то верят, и существует такое понятие — будущее, — хоть иногда оно оказывается не таким, как его себе представляли. А великолепные неожиданности, которые открываешь в людях! А полная вольготность почудить и молодым, и старикам! И никаких тебе незыблемо переходящих по наследству мест под солнцем или в тени. Все это — моя родина.

Остается неделя моего пребывания здесь. Все было очень хорошо. И это прочувствованное путешествие к могиле деда… Я смотрю на мир другими глазами. Умытыми. И на себя, и на тебя, Эма. И жду не дождусь возвращения домой.

Целую. Твой заблудший сын Ладислав.

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО ЭМЫ ФЛИДЕРОВОЙ НАДЕЖДЕ МОРАВКОВОЙ

Милая Надя или, как именует тебя Иренка, доблестный страж границы чешской, здравствуй!

Был у меня вечный Ян. Мне представляется неумным, что ты опять отвергла своего извечного жениха Яна Евангелисту — только что не Пуркине, а Ермана. Сколько лет прошло с тех пор, как ты сделала это впервые? Тогда ты была глупенькой девчонкой и, видимо, ждала, когда придет настоящая любовь, которая благополучно не замедлила явиться. Понять такое можно. Но почему ты повторила это теперь, когда любви уже не ждешь, а так нуждаешься в покое и поддержке? Ею мог бы стать для тебя — и был бы этим счастлив — Ян Евангелиста. К тому же он мужчина видный, с широким кругозором и приятными манерами и любит тебя столько лет. Будь же к нему благосклонна и снисходительна. Или ты уж настолько устала, что хочешь быть в одиночестве? Не сердись, Надя, но в это я не верю, это на тебя не похоже. Так что прошу тебя, хорошенько подумай еще раз.

У нас в клинике один случай… не знаю, назвать ли его печальным — веселых случаев у нас вообще-то не бывает… чего я только не передумала ночью возле постели той девчушки. Нерадостные были мысли. Знаешь, все говорят, я альтруистка, жертвую собой ради других и прочее в таком роде. Но это неправда. Только представь себе, сколько ночей я провела у постелей больных детей, а возле Лади — ни одной. Возле его кроватки не садилась даже, чтобы почитать ему сказку. Ты скажешь, счастье, что он был здоров, но дело тут не в этом. В оправдание себе я могла бы заметить, что, когда Ладик рос, существовала теория, по которой детей нельзя нянчить, нельзя читать им на ночь — просто говорить «спокойной ночи» и гасить свет. Теперь пишут совсем другое. Но я-то помню, как обе бабушки и тетя Клара в ответ на мои наставления говорили, горько усмехаясь, что так, как проповедую я, не воспитывают даже собак. А тетя Клара тут же приводила в пример своего Эзопа. Когда его щенком привели к ним и он тосковал, дядя Йозеф рассказывал ему собачьи истории, где главным действующим лицом был Эзоп. Теперь я мысленно оправдываю дядю Йозефа и бабушек. Мои взгляды, хоть и опирались на тогдашние теории и исследования, были ложны. В этом меня убедил сам Ладислав — его отношение к жизни и ко мне — при том, что ему еще посчастливилось попасть к Ирене.

Я проклинала себя, когда узнала, что мне предстоит рожать. Ненавидела свой здоровый организм и о ребенке думала не с радостью и любовью, а ужасаясь тому, что меня ждет. Тебе, я полагаю, это понятно — ты ведь пережила то время и знаешь, каково нам приходилось. Потом был Панкрац. Ладислава расстреляли. Можно ли тогда было лелеять мысль о сыне, родившемся у арестантки под надсмотром перепуганной повитухи, молоденького ассистента и насупленной надзирательницы? Мама мне говорила, что они бежали из родильни с младенцем на руках так, словно он был краденый, и сразу же поехали в сазавский особняк, чтобы на всякий случай быть подальше от Праги. Вот что пришлось получить Ладе в добавление к обычному шоку новорожденного, из темной теплой надежности извлеченного на холодный слепящий свет — в жизнь, где уже предстояло полагаться на себя, на силы собственного организма да разве еще на какую-то неисповедимую удачу. Меня увезли обратно в тюремный лазарет. Тамошний доктор ходил вокруг меня и вздыхал. В ту ночь я не сомкнула глаз. Болели груди. Наперекор войне и ужасающим условиям я могла бы выкормить пятерых. Но я не плакала, а благодарна была за пузырь со льдом. Когда лед начал меня студить, я почувствовала, что каменею. Я, кажется, так и осталась каменной.

Быть может, кто-то из сочувствия сказал бы, что у меня на то имелись основания. После ночи, проведенной у постели той девчушки, я поняла, что никаких таких оснований нет и быть не может. Мне только странно: поняла я это именно вчерашней ночью. Сколько таких ночей я провела с детьми, которым было плохо, которые лежали при смерти, и никто не был в состоянии им помочь! Но лишь вчера дошло до моего сознания: ни один взрослый не может так относиться к ребенку, тем более если он свой, тем более если он растет без отца. Когда Ладик ушел жить к Ирене, я думала, это из-за того, что ему у меня скучно. Дома я бывала мало, он слишком часто был один. То, что папин отъезд был для него ударом, я смогла понять — они были друзьями. А перед тем скончались обе бабушки и тетя Клара… До ребенка ли было в такой ситуации? И предстоял еще последний зачет (тоже мне важное дело!). Теперь я вижу, насколько это смехотворно, и мне так горько… Но тогда все представлялось по-иному. На Ирену я смотрела чуть не свысока за ее детородный комплекс. Причину его я, правда, знала. В концлагере, где мы с ней находились, держали и детей. Но нет на свете силы, могущей искупить смерть хотя бы одного ребенка, хоть одну нанесенную ему обиду. Ирену я понимала и все же ставила себе в какую-то заслугу, что у меня не сформировался такой комплекс. Хотя как же не сформировался? Я посвятила всю себя (на это я, наверное, имела право) чужим детям, пожертвовав наиболее важной вехой жизни своего единственного сына, на что мне никто права не давал. Итак, я посвятила себя детям. Это мой мир, моя любовь и самоутверждение. По виду это благородно. А на деле лишь наиболее отталкивающая форма эгоизма, бессильное одиночество, беспомощность, своего рода наркомания — к счастью, полезная для общества. Вот в чем был смысл моего существования. Но разве этого достаточно? И что это давало Ладе? Я знаю, ты мне скажешь в утешение, что он жил у Ирены, в этой ее атмосфере шумной веселости и душевной чуткости, с пятью детьми, их неимоверно занятым отцом и матерью, которую все еще можно принять за их старшую сестру. Помнишь, с каким юмором она рассказывала, как первый раз пришла в детскую консультацию с двойняшками? Ирена-младшая несла пеленки. Врачиха взглянула, когда они открыли дверь, и говорит строгим голосом: «Девочка, почему не пришла мама?» А великолепная теория моего брата: «Женщинам надо предоставлять полнейшую свободу — их милые сумасбродства спасают мир!» Только какая женщина в наши дни способна на милые сумасбродства? Или декларация Иржи: «У нас в семье четкое разделение обязанностей — я зарабатываю деньги, Иренка их тратит, оба довольны и при деле». Ничего себе!

Мы выросли в одной семье, однако каждый вынес из нее нечто свое. Мы и войну переживали сходным образом и все же отзываемся на жизнь по-разному.

Я думала, что Ладя, завершив курс в институте, поймет — хоть и не знаю, что внушило мне такую мысль, — почему мы так жили. Это была нелепая идея, дорогая Наденька, даже мне сейчас это дико: вернуть упущенное время!..

К утру, когда уж стало ясно, что кризис у девчушки миновал, пришел Ян Евангелиста. Рассказывал, что ты ему писала о намерении забрать Павла к себе. Я уж достаточно живу на свете и видела немало странных жизненных коллизий в людском муравейнике, так что не удивляюсь твоему намерению и не спрашиваю, для чего ты это делаешь. Вероятно, у тебя есть к тому основания. Наверное, это любовь, попытка вернуть прошлое… Но, Надя, милая, вернуть ничего нельзя. К чему ты хочешь возвратиться? Что рассчитываешь найти в Павле? Ведь он уже не тот, который тебя покорил, которого ты любила и, боюсь, любишь до сих пор. Он и не тот, который тебя бросил, и не тот, которого ты хочешь в нем найти. Если же думаешь, что заботиться о нем — твой долг, то в равной степени жестоко ошибаешься. Уверяю тебя. Ты можешь сказать, вот, рассуждает о долге и дает советы, когда сама забывала о долге и перед ребенком, и перед родителями, преследовала только собственные цели… Наверно, ты права в том, что я не должна давать советов. Знаю, что нельзя было напортить себе в жизни больше, чем это сделала я. Нет, не перечисляй, пожалуйста, сколько я успела, чего достигла, какой вклад внесла… Это, конечно, и полезно, и хорошо, но я бы отдала все это лишь за то, чтобы стать Ладику таким же близким человеком, как Ирена. Это я тоже поняла, когда сидела ночью у постели той девчушки. Я над своей мамой смеялась — мысленно, разумеется, — когда она, вздыхая, говорила, что после сорока время начинает лететь, пани Тихая к этому добавляла, что после пятидесяти дает себя знать каждый прожитой год, после шестидесяти — каждый месяц. Я стараюсь не думать о том, как буду жить, когда придется выходить на пенсию. Без клиники, без своих детей… Кроме них, у меня нет ничего и никогда ничего не будет — грядущее мне представляется длинным, ярко освещенным, но совершенно пустым коридором. Еще и потому, моя дорогая подруга молодости, мне хочется замолвить слово о Яне Евангелисте. Лучшего мужа тебе не найти. Он и помог бы разрешить твои проблемы с Павлом. Пренебреги на время материнским долгом и хоть немножечко подумай о себе, пока не поздно… Сестра меня зовет, продолжу вечером.

О Павле Моравеке все говорили, что это — «муж до ненастья». Никто не спрашивал, что думает об этом его жена, Надежда. Она любила его и о ненастье не хотела думать. Ненастье же мало-помалу сгустилось у нее над головой и растянулось на бесконечную череду дней, переходящих в ночи.

Некоторые — в особенности старики, — сочувствовавшие молодежи, говорили, что пора пришла суровая, не понимали их дружных песен, воодушевления, стремления вперед и все вперед. Те, кто окружал Павла и ему подобных — типа Иржи Флидера, Эмы и в какой-то степени Ирены, — мчались по эпохе, как сорвавшиеся кони. Все время в действии — а иногда и в аффекте. Представляли себе мир и людей глиной, которую надо формовать — и блестящий результат не замедлит явиться. Настолько они были полны веры. Но старики говорили, что это наивно.

Надеждина свекровь, пани Моравкова, не радовалась продвижению своего сына. Она еще мирилась с тем, что он пожертвует годом ради получения аттестата зрелости — если уж потерял столько времени в войну и всегда хотел учиться, пусть годок поучится. Потом опять пойдет на фабрику. Последнее было для нее самоочевидным фактом, и ей казалось, это столь же очевидно для других, не говоря уже о Павле. Так что, когда Надя объявила, что Павла, ее Павла, — голос Нади звенел гордостью — направляют на учебу в институт, взглянула на нее добрая пани Моравкова с некоторой опаской. И тут же, как привыкла у себя на влтавском берегу переговариваться с соседкой через два забора, начала кричать (это еще не был крик возмущения, а лишь попытка внести ясность):

— Вы, я гляжу, все рехнулись! Павла учиться отправляют — а ты что? Будешь, как клуша, тютькаться с его ребятами, гладить ему рубахи, ждать, пока из него выйдет пан, а тогда станешь ему нехороша, потому как если человек нюхнет из ихней кормушки (едва ли она могла объяснить снохе, кого подразумевала под словом «ихней» — господ разве, но с ними мы покончили), так он, считай, пропал. Павел был честный работяга и должен свою линию держать. Сгодится ли еще он на учебу? А вас кормить будет кто?

Надежда отвечала — государство.

Теперь уже пани Моравкова кричала грубо и озлобленно, что это срамота, чтоб государство посылало на дармовую учебу, когда отец не воевал и Павел воротился целым.

— А еще вот что знай, — кричала пани Моравкова, — денег от государства вам не хватит, сколько ни крутись, и будешь ты сидеть барыней, брать с государства вспомоществование за мужика, который и работать-то не ходит!

Надежда искренне любила свою свекровь, и такой взрыв негодования был для нее неожиданностью. Она гордилась мужем, не понимала опасений его матери и старалась ее разубедить. А между тем предмет их споров, Павел, знай себе шел своим путем, далекий от всех опасений двух самых близких ему женщин. Шел так самоуверенно и победно, что через три года успешной учебы занял ответственную должность консультанта-экономиста, а позже, получив красный диплом, — пост директора довольно крупной фабрики.

— Попомни, милая, мои слова, — мрачно сказала в тот день пани Моравкова, пришедшая навестить семейство своего преуспевающего сына, — можешь их вставить в рамочку! Мне с самого начала от всего от этого претило, и увидишь: останетесь вы оба в дураках — и ты, и он. Павел был парень как парень, а на этом свихнет себе шею.

— Но почему же, мама? Вы разве не рады? Знали бы вы, чего нам это стоило!

— Знаю. То-то и оно, что знаю. Особенно тебе. Ты это оплатила. Чему мне радоваться? Где он был вчерашний вечер, почему не взял тебя на праздник к ним на фабрику?

— Ну вы же знаете, что дома дети…

— Ах ты, беда какая! А то бы я с ними не управилась! Предоставь это дело мне, Надежда. Сын мой, дети его, а ты его жена. Ты для меня как дочь, сама знаешь. Потому как хорошая, не какая-нибудь стерва размалеванная с сигаретой, а тихая, работящая. Страшно мне. Страшно, и все тут.

Дальше события разворачивались точно по сценарию мрачных предсказаний пани Моравковой. Не прошло и полугода со времени, как инженер Моравек занял пост директора, а уже стало ясно, что из-за непредвиденных расходов новой большой зарплаты его не хватает. Надо было заново обставить квартиру, соответственно новому положению приодеться, и дети — два великолепных сорванца, — будучи сыновьями директора, не могли уже бегать в чем попало… Словом, началось. Большие заботы большого человека. Однажды Павел пришел домой так рано, что еще застал обоих сыновей за уроками, жену — Моравковы обзавелись стиральной машиной, одной из первых марок, этаким потешным чудищем, — у кипы белья, которое предстояло выгладить, починить и убрать, ворвался в эту трудовую идиллию с победным видом в невероятно приподнятом настроении ввиду открывавшихся перед ним новых грандиозных перспектив.

Уже с порога, ответив на приветствие мальчишек, не слишком обрадованных и не слишком смущенных его ранним приходом — что делать? — закричал жене:

— Ну, милая, готовься — первого заступаешь! Час назад мы о тебе договорились. Прихожу в министерство…

Оказалось, один директор, руководитель крупнейшего предприятия, пожаловался, что его секретарша вознамерилась уйти на пенсию, не поддается ни на какие уговоры, не соблазняется ни более высокой зарплатой, ни дополнительными премиальными. Павел с предупредительностью более молодого коллеги тут же порекомендовал на эту должность свою жену. Когда под шелест складываемого душистого, свежевыглаженного белья он излагал это Надежде, та только вздыхала с мягкой укоризной, не зная, что сказать.

— Придумал тоже…

После многократного повторения слушать это стало уже скучно, и Павел счел необходимым разъяснить данный вопрос небольшой лекцией о возможностях женщины в новом обществе и о том, насколько это непродуктивно — сидеть дома, где все равно нечего делать, раз ребята пошли в школу. Надя выслушала все это молча, но думала примерно то же. Как ни любила она сыновей, а находиться в коллективе среди людей было бы лучше. Ей до безумия надоело однообразие домашней работы, с утра до ночи повторять: не делай этого, не трогай того, не оставляй, не бросай, убирай, — в конце концов разучишься и говорить, погрязнув с головой в необходимых, но не столь значительных делах, вроде вязания свитеров, шитья наволок, соления огурцов, и прочих достохвальных и исконно женских функциях. Уже и Наде это стало в тягость. Но пани Моравкова прихварывала, детских садов не существовало — что оставалось делать? По вечерам Надя переписывала душещипательные рассказы одного стареющего, некогда удачливого деятеля от литературы, которому «наша извращенная эпоха» отсылала назад его творения с презрительной рекомендацией не морочить людям голову своими побасенками — хоть формулировалось это иначе, смысл был такой. Вот и получилось, что сей деятель, рассердившись на эпоху и на дерзких, ничего не смыслящих редакторов, не заплатил Наде за шестьсот безукоризненно переписанных страниц своей сентиментальной болтовни ни копейки — обстоятельство, которое служило потом Павлу мишенью для насмешек и которое он не преминул теперь использовать.

На следующий день, когда пани Моравкова пришла повидать внуков, Ивана и Павла, теперь уже учеников начальной школы, мальчишек видных, задиристых и во всех смыслах подающих надежды, сноха сказала ей о предложении мужа, втайне рассчитывая, что свекровь согласится приглядывать за внуками после их возвращения из школы, дабы не стали они унылыми «ребятами с ключом на шее» — распространенное тогда определение детей, чьи матери либо мотаются день-деньской на работе, либо целеустремленно ищут самовыражения за пределами возможностей, которые предоставляет им семья.

Бабушка Моравкова не заставила себя просить и даже загорелась этой мыслью.

— Давно бы тебе поступить на службу. На то ты и училась. Ребята не махонькие, я еще на ногах. А то, как Золушка, ждешь у плиты, пока заявится твой Павел, что принесет да как решит. Ничего в этом нету хорошего. Ни для тебя, ни для детей, — рассуждала прозорливая Надина свекровь.

И очень скоро — не прошло и двух лет — стало понятно, что она была права.

И снова, как когда-то, Надя уже в девятом часу утра сидит в приемной ответственного руководителя важного предприятия, дающего стране по доллару за сколько-то секунд, обогащая государственную казну на несколько миллионов ежегодно. Приготовления к этому дебюту были далеко не так торжественны и традиционны, как в пору, когда Надя впервые собиралась на работу, провожаемая напутствиями матери. Теперь это проходило в спешке неприветливого осеннего утра. Мальчишки не слушались, не желали подниматься, потом Иван обжег рот горячим какао, едва не заревел в голос, чем страшно рассердил отца, так что, схватив портфель, не попрощавшись и без завтрака, он хлопнул дверью со словами, которые лучше бы не слышать, а услыхав, сразу забыть. Надя ждала, пока ребята оденутся, позавтракают, положат все, что надо, в ранцы и, наставляя, как веками наставляют детей матери, вывела их из дому. На углу пути разошлись. Надя спустилась к Вацлавской площади, дети свернули к школе, смотревшей окнами в прелестный сад и знаменитой тем, что в ней преподавал одно время писатель К. В. Райс — обстоятельство для оголтелой ребятни глубоко безразличное, поскольку профессия учителя связывалась в их сознании с чем-то невероятно нудным и не заключала в себе никакой романтики.

Моравковы к тому времени перебрались на новую квартиру. Стоит хотя бы бегло о ней рассказать, там развивалась дальнейшая история семьи, так изобиловавшая шипами — отнюдь не розами. Многообещающий день переезда был, конечно, солнечным и радостным. Главная выгода полученной квартиры заключалась в том, что до пани Моравковой оттуда было пятнадцать минут ходу, а шагом старого человека — полчаса, через один, потом второй парк; новая квартира была в одном из тех отталкивающе великолепных домов — прямо цитаделей, — которые в конце минувшего столетия возводили на Краловских Виноградах когорты разбогатевших ремесленников, становящихся предпринимателями, мелкими, но разъевшимися фабрикантами, торгашами, розничными и оптовыми… По облику домов это и теперь заметно. Тот, в котором предстояло жить Моравковым, напоминал своим вестибюлем величавую гробницу на богатом кладбище — были там кованые фонари и кованые двери с пестрыми витражами… не хватало лишь надписи «рах vobiscum»[33], зато владелец — знаменитый оптовик-колбасник Мацешка — поместил там слова «cave canem»[34], вероятно сочтя это остроумным. Квартира состояла из двух просторных комнат с окнами в небольшой парк, где господствовало скульптурное изображение поэта-патриота в мечтательной позе. Кухонное окно смотрело на хмурый двор. Было и что-то вроде комнаты для прислуги, которую преуспевавший Павел отделал себе под кабинет. Когда работы были кончены, окинул это взглядом, устремленным в будущее — вне всякого сомнения, блестящее, — и в раздумье произнес:

— Для начала сойдет. Но, разумеется, как только дети станут старше…

Приемная, где сидела Надя, обставлена была несравненно богаче их квартиры, и уже в первый день, когда Наде показали, где варят кофе и где у директора коньяк для важных посетителей и что-нибудь попроще для других, — уже в тот первый день она себя проявила собранным и исполнительным работником. Естественно предположить, что подобные качества вызвали к ней доверие — если не сотрудников, то, уж во всяком случае, руководства. На деле же произошло обратное. Молодые и пожилые сотрудницы отнеслись к Моравковой с настороженностью, корни которой следовало искать в головокружительной карьере ее мужа. Директор, наученный опытом администрирования, не спешил с выводами, зорко приглядываясь ко всему, что делает новая секретарша — кто может дать гарантию, что подчиненный в непрошеном усердии не станет совать нос, куда не следует? Надежда обо всем этом не знала и не хотела знать. Истинное положение вещей открылось ей гораздо позже, когда Павел уже стал заметной фигурой и рамки семьи, как водится, стали ему тесны, а жена — недостаточно хороша для большого начальника. Тогда-то Надины коллеги постарались довести до ее сведения о существовании некой особы во вкусе Тициана, на которую Павел обратил свое благосклонное внимание. Это совпало с рождением Фран. В детской доверчивости Надя полагала, что заявление Павла «была бы у нас девочка, все было бы иначе» имеет под собой какую-то почву. Но к тому времени, когда родилась Фран, Павел уже зачастил в однокомнатную квартирку своей новой любви, а узнав, что Фран отстает в развитии, воспылал гневом, словно ему нанесли незаслуженное оскорбление — подставили подножку на его пути в гору. Надежда, уязвленная в своем горячем материнском чувстве, без долгих размышлений согласилась на развод. Чем препираться с сумасбродом, который был когда-то ее любимым Павлом, лучше мыкать горе одной, так объясняла она своим подругам, Эме и Ирене. Какой они могли дать ей совет? Такие вещи человек решает только сам. К тому же упомянутая Дениза развила бешеную деятельность. Она была на десять лет моложе Нади, хотела получить от жизни вдесятеро больше и шла на все, чтоб этого добиться.

Однажды, когда Надежда собиралась домой, радуясь возможности уйти пораньше, чтобы успеть забежать в магазин, постирать, убраться и забрать Фран — она ходила в специальный детский сад недалеко от дома, — не постучав, распахнули дверь, и появилась Дениза. Она еще не раскрыла рта, а Надя уже знала: произойдет что-то ужасное. До этого она не видела свою преемницу, но сразу догадалась, кто пожаловал, только не могла представить себе зачем. Дальнейшее было потом притчей во языцех Надиных коллег: одни жалели ее, другие восприняли случившееся как забавный анекдот, третьи обрадовались некоторому разнообразию, скрасившему монотонность рабочего дня.

Красивая, шикарно разодетая мамзель требовала от Надежды оставить, наконец, Павла в покое и, чтобы не срамить его, убраться со своим дебилом куда подальше. Орала, как торговка на базаре, а совершенно потерявшаяся Надя только смотрела широко открытыми глазами и беззвучно плакала. Когда визгливый голос тициановской красотки, набирая по спирали высоту, достиг предельной ноты, вошел молодой заместитель директора. Надежда его слегка побаивалась: казалось, что и он следит за строгим соблюдением субординации. Прихода его Надя не заметила. Дениза же крикливо возгласила, чтобы он немедля вышел — у нее тут дело. Но молодой инженер, нахмурившийся, как бог гнева, выставил визжавшую красотку за дверь. И сделал это так решительно и элегантно, что приобрел сразу нескольких поклонниц, даже не знал потом, как от них избавиться. Другим непримиримым врагом Надежды был Павел Моравек. На следующий день он своему старшему коллеге заявил, что у того ужасный коллектив — его заместитель позволил себе безобразный выпад против товарища, которая пришла по делу; настаивал, чтоб заму дали выговор по партийной линии, а еще лучше отстранили бы от должности. Надежда об этом не узнала. Она была сокрушена всем, что на нее навалилось. Развод, Фран… сыновья-школьники казались матери неуправляемыми… Свекровь помочь им не могла: ее уж не было в живых — счастье, что хоть не видела, что вытворяет ее Павел.

В то тяжкое время, когда и более чем скромной Наде, привыкшей экономить, катастрофически не хватало денег, на защиту ее встал Иржи, имевший с Павлом крупный разговор. Но это ни к чему не привело. Прежнего Павла Моравека давно не существовало. А был самоуверенный преуспевающий инженер, директор предприятия, с представительной красавицей женой по имени Дениза. Дениза была женщина с запросами, Павел ее запросы удовлетворял с готовностью, достойной лучшего применения, и настолько рьяно, что через каких-то восемь лет едва не оказался за решеткой. Дениза, располагавшая к тому времени легковой машиной, солидной суммой на сберкнижке и великолепно обставленной квартирой, с ним порвала, и он исчез в водовороте жизни.

Но все это произойдет нескоро — пока руководящий товарищ Моравек хлопочет лишь о том, чтобы выплачивать на содержание своих детей минимальную сумму, ссылаясь на зарплату их трудолюбивой высококвалифицированной матери. Подобная низость может вконец сломить человека, а Наде теперь так нужны ясная голова и силы. На помощь, как всегда, пришли Ирена с Эмой. Не только проводят возле Нади массу времени, Ирена с детьми еще забирает Фран, покупает продукты — не считаясь с расходами, — приносит Наде книги, вытаскивает ее с детьми в театр… Короче, делает все, на что в подобном случае способен человек, чтобы помочь страдающему другу, и что нередко, как в случае с Надей, тяжело бывает принимать. Но эта тяжесть тоже благодатна — ведь солнечная жизнерадостность Ирены помогает больше всех мероприятий, задуманных с тем, чтоб отвлечь Надежду от тяжелых мыслей. И на работе обстановка неожиданно изменилась. Сотрудниц, до того смотревших на товарища Моравкову с опаской, как на чуждый элемент, женская солидарность сплотила вокруг нее в боевой отряд. Это покажется смешным, но и такая мелочь, как баночка варенья, предложенная с улыбкой, может помочь человеку. Бывает, что достаточно одной улыбки.

Пора, которой полагается быть самой красивой в жизни женщины, от тридцати до сорока, пролетела для Нади в такой суете и хлопотне, что еще спустя годы она иногда схватывалась среди ночи — что-то запамятовала! Что-то упустила! Как выкрутиться, чтобы заплатить за свет и газ?.. Потом почувствовала себя наконец благополучной пенсионеркой, дети которой более или менее твердо встали на ноги, облегченно вздохнула в счастливом сознании, что все уже позади.

ЭЛЕГИЯ

Я воротилась из города. Было два часа, стоял превосходный день. Горы наши близко, протяни руку — и вот они, те, что уже в Баварии, как писалось в старых романах. У меня был разговор с нотариусом. Это, пожалуй, никак не вяжется с таким хрустальным днем. Слава богу, что надо еще на работу. И еще удача: вокруг меня вертятся совсем молоденькие девчонки, или рожденные и выросшие здесь — а это совсем иная порода женщин, чем все эти машинисточки и капризули, которых я знавала по фирме, где служила долгие годы, — или офицерские женушки, также весьма занятная каста. Однако преобладают здесь мужчины: от ушастых выпускников до матерых майоров и полковников. Верно, подобный перевес мужчин бывает только в армии или в таких армейских хозяйствах, как наше, да еще, возможно, на шахтах и металлургических заводах. Но даже, например, в мясных лавках, где прежде у разделочного стола всегда стояли щеголеватые мясники, теперь можно видеть молоденьких девушек. Здесь живут люди особого склада, но одно качество у них наиболее ценно: они каким-то образом чутко улавливают, что кстати и что не кстати, никогда не любопытничают, не надоедают вопросами и не плачутся. Я уж наперед знала, как все будет выглядеть, если случайно или не случайно — понять это трудно — встречу командира. Он вперится в меня своими темными глазами, похожими на пуговицы, которые нашивают на плюшевых зверушек, и спросит: «Ну как, порядок?» Я отвечу: «Порядок». И он скажет: «Если что нужно, товарищ, пожалуйста». А я отвечу: «Спасибо». И мы разойдемся. Я — к своему столу, которому после рабочего дня положено быть абсолютно чистым, чтобы никто не узнал, сколько я заплатила за две бутылочки чернил или не выведал, чего доброго, каких-либо государственных тайн — впрочем, я понимаю: предписание есть предписание и порядок есть порядок, я уж к этому привыкла за годы своего изгнания. Командир удалится в свой кабинет, где я никогда не была и никогда не буду — вольнонаемным вход туда заказан. Итак, впереди у меня четыре или пять благодатных часов работы, если я буду копаться, а я таки буду. Разберу дневную почту, потом поразмыслю над скучными, но столь жизненно необходимыми для нашей части сметами и на какое-то время забуду о разговоре с нотариусом. Это навалится уже вечером. Еще как назло нынче пятница, впереди мучительная суббота и воскресенье, непереносимая пустота — никто не выходит замуж, никто не женится, а то бы я напекла пирогов, тортов. О-хо-хошеньки, что поделаешь!

После смерти моего мужа Павла Моравека мне досталось обручальное кольцо. Он приобрел его для брака с Денизой. У нас колец не было: мы, говорил он, не почтовые голуби, чтобы носить на лапках кольца. А это кольцо массивное — золото в восемнадцать каратов. Дениза снова вышла замуж. Несомненно, выгодно, — как же иначе? Это сказал мне нотариус, удивительно еще молодой человек. Этой профессии скорей под стать человек старый, а впрочем, и он ведь однажды состарится. Хотя, вероятно, в атмосфере судов, нотариальных контор и тому подобных учреждений довольно печально стариться. Удостоверившись в моей личности, он объяснил мне, кто обладает законным правом на наследство, а также сообщил, что пани Моравкова, вдова, вышедшая замуж, отказалась от наследства.

— Наследство? — спрашиваю я с удивлением.

— Да, конечно, пани, — говорит пан доктор и, открыв папку, вынимает конверт со множеством бумаг. Как оказалось, это самое наследство заключалось в непогашенной задолженности за машину, которую «предусопший» купил в таком-то году.

Несмотря на серьезную и тягостную минуту, переживаемую мною как представительницей прав своей несовершеннолетней дочери Франтишки, я с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться. Машина и это чудовищное слово «предусопший» были свыше моих сил. Нотариус довольно улыбнулся. Видимо, рад был, что из этой пытки не делаю драму. Он сказал:

— Выражение «предусопший», terminus technicus, — специальный термин, который я, собственно, употребил не совсем верно. Он ведь не «предусопший», он умер на самом деле, и машина, ставшая собственностью пани Денизы Моравковой, ныне вышедшей замуж, несколько лет назад была продана. Павел Моравек постоянно выплачивал ссуду в размере ста крон в месяц, поскольку его материальное положение не позволяло ему…

Молодой нотариус осекся в своем монологе. Он посмотрел на меня, словно я была его единомышленницей, и взорвался:

— Черт побери, да ведь это же какой-то подвох, как они могли продать невыплаченную машину… — И он еще что-то молол, а я не знала, плакать мне или смеяться.

Тишина, воцарившаяся в мерзком казенном помещении, привела меня в чувство.

Нотариус, вероятно, выговорился до конца и, очнувшись от шока, понял, что в юридическом отношении весь его пыл не стоит ломаного гроша. Смотрел он на меня с сочувствием, смешанным с любопытством. Должно быть, у меня был неважный вид, он даже предложил мне воды или кофе. Я поблагодарила его. Он стал втолковывать мне, что я, как разведенная жена, согласно семейному законодательству, не имею права на наследство, но и как опекунша несовершеннолетней дочери могу от него отказаться — это, кстати, сделала и его бывшая вдова, — ибо никакие родственные узы меня с усопшим Павлом Моравеком не связывают.

— Кроме трех детей, конечно, — проронила я тихо.

— Да, кроме этих трех детей, пани, вас с ним ничего не связывает. — Потом он стукнул себя по лбу и возвестил, что есть еще совершеннолетний сын Иван Моравек, но и тот может отказаться от наследства, то бишь от долга. Правда, для этого потребовалось бы пригласить наследника сюда, чтобы он сообщил о своих намерениях. В конце концов мы согласились на том — и думаю, некоторым образом обошли инструкции, — что я не откажусь от наследства и задолженность эту погашу. Он в этой связи порядком развеселился. И надо признать, была на то причина. Вдова, собственно не будучи вдовой, платит за машину, которой уже нет и которую ее покойный муж купил своей новой жене, являющейся законной вдовой и в то же время не являющейся ею, так как вскоре после смерти мужа вышла замуж — а я-то все это долгое время думала, что они разведены. Да, поистине случай уморительный.

Надо сказать, это была не бог весть какая сумма — что-то около пяти тысяч. Выйдя из нотариальной конторы, я тут же зашла в городскую сберкассу и отослала эти деньги почтовым переводом. Могу представить себе, как неистовствовал бы сын Павел, узнай он об этом. Более года, конечно, потребуется мне, чтобы скопить эти пять тысяч, а Фран, возможно, через год-другой соберется замуж.

Я всю жизнь делала то, что вовсе не хотела делать, так пусть же это станет заключительным аккордом Надежды Томашковой, безысходно задавленной и угнетенной указующей дланью матери и жизнью с обожаемым мужем Павлом. Как же я его любила!

Поутру в субботу приехала Фран, чем меня очень порадовала. Она в интернате в Пльзени, в общем-то недалеко, но как мне было трудно отправить ее туда. Однако ничего не поделаешь! Она учится шить. Вековечное женское занятие. Это ведь, помню, была голубая мечта матушки. MODES ROBES — такую вывеску можно было прочесть на многих домах в самых изысканных районах города. Я противилась этому, Фран же об этом мечтала. Сразу же как приехала, очень оживленно разложила передо мной — как она объявила — «потрясный раскрой» для меня. Уже готовый к примерке. А то ведь я хожу как чучело. Она вертелась вокруг меня, намечала длину юбки и при этом щебетала без умолку, а мне было весело — ее разговоры, милые и наивные, чудесным образом отвлекали меня от тех передряг и формальностей, которым давеча мне пришлось подвергнуться как представительнице прав несовершеннолетней. День опять был сказочный, такую восхитительную осень не помнили даже здешние старожилы, и мы с Фран радовались, что в воскресенье еще затемно пойдем по грибы. Внезапно перед домом раздался звук клаксона. Я было подумала: это соседи решили подбросить меня к Фран, в Пльзень, — и потому выбежала в этой заколотой булавками «модели» из дому — сказать им, что Фран у меня. Однако перед домом стояла совсем новехонькая красная, как рябина, машина марки «шкода» — не помню даже, как их называли, — и из нее выходил мой сын Павел. Я не то чтобы обрадовалась или не обрадовалась его приезду, но весьма невпопад спросила: «Как же ты подъехал? Ведь перед нашей деревней табличка — проезд только по специальному разрешению». Он понял и самодовольно улыбнулся: мол, сын к матери — это сразу решает дело. Их девочка очень выросла, это упитанный, чуть туповатый ребенок. Мне больше по вкусу сорванцы вроде Ирениных мальчиков, а это — копия мамочки. Интересно, что их привело ко мне, уж определенно что-то понадобилось — это ясно как день. На похороны отца Павел не приехал, написал, что слишком далеко, и вдруг — расстояние сократилось. Справедливости ради скажу, что особенно я и не сердилась за это, он ведь, по сути, отца не знал, хотя мог бы приехать ради меня, мог бы додуматься, как мне здесь тяжко, ведь Фран была всего лишь смешливая малышка.

Субботний вечер они мне подарили, нужно отдать им справедливость, как любит говорить моя соседка Вовсова-старшая. Приступили к делу только в воскресенье после обеда. Я запекла утку, приготовила картофельные кнедлики, капусту, пирог — словом, устроила настоящий пир. Вообще-то на гостей я не рассчитывала, но деревенька наша сытая, добросердечные соседки притащили, что могли. Понимали, как это ужасно — приехали дети, а в доме хоть шаром покати.

За кофе они и открыли свои карты. Павел подробно ознакомил меня с финансовыми затруднениями своей семьи, которые Моника уточнила с обстоятельностью государственного контроля.

Словом, им нужно было тысяч двадцать на новую машину, а за остальной порцией они готовы были приехать в следующий раз, поскольку им предлагают и чудный домишко — тогда эта безумная погоня за мельницами и избушками только началась.

Ах, вот в чем дело: новая машина на горизонте. А кроме того, еще одно соображение: как только Моника родит — она ждала второго ребенка, — я наконец уйду на пенсию — у них все было рассчитано с точностью до месяца, — перееду в Прагу и буду нянчить ребенка, раз уж я с их первенцем обошлась так бессовестно.

— А как же Фран?

— А что Фран? Она еще год в интернате.

— Два года, — поправила Моника Павла.

— Ну два года, а потом найдет место с жильем либо замуж выйдет, — рассудил Павел.

— А этот домик?

— Его можно продать, хоть он и в зоне, а глядишь, удастся это как-нибудь обстряпать.

Фран сидела на лавке возле неохватной печи, которая еще не остыла после того, как пеклись в ней пироги и утка, в окно струился свежий холодный воздух.

— Все ж таки что-то осталось после отца? — поинтересовалась Моника.

— О да, осталось. Долги — можете их оплатить, — почти выкрикнула я. Что ж, они с точностью до месяца рассчитали мою жизнь, но я, клянусь богом, не заслужила этого.

— Дорогой сын, — начала я размеренно, такой тон я переняла когда-то у Эмы. Это обращение удивило их, а Моника даже насторожилась. Поняла, что последует что-то непредвиденное. — На пенсию я не пойду. Здесь я нужна, и здесь мой дом. Что вы будете со мной делать, если я расхвораюсь?

— А что с тобой будут делать здесь? — рассмеялся Павел.

— Это уж не твоя забота, но, живи я с вами, в Праге, эта забота была бы вашей, и притом весьма тяжелой. Словом, ничего тут не получится, дорогие мои, и выкиньте это из головы.

— Ну а хотя бы эти двадцать тысяч, мама, — протянул Павел.

— Где я их возьму, сынок?

— Как так? Ты зарабатываешь, Фран на всем готовом, здесь никаких затрат, куда же ты деваешь деньги?

Тут уж я потеряла терпение, начала кричать, Фран ударилась в слезы и давай гладить мне руки, неустанно приговаривая «мамуленька моя, мамуленька моя», но меня нельзя уже было унять.

Моравковы обиженно собрались, посадили ребенка в машину и умчались. Даже по вихляющему заду машины было ясно, как они злобствуют. Фран и то не предложили подвезти до Пльзени. Словом, расплевались с нами, но, пожалуй, это даже к лучшему. Фран уехала обычным автобусом. Я здесь одна и никак не могу успокоиться, трясусь вся. Завтра меня, конечно, будет мучить, что я не сдержалась. Можно было, наверно, овладеть собой и как-то попытаться им все объяснить. Я, конечно, буду корить себя: мол, для единственного сына не нашлось необходимых ему двадцати тысяч, и я уже второй раз отказалась воспитывать его детей, тогда как теперь это стало даже предусмотренной законом обязанностью каждой порядочной бабушки. Ну виноват ли он, что отец кончил так, как кончил, и был таким, каким был? А я, видно, не способна устроиться в жизни хотя бы так, как эта Моника, продавщица, а ныне заведующая кафе-молочной. Ведь какой капиталец она собрала — и честно ли? — за эти пять лет, что они вместе. Возможно, он жалуется на меня справедливо, но что я могу поделать?

В этот вечер я поняла, что потеряла и второго сына. Он со своей женой на прямой дороге к благополучию, я не нужна ему, и, кажется, он мне тоже не нужен, хотя, конечно, я понимаю, что это дико. Павел — мой сын, и я никогда не примирюсь с тем, что случилось между нами, всегда буду считать себя виноватой, что не нашла пути к согласию.

С такими мыслями я легла в постель. За этот день я постарела на сто лет. Старая женщина, мечтающая лишь о том, чтоб не пробуждаться и ни о чем больше не знать. Но безжалостная ночь мне все возвращает назад. Здесь всегда царит мертвенная тишина — такую описывают только в романах. Зимой, весной, летом. Сейчас ранняя осень, начало октября, светит луна. Пахнет сиренью. Странно, откуда бы ей взяться, она ведь не цветет здесь даже летом, ее просто нет в этих краях, но я сейчас явственно чувствую ее аромат, чувствую его в холодной горной ночи усталого ожидания. Чего? Утра, смерти, возвращения, не знаю, слышу тяжелый запах сирени, гарь раскаленного асфальта, бензина, это пражский запах моей молодости, вкус тепловатой газировки и нетерпеливого волнения.

Неужто мне взгрустнулось по Праге? А вдруг это поможет не думать о Павле и его Монике? Ведь обычно я и не вспоминаю о Праге. Но сейчас ощущаю ее с болью, что сродни любви, которую мы потеряли, как потеряла я Павла, ибо эта любовь не про нас, но и сама боль дорога нам. Что у меня впереди? По меньшей мере лет пятнадцать. Нет, смерти я не боюсь, лишь бы Фран стала взрослой, хотя пятнадцать лет — чересчур долгий срок для усталого женского сердца. Я ни о чем не могу забыть до конца, я, как обрубленное дерево, но нет ничего страшней для меня, если однажды и эта моя жестокая, но дорогая боль внезапно исчезнет и словно сквозь толщу чистой студеной воды я увижу, как проблеснут такие родные лица моих сыновей, мертвого и живого, но — увы! — потерянного, и мужа Павла. Потому что в жизни все исчезает, даже боль. Не знаю, возможно, в этом и есть величайшее коварство жизни, но я не могу представить свое существование без этой дорогой мне боли — моего гибельного и мучительного счастья.

Кривая взлета и падения Павла Моравека была крута и неожиданна. Жизнь его бывшей жены с тремя детьми не содержала никаких сюрпризов, но изобиловала мелочными заботами, коварными интригами судьбы, нервотрепками с сыновьями и дочерью и неизменной, неизбывной хлопотней. Чуть свет подняться, сбегать за молоком и булками — жаль будить мальчиков, — приготовить завтрак, написать на листке памятку для старшего, Ивана, который возил Фран в детский сад, а потом и в школу — куда-то чуть ли не на Вышеград — и уж оттуда ехал в свою, нормальную. Притронуться губами к лобикам младших, как можно бережнее поднять старшего… Иван рос серьезным и исполнительным, хорошо успевал в школе, и мать надеялась, что он окончит курс по химии, которую так любил. Пока же надо было осторожно разбудить его и бежать на работу — в великолепную приемную директора. Ковер, бессмысленные цветы, стоившие массу денег и труда (ведь секретарше полагалось поливать их и обрывать сухие листья)… Проверить наличие коньяка, кофе, заглянуть в ежедневник — кто придет и кому надо сказать: «Товарищ директор срочно вызван в министерство»… Около половины восьмого — контрольный звонок домой. Никто не берет трубку — значит, все в порядке. Старший и младшая не вызывают опасений, но Павлик уже несколько раз просыпал школу. Иван, оправдываясь, объяснял, что его поднял, налил какао, последил, чтобы он начал одеваться… Иван едва не плакал — не ждать же, пока Павел выйдет из дому, тогда и сам наверно опоздаешь!.. С трамвайным сообщением год от года становилось трудней, а негодница Фран иногда заявляла, что не пойдет на занятия. Иван сообщал это на работу матери таким убитым голосом, как будто это по его вине сестра выкидывала фортели. Надежда, тут же попросив кого-нибудь сесть к телефонам, мчалась домой. Сколько раз глотала в трамвае слезы, сколько раз бессильно опускала руки и в отчаянии готова была надавать Фран оплеух. Ни разу этого не случилось — ведь Фран была заторможена в развитии, а с такими детьми позволителен лишь неизменно ровный и сдержанный тон. Иван старался успокоить мать: он, по его уверениям, делал все что мог — но что он мог, малолетний! Надя боялась, как бы он не отвесил Фран хорошего тумака, и удивляться этому не пришлось бы.

Когда Павел решил прежнюю немного поизносившуюся жену оставить и заменить на новую, шикарную вертихвостку, старшему сыну его было тринадцать лет, среднему — одиннадцать, а младшая ходила в детский сад. Особенно безудержно оплакивала папу она; у среднего скривились губы, глаза наполнились слезами, а старший грустно взглядывал на мать и повторял:

— Нет, правда?..

Словно такая правда не укладывалась у него в сознании. Однажды он даже отправился к отцу. Произошел скандал. Возмущенный Павел позвонил Надежде прямо на работу, нимало не смущаясь тем, что у нее там множество обязанностей, труднейшая из которых оставаться неизменно собранной, любезной, по возможности улыбаться, быть всегда начеку, с ходу поправить любой просчет шефа, представив дело так, что он потом сможет этим гордиться…

Павел тогда безобразно орал. К счастью, директор куда-то уехал, Надя была одна — впрочем, можно ли поручиться, что в коммутаторе не слышали их разговора? Бывший муж упрекал ее в бесцеремонности — подсылать к нему парня, чего она хочет этим добиться, он каждый месяц отправляет деньги, на рождество послал тысячу крон, этого мало? Не хватало еще спихнуть ему парня, а он какой-то бледный, изнуренный, как она с ним обходится? Наверно, заставляет нянчиться с девчонкой вместо уроков?

Надя долго стояла у окна после этого разговора. Смотрела на оживленную Вацлавскую площадь и, быть может, подумывала: а не лучше ли распахнуть сейчас раму, и разом…

Домой попала гораздо раньше обычного — директор позвонил, что уже не придет, — в квартире было прибрано, посуда вымыта (Павлик, наверное, ушел гонять в футбол), а на столе оставлена записка: «Пошел за Фран, потом с ней погуляю. Молоко и хлеб купил. Иван. По математике поставили пятерку».

Надя прочла записку и заплакала.

Лето давно перестало быть счастливой порой любви, растревоженной пылкости чувств, от которой сладко тает сердце, влажнеют глаза и ищут долгих поцелуев губы. Надя тосковала о Павле, хотела ласки и в то же время не могла не жить заботами своих детей — его детей, — противостоять любопытству сотрудниц, видеть, как уходит поруганная, растоптанная любовь, понимать, что ее, кажется, никогда не вырвать у себя из сердца, и быть бессильной сделать что-нибудь с собой — или против себя, — только неукоснительно «придерживаться строгих правил», как вбивали ей в голову с малолетства, как вошло у нее в плоть и кровь, и ждать, веки вечные ждать, пока состаришься и время наконец-то смилуется над тобой. А надо было думать о вещах, которые отнимали силы — стирать, проверять заданные уроки, заходить в школу, приводить Фран к Эме и вежливо произносить по телефону: «Товарищ директор сожалеет, но…», потом идти на конференцию в сопровождении девушки, которая разносит кофе — иногда и сандвичи, или коньяк и сандвичи, — садиться с блокнотом в руке и брать на карандаш приказы рулевых индустрии. Перепечатывать все это на машинке, просматривать, что они там наговорили (а говорят всегда одно и тоже, что было бы смешно, не будь это так утомительно). Похлопотать о пионерском лагере, поехать с детьми на Сазаву, оставить их там у Ирены, слоняться по пустой квартире, не зная, куда себя девать, принять снотворное — ничего более умного не придумаешь, — утром удивиться, что нет ни одной чистой тарелки (неважно, дома ведь она одна)… С работы бредет пешком по летней Праге, рассматривает витрины магазинов… вдруг резкий толчок в сердце. Оглядывается — ах, вот оно: Павел и Дениза!.. Должно быть, собрались в театр — конечно, на премьеру. Вышли из «татраплана», сидели вдвоем сзади, шофер распахнул дверцу. Павел подал Денизе руку… Длинное платье, искусный макияж (по меньшей мере час работы — где уж тут приготовить мужу завтрак). Идут пешком — решили прогуляться. Липы струят тяжелый аромат: но ведь театральный сезон еще не начался — значит, куда-то в гости… Она стоит и смотрит им вслед. Прохожие толкают ее, отпускают нелестные замечания. Она не слышит. Не чувствует ничего, кроме глухой боли и унижения. «На рождество отправил тебе тысячу крон, этого мало?» — сказал он ей. Этого действительно было мало. Она поднялась по крутой улице к парку, высушенному июльским зноем, вошла через холодный подъезд в дом, где обитали поколения людей богатых и не столь богатых, не афишировавших истинного положения своих дел, как бы они ни обстояли. Ей тоже надо подавлять свои чувства — жить, как сумеет, дальше. Лучшее, что остается теперь, — таблетка снотворного с глотком воды, ставшей противно теплой, но Надю это не смущает, хочется лишь не помнить о себе, хотя бы до рассвета. Ведь это запрещенный удар, если на появление любимого, павлиньим шагом проходящего с другой, щемящей болью отзовется сердце. А если еще в кошельке двадцать крон, а у другой — бриллианты, которых хватило бы вам на полгода безбедной жизни… Ведь не будь Эмы и Ирены, забиравших ее детей на праздники, на пасху, на каникулы, Надежда не могла бы свести концы с концами.

Она открыла дверь квартиры, в которую въезжала с такой радостью. Павел перенес ее через порог на руках. Как сладко было просыпаться около него утрами! Теперь квартира пуста и без детей кажется ненужной, запущенной, воздух застоялся, одно спасение — таблетка. Надя торопливо разделась, даже не ополоснувшись под душем; глотнула тепловатой воды и закрыла глаза. Еще немного — и пришло освобождение в виде провала в черный омут сна.

Однажды ее позвал к себе директор и попросил подать два кофе, вызвать в приемную ту барышню, из бухгалтерии, и полчаса не беспокоить — разве что позвонят из ЦК, министр или жена. Для остальных его нет на месте.

Надежда принесла два кофе, недоумевая, для кого вторая чашка. Директор — это был все тот же, помогавший Павлу осваиваться в новой должности, — предложил ей сесть. Надя подумала, что он сейчас деликатно попросит ее перейти на другое предприятие или в другой отдел, с тем чтобы подыскать себе что-нибудь более вдохновляющее. Но он спросил, встречаются ли ее дети с отцом — он сказал с инженером Моравеком, — и, когда она ответила отрицательно, потому что отец запретил это, кивнул головой.

— Понимаете… не знаю, стоит ли говорить вам… Моравек больше не работает. С этого дня у них новый директор.

Надя молчала. Что она могла ответить? «Теперь будет полная катастрофа с алиментами», — единственное, что пришло ей в голову. Он задолжал уже за шесть месяцев, что, без сомнения, связано с его уходом. Должно быть, требования новой жены превысили возможности даже руководящего работника, если вообще не… Она вопросительно посмотрела на шефа.

— Какие-то махинации, взятки… Им должна была заняться прокуратура, потом дело замяли, но выплатить недостачу придется, а сумма немалая.

Надя вздохнула.

— Но на детей он вам давать обязан. Задолженность у него есть?

Надя кивнула головой.

— Ну, это он еще не скоро ликвидирует. Может быть, вам поможет профсоюз? Я выясню. Сам он из Праги выехал, мадам его осталась здесь. Объявила, что не имеет с ним ничего общего. Я хотел просто поставить вас в известность. Дело примет огласку, люди будут надоедать вам своим любопытством… Надо, чтобы вы были в курсе, — повторил он.

Реакция Надежды на эту новость чрезвычайно его удивила. Тут можно было ожидать и слез, и злорадной ухмылки — так, мол, и надо, поделом, а зря не посадили — что-нибудь в таком роде. Но его исполнительная многоопытная секретарша, молча соглашаясь, кивала, механически выпила кофе, поблагодарила и спросила, примет ли товарищ директор того представителя английской фирмы, как было назначено, то есть через десять минут. Директор в ответ лишь оторопело кивнул и, когда Надя вышла, хватил большую рюмку коньяку — непостижимая женщина, удручена, как будто в этом олухе вся ее жизнь, а ни одной слезинки, приму ли, спрашивает, того представителя!..

Так что когда после ухода английского гостя директор, открыв дверь в приемную, увидел Надю заплаканной, растрепанной и вообще не в форме, то почувствовал невольное облегчение и отправил ее на служебной машине домой. Правда, поехала она к Ирене. Дома было бы слишком тягостно, а тут ей можно было и кричать, и плакать, кто-то всегда утешал, поил чаем, кофе, заставлял проглатывать пищу, давал разумные или неразумные советы. Иржи заехал за детьми и всю команду привез к ним, сказав, что мама заболела гриппом и они некоторое время поживут все вместе. Так что для Надиных детей эта скверная история обернулась безудержной детской радостью и отчаянной возней, какую в тихой квартире их мамы нельзя было себе и представить. Не потому, что она запрещала шумные игры, а потому, что даже необузданному Павлу, не говоря уж об Иване или Фран, никогда не пришло бы в голову их затевать. Через неделю Надя появилась на рабочем месте, похудевшая, бледная, и директор, словно совсем забыв о прошлом разговоре — за что она была ему благодарна, — сказал:

— Как все-таки желчный пузырь вас допек. Хорошо бы вам съездить на воды, Надюша.

— Вы полагаете? — ответила она на это и принялась раскладывать корреспонденцию.

Хоть сия истина достаточна стара, она, однако, не теряет силы: в работе можно забыть едва ли не обо всем. Даже о неутешном горе. И Надя убедится в этом спустя пять лет.

Это особое состояние духа… впрочем, какое же состояние духа не бывает особым? Что-то вроде отлива, только не связанное с лунным притяжением. Беспощадно обнажает дно, открывает его структуру и снова все заливает водой, вид побережья остается прежним. Но лишь на определенное число часов. В подобном состоянии, коль скоро оно постигнет человека, вид его тоже остается прежним. Внешность не изменяется — разве что где-то проявилась морщинка, тень усталости залегла возле глаз, но это мало кто заметит. Даже производительность труда не падает. Хотя кто в наше время регистрирует производительность труда? Никто не мерит работу метрономом, а существует труд, вообще не поддающийся нормированию. Но пострадавший — вернее будет назвать его пациентом — болезнь свою ощущает, она гнетет его. Он просыпается с тяжелым чувством ожидания опасности, которая в ту минуту далеко, но она существует, она близится, он это знает, не знает только, в чем она и откуда надвигается, — и тревога его растет. А в острой стадии его охватывает ужас оттого, что неизвестно, когда кончатся его мучения. Степень жизнерадостности равна нулю, а ощущение собственной ненужности у пострадавшего настолько живо, что он стыдится за себя, считая свое существование никчемным и неоправданным. По утрам до последней минуты не отваживается расстаться с постелью, на которой промучился ночь. Пересиливая отвращение и презирая самого себя, кое-как выполняет необходимые мелкие процедуры, направленные на то, чтобы, не привлекая внимания, появиться в нормальном виде на улице и наигранно бодрым аллюром влиться в толпу трудящихся, спешащих по делам. Он вливается и прибывает на место работы, истолканный, с отдавленными ногами, распахивает дверь, громогласно здоровается с людьми, которые ему до тошноты безразличны, и уже целиком отдается во власть безжалостно повлекшей его инерции. Не выполняя и половины положенной за день работы, упуская существенное — при том что мог бы сделать все это в полдня, — с притворно деловым видом бессмысленно расхаживает с места на место, обессиливая и томясь от этих хождений, но ничего с собой сделать не может, покуда приступ — длящийся иногда несколько недель — сам собой не пройдет и все опять не войдет в норму. Утром поднимется, без наигранной бодрости поспешит на работу, громко поздоровается с коллегами и так далее. Но, как правило, приступы продолжаются, и ощущение своей ненужности превалирует. Существуют разные рецепты излечения: мужчины обыкновенно идут в пивную или заводят любовницу, женщины идут в парикмахерскую или в сауну, наиболее образованные отдают предпочтение психоанализу. Все эти рецепты были исключены для Нади и даже не могли прийти ей в голову.

Годы пробегали незаметно в неменяющемся ритме. И только покупка Надеждой домика в Западной Чехии явилась из ряда вон выходящим событием для семьи. Дети приняли его с восторгом. Мальчишки хотели остаться тут навсегда. Мысль эта показалась Наде смешной.

— Что вы тут будете делать? — спросила она.

— Как что? Ходить в школу.

— Прекрасно, — ответила она улыбаясь. — А где я заработаю денег на жизнь?

— Ну, зарабатывают же их где-то люди, которые тут живут.

Ответ был логичный, и Наде оставалось молча признать, что сыновья правы.

Немного похлопотать и поволноваться пришлось, когда деревня, где стоял домик, оказалась в запретной зоне. Пришлось вмешаться Иржи. Но надо было официально подтвердить, что домик в этой деревне — постоянное местожительство Нади. Услышав это, она ужаснулась. Вежливо отклонила нелепое предложение Иржи: подписать такую бумагу и уже ни о чем не беспокоиться.

— И ты мне это советуешь? Не узнаю тебя, Иржи, — удивлялась она.

— Если хочешь тут остаться, либо обмани их, либо перебирайся насовсем.

Но не прошло и двух лет, как Надя навсегда переселилась в деревню. То был печальный период ее жизни, — впрочем, какой период ее жизни был веселым и счастливым? Те десять лет, когда она старательно оберегала от забот и хлопот Павла, чтобы он мог учиться и идти вверх по ступеням общественной лестницы? Да, то были годы ее счастья, скромного, в поте лица добытого — на такое едва ли кто и польстится. А теперь, казалось, самое горькое позади, но вот настала в жизни полоса, когда приходится общаться с людьми, с которыми и не стоило общаться, когда свалилось на нее такое горе, которого не избыть до конца дней, и когда сын ее Павел, совсем как некогда брат Пршемысл, оставив мать, ушел своей дорогой. Милая тихая Фран была ребенком, который мухи не обидит, но ребенком слабым и беззащитным. Даже подруги Нади бессильны были ей помочь. Она это знала, ей давно стало ясно, что есть обстоятельства, с которыми человек должен справляться сам, переживать их в одиночестве, никто не может ему помочь, никто. Но где же сказано, что именно Наде Томашковой назначено переживать их, где сказано?! Мне кажется, уже когда прабабка ее отца въезжала в тот старинный дом, довольная своей судьбой, уже тогда несла она в себе судьбу Надежды, дочери своего правнука, и ничто не могло спасти, никто не мог помочь ей — той, еще не родившейся Наде Томашковой-Моравковой.

В ту весну она держалась вполне бодро, и, надо сказать, с полным на то основанием — если не брать в расчет неприятные мысли о том, как поступить с домиком. Она, конечно, знала, что у Иржи всюду есть друзья, но понимала, что не все возможно. Хотя и жизнь, и люди своими поступками убеждали ее, что невозможного у нас не существует — не знаю, хорошо это или плохо. Пожалуй, все-таки нехорошо.

В семье все было ладно, чтоб не сказать без ложной скромности «отлично». А сколько это стоило забот и отречений!.. Фран понемногу выровнялась, ходила в восьмой класс и успевала. Увлекалась музыкой. Не то чтобы сама играла на каком-то инструменте, но могла часами слушать серьезную музыку и была тогда как омытая светом. Мечтала стать портнихой и беспрерывно рисовала какие-то модели — преимущественно вечерних туалетов. Быть может, с этим связывались у нее воспоминания о принцессах, любимых образах детства, которых она любила представлять, напяливая на себя мамины платья, волочившиеся за ней шлейфом. Она по-прежнему была в большой дружбе со старшим братом Иваном. Павла побаивалась — тот был сорвиголова.

Второй сын Нади был вылитый отец. Красивый парень, и мать при взгляде на него чувствовала примерно то же, что Эма при взгляде на Ладислава-младшего — отцы оживали в своих сыновьях. У Павла, однако, отец существовал — довольно жалким образом, где-то на Крконошах, работал управляющим хозяйством; впрочем, ходили слухи, что никакой он не управляющий, а истопник и хлещет горькую. Надя, во всяком случае, не наводила о нем справок, даже алиментов не требовала. Павел-младший выучился на сантехника, что было для него удачей, имел белый воинский билет — еще одна удача, потому что повод для освобождения от службы был не бог весть какой серьезный. Иван — мамина гордость — уже несколько месяцев как защитил диплом. У Нади были основания в тот год под пасху, когда она со всеми детьми собиралась к Ирене и Эме на Сазаву, подниматься по своему взгорью, к уже убранному для праздника дому, вполне бодро и весело. Впервые за много лет она даже подумывала, не испечь ли пирог и какие приготовить для детей сюрпризы, в особенности для Фран. Стоял апрель, теплый и ласковый.

После обеда за ней и Фран заехала Ирена, посадив их в машину, повезла на сазавскую виллу. Павел должен был приехать вечерним поездом, Иван — в субботу утром, на своей мотоциклетке. В пятницу ему предстояли какие-то экзамены, и он был рад, что дома никого не будет. Но вместо Ивана неожиданно приехала Эма. Не выключая мотора, поднялась наверх, к Надежде. Едва она появилась в дверях кухни, Ирена и Надя замерли. Эма еще не произнесла ни слова, но в лице у нее и у Иржи была такая странная отчужденность…

— Что случилось? — с испугом выговорили подруги.

— Надежда… — сказала Эма, — Надя… ты сейчас поедешь с нами в Прагу, Иван попал в аварию. Он в больнице.

— Положение серьезное, Надя, — сказал Иржи.

Вечером они возвратились. Молча сидели на кухне. Надежда плакала. Иван был мертв.

Как-то вечером — был заключительный концерт «Пражской весны» — Ладислав предложил матери выпить с ним чаю. Эма улыбнулась. Эта привычка, видимо, переходила у них в семье из поколения в поколение: около шести часов пить чай, а возвратясь после концерта или спектакля, перехватить что-нибудь легонькое — на этот раз, скорей всего, клубники, пронзительный аромат ее доходил даже из кухни.

Было приятно уже совсем одетой для концерта посидеть за чашкой чая с сыном, державшим себя этаким заправским кавалером добрых старых времен.

Ладислав с видом знатока отпил из чашки, объявил, что чай великолепен, и, как о чем-то малозначащем, сообщил, что разошелся с Мартиной. Бракосочетание предполагалось через четыре недели: как раз подоспеет июль — месяц свадеб. Не дав изумленной Эме опомниться, стал деловито объяснять. Причина, явствующая из его слов, была однозначна и непостижима. Мартина неожиданно заартачилась и заявила, что хочет ребенка. Такое пожелание Эма сочла естественным: дети, как известно, цветы жизни, почему же Мартине не иметь ребенка? Картина — малыш в ее доме — даже вдохновила Эму. Ладислав объяснил матери, что от своего плана, который несколько лет назад все объявили мальчишеским сумасбродством, он не отказался, да и ход мировых событий подтверждает, что он был прав, считая, что лишь безумец может теперь заводить детей. А если уж они рождаются и к тому же у людей подлых, которые не заботятся о них и даже бьют, то долг людей порядочных брать таких детей на свое попечение, как это сделала Ирена. На это Эма возразила, что у Ирены четверо своих, а Ладислав ответил, что после войны была идиллическая эпоха, люди верили, что ничего подобного не может повториться, а между тем… И он протянул руку к газетам, где информации о событиях в мире не оставляли места розовым иллюзиям. С этим Эма не могла не согласиться, но предупредила, что компаньонку для организации семейного детского дома Ладислав вряд ли найдет, а если какая-то без памяти влюбленная в него пойдет на это — через год-другой раздумает.

— Не обольщайся, — сказала Эма, — материнство — это как неизбежная болезнь, большинство женщин просто места себе не находят, пока не заведут ребенка, поверь мне. И странно, что ты ищешь счастья в осуществлении такой неслыханной идеи.

Ладислав. Счастья? Кто говорит о счастье? Я о нем и не думал.

Эма. О чем же ты в таком случае думал?

Ладислав. О том, как плохо обращаются с детьми.

Эма. И с тобой плохо обращались (это была попытка уйти от разговора, который мог перерасти во что-то неприятное)?

Ладислав. И со мной. Да, и со мной.

Эма. Ну как ты можешь говорить такое? Ведь Ирена…

Ладислав. Ирена ни при чем. Я не хочу быть таким, как вы, старшие. Ты считала, что дети не понимают и забывают быстрее, чем вы.

Эма. Мы все забываем — в этом милосердие природы.

Ладислав. Потому что хотите забыть. А дети хотят помнить.

Эма. Ты мне об этом однажды уже сообщал, в письме.

Ладислав. Я хотел помнить и потому поехал к деду. Туда. Искал его.

Эма. Его уж не было в живых…

Ладислав. И написал тебе то письмо.

Эма. Ты возвратился — это главное. Но почему (как тяжко матери это выговорить), почему ты в таком случае возвратился, когда ненавидишь меня и мстишь всей своей жизнью, а в том письме — еще и тем, как ты намереваешься распорядиться своим будущим? Ведь это смехотворно — организовать у себя детский дом и полагать, что…

Ладислав. Но я ведь понял, что не имею на это права.

Эма. Да не в том дело, какой тут может быть разговор о праве?..

Ладислав. Все это были детские фантазии, навязчивая идея.

Эма. А Ирена?

Ладислав. Ах, Эма, Эма, она ведь к нашей распре не имеет отношения.

Эма. Ты возвратился, значит, из-за нее. А я, по-твоему… — она не договорила. — У вас, родившихся после войны, нет жалости, вы ничего не в состоянии понять, ничего не хотите представить себе, вы лишены милосердия.

Ладислав. Милосердия?

(Пауза.)

Ладислав. Ваше прошлое — оно ваше.

Эма. А страх, а ужасы, какие мы пережили?

Ладислав. Видишь, ты не смогла забыть, а у детей, по-твоему, в забывчивости — милосердие природы. Ты же прекрасно знаешь, что́ мы в состоянии понять, а чего не можем. На то ты у нас вся в дипломах.

Точно как Ладислав-отец: когда вдруг надвигалась опасность взрыва чувств или ненависти, искал прибежище в шутке и бывал спасен. У Ладислава-сына в двадцать девять лет все было впереди. Он утверждал, что это ровно ничего не значит: его устремления не могут повлиять на ход вещей. Его двадцать девять лет переживали с ним Ирена и Эма, он был их будущим. Но в жизни каждого, а значит, и Ладислава, настает время, когда прибежища приходится искать в себе самом. Женщинам — в воспоминаниях, в маленьких детях, во внуках…

Ладислав. Я похож на отца?

Эма. И да, и нет. Кто знает, каким бы он стал в тридцать лет.

Ладислав. В тридцать?

Эма. Ему было двадцать шесть, когда…

Ладислав. Он не послал бы своей матери такого страшного письма?

Эма. Нет.

Ладислав. Вы жили в ином мире.

Эма. Мне кажется, мы были счастливее, жили объемнее…

Ладислав. Хотя и умирали? Как папа.

Эма. Хотя и умирали.

Ладислав. Вы были невероятно жестоки к себе.

Эма. Нисколько. Мы только хотели… Ах, сколько же мы всего хотели!.. И все это ничтожно мало в ваших глупых пустых глазах (Эма чувствовала, что ее захлестывает злость).

Ладислав. То, что вы делали, не было зря, кровь не может пролиться напрасно.

Эма. И теперь идет война, повсюду на земле умирают люди…

Ладислав посмотрел на Эму. Она сидела выпрямившись, и взволнованность ее заметить можно было разве что по учащенному пульсу, если бы Ладиславу вздумалось его измерить. Он наклонился к матери — она и теперь еще была красива — и церемонно поцеловал у нее руку.

— Пойдем, — сказала Эма, — а то опоздаем.

Неторопливо шли по набережной к Дому художников. Пастель тонов июньского вечера делала город фантастической кулисой к сказке. Эма взяла сына под руку; поднимаясь по ступеням парадной лестницы, услышала вдруг за спиной захлебывающийся ехидцей шепоток:

— Гляди, наша доцентша-то какого подцепила молодайчика!

— Ну, не болтай, — возразил мужской голос — бесспорно какого-нибудь подающего надежды ассистента, — это сын.

— У нее сын?! Под капустным листом она его нашла, что ли?..

У Эмы потемнело в глазах, она оперлась на руку Ладислава.

«Вообще-то зря я ей все это выложил, — подумал он, — в конце концов, это старая женщина, и жизнь ее не баловала, да и теперь не балует…»

Потом их чувствами завладел Бетховен.

ЭЛЕГИЯ

Пришло письмо от Фран. Она развелась и собирается замуж. О Петре ни слова. Зато сообщает — словно речь идет о бисквите с фруктами, который она испекла вместо творожного пирога, — что ее новый муж — зовут его Алан — ни за что (и она это подчеркивает) не соглашается жить вместе с маленьким Матысеком. Он любит Фран и не хочет, чтобы даже тень ее прошлого легла между ними. И Фран, Фран стремится угодить своему Алану.

В первую минуту мной овладело желание сесть в автобус и ехать в Прагу. Матысек, мой маленький мальчик, — это он-то тень прошлого? Мне сделалось так же скверно, как и в тот день, когда мы с Эмой примчались в больницу к Ивану и нас подвели к нему, но он даже не узнал нас, а час спустя скончался. Нет, никогда мне не постичь, как я могла пережить его смерть. Конечно, у меня была Фран, моя Фран, но теперь, что теперь? Я стара, силы мои на исходе, Матысек не сын мне, и, пожалуй, даже нет закона, по которому можно было бы заставить сумасбродную мать оставить ребенка у себя. А впрочем, что за жизнь была бы у маленького Матысека в таком доме? Может, и хорошо, что нет такого закона. Фран ни словом не обмолвилась о Петре, отце ребенка, — как же он отнесется к этому? Она лишь сообщает мне, что предприняла шаги — господи, какое дикое выражение, — предприняла шаги, чтобы Матея определить в приличный детский дом, и якобы кто-то, знающий толк в этих делах, обещал ей помочь. В конце письма любопытная фраза: разве что ты захотела бы взять его к себе…

Я призадумалась. Петр не откликнулся, а мать его сообщила, что он уехал куда-то далеко на монтажные работы, причем, скорее всего, от отчаяния. Значит, теперь у Матысека, кроме меня, нет никого. Я тут же написала, чтобы мальчика отправили ко мне с Иреной, ей я тоже послала письмо, и она обещала все уладить. Мне пятьдесят восемь, Матысеку нет еще и пяти, какие у нас с ним могут быть виды на будущее? Но я не имею права так думать. Никоим образом. Я все уже приготовила для него, и все-таки трудно представить себе, как мы будем жить вместе, но мы обязательно постараемся, я это знаю. Завтра они приедут.

Сейчас полночь, не спится. Все думаю о том, не совершила ли я ошибки, справлюсь ли и надолго ли меня хватит?

Я вышла в сад. Над головой темнело небо, осыпанное искрящимися звездами. Нигде звезды не сияют так ярко, как у нас. И на фоне вызвездившего неба четко обрисовывались почти безлистные ветви орешника. Опавшая листва и поздние розы источали густой аромат…

Привычно горький запах осени, который я так люблю, вдруг по-молодому наполнился детским смехом. Завтра взойдет солнце и приедет Матысек…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В центре романа известной чешской писательницы Веры Адловой «Горький запах осени» (1983) проблема женской судьбы, как ее формирует действительность XX века, проблема взаимопонимания поколений в ее исторической изменчивости и неизменной остроте.

Роман этот, получивший признание критики и широких читателей, был подготовлен всем предшествующим творчеством писательницы, которую сегодня уже можно было бы отнести к старшему поколению чешских прозаиков, он вобрал в себя ее личный опыт и опыт ее поколения, разностороннее знание жизни и смелый поиск новых художественных решений.

Вера Адлова родилась в Праге в 1919 году и там же окончила классическую гимназию в роковом 1938-м, когда Чехословакия оказалась под прямой угрозой фашистской агрессии. Накануне войны она начала изучать древние языки — греческий и латынь — на философском факультете Карлова университета, но оккупация страны фашистской Германией и закрытие чешских высших учебных заведений растянули ее университетское образование на долгие годы. Адловой удалось устроиться на работу в Пражский городской архив, знакомство с которым укрепило в ней интерес к истории, уважение к документу. Она начала писать, и вскоре после войны, в 1946 году, вышла в свет ее первая книга — исторический роман «Вестония», о поэтессе английского происхождения, жившей в Праге в эпоху Гуманизма. В 1948 году был опубликован второй роман писательницы — «Жизнь, которую мы любили», о чешской молодежи межвоенных лет.

В 1948 году Вера Адлова окончила университет. Это было время, когда в стране разворачивалось строительство основ социализма, когда молодые энтузиасты шли воздвигать плотины, трудились в шахтах, на промышленных предприятиях. Адлова работает в многотиражной газете крупного завода «Соколово», затем — в редакции журнала «Свет Советов». В начале 50-х годов вместе с мужем — журналистом и писателем Зденеком Адлой — она жила в Москве, сотрудничала в чешской редакции Московского радио, а по возвращении в Прагу — в различных издательствах.

В 60-е годы Вера Адлова получает известность и признание как детская писательница. Критики, пишущие о ней, непременно подчеркивают, что с именами Веры Адловой и Зденека Адлы связано возникновение в чешской детской литературе особого жанра — научно-популярной художественной прозы. Таковы, например, написанные ими совместно книги об СССР и его истории «Чудесный ларчик» (1960) и «Рассказы о великой стране» (1974) или поэтическая книга о Праге «Прекрасная и славная» (1961). Адловой принадлежат также популярные сказки и повести для детей («О замерзшем электричестве», 1963; «Сказки для Каченки», 1975; «До свидания, Морской волк», 1960, и др.).

Уже в книгах для подростков обозначилось тяготение Веры Адловой к анализу психологии маленьких героев. Особенно удавались ей образы девочек в трудном переходном возрасте («Мирка это знает лучше всех», 1964; «Блюз для Александры», 1966).

«Детские» произведения Веры Адловой оттеснили в памяти читателей ее первые опыты в области «взрослой» литературы. Но то, о чем писательница могла и хотела рассказать, не вмещалось в рамки только детской литературы. И вот в 1966 году Адлова вновь выступила с романом «для взрослых», который вышел в молодежном издательстве «Млада фронта», — «Распродажа справедливых». Он не был по достоинству оценен критикой, однако это небольшое произведение явилось важной вехой в становлении Веры Адловой как мастера психологической прозы.

Действие романа происходит в Праге в годы оккупации, главный герой — вышедший на пенсию судья Мойжиш. Существование его материально обеспечено, единственная дочь Эва выдана замуж, жена Ружена трогательно заботится о нем. Но мог ли порядочный человек в то трагическое время жить спокойно? Вот, как и каждый вечер, судья играет с женой в карты: «Я встретил Штейна со звездой, — сказал Мойжиш без всякой видимой связи. — Его канцелярию аризировали, он шел попрощаться…» Писательница не описывает прямо ситуацию тех лет, но ей достаточно детали, чтобы передать атмосферу гнетущего бесправия. По-разному реагируют на одни и те же факты старый судья, его друг прокурор Капрал, который будет расстрелян в дни террора после покушения на Гейдриха, и зять Мойжиша Житный, который делает карьеру и в условиях «протектората», а после войны легко приспосабливается к новым порядкам.

Сюжет романа имеет детективную основу. Перебирая в памяти прошлое, Мойжиш сознает, что в начале своей деятельности на судейском поприще совершил ошибку — оправдал убийцу. Он решает найти этого человека, восстановить правду. Между тем миновало много лет, и мелкий банковский служащий Карел Влас, отравивший свою жену и завладевший ее большим состоянием, снова женат, растит двух сыновей. В его доме нет счастья: тоскует жена, вышедшая за него ради денег, мальчики отдаляются от отца, привязываются к деду по матери, старому рабочему Поспишилу. Во время оккупации Чехословакии Влас, записавшийся в «арийцы», преуспевает, но в конце войны по мобилизации попадает на службу в концентрационный лагерь. Получив известие, что его сыновья схвачены гестапо за участие в подпольной борьбе, и утратив милость начальства, он кончает жизнь самоубийством.

О перипетиях судьбы Власа повествуется параллельно с историей судьи Мойжиша. Он не может себе простить старую ошибку и после войны подает министру юстиции просьбу пересмотреть процесс, хотя знает, что Власа уже нет в живых.

Справедливость должна торжествовать в любом случае, никакие исторические катаклизмы не могут освободить человека от ответственности за содеянное. Так считает старый судья, такова и позиция писательницы. Но она рассматривает проблему и в другом ракурсе. В романе тонко передано, как ломали и развращали душу Власа в детстве. В дни рождения мальчик поздравлял родителей, и за это ему покупали игрушку. Но однажды отец вместо коня-качалки, о котором мечтал мальчик, положил деньги сыну на книжку, а когда тот расплакался — побил его. И скоро Влас вместо желаемой игрушки просто называл сумму… Отец подавлял его во всем: и в выборе профессии, и в выборе возлюбленных. Но оправдывают ли трудные детство и юность преступление взрослого Власа? Адлова своей книгой отвечает на этот вопрос отрицательно.

Пожалуй, в романе «Распродажа справедливых» слишком бегло описаны некоторые второстепенные образы (например, старого Поспишила), есть элемент идеализации главного героя и его жены. Однако прежде всего надо оценить пристальное внимание писательницы к психологии персонажей и центральную мысль романа: человек сам творит свою судьбу.

В 70-е годы психологическая проза занимает в творчестве Адловой главное место. На «микропсихологическом» анализе построен роман «Розы из Фландрии» (1976), о старой пражской «патрицианской» семье в современной Праге. «Клан Шебеков» возглавляет бабушка — элегантная семидесятилетняя дама. Следующее поколение — ее сын архитектор Ян, человек безвольный и апатичный (любимая жена его умерла, оставив ему маленькую Сильвию), и дочь Мария — волевая женщина, талантливый врач, жизнь которой отравлена горькой памятью о принудительных работах в фашистской Германии. Молодое поколение — это Сильвия, окруженная всеобщей заботой, но лишенная простых детских радостей, и Иван — сын эмигрировавшего в Канаду родственника Шебеков и чужестранки Трикси.

В доме Шебеков все строго регламентировано. Точно известно, какие цветы надо возложить на могилу деда или матери Сильвии, сколько сортов печенья испечь на рождество, какой торт приготовить по случаю именин, какой — по случаю получения аттестата зрелости. Все вежливы, предупредительны, внимательны. Но это внешняя форма, за которой — глубокий внутренний разлад, одиночество каждого члена «клана». Недаром Сильвия и Иван в конце романа бегут из этого мира.

Надо отдать должное умению писательницы воссоздать застывшую, «неистинную» обстановку в доме Шебеков. Но подчас детальное описание мелочей создает какой-то ностальгический оттенок, хотя писательница и пытается снять его иронией.

В следующем романе — «Вы хотите, чтобы я поверил?» (1979) — Адлова обратилась к совершенно иной среде. Повествование ведется от лица главного героя — Лукеша Орта. Ему тридцать лет, он водитель тяжелого грузовика, работает на дальних рейсах. Лукеш девяти лет остался сиротой, вырос в детском доме, который стал для него родным. Этот честный и прямой человек тянется к настоящим людям — таким, как старый коммунист Влашек. Лукеш женится на красивой и яркой Маркете, хотя и знает, что она ждет ребенка от другого. Лукеш горячо любит жену и ее маленького сына, которого считает своим, но избалованной Маркете вскоре надоедает жизнь со скромным шофером, и она от него уходит. Можно ли после этого верить в жизнь, в возможность счастья? В. Адлова стремится показать мужество человека перед жизненными невзгодами, умение противостоять ударам судьбы. Однако нельзя не отметить, что этому произведению присуща известная заданность характеров.

Вера Адлова неоднократно выступала и в области биографической прозы, продолжая линию, начатую ее первым романом. Наибольшее признание получила повесть для молодежи «Женни. Рассказ о молодости и великой любви баронессы из Трира» (1980) — о молодых годах жены и верного друга Карла Маркса. Писательница опирается на письма, воспоминания дочери Маркса Элеоноры и другие документальные материалы. Она не стремится к чрезмерной беллетризации повествования, сдержанно пользуется приемами художественной прозы, диалогом. Повесть скупа на лирические подробности, и тем не менее образ Женни очень выразителен. Убедительно звучат в конце книги слова: «Существует драгоценный и единственный вид бессмертия: живое присутствие не только в воспоминаниях и в литературе, но в мыслях и действиях целых поколений — и нашего, и тех, что придут после нас… и для кого все так же звездой будет светить пример прекрасной жизни и любви Карла и Женни Маркс».

Историко-биографическая проза — особый жанр, и Вера Адлова в повести о жене великого мыслителя и революционера ставила перед собой прежде всего научно-популяризаторские, воспитательные цели, однако работа над этой темой, творческое соприкосновение с биографией Маркса и его жены способствовало «укрупнению масштаба» в восприятии писательницей человеческих судеб вообще, что отчетливо сказалось и в романе, ныне предлагаемом вниманию читателя.

«Горький запах осени» не просто новое произведение Адловой, это новый шаг в ее творческом развитии, новое идейное и художественное качество. В центре романа, как мы уже говорили, женские судьбы, судьбы женщин того поколения, к которому принадлежит писательница и жизненный путь которого был сложным и многотрудным. Перед читателями три женских образа на фоне жизни Чехословакии с конца первой мировой войны до современности. «Я расскажу историю, — говорит нам автор, — начавшуюся шестьдесят лет назад. Это не полвека, это, пожалуй, целое тысячелетие. Мы из иного столетия, из иного мира». Историю подруг — Надежды, Ирены и Эмы, принадлежавших к разным социальным слоям довоенного общества (Надя — дочь бедного учителя и кухарки, Ирена — дочь рабочего-коммуниста, Эма — дочь состоятельного адвоката либеральных взглядов), — писательница начинает со школьных лет. Выдержанное в относительной хронологической последовательности повествование «от автора» перебивается написанными от первого лица «Элегиями» — это раздумья Надежды о пережитом с позиции уже сегодняшнего дня, после выхода на пенсию. Действие романа развертывается как бы одновременно «с начала» и «с конца», многие обстоятельства, о которых упоминается в первых «Элегиях», проясняются лишь постепенно, чуть ли не на последних страницах книги. Такая композиция может показаться искусственной, однако она помогает в итоге создать особую объемность изображения.

Центральное место занимает в романе образ Надежды — тихой, скромной, почти безропотной, но в то же время стойкой и преданной. В ее жизни было много горя. Отец Нади, воевавший на фронтах первой мировой войны, умер от ран и болезней. Антония, мать Нади, словно окаменела в своем трауре. Красивая женщина с незаурядным характером, она упорно борется с бедностью и держит себя и дочь в строжайшем режиме. Надя выросла без материнской ласки и детских забав. Живя в центре Праги, она не знала города. Лишь перед самой войной у нее появились подруги — Ирена, с которой она встретилась в училище, и Эма, приятельница Ирены. Страшный круговорот военных лет разлучил подруг, но дружба возобновилась после освобождения страны. Эта дружба согревает Надежду в трудные моменты ее семейной жизни и тогда, когда она остается совсем одинокой в маленьком домике далеко от Праги.

Если в обрисовке образа Надежды Томашковой важное значение принадлежит раскрывающим ее внутренний мир «Элегиям», то образ Эмы писательница создает с помощью подчеркнуто объективного способа повествования. Она приводит письма, документы, описывает старые фотографии, делясь с читателем размышлениями о трудной и яркой судьбе. Каждая из трех подруг по-своему незаурядна, но к Эме это относится в первую очередь. Главным событием в ее жизни была любовь к молодому коммунисту-подпольщику Ладиславу Тихому, расстрелянному фашистами. Его стойкость словно передалась Эме, этой, казалось бы, изнеженной дочке богатых родителей, с достоинством выдержавшей нечеловеческие испытания фашистской тюрьмы и концентрационного лагеря. После войны Эма находит свое профессиональное призвание: становится отличным детским врачом. И только в личной жизни ей не удается преодолеть одиночества, обрести новую любовь, добиться взаимопонимания с сыном.

Счастливее подруг оказывается Ирена, хотя и она сполна познала тяготы жизни, прошла через концентрационный лагерь. Никакие невзгоды не могут сломить ее жизнелюбивый характер, она умеет постоять за свое счастье. Ирена словно наделена особым талантом понимания других людей — в ее доме, где шумит целый выводок своих и приемных детей, всегда можно найти поддержку.

Сосредоточенность на женских судьбах, на своего рода семейной хронике придает роману известную камерность, но это его особенность, а не недостаток. Здесь ясно ощущается движение времени, поступательный ход истории. Ведь те шестьдесят лет, что отражены в романе, — это и чехословацкое буржуазное государство с классовыми боями, и вторая мировая война, освобождение страны Советской Армией, народно-демократическая революция и создание социалистической Чехословакии. Большие исторические события отражены Адловой в романе только как фон — в этом отличие «Горького запаха осени» от эпической трилогии М. Пуймановой, посвященной примерно тому же периоду. У Адловой свой подход к историческому материалу, она стремится проследить, как эти события преломляются в будничном укладе жизни, в человеческой психологии.

«Людям представляется непонятным, циничным, — читаем мы в романе, — что даже в катастрофах, постигающих большие общественные группы — тогда это тем более потрясает, — они подчинены неумолимому распорядку жизни, обыденному кругу обязанностей. Так шестнадцатого марта (15 марта 1939 года Чехия была оккупирована фашистами. — С. Ш.) люди вставали, исхлестанные трезвоном будильников и чудовищными воспоминаниями». Движение истории выявляется и акцентируется постоянным сопряжением разных временных пластов в авторской речи, «заглядыванием вперед» в повествовании о былом. Вот Надя и Ирена «молча прошли по Уезду, по площади, где еще, конечно, не было танка (танк Т-34 был водружен на постамент в память об освобождении Праги Советской Армией в мае 1945 года. — С Ш.). Из двора казармы на улицу доносилась чужая песня. Не забудьте, что был апрель 1939 года». «Еще не было танка» — это обращение к сегодняшнему читателю. Но это и обозначение перспективы, оптимистическая нота в рассказе о трагическом прошлом.

Эпохальные исторические сдвиги меняют систему человеческих взаимоотношений. Драматична в этом плане история семьи Флидеров. Их дом в годы буржуазной республики мог служить образцом респектабельности и либерализма. Здесь приветливо встречали друзей Эмы и ее брата Иржи вне зависимости от их социального положения. В период оккупации адвокат Флидер не участвовал в антифашистской борьбе, но, когда его дети были арестованы за связь с подпольем, он сделал все возможное, чтобы облегчить их участь. После войны Флидеры пригрели осиротевшую Надю. Трогательно выхаживали здесь родившегося в тюрьме сына Эмы Ладика. И все же в этой семье неудержимо назревал разлом, ибо, в отличие от своих детей, старшие Флидеры не могли принять новую действительность Чехословакии. И вот Ирена уводит из родительского дома своего Иржи, чувствуя, что «пришло время подумать о себе». «Наше время кончилось», — горестно констатирует Флидер, после смерти жены он эмигрирует в Швейцарию, но и там не обретает душевного покоя.

Писательница признает безусловную правоту молодых Флидеров, но не упрощает, не схематизирует ситуацию, она показывает ее во всей противоречивости конкретных психологических сцеплений. С особой тонкостью переданы переживания маленького Ладика, самого ранимого участника этого конфликта. После смерти бабушек он «плакал беззвучно, чтобы не привлечь внимания, чтобы его не утешали и не обременяли глупыми речами взрослые, так мало понимающие в жизни».

С темой детей и родителей связаны и другие драматические конфликты романа. Это трудные отношения Нади с матерью и ее еще более сложные взаимоотношения с собственными детьми. В отличие от суровой Антонии она была с ними бесконечно ласкова, терпима и добра, — почему же Павел и Фран становятся бессердечными эгоистами? Почему она не сумела передать им свое бескорыстие и чуткость к людям, свое понятие о долге? Почему они словно бы «пошли в отца», который, превратившись из веселого рабочего паренька в мещанина-карьериста, бессердечно их бросил? Быть может, Фран, Павел и его агрессивная в своем потребительстве жена Моника изображены чересчур прямолинейно, их характеры могли бы быть раскрыты полнее, мотивированнее — несомненно, однако, что в их разладе с матерью отражена одна из реальных и в высшей степени актуальных проблем сегодняшней жизни. Столь же злободневна и проблема, связанная с образом Эмы как матери. Прекрасный врач, она самоотверженно выхаживала слабенькую Фран, она ночами не отходит от кроваток чужих больных детей, но не может найти общего языка с собственным сыном.

Для концепции книги важен образ счастливой в своих детях Ирены. Правда, читателю больше запомнится Ирена-девочка — живая, порывистая, быстрая, нежели Ирена — глава большой семьи. И все же этот образ выполняет свою роль, «просветляет» общую тональность романа.

Известный чешский критик Я. Неедла, рецензируя в «Руде право» «Горький запах осени», весьма удачно назвала его «большим пражским романом». И дело не только в том, что действие его происходит в Праге, а большинство героев — коренные пражане. Адловой удалось запечатлеть своеобразие и поэзию своего родного города, который уже столько раз воспевался в литературе, найти свой ракурс изображения. Перед читателем зримо предстают разные кварталы Праги — они живут своей жизнью, меняясь во времени. Писательница детально показывает разные типы домов, в которых обитают ее герои: ветшающий, некогда «патрицианский», а в нашем веке заселенный разношерстным мелким людом родной дом Надежды; роскошный особняк Флидеров, «пропахший ванилью, фиалками и хорошими манерами»; бедный домик в пригороде, принадлежавший родителям мужа Надежды. Точно подмеченные приметы городского пейзажа, детали быта, одежды и обстановки не становятся, как это порой происходило в «Розах из Фландрии», самоцелью, не превращаются в модное «ретро». Они приближают к нам героев, конкретизируют и оттеняют присущий роману обостренный нравственный поиск.

Своеобразен стиль романа, в котором соединилась беспристрастная объективность основного повествования с лиризмом «Элегий», нарочитая документальность и прямой авторский разговор с читателем. Авторская речь, свободно соединяющая обороты сегодняшнего разговорного языка и литературные реминисценции, взволнованно-эмоциональна, порой слегка оттенена иронией.

Роман затрагивает много важных проблем, но ему чужда назидательность: писательница вовлекает читателя в раздумья над вопросами, касающимися буквально каждого человека.

И хотя роман рассказывает о прошлом, он весь обращен в будущее. Человеческие судьбы всегда помечены историей, особенно когда речь идет о периоде войн, революций, крутых социальных перемен. И все же люди — не беспомощные фигурки во власти эпохи, каждый сам выбирает свой собственный путь, своих друзей, свое место в жизни. И пусть не удается избежать ошибок и многое невозможно исправить, но все же, честно разобравшись в пережитом, можно попробовать начать сначала. Отсюда оптимистическая нота и в завершении рассказа о Надежде.

В романе много горького и трудного, но он горячо «агитирует за доброту», проникнут верой в возможность счастья, завоеванного в борьбе с обстоятельствами и самим собой.

С. Шерлаимова

КОММЕНТАРИИ

♥  Фасты — в Древнем Риме календарь с записями важнейших событий. Цитируется сочинение римского поэта Публия Овидия Назона (43 до н. э. — 17 н. э.) на аналогичную тему, которое также называется «Фасты» (описание праздничных религиозных дней в первом полугодии).

♥  …после трехсотлетнего рабства. — Имеется в виду период фактической потери Чехией государственной самостоятельности после битвы у Белой горы в 1620 г. (Тридцатилетняя война 1618–1648 гг.). С этого времени Чехия превратилась в провинцию австрийской монархии Габсбургов. После поражения Австро-Венгрии в первой мировой войне и падения династии Габсбургов в 1918 г. образовалось независимое государство Чехословацкая республика, включавшее в себя земли Чешского королевства в исторических границах и Словакию, сбросившую двойной австро-венгерский гнет.

♥  …дома назывались патрицианскими. — В городах средневековья патрициями именовалась верхушка горожан, как правило обладавшая властью в городе и значительными богатствами. В эпоху Ренессанса патрицианские дома отличались особой роскошью и великолепием.

♥  Франц Иосиф I (1830–1916) — с 1848 г. австрийский император, чешский и венгерский король. Стал символом реакции в Европе. Его внешний вид в старости, особенно усы, был излюбленной темой острот чешских карикатуристов и фельетонистов.

♥  Построенный в стиле барокко, дом… — Пражские дома, выстроенные в этом стиле, отличаются особой причудливостью и прихотливостью форм, что придает пражским улицам специфический колорит. На углу или на фронтоне дома обычно помещалось какое-либо изображение, по которому этот дом и назывался.

♥  Первая республика Чехословацкая республика с момента своего возникновения (1918) до Мюнхенского соглашения (1938), изменившего ее границы и сделавшего ее жертвой агрессии фашистской Германии.

♥ «Королева колокольчиков» — повесть классика чешской литературы Каролины Светлой (1830–1899), написанная в 1872 г.

♥  «Национальная политика» — газета, самостоятельно издававшаяся с 1883 г., предназначалась самым широким читательским массам и была среди них популярна. В вопросах политики газета ориентировалась на консервативную партию старочехов.

♥  Смиховская пивная — пивная, где подавался дешевый сорт (смиховский) чешского пива.

♥  Градек, Подскалье, Вышеград — окраинные районы тогдашней Праги.

♥  Катастрофа 1914 года и последующих лет… — Речь идет о первой мировой войне, в которой чехи, как подданные Австро-Венгерской монархии, участвовали на стороне Тройственного союза.

♥  Патриотическое имя Пршемысл — имя первого легендарного князя Чехии, по которому называлась первая и единственная национальная династия чешских правителей — Пршемысловцев.

♥  …в память маховского «Мая». — «Май» (1836) — знаменитая поэма чешского прогрессивного романтика Карела Гинека Махи (1810–1836), ставшая для патриотически настроенной части чешской интеллигенции своеобразным символом. Ярмила — имя ее героини. Творчество Махи на рубеже XIX–XX вв. воспринималось как предзнаменование позднего романтизма и символизма, одним из ведущих представителей которых был Юлиус Зейер (1841–1901). «Сказкам Шошаны» (1880), так же как и поэме Махи, свойственны трагические мотивы.

♥  …просторный сад больницы Альжбетинок… — Монахини ордена францисканцев (по-чешски: франтишканов), имевшие своим патроном св. Елизавету (по-чешски: Альжбету), занимались благотворительностью, на их попечении ранее находились больницы.

♥  Городская школа в тогдашней Чехословакии соответствовала нашей семилетке.

♥  Бессмертный Вышеград — один из древнейших центров чешской государственности и культуры, национальная святыня. Находится в черте современной Праги.

♥  Проперций, Секст (50–15 до н. э.) — римский поэт. Проникнутая меланхолическими настроениями, его любовная лирика оказала влияние на развитие элегического стиля.

♥  Винограды — район Праги, который раньше в основном населяла мелкая буржуазия.

♥  Жижков — пролетарский район Праги.

♥  …в годы протектората. — Имеется в виду период немецкой оккупации (15 марта 1939 г. — 9 мая 1945 г.).

♥  «Баллила» — молодежная фашистская организация в Италии.

♥  Массовое молодежное физкультурное движение («соколы») иногда использовалось для прикрытия профашистских сборищ.

♥  Возвращаясь… дорогой, ставшей впоследствии… исторической… — Здесь прошло траурное шествие с гробом студента Яна Оплетала, убитого фашистами при разгоне демонстрации в честь Дня независимости Чехословацкой республики. Похороны Яна Оплетала состоялись 15 ноября 1939 г. и вылились в демонстрацию протеста против немецкой оккупации.

♥  23 сентября 1938 г. правительство Чехословакии объявило всеобщую мобилизацию в целях защиты от возможного нападения фашистской Германии. Однако по Мюнхенскому соглашению (30 сентября 1938 г.), принятому по инициативе Гитлера, Чехословакия (представитель которой даже не был допущен на заседания) была обязана уступить Германии свои территории, населенные в основном немцами (Судетская область и др.). Позорный Мюнхенский сговор стал возможен при попустительстве Франции и Англии, до этого официально поддерживавших Чехословакию, и благодаря политике буржуазного правительства Чехословакии, игнорировавшего предложение о поддержке со стороны правительства СССР. Мюнхенский сговор стал началом национальной трагедии Чехословакии. За ним (в ночь на 15 марта 1939 г.) последовала прямая немецкая оккупация страны, потеря ею независимости и превращение ее в «Протекторат Богемия и Моравия», а также отчленение Словакии, провозглашенной «независимой» республикой, где к власти пришло профашистское правительство Тисо.

♥  …этому обойщику не прощу! — Имеется в виду Гитлер, по профессии обойщик.

♥  Чамара — старинная национальная чешская одежда в виде черного пальто на шнуровке.

♥  …республики, которая успела уже стать второй. — Вторая республика существовала с октября 1938 г. по март 1939 г. Получила такое название в отличие от первой республики, чтобы обозначить Мюнхенское соглашение как рубеж в государственном развитии страны.

♥  Мы ушли из второй зоны. — По Мюнхенскому соглашению и дополнительным требованиям Германии от Чехословакии поэтапно отторгались пограничные с Германией районы, названные «зонами».

♥  Староместские куранты — знаменитые средневековые куранты на башне Староместской ратуши в центре Праги, которые снабжены движущимися фигурками апостолов и смерти в виде скелета с косой.

♥  …вместо симфонии Малера зазвучал Horst Wessel Lied… — Речь идет о том, что за год до присоединения Австрии к фашистской Германии («аншлюс» в марте 1938 г.) Венское радио уже предпочитало передавать вместо симфонии великого австрийского композитора Густава Малера (1860–1911), музыка которого была объявлена фашистами «неарийской», популярную фашистскую песню «Хорст Вессель».

♥  Зал имени Сметаны — крупнейший концертный зал тогдашней Праги, находится внутри огромного так называемого Коммунального Дома — принадлежавшего городским властям культурно-делового центра, построенного в стиле «модерн».

♥  «Моя родина» — цикл симфонических поэм классика чешской музыки Бедржиха Сметаны (1824–1884).

♥  «Табор» — одна из поэм симфонического цикла Б. Сметаны «Моя родина», посвященная Табору — центру радикального крыла гуситского революционного движения в 20-е годы XV в. В основе «Табора» Б. Сметаны лежит тема гуситской боевой песни «Кто вы, божьи воины», на многие века ставшей символом чешского патриотизма.

♥  15 марта 1939 года — день вторжения фашистской Германии и ликвидации Чехословакии как самостоятельного государства.

♥  Красногорская, Элишка (1847–1926) — чешский литератор, критик, автор либретто нескольких опер Б. Сметаны.

♥  «Кто сражается в Мадриде, тот борется за Прагу» — лозунг чешских коммунистов.

♥  …дыбятся кони Шнирховой колесницы… — Имеется в виду скульптурное украшение здания Национального театра, выполненное известным чешским скульптором Богумилом Шнирхом (1845–1901).

♥  …малостранские чудеса… — Малая Страна — район старой Праги, застроенный в основном в XVI–XVIII вв., одно из самых живописных мест города.

♥  …бидермейеровский букетик… — Бидермейер — стиль в прикладном и изобразительном искусстве, получивший распространение главным образом в Германии и Австрии во второй — третьей четверти XIX в. Для него характерны мотивы мелкобуржуазного уюта и благодушия, что сделало этот стиль в глазах последующих поколений символом мещанства и пошлости.

♥  «Жофин» — культурно-развлекательный центр буржуазной Праги, находится на одном из островов реки Влтавы, который в честь Славянского съезда, состоявшегося в Праге в 1848 г., был переименован в Славянский остров. Излюбленное место прогулок пражской молодежи.

♥  Собор св. Вита — главный пражский католический храм (XIV–XX вв.), находится в резиденции правителей страны — в Пражском граде, который высится над Влтавой.

♥  «Манес» — здание выставочного зала с кафе, памятник чешского конструктивизма. Здесь устраивались выставки «Клуба художников» — объединения прогрессивно настроенных чешских художников левого направления.

♥  …к ним и относился вопрос поэта… — Имеется в виду знаменитый чешский поэт Витезслав Незвал (1900–1958), близкий к «Клубу художников».

♥  Алеш, Миколаш (1852–1913) — великий чешский художник-реалист.

♥  Манес — Имеется в виду самый знаменитый из этой семьи художников Йозеф Манес (1820–1871), ведущий художник эпохи национального Возрождения.

♥  Неруда, Ян (1834–1891) — великий чешский поэт и прозаик, один из основоположников чешского реализма.

♥  Чех, Сватоплук (1846–1908) — известный чешский поэт и прозаик, автор патриотических стихов и сатирических повестей.

♥  Немцова, Божена (1820–1862) — знаменитая чешская писательница-реалистка, автор повестей из народного быта.

♥  Дык, Виктор (1877–1931) — чешский писатель.

♥  …из немецкого классика… относившегося… к Северной Чехии с особым вдохновением. — Имеется в виду период жизни И. В. Гете, проведенный в Карлсбаде (Карловы Вары).

♥  «Костуфра» — организация коммунистов-интеллигентов, игравшая важную роль в общественной жизни Чехословакии в 1930–1938 гг.

♥  В ночь на 21 мая 1938 г. правительство Чехословакии объявило частичную мобилизацию.

♥  …звучал горн и развевался флаг маленького ломбардского отряда. — Имеется в виду эпизод из повести итальянского писателя Эдмондо де Амичиса «Сердце», в те годы особенно популярной среди чешского патриотически настроенного юношества.

♥  Пак — персонаж из комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь», веселый маленький эльф.

♥  «В котцах» — это название означает улицу мелких лавочек.

♥  Галас, Франтишек (1901–1949) — выдающийся чешский поэт, антифашист.

♥  Ирасек, Алоиз (1851–1930) — выдающийся чешский писатель, автор популярных исторических романов, пронизанных духом патриотизма.

♥  Райс, Карел Вацлав (1859–1926) — чешский прозаик-бытописатель.

♥  Гана — область в Моравии.

♥  …воздвигала… Прага… с дерзкой изобретательностью, достойной алхимиков… — Имеется в виду конец XVI в., когда Прага при императоре Рудольфе II стала европейским центром алхимии и магии. Это наложило своеобразный отпечаток на облик города и породило множество легенд.

♥  Тюдоры — королевская английская династия (1485–1603). Подражание архитектурному стилю их эпохи было модным в Европе во второй половине XIX в.

♥  Нанинка Кулихова — героиня романа чешского писателя-юмориста Игната Геррманна (1854–1935) «Замужества Нанинки Кулиховой и что вокруг них творилось» (1918).

♥  …где еще, конечно, не было танка. — На площади в пражском районе Уезд после победы над гитлеровской Германией был водружен на постамент танк, первым ворвавшийся в город на помощь Пражскому восстанию в мае 1945 г.

♥  Холм Сантошка часто фигурирует в произведениях чешских романтиков.

♥  Пфлегер-Моравский, Густав (1833–1875) — чешский поэт, прозаик, драматург, критик, в его творчестве переплетались черты романтизма и реализма.

♥  Ф. Л. Век — герой пятитомного романа чешского писателя-классика А. Ирасека «Ф. Л. Век» (1890–1907), повествующего о периоде чешского Просвещения (конец XVIII в.).

♥  Вопичкова. — Фамилия образована от жаргонного варианта чешского слова «обезьяна».

♥  Врхлицкий, Ярослав (1853–1912) — выдающийся чешский поэт и драматург, представитель позднего романтизма.

♥  «Будители» — общепринятое название деятелей чешского национального Возрождения (конец XVIII — первая половина XIX в.).

♥  Летна — район Праги.

♥  28 октября — день провозглашения независимой Чехословацкой республики в 1918 г.

♥  …с сентября 1939 года… мир покрылся пурпуром крови… — Днем начала второй мировой войны считается 1 сентября 1939 г., когда фашистская Германия напала на Польшу.

♥  Линия Мажино — система французских укреплений на границе с Германией; сооружена в 1929–1934 г.; названа по имени военного министра Франции А. Мажино. Она не смогла остановить гитлеровского вторжения во Францию во время второй мировой войны, так как фашистские войска обошли ее с севера, через Бельгию.

♥  Компьен — город во Франции, где 22 июня 1940 г. было заключено перемирие между гитлеровской Германией и французским правительством Петена, согласно которому Франция капитулировала, демобилизовала армию и предоставила Германии почти две трети своей территории.

♥  Лондон стал давиться железными плодами своего запоздалого сева. — Имеются в виду катастрофические для Англии последствия фактического пособничества гитлеровской агрессии в Европе, что в мае 1940 г. привело к отступлению английских войск из Дюнкерка.

♥  Он исчез… в просторах Африки. — Имеется в виду так называемая «африканская экспедиция Гитлера» — то есть посылка войск в Северную Африку, где с 1935 г. союзница Германии фашистская Италия вела захватническую войну против Эфиопии, а затем против колоний Франции.

♥  Акция семнадцатого ноября — расстрел фашистскими властями студенческой демонстрации в Праге и массовые аресты студентов. В память об этом событии 17 ноября ныне отмечается как Международный день студентов.

♥  …считались… символом самым что ни на есть народным. — Строительство театра стало общенациональным делом чешского народа.

♥  Опера «Ее падчерица» великого чешского композитора Леоша Яначека (1854–1928) — одна из лучших реалистических опер начала XX в.

♥  …не сдал докторских экзаменов… — Ученое звание доктора (так называемый «малый доктор» в отличие от доктора наук) в Чехословакии присуждается по окончании высшего учебного заведения и после сдачи специальных экзаменов.

♥  «Гей, славяне» — песня, возникшая в XIX в. как выражение идеи славянской взаимности, затем стала восприниматься как символ реакционного панславизма и была осмеяна передовой студенческой молодежью. В годы второй мировой войны песня вновь ожила как призыв к солидарности славянских народов.

♥  Рузине — отдаленный район Праги, где расположена тюрьма.

♥  Эпиграф взят из пьесы «Жаворонок» (1953) французского драматурга Жана Ануя (р. 1910), где история национальной героини Франции Жанны д’Арк рассматривается сквозь призму опыта второй мировой войны и движения Сопротивления. В эпиграфе — диалог Жанны д’Арк с французским королем Карлом VII.

♥  Чумной столб — В первой половине XVIII в. на городских площадях было принято ставить столпообразный памятник с изображениями святых как знак избавления города от чумы.

♥  Жижка, Ян (ок. 1360–1424) — национальный герой чешского народа, полководец, участник гуситского революционного движения.

♥  Стромовка — один из пражских садов.

♥  …был уроженцем Словакии… — Словакия в эти годы была самостоятельным государством, поэтому герою было безопаснее иметь статус «иностранца».

♥  …была… доставлена в знаменитый дворец Печека. — Во времена фашистской оккупации там помещалось гестапо.

♥  Панкрац — самая известная из пражских тюрем.

♥  Гейдрих, Рейнгард — с 1941 г. глава «Протектората Богемия и Моравия», организатор массовых расправ с мирным населением. 27 мая 1942 г. убит участниками чешского Сопротивления. Эта акция была проведена по инициативе эмигрантского чехословацкого правительства в Лондоне с целью усилить свое влияние в движении Сопротивления. В результате фашистские репрессии в Чехии усилились, были раскрыты многие подпольные организации, в том числе подпольный ЦК КПЧ.

♥  Гольбейн, Ганс Младший (1497–1543) — великий немецкий художник и график, особенно прославился как портретист.

♥  Чешская деревня Лидице 10 июня 1942 г. была стерта с лица земли фашистскими захватчиками в отместку за убийство Гейдриха. Все мужское население деревни было уничтожено, женщины заключены в концлагеря, а дети угнаны, на работы в Германию для «перевоспитания».

♥  Модра — местечко в Словакии, известное производством керамических изделий, расписанных яркими цветными узорами.

♥  Одиннадцатое ноября — день св. Мартина, один из основных осенних календарных праздников. По легенде, св. Мартин поделился своей одеждой с нищим.

♥  «Вера углекопа» — понятие, возникшее в политической терминологии 1930-х годов, означало наивную веру пролетариев в торжество коммунистических идей.

♥  Брэдбери, Рей (р. 1920) — известный американский писатель-фантаст.

♥  …из йештедских романов Каролины Светлой… — Имеются в виду произведения на темы сельской жизни, почерпнутые писательницей во время ее пребывания в одном из местечек в предгорьях Крконош.

♥  …помнили троицын день тысяча восемьсот сорок восьмого… — Имеется в виду Пражское восстание 1848 г. — революционное восстание против гнета австрийского абсолютизма, жестоко подавленное властями. Артиллерийский обстрел вызвал в городе сильные пожары.

♥  Гретхен — героиня сказки известных немецких сказочников братьев Гримм «Тензель и Гретхен».

♥  Риктю, Габриэль (известен под псевдонимом Жеан; 1867–1933) — французский поэт.

♥  Швабки — рабочее предместье Праги.

♥  «Чешско-Моравский Колбен-Данек» — крупнейший трамвайный завод в Праге.

♥  Ольшаны — одно из центральных пражских кладбищ.

♥  …с разрушенной, когда-то гордой башней… — Имеется в виду здание ратуши Старого Места, одно из центральных городских зданий, сильно пострадавшее при взятии Праги 9 мая 1945 г.

♥  Катон, Марк Порций Старший (234–149 до н. э.) — древнеримский политический деятель, оратор, обличавший общественные злоупотребления.

♥  …сказал поэт. — Имеется в виду известный чешский поэт Витезслав Незвал.

♥  Браник и Подоли — предместья Праги.

♥  Дитрих, Марлен (р. 1901) — знаменитая артистка немецкого и американского кино, эстрадная певица, по политическим убеждениям — антифашистка.

♥  Староместская ратуша, где находятся органы городского управления, была и сейчас является местом торжественной регистрации браков. На время ее реставрации после майского пожара 1945 г. эту функцию выполнял расположенный неподалеку бывший дворец знатного рода Клам-Галласов (ныне здесь помещается городской архив), построенный в 1720-х гг. Один из лучших памятников пражского барокко.

♥  Ганспаулка — бытовое название одной из пражских респектабельных улиц.

♥  В феврале 1948 г. рабочий класс и крестьянство под руководством Коммунистической партии Чехословакии пресекли попытку буржуазии повернуть страну на буржуазный путь развития. К власти конституционным путем пришло правительство, полностью стоявшее на платформе КПЧ. Ныне «Победный Февраль» — национальный праздник народов Чехословакии.

♥  Клостерманн, Карел (1848–1923) — чешский писатель, автор пронизанных грустью «Шумавских рапсодий», описывал жизнь в районах смешанного чешско-немецкого населения, то есть там, где поселилась героиня романа.

♥  Название главы содержит ассоциации со Вторым струнным квартетом Леоша Яначека, который называется «Интимные письма» (1928). Один из шедевров камерной музыки XX в.

♥  Коменский, Ян Амос (1592–1670) — великий чешский мыслитель, писатель, педагог, политический деятель. Цитата взята из сочинения «Лабиринт мира и рай сердца» (1623).

♥  …в марте сорок восьмого года, богатого, как известно… кардинальными переворотами… — В этом же году была принята новая конституция, проведен ряд народно-демократических преобразований, на пост президента республики был избран Председатель КПЧ К. Готвальд. Страна прочно встала на путь социалистического развития.

♥  Покровителем Чехии считается Вацлав, князь Чехии (922–935). 28 сентября 935 г. он был убит своим братом и впоследствии канонизирован церковью. День св. Вацлава всегда почитался в Чехии как один из основных праздников.

♥  Вильсон, Вудро (1856–1924) — президент США в 1913–1921 гг., реакционный политический деятель, поддерживал антисоветский мятеж белочехов, на международной арене способствовал признанию Чехословацкой республики.

♥  Грубин, Франтишек (1910–1971) — известный чешский поэт.

♥  Вацлавская площадь — центральная площадь современной Праги.

♥  Попп, Йозеф — чешский скульптор (о Шнирхе см.).

♥  …уголок, объединивший в чудесном сплаве науку, искусство и прекрасный вид на Пражский град. — На площади Красноармейцев, расположенной у моста через Влтаву с прекрасным видом на историческую резиденцию чешских королей — Пражский град, находятся здания Карлова университета, консерватории, Художественно-промышленного музея и училища, Дома деятелей искусств со знаменитым Концертным залом имени Дворжака.

♥  Я молод, так жестоко молод… — строки из «Седьмой элегии» Иржи Ортена (1919–1941) — чешского поэта, чье творчество пронизано трагизмом. Покончил жизнь самоубийством под влиянием трагических событий в Чехословакии.

♥  Брамс, Иоганнес (1833–1897) — великий немецкий композитор.

♥  Нарцисс — герой древнегреческой мифологии, который влюбился в собственное отражение в воде и неотрывно смотрел на него.

♥  Бельмондо, Жан Поль (р. 1933) — популярный актер французского кино.

♥  «Давид Копперфилд» (1850) — один из самых известных романов английского писателя Чарлза Диккенса (1812–1870).

♥  «Ярмила! Вилем! Гинек!» — последняя строка из поэмы К. Г. Махи «Май».

♥  Пуркине, Ян Евангелиста (1787–1869) — великий чешский ученый-естествоиспытатель и просветитель.

♥  «Пражская весна» — один из крупнейших международных музыкальных фестивалей, основан в 1946 г., ежегодно проходит с 12 мая по 4 июня. На заключительном концерте «Пражской весны» всегда исполняется Девятая симфония Л. Бетховена с заключительной «Одой к радости» на слова Ф. Шиллера.

Г. Мельников

Примечания

1

Перевод Ф. Петровского. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Имеется в виду расположенный здесь вытрезвитель.

3

Модная женская одежда (франц.).

4

Перевод Л. Остроумова.

5

«Смутная» по-чешски означает «грустная».

6

Бог с нами (нем.).

7

Перевод Л. Остроумова.

8

Удачная история (англ.).

9

Первый из первейших (лат.).

10

Чем труднее дело, тем больше оснований им заниматься (нем.).

11

Для личной беседы (лат.).

12

Уменьш.-ласк. от Ян.

13

Сосед, сожитель (лат.).

14

Очень быстро (итал.).

15

Фруктовый сок (от франц.).

16

Непосредственно (лат.).

17

Чуть грустно (итал.).

18

Чрезвычайный суд (нем.).

19

Запрет на переписку (нем.).

20

Католическая молитва.

21

Вечнозеленая (англ.).

22

На богослужениях в этом монастыре было нечто вроде ярмарки богатых невест.

23

Оставь (франц.).

24

Среда первой недели великого поста, когда происходит обряд помазания освященным пеплом.

25

В пер. с чеш. — «зеленая лисица».

26

Девственница (лат.).

27

6 декабря.

28

Шекспир. Макбет. — Перевод Б. Пастернака.

29

Искусство медицины (лат.).

30

От нем. Tummelplatz — место для игрищ и состязаний.

31

Для ускорения процесса селитрообразования употребляли навоз и мочу.

32

Человек (лат.).

33

Мир вам (лат.).

34

Остерегайтесь собаки (лат.).

Content

Вера Адлова
ГОРЬКИЙ ЗАПАХ ОСЕНИ

I НЕРАВНОЕ БРЕМЯ ДНЕЙ

II ПЛАЧ ПРОМЕТЕЯ

III СЕМЕЙНЫЕ ОЧАГИ

IV ЧАСТНЫЕ ПИСЬМА (Второе свидетельство о жизни Эмы Флидеровой)

ПОСЛЕСЛОВИЕ

КОММЕНТАРИИ

Примечания