Пол Мюррей Кендалл

Людовик XI

Эдварду Ходнетту

Предисловие

Я хотел бы порекомендовать примечания. Они не составляют справочный аппарат, который ограничивается библиографией, перечисляющей источники и работы, наиболее часто используемые в данной биографии, а также включающей для каждого раздела список документов, имеющих к нему особое отношение. На самом деле, примечания являются частью повествования, так как требования к объему теста заставили меня отделить их от собственно биографии, но я не мог вынести мысли о том, чтобы не включить их в эту книгу.

Важная часть этой биографии основана на итальянских, особенно миланских, дипломатических документах, большинство из которых не были опубликованы и почти ни один из которых до сих пор не использовался биографами Людовика XI. Среди этих депеш и инструкций я нашел несколько писем самого короля Людовика, которые не фигурируют в классическом издании его переписки и более того, эти документы служат ценным дополнением к Itinerary (Маршруты) государя, опубликованному в том же издании. Миланские дипломатические документы того периода в настоящее время опубликованы (Dispatches, with Related Documents, of Milanese Ambassadors in France and Burgunday, 1450–1483, edited by Paul Murray Kendall and Vincent Ilardi).

Пытаясь возродить прошлое, необходимо рассмотреть вопрос о ценности денег, использовавшихся в то время. Большинство современных историков, как я полагаю, согласны что невозможно перевести термины, которые раньше использовались для обозначения денег, в современные термины с достаточной точностью и смыслом. Так, "шкала", полученная при определении относительных цен на пшеницу, например, становится не приемлемой, когда применяется к другим зерновым; сравнение заработной платы с тем, что можно купить, не имеет смысла, поскольку в прошлом гораздо меньшее количество товаров включалось в расходы домохозяйства; и, наконец, эволюция уровня жизни, не говоря уже о более или менее постоянной инфляции, которая была характерна для европейской экономики с момента открытия драгоценных металлов, все еще способствует искажению общей картины.

Во Франции времен Людовика XI типичной денежной единицей был турский ливр (т.л.), соответствующий франку, который делился на двадцать турских су (т.с., грошей); что касается экю, наиболее часто упоминаемой золотой монеты, то она стоила около полутора ливров, то есть 30 турских су. Оцениваемый в 100.000 ливров, доход королевского домена, таким образом, приносил ежегодный доход в 66.000 золотых экю. Английский фунт стерлингов (ф.с.) в то время стоил примерно 5 французских экю. Средний заработок ремесленника, возможно, составлял 20 или 25 экю в год, в то время как не крупный землевладелец обычно жил на годовой доход от 125-и до 150-и экю. Великие бароны, чьи доходы варьировались от 4.000–5.000 экю в год до 20.000 экю и более, постоянно испытывали нехватку денег, поскольку королевские пенсии и пожалования часто выплачивались со значительной задержкой, наличных денег было мало, и им приходилось тратить огромные суммы на содержание множества слуг и придворных, которые населяли их дома и подчеркивали их величие. По сегодняшним меркам, еда, обычная одежда и скромное жилье были очень дешевыми; но изысканная одежда, первоклассные лошади, доспехи, импортные товары и все то, что мы сегодня называем "предметами роскоши", могло стоить непомерно дорого. Мне остается лишь с грустью попросить читателя довольствоваться той шкалой ценностей для мира Людовика XI, которую предлагает контекст.

Работая над этой биографией около 30-и лет, я настолько обязан ученым, коллегам, друзьям и сотрудникам архивов и библиотек США, Англии, Франции и Италии, которые помогали мне, что я не могу придумать другого способа, как выразить им всем свою благодарность за их всегда ценную и часто бесценную помощь. Эта книга стала возможной благодаря поддержке Фонда Гуггенхайма, стипендиатом которого я был дважды — с 1957 по 1958 и с 1961 по 1962 год, Американского философского общества, предоставившего мне грант в 1959 году, и Университета Огайо, предложившего мне профессорскую должность в 1966 году. Я рад выразить особую благодарность Вернону Олдену, бывшему ректору этого университета, многим моим коллегам, а также моему редактору и другу Джорджу П. Броквею. Наконец, я хотел бы поблагодарить Кэрол, мою жену, Кэрол и Джиллиан, моих дочерей, и Керри Ахеарна, моего зятя, за понимание и поддержку которую они мне оказали.

Пол Мюррей Кендалл

Пролог

Если сегодня нас отделяет всего пять веков от Франции, которую унаследовал Людовик XI, став королем 22 июля 1461 года, то шесть с половиной веков отделяют ее от времен Карла Великого. Однако, несмотря на то, что во Франции короля Людовика ему было бы чему удивляться — огромные города, обильный торговый оборот, богатство и значимость буржуазии, обескураживающая сложность государственных учреждений, тонкость ума и изысканность манер, — Карл Великий, несомненно, чувствовал бы себя более уютно во Франции Людовика XI, чем мы, менее отдаленные во времени.

Общее ускорение эволюции, исчезновение феодализма, а затем монархии, власть буржуазии и надежды низших классов, стремительность путешествий, прогресс материализма, техники и науки, ошеломляющий парадокс сосуществования цивилизованного высокоорганизованного общества с насилием беспрецедентной интенсивности и эффективности — все это новинки и аспекты нашего времени, характерные для нашей среды обитания, из-за которых более простые времена Людовика XI кажутся нам совершенно чуждыми.

Люди времен Людовика (а до них — Карла Великого) знали, что справедливо, даже если они не всегда следовали справедливости; они знали, что существует источник милосердия, даже если они сами не всегда были милосердны; они были терпимы к бастардам и не удивлялись греху; они знали, что наказание и возмездие — справедливая цена зла, даже если не всегда в этом мире приходится расплачиваться за свои поступки; у них не было ни малейших сомнений в существовании Бога, и они так же твердо верили в распространенность колдовства, как и в силу Фортуны и ее колеса. Народные массы имели лишь примитивное представление о человеке, о функции и силе институтов власти, но, вероятно, более остро, чем мы, ценили трагикомический, абсурдный и чудесный характер самого человеческого существования. Развлечения были редкими, но очень любимыми; скука не существовала или, по крайней мере, не признавалась; хрупкость жизни была приемлемой; широко распространенные страдания и бедность не были позорными. Бесчеловечное отношение человека к своим ближним не было оскорблением прогресса: оно просто свидетельствовало о реальности грехопадения и изгнания из Рая. Вера, привычка и покорность смягчали суровое существование человека.

Во времена Людовика XI поведение человека находилось между крайностями удовольствия и страдания, наслаждения и несчастья, гнева и раскаяния, насилия и инертности. Люди XV века ощущали пикантный вкус жизни, полной жестоких контрастов. Богатство и звание демонстрировали свое великолепие; нищета растравливала свои раны на рыночных площадях; эшафот предлагал всем назидательное и ужасное зрелище наказания, назначенного за преступление человеческим правосудием; шлюхи носили на своих плечах клеймо позора; бароны кичились своим величием, доходя до расточительности.

Жестокие преступления, караемые самыми страшными наказаниями, совершались за оскорбление и за кусок хлеба. Обремененного тяжестью первородного греха, непокорного и жестокого, человека можно было укротить только насилием, и жестокое обращение с ним за его проступки должно было служить примером для его собратьев. Различные романисты и драматурги XIX века, в так называемых исторических произведениях, с удовольствием изображали зловещие пытки, устраиваемые Людовиком XI, но их описания не имеют ничего общего с реальностью. Король Людовик применял методы своего времени, без какой-либо оригинальности. Учитывая преобладающий дух того времени, он был даже более гуманен, чем многие его современники и преемники.

За посягательство на интересы короны великие бароны, которых судили и приговорили к смерти за измену, были казнены в тот же день, когда был вынесен приговор. По этому случаю эшафот, воздвигнутый на одной или другой городской площади, украшался черными драпировками. Обменявшись несколькими словами со священником, сделав последнее заявление перед толпой, которая то ли угрожала, то ли, наоборот, прониклась состраданием, попросив прощения у палача и вознеся последнюю молитву к небесам, приговоренный вставал на колени и клал голову на колоду. Когда топор падал, палач брал окровавленную голову жертвы за волосы и окунал ее в ведро с водой, после чего представлял ее толпе. Если изменник имел более низкий статус, его наказывали более изощренно: его вешали, разрывали на части, потрошили, кастрировали, а затем разрезали на четыре части, которые затем выставляли на площади. Как и фальшивомонетчики, осужденные за сексуальные извращения, самый отвратительный грех из всех, были приговариваемы к смерти в кипящем масле. Колья были предназначены для ведьм и еретиков, а утопление и повешение использовались для наказания за самые обычные преступления.

Преступникам, которые избежали смертной казни, выкалывали глаза, отрезали ухо или нос, отрубали руку или били плетьми водя по улицам города. В тюрьмах короля Людовика заключенных помещали в деревянные или металлические клетки (часто только ночью, когда шансы на побег были выше), а их ноги сковывали тяжелыми цепями. Иногда людей подвергали допросу: дыба и раскаленные клещи были инструментами, используемыми для получения полного признания их вины. Но эти процедуры были известны задолго до Людовика, и ни Франция, ни ее соседи еще долгое время не отказывались от пыток.

Вообще-то, Людовик был гораздо более доступен для своих подданных, чем американский президент. В то время как сегодня нам трудно лично увидеть главу государства, значительная часть населения имела возможность запросто подойти к королю. Чтобы наказать или наградить, он больше интересовался своими подданными как личностями и номинально знал больший процент из них (горожан или дворян), чем современный премьер-министр, президент или глава политической партии, у которого есть к этому склонность или досуг.

Если жизнь тогда была более трудной, то она была и менее требовательной, и человек был тем более благодарен за то, что она ему предлагала, потому что он мало чего ожидал. В отличие от наших нынешних правителей, Людовик XI, как и Карл Великий, прощал предательство и вероломство с милосердием, которое полностью игнорирует наше безличное правосудие. Как обычный человек, король тоже однажды должен будет получить отпущение грехов, и он надеялся извлечь пользу из благодарности, которую может заслужить его щедрость. Это великодушие зависело, правда, от его душевного состояния, сегодня же преступник знает, что никакое настроение не изменит приговор, который вынесут ему слепые суды.

К тому времени, когда Людовик XI вступил на трон в середине XV века, феодализм, который был доминирующей политической и социальной системой в Европе, существовал в различных формах уже более полутысячелетия. Она возникла как под внешним давлением, так и под влиянием внутренних условий. В течение VII, IX и X веков хрупкие западные общества, выросшие из германских королевств, построенных на руинах Римской империи, вынуждены были выдерживать дикий натиск захватчиков со всех сторон — от сарацин на юго-востоке, до мадьяр на востоке и викингов на севере. Центральная власть оказалась неспособной справиться как с внутренними трудностями, так и с внешними опасностями. Наряду с обороной страны, социальная и экономическая жизнь вскоре была организована в региональном масштабе, и, естественно, попала под контроль местных властей. К концу X века захватчики были отбиты или ассимилированы, как в случае с викингами, обосновавшимися в Нормандии. Однако феодализм который позволил Европе выжить, создал сеть баронов разной степени знатности, связанных друг с другом тщательно разработанной системой подчинения — вассалитета — основанной на условном землевладении.

Великий барон владел своими землями от короля; его герцогство или графство составляли часть королевства. В обмен на это он должен был выполнять определенные обязательства перед своим государем: обычно он должен был нести военную службу в течении 40-а дней в год, предоставлять ему рыцарей и оруженосцев, количество которых варьировалось в зависимости от размера его земельных владений; кроме того, он должен был выплачивать ему определенные суммы денег по различным поводам, в частности, по случаю замужества дочери сюзерена. В свою очередь герцог или граф правил своими владениями, где он чеканил деньги, собирал налоги, осуществлял высшее, среднее и низшее правосудие, вводил обычаи и законы, предоставлял своим бастардам церковные льготы, заседал в своем Совете, отправлял и принимал посольства. Бароны и рыцари, которым он даровал земельные фьефы, должны были в свою очередь выполнять определенные военные и другие обязательства перед ним, и, поскольку он был ближе к ним, чем король к нему, ему обычно удавалось добиться от своих вассалов большей покорности, чем та, которую он чувствовал по отношению к своему сюзерену.

Для местного жителя центральная власть, то есть король, не имела осязаемой реальности; он был фигурой, которой елей, святое масло, которым он был помазан во время коронации в Реймсском соборе, придавал грозный характер, но которая не имела отношения ни к повседневной жизни, ни к повседневным заботам. Властью был герцог или граф; правительством — вассал последнего; что касается правосудия, то это был суд местного сеньора, трибунал, в котором председательствовал хозяин фьефа, в которой жил человек.

Как ремесленники стремились выразить величие Бога, любовь Девы Марии к человечеству или чудеса святых в статуях или витражах, так и великие бароны-феодалы стремились дать представление о своей власти своим поведением, ритуалом, который сопровождал их охотничьи забавы, аудиенции, судебные заседания, пышностью одежды, богатством домов, множеством слуг и придворных. Не было предпринято никаких попыток понять глубинный смысл вещей; больше внимания уделялось символам, чем анализу. Власть должна была окружить себя подобающей ей пышностью и помпой. Важность свиты барона отражала не серьезность его обязанностей, а степень его величия. Наказание, награда, церемония — все имело или когда-то имело символический аспект.

Ни один аспект жизни не был более символическим, чем религия, которая пронизывала все существование. Церковь была повсюду. Ее владения занимали около трети территории королевства, и ее богатства были неисчислимы. Армия ее служителей — монахи и монахини, священники, епископы, огромная толпа членов разных религиозных орденов — составляла пятую или даже четвертую часть населения. Около 50-и праздников и святых дней отмечали смену времен года; в городах постоянно звонили церковные колокола, возвещая о похоронах, заупокойных мессах и свадьбах, благодарственных молебнах, заступнических церемониях и празднованиях дней святых, не говоря уже о целом ряде повседневных служб. Чтобы поприветствовать великого господина или просить у Бога избавления от чумы, церковники и их паства организовывали процессии, во время которых по улицам шествовал лес горящих свечей, крестов и святых хоругвей. Архиепископы были одновременно духовными и мирскими владыками и принадлежали к высшей феодальной иерархии. Великие экклезиасты руководили важной частью дел короля.

Рыцарь, который должен был сражаться и править, и священник, который должен был молиться и учиться, были доминирующими фигурами в этом красочном средневековом обществе. Европа обладала единством, которое выходило за ограниченные рамки государств, языков и обязанностей по отношению к своему владыке: Европа была христианским миром, в котором доминировали Папа и Император. Латынь была языком учебных заведений, французский — языком двора, а католическая вера — единственной религией. Рыцарь и священник принадлежали христианству прежде, чем кому-либо еще.

Это общество полностью опиралось на безликую массу крепостных и крестьян, которые ни на что не рассчитывали и единственной обязанностью которых было обеспечение своих господ излишками урожая и продуктами, необходимыми для блеска их великолепия. Если в этой биографии читатель найдет лишь редкие упоминания о сельских или городских жителях, то это просто потому, что о них очень мало или совсем нет информации: их участь была однообразна, их жизнь проста, и интерес, который они вызывали у средневекового хрониста, был нулевым. Они трудились от рассвета до заката, часто испытывали недостаток в самом необходимом и практически не имели веса в общественной жизни.

Даже если, согласно нашим критериям, средневековое развитие все еще кажется медленным, факт остается фактом: время Людовика XI ознаменовало глубокие изменения по сравнению с Высоким Средневековьем XI и XIII веков. Более того, Франция приняла направление развития, отличное от направления Священной Римской империи — наследия Карла Великого — Италии и Германии.

Разрушительная борьба между Папой и императором за гегемонию в христианском мире привела к истощению обоих участников конфликта. В результате император практически не контролировал свои владения, которые представляли собой пеструю мозаику из архиепископств, маркграфств, герцогств, графств и вольных городов. Империя уже начала эволюцию, которая должна была превратить ее в анахроничную руину, которой она останется до того дня, когда Наполеон избавит ее от страданий. В Италии бессилие Папы и императора позволило народиться независимым государствам, олигархическим республикам, таким как Венеция и Флоренция, тираниям, таким как Висконти в Милане или Гонзага в Мантуе, политическим образованиям, которые не обладали никакой властью в феодальном смысле этого слова, кроме той, которую заслужили их главы и позволяли ресурсы. Феодальная знать, часто связывавшая свою судьбу с судьбой городов, постепенно была поглощена купеческой олигархией, так что феодализм в том виде, в каком он существовал в обширных государствах к северу от Альп, почти не существовал на Апеннинском полуострове, за исключением Неаполитанского королевства. Итальянцы уважали императора и слушались Папу, но никогда не делали того, что тем хотелось, и, казалось, получали особое удовольствие от борьбы между собой.

В 1066 году, после завоевания Вильгельмом Бастардом, герцогом Нормандии, Англия приняла феодальную систему континента, но с некоторыми изменениями и нюансами. В отличие от королей Франции, преемники Вильгельма редко позволяли своим великим вассалам объединять достаточно большие владения, чтобы пользоваться прерогативами, которые могли бы сделать их соперниками, но заботились о том, чтобы разделить их земли и лордства на многочисленные графства[1]. Граф Ланкастер не мог надеяться стать независимым властителем, какими были герцог Бретани или граф д'Арманьяк. Более того, из-за местных условий, а также из-за эпидемии Черной смерти и Столетней войны, английская феодальная система к XV веку практически распалась. Крепостное право почти исчезло, за исключением некоторых отдаленных районов. Общество, которым правил король Эдуард IV (1461–1483), было сеньориальным, а не феодальным. Система ассоциаций между слабыми и сильными — тогда называемая ливрея и покровительство (livrée et maintenance), но позднее XIX веке получившая название бастардный феодализм (féodalisme bâtard) — заменила традиционные политические связи владения и вассалитета. Чтобы получить покровительство и защиту, представители низшего дворянства заключали договоры с более влиятельными лордами, в которых обязывались выполнять для них определенные услуги, включая военную службу. Со своей стороны, великие лорды предоставляли свои контингенты войск уже не для выполнения своих феодальных обязательств, а на основе соглашения, заключенного с самим королем.

До времени Людовика XI власть короля Англии над своими лордами была сильнее, чем власть короля Франции над своими баронами, но все же его власть была более ограниченной. Некогда простое собрание баронов, Высший парламентский суд, состоящий теперь из Палаты Лордов и Палаты Общин, принимал законы и регулировал налоги. Такие могущественные короли, как Эдуард IV и Генрих VII, главенствовали в своих Парламентах, но сам факт этого главенства выявил границы их прерогатив. Правда, за 150 лет английские лорды свергли трех своих государей: Эдуарда II (1307–1327), Ричарда II (1377–1399) и, как мы увидим, Генриха VI (1422–1461); но если они и сместили этих монархов с трона, то не в духе феодальной реакции против центральной власти. Некоторые великие лорды просто хотели, чтобы корона перешла на голову их кандидата, чтобы именно они, а не их соперники, пользовались теми благами, которыми король, участвовавший в конфликте, одарил бы тех, кто привел его к власти. Знаменитый граф Уорик, друг Людовика XI, получил свое прозвище "Делатель королей" не за то, что боролся за ослабление монархии, а за то, что пытался сам осуществлять ее прерогативы. Война Алой и Белой Роз, в которой Уорик сыграл ключевую роль в обеспечении триумфа дома Йорков над домом Ланкастеров, привела к созданию новой монархии; короли-йоркисты Эдуард IV и Ричард III положили начало современному национализму, который в дальнейшем укрепила династия Тюдоров, основанная Генрихом VII. Королева Елизавета I была правнучкой Эдуарда IV.

В XV веке Пиренейский полуостров, выйдя из своего феодального прошлого, представляет нам еще один пример подобной эволюции в сторону мощной центральной власти. И в этом случае развитие национализма победит интернационализм христианства. Фердинанд и Изабелла объединили королевства Арагон и Кастилию, из которых они изгнали мавров и заложили основы современной Испании. Это движение блестяще иллюстрируется усилиями герцогов Бургундии, и особенно Карла Смелого, самого могущественного из врагов Людовика XI, превратить свои разрозненные владения в государство.

Темперамент и опыт его молодости сделают Людовика XI очень восприимчивым к этим течениям, столь характерным для его времени, а его выдающиеся способности правителя позволят ему осуществить преобразование Франции в национальную монархию. О том, как он этого добился, и пойдет речь в этой книге. Сделанное им было долговечным: государство, которое он оставил своим преемникам и которое достигло своего зенита в правление Людовика XIV (1643–1715), Короля-Солнца, просуществует до Великой Французской революции без существенных изменений.

В отличие от своего старого врага, Англии, королевство Франция, унаследованное Людовиком XI, все еще было пропитано феодальными традициями. Столетняя война, которая закончилась за восемь лет до вступления Людовика на трон изгнанием англичан из Франции (за исключением Кале), ускорила упадок феодальной системы, но бароны не отказались от своих претензий. В результате обезлюдения, вызванного войной и чумой, многие ранее возделываемые земли снова оказались под паром, а труд стал настолько востребованным, что многие крепостные могли теперь легко выкупиться на свободу, а крестьяне, будь то арендаторы или землевладельцы, могли получить землю на выгодных условиях. По тем же причинам многие бароны стали беднее, поскольку цены росли без изменения их доходов. Хотя они тоже пострадали, великие бароны возобновили независимый образ жизни своих предков, воспользовавшись возрождением регионализма и ослаблением власти короны в результате английских вторжений.

Более того, королевский домен, то есть территория, находящаяся непосредственно под властью короля, едва ли был равен владениям великих баронов. По сути, он состоял из Нормандии, Иль-де-Франс и Шампани, Турени, Пуату и Сентонжа, а также крупных южных провинций Гиени, Лангедокаи Дофине. На востоке и севере королевский домен был ограничен владениями герцога Бургундского: его герцогством, графствами Артуа и Фландрия и провинцией Пикардия; на западе — владениями герцога Бретани и провинциями Мэн и Анжу; в центре — землями герцогов Беррийского и Бурбонского, а также графа Ла Марш; на юге, наконец, владениями графов Арманьяк, Фуа и Комменж. Большинство великих баронов пользовались дополнительными преимуществами и ресурсами: бароны юга имели давние традиции независимости; Бретань, омываемая Ла-Маншем, всегда могла рассчитывать на поддержку Англии; герцог Бургундский владел обширными имперскими территориями, такими как Голландия, Зеландия, Брабант, Люксембург и графство Бургундия (Франш-Конте), как и Анжуйский дом, который был обязан императору вассалитетом за герцогство Лотарингия и графство Прованс. В начале своего правления королевские прерогативы, которыми Людовик XI пользовался во владениях своих вассалов — права на налогообложение, отправление правосудия — сильно различались и зависели от власти, которую его предки сумели обеспечить в каждом конкретном фьефе. Так, герцог Бретани, претендовавший на фактическую автономию, платил короне только "дань вежливости", а граф Мэна, чьи территории были окружены королевским доменом, имел гораздо меньше привилегий и прав.

В своей борьбе за превращение этих гордых баронов в верных подданных Людовик XI использовал оружие, которое не смогли применить его предки. Средневековый мир государя и рыцаря стал свидетелем появления третьей силы — городов и их бюргеров, денег, которым в один прекрасный день будет принадлежать весь мир. Во времена Людовика XI нагромождение зданий, которые группировались вокруг епископской мельницы или дворянского замка, рядом с королевской резиденцией или крепостью, превратилось в город, гордящийся своими памятниками, своим богатством, своей властью и своими привилегиями. Король городов Запада, Париж, в котором, наряду с Лувром, Отелем Сен-Поль и другими королевскими резиденциями, находились главные правительственные учреждения, самый известный университет Европы и самые утонченные умы мира ("Нет прекрасного ума, кроме как в Париже", — говорил Франсуа Вийон, самый замечательный поэт и плут того времени), имел население около 200.000 человек, что по меньшей мере было в четыре раза больше, чем в Лондоне или Венеции. Руан и Лион, соответственно второй и третий по величине города королевства, были такими муниципалитетами, каких Средневековье еще не видело.

Развитие городов в целом сделало их естественными союзниками короля, в котором они нашли покровителя, способного защитить их от злоупотреблений баронов и готового использовать их силу в собственной борьбе с феодализмом. Как и их государь, города были настроены антифеодально и крайне ревниво относились к завоеванным привилегиям. Однако ими изнутри энергично управляли местные олигархии и если горожане когда-либо и знали что-то похожее на равенство, то уже давно забыли об этом. "Свобода", которой они гордились, была свободой, которой они наслаждались от внешнего мира, а не свободой внутри своих стен. Жизнь в городах до мельчайших деталей регулировалась олигархией купцов и ремесленников — старшинами или le vêtement, как их называли в Англии из-за алого платья, которое они носили. Как и во многих других частях Европы, в северной и центральной Франции иерархия торговых и коммерческих гильдий управляла экономической, социальной и политической деятельностью муниципалитета. Ведущие авторитеты более богатых гильдий — обычно это купцы, ювелиры, суконщики, бакалейщики и представители других местных профессий — были также главами религиозных братств и ведущими общественными деятелями.

Как в городах, так и в сельской местности представители рабочего класса едва зарабатывали на жизнь. Они жили в трущобах и не пользовались никакими правами буржуазии. Ремесленники и мелкие лавочники — портные или сапожники, не имеющие никого в своем подчинении или нанимающие мало рабочих, — занимали маленькие, темные и захламленные жилища или помещения над своими мастерскими; их гильдии были самыми бедными, и они составляли наименее привилегированную часть городской буржуазии. Напротив, банкиры и крупные купцы, занимавшие первое место в иерархии гильдий, жили в просторных, добротно построенных особняках с большими стеклянными окнами и комнатами украшенными богатыми гобеленами. Именно в таких домах любили останавливаться бароны, когда посещали города, поскольку они зачастую были более комфортабельными, чем их замки. В XV веке французский король заботился о том, чтобы информировать свои "добрые города" о своих планах и политике. Муниципальных делегатов обычно тепло встречали при дворе. Людовик XI называл их "моими друзьями" и получал удовольствие, разговаривая с ними на знакомом им языке, который хорошо подходил для их обольщения.

В этом мире сын крестьянина или рабочего имел мало шансов подняться по общественной лестнице, однако социальная мобильность была выше, чем в прошлом. Долгое время только Церковь предоставляла бедному, но умному мальчику возможность получить более высокое звание. Во времена Людовика XI, хотя в монашеских орденах по-прежнему было много тех, кто вступал в них ради карьеры, существовали и другие способы изменить свой социальный статус. Те, кто имел возможность учиться в университете, могли надеяться сделать карьеру в законодательном органе, поступить на государственную службу или стать советником барона; те, кто обладал военными талантами, имели возможность сделать свою карьеру в качестве офицеров постоянной армии, созданной Карлом VII, отцом Людовика. С другой стороны, амбициозные дворяне покидали свои сырые и полуразрушенные замки в поисках богатства в торговле или бизнесе, а богатые бюргеры, которые относительно легко получали дворянский титул от Людовика XI, могли приобрести фьефы и пополнить ряды земельной аристократии.

На вершине этой пирамиды, которую составляли крестьяне, горожане, дворяне, церковники и великие бароны, восседал король. Помимо ограничений, продиктованных его собственным благоразумием, и привилегий, которые его предки даровали или оказались неспособны отменить — хартии городам, уступки баронам — он пользовался практически неограниченными прерогативами. Своими указами, ордонансами, он принимал решения о войне и мире, регулировал торговлю, изменял налоги, создавал государственные органы и поддерживал порядок в стране. Ему помогал Королевский Совет, состоящий из дипломатов, ученых епископов, юристов и финансовых экспертов, канцлера и казначея, а также великих баронов. Последние считались его "естественными" друзьями и советниками: происходившие от дочерей или младших сыновей бывших королей, они были в основном его родственниками, поэтому считалось, что они разделяют с ним ту особую способность к управлению, которой Бог наделил монархов. Но, как мы увидим, Людовик XI не придавал значения этому убеждению. Тайный Совет, состоящий из приближенных, которым король оказывал доверие, обсуждал с ним политику королевства и участвовал в принятии его решений.

Главные органы власти, Парламент и Счетная палата, которая примерно соответствовала английскому Казначейству, находились в Париже. Парижский Парламент, верховный суд страны, рассматривал апелляции региональных парламентов и сеньориальных судов и обычно разбирал гражданские и уголовные дела, затрагивающие интересы короны. Учреждение, наиболее близкое к английскому Парламенту, Генеральные Штаты, состоящие из делегатов дворянства, духовенства и буржуазии, королем созывались редко. Их функция заключалась в том, чтобы делать то, о чем их просили, то есть одобрить взимание определенного налога или выразить свое доверие королевской политике путем голосования. В провинциях также были свои Штаты, которые под наблюдением королевских чиновников собирались более или менее регулярно в соответствии с обычаями данного места.

Тремя основными источниками дохода короля были доходы с его домена, таможенные пошлины и феодальные сервитуты (servitudes), талья (taille), налог на доходы и имущество, и эды (aides), или налоги с продаж, которые варьировались от провинции к провинции. В Париже существовало около 70-и налогов, на производство, распределение и продажу всех видов товаров и продуктов питания. В прошлом предполагалось, что король должен "жить на свои", то есть на доходы от своих земель и феодальных бенефиций; в XV веке все еще считалось, что так и должно быть, хотя увеличение государственного бремени сделало это невозможным. Помощь, которая первоначально согласовывалась с провинциальными Штатами как исключительная субсидия королю в чрезвычайных ситуациях — например, для борьбы с захватчиками — уже давно стала обычным налогом. В большинстве фьефов великих баронов королевские чиновники взимали различные налоги и собирали прибыль от монополии короля на соль, габель (gabelle). Казначей Франции управлял ресурсами королевского домена; генеральные сборщики налогов (по одному на провинцию), вместе со своими помощниками, выборными должностными лицами, занимались сбором тальи и эдов, которые приносили гораздо больше, чем королевский домен; наконец, "военные казначеи" контролировали выплаты и снабжение армии.

Члены двора короля, королевы и королевских детей исчислялись сотнями. У Его Величества были камергеры, швейцары и камердинеры, оруженосцы и повара, врачи и астрологи, духовник и капеллан, псари и сокольники, элегантная шотландская гвардия из 50–100 человек, отряд латников, серебряных дел мастер и гардеробщик, трубачи и герольды, виночерпий, оружейник, повара и поставщики. Королевский двор часто переезжал. Легче было перебраться из одного поместья в другое, чтобы потреблять продукты, чем доставлять их королю. Поэтому замки необходимо было периодически чистить, выгребные ямы опорожнять, а атмосферу освежать ароматическими травами. Места отдыха, качество охотничьих угодий, которые менялись в зависимости от сезона, паломничество, которое было обещано совершить, и беды, волновавшие далекую провинцию, также мотивировали королевские перемещения. Когда в длинном поезде всадников и повозок король выезжал в путь со своей охраной и домочадцами, он вез с собой мебель, гобелены, вино, книги, собак и ванну. Иногда он даже брал с собой королеву.

Все, что делал король, было важным, поэтому его суверенитет имел решающее значение. Сегодня мы хотим верить, что наша история в основном определяется массовыми движениями или идеями, социальными или экономическими императивами, мы хотим верить, что народ вносит свой вклад в формирование своей собственной судьбы. Но в XV веке безумный, жестокий или слабый король мог стать причиной международной катастрофы; великий король мог просветить жизнь тысяч людей. Правосудие было справедливостью короля, война или мир были делом короля, а делом короля и справедливостью был сам король.

Таким было огромное королевство Франция в XV веке, театр, в котором разворачивалась история Людовика XI, странная и сложная, гротескная и удивительная, часто абсурдная и всегда волнующая, которую эта биография предлагает оживить.

Эта история — история решительного человека, который умел навязывать свои решения другим. Ему приходилось постоянно быть начеку, подгонять события под свои замыслы, быть вдвое искуснее и втрое усерднее своих противников и всегда скрывать свои чувства; и хотя он был принцем французского феодализма, ни его раннее воспитание, ни наклонности его ума не желали, чтобы он приспосабливался или принимал притязания своих вассалов. Будучи подростком без гроша в кармане, он восстал против мира; став всемогущим правителем, он заставил мир восстать против него. Людовик XI издал больше указов, чем любой другой французский король со времен Карла Великого, и создал сложную сеть международных отношений. Но существующие книги и монографии предлагают лишь отрывочные сведения об этой грандиозной политической деятельности. По большей части дипломатические архивы Людовика не были опубликованы или даже должным образом изучены. Те, кто интересуется историей институтов власти, никогда не уделяли ему более чем незначительного внимания: он был скорее творцом, чем организатором, и это потому, что он рассматривал искусство управления как функцию своего собственного ума, с одной стороны, а с другой — потому что, сражаясь с непокорными противниками, он имел достаточно времени, чтобы доиграть свою драму до конца — драму, для которой у него никогда не было времени написать сценарий.

Тем не менее, у нас есть много документальных свидетельств о его жизни и характере. Фактически, мы знаем о нем, возможно, больше, чем о любом другом человеке, жившем до этого времени и это свидетельствует как о прогрессе, достигнутом в области хранения архивов в XV веке, так и о той заметной роли, которую Людовик играл в жизни своих современников[2].

Десять томов писем, руины гигантского здания, сохранили отпечаток его личности, духовной и нетерпеливой, попеременно простой и властной. Под более официальными преамбулами его указов скрывается информация о движении его мысли. Благодаря драгоценному портрету, написанному Филиппом де Коммином, мы открываем еще один аспект Людовика XI, который наблюдал приближенный советник государя. Более десяти лет Коммин находился на службе у герцога Бургундского, врага Людовика, после чего в ночь с 7 на 8 августа 1472 года бежал из лагеря Карла Смелого и стал биографом короля. Наконец, иностранные посланники при французском дворе своими ежедневными отчетами переносят нас за фасад королевской власти в рабочий кабинет монарха. Людовик прожил всю свою жизнь на полном скаку, посвящая свое время многочисленным смелым и амбициозным начинаниям. Комментируя его действия, прослеживая суть его задач, череда миланских послов, которые за 20 лет отправили домой около 700 депеш, сделали себя журналистами королевского двора. Если хроники и правительственные документы рассказывают нам о принятом решении, то эти репортажи раскрывают извилистый путь размышлений, предшествовавших этому решению, борьбу, разыгравшуюся в измученном сознании Людовика. В них запечатлены туманные перспективы, открывавшиеся перед королем, противоречивый поток слухов, гнетущая эмоциональная атмосфера, двусмысленное взаимодействие неопределенных лояльностей, личности влиятельных сеньоров, среди которых вращался Людовик. Какими бы проницательными они ни были, эти наблюдатели, очевидно, они не были лишены предрассудков и видели короля через искажающую призму своих собственных устремлений; но они прошли школу новой итальянской дипломатии и, понимая важность точной информации, не ограничились переводом сути сказанного королем, хотя часто они старались повторить в своих отчетах именно те слова, которые он произнес.

Из этих многочисленных свидетельств вырисовывается образ человека с исключительными способностями, с личностью столь же сложной и разнообразной, как у двенадцати обычных людей. Его враги не без оснований называли его "вселенским пауком" — метафора, которой Хуан II, король Арагонский, придал полный смысл, сказав, что король Франции — "неизбежный победитель в любых переговорах". Итальянские послы, считавшие себя более проницательными, чем все те, кто жил по ту сторону Альп, оценили его как "самого умного человека на свете". Для Коммина его проницательность, знание людей и вещей, неутомимая жизненная энергия сделали Людовика непревзойденным правителем.

Однако менее чем через поколение после его смерти, в то время, когда принцы выступали против его правления, говорили, что во время своей последней болезни Людовик пил кровь новорожденных младенцев, что он был убийцей своего брата и что он наслаждался, слыша крики своих замученных жертв. Вместе с Квентином Дорвардом сэр Вальтер Скотт, основываясь на этих баснях, навязал народному воображению мрачный образ горгульи, купающейся в зловещем сиянии угасающего Средневековья. Несмотря на перекрестный огонь более или менее схоластических аргументов его французских биографов, Людовик XI сохранял этот образ до начала XX века, прежде чем нашел замечательного защитника в лице Пьера Шампиона; но работа последнего о нем (Людовик XI, 2 тома, 1927) омрачена некоторыми пропусками или искажениями, а его намеренно импрессионистический подход к теме размывает черты персонажа, которого он рисует.

Оставив легенды позади и обратившись к реальной жизни, мы открываем истинные стороны характера этого человека, его способность очаровывать, его ненасытное любопытство, его приверженность к верным людям. Готический персонаж Вальтера Скотта мало похож на короля, который обычно был готов простить прошлые предательства в надежде завоевать преданность в будущем, и который, как признается один из врагов, "всегда желает уберечь своих людей и скорее потеряет десять тысяч крон, чем последнего лучника в своей роте". Людовик мог быть лицемерным, и все же за маской притворства скрывалась удивительная простота. В инструкциях, которые он дал относительно надгробного изваяния, которое должно было украсить его гробницу в церкви Нотр-Дам-де-Клери, он приказал изобразить его в обычном охотничьем костюме, в сапогах и шпорах, с рогом, перекинутым через плечо, и шляпой в руке. Какой бы искусной, какой бы расчетливой она ни была, эта простота, которая некоторых смущала, но которая придавала столько убедительности его аргументам, исходила из глубины его натуры. Казалось бы, никто не был более робким, более подвергавшимся опасности, и все же никто не смотрел в лицо опасности, никто не рисковал так охотно, как он: Людовик наслаждался тем, что, казалось, пугало его. Его настроение выражалось в целом репертуаре эмоциональных вспышек, экстравагантных жестов и лишних слов. Он был неприкаянным актером, непревзойденным комиком и умел владеть иронией, как никто другой. На самом деле, его жизнь кажется одной длинной комической поэмой, в которой он сам является и автором, и главным героем. Как и многие комики, он много делал из любви к искусству и как и они, он иногда становился жертвой собственного мастерства. Но он всегда относился к своей миссии серьезнее, чем к самому себе.

Его карьера — одна из самых успешных политических карьер в истории, но ему пришлось преодолеть множество препятствий и недостатков своего характера, прежде чем он смог добиться успеха. Иногда его снедали подозрения, которые затуманивали ясность его мысли. Своим оружием он выбрал убеждение, но при этом был некрасив, грубо разговаривал и мало заботился о своем достоинстве. Он создал шпионскую сеть, охватывающую всю Европу, но он настаивал на том, чтобы делать все по своему усмотрению. Он не мог скрыть от баронов, с которыми ему приходилось мириться, презрения, которое он испытывал к их архаичным понятиям, и не боялся нажить себе врагов, высмеивая своими манерами, одеждой и речью условности обычаев своего времени. Слишком неугомонный, он никогда не был удовлетворен результатами своей деятельности, и когда он выкладывался по полной, у него периодически возникало искушение совершить какой-нибудь сомнительный подвиг, который мог поставить под угрозу задачи, которым он посвятил свою жизнь.

Но если Людовик иногда предавал самого себя, он никогда не предавал народ Франции. Он был наделен редким талантом умения учиться на своем жизненном опыте, так что сама неудача приносила ему пользу, а его воля была достаточно сильна, чтобы преодолеть свои слабости. В его жизни есть несколько примеров одного и того же процесса: уход в себя с последующей возросшей уверенность в своей правоте. Когда, живя в замкнутом мире своих надежд и мечтаний, человек вдруг сталкивается с суровой реальностью мира, к которому он не готов, становится объектом насмешек или жертвой равнодушия, он чувствует жестокую душевную рану и замыкается в себе. В этом мрачном одиночестве его пошатнувшаяся уверенность сменяется прочной уверенностью, основанной на подлинном знании внешних реалий, и человек, вооруженный новой силой, выходит из своего уединения, чтобы противостоять миру. С блестящими иллюстрациями таких разных личностей, как Святой Августин, король Англии Альфред и В.И. Ленина, этот процесс прекрасно описан в Sartor Resartus (Перекроенный портной) Томаса Карлейла и Prélude (Прелюдия, или Рост мысли поэта) Уильяма Вордсворта. Для Людовика XI неудачи, уход в себя и возрождение являлись ритмом его жизни; но, похоже, он скорее принял этот процесс, чем страдал от него. Неудачи никогда не озлобляли его и отнюдь не сбивали с пути, невзгоды укрепляли его веру в то, что игра стоит свеч, и в период неудач он был слишком занят усвоением урока, чтобы тратить силы на обвинения судьбы. Если благоденствие и притупляло его осторожность, он никогда не бывает так опасен, как в момент опасности. То, что Людовик сказал о Франческо Сфорца, другом политическом авантюристе, в равной степени относится и к нему самому: "Ему никогда не было лучше, чем когда он был по горло в воде".

Именно в этот переходный период, когда достижения и обновления еще только смутно ощущались, Людовик XI следовал своим мечтам и использовал свои таланты. Разрываясь между разрушенными традициями угасающего Средневековья и новыми националистическими принципами неопределенного будущего, загадочная и жестокая Европа XV века стала свидетелем расцвета поколения ярких государей и проницательных авантюристов. Людовик взошел на трон феодального королевства, истощенного столетием вторжений, междоусобиц, народных восстаний, чумы и недееспособности власти. Своим преемникам он оставил национальную монархию. Чтобы уничтожить самых опасных из своих врагов, он изобрел новое оружие — холодную войну, и для нас это, пожалуй, самый поразительный из его подвигов[3]. По праву известный как один из основателей современной Европы, он является ярким представителем важнейшего момента в эволюции человечества. Его достижения означают, что у нас есть символическое представление его характера, даже если его характер должен помочь нам понять его достижения. Поэтому я не смог не остановиться на развитии его творчества; но я постарался нарисовать образ правителя таким способом, чтобы попытаться удивить за ним человека.

Книга I

Дофин

Часть первая

Незнакомец

1. Дитя стыда

Человек, который однажды станет Людовиком XI, христианнейшим королем Франции, родился 3 июля 1423 года, около трех часов дня, в епископском дворце в Бурже, недалеко от великого собора Сент-Этьен. Он появился на свет в неподходящий для королевского наследника момент: состояние дел его отца, его Дома и его страны вряд ли могло быть хуже. Его дед, Карл VI, (если это действительно был его дед) был душевнобольным, и стал игрушкой в руках соперничающих партий в борьбе за власть, а затем был вынужден отдать свою дочь и свое королевство иностранному завоевателю Генриху V Английскому. Хотя некоторые признавали отца Людовика королем Франции, его многочисленные враги насмешливо называли Карла VII "Буржским королем" и даже его мать королева Изабелла Баварская объявила его бастардом. Карл не был коронован в Реймсе, и, не будучи господином тех немногих принцев, над которыми он все еще правил, он не был хозяином даже самого себя. Он был всего лишь марионеткой, которой манипулировала клика разбойников, маскировавшихся под королевских советников.

Через два часа после рождения Людовика Карл, которому тогда был 21 год, послушно начал диктовать сообщение для тех немногих городов, баронов и иностранных держав, которые могли быть заинтересованы. В спальне его жены, Марии Анжуйской, младенец, которому вскоре предстояло стать одним из самых непокорных детей в истории, лежал среди роскошных гобеленов, развешанных здесь в честь родов королевы. Но эти гобелены были взяты в займы, а великолепные гобелены дома Валуа, составлявшие одну из величайших коллекций в Европе, попали, помимо прочего, в руки англичан. На этих же был вышит герб Карла, герцога Орлеанского — имя, напоминающее о печальных и не столь отдаленных событиях. Захваченный восемью годами ранее в битве при Азенкуре, герцог-поэт все еще находился в плену в Англии.

На следующий день после рождения Людовик был доставлен в собор Святого Стефана для крещения. Один из крестных родителей носил титул канцлера Франции; другой, Жан, герцог Алансонский, был 14-летним мальчиком, которому предстояло стать одним из соратников Жанны д'Арк, а затем погрузиться в самообман и совершить бесчисленные предательства. Службу проводил Гийом де Шампо, епископ-пэр Лаонский, болтливый плут, известный тем, что вел "позорную и бесчестную жизнь". Ребенок находился на руках у Екатерины де л'Иль-Бушар, графини де Тоннерр, женщины, столь же замечательной своей жадностью, как и красотой. Его окрестили Людовик — "в память о Святом Людовике", как говорят.

Через несколько дней Париж озарили костры, люди танцевали на улицах, по которым маршировали процессии. Но не в честь рождения королевского наследника горели огни и развевались штандарты: это было празднование ослепительной победы, которую англичане только что одержали при Краване над остатками армии Карла. Вскоре после этого англо-бургундские войска стали угрожать самому Буржу. К тому времени, когда Людовику шел третий год, соперничающие партии, раздиравшие двор его отца, и победы противника представляли такую угрозу для его собственного существования, что ребенка пришлось забрать у родителей и укрыть за мрачными стенами замка Лош.

Крепость в Турени, где Людовик жил до 10-летнего возраста, стоит посреди холмистой, богатой лесами сельской местности, полной всевозможной дичью. Но сам замок был далеко не так приятен. Окруженный высоким обводом стен с мощными башнями, построенный на скалистом склоне холма с нагромождением деревенских хижин у подножия, замок представляет собой огромное, темное, сырое каменное сооружение, непроницаемое, как скала. Это здание, чьи немногочисленные окна позволяли увидеть лишь узкий клочок неба, было предназначено для жизни в нем гарнизона готового для ведения боевых действий. Эта твердыня, построенная в XI веке Фульком III Нерра, свирепым графом Анжуйским, поглотила молодого Людовик де Валуа. Когда он стал королем Франции, он использовал замок для размещения в нем заключенных. И, возможно, именно таким он видел себя в детстве: пленником несчастий Франции и слабости своего отца.

Ничего не известно о его ранних годах, проведенных за белыми стенами Лоша, в доме, где не хватало денег. В 1429 году, в первые хорошие дни дома Валуа за почти сто лет, маленький Людовик неожиданно оказался в присутствии Жанны д'Арк. Она прибыла в Лош, на пике славы от великой победы, которую она только что одержала над англичанами под Орлеаном. Благодаря письму, написанному одним из молодых рыцарей, собравшихся в Лоше, чтобы пополнить армию Жанны, у нас есть краткий портрет Людовика в детстве. После того, как он отдал дань уважения Орлеанской Деве — она предложила ему бокал вина и с улыбкой сказала: "Мы еще выпьем, в Париже!". Андре де Лаваль пишет, что "отправился в замок, чтобы навестить Монсеньёра Дофина. Это очень красивый и грациозный господин, очень хорошо сложенный, ловкий и приятный, в возрасте около семи лет".

На самом деле ему не было еще и 6-и лет, когда он встретился с девушкой в доспехах, через которую говорил Святой Дух. Когда Людовик достиг зрелого возраста, он никогда не упоминал о ней ни в своих ордонансах, ни в письмах, ни в разговорах, о которых нам сообщили иностранные посланники; однако крайне маловероятно, чтобы мистическое пламя, которое тогда озарило Францию и поразило всю Европу, могло оставить равнодушным ребенка с особенно впечатлительным умом. Возможно, влияние, оказанное на него Девой, следует измерять непоколебимой верой в предназначение своего Дома, которую он сохранил, и горячим поклонением, которое он посвятил Деве, и особенно Деве Клери, которой, как он заявил в одном из своих ордонансов, "мы посвятили себя с ранней юности". В церкви Клери, расположенной примерно в 10-и километрах к юго-западу от Орлеана, находилась — и до сих пор находится — почерневшая от старости, деревянная статуя Богоматери которую крестьянин нашел в поле и которая, возможно, относится к началу распространения христианства в Галлии. Говорят, что Жанна д'Арк пришла помолиться перед разрушенным алтарем этой часовни, которая была разграблена англичанами во время осады Орлеана, и даже возможно, что Людовик сопровождал ее в паломничестве[4].

Именно в 1429 году, в великий год Жанны д'Арк, Людовик начал свое формальное образование под руководством Жана Мажори, бакалавра искусств, каноника Руана, которому впоследствии он был очень благодарен. Склонившись над книгами в одной из мрачных комнат Лоша, юноша изучал грамматику, риторику, светскую и священную историю, математику и музыку — обычные предметы, но к ним подходили с нонконформистским умом и преподавали совершенно оригинальным способом.

Известный гуманист и теолог Жан Жерсон, ректор Парижского Университета, сам составил программу обучения, которую он адресовал как наставнику, так и ученику. Он посоветовал Мажори следить за тем, чтобы слуги Дофина поддерживали атмосферу, способствующую учебе, и, прежде всего, чтобы они избегали лести — яда, который слишком часто портит характер принцев. Школьные задания должны были быть как можно более привлекательными, а Мажори должен был использовать труды, написанные на французском языке (вместо того, чтобы преподавать на латыни). Аналогичным образом, он должен стремиться развивать личные интересы и чувство инициативы Дофина и поощрять усилия ребенка похвалой, а не принуждением. В случае необходимости исправления, выговор должен быть предпочтительнее телесного наказания. Наконец, что касается нравственного воспитания будущего государя, Жерсон рекомендовал Мажори подчеркивать добродетели милосердия и смирения и напоминать своему ученику, что все люди, будь то короли или нищие, равны перед Богом.

Но мир Людовика не ограничивался книгами и крепостными стенами Лоша. После обеда он вскакивал на коня, спускался с каменистого склона, отделявшего замок от деревни, и уезжал в поля. Он научился стрелять из лука, а когда подрос — владеть мечом и копьем. Однако его воспитание, совсем непохожее на воспитание принцев, не дало ему возможности полюбить рыцарские поединки, которые в то время были основным развлечением знати, и с годами они даже стали ему отвратительны, так как на рыцарских турнирах дворяне развлекались, пока англичане грабили королевство.

За годы, проведенные вдали от королевского двора и принцев, Людовик научился чувствовать себя как дома среди простых людей. Он привык пользоваться разговорным языком, носить недорогую одежду, наслаждаться обычной едой и довольствоваться непритязательными жилищами. В то время, когда катастрофы и чудеса были частью повседневной жизни, он естественным образом перенял религиозность окружающих его людей. Дева Мария стояла рядом со троном Божиим, но она была матерью, она понимала нужды ребенка, а что касается его собственных родителей, то Людовик их почти не видел. Под руководством Жана Мажори он читал жития великих святых и слушал истории, рассказанные его товарищами. Святые, которые были такими же людьми, как он, не могли оставаться бесчувственными к людским мольбам и в обмен на справедливую дань почитания (ведь, в конце концов, они не могли заботиться обо всех) они оказывали очень полезные услуги, такие как лечение колик, продвижение какого-либо предприятия или обеспечение безопасности путешественника.

Не испытывая любовь, которая обычно связывает ребенка с родителями, Людовик нашел выход своим привязанностям в мире животных, с собаками, птицами или более экзотическими существами. Это отношение, которое было результатом одинокого детства, вероятно, также отражало таинственную работу, которую человек проделывает, чтобы приспособиться к вселенной. Возможно, безусловная преданность собаки и загадочная грация леопарда утешали ребенка за те унижения, которые пережил его отец, и свою покинутость, которую он осознавал.

В 1433 году, когда ему шел 11-й год, очередной переворот при дворе его отца положил конец его уединению. Покинув мрачную крепость Лош, Дофин переехал жить к матери и сестрам в Амбуаз, в чистый замок с видом на Луару, в нескольких километрах от города Тур. В то время никто, кроме, возможно, Жана Мажори, не знал о той грозной силе, которую природа и воспитание заложили в становление его личности в сонном мирке Лоша. Его образование выходило за ограниченные рамки изучения книг и физической подготовки. То, что Людовик узнал о характере и правлении своего отца в годы, предшествовавшие его прибытию в Амбуаз, должно было сформировать в нем поведение Дофина, а также понимание политики короля. Он узнал, как некогда могущественное королевство пало так низко, и почему он, наследник Капетингов, оказался наследником несчастья и позора.

Известная как центр христианства, средневековая Франция простиралась от фламандских городов Брюгге и Гент до Средиземноморского побережья. Она была богато одарена реками и портами, плодородными равнинами и виноградниками, лесами, горами и долинами. К середине XIII века, во времена Святого Людовика (Людовика IX), герцогам и графам, принадлежавшим к французской феодальной системе, пришлось отказаться от претензий на суверенитет и признать, хотя бы номинально, верховенство дома Капетингов. Крепостные и лично свободные крестьяне, купцы с ярмарок в Шампани, ремесленники из мастерских Брюгге и Руана обеспечивали епископам и баронам материальное благополучие, доселе неизвестное на Западе. Процветающее и густонаселенное, королевство Франция задавало тон всей Европе в области знаний и рыцарства. "Король Франции — король королей в этом мире", — писал английский историк Матфей Парижский.

Но еще до середины XIV века это королевство было ужасно изуродовано: достаточно было одного поколения, чтобы оно стало жертвой кровавой анархии.

Претендуя на корону Франции[5], английский король Эдуард III отправился на континент с армией, равной которой Европа еще не видела. Состоящие в основном из пехотинцев и лучников, английские войска имели достаточно возможностей отточить свою тактику в шотландских войнах. Недисциплинированная тяжелая рыцарская французская кавалерия оказалась хрупкой, как стекло, и ни мечты о рыцарских подвигах, ни надежды на жирные выкупы не могли преодолеть ее уязвимость. В 1346 году при Креси Эдуард III наголову разбил рыцарство Филиппа VI. Десять лет спустя, при Пуатье, его сын, Эдуард Черный принц, уничтожил армию, преемника Филиппа, короля Иоанна II, который сам попал в плен и был увезен в Лондон. С тех пор ничто не могло помешать подвигам английских войск, которые регулярно опустошали территорию противника. Компании наемников из разных европейских стран, орды диких авантюристов, пронеслись по французским провинциям, сея смерть и уничтожая все, что они не могли захватить или поглотить на месте. Возмущенные экстравагантным поведением своих господ, жители городов и сельской местности подняли знамя восстания. Восставшие сжигали дворянские замки, убивали их владельцев, а жители Парижа, изгнав правительство короля из столицы, установили в городе власть толпы. В разгар анархии по стране прошла эпидемия чумы: между 1347 и 1350 годами Черная смерть унесла треть или, возможно, даже половину населения Франции.

Наконец, в этом потоке бедствий наступило затишье. Дом Валуа подарил Франции искусного правителя — Карла V. От своего отца, короля Иоанна, который умер в Лондоне в 1364 году, Карл унаследовал потрепанную корону. И все же он смог взять судьбу своей страны в свои руки. Под его мудрым руководством англичане были постепенно изгнаны из королевства, а бесчинствующие наемные компании были постепенно уничтожены или приведены к повиновению. В 1392 году Карл VI, легкомысленный преемник Карла V Мудрого, сошел с ума. Началась жестокая политическая борьба между Филиппом, герцогом Бургундским и Людовиком, герцогом Орлеанским, дядей и младшим братом короля соответственно, которые хотели присваивать ресурсы и контролировать управление королевством. Когда в 1407 году Иоанн Бесстрашный, новый герцог Бургундии, организовал убийство герцога Орлеанского, во Франции начинается гражданская война. Бургиньоны, а затем арманьяки[6] по очереди захватывая Париж и злополучного Карла VI, истребляли своих врагов на улицах города.

Тем временем в Англии на трон взошел амбициозный принц с железной волей. В отличие от своего прадеда Эдуарда III, который довольствовался разорением различных провинций Франции и захватом богатой добычи, Генрих V (1413–1422) направил все ресурсы своего королевства на завоевание короны Франции, ослабленной предательством и внутренними распрями. Заручившись поддержкой герцога Бургундского, он высадился в Нормандии в 1415 году и разбил армию арманьяков при Азенкуре, чья фракция тогда правила страной. Через два года он вернулся на континент, на этот раз решив методично завоевать Францию.

Именно тогда для молодого Людовика несчастная история его страны перестала быть историей и внезапно стала формой его собственного существования. Сын Карла VI, Карл, будущий отец Людовика XI, стал Дофином после смерти трех своих старших братьев. Армии Генриха V успешно завоевывали Нормандию, когда в возрасте 15-и лет он оказался во главе правительства в Париже, все еще находившегося под властью арманьяков. На рассвете 29 мая 1418 года жители Парижа распахнули ворота столицы перед бургиньонами. Арманьяки были истреблены, "их тела усеивали улицы, как свиные туши". Таннеги дю Шатель, отважный парижский прево, завернул Дофина в простыню и с помощью горстки королевских офицеров сумел вывезти его из города.

Полтора года спустя попытка примирения свела герцога Бургундского и Дофина на мосту в Монтеро. Но после того как там произошел обмен резкими словами, приближенные Дофина выхватили мечи, и в скоротечной схватке Иоанн Бесстрашный был убит. Люди Дофина утверждали, что герцог сам был виновен в произошедшем, но его сын, мстительный Филипп Бургундский, не без оснований считал, что убийство было преднамеренным. Держа несчастного Карла VI в своей власти, Филипп заключил союз с Генрихом V[7]. По условиям договора в Труа (1420) Дофин был объявлен преступником, незаконнорожденным и непригодным для наследования трона. Взяв в жены сестру Карла, Екатерину, Генрих Английский стал одновременно регентом и наследником королевства Франции.

Люди, под началом которых находился молодой Дофин Карл, не смогли остановить продвижение англо-бургундских армий. Вскоре только области к югу от Луары (за исключением английской Гиени на юго-западе) — едва ли половина Франции — все еще могли считаться принадлежащими Дофину. Герцог Бретани присоединился к герцогу Бургундии в его союзе с Англией; другие бароны объявили себя нейтральными; великие бароны юга, особенно графы де Фуа и д'Арманьяк, стали почти независимыми государями. На атлантическом побережье только один морской порт оставался в руках Дофина — Ла-Рошель. В начале осени Карла привезли туда его министры в их непрекращающихся поисках денег и поддержки. Когда знатные люди региона собрались вокруг королевского наследника в большом зале епископского дворца, пол неожиданно рухнул. Два барона, находившиеся рядом с Дофином, погибли при падении. После того, как его самого извлекли из-под обломков и тел погибших, выяснилось, что Карл получил лишь поверхностные травмы. Однако теперь ужас овладел его разумом. Избегая городов и толп народа, он укрывался в уединенных замках, чьи маленькие комнаты были надежным убежищем для его мольбы и молитв. Он больше не мог спокойно спать, переходить по деревянному мосту или обедать в комнате с незнакомцем.

Через некоторое время после происшествия в Ла-Рошели Дофин узнал, что его отец, Карл VI, умер 22 октября (1422), через два месяца после того, как и сам Генрих V сошел в могилу. По рекомендации своего Совета, на следующий день Карл надел красную мантию королевской власти, чтобы посетить мессу. Часовню украшал королевский штандарт, а некоторые офицеры при оружии кричали: "Да здравствует король!" В своей "комнате для уединения" Карл молил Небеса о помощи и горько плакал. Теперь, когда он мог называть себя королем, некоторые, казалось, были готовы присоединиться к его делу. Зимой горожане Турне, верные дому Валуа, делали из снега дельфинов[8], чтобы поддержать свою храбрость. Но Карлу нечего было предложить королевству, а прибыль, которую, как знали те, кто им управлял, можно извлечь из его остатков, была немалой. Поэтому они довольствовались тем, что перевезли Карла и его молодую беременную жену Марию Анжуйскую в Бурж, поскольку англичане теперь угрожал провинции Берри.

Вскоре после этого в этом неприветливом мире родился Людовик.

Пока наследник Франции рос вдали от двора и не видел родителей, положение королевства его отца продолжало ухудшаться. Карл VII был откровенно слаб как правитель. Невысокого роста и хлипкого телосложения, он имел желтоватый цвет лица и длинный нос между дряблыми щеками, над которыми торчали маленькие круглые глаза. Короткая зеленая туника, которую он любил носить, открывала бугристые колени и худые ноги, которым он был обязан своей нерешительной походкой. Карл был от природы застенчив, скромен и ленив, но не был лишен ума или изящества, ему только сильно не хватало желания реализовать свои качества на практике. Ужас, охвативший его в Ла-Рошели, только усилил его недостатки, а катастрофическое поражение при Вернее — втором Азенкуре, — случившееся через год после рождения Людовика, повергло "Буржского короля" в глубокую апатию. Его подданные ничего не знали о нем, бароны игнорировали его, а двор держал его под позорной опекой. Когда война стала угрожать их собственным владениям, граф де Фуа, герцог Бретани и граф д'Арманьяк поспешили заключить с врагом отдельные перемирия. Деревни и поля были опустошены бандами мародеров, а крестьяне толпами устремились в города. Только земля вблизи укрепленных мест по-прежнему обрабатывалась. Люди были настолько напуганы, что как только слышали сигнал тревоги, подаваемый рожком сторожа, сразу же бежали в укрытие. "Так королевство переходило от плохого к худшему, — записал в своем дневнике один парижский горожанин, — и название "пустыня" подошло бы ему больше, чем "Франция"". Нацелившись на Луару, английские войска уже продвинулись в провинцию Мэн.

В 1425 году придворный переворот, приведший к отправке Людовика в Лош, привел к власти брата герцога Бретани, сурового солдата Артура де Ришмона, который, будучи коннетаблем Франции, взял на себя руководство войной. Лишенный клики, которая "управляла" им с момента его бегства из Парижа в 1418 году, король подпал под влияние череды алчных фаворитов. Наконец, коннетаблю пришлось уступить власть над Карлом и его правительством Жоржу де ла Тремую, властному и скупому господину[9], но обладавшему несомненными политическими талантами. Вскоре Тремуй и Ришмон вступили в откровенную гражданскую войну, которая проходила в провинциях Анжу и Пуату, и в которой они участвовали, не заботясь о внешней опасности. Опасаясь нападения своего соперника, Тремуй выкрал маленького Людовика, которому тогда было всего четыре года, из замка Лош. Ему уже начали подыскивать невесту из семьи, которая могла бы оказать дому Валуа поддержку, в которой он так отчаянно нуждался. Предложения были отправлены герцогу Савойскому, королю Шотландии и королю Кастилии, но никто из них не захотел браться за дело, столь ненадежное и столь компрометирующее. Когда лето 1428 года уступило место осени, английская армия направились к Орлеану на реке Луара, который был ключом к южным провинциям Франции. Доведенные до отчаяния, подданные короля Карла попросили созвать Генеральные Штаты. Собрание состоялось в сентябре в Шиноне и проголосовало за субсидию в 500.000 франков, большая часть которой так и не была собрана, а из оставшейся мало что дошло до потрепанных карманов солдат. Генеральные Штаты умоляли короля восстановить мир среди его баронов, которых они просили служить своему государю "в этой последней крайности". Но королем помыкал Тремуй, и мало кто хотел сражаться за Тремуя.

12 октября англичане осадили Орлеан.

Карл продал свои последние драгоценности; ему пришлось самому зашивать рукава своего старого дублета; он не мог уговорить сапожника дать ему в долг пару туфель; наступило время, когда в его кошельке осталось всего четыре кроны. В феврале (1429) нападение на английский конвой, перевозивший припасы в Орлеан для осаждающих, было отбито с большими потерями. Большинство баронов отвернулись от короля. Все, что осталось от людей и денег, Тремуй и Ришмон захватили в свое распоряжение для ведения личной войны. Разрабатывались безумные планы бегства Карла на юг или даже в Шотландию. Жалкий, пассивный, маленький король пытался успокоить Божий гнев слезами и молитвами. Он знал, что только Бог может помочь ему в это отчаянное время.

И вдруг, в первых числах марта 1429 года, Небеса ответили на молитвы короля.

Одетая в черный дублет крепкая молодая девушка с темными волосами, остриженными под горшок, прибыла в Шинон, чтобы сообщить Карлу, что он истинный наследник трона, что он должен быть коронован в Реймсе, и что Бог послал ее, чтобы изгнать англичан из Франции. Затем последовали ошеломляющие победы, которые взбудоражили королевство, освобождение Орлеана, поражения англичан при Жаржо и разгром при Пате, триумфальный марш по стране, в конце которого, 17 июля, Буржский король был коронован королем Франции в Реймсском соборе. Видя угрозу своей власти, Тремуй не переставал противостоять Жанне д'Арк в надежде сохранить свое влияние на Карла. Когда Жанна хотела отвоевать Париж, Тремуй старательно сеял семена страха в сознание короля, и в итоге компания была оставлена не достигнув успеха. Следующей весной (1430), покинув долину Луары и праздный королевский двор, чтобы вернуться на север и продолжить борьбу, Жанна д'Арк была захвачена бургундцами в сражении под Компьенем.

Тогда ее можно было бы выкупить. Даже если бы она была продана англичанам, ее, вероятно, удалось бы спасти, потому что в лице знаменитого Толбота, величайшего из английских капитанов, Франция имела пленника, которого можно было использовать в качестве разменной монеты. Однако 31 мая 1431 года Жанна д'Арк умерла на костре на рыночной площади в Руане. Полностью подчинившись Тремую, Карл ничего не сделал для ее спасения.

Король продолжал переезжать из одного замка в другой, Тремуй не прекращал своих поборов, а война с англичанами шла так же плохо, как и раньше. Но, в отличие от двора, королевство не забыло Жанну д'Арк, пламя Руана разожгло пожар национального сопротивления. Слабая и коррумпированная монархия все же оставалась единственной надеждой на спасение, и новое поколение баронов, твердо решив изменить ситуацию, приняло новый переворот. Жорж де ла Тремуй — паразит, который мог питаться только больным телом, — был обречен. В июне 1433 года группа молодых дворян захватила его в спальне и, вынудив вернуть часть состояния, нажитого нечестным путем, разрешила ему удалиться на свои владения.

Униженный король был вынужден созвать Генеральные Штаты, и "ему были назначены новые губернаторы". На этот раз среди них были более деятельные люди.

Такой была Франция, таким был отец волевого и талантливого Людовика, которого он узнал, когда после падения Тремуя переехал жить к матери в Амбуаз, в белый замок с видом на Луару.

С этого момента судьба Людовика и королевства переменилась. Придворные королевы относились к ребенку как к принцу Франции. В 1434 году близлежащий город Тур оказал ему великолепный прием, а король Шотландии был в восторге от того, что мог рассматривать его в качестве своего будущего зятя. В сентябре 1435 года герцог Бургундский, главный союзник англичан, подписал мир с Карлом VII (Аррасский договор), который стоил короне провинции Пикардия и других унизительных уступок, но который, казалось, мог положить окончательный конец вражеской оккупации. Шесть месяцев спустя коннетабль Франции вошел в Париж.

Летом 1436 года 13-летний Дофин официально вошел в историю в качестве жениха. Он был далеко не красавец, но черты его лица были из тех, которые не забываются. С глубоко запавшими глазами, с длинным сардоническим носом, с толстыми и подвижными губами, у него было лицо актера, лицо, созданное для того, чтобы очаровывать или укрощать людей.

В День середины лета (24 июня), посреди толпы придворных, собравшихся в большом зале замка Тур под председательством королевы, Людовик впервые встретил девочку, на которой ему предстояло жениться на следующий день: маленькую Маргариту Шотландскую, которой тогда было 11 лет. Дочь Якова I, короля-поэта, была восхитительным и капризным ребенком, нежным северным цветком. Людовик покорно поцеловал ее, затем, взяв за руку, подвел к своей матери королеве. Та, быстро справившись с церемониальными обязанностями, отвела молодых людей в свои апартаменты, чтобы немного развлечь их перед ужином.

На следующий день, когда Людовик прибыл в часовню замка в серо-голубом бархатном костюме, украшенном золотом, Маргарита ждала его, одетая в длинный плащ, с короной на голове. Хронисты сообщают, что сопровождающие, будь то французы или шотландцы, были одеты в свои лучшие одежды, и что Карл VII и королева вошли в часовню вслед за молодой парой. Вскоре после этого большинство шотландцев были отправлены домой, и поэтому жаловались на немилость французского короля. Поскольку жених и невеста были слишком молоды, чтобы заключить брак, Маргарита поступила под опеку королевы, чтобы завершить свое придворное образование.

Что Людовик думал о своей невесте и что она думала о нем, неизвестно. Но возможно, что он испытывал к ней неприязнь еще до того, как она села на корабль, который должен был отвезти ее во Францию, ведь ее выбрал его отец.

Король не планировал никаких рыцарских турниров в честь свадьбы Людовика, хотя в те времена нужно было сломать не одно копье, чтобы брак виконта не выглядел слишком скучным. Карл даже не соизволил покинуть свой замок в Амбуазе, чтобы встретить невесту своего сына, и в день свадьбы прибыл в Тур лишь за несколько минут до полудня. Он выразил свое почтение шотландской принцессе, но не похоже, чтобы он посетил Дофина. Когда он вошел в часовню на свадебную церемонию, он все еще был одет в серый костюм, который носил во время верховой езды, и все могли видеть, что он даже не потрудился избавить свои сапоги от шпор.

Насколько нам известно, Карл до тех пор не проявлял особого интереса к Людовику, но внезапно его отношение к сыну стало откровенно оскорбительным. Ни элементарная отцовская привязанность, ни чувство королевского долга, которые обычно побуждали королей заботиться о благополучии и достоинстве сыновей, не смогли побудить его ни к чему хорошему. Несомненно, его поведение было продиктовано чувством зависти к уверенному в себе, сильному и смелому принцу. В прошлом дистанция, на которой он держал своего сына, похоже, сдерживала ревность, которая теперь подстёгивалась постоянным присутствием последнего. Для короля безразличие — иногда ядовитое безразличие — стало инструментом, с помощью которого он надеялся исправить слишком своевольного сына. Что касается Людовика, то он, очевидно, не пытался скрыть, что он думает о жалком правлении своего отца и что он чувствует по поводу отсутствия у него силы воли. Он был уже достаточно взрослым и умным, чтобы составить собственное суждение о Карле, но он был слишком молод, чтобы скрыть презрение, которое отцовская благосклонность могла бы смягчить, и слишком нетерпим к любой форме подчинения, чтобы принять роль покорного сына. Дофина и короля уже разделяла пропасть предрассудков и взаимного неуважения.

2. Недостойный сын

Три года спустя 16-летний Людовик вступил в сговор с недовольными принцами крови, чтобы самому взять бразды правления в свои руки.

После женитьбы он стал играть роль Дофина при королевском дворе. Когда его формальное образование было завершено, он получил свой собственный двор; его воспитатель, Жан Мажори, стал его духовником, и ему была назначена ежегодная скромная пенсия. Двором Дофина управлял самый набожный и строгий барон того времени: Бернар, граф де Пардиак, младший брат буйного графа д'Арманьяка. Ни один крестьянин не стоял на коленях более смиренно, чем он, молясь Богу; во время еды он садился среди слуг, чтобы читать Библию. Если его характер и не склонял молодого Людовика к подражанию этой пуританской строгости, он, тем не менее, испытывал глубокое уважение к графу, сына которого он однажды возведет в герцогское достоинство.

К тому времени двор Карла VII приобрел вполне королевское достоинство. Падение Тремуя привело к власти Анжуйский дом в лице младшего брата королевы, Карла, графа дю Мэн, человека хоть и не очень умного, но обладавшего тем не менее выдающимися способностями. Теперь, когда монархия начала заслуживать этот титул, другие бароны стремились войти в Королевский Совет и добивались расположения короля.

Осенью 1436 года Людовик сопровождал своего отца в южные провинции для сбора денег. Там он услышал, как не один делегат жаловался на злоупотребления королевских чиновников и беспорядки, вызванные ссорами дворян. Путешествуя по сельской местности, опустошенной крупными компаниями наемников, которые стали известны как живодеры, он видел, что окружение короля было щедрым на слова, но скупым на дела. Игнорируемый своим отцом, хотя он и стремился играть свою роль, Людовик установил определенные контакты с великими баронами (такими как герцог Бургундский), которые, будучи отстраненными от власти, хотели свергнуть режим, установленный графом дю Мэн. Летом 1437 года, чтобы удовлетворить общественное мнение, которое требовало активной войны с англичанами, королевское правительство организовало небольшую экспедицию, чтобы выбить вражеские гарнизоны из укрепленных мест в верхнем течении Сены. В возрасте 14-и лет Людовик получил возможность "сделать первый шаг". В июле он возглавил штурм Шато-Ландон и быстро захватил город. Затем он вернулся ко двору, где, чтобы стать настоящим мужчиной, заключил брак с Маргаритой, маленькой шотландской принцессой.

Похоже, именно скромный триумф Дофина заставил Карла внезапно проявить интерес к военному делу, которого он никогда раньше не проявлял и никогда не проявит впоследствии. В качестве главнокомандующего король участвовал в главной кампании лета — осаде и взятии важного города Монтеро. 12 ноября (1437) король и Дофин, без шлемов, но в доспехах, торжественно въехали в Париж. Парижане надеялись, что их государь снизит налоги, обеспечит продовольствием голодающее население и избавит регион от английских мародеров. Вместо этого, снова погрузившись в благодушную летаргию, король незаметно покинул столицу и ее проблемы, чтобы вернуться в приятную для него долину Луары… "не сделав ничего хорошего, и казалось, что он приехал только посмотреть город".

В начале следующего года Карл дю Мэн запланировал на лето еще более амбициозную кампанию, но в слабых руках короля эти планы сошли на нет. Осенью урожай был катастрофическим, голод и эпидемии унесли тысячи жертв. Вынужденные принять меры, советники Карла приняли решение о новой экспедиции в Лангедок, который опустошали живодеры[10]. В конце весны 1439 года король и Дофин прибыли в Ле-Пюи на открытие Штатов провинции. Собрание проголосовало за субсидию в размере 100.000 т.л., что было очень солидной суммой, учитывая проблемы того времени. В отчаянии делегаты завалили королевское правительство множеством жалоб и умоляли его принять безотлагательные меры против живодеров и некоторых слишком воинственных дворян. Улыбаясь, Карл выразил им свое сочувствие и пообещал все исправить. К сожалению, сказал король, он не мог позаботиться об этом сам, так как неотложные дела звали его на север, но он оставит во главе Лангедока своего сына и наследника, Дофина Людовик, которому он делегирует все полномочия для восстановления порядка. Однако король не оставил своему сыну ни солдат, ни денег: у него было очень специфическое чувство юмора.

Тем не менее, Людовик наконец-то получил задание, которое позволило бы ему применить свои таланты. 25 мая он официально въехал в Тулузу. Ему было всего 15 лет, и его окружал очень способный Совет под председательством графа Пардиака; но действия его правительства, несомненно, несли на себе печать его личных качеств. Живодеры установили настоящую блокаду Тулузы и заняли различные города и замки в этом регионе. Не имея войск, Людовик мог надеяться убедить их уйти только с помощью денег. Понимая, что без поддержки всесильного графа де Фуа в стране ничего сделать невозможно, Дофин послал последнему любезное приглашение, и граф соизволил отправиться в Тулузу. Его встретили там с таким торжеством, с такими проявлениями привязанности и восхищения, что он вскоре предложил Дофину свою помощь. Людовик терпеливо объяснял свою нужду в деньгах муниципальным советам и провинциальным Штатам, и мало-помалу субсидии пополняли его казну. Когда он наконец смог купить уход живодеров, он следил за тем, чтобы их компании скрупулезно выполняли свои обязательства и нигде не задерживались до тех пор, пока не покинут провинцию. Затем он обратил свое внимание на графов д'Арманьяк и де Комменж, которые воевали друг с другом уже около десяти лет, и убедил их согласиться, по крайней мере на бумаге, подчиниться его арбитражу. Кроме того, Людовик изучал на месте всевозможные жалобы, поступавшие к нему, выслушивал обращения, стремился пресечь злоупотребления, наказывал разбойников и старался покончить с поборами мелкой знати.

Вести об успехах Дофина дошли до двора нескоро. В начале лета Карл отправил сыну приказ вернуться домой. Хоть нехотя и с чувством разочарования Людовик вынужден был подчиниться. Когда он прибыл, то застал двор и короля погруженными в привычное комфортное безделье, и никто не проявил ни малейшего интереса к его возвращению. Людовик попросил дать ему самостоятельно управлять в его графстве Дофине, но получил отказ. Он попросил денег на обустройство подходящего дома для себя и своей жены; но Маргарита Шотландская стала игрушкой в руках короля и королевы, и ее муж ничего не добился. Хотя он был очень развит для своего возраста, Людовик не мог понять желание отца, сознательно или бессознательно, отомстить за собственную слабость, мешая сыну, который был полной противоположностью слабости. Король не мог не знать о необычных способностях, и характере Дофина, которые, заставляли его бросать вызов миру. Если Франция начала восстанавливаться — хоть и слишком медленно — при короле, который позволял другим манипулировать собой, казалось, что его наследник должен быть способен творить чудеса, если только у него хватит энергии и воли управлять собой и королевством.

Вскоре после возвращения с юга Людовик вступил в сговор с герцогом Бурбонским.

Карл де Бурбон был одним из пяти или шести принцев крови Франции. Война не сильно коснулась его владений, и у него было достаточно денег, чтобы содержать мощную армию, включая несколько рот живодеров. Его сила была сравнима только с блеском его личности, и один из его современников назвал герцога "лучшим атлетом Франции и самым убедительным человеком своего времени, Авессаломом, вторым Парисом". Его недовольство королем разделял переменчивый крестный отец Людовика, Иоанн, герцог Алансонский, чьи земли были разорены и оккупированы англичанами, и который чувствовал себя оскорбленным безразличием двора к постигшим его несчастьям.

Помимо улучшения государственного управления, оба герцога требовали продолжения войны. Но это были только их объявленные цели: на самом деле заговор, в который они втянули Людовика, скрывал более личные амбиции. Граф дю Мэн и другие королевские фавориты должны были быть удалены от двора, что касается короля, то он должен был перейти под опеку Дофина. Что заговорщики не потрудились уточнить, но что Людовик, конечно, не преминул понять, так это то, что он, в свою очередь, будет передан под их опеку. Возможно, Дофин скрыл, что понял какая роль ему отведена его старшими родственниками, к тому же в 16 лет он был достаточно оптимистичен, чтобы верить, что сможет вопреки желанию герцогов самостоятельно взять на себя управление королевством.

К февралю 1440 года был разработан детальный план мятежа. Королю предстояло оказаться между войсками, которые герцог Алансонский и Дофин хотели собрать в Пуату, и бандами живодеров, которые герцог Бурбонский держал в Турени и Берри. Подняв знамя мятежа в Ниоре, городе, принадлежащем герцогу Алансонскому, Людовик и его крестный отец обратились за поддержкой к различным баронам и городам. Однако вскоре они получили очень плохие новости из Турени. Попытка захватить короля провалилась, и королевская армия разгромила отряды герцога Бурбонского. Вскоре после этого Карл VII и его войска прибыли к воротам Ниора. Дофин и Иоанн Алансонский бежали на восток, чтобы присоединиться к герцогу Бурбонскому в его опорных пунктах в Оверни и Бурбонне. Но теперь крупные бароны отстранились; дело мятежников не вызывало особого энтузиазма среди буржуазии в городах; а армия короля начала опустошать владения герцога Бурбонского.

В свете этих событий оба герцога заявили о своем желании заключить мир, и вскоре в Клермоне начались переговоры. Мятежные герцоги огласили свои намерения в отношении королевства и объявили, что при определенных условиях они готовы подчиниться королю. Затем они изложили некоторые требования Дофина. Последний претендовал на Дофине, которое принадлежала ему по праву, а также на управление Лангедоком и Иль-де-Франс. Он потребовал, чтобы Маргарита, его супруга, жила при дворе мужа с содержанием, достаточным для покрытия ее личных расходов. Людовик утверждал, что никогда не предаст своих товарищей, хотя желал только одного — вернуть себе расположение короля. Королевские переговорщики ответили, что когда Дофин попросит о помиловании, как и подобает, его отец обеспечит его и его жену надлежащим содержанием, и что он будет милостив по отношению к мятежным принцам, чтобы угодить ему. Хотя в своих заявлениях Карл подчеркивал, что считает Дофина инструментом в руках мятежных герцогов, этот ответ, похоже, показывает, что король не относился к своему сыну легкомысленно.

В ходе последующих переговоров герцоги объявили, что готовы подчиниться королевским требованиям. Однако, добавили они с некоторым смущением, Дофину не терпится сделать новые предложения: если король намерен принять силовые меры, пусть он перестанет игнорировать несчастье своих бедных подданных, пошлет свою армию против англичан и организует кампанию, в которой Дофин и его друзья будут очень рады принять участие. Затем мятежники должны были подчиниться суду Генеральных Штатов при условии, что, если остальные (т. е. граф дю Мэн и его сторонники) будут признаны виновными, и понесут соответствующее наказание. К этому Людовик добавил, что, если король пожелает, он готов подчиниться арбитражу герцога Бургундского — процедура, которая приобщила бы к делу самого опасного вассала Карла VII!

Неожиданно герцоги Бурбонский и Алансонский ускользнули из Клермона. Готовые иметь дело с королем, они не смогли справиться с Дофином, так как марионетка не позволяла собой манипулировать.

Королевская армия возобновила наступление. Непостоянный герцог Алансонский вскоре подписал сепаратный мир со своим королем, а вскоре подчинились и другие мятежники. Герцог Бурбонский умел отличать проигрышное дело от успешного, и прекрасно знал правила феодальной игры: взяв на себя роль посредника между королем и его сыном, он мог легко добиться для себя помилования.

В конце концов герцог Бурбонский убедил молодого Людовика изменить свою позицию, но не без некоторого приукрашивания правды: он сказал Дофину, что все его друзья также будут помилованы. Успокоившись, Людовик решил взять с собой трех своих главных баронов, когда вместе с герцогом Бурбонским отправился в Кюссе, где Карл VII обосновался вместе с двором. Но немного не доехав до города они встретили гонца, который предупредить спутников Дофина, что король не помиловал их и отказывается их принять.

Людовик понял, что его обманули. Взбешенный, он обратился к герцогу Бурбонскому и сказал:

Итак, дорогой друг, вы не смогли заставить себя рассказать нам, как все было обстряпано, и что король на самом деле не помиловал тех, кто был мне верен[11].

После этого он торжественно поклялся, что при таких условиях он отказывается подчиниться.

Герцог Бурбонский спокойно ответил:

Монсеньор, все будет хорошо, не сомневайтесь. Но сейчас Вы не можете вернуться, потому что королевский авангард отрезал нам дорогу.

Однако потребовалась вся настойчивость его спутников, чтобы убедить Людовика, что он ничего не выиграет, если будет сопротивляться дальше.

Когда Дофин снова встретился с отцом, тот не утратил своего обычного спокойствия и ждал его в комнате один. После того как Дофин и герцог Бурбонский трижды преклонили колени, как это было принято, король сказал:

Людовик, добро пожаловать. Вы пробыли в пути долгое время. Идите и отдыхайте в своих апартаментах, а завтра мы с вами поговорим.

Когда Людовик вышел из комнаты, король произнес перед герцогом Бурбонским длинную тираду о его преступлениях.

На следующий день после мессы Дофин и герцог предстали перед королем и его Советом. Они смиренно умоляли короля помиловать трех баронов, которых он принял. Карл отказался, но заявил, что упомянутые бароны вольны вернуться в свои дома.

На это Людовик не мог не ответить:

Государь, в таком случае я должен изменить свое решение, ведь я обещал им помилование.

Никогда еще король не был так уступчив:

Людовик, ворота открыты, и если они недостаточно широки, я прикажу снести шестнадцать или двадцать туазов стены, чтобы Вы могли проехать там, где считаете нужным. Поезжайте, если Вам угодно, ибо с Божьего благоволения мы найдем кого-нибудь из Нашей крови, кто поможет Нам лучше сохранить Нашу честь и суверенитет, чем это делали Вы до сих пор.

Не дожидаясь ответа, Карл обратился к герцогу Бурбонскому, который поспешил выразить ему свое повиновение и дать клятву быть вечным слугой короля.

Людовик остался. Однако в течение нескольких дней он обнаружил, что все слуги его двора уволены, кроме его духовника и повара, а кроме того, он должен был появиться в обществе придворных своего отца в городах, которые поддержали его мятеж и чьего подчинения только что добилась королевская армия.

Жители Франции, которые не так давно узнали о восстании гуситов в Праге, столице Богемии, назвали этот мятеж королевских принцев Прагерией. Она не вызвала особого сочувствия в королевстве, но те, кто больше всего пострадал от войны с англичанами, не могли не сожалеть о том, что Карл VII не так хотел продолжать войну с ними, как стремился привести к покорности своего сына. Епископ Бове смело написал королю, что его двор является местом обитания нечестивых льстецов.

Каким слабым утешением это [подавление Прагерии] было для нас, ваших бедных овец, которые находятся здесь, на границе. Мы бы предпочли, чтобы вы отличились каким-нибудь другим способом, а не покоряли моего самого дорогого господина, Монсеньёра Дофина, вашего единственного сына, и других ваших родственников, которыми вы недовольны.

Все же окружению короля удалось убедить его предоставить сыну частичный контроль над Дофине и выделить ему новые земли, чтобы увеличить его доходы.

3. Принц живодеров

Первое столкновение с реальным миром обернулось для Людовика тяжелым уроком. Это научило его, насколько хрупки амбиции, когда нет опыта, чтобы их умерить, и если он на мгновение поверил, что его сила непреодолима, то унижение, которое он пережил, больше не оставляло места для таких иллюзий. Не тратя времени на демонстрацию своей уязвленной гордости, он на какое-то время затих, размышляя о том, что с ним произошло. Решив подчиниться, он сделал это полностью и взял за правило извлекать максимум пользы из своего подчинения. По отношению к магистру своего двора, графу Пардиаку, которого он посадил под арест за то, что тот продолжал хранить верность королю, принц занял глубоко уважительную позицию, приняв его обратно к себе на службу и оказав ему теплый прием. Людовик также стал искать примирения с графом дю Мэн и другими фаворитами своего отца. Из Прагерии он сразу же извлек урок: ни ему, ни королевству нечего ждать от великих баронов и их феодальных притязаний. Решив научиться военному и политическому делу, он поселился при дворе, как любой другой молодой сеньор, чью карьеру еще только предстоит сделать, и смирился в ожидании подходящего случая.

Людовик видел, как офицеры короля Карла предпринимали в тщетные попытках освободить осажденный англичанами Арфлер. Летом следующего, 1441 года он принял участие в кампании против Понтуаза, ворот в Нормандию, который окончательно пал в сентябре. Он спокойно игнорировал ухаживания за ним группы принцев, ревниво относившихся к растущей власти короны. В начале 1442 года он принял участие в экспедиции против английской Гиени[12]. Согласно хронике, остаток года Людовик провел, сражаясь в королевской армией в качестве подчиненного командира. Большинство опорных пунктов, захваченных в Гиени, были впоследствии потеряны. В очередной раз кампания была проведена вопреки здравому смыслу. Теперь рассматривался вопрос о решительном наступлении в Нормандии, но королевские министры сделали это так, что план так и не был осуществлен. За шесть лет, прошедших после чудесной осады Монтеро, армия не одержала ни одной победы, и хотя некоторые города были отвоеваны, только три представляли реальный интерес. Однако английские войска, давно не получавшие жалованья от бездействующего правительства Генриха VI, грабили с таким остервенением, что между Сеной и Соммой страна фактически превратилась в пустыню, а от Меза до Средиземного моря живодеры систематически опустошали сельскую местность.

В начале 1443 года вся Франция умоляла Карла VII спасти Дьепп, который был отбит у англичан несколькими годами ранее. В ноябре предыдущего года великий английский полководец Толбот осадил этот важный морской порт, который, отказавшись сдаться, несмотря на жестокий обстрел английской артиллерии, вскоре стал символом национального сопротивления. Настало время, когда годы покорности, которую Людовик проявлял, играя в придворные игры, наконец, принесли свои плоды: он был назначен лейтенантом короля в области Сены и Соммы и получил приказ отправиться на помощь городу Дьеппу. В среду 14 августа, в канун Успения Девы Марии, Дофин разместил свою артиллерию и 1.500 бойцов перед построенной англичанами на холме и возвышающейся над портом, мощной деревянной бастидой (фортом), защищенной глубокими рвами и обороняемой многочисленной артиллерией. Людовик привлек лучших полководцев того времени, включая Жана Орлеанского бастарда, графа де Дюнуа, знаменитого товарища Жанны д'Арк по оружию, и Антуана де Шабанна, графа де Даммартен, одного из величайших капитанов живодеров. Солдатам хорошо платили, хорошо кормили, и они жаждали сражаться под знаменем Дофина. Первая французская атака была отбита с большими потерями для нападавших и Людовик и его капитаны решили перегруппировать свои силы, прежде чем начать новый штурм. На этот раз к стенам были приставлены лестницы, и вскоре бастида была захвачена. В кровавом рукопашном бою около 300 англичан полегли мертвыми, остальные были взяты в плен, а их французские сторонники были немедленно повешены. Заявив, что только покровительство Девы Марии сделало победу возможной, Дофин отправился босиком в церковь Сен-Жак в Дьеппе, чтобы выразить свою скромную благодарность. Людовик щедро наградил отличившихся солдат, а также простых людей, которые, рискуя жизнью, помогали раненым.

В то время как новости распространялись из города в город, и победа праздновалась повсюду с энтузиазмом, который не оправдывал ее военного значения, Дофин не пренебрегал неблагодарными задачами, которые выпадают на долю королевского лейтенанта после окончания кампании. Чтобы его солдаты, предоставленные самим себе, не занимались грабежами, он разместил свои войска в различных пунктах и занялся сбором денег по всему Иль-де-Франс, для их содержания. Однако в конце октября его отозвали в столицу. Новая проблема требовала присутствия Дофина: на этот раз он должен был привести в подчинение графа д'Арманьяка, чьи вооруженные банды сеяли хаос в южных провинциях.

Через несколько недель, окруженный опытными капитанами, включая Антуана де Шабанна, Людовик отправился на юг во главе армии из нескольких тысяч солдат. Вскоре он добился капитуляции Родеза, одного из опорных пунктов графа д'Арманьяка. К середине января 1444 года его знамена развевались перед крепостными валами Иль-Журден, примерно в 18-и милях к западу от Тулузы. Перестав разыгрывать из себя великого повелителя, граф д'Арманьяк вскоре подчинился; но вместо того, чтобы быть помилованным, как это было принято, он был немедленно заключен вместе со своей семьей в крепость Каркассон. Затем Людовик поспешил привлечь на свою сторону двух лучших солдат, Жана де Салазара, закаленного живодера, и молодого Жана, бастарда д'Арманьяка, которые служили ему до самой смерти и добились от него самых блестящих почестей.

Пока ранней весной 1444 года Людовик возвращался на север, Антуан де Шабанн отправился с частью войск в бургундские владения, где он на некоторое время был задержан маршалом Бургундии, когда занимался довольно успешным грабежом. Когда он вернулся в штаб-квартиру Дофина, Людовик встретил его с улыбкой и сказал:

Как, граф Даммартен, маршал Бургундии отпустил вас? Клянусь всем моим телом, этот маршал не похож на других: потому что другие маршалы запрягают лошадей, а этот распустил их!

Даммартен весело ответил:

Монсеньёр, вы правы, но чтобы запрячь моих лошадей и лошадей моего отряда, я получил 10.000 экю из страны этого маршала, и я хорошо погулял в его стране и выпил хорошего вина.

Уже в юном возрасте Людовик нашел свой стиль общения с подданными, представлявший собой удивительную фамильярность, приправленную большим количеством юмора. Во втором сохранившемся письме, которое он написал своей рукой в возрасте 15-и лет, он обращается к одному из своих офицеров как "мой друг". Но также он требовал от других эффективной службы и абсолютного послушания. В первом, дошедшем до нас письме, содержится такое настоятельное указание: "И берегитесь, чтобы не было ошибок!"

Старый враг Франции, Англия вновь дала возможность Дофину реализовать свои таланты. Когда в конце апреля 1444 года Людовик вернулся ко двору своего отца в Туре, он узнал, что граф Саффолк, главный министр Генриха VI, прибыл для переговоров о заключении мирного договора и брачного союза[13] с Францией. Двухлетнее перемирие было согласовано и скреплено помолвкой Генриха VI с прекрасной Маргаритой Анжуйской, дочерью Рене, старшего брата графа дю Мэн и титулярного короля Неаполитанского королевства, герцога Анжуйского и Лотарингского. В связи с этим по Франции прокатилась волна бурных празднований. В течение целого поколения жители городов на англо-французской границе едва осмеливались выходить за пределы стен; теперь же, по словам хронистов, они радостно гуляли по полям и лесам, заново открывая для себя вкус мира.

Хотя перемирие было желанным, оно создало серьезную проблему для Королевского Совета, где Дофин теперь занимал свое место. Если бы десятки тысяч французских живодеров больше не могли быть использованы в войне, они, несомненно, поставили бы королевство на грань уничтожения. Не было армии, способной покорить или изгнать их, а если перемирие не будет возобновлено, королю снова понадобятся их услуги. К счастью, император Священной Римской империи и его кузен, герцог Австрии, связанные с Францией договором о дружбе, теперь претендовали на поддержку своего союзника против смелых швейцарских горцев, которые со свойственным им удачей успешно сопротивлялись попыткам Габсбургов привести их к давно утраченному повиновению. Правительство Карла VII согласилось послать войска на помощь императору и герцогу. Соблазненные обещанием богатой добычи и ведомые лучшими капитанами того времени, опасные живодеры утоляли свою жажду крови за пределами бедного королевства Франция, на востоке, против швейцарцев… и против кого угодно. Немцы восприняли эту перспективу с энтузиазмом и взяли на себя обязательства по снабжению и размещению своих союзников.

"Крысоловом", который должен был вывести крыс из страны, был назначен не кто иной, как Дофин Людовик. В истории редко случалось, чтобы наследник великого королевства отправлялся в столь странную, неоднозначную и опасную миссию. Официально ему просто поручили помочь австрийцам и на практике продемонстрировать силу Франции в долине Рейна.

Встреча с живодерами была назначена на 28 июля в Лангре, на востоке Франции. В 130-и милях от него находился имперский город Базель, который также был союзником швейцарцев. Территория между двумя городами находилась под властью герцога Бургундского. Дофин, ставший принцем живодеров, прибыл в Лангр 20 июля во главе 1.000 всадников. Ему только что исполнился 21 год. Королевский Совет предоставил ему многочисленных советников во главе с Жаном де Бюэлем, который был назначен командующим армии; однако Людовик сохранил за собой общий контроль над экспедицией. Со всех концов Франции к Лангру двигались отряды живодеров, гасконцев, бретонцев, испанцев, ломбардцев, немцев и валлонцев, к которым добавился даже отряд английских добровольцев. Всего на призыв Людовика откликнулось около 140 капитанов (элита англо-французских войн), где наряду с бастардами знатных домов были такие знаменитые живодеры, как Бланшелен, Бланшфор, Даманш де Кур и Лестрак, одни имена которых вызывали в воображении образы горящих деревень. В начале августа около 25.000 человек были расквартированы вокруг Лангра. Половина из них были первоклассными солдатами, хорошо одетыми и вооруженными; остальные, являясь отбросами военного поколения, были ни на что не годны, их привлекал только блеск золота и удовольствие от грабежа. Многие из солдат взяли с собой своих жен, дикая орда ехала на потрепанных клячах и тащила за собой по дорогам телеги с багажом. Недаром Дофин выбрал в качестве телохранителей отряд из 400 испанцев, чьи подвиги снискали им репутацию столь же одиозную, как и у бретонцев под командованием Бланшелена.

В среду, 5 августа, Людовик и его армия начали продвижение на восток. Через неделю из Луде, в жаркую летнюю ночь, можно было увидеть россыпь огней костров живодеров. Австрийские посланники один за другим прибывали в штаб Дофина, обещая ему эльзасские города герцога Австрийского как места расквартирования и призывая его поспешить, чтобы воспрепятствовать маневрам швейцарцев, которые, не довольствуясь осадой Цюриха, отрядили войска в направлении Базеля. Людовик сообщил австрийцам, что не согласится продолжать свое наступление, пока не получил письменное обещание предоставить ему 2.500 всадников на 10 месяцев. Затем австрийцы предоставили список городов по обе стороны Рейна, которые они обязались передать своим союзникам.

Спустя всего две недели после того, как Людовик покинул Лангр, передовой отряд из 2.000 кавалеристов под командованием смелого Бланшфора быстро двинулся к Базелю. Страшная репутация живодеров шла впереди войск Дофина. 19 августа — в день, когда Людовик вошел в Монбельяр — свидетель написал:

Я видел и слышал такие жестокости и зверства, о которых никто никогда не слышал. Невозможно представить, каким пыткам подвергают эти мучители несчастных людей, попавших в их руки. Все мое тело содрогается от этой картины каждый раз, когда я ее вспоминаю.

Жители деревень предлагали все свое имущество захватчикам, чтобы получить пощаду, но вскоре они увидели новую волну солдат, идущих сделать то, от чего отказались их предшественники. Посевы сжигались, амбары разграблялись, винные прессы, мельницы и сельскохозяйственные инструменты всех видов разрушались ради разрушения. Живодеры поджаривали крестьян медленно, чтобы выяснить, где они спрятали свои ценности, и часто, узнав все что нужно пренебрегали извлечением своих жертв из пламени. Иногда они запирали мужчину в сундук и по очереди насиловали его жену.

Вскоре прибыла новая делегация австрийских дворян, которая сообщила, что 12 августа швейцарцы осадили Фарнсбург, расположенный всего в 15-и милях к востоку от Базеля. Людовик легко догадался, что австрийцы надеялись увидеть, как их дикие союзники и свирепые враги уничтожат друг друга. По Европе уже ходили слухи, что после взятия Базеля и победы над швейцарцами Дофин будет править Германией.

После краткого военного совета Жан де Бюэль направился к Базелю с основной частью армии. Через два дня, 23 августа, Людовик последовал за ним со всеми оставшимися людьми. Пока Бюэль занимал австрийские опорные пункты к югу от Базеля, Людовик разместил свой штаб дальше на север, в замке Вальдигофен. 25 августа он отправил отряд разведчиков осмотреть укрепления города, но они подошли так близко к стенам, что внезапный огонь из аркебуз стоил многим из них жизни. На рассвете 26 августа Дофин узнал, что швейцарцы напали на патруль разведчиков, который был вынужден перейти реку Бирс, чтобы присоединиться к армии Бюэля. На самом деле противник направил против живодеров только отряд из 2.500 человек, которые ранее участвовали в осаде Фарнсбурга. Перед началом этого первого сражения Дофин и де Бюэль расположили свои войска таким образом, чтобы иметь возможность воспользоваться продвижением швейцарцев, которые по сути, играли роль приманки в ловушке, благодаря которой Базель должен был попасть в руки французов. Бюэль со своей армией из 15.000 всадников и лучников занял позицию на плато с видом на реку Бирс примерно в трех четвертях мили от города, а Дофин со своими войсками стоял на западе, готовый обрушиться на Базель, как только его жители выйдут из ворот, чтобы встретить отряд помощи.

Швейцарская фаланга и армия Бюэля вскоре были вовлечены в беспощадную битву. Французские всадники прорубали себе путь через страшный лес пик и алебард. К середине утра несколько тысяч человек вышли из Базеля через южные ворота, чтобы атаковать живодеров, сражающихся на плато. Когда последние из них покидали город, колонна резко остановилась, так как шедшие впереди заметили армию Дофина и осознали грозившую им опасность. Базельцы повернули и в беспорядке бросились назад. Еще полчаса, и Дофин смог бы осуществить свой план и взять город. К вечеру швейцарская армия была уничтожена, но победа стоила жизни примерно 4.000 живодерам[14].

Эта двойная новость потрясла весь Запад. Швейцарцы только что потерпели поражение, но оно только добавило им военного престижа, который они заработали своими прошлыми победами. Более того, Дофин со своей грозной армией на Рейне внезапно стал европейской державой. Одним махом он выполнил свои обязательства перед австрийцами. Швейцарцы сняли осаду с Цюриха и Фарнсбурга, чтобы перейти к обороне, и были все основания полагать, что вскоре они будут готовы вступить в переговоры с императором.

Людовик не терял времени на обдумывание последствий своей победы. Он не выказал ни малейшего удивления, когда 29 августа посланники императора, не упомянув об обещанной ему помощи, объявили, что Его Императорское Величество "взволнован до глубины души" поведением одиозной армией варваров, которую Франция напустила на земли империи. Через несколько дней Дофин отправил посольство к императору Фридриху III, чтобы напомнить ему о только что оказанных ему услугах, а также об обязательствах, которые император взял на себя, и если он теперь откажется передать ему эльзасские города, Людовик без колебаний захватит их сам.

Было начало сентября, и Людовик, отправивший три разведывательных отряда на восток, повел свою армию в Эльзас. 5 сентября он основал свой штаб в Энсисайме, в самом сердце Верхнего Эльзаса и через Базель предпринял переговоры со своими бывшими врагами, швейцарскими кантонами. Представителям Базеля он заявил, что с радостью отдал бы целую груду золота, чтобы вернуть к жизни не только своих людей, но и доблестных горцев, погибших в битве. Он быстро усваивал урок и увидел в Швейцарии растущую европейскую державу, которая разделяла его взгляды на власть феодальных баронов. Среди множества идей, которые тогда занимали его беспокойный ум, он задумал проект заключения Францией союза с швейцарскими кантонами. Людовик формально настаивал на том, чтобы они имели дело с императором, но его слова и действия ясно показывали, как сильно он желает завоевать их дружбу. Зная их недоверие к иностранцам, он поспешил заключить с ними перемирие, чтобы они могли оценить его искренность.

20 сентября, пока перемирие согласовывалось, Дофин был занят тем, что отправлял свои отряды живодеров один за другим по всему Эльзасу. Он не пытался захватить такие сильно укрепленные города, как Страсбург, но сосредоточил свои усилия на более мелких, которые он штурмовал или которые сами открывали свои ворота перед лицом угрозы. В начале октября Людовик действовал на западе, в окрестностях Вогезов. После взятия Сент-Ипполита он осадил Дамбах. Город ожесточенно сопротивлялся. После трех дней непрерывной бомбардировки и обстрела из полевых орудий он отразил несколько штурмов, после чего капитулировал. Во время одного из штурмов Дофин, который в разгар битвы подбадривал своих людей, был ранен стрелой, которая пригвоздила его колено к седлу. Рана оказалась незначительной, и во второй половине октября Людовик вернулся в Энсисайм для продолжения переговоров. 28 октября он достиг своей цели и ратифицировал договор о торговле и дружбе со швейцарцами.

На протяжении 100 с лишним миль между Монбельяром и Марленаймом, к северу от Страсбурга, живодеры были размещены в 15-и основных кантонах, расположенных между Рейном и Вогезами. После зимних дождей этот регион превратился в ад страданий и насилия. В Верхнем Эльзасе живодеры не встретили никакого сопротивления и могли разорять сельскую местность и терроризировать горожан по своему усмотрению. В Нижнем Эльзасе ситуация была совершенно иной. Ополчения больших городов, в частности Страсбурга, постоянно устраивали засады, и в этой партизанской войне их войска научились быть такими же безжалостными, как живодеры. Только наиболее дисциплинированным из людей Дофина суждено было выжить в этом аду сожженных полей и разрушенных деревень, а остальные, псы войны, погибли от рук мстительных эльзасцев.

Чтобы удержать Эльзас дольше нескольких месяцев, Дофину потребовалось бы большое подкрепление. Рядом находились владения герцога Бургундского, который был сильно встревожен последствиями экспедиции, а с другой стороны, хотя он посылал Людовику все более мирные посольства, император теперь активно занимался набором войск. Чтобы сделать живодеров эффективной армией, нужны были провизия и деньги. Как только он обосновался в Энсисайме, Людовик послал за своей женой, и чтобы закрепить оккупацию Эльзаса, учредил там собственный суд. Размышляя о том, как использовать свой успех, он попытался заручиться поддержкой правительства своего отца для проведения весенней кампании.

В Энсисайме штаб-квартира Дофина стала одним из центров европейской политики. Людовик раздвинул границы французской власти до Рейна; он показал слабость вероломного императора, и благодаря ему несколько немецких принцев теперь ориентировались на Францию, а не на Бургундию. Римский Папа даровал ему титул гонфалоньера, или генерал-капитана церкви. Из Генуи — бывшего французского владения — прибыли посланники, чтобы предложить Дофину стать покровителем их города. Герцог Миланский, у которого не было наследника мужского пола, отправил посольство, которое предложило Людовику стать преемником герцога. Со своей стороны, герцог Савойский уже уступил два графства, прилегающих к Дофине, чтобы обеспечить свой союз с Людовиком. Среди офицеров Дофина ходили слухи, что весной он планирует экспедицию в Италию, чтобы помочь Анжуйскому дому вернуть Неаполитанское королевство.

Затем все эти радужные перспективы разом исчезли, и Дофин на некоторое время сам исчез из истории.

Когда проблема живодеров была решена и договор со швейцарцами подписан, правительство Карла VII внезапно прервало подготовку Дофины к встрече с мужем, а король, ссылаясь на рану сына, отправлял Людовику послание за посланием с требованием вернуться ко двору. Дофину не только запретили проводить дальнейшие военные операции, но и лишили средств на содержание собственного двора в зимний период. Возможно, Королевский Совет посчитал, что Франция не в состоянии нести расходы на дальнейшие заграничные авантюры. Однако пока сын действовал на полях сражений, побуждаемый его примером, отец совершил поход на Мец, который больше напоминал роскошный военный парад, стоил королевству больших денег, но ничего не дал. Поэтому вполне вероятно, что, столкнувшись с собственной неудачей, король просто решил лишить своего сына возможности добиваться дальнейшего успеха.

Людовик понял, что на этом игра окончена. В начале ноября он сообщил имперским послам, что если император предложит компенсацию за невыполнение своих обещаний, Франция может согласиться на эвакуацию Эльзаса в марте следующего года. В течение ноября Дофин увеличил гарнизон Энсисайма с 1.000 до 6.000 человек. Это был сигнал к завершению кампании. До конца месяца великое приключение было завершено, и Людовик выехал из Энсисайма по направлению к Монбельяру.

Ничего не предпринимая, Дофин прожил в Монбельяре до последних дней января 1445 года, после чего отправился в Нанси, чтобы играть непритязательную роль второстепенной фигуры при дворе своего отца. По прибытии в Нанси или вскоре после этого он страдал от лихорадки, вызванной, вероятно, сильным чувством разочарования. Если он и задержался в Монбельяре, то, возможно, лишь потому, что знал: при дворе его не ждет ничего, кроме безделья. Так начался второй период ухода в себя, в течение которого Людовик учился терпению и переосмысливал себя и окружающий мир.

4. Недовольство

После ужасов Эльзаса Людовик нашел для себя в Нанси покой. Хотя зима была в самом разгаре, казалось, что Франция переживает весну, в столице Лотарингии, дамы и господа назначали друг другу свидания, все стремились показать себя, получить королевскую милость, насладиться, наконец, той придворной жизнью, которой королевство пренебрегало почти полвека.

Председателем на турнирах и балах, пирах и загородных вечеринках был не кто иной, как "добрый король Рене", брат Карла, графа дю Мэн, и Марии, королевы Франции. Главе Анжуйского дома было тогда 35 лет, и на его веселом лице не было и следа от многочисленных неудач. Он называл себя "королем Неаполя", но все его попытки придать этому титулу хоть какую-то реальную ценность были безуспешны. Он все еще был должен герцогу Бургундскому огромный выкуп за то, что 15 лет назад был его пленником[15]. Любитель всего, что жизнь может предложить в виде пышности и удовольствий, он был мастером в организации турниров, пиров или любых других развлечений, которые могли дать феодалу возможность продемонстрировать важность своего положения. Среди его домочадцев была труппа блестяще одетых мавров и карлик Трибуле, голова которого была "не больше крупного апельсина". Он проектировал сады, создавал витражи и писал романтические аллегории в стихах и прозе. Будучи одновременно меценатом и художником, Рене содержал целый штат поэтов, живописцев, скульпторов и музыкантов — "в его свите были только люди, хорошо умевшие развлекаться". Его импульсивный сын Иоанн, герцог Калабрийский, обладал всеми качествами правителя, кроме здравого смысла. Его 16-летней дочери Маргарите, чьи таланты уступали только ее красоте, предстояло начать бурную и трагическую жизнь, которую принес ее брак с Генрихом VI Английским. Когда в феврале 1445 года герцог Саффолк прибыл в Нанси с целой свитой лордов, чтобы сопроводить Маргариту Анжуйскую в Англию, это стало поводом для беспрецедентных турниров и празднеств при дворе.

На вершине этого рыцарского общества восседал король, теперь уже Карл Благословленный, а вскоре Карл Победоносный. Послав ему Святую Деву, чтобы спасти его честь и корону, теперь, когда время святости прошло, Бог дал ему самую красивую девушку во Франции, Агнессу Сорель, которая могла гордиться тем, что заслужила титул Прекрасная Дама (Dame de Beauté) не только в силу очарования, которым ее украсила природа, но и благодаря щедрости Карла, который подарил ей замок Боте-сюр-Марн (Beauté-sur-Marne) под Парижем. Хотя она уже подарила ребенка королю, любовницей которого она была с конца 1443 года, именно в Нанси она стала тем, чего Франция никогда не знала прежде, — "официальной фавориткой". Смелая и игривая, она окружила Карла веселыми молодыми людьми, а король, который в свои 40 с лишним лет познавал радости молодости, осыпал своих новых фаворитов землями и почестями и не мог насытиться их обществом. Агнесса Сорель была достаточно умна, чтобы вступить в союз с Пьером де Брезе, нормандским бароном, который вошел в доверие короля и теперь вытеснил графа дю Мэна с поста самого важного министра. В то время как анжуйцы управляли жизнью двора, а прекрасная Агнесса управляла королем, доблестный солдат и талантливый администратор Пьер де Брезе держался над множеством соперничающих политических партий. Он конечно не был застрахован от интриг или влияния извне, ведь как бы иначе он добился такого важного положения, но Брезе был человеком высоких моральных качеств, которого природа щедро одарила талантами. Бургундский хронист Жорж Шателлен представляет его как самого красноречивого и искусного оратора своего времени: "Там, где не мог победить меч, битву выигрывал его язык".

На фоне такого пестрого двора Дофин казался весьма бледной фигурой. Тот, кто любил жизнь военных лагерей и тайные Советы, жил в Нанси во времени и мире, которые не были его собственными. Он не принимал участия ни в турнирах, ни в пирах. Преданный своей матери, он должен был смириться с присутствием Агнессы Сорель, как и весь остальной двор. Привыкший руководить огромными предприятиями, он вдруг оказался не у дел. Людовик был всем, не будучи никем, и жил при дворе как чужой. Даже его супруга была не на его стороне. В то время как ее муж оставался самым трудолюбивым из принцев, маленькая Маргарита Шотландская превратилась в сказочную принцессу. В то время как Людовик, не имея занятия при дворе короля, не получил от отца и ливра на оплату долгов, Карл предложил невестке 2.000 т.л. на покупку шелков и мехов. Как и Яков I Шотландский, Маргарита увлекалась поэзией, хотя ей, очевидно, не хватало гениальности отца (ни одна из ее пьес не сохранилась). Вечером она обычно находилась в своих апартаментах, где собирались ее дамы и придворные, чтобы читать стихи. Существо загадочное и мечтательное, способное написать полдюжины рондо за одну ночь, она, как говорят, приходила на супружеское ложе, когда ее господин "уже вовсю спал". Людовик не скрывал презрения, которое он испытывал к этому существованию бабочки, его жену это конечно не радовало, но она не могла представить себе другого образа жизни. То, что она не родила ему ребенка, сильно расстраивало Дофина. Но очевидно, Маргарита не хотела этого, так как говорили, что для сохранения фигуры она пила уксус, ела зеленые яблоки и подпоясывалась как можно туже в надежде, что такая диета не позволит ей забеременеть.

Находясь в скверном настроении Людовик вынужденный терпеть анжуйцев и приспешников короля все же вновь занял свое место в Королевском Совете. В "великой нужде" ему пришлось занять 5.500 т.л. у одного придворного, чтобы обеспечить свое содержание. Все, что он получил от правительства своего отца, — это разрешение просить различные города королевства помочь ему покрыть расходы. Таким образом, ему удавалось отправлять конвои с припасами людям, которых он оставил в Эльзасе.

Будучи членом Королевского Совета, Людовик помогал создать постоянную армию, что стало возможным благодаря опыту его экспедиции. Ранней весной 1445 года, когда живодеры начали возвращаться во Францию, лучшие из них были объединены в вооруженные силы из 15-и так называемых Ордонансовых рот, по сотни копий, каждое из которых состояло из шести человек. Однако, когда дело дошло до назначения командира этих рот, обаяние короля Рене Анжуйского перевесило мнение наследника короны Франции. Человек Дофина, Антуан де Шабанн, граф де Даммартен, был уволен, хотя он был одним из лучших солдат королевства. Вскоре он появился при дворе, одетый во все черное, и когда король спросил его, почему он в трауре, суровый живодер ответил: "Сир, лишая меня командования, вы лишаете меня жизни". Под словами Шабанна мог бы подписаться и Дофин.

Удрученный бездеятельностью, Людовик, как и все остальные при дворе, вынужден был обратиться за протекцией к Пьеру де Брезе, и ему в конце-концов было поручено возглавить переговоры с герцогиней Бургундской для урегулирования франко-бургундских споров по юрисдикции на некоторых территориях. Через месяц его миссия была внезапно отозвана, так как он отказался поддержать списание долга, короля Рене герцогу Бургундскому, которое противоречило интересам Франции. Находясь в Шалоне (в Шампани) в ходе увеселительной поездки, организованной для него его восхитительным шурином, Карл VII вскоре договорился с герцогом, что в обмен на многочисленные уступки с французской стороны, Рене будет освобожден от уплаты выкупа.

В конце мая миланские послы отметили:

При дворе короля Франции существует жестокая зависть и ожесточенные фракционные распри. Не может быть более жестокой вражды, чем та, что существует между его светлостью Дофином и королем Сицилии [Рене Анжуйским]. Это связано с тем, что король Сицилии управляет всем в королевстве.

Карл, герцог Орлеанский, и его брат-бастард, граф де Дюнуа, возмущались правлением Анжуйского дома. Со своей стороны, анжуйцы интриговали, чтобы избавиться от Пьера де Брезе, который занял место графа дю Мэн в правительстве. Людовик не имел никакого отношения к этим напыщенным баронам, которые считали своей собственностью и королевскую власть, и королевскую казну.

Чувствуя, что Анжуйский дом и другие недовольные бароны объединили свои силы против него, Пьер де Брезе привлек Агнессу Сорель на свою сторону. Хотя Карл VII любил Анжуйский дом, но еще больше он любил свою Прекрасную Даму и высоко ценил способности де Брезе. В конце-концов он объявил королю Рене и графу дю Мэн, что им и их сторонникам лучше некоторое время держаться подальше от двора. На смену правительству анжуйцев пришло нечто вроде нового режима, который по-прежнему возглавлял Пьер де Брезе. В Королевском Совете осталось несколько великих баронов, но теперь в нем заседало несколько особенно способных купцов. Среди них был Жак Кёр, казначей короля, который был самым выдающимся предпринимателем своего времени, ему принадлежали торговые компании по всей Франции, а его средиземноморский флот, доставлявший предметы роскоши с Востока на Запад, сделал его важной фигурой и в мусульманском мире. В Бурже, где его сын уже был архиепископом, он построил себе прекрасный дворец с девизом: "Для доблестных сердец нет ничего невозможного". Говорили, что годовой доход Жака Кёра был эквивалентен совокупному доходу всех остальных купцов во Франции.

Похоже, что при этой смене правительства король Карл заручился поддержкой Дофина, позволив Брезе дать ему надежду на новое назначение, на этот раз масштабную кампанию в Италии. Поэтому Людовик постепенно пришел к убеждению, что вскоре ему будет передано командование армией для помощи Милану против Венеции, а герцог Миланский затем окажет поддержку Дофину, чтобы восстановить суверенитет Франции над Генуей. Учитывая его плохие отношения с анжуйцами, Людовик в любом случае поддержал бы смену власти. Он восхищался Жаком Кёром — ведь Людовик по-своему тоже был предпринимателем, — и вскоре эти два человека стали тесно общаться. Людовик даже ухаживал за Агнессой Сорель, которой он подарил прекрасный набор гобеленов, вывезенный им двумя годами ранее из замка графа д'Арманьяка.

Но как только новое правительство было создано, надежды Дофина, который уже видел, что Франция распространяет свою власть за Альпы, вскоре рухнули. Как бы ни был Людовик добр к Агнессе Сорель, она могла воспринимать сына своего любовника только как врага. Что касается Карла, то он не был готов предоставить Дофину еще один шанс на успех, его неприязнь к сыну подпитывалась тем, что он жестоко завидовал его молодости.

В первые дни августа, в этой напряженной политической атмосфере, отягощенной переменами и разочарованиями, которые еще больше усугубляла знойная летняя жара, Дофин и его супруга приготовились последовать за королем в долину Луары, где надеялись найти менее угнетающий климат. Внезапно планы по отъезду были приостановлены. Хрупкая принцесса Шотландии заболела. В субботу 7 августа она и ее дамы присоединились ко двору во время краткого паломничества. День выдался особенно жарким. По возвращении Маргарита опрометчиво разделась, чтобы насладиться прохладой своей комнаты. На следующее утро ее лихорадило, и у нее начались сильные припадки разного рода. Врач диагностировал воспаление легких. 16 августа, между десятью и одиннадцатью часами вечера, Дофина умер. В последние часы жизни ее мучили только воспоминания о скандальных сплетнях, которые распускал о ней один придворный.

На следующий день, глубоко удрученный, Дофин покинул Шалон сопровождая короля и королеву. Несомненно, он не очень сильно горевал, ведь Маргарита не была для него настоящей женой, так как они принадлежали к слишком разным мирам. Похоже, что до болезни жены Людовик не знал о масштабах и степени скандала с ней связанного. Вскоре после этого он попытался добиться наказания виновного за его злой умысел. Но его усилия были напрасны, и этот человек продолжал пользоваться благосклонностью короля, что стало еще одним доказательством того, как низко ценили наследника короны Франции при дворе его отца[16].

С момента его отъезда из Шалона и до конца 1445 года мы практически теряем Людовика из виду. За весь 1446 год информация едва ли более обильная: счета по хозяйству, менее полудюжины писем и небольшое количество документов — это все, что нам известно о нем, не считая двух показаний бывших слуг, которые содержат пагубные откровения о нем. Подавленный поверхностной приветливостью своего отца, погруженный в вихрь мыслей, Дофин жил в тени блестящего двора. Однако его ум не оставался праздным и не имея возможности посвятить свои таланты масштабным проектам, мельчайшие детали были для него пищей для размышлений.

В начале 1446 года Дофин послал Пьеру де Брезе 25 бочек рейнского вина в благодарность за прошлые заслуги, а также для поддержки его будущих надежд. И снова Италия была в центре его внимания. На этот раз он заключил договор со своим союзником, герцогом Савойским, и планировал создать французское владение по другую сторону Альп. Но заключенный в феврале, договор с Савойей был немедленно отвергнут королем Карлом и его Советом. Беспомощный и разочарованный, Людовик приступил к организации дворцового переворота и попытался заручиться поддержкой своего старого соратника, капитана Антуана де Шабанна. Возможно, он хотел лишь заставить короля предложить ему какое-нибудь назначение в обмен на примирение. Вскоре его апартаменты превратились в улей заговорщиков, которые, очевидно, прилагали слишком мало усилий, чтобы скрыть свою деятельность. Но вся эта суета оказалась безрезультатной[17]. Затем Людовик обратил свое внимание на другой проект, который также был обречен на провал. После его экспедиции против графа д'Арманьяка, в благодарность за его заслуги, правительство передало ему некоторые юрисдикции, конфискованные у графа. Теперь Дофин стремился расширить свою власть в Лангедоке, присоединив к своим новым владениям сенешальство Ажене, которое примыкало к ним. Тайно он послал агентов, чтобы убедить жителей перейти под власть Дофина, но об этом деле было быстро доложено королю. Предприятие было настолько грубо и неуклюже осуществлено, что трудно поверить, что Людовик хотел чего-то большего, чем просто досадить своему отцу.

На некоторое время он приостановил свою деятельность в качестве заговорщика[18]. Затем, когда лето уступило место осени, он приступил к осуществлению нового, более умеренного замысла. Встав на сторону Карла, графа дю Мэн и его брата Рене Анжуйского, который еще не оправился от того, что был смещен Пьером де Брезе, Людовик начал политическую кампанию, чтобы убедить короля сместить де Брезе и его главных сторонников с их государственных постов. Но внезапно произошел ряд происшествий, которые нарушили его планы. Антуан де Шабанн подробно раскрыл заговор, который Дофин затеял предыдущей весной. Пьер де Брезе, видя, что его положение под угрозой, решил получить новые признания от слуги Дофина. В то же время придворные, чувствуя, что Людовик не принадлежит к их числу, объединились против него, а граф дю Мэн примирился с де Брезе. В такой напряженной обстановке у короля не было ни минуты спокойствия.

Но именно Агнесса Сорель пострадала от последствий плохого поведения Дофина. Различные версии этого инцидента распространились по всей Европе. По словам Энеа Сильвио Бартоломео Пикколомини (будущего Папы Пия II), тронутый слезами матери, Людовик в порыве гнева оскорбил прекрасную Агнессу, после чего выхватил меч и загнал ее в постель отца. По другим данным, он просто нагрубил ее на публике. В любом случае, произошел неприятный скандал, который довершил опалу Дофина и еще больше усилил его изоляцию при дворе. Однако, если его попытки получить хоть какую-то власть потерпели полный крах, ему, по крайней мере, удалось поставить себя в такое положение, что король и де Брезе были вынуждены поручить ему миссию, которая увела его от двора.

В ноябре герцог Миланский вновь предложил Франции свою поддержку для повторного завоевания Генуи в обмен на помощь против Венеции. Миланским послам было поручено искать поддержки у Дофина в частности. К середине декабря королевское правительство согласилось принять предложения герцога, но в то же время французское посольство, в которое Людовику удалось включить некоторых своих людей, вело переговоры в Марселе с недовольными генуэзцами, находившимися там в изгнании. Щедрые подарки, которые Дофин дарил миланским послам, похоже, свидетельствуют о том, что он уже работал над созданием независимого от двора положения. Наконец, ему было разрешено отправиться в Дофине, чтобы получить вассальную присягу провинции, а оттуда защищать интересы Франции в Северной Италии. Однако ему не дали никакой реальной власти, и отец приказал ему вернуться через четыре месяца. Но если Карл VII предложил ему псевдомиссию, то Людовик, в свою очередь, выразил королю лишь псевдосогласие. Несомненно, он уже решил перестать добиваться благосклонности отца, который, игнорируя его стремления, только портил ему жизнь.

28 декабря в Туре королева родила мальчика, которого назвали в честь отца. Собравшиеся на церемонию крещения люди, по иронии судьбы, должны были в будущем сыграть самые противоречивые роли. Один из крестных отцов, граф дю Мэн, должен был предать Людовика в день битвы, а другой, Пьер де Брезе, должен был пасть в бою, сражаясь за жизнь и трон Людовика, а одна из крестных матерей, супруга де Брезе, должна была вероломно передать город Руан принцу, которого она теперь держала на руках.

1 января 1447 года Людовик отправился в Дофине. Тогда ему было 23 года, и он готовился к новому затворничеству. Хотя у короля Карла впереди было еще 15 лет царствования, Людовик никогда больше не увидит своего отца.

Часть вторая

Изгнание

5. Император Дофине

Столетием ранее последний владетель графства Вьенна (Дофине), которое формально являлось фьефом империи, завещал свое маленькое государство наследнику короля Франции при условии, что оно никогда не будет присоединено к короне. Это был регион равнин и гор, изрезанный реками, лесами и высокогорными долинами. Треугольная по форме, провинция протянулась вдоль Роны на 125 миль, от Сен-Сенфорьен  до Карпантра. На востоке она простиралась до Альп, где граничила с Савойей, на севере соприкасалась с владениями герцога Бургундского, а на юге доходила до графства Прованс, владения короля Рене. Вьенна на реке Рона и Гренобль, столица, были самыми важными городами провинции. Это была прежде всего страна деревень, замков и обширных участков невозделанной земли.

В политическом плане регион также был отсталым. Дофине было феодальным обломком, оставшимся после распада, сначала империи Карла Великого, а затем и бывшего королевства Бургундия. После всех этих потрясений амбициозные епископы утвердились в качестве правителей своих епархий, а светские сеньоры правили своими землями как почти суверенные деспоты. На протяжении веков Дофинам Вьенны все же удалось создать государство, но это государство было полно независимых от них анклавов, а юрисдикции были переплетены таким образом, что в некоторых своих владениях Дофин оказывался вассалом могущественных церковников.

С момента, когда, 13 января 1447 года, он ступил на землю Дофине в Сен-Сенфорьен, Людовик начал управлять своим маленьким государством так, как будто это была империя[19]. В начале февраля он председательствовал на заседании провинциальных Штатов в Ромене. После этого он отправился вниз по Роне в Валанс и Монтелимар, чтобы изучить местные проблемы и феодальную юрисдикцию. В мае он заключил соглашение с папским легатом, по которому получил часть города Монтелимар находившуюся под папской властью в обмен на другое сеньорию[20]. В июле он упразднил мешанину административных округов, разделив провинцию на два бальяжа и сенешальство, учредил Парламент, реорганизовал Совет Дофине, ускорил судопроизводство, создал официальный реестр владений и организовал первую в Европе государственную почтовую службу. В июле 1452 года, когда его отношения с отцом были напряженными как никогда, он основал в Валансе университет с факультетами теологии, гражданского и канонического права, медицины и гуманитарных наук.

Людовик ездил по дорогам Дофине, внимательно выслушивая жалобы и недовольства, наказывая феодалов, светских и церковных сеньоров, стимулируя рост городов и добиваясь процветания своих подданных всеми доступными ему средствами. Для поощрения сельского хозяйства он ввел налог на пшеницу, привозимую из Франции в Дофине. Он оказывал финансовую поддержку предприимчивым купцам, брал их сыновей к себе на службу и поощрял поселение в Дофине квалифицированных иностранных ремесленников, предоставляя им всевозможные льготы[21].

Кроме того, Людовик использовал все свои таланты, чтобы склонить крупных феодалов, которые отчаянно цеплялись за свои старые права, к подчинению его власти. По закону дворяне имели право вести частные войны, и они привыкли пользоваться своими суверенными привилегиями. Епископы и архиепископы имели собственные суды и тюрьмы, и управляли городами как светские бароны, даже в самой столице провинции, Гренобле, Дофин был вассалом епископа.

Людовик отменил частные войны и потребовал, чтобы все феодалы принесли ему оммаж. Он также обязал их выполнять свои вассальные обязательства перед ним и наконец, заставил их уважать законы Дофине, осуществляемые местными чиновниками. Чтобы предотвратить деспотические действия церковных прелатов, он организовал постоянно действующие следственные комиссии по нарушениям юрисдикции[22]. К 1450 году ему удалось установить свою власть как над прелатами, так и над дворянами. Осенью того же года, во время различных публичных церемоний, архиепископ Вьенны и епископы Гренобля и Валанса принесли оммаж Дофину, которого они признали своим сюзереном, и отказались от претензий на юрисдикцию над городами своих епархий. В 1453 году, к большому неудовольствию своего отца, который продвигал другого человека, Людовик добился избрания одного из своих доверенных людей архиепископом Вьенны.

Церковники и дворяне очень неохотно подчинились этому новому порядку. При дворе короля, где они знали, как найти благосклонное ухо, они распространяли всевозможные сплетни об ужасающих нововведениях, инициатором которых был Людовик. Карла VII легко убедили считать великое дело его сына "глупостью", которой руководили "плохие советники". Но крестьяне, горожане и мелкое дворянство смотрели на это иначе. Когда жарким июльским днем Людовик увидел, что его жизнь и корона в сражении находятся под угрозой, именно доблестные дворяне Дофине пришли на помощь своему королю и сломили натиск бургундского рыцарства.

Управление Дофине стало для Людовика прекрасной практикой по управлению государством. Такого правителя там еще никогда не видели. Он превратил отсталую провинцию в государство, удвоил размеры ее территории, придал ей единство, которого она никогда не знала, и создал административный аппарат, эффективность которого, безусловно, не знала себе равных в Европе. В общей сложности он издал более тысячи указов, предписывающих проведение важных реформ, а также подробные нововведения для обеспечения благосостояния как городов и сельских общин, так и отдельных людей. Вскоре вся Европа была проинформирована о чудесах, которые наследник Франции совершал в Дофине. Смелые рыцари, такие как бургундец Оливье де ла Марш, отправились туда, чтобы увидеть все своими глазами. После этого Дофин и его правление стали предметом легенд в провинции. Людовик потерял многих сторонников, которых он уволил, потому что подозревал, справедливо или нет, что они находятся на службе у его отца, но он сумел привлечь гораздо больше новых. Молодые французы, пораженные достижениями Дофина и зная, что он готов щедро вознаграждать за добрые дела, отправлялись в Дофине. Им пришлось добираться туда поспешно и в большой тайне, потому что король отдал приказ задерживать их по дороге.

В первые годы, проведенные в Дофине, Людовик впервые получил возможность вести ту жизнь, которую хотел. У него было государство, которым он должен был управлять; у него были офицеры и компаньоны по его собственному выбору; двор, окружавший его, теперь принадлежал ему, а не его отцу-королю. В этот период у него было две признанные любовницы: одна, Фелиз Ренар, чей отец был оруженосцем, родила ему двух дочерей, которых он позже выдал замуж за высокопоставленных лиц. Но он был слишком честолюбив, чтобы признать себя удовлетворенным, его любовь к политике была слишком бурной, чтобы почить на лаврах, он получал удовольствие от реализации своей огромной любознательности и находил жизнь бесконечно интересной. Людовик завоевал репутацию неутомимого наездника и водил своих спутников в бесконечные поездки, из которых они возвращались измотанными. Он много ел и пил, любил поговорить, но при этом был внимательным слушателем. Он подвергал всех испытанию и запоминал лица, имена и ответы. Даже разрозненные рассказы о его ранних годах показывают, что он был актером: мы видим, как он с наслаждением играет целый ряд персонажей, которые наполовину скрывают, а наполовину раскрывают сложный, трепетный и забавный характер, который их воплощает. Любой новый опыт казался ему достойным испытанием, и он без остатка посвящал свою жизнь, волю и силу, руководству государством и людьми.

6. Не раскаявшийся бунтарь

Около 1450 года, когда его положение в провинции укрепилось, Людовик перестал посвящать все свои силы Дофине и обратил свое внимание на политическую ситуацию в Италии. Он издалека наблюдал за интригами французского двора и пытался проникнуть в замыслы короля. У него были агенты и друзья в королевском окружении, как и у его отца в Дофине. Правление Карла VII всегда было сопряжено с заговорами и интригами, которые, казалось, доставляли королю удовольствие и среди королевских придворных никто не стремился к примирению Дофина с его отцом. Истории о том, что Людовик участвовал в заговоре против короля, нашли благоприятную почву при дворе, и даже если их нелепость была публично признана, Карл VII не потрудился их опровергнуть[23]. Людовик прекрасно понимал, что управляет своей провинцией только благодаря терпимости его отца, но она с каждым годом становилась все более загадочной. Он, конечно, собрал небольшую армию, но что она могла сделать против 15-и рот, которые были в распоряжении Карла?

В первые годы своего пребывания в Дофине (1447–1451) Людовик внимательно следил за переменами, происходившими при дворе, и изменениями, которые должны были повлиять на замыслы короля.

Летом 1449 года, после того как англичане по глупости нарушили перемирие с Францией, Пьер де Брезе и Жан де Дюнуа (Орлеанский бастард), возглавили мощную армию вторгнувшуюся в Нормандию. Герцог Сомерсет немедленно оставил Руан и поспешно отступил к побережью. В 1450 году последняя армия противника была разбита при Форминьи, а остальная часть Нормандии была отвоевана. В следующем году французы завершили свой подвиг, изгнав англичан из Гиени. У несчастного Генриха VI Английского остался во Франции только город-порт Кале, а его королевство теперь было охвачено междоусобной враждой, которая вскоре приведет к Войне Алой и Белой Роз. Французский король стал Карлом Победоносным, самым могущественным монархом в христианском мире.

Сам король все больше предавался удовольствиям упущенным в молодости. В феврале 1450 года Агнесса Сорель умерла в Жюмьеже в Нормандии. Ее быстро заменила одна из ее кузин, Антуанетта де Меньеле, которая имела репутацию почти такой же красавицы, как и Агнесса. Но аппетиты Карла были ненасытны, и Антуанетта вскоре стала не только любовницей короля, но и его главной свахой, так как к большому удовольствию короля, она набрала целую армию молодых наложниц, которые расхаживали по двору в одеяниях королев.

Это были также годы величия Жака Кёра. Он был членом Королевского Совета, дипломатом, казначеем короля и продолжил свою впечатляющую карьеру в качестве купца. Большинство придворных были его должниками, а самым крупным из них был сам король. Без него завоевание Нормандии, вероятно, было бы невозможно, так как он широко открыл свою казну, заявив своему государю: "Сир, все, что у меня есть, — ваше". Несмотря на разделявшее их расстояние, Людовик поддерживал с Кёром тесную связь. Однако они держали свои отношения в тайне, потому что при дворе было очень опасно быть другом Дофина. Это не помешало Жаку Кёру ссужать Людовику деньги, помогать ему в переговорах с итальянскими государствами и предоставлять в его распоряжение услуги и персонал своей мощной торговой организации.

До этого момента Людовик и его отец поддерживали внешне теплые отношения. Карл продолжал причислять Дофина к людям, которым он имел обыкновение посылать новогодние подарки. В январе 1449 года Людовик подарил королю леопарда. Король, очевидно, воздержался от напоминания сыну о том, что он уже давно просрочил дату, когда он должен был покинуть Дофине, а Людовик в свою очередь также перестал жаловаться на свою бедность и отстранение от власти. Однако в январе 1451 года Людовик получил предупреждение, что к его отцу вернулись прежние подозрения, так как принца обвинили во "вмешательстве в дела Жака Кёра".

Дофин сам ускорил события, попросив у короля разрешения жениться на одной из дочерей своего союзника и соседа, герцога Савойского[24]. Ему было уже 27 лет, и у него не было ни жены, ни детей в том возрасте, когда наследник великого королевства уже давно должен был обзавестись семьей. В течение 1450 года Карл VII игнорировал просьбу сына, хотя его посланники несколько раз напоминали ему об этом. Последнее посольство Людовика, отправленное в ноябре, не получило ответа до конца февраля 1451 года. Однако когда он последовал король не жалел резких слов: он считал союз с Савойей неуместным, добавив, что Дофин не выполняет свой долг, оставаясь вдали от двора, и что то, как он ведет себя с церковниками в Дофине, совершенно неприемлемо. Карл завершил свое послание угрожающим намеком, о котором мы только что упоминали, относительно отношений его сына с Жаком Кёром.

Людовик, ожидая такого ответа, уже взял дело в свои руки. В середине февраля его представители при Савойском дворе подписали брачный контракт. Когда король Карл узнал об этой печальной новости, он немедленно отправил герольда в Шамбери, чтобы предотвратить церемонию. Герольд прибыл 9 марта как раз вовремя, чтобы увидеть, как Людовик и Шарлотта Савойская, его 12-летняя невеста, переступили порог церкви, где их союз должен был быть освящен.

Карл тщательно подготовил свою месть, и Жак Кёр, которому он был столь многим обязан, первым поплатился за это. Как это было в его обычае, король продолжал осыпать своего финансиста ласками и лестью до того дня, когда решил нанести удар. 30 июля 1451 года (через пять месяцев после женитьбы Дофина) Жак Кёр доверительно писал своей жене: "Что бы ни говорили, моё положение так же хорошо, и я так же нужен королю, как и прежде".

Но через несколько дней его бросили в тюрьму, лишили всего имущества и обвинили в… отравлении Агнессы Сорель! Это обвинение, столь очевидно абсурдное, дало понять Жаку Кёру, а также Дофину, что король, вместе со своими фаворитами, желает гибели своему финансисту. В мае 1453 года обвиняемый был признан виновным в лжесвидетельстве, приговорен к выплате штрафа в размере 400.000 крон, лишен всего имущества и заключен в тюрьму на неопределенный срок. Через год Кёру удалось сбежать и добраться до Рима, где Папа оказал ему теплый прием. Ему было поручено командование военным флотом против турок, и он умер на острове Хиос 25 ноября 1456 года. В то время Людовик уже тоже был беглецом и ничего не мог сделать для своего друга. Но когда он стал королем, он позаботился об улучшении положения сыновей Кёра, взял на службу многих его агентов и публично выразил благодарность за "добрые и почетные услуги, оказанные нам покойным Жаком Кёром".

Как только его финансист оказался за решеткой, Карл неторопливо и страстно принялся наказывать сына, осмелившегося жениться без его согласия. В начале 1452 года Дофин лишился своей пенсии. Когда Людовик выразил протест против "плохих отзывов" о нем отца, король просто отобрал у сына оставшиеся у него владения во Франции.

С другой стороны, королевское правительство оказывало все большее давление на герцога Савойского, чтобы заставить его отойти от Дофина. Летом 1452 года французские войска начали продвигаться на юго-восток; хотя предполагалось, что они направляются в Савойю, они могли с таким же успехом атаковать и Дофине. Ходили слухи, что король планировал лишить Дофина наследства в пользу своего младшего сына Карла. Людовик собрал свою скромную армию и приказал своим подданным со своим имуществом искать убежища в укрепленных городах. В течение сентября и октября он отправил отцу несколько посольств, в которых сообщил, что если тот чувствует себя оскорбленным каким-либо образом, то он готов смиренно просить у него прощения. Карл сначала ответил, что предпринятая им экспедиция не направлена на Дофине, и что ее единственная цель — наказать герцога Савойского. Однако вскоре он приказал своему сыну передать некоторых "дурных советников" в руки королевского правосудия и дать слово, что впредь он будет делать то, что ему прикажут. Людовик ответил, что его самое заветное желание — повиноваться отцу, но при условии, что его не попросят вернуться ко двору или выдать кого-либо из своих людей.

27 октября 1452 года герцог Савойский, который в страхе стремился заключить мир с королем, подписал договор, по которому он передавал себя под защиту Франции и отмежевывался от Дофина. Вскоре Людовика предупредили, что его отца, чья армия находилась совсем рядом, подстрекают к вторжению в Дофине. Но в этой опасной ситуации удача оказалась на стороне принца, так как неожиданно стало известно, что Бордо открыл свои ворота перед английским экспедиционным корпусом, который только что высадился в Гиени. Дофин сразу же предложил свои услуги отцу, который довольно жестоко отказал. Однако французская армия вскоре оставила юго-восток страны и направилась в Гиень. Карл VII издал прокламацию, в которой публично отрекся от "безрассудных предприятий" своего сына. Но врагам Франции вскоре стало ясно, что Людовик был не так "безрассуден", как объявил его отец. Англичане, которые в то время интриговали с герцогом Алансонским[25], на чье содействие, как они думали, могли рассчитывать, чтобы проникнуть в Нормандию, увидели, что их надежды были разрушены новостью о том, что Дофин был назначен губернатором этой провинции. По словам одного из агентов герцога Алансонского: "Дофин — это единственный человек во всей Франции, которого англичане боятся больше всего".

В течение зимы 1452–53 годов Дофин пытался держать возможность для переговоров открытой, но король теперь требовал от него полного подчинения, которое должно было быть обеспечено конкретными гарантиями. Поэтому, когда наступила весна 1453 года, Людовик отчаянно пытался найти средство, с помощью которого он мог бы избежать того, что вскоре стало казаться неизбежным. Увлеченность королевского правительства кампанией по изгнанию англичан из Гиени, амбиции его дяди, короля Рене, и политическая ситуация в Италии должны были предоставить ему возможность, которую он искал. Находясь под угрозой со стороны Венеции и Неаполитанского королевства (которым тогда правил король Альфонсо V Арагонский), правители Милана и Флоренции сумели убедить Рене (который все так же рьяно желал отвоевывать свое королевство) прийти к ним на помощь, предоставив ему субсидию и дав надежду (поскольку это была только надежда), что они помогут ему вновь завоевать Неаполь. Людовик сразу же предложил свои услуги дяде, который принял их с одобрения короля Карла. Вскоре Рене покинул Прованс на генуэзском корабле, а Дофин перешел Альпы со своей небольшой армией и войсками, которыми Рене поручил ему командовать. Опьяненный пьянящим ароматом итальянской политики, он в мыслях выстраивал собственные проекты.

По прибытии в Пьемонт, Людовик отправил посольство в Геную, чтобы сообщить, что намерен взять этот город, который ранее был французским, под свою защиту. Когда он присоединился к своему дяде в Вилланова, то с радостью предложил помочь ему взять Геную, после чего, при поддержке генуэзского флота, он в свою очередь поможет ему осуществить неаполитанскую кампанию. Затем генуэзцы направили Рене настоятельные призывы отказаться от этого предприятия. Вся Северная Италия была охвачена волнениями, и повсюду говорили о том, что Людовик жаждет завоеваний для себя самого. Напуганные итальянские союзники Рене убедили его в том, что планы Дофина не предвещают ничего хорошего Анжуйскому дому. Рене попросил Людовик немедленно удалиться за Альпы. Дофин тщетно пытался договориться с венецианцами, а затем сделать предложение миланцам. Было хорошо известно, что он не пользуется поддержкой короля Франции, и ему пришлось вопреки своим замыслам отправиться в обратный путь, чтобы вернуться в свою маленькую провинцию. Вскоре он имел удовольствие наблюдать, как его дядя устроил в Италии форменный беспорядок, вполне характерный для членов анжуйской семьи. После того как Рене помог им в войне, Милан и Флоренция, которым он больше не был нужен, стали относиться к нему все более холодно. Не состоявшийся неаполитанский король вскоре отказался от своей затеи, и в январе 1454 года совершил столь бесславное отступление в Прованс, что сам Карл VII возмутился тем, что тот тем самым нанес ущерб престижу Франции.

Однако, какое бы удовольствие Людовик ни получал от неудач своего дяди, он не мог игнорировать тот факт, что в Италии он сам потерпел очередное поражение. В начале 1454 года, когда англичане были окончательно изгнаны из Гиени, король Карл снова смог заняться своим сыном.

7. Бегство

В течение 1454 и 1455 годов Людовик видел, что тучи над ним постепенно сгущаются. Отомстив своему тестю, герцогу Савойскому, нападением на Брессе, который был одной из его провинций, он попытался заключить новый союз с Савойей и Миланом. Но король Франции вскоре заставил эти государства отказаться от всех отношений с его сыном. "Дофин, — сообщал миланский посол, — человек беспокойный, жаждущий новизны но бедный". В декабре 1455 года Карл VII привел свою армию в Бурбонне. Рождество он провел в Сен-Пурсен, менее чем в 100 милях от границы Дофине. События стремительно развивались.

По привычке, от которой он никогда не отказывался, Людовик намеревался продолжать переговоры до последней возможности, а если получится, то и дольше. Зимой он несколько менял свою позицию и даже заявил, что подумывает откликнуться на призыв Папы Римского о новом крестовом походе. Ранней весной 1456 года он решился послать сообщение своему отцу через одного монаха. Но ответа он не получил и больше не увидел и своего гонца. В середине апреля он повторил попытку и на этот раз он отправил одного из своих главных офицеров, Гийома де Курсильона, к королю, официально поручив ему искать примирения с отцом. Когда Карл VII спросил Курсильона, в чем заключается его миссия, тот ответил:

Сир, как Вы знаете об этом деле — прошло очень много времени, и были сообщения без числа и очень странные, по которым у Вас могут быть большие подозрения, а у него [Дофина] большие опасения; он очень смиренно просит Вас, чтобы Вы, по вашей милости, были довольны и уверены в нем, ибо, служа Вам и повинуясь Вам, он хочет вложить в это и свое сердце, и свою душу.

Курсильон добавил, что Людовик сохраняет, что вполне естественно, два своих условия, то есть желание остаться в Дофине и не выдавать никого из своих слуг.

Через несколько дней в присутствии Королевского Совета канцлер огласил ответ Карла. Условия Дофина были неприемлемы и отныне король решил принять необходимые меры, чтобы призвать сына к порядку. Канцлер сказал в заключении:

Это продолжается уже слишком долго, и король хочет, чтобы этому пришел конец. Мессир Гийом, примите прощание с королем, вы свободны.

Когда Людовик услышал доклад Курсильона, он понял, что время для компромисса скоро закончится. Отныне он должен был ожидать столкновения с армией, которая рано или поздно одолеет его и передаст отцу. Готовый пойти на любой риск, лишь бы не подчиняться, он уже решил, каким путем пойдет. Однако он продолжал посылать к отцу посольства для разрешения его дела, но все они возвращались без результата. Со своей стороны, Карл не преминул оскорбить посланников своего сына за то, что они осмелились защищать претензии своего господина и более того, он предпринял отправку войск в Дофине. В июле последнее посольство жаловалась, что ответы короля были "горькими и угрожающими". "Дофин хочет угодить вам, — сказали послы Карлу, — но он ничего не может добиться с людьми, которые вас окружают, и может пройти сто лет, прежде чем он найдет у них поддержку". 20 августа канцлер зачитал ответ на просьбы Людовика о примирении, в котором было сказано, что король всегда желал поставить таланты Дофина на службу королевству и не желает ничего, кроме его блага, но если он не вернется ко двору полностью раскаявшись, его отец примет меры против его дурных советников.

К тому времени, когда посланники Дофина дали ему этот ответ, французская армия уже собиралась пересечь границу Дофине.

Но Людовик отреагировал первым и начал действовать сразу в нескольких направлениях. Поддерживая теплые отношения со швейцарцами, он послал своего оруженосца Гастона дю Лиона в Берн за помощью в случае если в ней возникнет необходимость. На севере он вступил в контакт с принцем Оранским, вассалом герцога Бургундского, с которым теперь поддерживал дружеские отношения. Позже он заявил — возможно, чтобы показать, как далеко он готов был зайти, чтобы избежать возвращения под опеку отца, — что он назначил "встречу" в Англии, где, как он знал, его хорошо примут. Кроме того, он проявлял все больший интерес к призыву Папы Римского о крестовом походе. Но в конце концов Людовик отказался от этих планов и решил искать убежища у государя, которого никогда раньше не встречал и который был человеком, которого его отец и друзья его отца ненавидели больше всего на свете, Филиппа Доброго, герцога Бургундского, самого богатого правителя в христианского мира, чьи владения простирались дугой от Нидерландов до Дофине.

Бросившись в объятия своего дяди[26], он, вероятно, надеялся создать иллюзию, возможно, полезную, что он покидает Дофине не как беглец, а как будущий крестоносец, ведь двумя годами ранее (в 1454 году), по случаю Клятвы Фазана, данной на самом знаменитом пиру столетия, герцог Бургундский и его главные вассалы действительно поклялись принять крест. Людовик старался поддерживать дружескую переписку с герцогом Филиппом. Весной 1455 года он, вероятно, уже рассматривал Бургундию как возможное убежище, поскольку в это время он послал герцогу артиллерийское орудие вместе с другими, более веселыми подарками, и выказал ему "великие знаки любви". Однако даже в самые трудные моменты Людовик ни разу даже не намекнул дяде, что намерен просить его о гостеприимстве. Филипп мог бы уклониться от такого бесчестного для него соучастия. Более того, Людовик считал, что, будучи фанатиком легенд о рыцарях Круглого стола, герцог Бургундский предпочтет бы сыграть роль доброжелательного дядюшки для племянника, неожиданно появившегося в его владениях.

В конце августа 1456 года, когда Антуан де Шабанн во главе французской армии вступил в Дофине, Людовик сделал последние приготовления. Он разместил гарнизоны в своих главных опорных пунктах, призвал их командиров сопротивляться любой ценой и приказал своим офицерам — в частности, Луи де Лавалю, губернатору Дофине — оставаться верными своему долгу до конца.

На рассвете 30 августа Людовик отправился с примерно 50-ю своими спутниками, будто бы на охоту. Вскоре, однако, он направился на север и помчался галопом по горным тропам. Ему было 33 года, и он бежал из земель, которые больше ему не принадлежали.

Часть третья

Беженец

8. Благодарный племянник

Бургундский хронист Жорж Шателлен сообщает, что Людовик позже говорил, что его побудил к бегству "жестокий ужас", который он испытывал при мысли о том, что его отец намеревался с ним сделать. В страхе Дофин представлял, что его зашьют в мешок и бросят в воду. Было это преувеличением или нет, но бесспорно, что в своем бегстве на север он не останавливался, пока не пересек бургундскую границу. Когда он наконец достиг Франш-Конте, то несколько дней отдыхал в знаменитом аббатстве Сен-Клод, где отстоял три мессы и продиктовал письмо своему отцу:

Мой дражайший господин, как Вам известно, мой дорогой дядя, герцог Бургундский, намерен ненадолго отправиться в Турцию для защиты католической веры и моим несомненным желанием является тоже отправиться туда, при условии Вашего благоволения. Я отправляюсь к моему упомянутому дорогому дяде, чтобы узнать его намерение, а также молить его, чтобы он захотел приложить усилия к поиску средств, чтобы я мог оставаться в Вашей благосклонности, чего я желаю больше всего на свете…

Чтобы придать больше убедительности этому объяснению, Людовик разослал епископам королевства письма, в которых сообщил, что собирается присоединиться к герцогу Бургундскому с намерением предпринять вместе с ним крестовый поход, и попросил их молиться за успех этой святой миссии.

Вскоре после этого, под конвоем маршала Бургундии, он без промедления поскакал в Нидерланды. Убедившись, что ему больше нечего бояться своего отца, Дофин остановился в Лувене, чтобы дождаться инструкций от Филиппа Доброго. Эта новость быстро распространилась по всей Европе, и вскоре бурная и странная судьба наследника Франции обсуждалась повсюду. Герцог Бургундский, который в то время возглавлял кампанию в Голландии, немедленно отправил королю известие о том, что он ничего не знал о бегстве его сына, и послал несколько дворян, чтобы сообщить Людовику, что его дядя желает встретиться с ним 15 октября в Брюсселе.

Однако Людовик был занят охотой и использованием своего обаяния в отношении блестящей бургундской знати. Дворянство из городов и сел стекалось в Лувен, чтобы выразить ему свое почтение. Дофин здоровался с ними за руку, осведомлялся об их именах — которые он старался запомнить, как и лица — и каждому из них рассказывал о своих свершениях и намерениях. Через несколько дней Людовика с большой помпой сопроводили в Брюссель, где его ожидали герцогиня Бургундская и ее сноха, графиня де Шароле, чтобы оказать принцу почести от лица Бургундского дома.

Когда около восьми часов вечера, верхом на коне, Людовик въехал во двор замка, он увидел перед собой целую шеренгу дам, которые выстроились, чтобы приветствовать его. Не успел он ступить с коня на землю, как все они преклонили колени. Взяв руки герцогини и графини в свои, Дофин поздоровался с дамами, а затем, попросил их подняться с колен. Когда все поднимались по лестнице в замок Людовик предложил герцогине, как хозяйке, следовать впереди, но та сказала, что ни за что не согласится идти впереди наследника Франции! Дофин стал очень любезно убеждать ее, но герцогиня осталась непоколебима и заявила:

Сир, мне кажется, что у Вас есть желание, чтобы над Вами смеялись, потому что Вы хотите, чтобы я делала то, что мне не надлежит.

Людовик ответил, что он просто обязан оказать ей такую честь, ведь он сам был всего лишь самым бедным из подданных королевства Франции. Но все было напрасно. Бургундский этикет не позволял никаких вольностей и от него не мог отступить никто, даже Дофин Франции. После входа в замок начался новый обмен любезностями, такими же деликатными, как и предыдущие. Герцог Филипп отдал распоряжение, чтобы его племянник занял его личные апартаменты. Но на этот раз Людовик решительно отказался это сделать, и все уговоры герцогини не смогли его переубедить.

Когда утром 15 октября стало известно, что герцог Бургундский приближается к Брюсселю, Дофин отправил навстречу ему главных сеньоров своего двора, чтобы выразить ему почтение. Затем он послал гонца сообщить герцогу, что сам выезжает ему на встречу. Филипп был поражен до глубины души этой беспрецедентной торжественностью, и вскоре Людовика завалили посланиями, умоляя не причинять дяде унижения, перспектива которого "расстраивала его до боли". Наконец, герцог сообщил Дофину, что если тот все же покинет замок, то он сам ускачет так далеко, что Людовику не хватит и года, чтобы найти его! Герцогиня присоединила свои мольбы к мольбам мужа, и только с большим трудом Дофина удалось убедить дождаться прибытия дяди в замке, и все же он настоял на том, чтобы все до единого его люди отправились навстречу герцогу.

Людовик решительно отказался ждать внутри и в сопровождении герцогини вышел во двор замка. Когда отряд герцога прибыл к стенам, Филипп Бургундский, одетый в усыпанный драгоценностями костюм и окруженный блестящей свитой баронов, сошел с коня и вошел в ворота замка один. Как только он увидел Дофина, он преклонил колено, чтобы отдать первую из трех обязательных "почестей". Как только Людовик увидел своего дядю, он бросился к нему навстречу. Соблюдая этикет, герцогиня взяла принца за руку, чтобы удержать, а Филипп поспешно сделал несколько шагов вперед, чтобы преклонить колено во второй раз. Но тут Дофину удалось освободиться от хватки герцогини, и когда герцог вставал с колен, он обнял его так стремительно, что оба чуть не повалились на землю. Когда, наконец, племянник попытался помочь дяде встать на ноги, тот запротестовал задыхаясь:

— Мой господин, Вы явились как ангел Гавриил к Деве Марии, ибо никогда еще мы не получали ни такой великой радости, ни такой великой чести.

— Клянусь верой, мои дорогой дядюшка, — воскликнул Людовик, — если Вы не встанете, я уйду и оставлю Вас. Вы — единственный человек в этом мире, которого я жаждал увидеть, и, похоже, так оно и есть, ибо я приехал издалека и нахожусь в большой опасности….

И тут же ему наконец-то разрядить ситуацию сказав:

Дорогой дядюшка, если Богу будет угодно, мы приятно отобедаем вместе, и я расскажу Вам о своих приключениях, а Вы мне — о своих.

Глаза герцога были залиты слезами, но и глаза его племянника вряд ли были суше. Присутствующие то же плакали от радости при виде этого зрелища. Хотя его первой заботой было достойно выглядеть среди бургундцев, Людовик с присущей ему простотой сказал:

Дорогой дядюшка, Вам вероятно необходимо удалиться в свои покои, чтобы сменить дорожный костюм, а мы пока пойдем наверх.

Дофин шел первым, но старался не отпускать руку герцога, так что тот шел по пятам.

Через час дядя и племянник снова оказались лицом к лицу. Людовик начал рассказывать, как из-за ссоры с отцом он стал беглецом. Старый герцог пообещал сделать все возможное, чтобы примирить короля и Дофина. Пока они беседовали, Людовик внимательно наблюдал за могущественным герцогом, в руки которого он только что вверил свою судьбу.

Филиппу Бургундскому было уже 60 лет. Среднего роста, он оставался стройным и по-прежнему сохранял осанку, как молодой дуб. У него было длинное, худое лицо и чувственный рот. Когда он приходил в ярость, вены на его лбу, над густыми кустистыми бровями, опасно вздувались. Хотя его приступы гнева были всем известны, они случались нечасто, поскольку он злился только тогда, когда видел себя обманутым, а это случалось редко. Обычно же герцог был вежлив со всеми, независимо от ранга, поскольку чувство величия придавало ему безупречную уверенность в себе. Его любезные манеры снискали ему прозвище "Добрый герцог". Его походка, взгляд, осанка, все в нем говорило: "Я — принц".

Домены и владения герцога Бургундского простирались от Северного моря до гор Юры и от реки Сомма до реки Мозель. Как граф Фландрии и Артуа, а также как герцог Бургундии, он был пэром Франции. Но за Нидерланды, Люксембург и Франш-Конте он никому не был подвассален. Филипп разорвал свой союз с Англией в нужное время, чтобы заключить мир с Францией, и этот маневр принес ему провинцию Пикардия, а также несколько городов на в долине реки Сомма, такие как Амьен и Абвиль. Он терпеливо трудился, чтобы превратить свои разрозненные владения в единое компактное государство. Не содержа регулярной армии, герцог умеренно облагал своих подданных налогами, и долгие годы мира сделали его земли процветающими. В крупных промышленных городах Фландрии тысячи ремесленников превращали английскую шерсть в сукно, которое затем экспортировалось во все уголки Европы.

Наслаждаясь богатством, герцог Бургундский пытался выразить свое величие через набор манер и условностей, в которых традиционное великолепие Средневековья было смешано с изысканными манерами придворной жизни, предвещавшими Ренессанс. В Брюгге, на рыночной площади, с ногами, украшенными золотыми цепями, свидетельствующими о любви, связывающей их с какой-нибудь девушкой, рыцари бросали друг другу вызов и устраивали поединки. Целые комитеты работали над тем, чтобы устроить представления, удовлетворяющие гордость герцога. Придворные целыми днями обсуждали некоторые особо деликатные детали протокола. Монархам льстило быть избранными в Орден Золотого Руна, который создал Филипп и который теперь соперничал с гораздо более древним английским Орденом Подвязки. Через потомков Филиппа бургундский этикет, самый сложный и жесткий в Европе, перешел в Испанию, а затем оказался в Версале, при дворе Людовика XIV.

С возрастом герцог постепенно делегировал государственные обязанности своим офицерам. В роскошном дворце, который его богатство и воображение позволили возвести во славу рыцарства, Филипп предавался целому ряду изысканных удовольствий. Он содержал группу прекрасных музыкантов, а в его библиотеке было много ценных рукописей, богато иллюминированных и в инкрустированных драгоценными камнями переплетах. Недалеко от Кале его замок Эден давал ему возможность удовлетворять прихоти своего настроения. В садах маленькие мостики неожиданно рушились, сбрасывая неосторожного посетителя в воду; неожиданные порывы воздуха внезапно поднимали юбки дам; безобидные на вид книги испускали облако пыли в глаза любопытным, рискнувшим их полистать; а в специальной комнате по желанию можно было вызвать дождь, молнию или гром. Несмотря на свой возраст, герцог продолжал охотиться и играть в жё-де-пом (прообраз тенниса). Но любовь оставалась его приоритетным занятием. Когда он третьим браком женился на Изабелле Португальской, его девизом стало Autre n'aurai (Другой у меня будет), но всем было ясно, что имеется в виду жена, а не женщины вообще. Его тридцать или около того почти официальных любовниц принесли ему целый выводок бастардов, которые все были пристроены при дворе или в щедром лоне Церкви.

Однако в характере Филиппа было много других черт, которые Дофин Франции не замедлил обнаружить. Под личиной учтивости Филипп скрывал безграничное тщеславие. Он никогда не забывал ничего, что считал своим долгом. Он поклялся отправиться в крестовый поход, но постарался обставить это обещание столькими условиями, что сохранил все возможности отказаться от этого проекта, не нарушая клятвы. Если Жорж Шателлен, его преданный хронист, видел в нем зеркальное отражение всего рыцарства, то у горожан Гента, чье восстание он безжалостно подавил в 1452 году, наверняка было совсем другое представление о нем. "Он — глубокая река со скрытыми течениями, — сказал один миланский посол, который также отметил, — герцог не имеет привычки что-либо отдавать, ничего не получая взамен".

Таким образом, Дофин поселился при роскошном брюссельском дворе. Хотя Филипп требовал, чтобы к нему относились как к суверенному государю, он никогда не игнорировал свой статус первого пэра Франции, и никто не проявлял большего уважения, чем он, к королевскому дому. Несмотря на протесты Людовика, несмотря на дождливую и холодную погоду, герцог всегда в присутствии Дофина находился с непокрытой головой. Когда они ехали вместе верхом, Филипп тщательно следил за тем, чтобы его лошадь держалась чуть позади лошади Людовик. Постепенно Дофин нашел свое место при бургундском дворе, где занялся изучением своего дяди и его наследника, Карла, графа де Шароле, который был на десять лет младше Людовика. Несмотря на готовность герцога удовлетворить любое его желание, он ни на минуту не забывал о своем статусе беженца или даже почетного заложника и что, если он хочет чего-то добиться, он должен сначала угодить своему хозяину.

Людовик торжественно попросил у Филиппа разрешения заключить союз братьев по оружию с графом де Шароле. Герцог ответил, что эта просьба неуместна, поскольку Дофин однажды станет суверенным господином его сына. Затем он приказал молодому Карлу служить Дофину во всех случаях, кроме как против короля. Людовик увенчал свои просьбы еще более неуместной и льстивой мольбой: он выразил желание, чтобы дядя украсил его знаменитым ожерельем Ордена Золотого Руна. Филипп с восторгом отметил, что роль наследника Франции заключается не в получении ливреи одного из своих подданных, а в том, чтобы самому дарить награды. Последняя же просьба Людовика была одновременно более реалистичной и более искренней: он попросил герцога предоставить ему место, где он мог бы обосноваться со своими спутниками. Как заботливый дядюшка, Филипп назначил своему племяннику ежегодную пенсию в размере 36.000 т.л. и предоставил в его распоряжение очаровательный замок Женап, расположенный в 20-и милях к югу от Брюсселя, в местности, способной порадовать любого заядлого охотника.

В течение первых недель своего пребывания в Бургундии Людовик отправлял в Дофине послание за посланием, призывая своих офицеров хранить ему верность. В конце октября он и его дядя отправили посольство к Карлу VII, но мастерство, с которым его отец лавировал, вскоре положило конец надеждам принца на Дофине. Произнеся всевозможные ободряющие слова, король в действительности лично отправился в провинцию вслед за своей армией. Умелым сочетанием угроз и обещаний ему удалось склонить на свою сторону главных чиновников своего сына и тем самым подорвать решимость офицеров гарнизонов. Вскоре он смог объявить Штатам Дофине, что не намерен вносить никаких существенных изменений в управление провинцией, и таким образом, вольно или невольно они должны были выполнять приказы короля.

В ноябре капитан Дофина, Робин Малори, прибыл в Брюссель. Людовик оказал ему теплый прием и сразу же начал расспрашивать его об положении в Дофине. Малори рассказал ему, что произошло: люди короля так ловко обманули его, что он решил, что действует во благо своего господина, передавая ему свои крепости. В знак своей преданности он привез с собой драгоценности и самоцветы, которые ему удалось припрятать до того, как они попали в руки людей короля Карла. Это было слишком для Дофина, который вскочил на ноги, позвал своих охранников и в ярости приказал зашить Малори в мешок и бросить в воду. Бедняга Робин задел самую чувствительную струну беглеца, которому, с его разрушенной карьерой, ничего не оставалось, кроме как надеяться на верность Дофине, чтобы доказать отцу, что он лжет, когда говорит о его дурном правлении там. К счастью для Малори, который все же провел несколько месяцев в тюрьме, герцогу Бургундскому и приближенным Дофина удалось утихомирить его гнев. По словам Шателлена, Людовику понадобилось много времени, чтобы отказаться от решения зашить Малори в мешок. Однако, когда принц взошел на трон, он нашел в нем доблестного сторонника и, чтобы вознаградить его за верность, пожаловал ему титул графа де Конш и сделал его одним из величайших людей королевства.

В конце ноября, вскоре после прибытия Малори в Брюссель, король принял послов герцога Бургундского в Сен-Сенфорьен в Дофине. Эти послы, заверив Карла VII в благорасположенности своего господина, сообщили ему, что его сын желает вернуться королевскую благосклонность при условии, что Карл сам примет два его условия. Шесть дней спустя король официально объявил свой ответ: с одной стороны, он ни за что не соглашался уступить просьбам Дофина, с другой — возложил на герцога ответственность за действия своего сына. К этому заявлению, зачитанному канцлером, Карл добавил от себя предупреждение:

Передайте своему господину, что если он сделает что-нибудь, что будет мне неприятно, я не буду ему благодарен, и скажите ему, что то, что он считает для себя благом, может ему сильно навредить.

Более живописно Карл выразился перед своими приближенными, сказав:

У герцога Бургундского поселилась лиса, которая съест его цыплят.

В душе большинство жителей Дофине остались верны своему бежавшему господину. Рискуя жизнью, некоторые молодые люди пытались присоединиться к Дофину. Дофин, отказываясь признать потерю своей провинции, поддерживал связь со своими сторонниками с помощью писем и гонцов. Однако, выслушав доклад бургундских послов, он был вынужден признать всю шаткость своего положения.

В течение зимы 1456–1457 годов Людовик вел себя при дворе дяди очень осторожно. Под страхом сурового наказания он велел всем своим приближенным, независимо от их ранга, вести себя безукоризненно, а сам следил за тем, чтобы не совершать никаких предосудительных проступков. Он не только знал, что герцог и его придворные очень обидчивы, но и быстро понял, что бургундский двор кипит раздорами и ненавистью, что может оказаться очень опасным для такого гостя, как он. В течение многих лет управление бургундскими владениями оставалось в руках Николая Ролена, канцлера Филиппа Доброго. Но теперь, когда Ролен постарел и его авторитет ослабевал, два брата, Антуан и Жан де Крой оба одинаково умелые в интригах, сумели завоевать доверие герцога и пролезть в правительство. К большому неудовольствию Филиппа, Николя Ролен, заботясь о будущем своей семьи, попытался пристроить своих детей ко двору графа де Шароле. Со своей стороны, и семейство де Крой пыталось получить выгодные должности при дворе бургундского наследника, который считал их честолюбивыми выскочками и питал к ним глубокую неприязнь, но старался скрыть свои чувства, опасаясь гнева отца. И хотя герцог поощрял Дофина в его неповиновении королю, сам он хотел, чтобы его сын слепо ему подчинялся. Людовик тщательно взращивал свою дружбу с графом де Шароле, жестким и лишенным чувства юмора молодым человеком, который с радостью разделял его страсть к охоте. Однако, хотя последний не скрывал своего неудовольствия при виде общения Людовика с братьями де Крой, принц был вынужден поддерживать наилучшие отношения ними, так как в то время они вошли в полное доверие Филиппа Доброго.

Таков был политический климат при бургундском дворе, когда в январе 1457 года вспыхнула жестокая ссора между герцогом и его сыном, поскольку последний отказал сыну Жана де Крой в месте при своем дворе. Вскоре в ссору был втянут и сам Людовик, а бургундские бароны возложили на своего господина всю ответственность за этот конфликт, в который их ввергли личные пристрастия. Дофин же использовал весь свой такт и мастерство дипломата, чтобы убедить отца простить своего сына, а сына смиренно просить о прощении и устроил сцену примирения, которая позволили каждому сохранить лицо[27].

С приближением весны 1457 года Филипп Бургундский готовился отправиться в путешествие, чтобы посетить некоторые из своих добрых городов. Гордясь их процветанием, он хотел, чтобы Дофин сопровождал его, и Людовик с радостью воспользовался возможностью изучить финансовые и промышленные ресурсы владений своего дяди. Большую часть апреля и мая он провел в крупном торговом городе Брюгге. Он делал вид, что интересуется рыцарскими турнирами, проводившимися на рыночной площади, и участвовал в бесконечных пирах, во время которых Филипп и его бароны рассказывали о своих рыцарских подвигах. Однако большую часть своего времени он посвятил изучению города и его купцов, установив тесные контакты с итальянцем Жаном Арнольфином (Джованни Арнольфини), финансистом герцога Бургундского. Однажды, бродя возле канала в окрестностях Брюгге, он поскользнулся, упал в воду и чуть не утонул: такова была цена его ненасытного любопытства, его неизлечимого желания понять вещи такими, какие они есть.

Людовик не мог спокойно относиться к тому, что в 34 года — возраст, который по стандартам того времени соответствовал зрелости — он, наследник короны Франции, оставался бездетным. Он еще не оформил свой брак с оставленной в Дофине Шарлоттой Савойской, которой тогда было уже 18 лет. Поощряемый герцогом Бургундским, который в конечном итоге должен был оплатить это предприятие, весной 1457 года Людовик послал гонца в Гренобль, чтобы попросить Шарлотту присоединиться к нему. Со своей стороны, Филипп поручил своему офицеру Туазону д'Ор, содействовать реализации этого проекта, который он считал для себя полезным в нескольких отношениях, и который, среди прочих преимуществ, давал возможность его племяннику жить "без греха" — область, в которой ни один человек, даже король Карл, не имел большего опыта, чем Филипп Добрый.

Людовик охотился на оленей с герцогом Бургундским и его сыном, когда в прекрасный июльский день он получил известие о скором приезде Шарлотты. Попрощавшись со своим дядей и графом де Шароле — можно представить, какое облегчение он испытал, зная, что с момента своего прибытия в Брюссель в октябре предыдущего года он постоянно подвергался капризам со стороны этих сильных личностей — Дофин отправился в Намюр с несколькими друзьями, чтобы встретить свою жену. Она приехала в субботу. В тот же вечер, без малейших церемоний, как пара буржуа, они впервые вместе легли в постель.

Шарлотта не была очень привлекательной, но она была молодой девушкой, единственной заботой которой было приспособиться к жизни своего мужа и жить в соответствии с его волей, и кроме того, происходя из весьма плодовитой семьи, она, казалось, могла быстро нарожать принцу детей. С ней Людовик был полностью удовлетворен. В течение первых 12-и лет их брака у него было несколько мимолетных романов, после чего он больше никогда не позволял себе изменять супруге. Учитывая нравы эпохи и его положение, это было очень целомудренно. В свой медовый месяц они остались на несколько дней в Намюре, а затем отправились в Женап, куда добирались короткими этапами.

9. Сеньор Женапа

Окруженный широким рвом, связанным с рекой, очаровательный замок Женап был расположен в холмистой местности, богатой дичью. Людовик оставался там на протяжении всего своего пятилетнего пребывания в Бургундии и покинул эту резиденцию только тогда, когда растущая вражда между Францией и Бургундией дала ему вескую причину посоветоваться со своим дядей. Держась как можно дальше от двора Филиппа, он имел больше шансов избежать борьбы между графом де Шароле и Жаном и Антуаном де Крой. Людовик осуществлял жесткий контроль над своими офицерами и слугами, которым было четко предписано быть вежливыми друг с другом и держаться подальше от бургундских сеньоров. Дофин и Дофина, которую Людовик называл просто "моя супруга", запросто принимали дворян из окрестностей, которых они в свою очередь также старались навестить.

Людовик начинал свой день коленопреклоненным в молитве. По сравнению с людьми своего времени, он проводил больше времени в религиозных практиках, чем большинство из них. Он особо поклонялся Деве Марии, уделял внимание почитанию многих святых, слушал специальные мессы и совершал паломничества в близлежащие церкви. Иногда он проводил три дня подряд в размышлениях, а каждый раз в день памяти Святых Невинноубиенных Младенцев в декабре — день, который он считал особенным, — он отказывался заниматься какими-либо делами. Как только речь заходила о подаянии или помощи тому или иному религиозному учреждению, он тратил деньги, не считаясь с расходами. Однако, хотя он постоянно стремился привлечь благословение небес к своим начинаниям, нет никаких свидетельств того, что он когда-либо испытывал глубокое религиозное чувство. Хотя Людовик был реалистом, у него была склонность к умилостивительным обрядам, которые вряд ли можно назвать христианскими. Такое отношение к религии, несомненно, отражает одиночество и незащищенность, которые он испытывал в детстве, суеверный и примитивный дух простых людей, среди которых он воспитывался. Возможно, это также следует рассматривать как проявление толики безумия, оставленного в его крови его дедом Карлом VI. Но прежде всего, Людовик должен был вести себя таким образом руководствуясь мыслью, что нельзя пренебрегать никакими возможными ресурсами, даже если они неосязаемы, и как хороший игрок, он всегда действовал осмотрительно.

Утром, как только он выходил из своей спальни, Людовик шел в часовню, где обычно слушал мессу, затем надевал сапоги и шпоры и был готов отправиться на охоту. Позавтракав, а если он спешил проехаться верхом на коне по лесу болтая со своими спутниками, то съедал только кусок хлеба с мясом прежде чем отправиться в путь. Принц любил охотиться с ястребом, но все же предпочитал охоту с гончими. Он не мог устоять перед удовольствием приобрести какого-нибудь нового жеребца, сокола или борзую, и тратил много денег на всевозможных экзотических птиц и животных. В отличие от большинства принцев своего времени, Людовик считал, что лучший способ получить что-либо — это заплатить. Оливье де ла Марш был поражен тем, что вместо того, чтобы подсказать кому-то, что он хотел бы получить определенное животное, Людовик покупал его за наличные. Дофин упражнял свой ум с той же энергией, что и тело. Он был в курсе всех интриг при бургундском дворе и получал донесения, из которых узнавал о том, что происходит в Европе; он был зачислен студентом в Лувенский университет и нанял астрологов, чтобы разгадать тайны звезд; он изучал историю, заботился о том, чтобы поддерживать знание итальянского языка и переписывался с учеными.

Однако, только став королем, он нашел тридцать золотых крон, чтобы заплатить их

господину Жану де Темплю, ныне изнуренному подагрой […] за перевод книги философа Ксенофонта с латыни на французский по нашему заказу […] и за то, что он прислал ее нам в замок Женап в Брабанте, когда мы там проживали…

Несмотря на приличную пенсию, которую он получал от герцога Бургундского, Дофин был беден.

В январе 1458 года он написал одному из своих секретарей письмо, в котором поручил добиться от своего тестя, герцога Савойского, выплаты денег, которые тот все еще был должен ему в качестве приданого Шарлотты:

Мы думали, что в этот прошедший праздник [Рождество] Вы доставите нам оттуда [из Савойи] деньги… Наше положение сейчас довольно трудное, потому что, надеясь на получение этих денег, Мы заняли в этом городе, в банке, сумму в четыре тысячи франков, и срок погашения займа уже почти прошел, и Мы очень опасаемся просрочки, потому что, пострадает не только Наша честь, но и, как Вы знаете, они не дадут больше если не получат ничего, что им причитается…

Людовик был вынужден занимать у членов своей свиты такие ничтожные суммы, как 30 экю, которые он не смог вернуть менее чем за четыре месяца. Иногда его денежные проблемы ненадолго облегчались, как, например, когда Шарль Астар, его секретарь, предоставил ему заем в размере 4.000 экю. Однако, хотя у него всегда было достаточно средств, чтобы поддерживать на должном уровне свое существование, его финансы были в таком плохом состоянии, что один из его посланников, возвращавшийся из Италии с полным комплектом доспехов, подаренных его господину герцогом Милана, был вынужден оставить этот подарок в Женеве в качестве залога, чтобы он мог продолжить свое путешествие. Людовик всегда расплачивался со своими кредиторами, хотя Астару пришлось ждать возврата своих денег до 1462 года. В его трудностях с деньгами, большую помощь принцу оказал финансист Жан Арнольфин (Джованни ди Николао Арнольфини). Он не только ссужал принцу средства, но и заботился о покупке одежды для его личного гардероба, а также занимался монетизацией платежей герцога Бургундского или любой другой оборотной бумаги:

Жан, друг мой, я получил твое письмо, в которых ты сообщаешь мне, что у тебя нет простого бархата, кроме бархата на бархате, который стоит дороже. Мне это больше нравится, и я благодарю тебя за то, что по твоей милости я всегда свободен от забот; и я уверен, если Богу будет угодно, я хорошо заплачу тебе за все, молясь, чтобы ты расплатился с сеньором да ла Бард. И пусть Бог, подарит тебе Жан, друг мой, радость. Написано моей рукой.

Людовик не собирался не выполнить обещания, которые он щедро давал Жану Арнульфину.

На себя Дофин тратил очень мало — отсюда, несомненно, и репутация крайней скупости, которая позже сформировалась о человеке, о щедрости которого среди современников ходили легенды. Проводя большую часть времени в седле, посвящая время в постоянных размышлениях, Людовик любив выпить и сытно поесть, однако его стол всегда был прост, а насыщенность бесед компенсировала отсутствие церемоний. В своих грубых серых одеждах, в широкополой шляпе с дешевыми благочестивыми аппликациями, в охотничьих куртках и сапогах из грубо выделанной кожи он выглядел просто скандально; у него едва ли было нескольких бархатных плащей, подбитых соболями, чтобы отправиться к бургундскому двору. Если его дары Церкви и его любовь к животным стоили ему больше, чем его гардероб и домашняя утварь, то этого недостаточно, чтобы объяснить его хроническую бедность. Деньги он использовал так, как всегда будет использовать в будущем — вознаграждая людей за добрые дела.

Курьеры Дофина и рыцари, составлявшие его скромную охрану, получали основное жалованье в размере 120 экю в год, что в среднем соответствовало доходу зажиточного землевладельца. Два его приближенных, Жан, бастард д'Арманьяк, и бретонец Жан, сир де Монтобан, его личный оруженосец и дипломатический агент Гастон де Лион, а также его неутомимый секретарь Жан Бурре, получали, даже в то время, значительное жалованье, а кроме того, деньги тратились на множество дополнительных вознаграждений для других людей, независимо от их ранга. Через клириков и других церковников, которые работали на него повсюду и составляли часть его информационной сети, Дофин отправлял письма Папе, прелатам и дворянам, которые могли распределять пребенды, в которых рекомендовал своих слуг, для которых он хотел получить богатые льготы.

Но Дофин был не таким простым человеком как казался. Еще до того как ему исполнилось 30 лет Людовик уже был известен как "самый осторожный человек в мире", и проживая в Женапе он никогда не терял бдительности, ведь одного неосторожного слова или шутки, оброненной одним из его придворных, было достаточно, чтобы втянуть принца в бургундские интриги. Кроме того, он прекрасно знал, что среди людей, окружавших его, наверняка были тайные агенты его отца, к тому же слух о том, что Карл VII собирается сделать своего младшего сына наследником короны Франции, все настойчивее циркулировал среди европейских дворов. Все это были причины, по которым Людовик требовал от своих слуг послушания и преданности. Его частые предписания: "И пусть не будет допущено ошибок!" свидетельствуют о том, как трудно было служить человеку, который никогда не щадил и самого себя.

Но Людовик предлагал взамен больше, чем деньги. Требуя абсолютной преданности от других, он сам проявлял преданность к людям, которые были ему полезны. Он делал их компаньонами в своих начинаниях и личными друзьями; он шутил с ними и ухаживал за ними, когда они болели; он брал на себя труд выслушать их и старался найти им хорошую пару, если они хотели жениться; он уважал их способности и поощрял их амбиции. Во Фландрии он встретил цирюльника — того самого Оливье Ле Дэна, которого так прославили романисты, — в котором обнаружил необыкновенный талант в искусстве ведения домашнего хозяйства и которому вскоре доверил организацию всех своих путешествий. Когда из-за нехватки денег ему пришлось расстаться с одним из своих слуг, он не бросил его, пока тот не нашел новую должность. Людовик даже обратился к одному из своих дядей (вероятно, графу дю Мэн), попросив его позаботиться о слуге, которого он не мог оставить при себе, и сделать "все, что вы сможете, пока наше положение не станет лучше и мы не сможем сделать для него больше, потому что он служил нам хорошо и преданно, и мы ни за что не хотели бы его потерять".

Но вполне возможно, что для Людовика это был просто способ внедрить шпиона в окружение своего дяди.

Ведь если у короля Франции были агенты в окружении Людовика, то у Дофина их было еще больше при французском дворе и кроме того, у него были сторонники в домах великих баронов и во всех значимых городах. На самом деле, его сеть информаторов простиралась даже до спальни короля: мадам де Вилькье (Антуанетта де Меньеле), любовница Карла, была главным шпионом Людовика, которому она была "полностью предана". Когда в 1458 году она оставила свое привилегированное положение при короле и стала любовницей герцога Бретонского, герцог так часто бывал при дворе, что она продолжала быть почти такой же полезной для принца, как и до этого.

Таким образом, юность Людовика де Валуа, первого из королевских наследников, проходила в Женапе. Маленький двор Дофина вскоре стал легендарным. Долгое время считалось, что Cent Nouvelles Nouvelles (Сотня новых новелл) — сборник рассказов в стиле Боккаччо, происходящий из Нидерландов и датируемый тем же периодом — отражал веселые развлечения при дворе Людовика и хотя в них упоминаются некоторые приближенные Дофина, ясно, что человеком, главенствовавшим на собраниях, где рождались эти истории, был не кто иной, как Филипп Бургундский. Однако Людовик был главным персонажем истории, которая, хотя и является апокрифической, не менее значима. Говорят, что принц часто наведывался в домик крестьянина по имени Конан, чтобы отведать его вкусное овощное рагу. Позже, когда друг Конана стал королем Франции, крестьянин, который однажды летом оказался обладателем особенно крупного урожая вкусной репы, сложил лучшие из корнеплодов в корзину и отправился предложить их своему бывшему соседу. По дороге, однако, он не смог устоять перед искушением попробовать свой подарок, и получил столько удовольствия от этого занятия, что к тому времени, когда он достиг места назначения, в его корзине осталась только одна репа. Не зная, что делать, он со стыдом пошел предложить ее королю, который дал ему в обмен 1.000 золотых монет на память о былых временах.

По мере того, как изгнание Людовика продолжалось и месяцы переходили в годы, отношения между королем Франции и герцогом Бургундским становились все более напряженными. На границах происходили инциденты, а на территориях со спорной юрисдикцией возникали конфликты между герцогскими и королевскими чиновниками. При французском дворе утверждали, что герцог Бургундский использует Дофина для провокации военных действий, в Бургундии же говорили о передвижении французских войск и военных приготовлениях. Посольства курсировали туда-сюда между двумя дворами и за проявлением недовольства и угрозами Карла следовали более или менее искренние посылы доброй воли Филиппа и Людовика.

Каждый день распространялись новые слухи, все держали ухо востро, и никто не знал, чего ждать — мира или войны[28].

Летом 1458 года смерть пришла навестить и короля и герцога. Людовик узнал, что из-за болезни, перенесенной предыдущей зимой, у его отца на ноге открылась язва и сильно ослаб организм. Герцог Филипп, напротив, перегрелся во время игры в жё-де-пом, страдал от высокой температуры, и некоторое время было опасение, что его жизнь может быть в опасности. Во время его болезни бургундское государство, предоставленное самому себе, сбилось с пути. Встревоженный состоянием здоровья своего дяди и шаткостью собственного положения, Дофин попытался наладить более тесные отношения с Карлом, упрямым наследником Филиппа.

Обладая мощным торсом и широкими плечами граф де Шароле был более коренастым, чем его отец. Густая шевелюра его черных волос ярко контрастировала с его голубыми глазами. В дополнение к чувственным чертам лица он унаследовал от герцога вспыльчивый характер, который он пытался контролировать или скрывать, и когда он ходил по комнате, сгорбив плечи, устремив взгляд в пол, создавалось впечатление, что он ушел полностью внутрь себя. Еще в молодости он участвовал во всевозможных опасных развлечениях. Из всех своих резиденций Карл предпочитал резиденцию в Горкуме (Горинхеме), в Голландии, потому что любил выходить в море в шторм, чтобы бросить вызов стихии. Он любил рыцарские поединки, где его решимость победить противника придавала ему образ безземельного рыцаря, который знает, что в жизни он может полагаться только на свою силу и мастерство. Карл пытался подавить свои естественные инстинкты — возможно, в качестве реакции на поведение своего отца — соблюдая сексуальную воздержанность, которую некоторые считали неподобающей для принца. Он пил мало вина и предпочитал запивать его водой. Он прекрасно играл в шахматы, сочинял музыку и не пренебрегал книгами из великолепной библиотеке своего отца. Если он и находил какое-то удовольствие в жизни, то ни в одном из документов, рассказывающих о нем, об этом не упоминается. Именно этого жесткого, мрачного и скрытного человека Дофин и решил изучить. Возможно, он уже предчувствовал, что однажды, наряду с его собственной судьбой, судьба Франции будет зависеть от того, с каким искусством он сумеет сломить взрывной характер графа де Шароле.

Летом 1459 года жизнь Людовика ненадолго стала ярче. На рассвете 27 июля Шарлотта Савойская родила сына. Дофин был вне себя от радости и сразу поскакал на коне в Нотр-Дам-де-Галле, чтобы возблагодарить Деву Марию, свою святую покровительницу. В тот же день он отправил несколько писем из Галле, в которых сообщил своему отцу, баронам, прелатам, "добрым городам" королевства и своему младшему брату, что у Дофина Франции теперь есть наследник. Однако маленький Иоаким (Жоаким) умер, когда ему было всего четыре месяца[29].

К этому времени, зимой 1459–60 годов, Людовик уже не был почтительным гостем дяди, который стремился ему угодить. Хотя герцог никогда не был менее чем учтив с ним, и хотя Дофин всегда старался подстраивать свое поведение под настроения Филиппа, недоверие и раздражение постепенно разрушали связывающие их узы. Герцога раздражала как простота манер его племянника, так и глубина его мышления. Более того, несмотря на скромный образ жизни, замок Женап стал резиденцией принца европейской державы. Тот факт, что Людовик принимал и отправлял гонцов с письмами, задевал гордость Филиппа, который не знал о чем пишет его племянник и он был недоволен тем, что Дофин вел переписку со своим отцом в то время, когда отношения между Францией и Бургундией все больше ухудшались. К этим проблемам добавились проблемы, связанные с Карлом де Шароле и его упорной ненавистью к семейству де Крой. Хотя Людовик покорно выслушивал претензии дяди, Филипп стал возмущаться тем вниманием, которое Дофин уделял его сыну во время охотничьих вечеринок, организованных в Женапе. Ревность герцога стимулировалась отношением к Дофину двора и многих его подданных, для которых Людовик теперь был лишь проклятым человеком, приносящим несчастья, где бы он не находился. Так один известный хронист отмечает, что:

После прибытия Дофина, среди знати двора герцога Филиппа больше никогда не было мира. С самого начала многие повторяли, что его приезд — плохое предзнаменование, и это оказалось правдой. Он никогда не был тихоней и всегда тайно узнавал из Франции волю своего отца.

Со своей стороны, Людовик становился все более недовольным как подозрениями бургундцев, так и собственным бессилием. Более того, его начал беспокоить растущий беспорядок в правительстве его дяди. Всегда готовый пренебречь государственными делами, Филипп Добрый отказался передать их кому-либо. Братья де Крой не были обделены энергией, но они не могли ничего сделать, не получив одобрение своего господина, и на каждом шагу наталкивались на враждебность графа де Шароле, что делало любую деятельность практически невозможной. Внебрачные сыновья герцога и большинство крупных баронов поддержали графа де Шароле, но в свое упрямстве, в своем отказе считаться с законным желанием сына участвовать в управлении страной, в своем страхе, что его сочтут слишком старым, чтобы самому заботиться о своих делах, герцог Бургундский упорно держался за семейство де Крой. Несмотря на свои более чем ограниченные средства, Людовик имел гораздо более эффективную информационную сеть и канцелярию, чем его дядя.

Периодические послания, которыми Дофин продолжал обмениваться с отцом, ни к чему не привели и король упорно продолжал ставить возвращение сына ко двору условием реституции Дофине и отказывался принимать во внимание его настояния о включении гарантии мира с герцогом Бургундским в любое возможное соглашение. В Королевском Совете наиболее откровенно антибургундскую фракцию возглавлял бывший сподвижник Дофина, Антуан де Шабанн, граф де Даммартен, который теперь был полностью предан делу короля. Согласно хронике, написанной одним из слуг Даммартена, Людовик не уступал ему в хитрости и попытался подорвать кредит доверия короля к своему врагу, отправив письмо мадам де Вилькье в следующих выражениях:

Мадам, я прочитал письмо, которое вы мне написали, и благодарю вас за предупреждение, которое вы мне в нем дали. Будьте уверены, что с помощью Бога и Богоматери я отплачу вам за это. Я также получил письмо от графа де Даммартена, которого я якобы ненавижу и которое похоже на ваше. Прошу вас передать ему, что я надеюсь, что он всегда будет верно служить мне в той форме и манере, в которой он делал это раньше. Я подумаю над вопросами, о которых он мне написал, и вскоре он получит от меня ответ. Мадам, бросьте эти письма в огонь и дайте мне знать, считаете ли вы, что мне стоит оставаться в том состоянии, в котором я нахожусь [то есть ждать смерти короля].

По вине одного монаха это письмо как бы случайно попало в руки камердинера короля, который передал его своему господину. Граф де Даммартен был изгнан из двора, но пробыл в изгнании недолго. Благодаря одному из своих тайных агентов в Женапе (одного из секретарей Дофина), Карл VII вскоре обнаружил, что письмо было хитрой уловкой. У короля были и другие шпионы в окружении Людовика. Французский дипломатический агент при бургундском дворе отвечал за передачу их отчетов. Герольдмейстер Нормандии был пойман за сбором информации под видом торговца, а когда при нем нашли письма, выдающие его миссию, его бросили в тюрьму и оставили там гнить на некоторое время.

В 1460 году начали циркулировать все более тревожные слухи, и хотя королевское правительство, как и сам Карл VII, начало ослабевать, ситуация в этот год выглядела еще более угрожающей, чем в два предыдущих года. Король теперь одевался как молодой франт в короткие красные или зеленые жакеты, меньше, чем когда-либо, проявлял интерес к делам и проводил время в компании девиц и приспешников. Его Совет был ареной вечных интриг, а политика зависела от противоположных интересов придворных группировок, анжуйцы и сторонники герцога Орлеанского смотрели друг на друга косо, но и те, и другие были в ссоре с графом де Даммартеном. Даммартен и граф дю Мэн обменивались резкими словами даже в присутствии короля. Анжуйцы хотели оказать масштабную помощь Иоанну, герцогу Калабрийскому, сыну короля Рене. Овладев Генуей в 1458 году, он сделал этот город базой, с которой намеревался напасть на Неаполитанское королевство в следующем году. Пьер де Брезе настаивал на отправке военной помощи Маргарите, дочери короля Рене и жене Генриха VI, который в то время был втянут в гражданскую войну против сторонников герцога Йорка. Беженцу в Женапе было хорошо известно, что положение Анжуйского дома в Италии и Англии определяет и судьбу самого Дофина.

Приезд Маргариты Анжуйской в Англию в 1445 году только обострил вражду между придворными партиями, ланкастерцами (Генрих VI принадлежал к дому Ланкастеров), и йоркистами, сторонниками Ричарда, герцога Йорка[30], которые хотели реформировать некомпетентное правительство Генриха и выступали за продолжение войны во Франции. Изгнание англичан из французских владений в 1449–1453 годах, восстание Джека Кэда в 1450 году и приступ безумия, случившийся с Генрихом VI (который через свою мать, Екатерину Французскую, был внуком несчастного Карла VI) в 1453 году, заставили йоркистов и ланкастерцев взяться за оружие, и в 1455 году в первой битве при Сент-Олбанс победоносные йоркисты захватили короля. Вскоре королева Маргарита, которая была намного более деятельной чем ее муж, сумела восстановить власть над королем и королевством, а главный сторонник герцога Йорка, Ричард Невилл, граф Уорик (вскоре получивший прозвище Делатель королей), создал сильный оплот йоркистов в Кале, капитаном которого он был. В 1458 году, в противовес поддержке Карлом VII Маргариты Анжуйской и ланкастерцев, Дофин и герцог Бургундский заключили тайное соглашение с графом Уориком. Осенью следующего 1459 года, когда герцог Иоанн Анжуйский вторгся в Неаполитанское королевство, его сестра Маргарита вместе с ланкастерцами заставила герцога Йорка бежать в Ирландию, а граф Марч, старший сын последнего, отправился с Уориком в Кале.

Дофин вскоре узнал, что успехи ланкастерцев и анжуйцев только укрепили позиции тех при французском дворе, кто выступал за войну с Бургундией. Однако он все еще надеялся, что ему и его дяде удастся воспользоваться врагами Анжуйского дома в Англии и Италии. Весной 1460 года Людовик активно сотрудничал с двумя крупнейшими политическими авантюристами того времени: Ричардом Невиллом, графом Уориком, и Франческо Сфорца, герцогом Миланским.

Удача предоставила Людовику возможность поддержать дело Уорика, который в то время завершал подготовку к возобновлению борьбы с ланкастерцами, и свела его с Франческо Сфорца. В Брюгге вскоре появился папский легат по имени Франческо Коппини, человек, с непомерными амбициями, который только что потерпел неудачу в переговорах с правительством королевы Маргариты. Папа поручил ему положить конец междоусобной войне, которая опустошала Англию, чтобы англичане могли поддержать возможный крестовый поход. Но Коппини получил секретные инструкции от своего господина, герцога Миланского, который хотел, чтобы Англия напала на Францию, и чтобы Иоанн Калабрийский был вынужден прервать свою кампанию в Италии. Людовик поспешил свести Коппини с Уориком, и сильный характер последнего сделал все остальное. Когда 26 июля 1460 года граф Уорик отплыл из Кале в Англию, он взял с собой 2.000 солдат, апостольского легата для благословения своего дела и поддержку тех, кто был почти его союзниками: Дофина и герцога Бургундского. Три недели спустя, после победы над ланкастерцами в битве при Нортгемптоне, он заполучил в свои руки Генриха VI и сформировал йоркистское правительство от имени короля. "Сегодня власть в Англии принадлежит Уорику… он совершил великие дела", — вскоре узнал Дофин через итальянского агента. Он и его дядя немедленно отправили совместное посольство, чтобы официально поздравить графа с триумфом, однако Людовик старался поддерживать и личные отношения с Уориком. Хотя герцог Филипп отверг идею официального союза с Англией (возможно, по совету своего племянника), Дофин отправил в Англию своего личного представителя Жана д'Эстер, сеньора де Барда, человека, который, как он был уверен, придется Уорику по вкусу.

В то же время в Италии, Людовик старался укрепить свои связи с Франческо Сфорца, герцогом Миланским. Внебрачный сын кондотьера, Франческо начал свою карьеру с продажи своих услуг любому, кто готов был их купить. Получив небольшие владения в Папском государстве, он позаботился о том, чтобы окружить себя способными советниками, и сумел завоевать дружбу Козимо Медичи, фактического правителя Флорентийской республики. Смерть, в 1447 году, последнего из миланских герцогов, Филипо-Марии Висконти который не оставив наследника мужского пола, предоставила Франческо Сфорца, мужу Бьянки, внебрачной дочери герцога, неожиданную возможность. Однако он был далеко не одинок в своих притязаниях на герцогство, у него были такие могущественные соперники, как Карл, герцог Орлеанский, мать которого была из рода Висконти. В 1450 году, после искусного политического маневра, подкрепленного военными победами, Сфорца все же сумел войти в Милан и провозгласил себя герцогом. В период с 1450 по 1459 год он постоянно препятствовал французским замыслам в Италии, и следовало ожидать, что триумф Анжуйского дома в Неаполитанском королевстве заставит Карла VII поддержать оружием притязания герцога Орлеанского в Милане[31].

Дофин Людовик давно испытывал глубокое восхищение этим прекрасным политиком, Франческо Сфорца. Он следил за всеми его походами и, находясь в Женапе, не переставал поддерживать с ним связь. В первой половине 1460 года он направил в Милан целую серию посланников, сначала для выяснения возможности заключения договора, а затем для определения его условий. Но Сфорца колебался, так как Карл VII неоднократно и все более угрожающим тоном предупреждал его не вмешиваться в дела сына и не противодействовать успеху анжуйского дела в Италии. Однако 8 июля герцог Иоанн Калабрийский разбил армию неаполитанского короля Ферранте при Сарно и, казалось, уже держал Неаполитанское королевство в своей власти[32]. После поспешной отправки военной помощи Ферранте, в сентябре Сфорца направил посланника в Женап для заключения договора с Дофином.

В этом договоре никак не упоминался герцог Бургундский. Людовик хотел сохранить связи с Сфорца лично для себя по причинам, сходным с теми, которые заставили его поддерживать личные контакты с Уориком. Он не собирался создавать альянса между Англией, Бургундией и Миланом, который мог бы угрожать Франции и если в данный момент он действовал в качестве Дофина, он не забывал, что однажды станет королем. Однако его единственным оружием была хитрость, а контроль йоркистов над Англией и положение Сфорца в Италии оставались неопределенными. С другой стороны, его отношения с Филиппом Добрым продолжали ухудшаться, а бургундский двор с его интригами казался местом, где невозможно было закрепиться. В 1460 году, когда 37-летний Дофин проводил свое пятое Рождество в Нидерландах, он с тревогой ожидал исхода событий — событий, над которыми он уже не имел никакой власти и от которых теперь зависела его судьба. Характеризуя его положение, посол Сфорца справедливо заметил: "Он — человек без места".

10. В соответствии с обстоятельствами

Рождественские праздники Дофин спокойно провел в Женапе, но вскоре после этого он отправился в Брюссель для переговоров с герцогом Бургундским. Его мир внезапно изменился.

Из Англии до него дошли катастрофические новости. 30 декабря герцог Йорк и отец графа Уорика погибли, когда их армия была разбита при Уэйкфилде в Йоркшире в результате внезапной атаки фаворита королевы, Генри, герцога Сомерсета. Сама королева Маргарита, наняв людей в Шотландии, присоединилась к своим победоносным лордам и в любой момент можно было ожидать, что Лондон вернется под власть ланкастерского правительства. В своих письмах граф Уорик и Коппини, папский легат, пытались преуменьшить значение этого поражения, но Людовик и его дядя предполагали, что еще одна неудача Уорика вполне может означать войну между Францией и Бургундией.

Сообщения продолжали поступать, становясь все более тревожными. Ланкастерские армии двигались на юг, опустошая города на своем пути. Уорик призвал герцога Бургундского поддержать дело йоркистов, а Коппини, сильно встревоженный происходящим, в своих письмах просил сделать тоже. Людовик и его дядя согласились с друг другом, что на данный момент отправлять посольство слишком рискованно. Однако герцог решил отправить подкрепление в Англию. Со своей стороны, Дофин приказал сеньору де Барду сражаться на стороне Уорика и послал ему штандарт с изображением Девы Марии, который он хотел видеть развевающимся в рядах йоркистов.

Затем последовали другие неприятности. Граф де Шароле выдвинул ряд обвинений против своих врагов, Антуана и Жана де Крой, и потребовал, чтобы его отец принял против них меры. Раздраженный и уставший от этой распри, Филипп Добрый тщетно пытался ее утихомирить. Герцогское правительство было парализовано, плохое настроение самого герцога усугубило его недоверие к своему племяннику, бургундский двор снова роптал, что гость, которого он принимал, принес только одни неприятности. На этот раз Людовик был лично вовлечен в это дело: граф де Шароле обвинил братьев де Крой в том, что они готовили план захвата Дофина и передачи его в руки короля Франции. Серьезно обеспокоенный отношением своего дяди и атмосферой при дворе, Людовик поспешил вернуться в Женап, где встретился с Просперо да Камольи, посланником и советником герцога Миланского.

Это был тот самый Просперо, который в сентябре прошлого года приезжал в Женап с проектом договора, который Франческо Сфорца согласовал с послами Людовика. Фактически это был договор о взаимопомощи, в котором обе стороны обязались в случае нападения предоставить в распоряжение друг друга несколько тысяч пехоты и кавалерии. Для герцога Миланского этот документ стал бы иметь реальную ценность только в тот день, когда Дофин станет королем Франции, и хотя он не был рассчитан на немедленное действие, Дофин придавал ему огромное значение.

Изучив статьи, Людовик согласился, что договор предлагает ему все, чего он только может пожелать и подтвердил перед Просперо, что его господин может рассчитывать на него в тот день, когда он окажется на троне. Однако… однако, оставалось решить один очень деликатный вопрос.

В договоре не упоминался Джакомо ди Вальперга[33], сторонник Людовика из Савойи. Этот пробел необходимо было заполнить, поскольку Дофин взял Вальперга под свою защиту, а его земли были захвачены герцогом Савойским. Людовик напомнил Просперо, что летом он не раз просил Сфорца принять меры против Савойи и добавил, что скорее предпочел бы отказаться от трона, чем бросить своего сторонника. Посланник Сфорца пытался объяснить, что он не получал никаких инструкций относительно Вальперга, и что не принято включать частное лицо в договор такой важности. В последующих беседах Людовик продемонстрировал все свое умение убеждать, приводя исторические примеры, шутя о добрых намерениях Сфорца и заверяя собеседника в своей доброй воле. Хотя Людовик высказывал все это необычайно дружелюбно, но он и не думал менять свою позицию.

Просперо да Камольи был искусным дипломатом, представителем самой передовой школы своего времени, но, будучи посланным на "самый край земного мира" (его собственные слова), он оказался несколько не на своем месте, тем более что принц, с которым ему предстояло иметь дело, вел дела таким образом, к которому его никто и ничто не подготовило. Вопреки себе, он вышел за рамки своих инструкций и согласился добавить в договор пункт, в котором Сфорца обязывался помогать Джакомо ди Вальперга, как стороннику Дофина. Просперо написал герцогу, что, учитывая добрые намерения Людовика в отношении Милана, он считает, что заключил хорошую сделку. Более того, Дофин милостиво согласился, чтобы новое положение было представлено на утверждение Сфорца, и 6 октября он подписал договор.

В начале февраля 1461 года, возвращаясь из Брюсселя, Людовик встретил Просперо, который ждал его, чтобы сообщить, что герцог Миланский ратифицировал Женапский договор. Однако герцог Савойский уже захватил все владения Вальперга и Милан не мог рисковать открытой войной против Савойи. Поэтому задача Просперо заключалась в том, чтобы добиться от Дофина исключения пункта о помощи Вальперга, который теперь не имел смысла. Людовик ответил, что в сложившихся обстоятельствах, вероятно, было бы лучше заменить эту статью договора денежной компенсацией. Как он и ожидал, ведь в Италии у него были отличные информаторы, Просперо сообщил ему, что по доброте душевной его господин готов выплатить компенсацию Вальперга в размере 12.000 флоринов. Но этой суммы было далеко не достаточно и Людовик пожелал изучить этот вопрос подробнее, а пока он предложил Просперо передать дело на рассмотрение самого Вальперга. Потрясенный, его собеседник заявил, что немыслимо обсуждать такую проблему с тем самым человеком, который является предметом обсуждения: такого еще никогда не было! Любезно, но твердо Дофин ответил, что только сам Вальперга может решить этот вопрос.

Из депеш, которые Вальперга писал в течение следующих двух месяцев, впервые вырисовывается точная картина деятельности Дофина, занимающегося своим искусством, которое было главны в его жизни, — искусством переговоров. Некоторые обороты речи, кажется, воспроизводят сам звук его голоса, и через этот портрет легко понять, как Людовик попеременно вызывал отчаяние и восхищение у миланского посла. Он играл перед Просперо роль, но иногда он также позволял собеседнику мельком увидеть его истинное лицо. В течение этих месяцев, которые были самыми значимыми в его жизни, он разыгрывал свою дипломатическую комедию с интенсивностью и энергией, совершенно несоизмеримыми с ее целью.

После первой встречи с Вальперга Просперо попытался убедить Дофина, что ни он, ни герцог Миланский не несут ответственности за ситуацию, в которую савояр попал по собственной вине. Людовик ответил, что, если бы положение Джакомо не было так плачевно, он не преминул бы "заставить его увидеть, что он ужасный человек". Но не подобает принцу обижать обиженных. Что бы кто ни говорил, "Джакомо ди Вальперга проиграл, и проиграл все, находясь под защитой Дофина". Что бы ни случилось, он сделал бы для своего сторонника все, что было в его силах. По настоянию Дофина Просперо согласился, вопреки своему желанию, снова увидеться с Вальперга… и поспешил написать своему господину, чтобы получить дальнейшие указания. 8 февраля Людовик угрюмо сказал ему:

Просперо, поскольку вам поручено предложить всего 12.000 флоринов, дело кажется настолько далеким от завершения, что лучшим и самым быстрым решением, я думаю, будет отказаться от нашего договора.

Затем он резко добавил:

По правде говоря… когда я сравниваю написанное герцогом Миланским с его словами, то ли из-за трудности языка, то ли по какой-то другой причине, я не могу понять ни "да", ни "нет" его решения относительно компенсации Вальперга […] В любом случае, поскольку в настоящее время я не могу заплатить Джакомо деньгами или помочь ему иным способом, я, по крайней мере, хочу удовлетворить его по-своему, связав его судьбу со своей.

Подчинившись желанию Дофина и выслушав его жалобы на скупость миланского герцога, Просперо утверждал, что при наличии самой доброй воле в мире, а Бог свидетель, что он полон доброй воли, он не может ничего сделать, кроме как надеяться, что Джакомо удовлетворится скромным предложением и потребовал окончательного ответа. Людовик ответил:

Хорошо, раз уж ты вынуждаешь меня к этому [Дофин отказался от Вы в пользу более интимного Ты], я выскажу тебе свое решение. При условии, что Вальперга получит замок, небольшой ежемесячный доход и 18.000 флоринов наличными, ты можешь устроить наш союз, как тебе будет угодно; и чем больше ты сделаешь для герцога Милана, тем счастливее я буду…

Просперо еще раз написал своему господину письмо с просьбой дать ему инструкции, которые, по его словам, должны быть точными, поскольку "мы имеем дело с человеком, который говорит ясно и который, следовательно, хочет, чтобы с ним говорили так же". Хотя его смущало то, что Людовик придавал значение мельчайшим деталям дела Вальперга, Просперо заметил: "Дофин чрезвычайно способен к искусству вести дела, и он делает замечательные наблюдения".

Однако, твердо стоя на своих позициях, Людовик изменил тактику и вступив в прямую связь со Сфорца, он сообщил последнему, что для того, чтобы снять свою оговорку, он готов принять аванс в размере 18.000 флоринов. Миланский герцог поспешил согласиться на это предложение, и Женапский договор, наконец, стал реальностью.

Дофин, конечно же, понимал, что эта дипломатическая кампания была несвоевременной и даже абсурдной. Но, будучи беженцем, он нашел способ утвердить своё Я. В ситуации Вальперга, который также был вынужден бежать, он увидел отражение своего собственного положения, и если он так яростно защищал Джакомо, то это была реакция против своего отца, который бросил его и позволил герцогу Савойскому захватить его земли. Более того, требуя абсолютной лояльности от других, он чувствовал те же обязательства по отношению к ним[34]. В то время это было все, что он мог предложить.

Однако, в то время, это было не единственным занятием Дофина. Тревожные новости дошли до него из Англии, где 17 февраля во второй битве при Сент-Олбанс армия графа Уорика была разбита ланкастерскими войсками, которые она пыталась остановить. Королева отбила у врага своего несчастного мужа, а сам Уорик бежал неизвестно куда. Однако, 4 марта, письмо от Антуана де Крой дало Людовику луч надежды: Уорик со своими оставшимися людьми присоединился к молодому Эдуарду, графу Марч, (старшему сыну герцога Йорка) и готовился атаковать армию королевы, которая в то время находилась в окрестностях Лондона. После долгих дней ожидания, в течение которых прибывал один гонец за другим, в Женапе появился дворянин из бургундского двора с письмами от самого Уорика. Новости, которые они содержали, были настолько неожиданными, что Людовик сначала отказался в них поверить. Уорик въехал в Лондон, где народ радостно провозгласил молодого Эдуарда королем Англии под именем Эдуарда IV. Королева и ее войска бежали в свои крепости на севере, а Уорик и новый король собирались пустить за ними в погоню мощную армию. От того, что произойдет дальше, зависела судьба Англии, а возможно, и судьба Дофина.

Однако в Бургундии ссора братьев де Крой и графа де Шароле продолжала поглощать всю энергию и мешать всем делам правительства. Людовик сказал Просперо де Камольи, что считает свое положение практически безнадежным. Разногласия между Дофином и герцогом вызывали у миланского посла учащенное сердцебиение. Гаст де Монтеспедон, посланник Людовика к его отцу, привез из Франции обычное послание: Карл приглашал сына вернуться ко двору, но не упоминал о гарантиях для герцога Бургундского. По настоянию графа дю Мэн, Людовик отправил Гаста обратно с четким заданием привезти уже конкретные обещания а не общие слова, от которых король мог отречься на следующий же день. "Так же, как Папа не может быть отлучен от церкви, король не может выступать в роли предателя", — сказал он Просперо.

Людовик теперь знал, что йоркисты движутся на север, где они будут сражаться с королевой и ее сторонниками на смерть. Несмотря на свою неприязнь к бургундскому двору, он посещал Брюссель, чтобы быть ближе к событиям. В начале апреля гонцы принесли ему долгожданную новость. 29 марта в ожесточенной битве при Таутоне в Йоркшире Уорик и король Эдуард разбили ланкастерскую армию, вынудив королеву Маргариту, короля Генриха и герцога Сомерсета бежать в Шотландию. В этой битве ланкастерцы потеряли не только тысячи солдат, но и многих своих сторонников из знати. Людовик был напрямую причастен к этой победе йоркистов, поскольку во время битвы можно было увидеть, как сеньор де Бард, под знаменем Дофина, сражается вместе с Эдуардом.

Однако самая важная новость пришла из Франции: король Карл, который с января часто болел, теперь находился в тяжелом состоянии.

Новости следовали одна за другой. В Англии Уорик и король Эдуард, казалось, укрепили свои позиции. Гаст вернулся из Франции с пустыми руками, но с подтверждением серьезности болезни Карла. Между Францией и Бургундией назревала война: французское правительство созвало дворян Нормандии, а Филипп Добрый в свою очередь предложил своим вассалам взяться за оружие. Новая ссора раздирала герцога Бургундского с его сыном. Отношения между Людовиком и его дядей были настолько напряженными, что казалось, они вот-вот рухнут. Камольи отмечал:

С каждым днем возрастает опасность того, что эта враждебность вырвется наружу. Что касается Дофина, то только необходимость, в которой он оказался, удерживает его от проявления своих чувств, а что касается герцога, то он скрывает их, потому что знает, насколько полезным может быть для него присутствие Дофина в случае, если Бургундия начнет войну против Франции.

Однако в начале июля Людовик вернулся в Женап, чтобы вместе со своим небольшим двором ожидать дальнейших событий.

И колесо фортуны снова повернулось, и на этот раз более решительно. Около 10 июля в Женапе прибыл курьер, скакавший без остановок, чтобы сообщить, что король Франции находится на смертном одре. За ним последовал целый поток гонцов. Камольи видел, как они прибывали окутанные облаками пыли, чтобы сообщить Дофину о состоянии его отца.

Людовик приказал паковать его вещи и отправил своих людей в паломничество, чтобы они помолились за здоровье французского короля. Сам он, однако, отказался выказывать горе, которого в общем-то не чувствовал. Около 20 июля он начал говорить со своими главными сторонниками о роли, которую он для них предназначил. Через день или два он получил записку из Королевского Совета, в которой сообщалось об отчаянном положении его отца и сразу же известил об этом своего дядю Филиппа, попросив его быть готовым. Наконец, он дал понять своим сторонникам во Франции, что хочет, чтобы они и их люди отправились в Реймс, как только им сообщат о смерти короля, ведь в случае отчаянной попытки посадить на трон его брата Карла было необходимо, чтобы Людовик был коронован как можно скорее.

Около 25 июля Дофин получил известие о том, что ему предстоит стать самым христианнейшим королем Франции Людовиком Одиннадцатым. Карл VII умер утром в среду 22 июля от опухоли в челюсти, которая перекрыла его горло. Людовик отслужил заупокойную мессу по отцу, но в тот же день после обеда отправился на охоту в короткой красно-белой тунике и шляпе тех же цветов (цвета короля Франции). На следующий день или через день он отправился со своими товарищами по изгнанию в Авен, на границе с Францией, где его ждал герцог Бургундский, который в это время делал приготовления в Лилле, чтобы сопроводить нового короля в Реймс.

По мере того, как в Авен прибывали делегации всех мастей, Людовик осознавал, что он наконец-то осуществляет королевскую власть. Ему только что исполнилось 38 лет. Просперо да Камольи осознавал, что он переживает выдающийся момент. После сообщения об ответах короля, "ясных и достойных восхищения ответах, сделанных без чьего-либо совета", Просперо да Камольи отметил:

Тот, кто вчера называл его inepto Delfino [неудачливый Дофин], сегодня должен называть его Aptissimo Re de France [августейший король Франции]. Все это говорит о том, что ум такого качества и такого глубокого интеллекта не мог найти себе места в том слишком скромном положении, которое он занимал до сих пор.

Книга II

Король

Часть первая

Трудное начало

Пикардия и города на Сомме

11. Поспешность

I

Под ярким летним солнцем, по пыльным дорогам, большая толпа людей двигалась на север Франции. Когда ее авангард достиг Авена, Людовик узнал, что это были его подданные, надеявшиеся получить какую-то выгоду от того, что первыми приветствовали своего государя. Принцы, дворяне, авантюристы, епископы и аббаты, муниципальные делегации, люди, занимающие должности или ищущие их, толпились в город Авен. Людовик предупредил своего дядю, что в городе уже полно народу, и чтобы тот взял с собой только церемониальный эскорт.

Людовик XI вскоре доказал, что мир изменился и что король Франции не забыл ни оказанных ему услуг, ни обид, нанесенных Дофину. Бастард д'Арманьяк стал графом де Комменж и сменил Андре де Лаваля на посту маршала Франции; Жан де Монтобан, еще один из сторонников Дофина, стал адмиралом вместо Жана де Бюэля; Антуан де Крой получил в награду титул Великого магистра королевского двора, а Жан Арнольфин стал генеральным сборщиком налогов Нормандии. Вскоре король назначил канцлером члена Парижского Парламента, известного своей смелостью и острым языком, но теперь находившегося под судом за то, что он позволил себя подкупить. Более того, узнав, что Пьер де Брезе, представляющий провинциальные Штаты Нормандии, осмелился просить аудиенции, Людовик приказал ему немедленно вернуться домой, чтобы дождаться приказа короля. Наконец, его самому смертельному врагу, Антуану де Шабанн, графу де Даммартен, имевшему дерзость послать одного из своих людей в Авен, адмирал де Монтобана пригрозил бросить его в воду.

В конце июля прибыл герцог Бургундский, которому, к его большому сожалению, пришлось довольствоваться скромным эскортом из примерно 4.000 рыцарей и оруженосцев, одетых в черное. Людовик и его придворные соблюдали траур до воскресенья 3 августа, когда состоялась церемония похорон Карла VII. В тот же день, сразу после обеда, король оделся в красное и поехал на охоту. На следующее утро он отправился в Реймс. Ему не терпелось поскорее приступить государственной деятельности, и особенно хотелось рассеять неприязнь между ним и его дядей. Он публично приказал архиепископу Парижа и представителям Парламента и Университета оказывать герцогу Бургундскому такое же уважение, как и ему самому. По дороге Просперо да Камольи услышал, как король заявил, что желает видеть герцога всегда рядом с собой, ибо, поскольку герцог ранее присматривал за Дофином, вполне естественно, что король теперь должен присматривать за герцогом.

Именно Филипп Добрый и его блестящее рыцарство сопровождали короля при въезде в Реймс накануне коронации, дата которой была назначена на 15 августа, день Успения Девы Марии. На следующий день, после того как Людовик по древней традиции был помазан на царство, герцог Бургундский возложил корону на его голову с возгласом: "Да здравствует король! Монжуа и Сен-Дени!"

Во второй половине дня король возглавил коронационный пир, посуду и столовое скатерти для которого до последней детали предоставил герцог Бургундский. Через некоторое время Людовик снял свою корону, которая была ему великовата, и небрежно положил ее на стол. Как только позволили приличия, он удалился в Сен-Тьерри, оставив своего дядю разбираться с принцами и прелатами королевства. Один из обрядов этого дня, столь богатого всевозможными церемониями, был для Людовика важнее всех остальных: он торжественно поклялся беречь и увеличивать свое королевство и воссоединить с ним домены, которые были разделены, отчуждены или отделены от него.

Во время официального въезда в Париж король продолжал терпеть пристрастие герцога Бургундского к пышности. В понедельник 30 августа, рано утром, королевская процессия прошла через ворота Сен-Дени. Дома на улицах, по которым она должна была проехать, были украшены гобеленами. У окон толпились те, кто был достаточно богат, чтобы позволить себе привилегированные места, в то время как народ сгрудился по краям дороги, чтобы наблюдать за зрелищем. Людовик был не только новым правителем Франции, он был диковинкой, Дофином, чьи несчастья были известны всем, принцем, который, как все знали, совершал и будет совершать удивительные вещи. Все королевство затаило дыхание в ожидании того, что должно произойти, а среди великих баронов царила дрожь ужаса.

Бургундские дворяне шли во главе процессии в своих золотых одеждах, блистая бархатом и дамастом, и улица Сен-Дени гудела от тысячи серебряных колокольчиков, которыми были богато украшены их лошади. Четыре трубы возвестили о прибытии короля. Поверх алого дублета, украшенного большими пуговицами из рубинов, он надел мантию из белого дамаста, окаймленную золотым шитьем. Шесть парижских горожан, одетых в красный атлас, держали над его головой балдахин из синего шелка, усыпанный флер-де-лис (геральдическими лилиями). За ним на коне, чья черная атласная сбруя была украшена золотом и драгоценными камнями, ехал герцог Бургундский, облаченный по этому случаю в черный бархатный костюм, украшенный рубинами, бриллиантами и жемчугом. На околыше его шляпы располагалась коллекция драгоценных камней, оцениваемая в 400.000 экю, а на шлеме, надетом одним из его людей ехавшим позади, сверкал Фландрский рубин, Чудо христианства, который однажды будет найден в пыли на поле боя.

Этому королю, который не слишком придерживался традиций, город Париж, тем не менее, продемонстрировал свою традиционную пышность. Вскоре после прохождения через ворота Сен-Дени Людовик увидел фонтан, из которого текли молоко, вино и гипокрас[35]. На сцене, установленной неподалеку, "дикие мужчины и женщины дрались и устраивали несколько представлений". Далее последовало еще более привлекательное зрелище: три восхитительные молодые девушки, полностью обнаженные, резвились, как русалки, в искусственном бассейне и парижский хронист с восторгом отметил, что каждая из их прелестных грудей, "больших, круглых и упругих", представляла собой "очень приятное" зрелище. В более серьезном духе перед больницей Святой Троицы королю представили пантомиму, рассказывающую о различных эпизодах Страстей Христовых. Но парижане также хотели, чтобы их новый государь знал, что его вкусы и репутация им известны и после посещения сцены охоты, где охотники "производили большой шум своими гончими и охотничьими рогами", Людовик имел удовольствие видеть, как солдаты в его честь, перед Шатле воспроизвели штурм бастиды под Дьеппом, которую он взял в 1443 году.

Было уже шесть часов, когда король прибыл в Нотр-Дам, где его ждали епископ, духовенство и делегация Парижского Университета. Король, который начал уставать от пышности приема, и которому не нравилось, что прелаты выстроились перед ним, резко оборвал церемонию, прервав речи епископа и представителя Университета. Выслушав в соборе пение Te Deum, он отправился во дворец, чтобы председательствовать на неизбежном пиру, и только в полночь почувствовал себя свободным, чтобы покинуть праздник.

На следующий день, во вторник 1 сентября, после обеда король покинул дворец, в котором тогда заседал Парламент, и поселился не в королевском Отеле Сен-Поль, а в более скромном Турнельском Отеле. По мере возможности он старался избегать столичных празднеств, однако был вынужден сопровождать герцога Бургундского то тут, то там и иногда удостаивать своим присутствием приемы, которые тот устраивал. Людовик надеялся удовлетворить ненасытный аппетит своего дяди к почестям. В своем Отеле д'Артуа Филипп Добрый без передышки демонстрировал великолепие Бургундии. Люди всех сословий стекались к его дому, чтобы полюбоваться знаменитыми гобеленами Гедеона, сотканными из золота и шелка, и созерцать огромный шатер из черного бархата, который он возвел во дворе. Последующие пиры продолжались до рассвета. В воскресенье 13 сентября Бургундский дом организовал перед резиденцией короля турнир, на котором граф де Шароле и другие бургундские сеньоры предлагали сразиться с любым, кто пожелает им противостоять. Герцог, украшенный драгоценностями, представляющими собой целое состояние, появился вместе с герцогиней Орлеанской, ехавшей на лошади рядом с ним. Толпа была настолько плотной, а лошадей так много, что четверо или пятеро зрителей были затоптаны насмерть, а многие получили травмы. Король Людовик, окруженный придворными дамами, некоторое время созерцал это зрелище из окна. В то время он усердно обхаживал графа де Шароле и осыпал подарками Антуана, внебрачного сына герцога Бургундского. В ходе своих дипломатических усилий ему даже удалось примирить, хотя бы на время, двух заклятых врагов из окружения своего дяди, графа де Сен-Поль и Антуана де Крой, соответственно друга и противника графа де Шароле[36].

Но этого было совершенно недостаточно, чтобы удовлетворить герцога Бургундского. Филипп не отказался от своей мечты увидеть пробургундского короля на французском троне. Он был смертельно уязвлен в своей гордости, потому что Людовик не обращался к нему за советом по любому поводу, пренебрегал его вычурными развлечениями, ранил чувства и разочаровал надежды его личных друзей. Не в силах удержать язык за зубами, Людовик шутил по поводу пышных нарядов и помпезности герцога Клевского, племянника Филиппа. Чтобы избавиться от бургундцев, которые пришли требовать обещанных им милостей, он довольствовался заявлением: "Друзья мои, я больше не Дофин, но я теперь король". Он предусмотрительно создал Совет сеньоров и "мудрых людей", чтобы правильно использовать "штаты" и должности королевства — то есть дать каждому принцу его должную долю — но советы, данные этим Советом, так ни к чему и не привели. Хотя он предложил герцогу Бургундскому выбрать 24 из 100 новых членов Парламента, ни один из них не получил своего назначения. Более того, Людовик совершил еще более опасный промах: намекая на то, что он планирует порвать с йоркистами, своими бывшими друзьями, он предложил Филиппу Доброму расторгнуть договор о дружбе и торговле, который он заключил с ними. Герцог был разгневан этим предложением и угрожал немедленно покинуть Париж, и по словам Шателлена, он был очень близок к принятию этого решения. Затем король поспешно отступил и, чтобы успокоить своего дядю, попросил его организовать переговоры между йоркистами и его благодарным племянником.

Людовику надоел шумный Париж, надоели вычурные развлечения, ему не терпелось начать осуществлять свои королевские прерогативы без дяди, который постоянно заглядывал ему через плечо. Хотя герцог Бургундский не должен был уезжать до конца месяца, Людовик неожиданно объявил, что покинет Париж 23 сентября. Стремясь восстановить хорошие отношения между собой и Филиппом, он 22 сентября отправился в Отель д'Артуа. Отправляясь к герцогу, король льстиво отступал от этикета и перед собранием королевских советников и городских сановников, которых он созвал, заявил, что он обязан своему дяде не только короной, но и жизнью. Однако он, много лет ожидавший начала дела своей жизни, не мог больше ждать. На следующее утро он уехал, почти сбежал, от своего дяди, своих баронов, своей удушающей столицы, чтобы отправиться в долину Луары и показать своему брату, принцам и простым людям (которых принцы никогда не видели), что у изгнанника из Женапа есть свои собственные представления о том, как должно управляться королевство.

В своем извилистом течении Луара, словно серебряная стрела, скользит через центр Франции. После Бурбонне ее русло становится шире и спокойнее, а у Орлеана она делает крутой поворот на запад в сторону Блуа, пересекает Турень, затем Анжу, чтобы встретиться с морем за Нантом. Под ласковым небом Орлеана и Турени река катит свои величественные волны по чудесному ландшафту скал и холмов, покрытых виноградниками. Это самое сердце королевства и именно в красоте этого региона, в мягкости его климата, в очаровании его городов и элегантности его замков, в понятном языке, на котором говорят его жители, заключается сама суть Франции. Небо, вода и леса сочетаются здесь так изящно, что о более совершенной обстановке для умиротворенного существования нельзя и мечтать. В своих комфортабельных замках король, неутомимый и скрытный труженик, любивший присматривать за своим королевством, сам ускользая от слежки, должен был найти идеальное убежище, точно так же как в своих лесах, богатых оленями, он должен был найти подходящую обстановку для удовлетворения своей страсти к охоте.

Когда он стал королем, то время, которое он не проводил в дороге, Людовик проводил на берегах Луары. Во многих своих посвящениях он выражал любовь к своему герцогству Турень, "в котором мы воспитывались с детства". Замки Амбуаз, Орлеан, Монтаржи и Тур, где жил самый французский из святых, Святой Мартин, составляли настоящую столицу короля Людовика. Но его детских воспоминаний и личных вкусов, вероятно, недостаточно, чтобы объяснить его привязанность к Луаре: именно там Жанна д'Арк объявила о своей миссии, именно там она одержала победы, которые стали сигналом к возрождению Франции и священной судьбы ее королей.

Когда Людовик приближался к Туру, примерно через десять дней после отъезда из Парижа, горожане отправили к нему делегацию, чтобы спросить, хочет ли он, чтобы его въезд был отпразднован "фарсами и моралите". Король ответил, что ему это не доставляет никакого удовольствия: он возвращается домой, чтобы работать.

Королевским гонцам и вновь назначенным чиновникам вскоре было поручено информировать все население Франции о желаниях их нового государя. Будучи Дофином, Людовик имел достаточно возможностей проанализировать недостатки и слабости королевского правительства, изучить дипломатию, практикуемую в Италии, и выработать личный способ ведения дел и управления людьми. Он знал, что королевство не готово принять или даже понять то, как он намерен им управлять, но это его не очень беспокоило. Он стремился преобразовать все, чтобы установить новый порядок и без промедления провел налоговые реформы, а из талантливых, но безродных людей взял к себе на службу нескольких бывших соратников великого Жака Кёра. Только дворянам разрешалось приобретать сеньории, но король ввел политику облагораживания простолюдинов, чтобы стимулировать сельское хозяйство и показать свою заинтересованность в увеличении среднего класса. С другой стороны, он разрешил дворянам заниматься торговлей без потери их привилегий. Людовик перекроил бюрократию королевского правительства, сокращая количество служащих и требуя более эффективной работы от своих чиновников[37]. Своим примером он призывал всех быть более бережливыми. Он заявил, что в течение одного года его образ жизни останется таким же скромным, как и в Женапе, и, к всеобщему удивлению, сдержал свое слово. Миланские послы были удивлены простотой его двора, где только лошади были достойны короля. "Король очень богат, — писали они, — но он стремится лишь к увеличению своих доходов и ограничению ненужных расходов…".

Все регионы и институты власти Франции вскоре смогли оценить силу воли Людовика. Крупные государственные органы, такие как Парижский Парламент и Счетная Палата, были созданы в XIV веке для выполнения судебных и финансовых функций, которые в прошлом были обязанностью королевской курии, то есть офицеров и советников из окружения короля. Постепенно, в ходе неизбежной эволюции, они породили сложную бюрократическую систему, которая опиралась на столь же сложные процедуры и теперь приобрела некую видимость независимости. Парламент и Счетная Палата вскоре узнали, что, хотя новый король ожидал от них полного осуществления своей власти, он также ожидал, что они будут выполнять его приказы и действовать более эффективно. Реформы не обошли стороной и армию: она получила новых капитанов и точные инструкции относительно расположения, обязанностей и дисциплины. Кроме того, Людовик сообщил "генеральным мастерам наших монетных дворов" в Париже, что делегирует к ним советника с задачей "заставить их увидеть и объявить истинную стоимость наших монет" и приказал им "действовать их беспрерывно, а также от часа к часу по мере возникновения ситуации". Королевские приказы сопровождались такими предписаниями, как "не создавайте никаких трудностей" или "мы хотим и требуем выполнения беспрепятственно и без промедления".

Со своей стороны, прелаты и принцы королевства не могли долго игнорировать то, что Людовик думал о феодальных привилегиях. Через два месяца после своего прибытия в Тур король отменил Прагматическую санкцию, введенную его отцом в 1438 году, которая, создав Галликанскую церковь, практически свободную от папской опеки, предоставила церковникам и дворянам много новых льгот. Он внезапно дал понять, что больше не будет отдавать никаких военных приказов великим вассалам и отказался держать при дворе принцев крови, которые считались "естественными" советниками короля. Перед тем как покинуть Париж, он лишил герцога Бурбонского управления Гиенью и заставил графа де Фуа отказаться от претензий на спорную сеньорию, которая в итоге отошла короне. Наконец, он внимательно изучил список пенсий, с помощью которых не один дворянин обогатился за счет казны. Но, хотя результаты этого стали ощутимы не сразу, самым серьезным подрывом феодализма стало то, как Людовик смог заставить действовать всех своих офицеров — бальи и сенешалей, управлявших основными административными регионами. Сержантам, судьям и сборщикам налогов, которые работали на короля на низшем уровне было приказано отстаивать, вопреки всему, права и прерогативы короны и начинать тщательное расследование, как только какая-либо привилегия покажется им сомнительной. Вооруженные законом, офицеры, многие из которых были назначены самим Людовиком, немедленно приступили к борьбе с привилегиями великих баронов.

Французские принцы поддерживали личные контакты с иностранными государствами: Бургундия — с победившими йоркистами; Анжуйцы — с ланкастерцами, укрывшимися в Шотландии, и с герцогом Иоанном Калабрийским, который все еще вел кампанию в Неаполитанском королевстве; граф де Фуа — с Испанией. Внешняя политика, принятая Людовиком, должна была глубоко повлиять на его отношения с феодалами своей страны. Более того, ситуация в Европе была для французской монархии одновременно и насущной угрозой, и уникальной возможностью. Поэтому осенью 1461 года Людовик не переставал с интересом наблюдать за тем, что происходило за пределами его королевства. В течение следующих двух с половиной лет, проводя большую часть времени в дороге, король уделял пристальное внимание международным делам, кампании на Пиренейском полуострове, сохраняющейся опасности, которую представлял для королевства его старый враг по ту сторону Ла-Манша, и французским интересам в Италии.

Но именно Испания впервые привлекла внимание Людовика, внезапно и неожиданно предложив ему возможность продемонстрировать свои таланты всему миру, а также расширить границы своего королевства.

На рассвете 12 января 1462 года король Людовик надел костюм из грубой серой ткани, который он привык носить в путешествиях, повесил на шею простые деревянные четки и покинул Тур с полудюжиной спутников. По лесным тропам за ним следовал караван с багажом и его шотландская гвардия. Добравшись до Ла-Рошели, король направился на юг, в Бордо, рассылая дипломатические депеши, приказы и наставления, оставляя после себя толпу изумленных чиновников и целую серию королевских указов. В зависимости от настроения, он выяснял отношения с муниципальными властями, учреждал ярмарки, издавал торговые правила, посещал монастыри, подтверждая их привилегии, прося показать реликвии, выделяя деньги, необходимые для тех или иных ремонтных работ. Он использовал каждое из своих пяти чувств, чтобы оценить состояние сельской местности и государственных учреждений, настроение людей королевства. Много лет спустя, в Rosier des Guerres (Розе войны), он советовал своему сыну:

Государь должен думать о состоянии своего народа и часто общаться с ним, как хороший садовник возделывает свой сад.

Однако чем дальше он продвигался на юг, тем больше король интересовался тем, что происходит за Пиренеями.

II

Именно в бедах Хуана II, короля Арагона — меньшего из двух королевств, между которыми в то время была разделена Испания, — Людовик должен был найти возможность отличиться.

Главная провинция арагонской короны, Каталония, которая с ее богатым городом-портом Барселона долгое время пользовалась полуавтономией, только что восстала против своего суверена. Эта провинция включала в себя графства Сердань и Руссильон, которые лежали к северу от Пиренеев и приобретение которых позволило бы Франции раздвинуть свои южные границы до естественного предела. После безуспешных попыток добиться расположения каталонцев Людовик XI обратился к королю Арагона с предложением, от которого тот не смог отказаться. В обмен на военную помощь, которую он обещал предоставить, Людовик XI потребовал, чтобы Хуан II заплатил 200.000 экю — сумму, которую тот не смог бы выплатить — с графствами Сердань и Руссильон в качестве залога. Однако вмешательство короля Энрике IV Кастильского, которого каталонцы пригласили стать своим государем, вскоре поставило под угрозу срыва мечты Людовика и само существование королевства Хуана II[38]. Не позволив вывести себя из равновесия таким поворотом событий, Людовик, который, помимо собственного таланта, всегда мог рассчитывать на помощь своих искусных агентов, убедил короля Кастилии принять его арбитраж, и нейтрализовал его ценой уступки некоторых земель, за которые до тех пор боролись Кастилия и Арагон, тем самым развязав Хуану II руки для продолжения борьбы с противостоящими ему с каталонцами. В то же время он получил контроль над графствами Сердань и Руссильон. Этот дипломатический триумф, завершенный в начале лета 1463 года, вызвал дрожь восхищения и страха при европейских дворах[39].

Тем же летом Людовик XI обрел союзника, которым он восхищался больше других из-за его военного и дипломатического мастерства: Франческо Сфорца, герцога Миланского. Оказавшись на троне, он не имел иного выбора, кроме как поддержать вторжение анжуйцев в Неаполитанское королевство: король не мог в лоб оскорбить чувства принцев, и, хотя Анжуйский дом страдал от вечно пустого кошелька и был известен своими политическими неудачами, он был очень популярен во Франции. Зимой и весной 1462 года король даже угрожал послам Сфорца войной, надеясь убедить Франческо отказаться от помощи королю Неаполя Ферранте и присоединиться к анжуйскому делу. Но герцог Миланский не был человеком, которого можно было так просто запугать, а король не собирался демонстрировать свою враждебность на каком-либо ином уровне, кроме дипломатического. Несомненно, он предвидел, что герцог Иоанн Калабрийский, сын короля Рене, однажды будет изгнан из Неаполитанского королевства, что и произошло весной 1463 года[40]. Осенью следующего года, в ответ на приглашение Людовика, Сфорца отправил к французскому двору своего лучшего посла, гуманиста Альберико Малетту, доктора гражданского и канонического права, человека, созданного для того, чтобы понравиться королю, который сразу же взял его в доверенные лица. В декабре Людовик подтвердил Женапский союзный договор, заключенный с Сфорца, когда он был Дофином, и передал город-государство Геную герцогу Милана в ленное владение, удовлетворив тем самым амбиции своего союзника[41]. Хотя Миланское герцогство было едва ли больше французской провинции, его торговля и промышленность были очень процветающими, а герцог, который великолепно управлял своими делами, имел лучшую армию в Италии. Однако Людовик больше всего ценил в Сфорца его ум, проницательность и стремление к государственной выгоде; его союз с Миланом стал основой долгосрочной политики, которая в один прекрасный день сделает его благосклонным владыкой Итальянского полуострова.

Однако ни его испанские приключения, ни итальянские переговоры не заставили Людовика ни на минуту забыть о делах Бургундии и Англии, ведь именно союз его дяди Бургундского с Генрихом V, победителем французов при Азенкуре, принес Франции почти полвека страданий и разорения[42]. В Англии Людовик унаследовал стремление к возобновлению войны, и в своей пропагандистской кампании против Генриха VI и ланкастерцев, Эдуард IV и граф Уорик, йоркисты, его бывшие друзья, обещали своему народу возвращение к военной славе прошлого. В 1462 году, чтобы отвлечь внимание йоркистов от Франции и завоевать симпатии анжуйцев, Людовик XI предоставил небольшую армию в распоряжение неукротимой Маргариты Анжуйской, супруге Генриха VI и сестры герцога Иоанна Калабрийского, которая приехала во Францию за помощью. В качестве руководителя экспедиции Людовик выбрал своего старого врага, Пьера де Брезе, который, проведя некоторое время в тюрьме, был помилован королем из-за его способностей и ценности как государственного деятеля, которую он ранее демонстрировал. Временно заняв несколько замков на севере Англии, французские войска, едва не спровоцировав восстание ланкастерцев но были вынуждены поспешно отступить в Шотландию, где нашел убежище Генрих VI[43].

Однако в течение 1462 года Людовик XI поддерживал неофициальные контакты и с графом Уориком, который, будучи наставником молодого Эдуарда IV, фактически управлял Англией. Людовик чувствовал, что Уорик, амбициозный политический авантюрист, чья власть зиждилась исключительно на легенде о его подвигах, несомненно, будет восприимчив к лести. Поэтому он постарался убедить его, а вместе с ним и короля Эдуарда, что до тех пор, пока Людовик поддерживает дело ланкастерцев, мира в Англии не будет. Теперь он находился в сильной позиции по отношению к йоркистам. Понимая, что ему нужны добрые услуги герцога Бургундского, их друга, король убедил последнего отложить свой проект крестового похода до тех пор, пока ему не удастся положить конец франко-английской войне. Так, в октябре 1463 года, Людовик под эгидой своего дяди Филиппа заключил годичное перемирие с посольством йоркистов, которое, возглавлял младший брат графа Джордж, епископ Эксетерский и канцлер Англии. Были приняты меры по организации мирной конференции, на которой Уорик обещал присутствовать[44].

Во время этих переговоров, воспользовавшись хорошим настроением, в которое его священная роль миротворца привела его дядю Филиппа, король Франции совершил новый подвиг.

По Аррасскому договору, подписанному в 1435 году, Карлу VII удалось оторвать герцога Бургундского от его английских союзников ценой непомерных уступок, предложив ему обширную северную провинцию Пикардию, а также главные города на реке Сомма. На самом деле, пункт договора предусматривал возможность выкупа этой территории, но Филипп Добрый прекрасно знал, что король Франции не сможет заплатить ему требуемые 400.000 золотых крон. Однако с момента своего вступления на престол Людовик взял на себя обязательство собрать эту сумму. Приказав своим администраторам любой ценой найти эти деньги в королевстве[45], он теперь ожидал, что его друзья де Крой, два фаворита его дяди, подготовят Филиппа к этой сделке. Из-за этой затеи он потерял дружбу подозрительного графа де Шароле, который после яростного протеста против маневров короля и очередной ссоры с отцом окончательно покинул бургундский двор.

28 сентября 1463 года король Франции отправился в сторону Эдена, где в замке его дяди Филиппа близ Сент-Омера должны были продолжиться переговоры с Англией. Оседлав лошадь и облачившись в свой охотничий костюм, он присоединился к своему дяде примерно в миле от Эдена. Когда герцог Бургундский, роскошно одетый, как обычно, проехал через город со своим невзрачным спутником, среди зрителей, собравшихся на улицах, раздался ропот удивления: "Где король? Кто из них кто?" Когда жители поняли, что это действительно тот самый король Людовик, они не могли скрыть своего изумления:

О Боже! И это король Франции, самый великий король в мире? Он больше похож на камердинера, чем на государя. Его лошадь и одежда не стоит и двадцать франков. Все-таки наш герцог, наш принц, человек-солнце и образ, олицетворяющий возвышенную личность.

"Камердинер", захвативший с собой 200.000 экю, которые оставалось заплатить за выкуп Пикардии, быстро завершил затеянное им чудесное дело. Затем Людовик провел остаток года, осматривая огромные владения, которые он окончательно присоединил к короне.

Так закончился 1463 год, год, особенно богатый на триумфы, в котором король завладел графствами Сердань и Руссильон, заключил союз с Франческо Сфорца, грозным авантюристом, которым он давно восхищался, и заложил основы соглашения с графом Уориком, от которого зависели все дела с Англией; год, когда ему наконец-то удалось вернуть города на Сомме и обширные равнины Пикардии, которые он тогда пересекал.

Эти дипломатические триумфы, какими бы ошеломляющими они ни были, должны были усугубить страх и недовольство всех его великих вассалов.

III

Почти два года Людовик был в пути, занимаясь делами своей страны с тем же рвением, с каким он охотился на оленей и кабанов. В его непрерывных поездках по французским провинциям, которые он совершал в компании лишь нескольких близких людей, за ним следовал караван из тягловых животных и повозок, перевозивших его постельные принадлежности, ванну, винный погреб, еду и личные вещи, птичьи клетки и собак, и все это под бдительным оком его шотландской гвардии. В дождь или жару, одетый в свою фирменную охотничью куртку, с мечом наготове, рогом перекинутым через плечо, он всегда был готов свернуть с дороги и отправиться в поля или лес в погоне за дичью. В июне 1463 года каталонское посольство отправилось во Францию, где надеялось встретиться с королем в течение нескольких дней и когда, после поездки в Шартр, оно наконец-то нашло его, назначенная дата 2 августа уже прошла. Каталонцам повезло больше, чем клирику из Эврё, который, получив задание привезти Людовику ответ на послание, отправленное им главе города, обнаружил своего государя только после 60-дневных поисков. Миланский посол Альберико Малетта, который был уже немолод, заявил, что больше не может выполнять свои обязанности перед королем, так как большую часть жизни во Франции он проводил верхом или в неподходящем жилье, и "для его путешествий пришлось построить специальную карету".

Когда Людовик XI останавливался на обед в деревне или в уединенном домике какого-нибудь крестьянина, он диктовал свои письма, совещался со своими советниками, а иногда даже вызывал посла, с которым хотел поговорить. Итальянский посланник, испытывая отвращение к "неприятным и варварским способам", которым ему приходилось подчиняться, нашел короля "живущим под открытым небом в своего рода лагере" и когда Его Величество вышел "из своего грубого жилища после ужина", он отвел его в простую хижину — "свою спальню" — чтобы поговорить. В городах Людовик привык избегать официальных церемоний, передвигаясь по задворкам и останавливаясь у купцов, священнослужителей или королевских чиновников. Принявшие его хозяева надолго сохраняли память о его визите, во время которого его многочисленные животные превратили их дом в зоологический сад.

Всегда в дороге, всегда занятый своими делами, король мало времени уделял своей супруге. Терпеливая и покорная Шарлотта — женщина, имевшая сильное сходство с матерью Людовика Марией Анжуйской — обычно жила со своей дочерью Анной (родившейся в 1461 году), многочисленными сестрами и фрейлинами в самом приятном из королевских замков, Амбуазе на Луаре. Покинув Турень около Рождества 1461 года, Людовик снова ненадолго увидел Шарлотту в июне и осенью 1462 года и провел с ней несколько дней в середине 1463 года. Ему нравилась деревенская атмосфера Амбуаза, охотничьи угодья которого он любил; но прежде всего он знал, как важно для него иметь наследника мужского пола. По словам Филиппа де Коммина, королева Шарлотта "была не из тех, на кого следует особо обращать внимание, но весьма хорошей дамой". Людовик относился к ней с добротой и был более верен на брачном ложе, чем большинство принцев, но не в его характере было делить с ней свое сердце или разум. Она и ее дамы вели затворническое и однообразное существование. Альберико Малетта сообщает, что Бонна Савойская и другие сестры королевы "редко видели, даже птиц". При этом скучном дворе молодое поколение тщетно тосковало по традиционному великолепию королевской власти.

Людовик проводил свои дни почти исключительно за работой, охотой и путешествиями. И не было ничего необычного в том, что он делал все три дела одновременно. Он всегда был одет в свой традиционный костюм для поездок, из грубой серой ткани или в свой неописуемый охотничий наряд. Когда было холодно, он надевал шерстяной колпак и широкополую шляпу, которая держала воду "как палатка". Одежда интересовала его лишь постольку, поскольку она была практичной и необходимой. Когда дождливым зимним утром он принял миланского посла Альберико Малетту в своей спальне после молитвы, стоя на коленях перед камином, он пощупал свой плащ, чтобы проверить, насколько он сырой. Альберико показал королю свою шапку с шерстяной подкладкой, и "он был очень впечатлен и сказал, что мы, ломбардцы, эксперты во всем".

Чуть позже он объяснил своему собеседнику, что ему было бы стыдно поддевать под мантию меховую накидку и что он прекрасно понимает, что герцог Миланский ее не носит. Тогда Альберико заверил короля, что герцог Милана зимой одевается почти так же легко, как и летом. Людовик согласился, добавив, что такова привычка воинов; после чего, как сообщает Малетта, "он настоял, чтобы я прикоснулся к нему, чтобы я увидел, что на нем лишь тонкое атласное одеяние, подложенное очень тонкой хлопковой тканью".

Король ожидал, что его народ будет соответствовать его представлениям об одежде. Однажды перед ним появился элегантный рыцарь в великолепном бархатном дублете и спросил, кто он такой:

Сир, он один из ваших оруженосцев, — был ответ. В Пасху, о Господи! Не он не мой, — ответил Людовик, — я отрекаюсь от него, и моим он никогда не будет. Он одет в шелка, он красивее меня!

И, без лишних слов, король приказал исключить этого дворянина из армии, заявив, что не желает видеть рядом с собой таких напыщенных ослов.

Если Людовик презирал кокетство и королевские милости, то было одно благородное искусство, в котором он мог по праву считать себя мастером — охота. "Вы знаете, что я люблю охотиться и много об этом знаю", — однажды напомнил он Малетте. Он особенно гордился своей коллекцией лошадей, собак и птиц, которую постоянно стремился пополнить новыми, более красивыми и редкими экземплярами. Предупрежденный своим послом, что Людовик будет рад получить в подарок собак определенной породы, "с большими головами и длинными ушами", герцог Миланский прислал ему целую свору. Должно быть, он не понимал, что имеет дело со знатоком, так как после вежливой похвалы полученного подарка Людовик сказал Альберико, что в следующий раз, вместо того чтобы дарить ему столько собак, пусть герцог лучше пришлет ему "пару или две, идеальных во всех отношениях".

Иногда король наслаждался жизнью, которую сегодня мы бы назвали буржуазной. Когда он останавливался на несколько дней в Париже, ему нравилось обедать в доме какого-нибудь королевского чиновника или торговца, принадлежащего к буржуазной аристократии, где он знал, как найти, помимо хорошей еды, хорошеньких женщин, с которыми можно пошутить, выпивая большие бокалы вина. Находился ли он среди близких людей или в компании незнакомцев, он всегда был в движении, расспрашивал посетителя о различиях между сельской местностью Ломбардии и Франции, обсуждал с Малеттой великие проблемы итальянской истории или политики, говорил о том или ином аспекте охоты, насмехался, иногда даже в их присутствии, над людьми, которые были ему нужны. Он отпускал всевозможные шутки о напыщенности священников или приветливости дипломатов. Топая ногой и размахивая руками, он неотразимо пародировал ярость графа де Шароле.

Правительство Людовика было не более склонно к условностям, чем сам Людовик. Какими бы сложными ни были его начинания, он прибегал к очень простым, даже примитивным средствам. В XV веке короли обычно осуществляли власть через Большой Совет баронов, епископов, докторов права, чиновников (таких как канцлер) и дипломатов. Высокой политикой и конфиденциальными вопросами занимался более или менее официальный круг личных советников, составлявших Тайный Совет, или Совет палаты короля. В Большой Совет Людовика XI, возглавляемый канцлером, входило лишь несколько дворян и ни одного из великих баронов, за исключением тех случаев, когда один из них находился при дворе на короткое время. Людовик держал этот Совет на расстоянии, направляя его работу точными, но лаконичными записками. Советникам, которые следовали за королем во время его постоянных путешествий, иногда приходилось разъезжаться, чтобы найти пищу и кров в разных деревнях. Как и в случае с богемскими посланниками в 1464 году, послы иногда к своему изумлению обнаруживали, что Зал Совета — это не более чем спальня канцлера в сельской гостинице; и если канцлер останавливался в одной деревне, а секретарь, хранивший Большую печать, в другой, подписание договора занимало больше времени, чем предшествующие переговоры. Однако Людовику пришлось искать решение этой проблемы и ему удалось убедить своих посланников самим составлять договоры, причем сами акты, а также их копии должны были храниться в архивах Франции. Эта процедура, вызвавшая большое недовольство, стала прекрасной иллюстрацией того доверия, которое Людовик оказывал своим союзникам.

Официально у короля не было Зала Совета и он обсуждал дела с приближенными в любом месте, которые были у него под рукой. Его консультации с советниками проходили утром, пока он одевался. После мессы он иногда звал двух или трех своих людей поработать с ним. Он говорил о делах за ужином, во время прогулки после обеда, во время долгих поездок по Франции. У его приближенных была тысяча дел: они посылали распоряжения целой армии юристов и клерков, в соответствии с которыми те должны были составлять официальные документы; они передавали инструкции послам, контролировали работу мэтров, выслушивали жалобы и мольбы подданных королевства, принимали делегации из городов, совещались с иностранными посланниками. Когда возникали какие-то серьезные трудности, один из них должен был отправиться в родные места, чтобы провести расследование и решить вопрос. Их услуги щедро вознаграждались, но вся их жизнь принадлежала их господину. Людовик требовал от них такой же интенсивности работы, как и от себя. Хотя он посвящал их в свои планы и ожидал от них инициативы, когда его не было рядом, чтобы принять решение, король оставался единственным носителем власти. У него не было служителей, только агенты, подчиняющиеся его воле. Однако это были и его "компаньоны", и он делил с ними все свободное время, которое у него было.

Людовик полагался в первую очередь на "старых верных людей", которые следовали за ним от Дофине до Женапа. Бастард д'Арманьяк, ставший графом де Комменж и маршалом Франции, чьей неизменной вежливостью и стойкостью все восхищались, и бесстрашный адмирал Жан де Монтобан были главными доверенными лицами короля, что быстро заметили иностранные посланники. Луи де Круссоль, теперь сенешаль Пуату, Гаст де Монтеспедон, бальи Руана, и Жан Бурре, первый секретарь и финансовый эксперт, были следующими в очереди влияния. Блестящий прелат и искусный актер, Жан Жуффруа, кардинал Арраса, некоторое время пользовался большим авторитетом. Превосходный мужчина — "высокий, с мощным торсом, колоритным лицом и волосатыми конечностями" — кардинал Аррасский был идеальным воплощением чувственности и эрудиции утонченных церковников эпохи Возрождения. Он всегда был готов ответить уважаемым иностранным дипломатам, прибывшим передать приветствие королю, импровизированной речью, произнесенной на безупречной латыни, полной классических цитат и философских аллюзий. Однако на практике он оказался не таким полезным, как в представительских целях, и вскоре был уволен.

Король оценивал своих людей только по их преданности и эффективности. То, что Жан де Монтобан покинул Бретань при невыясненных обстоятельствах, что Жан Жуффруа, прелат церкви, не был образцом благочестия, что Шарль де Мелён — новичок, чей пыл покорил его, — был склонен к сибаритству, не имело большого значения в глазах государя, который поставил перед собой цель преобразовать мир, в котором он жил. Более того, будучи комиком, Людовик XI (и это сближает его с Джеффри Чосером) был слишком очарован зрелищем человеческой природы, чтобы выносить ей приговор: он предоставил это небесам, единственной инстанции, которую считал компетентной в этом вопросе. Среди его слуг были люди, запятнавшие себя в глазах общества, но чьи таланты он смог использовать на службе Франции — так было с Амбруазом де Камбре, который, как известно, сфабриковал папскую буллу с единственной целью разрешить кровосмесительный брак графа д'Арманьяка и его сестры, и который стал одним из мастеров петиций при королевском дворе.

Таков был двор Людовика XI, двор бедный внешне, но активный, эффективный и неутомимый. У него никогда не было передышки, за исключением холодных месяцев, которые он проводил в нежной долине Луары. Однако зимой 1463–1464 годов Людовик не мог позволить себе отдохнуть. Проезжая по ледяным равнинам Пикардии, он оставался вблизи владений своего дяди и английского города-порта Кале. Король все еще нуждался в добрых услугах Филиппа Бургундского в переговорах с Англией, и победа Уорика стала первой из его забот. В то же время принцы королевства начали показывать зубы.

В январе 1464 года он въехал в бургундский город Аррас с небольшим эскортом, как обычно, скромно одетый и на скромном коне.

Хотя резиденция епископа была лучшим епископальным дворцом, а в монастыре каноников имелись другие комфортабельные помещения, король настаивал на простом жилье.

Устав от города через несколько дней, он решил уехать и в семь часов утра внезапно покинул свои апартаменты с полудюжиной слуг, в то время как его шотландские гвардейцы вскочили на коней и поскакали за ним "и остальными членами его семьи, принцами и другими". Эта суматоха была вызвана плохими новостями. Людовик только что узнал, что бургундское правительство находится в полной растерянности. Старый герцог привел в панику своих придворных известием о том, что он торжественно пообещал Папе отправиться в крестовый поход весной, и воспользовался случаем, чтобы начать новую ссору со своим сыном. В Лилле, примерно в середине февраля, Людовику снова удалось убедить своего дядю, что прежде чем отправиться на войну с неверными, его долг — примирить Францию и Англию. Месяц спустя король отправил Жана де Ланнуа в Лондон с новым мирным предложением: договор должен был быть скреплен брачным союзом. Людовик решил предложить молодому Эдуарду IV свою свояченицу, Бонну Савойскую, которой он обещал выделить приданое, которое удовлетворило бы короля Англии.

Эдуард IV заверил Ланнуа, что изучит этот проект со всем вниманием. Со своей стороны, граф Уорик обязался встретиться с королем Франции в кратчайшие сроки, чтобы обсудить с ним окончательные условия договора. По приказу своего господина Ланнуа сообщил графу, что после подписания англо-французского договора, если он пожелает поставить свой гений на службу королю Людовику, последний будет рад щедро вознаградить его, предложив ему, например, сеньорию на континенте.

Однако с наступлением весны Людовик дважды получал от Уорика депеши с предупреждением о том, что важные переговоры с шотландцами требуют отложить дату их встречи. Живя в ожидании новостей, которые должны были прийти к нему из-за Ла-Манша, Людовик испытывал резкие перепады настроения, переходя от грусти к восторгу и от энтузиазма к унынию. Миланский посол отмечает:

Король так хочет подписать мир с англичанами, что ему кажется, что должна пройти тысяча лет, прежде чем он сможет сесть на коня и поехать в Пикардию. Его Величество сказал мне по секрету, что он каждый день молится Богу и Деве Марии, чтобы они оказали ему эту милость.

В начале июня Людовик наконец узнал, что английское посольство уже в пути. Эта новость дошла до него в окрестностях Парижа, и он немедленно отправился в Эден, где должен был встретиться с герцогом Бургундским. Однако вскоре после празднования Дня середины лета (24 июня) со своим дядей его снова постигло разочарование: вопреки его ожиданиям, посольство, только что прибывшее в Кале, возглавлял не граф Уорик. Более того, когда два представителя короля Англии прибыли в Эден, оказалось, что у них нет других полномочий, кроме как продлить ранее подписанное перемирие еще на год (то есть до 25 октября 1465 года). Однако лорд Уэнлок и Ричард Уэтехилл, два английских посла, были людьми Уорика, и они заверили французского короля, что их господин, задержавшийся из-за борьбы, которую он вел на севере против последних оплотов Ланкастеров, непременно пересечет Ла-Манш к 1 октября.

Пытаясь скрыть свое разочарование, король Людовик уговорил своего дядю остаться в Эдене до октября, чтобы он встретиться с графом Уориком. Старый герцог неохотно но согласился[46].

Начало июля 1464 года стало поворотным пунктом в карьере Людовика XI. Триумфы, которыми он наслаждался с момента восшествия на престол, внезапно сменились разочарованием. Среди принцев слышался тревожный ропот. Людовик прекрасно понимал, что теперь ему придется столкнуться с последствиями того вызова, который он бросил своему времени. Втайне он признался своему другу Альберико Малетте, что должен во что бы то ни стало подписать мир с Англией, иначе "он сам попадет под власть своих баронов". Имея герцога Милана на одной стороне "и Уорика на другой", он мог надеяться "манепулировать принцами по своему усмотрению…".

Утром 9 июля король покинул Эден и направился на юг. Хотя герцогу Бургундскому оставалось жить еще три года, Людовику больше не суждено было его увидеть.

12. Гордость принцев

I

Пока король Людовик и Альберико Малетта работали над передачей Генуи, в декабре 1463 года престарелый Козимо Медичи, мудрый государственный деятель и друг Франции, высказал это пророчество миланскому послу:

До конца 1464 года у Его Величества будут серьезные проблемы, и больше, чем он предполагает, потому что он управляет своим королевством только для реализации своих собственных идей.

Даже из Флоренции Козимо мог видеть предпосылки восстания французских прелатов и принцев. Месяц за месяцем ропот недовольства становился все более угрожающим для ушей Людовика. Но король был слишком занят, слишком уверен в себе, слишком поглощен своими делами, чтобы обращать на это внимание. Будучи вынужденным реорганизовать свое королевство, завоевать Руссильон, вновь покорить Пикардию, найти способ угодить англичанам, он проводил свой курс без учета устремлений принцев; он недооценивал, если не игнорировал, упорство сеньориальных притязаний.

Людовик позволил втянуть себя в спор с Пием II, и хотя их ссора была связана с финансовыми претензиями и поборами последнего, она не принесла Людовику поддержки его галликанских прелатов. Папа обострил спор, направив к французскому двору двух особенно высокомерных легатов, которых король отстранил за то, что они осмелились заявить, что "даже Карл Великий не был господином папского престола". В серии указов, изданных между 1463 и 1464 годами, Людовик практически восстановил Прагматическую санкцию своего отца, но сделал монархию, а не французское духовенство, господином Церкви во Франции. Папа Римский объявил французов кучкой дураков, которыми правит дурак, и пригрозил отлучить Людовика XI от церкви. Когда в мае 1464 года Альберико Малетта сообщил ему, что Пий II тяжело заболел накануне крестового похода, о котором он так много говорил, король успокоил его: "Не волнуйтесь, сир Альберико, он не умрет, потому что он плохой Папа! ― и затем, сняв шляпу, он добавил, ― прости меня, Господи!"[47] В конце августа, узнав о смерти понтифика, Людовик дал понять духовенству своего королевства, что новый Папа не изменит его намерений. Единственным результатом этой декларации стало дальнейшее усиление опасений амбициозных галликанских прелатов, большинство из которых были связаны кровными узами или интересами с великими феодальными домами, от которых галликанство когда-то получало выгоду.

Но гораздо серьезнее было то, что его ссора с Папой втянула Людовика XI в ожесточенный конфликт с герцогом Бретонским за феодальные прерогативы. Когда в 1462 году Франциск II отказался принять назначение двух прелатов (епископа и аббата, имевших тесные связи с королевским двором), французский король принял вызов и заявил о своей юрисдикции над церковными бенефициями в Бретани как суверенный государь. Герцог Франциск на королевские претензии ответил отказом. Помимо Бургундского дома, герцоги Бретани были самыми независимыми из французских принцев, а также одними из наименее послушных из них. Бретонцы, которые из-за своей кельтской крови и языка оставались ярыми сепаратистами, стремились сохранить свои собственные институты власти, обычаи и Церковь. Герцог Франциск II был легкомысленным, любящим удовольствия молодым человеком (еще будучи Дофином, Людовик однажды сказал Камольи, посланнику Сфорца, что герцог страдает от свища в голове), но он был окружен группой бывших королевских офицеров, которые после воцарения Людовика XI сочли благоразумным укрыться при Бретонском дворе и по своим собственным причинам они побуждали герцога Франциска отстаивать свою независимость.

Людовик попытался положить конец конфликту, назначив арбитражную комиссию, но этот маневр ни к чему не привел, и к тому времени, когда он покинул Эден в начале июля 1464 года, Франциск II открыто собирал войска и тайно пытался установить контакты с Англией. К его большому неудовольствию, королю вскоре сообщили (вероятно, граф Уорик), что Рувиль, вице-канцлер герцога Бретонского, пересек Ла-Манш под видом монаха и заключил с Эдуардом IV перемирие сроком на один год. Кроме того, Людовик узнал, что сам Франциск письменно обязался помочь королю Англии в случае, если тот предпримет попытку вновь завоевать Нормандию. Прибыв в Нормандию, Людовик ограничился оборонительными мерами и публично осудил сношения Франциска с англичанами.

Герцог отреагировал быстро и по предложению своих советников обратил обвинение против себя на своего противника. В начале августа Франциск II разослал письма принцам королевства, среди которых был Карл, герцог Беррийский, слабый и робкий молодой человек, который в возрасте 17-и лет был наследником престола как брат короля, в которых он предупреждал их, что их государь предложил Гиень и Нормандию англичанам при условии, что последние помогут ему сокрушить французское дворянство. Людовик поспешил разослать свой собственный циркуляр великим баронам, чтобы продемонстрировать абсурдность такого обвинения. Однако вскоре он понял, что это даст принцам прекрасный предлог для сплочения рядов, и что это может сбить с толку тех, кто, как Пьер де Брезе, разделял их взгляды. 1 сентября, проведя несколько дней в его обществе, Людовик восстановил его в должности Великого сенешаля Нормандии и капитана Руана. Брезе сказал королю, что, даже если ему придется тащить его силой, он будет рад привести к нему Франциска II, но, уже более серьезным тоном, добавил: "Сир, если вы хотите быть любимым французами… не ищите дружбы англичан…".

Провал попытки короля примириться с Бретанью создал благодатную почву для сплочения недовольных принцев. Выкуп Пикардии привел к тому, что Филипп Добрый сильно обиделся, а Карл, граф де Шароле, стал смертельным врагом короля. Герцог Орлеанский и его единокровный брат, грозный Жан, граф де Дюнуа, были в ярости от союза короля с Франческо Сфорца, который правил герцогством, на которое они сами претендовали. Племянник Филиппа Бургундского, герцог Бурбонский еще не оправился от потери власти в Гиени и, как и многие другие, возмущался тем, что король не включил его в число своих советников. Анжуйцы были уязвлены тем, что Людовик не послал ни войск, ни денег на помощь герцогу Иоанну Калабрийскому в Неаполитанское королевство и кроме того, они были возмущены тем, что король не восстановил Маргариту, дочь короля Рене, на английском троне. По словам Альберико Малетты, король был хорошо осведомлен о "взаимопонимании между принцами королевства".

К концу августа 1464 года Людовик вернулся в Пикардию[48]. Находясь в окрестностях Абвиля, расположенного в 20-и милях к югу от Эдена, он с тревогой ожидал новостей, которые должны были прийти к нему из Кале. Теперь все его надежды зависели от одного человека: Ричарда Невилла, графа Уорика.

В первые дни сентября гонцы пересекли Ла-Манш, а Людовик отправил своих людей в Лондон. Два генуэзца, возвращавшиеся в Брюгге из Англии, сообщили королю, что граф Уорик собирается встретиться с ним в конце сентября. Людовик поспешил сообщить Малетте, что те же генуэзцы опровергли слухи о том, что король Эдуард женился. Вскоре герцог Бургундский объявил, что, если верить информации, полученной им из Лондона, никакого английского посольства не предвидится и поэтому, он намерен уехать в конце месяца. Однако, к большому раздражению двора, Людовик упорно продолжал встречать каждое письмо с одинаковой надеждой и интересом ко всем сообщениям и слухам, которые до него доходили. Малетта заметил:

Я никогда не видел, чтобы человек желал чего-либо с большей страстью, чем король желает мира с англичанами. Я считаю, что если граф Уорик приедет, он получит от короля все, что захочет, при условии, что будет заключен мир.

Людовик продолжал ждать, его взгляд был прикован к проливу, придворные продолжали роптать, а герцог Бургундский продолжал разглагольствовать о отъезде.

Наконец, сообщения и слухи слились в одну непримиримую уверенность: граф Уорик не приедет.

При французском дворе, от дворян до кухонных мальчиков, все знали, что Эдуард IV "по любви" тайно женился на английской леди. К середине сентября он действительно предупредил свой Большой Совет о том унизительном способе, которым он порвал с французской политикой, отстаиваемой Уориком. Как бы романтично это ни было, брак короля с Елизаветой Вудвилл, вдовой и дочерью простого лорда, шокировал как английский народ, так и все дворянство. На континенте уже говорили, что Ричард Невилл жестоко поссорился с государем, который осмелился унизить его таким образом. Однако Людовик отказался признать правду и упорно продолжал говорить о приезде графа Уорика.

Тем временем, пока король Франции охотился в нескольких милях от Эдена, где герцог Бургундский постоянно выражал свое недовольство, неожиданно разразился скандал, который стал новой сенсацией.

Запыхавшийся после бурной скачки придворный Карла де Шароле, Оливье де ла Марш, прибыл в Эден со сногсшибательными новостями. Какой-то подозрительный тип, переодетый в торговца, только что был арестован при попытке взобраться на стены замка Горкум, любимой резиденции графа де Шароле в Голландии. После того как его бросили в тюрьму и допросили, выяснилось, что он является, авантюристом, бастардом де Рюбампре с вооруженного корабля, ожидавшего его на побережье в 60-и милях от Горкума, и что самое главное, племянником братьев де Крой, злейших врагов сына Филиппа Доброго. Когда Оливье де ла Марш достиг Эдена, в Нидерландах уже распространился слух, что король Франции пытался убить наследника герцога Бургундского, и эта новость вскоре распространилась по всей Европе. Прибытие де ла Марша вызвало ужас при дворе Филиппа: если король хотел убить сына герцога, то вполне возможно, что он задумал напасть на Эден, чтобы захватить отца.

Сначала Людовик хранил молчание и был доволен тем, что не обратил внимания на эту новость. Он признался Малетте, что ни словом не обмолвился о бастарде своему дяде, и что сам дядя ничего об этом не говорил. С большим оптимизмом он добавил, что граф де Шароле, безусловно, освободит Рюбампре. Однако вскоре король понял, что его молчание вредит его престижу и, более того, дает герцогу Бургундскому прекрасный предлог для примирения с сыном. Поэтому он решил объявить, что поручил Рюбампре арестовать Рувиля, вице-канцлера герцога Бретонского, который, как он узнал, должен был проехать через Горкум по возвращении из Англии, чтобы держать графа де Шароле в курсе интриг своего господина с Эдуардом IV. Людовик намеревался, по его словам, выведать у Рувиля правду о его деятельности в Англии[49].

Понимая, что теперь ему необходимо поговорить с дядей, в субботу 6 октября он послал Жоржа Гавара, одного из своих лучших дипломатов, в Эден, чтобы сообщить о своем приезде в следующий понедельник. На рассвете в воскресенье утром Гавар сообщил королю, что герцог Бургундский накануне дал ему резкий ответ, а затем выплеснул на него свой гнев. Пока Людовик разговаривал со своим посланником, до двора дошли очень плохие новости, оказалось, что тем же утром Филипп Добрый покинул Эден с небольшим эскортом, оставив своих запаниковавших придворных догонять его, как только они соберут свои вещи. Герцог выбрал последнее направление, которое хотел бы видеть его племянник: то, которое должно было привести его к графу де Шароле.

10 октября король наконец решил объявить, что Эдуард IV женился и что никакое посольство из-за Ла-Манша не прибудет. Вскользь он заметил Малетте, что герцог Бургундский покинул Эден, потому что устал ждать англичан и добавил, что его дядя был настолько стар, что не понимает, что делает.

Со своей стороны, Людовик прекрасно понимал, что только что потерпел горькое поражение, и что это поражение может обернуться для него катастрофой. Эдуард IV одним махом разорвал между Францией и Англией узы дружбы, столь тщательно выстраиваемые Людовиком. После герцога Бретонского, герцог Бургундский открыто бросил вызов королю Франции, подав тем самым пример всему королевству, который не мог не стимулировать других принцев.

II

Король Франции отправился в Нормандию, оборону которой необходимо было организовать, так как герцог Бретонский уже привел свои войска в боевую готовность. Куда бы он ни взглянул, Людовик видел опасные последствия чрезмерной поспешности в решениях, с которой он начал свое царствование. Настало время сбавить ход и действовать крайне осторожно. Внезапно он начал приводить свой образ в соответствие с образом короля в феодальном мире. Еще до отъезда из Эдена он начал прислушиваться к мнению своих вельмож, как это делал его отец до него. Малетте он сказал прямо:

Английские дела находятся в таком запутанном состоянии, что мне не подобает оставаться здесь дольше. Я попросил всех сеньоров моего двора, которые находятся здесь, присоединиться к моему Совету в течение двух или трех часов, чтобы решить, правильно ли мне будет уехать.

В Руане некий Роберт Невилл, секретарь и родственник графа Уорика, который был направлен последним к Людовику XI, чтобы заверить его, что он скоро вернет своего неблагодарного государя Эдуарда IV к прежней политике, был так ловко обманут королем и его двором, что по возвращении домой он нарисовал идиллическую картину положения Людовика в королевстве. Слухи о недовольстве французских принцев были совершенно ложными, заявил он. Доблестный рыцарь, бастард д'Арманьяк внушает такой страх баронам юга Франции, что "граф д'Арманьяк не осмеливался ничего делать без его разрешения, даже писать" и при дворе короля много таких верных и преданных сеньоров[50].

Последнее замечание не полностью не соответствовало действительности: Людовик действительно созвал в Руан множество герцогов и графов, с которыми вел серьезные переговоры… но лавина советов, которые он от них получил, явно свидетельствовала об их недовольстве. Бароны не одобряли его недостойный конфликт с папством и хотели, чтобы он поддержал дело анжуйцев, порвав с королем Арагона, дядей короля Ферранте, узурпатора короны Неаполя. Они предложили отправить послов к принцам, чтобы посоветоваться с ними о том, как вести себя с Англией, и призвали его выбирать посланников из числа баронов, а не из людей без состояния и звания, которыми он привык окружать себя. Людовик XI выслушал все эти мнения со всей серьезностью, но вряд ли последовал какому-либо из них. Однако он продолжал неукоснительно выполнять свою новую роль феодального правителя. Чтобы разобраться с Франциском II, он пригласил своих баронов собраться в Туре в декабре, чтобы вынести приговор по обвинениям, выдвинутым им против герцога Бретонского. К герцогу Бургундскому он назначил достаточно внушительное посольство, чтобы удовлетворить самолюбие своего дяди, в которое вошли канцлер Франции Пьер де Морвилье, энергичный, но грубый человек, Карл, граф д'Э, пэр королевства, и архиепископ Нарбона, шурин Пьера де Брезе. Этому посольству было поручено изложить претензии короля по поводу враждебности графа де Шароле и странного поведения его отца, сбежавшего из Эдена.

Сентябрь уже подходил к концу. В тот год осень была особенно суровой. Поэтому Людовик отправился из Руана в Ножан-ле-Руа, где, как он знал, климат был более мягким и где он должен был встретиться с Пьером де Брезе. Однажды утром он узнал, что Альберико Малетта прибыл просить разрешения вернуться в Италию. Король оказал ему теплый прием, но, нуждаясь в собеседнике, попросил его остаться с ним на два дня и выделил ему жилье в соседней деревне. В ходе обсуждения итальянских дел он указал своему собеседнику, что когда знаменитый кондотьер Никколо Пиччинино шел в бой, он бросал в атаку все свои войска, а в случае неудачи отступал, напротив Франческо Сфорца же поступал прямо противоположным образом и чувствовал себя уверенно только тогда, когда был прижат к стенке. В конце этого разговора Альберико снова попросил отпустить его, но Людовик уговаривал его подождать с ним возвращения посольства, которое он отправил к герцогу Бургундскому. Смеясь, король добавил, что "он хотел составить свое завещание вместе со мной…".

22 ноября во дворе Ножан-ле-Руа послышался шум приближающейся кавалькады: посланники Людовика наконец-то вернулись. Король немедленно принял их, и обстоятельно поговорив с ними, оседлал своего коня, чтобы отправиться в лес переварить неприятные новости, которые они только что принесли. Герцог Бургундский отверг обвинения в свой адрес и в адрес своего сына, но предпринял попытку отправить собственное посольство к королю. Пока архиепископ Нарбонский учтиво прощался с ним, граф де Шароле лихорадочно шептал ему на ухо:

Передайте Его Милости [королю], что это его канцлер заставил меня действовать так как я действовал, но не пройдет и года, как он раскается в этом[51]

Людовик XI упорно держался за свою новую роль. Ассамблея, которая должна была собрать принцев королевства в Туре, была объявлена на 18 декабря. 20 ноября король выехал из Ножан-ле-Руа в Шартр. Двор кишел офицерами, советниками и баронами, созванными для того, чтобы дать ему совет. Толпа людей ожидала встречи с королем, пока он беседовал с маршалом д'Арманьяком, канцлером или кем-то еще из многочисленных представителей знати, прибывших по его приказу.

Когда принцы королевства добирались до Тура (некоторые на лодках по Луаре), на страну опустился сильный холод, и вскоре всем пришлось пробираться через толстый слой снега. Сена и Уаза были покрыты льдом; говорили, что в некоторые дни хлеб и вино замерзали на столе. Для Малетты город, оккупированный "многими великими баронами и множеством других людей", был "адом". Людовик XI прибыл вечером 16 декабря. Король Рене и герцог Орлеанский, один по суше, другой по воде, приехали на следующий день. Тактичный Малетта попросил позволить ему оставаться в стороне, поскольку король искал примирения с принцами, которые, как Рене и герцог Орлеанский, были врагами герцога Миланского. Людовик ответил, что ему безразличен король Рене, который был "грубым человеком", но из-за герцога Орлеанского Малетте, возможно, лучше не принимать участия в собрании.

На первом заседании, на котором Людовик XI не присутствовал, президент Парламента Тулузы, который участвовал в большинстве переговоров с герцогом Бретонским, подробно рассказал о развитии конфликта и представил факты, на которых король основывал свои претензии на юрисдикцию над Церковью герцогства. Через два дня, 20 декабря, канцлер выступил с резкими обвинениями против герцога Бретонского, обвинив его в попрании королевских привилегий, оскорблении короля и сношении с англичанами.

Затем Людовик поднялся, чтобы обратиться к собранию. Выступая гораздо более сдержанно, чем канцлер, он заявил, что предшественники герцога никогда не заявляли претензий, которые выдвинул Франциск II, и не оспаривали справедливую власть короля. У него нет желания разорить герцога Бретонского, и он был озабочен лишь защитой прерогатив короны.

Говорю Вам, что если бы я завоевал всю его землю, вплоть до последнего замка, который не стоит этого дома, и он захотел бы вернуть мою милость и милосердие, то я сделал бы это так, что все признали бы, что я не хочу его гибели…

Однако, понимая, что для некоторых именно он, а не герцог Бретонский, является подсудимым, Людовик взялся защищать свое поведение. Чтобы вершить правосудие и изучать нужды королевства, он объехал всю страну так, как до него не делал ни один из его предшественников. Он приобрел графства Руссильон и Сердань и выкупил города на Сомме у герцога Бургундского; он трудился днем и ночью, чтобы вернуть Франции ее былую мощь. Наконец, Людовик решил похвалить принцев, без которых, по его словам, он был бы бессилен, "ибо бароны — это столпы, поддерживающие корону". Наконец, в заключение он обратился к преданности своих вассалов.

Распространилась молва, что ни один человек говорящий на французском языке не был замечен в том, чтобы говорить лучше или честнее…. По этому случаю король сказал столько красивых и честных слов, что не было ни одного, кто бы не плакал….

Реакция принцев, после обсуждения между собой, была столь же восторженной, как и реакция остальных присутствующих. Король Рене, их представитель, заявил, что все убеждены в виновности Франциска II, что все полны решимости жить и умереть на службе своему государю, и что все готовы отправиться к герцогу Бретонскому, чтобы привести его в повиновение королю. Людовик тепло поблагодарил своих баронов за верность, но поспешно отклонил последнее предложение. Несмотря на горячие заверения в преданности, с которыми выступил Рене, не было ничего на свете, чего бы Людовик хотел меньше, чем предоставить принцам возможность встретиться с Франциском II.

В холод и снег бароны и их свиты покинули Тур, чтобы разъехаться по домам. Людовик взял с собой в Амбуаз герцога Орлеанского и в ночь с 4 на 5 января этот принц-поэт, который 50 лет назад попал в плен к англичанам в битве при Азенкуре, навсегда покинул мир живых. Примерно в то же время умер человек, принц среди поэтов (возможно, в тюрьме, а возможно, на галерах, никто не знает), который был кем угодно, только не принцем ― Франсуа Вийон. Если бы они встретились, Людовик и Вийон, вероятно, очень хорошо поладили бы друг с другом. Оба они умели отличать свет от тени; их дерзкое чувство юмора постоянно приводило их к неприятностям, и вместо того чтобы подчиняться обычаям и законам своего времени, каждый из них жил по-своему, той жизнью, для которой, по его мнению, он был создан.

III

Когда Людовик отправился вверх по долине Луары в свои любимые замки, на королевство опустилось глубокое молчание — молчание принцев.

Не сохранилось сведений о том, что прочитал король на лицах своих вассалов, когда они торжественно клялись ему в верности. Он мог похвастаться тем, что относился к большинству из них с вниманием, даже щедростью, и делал все возможное, чтобы удовлетворить их интересы, когда они не противоречили интересам королевства. Людовик реабилитировал герцога Алансонского, осужденного Карлом VII. Он был особенно добр к баронам юга Франции, графу де Фуа, графу д'Арманьяку и кузену последнего, Жаку, сыну графа де Пардиака, его старого наставника, которого он сделал герцогом Немурским. Король публично отдал дань уважения Орлеанскому дому и поддерживал притязания Анжуйского. Ни для кого из них отец Людовика не сделал большего. Однако теперь дворяне королевства считали правление Карла VII золотым веком, а правление его сына — кошмаром.

Причины таких настроений были разные. Во времена Карла VII принцы соперничали друг с другом в надежде занять видное место в королевском правительстве; теперь же все они были поставлены на один уровень, и врагом для них был только сам король. С другой стороны, Людовик осуществлял свои права с авторитетом, которого не было у его отца, и все дворяне королевства, от самых мелких до самых могущественных, теперь подвергались давлению, которого они никогда не испытывали прежде. Королевские чиновники образовали армию, которая повсеместно стремилась к полному соблюдению прерогатив государя. Если люди принцев использовали силу, чтобы навязать свою волю королю, их немедленно отдавали под суд, а если они выигрывали, против них сразу же выдвигали еще десяток обвинений. Столкнувшись с этим давлением, которое хотя и было безжалостным, но все же довольно избирательным, принцы не могли протестовать и становились тем более озлобленными, чем эффективнее действовала королевская полиция. Им стало известно, что полиция имеет прискорбную привычку перехватывать секретные сообщения, и что их государь использует в качестве своих агентов малоизвестных личностей, таких как Этьен де Луп, голландец, "очень близкий к королю", который должен был информировать его о связях того или иного принца с врагами короны.

Но недовольство имело более глубокие корни. Людовик сделал слишком много: он смахнул слишком много предрассудков, нарушил слишком много условностей, двигался слишком быстро и сразу в нескольких направлениях. Опасения, возникшие в связи с бурной карьерой Дофина, подтвердились действиями Людовика ставшего королем.

Короче говоря, он не соответствовал тому образу, который должен быть у государя. Он не одевался как король, не говорил и не думал как король, не проявлял к своим принцам и баронам той привязанности, которую естественно должен был испытывать к ним истинный король. Он окружил себя людьми, которые были опасно трудолюбивы, опасно умны и имели совершенно не подходящее происхождение. У него на службе были самые разные иностранцы, и он даже предпочитал их общество обществу честных французов. Он проявлял глубочайшее уважение к послу герцога Миланского, этому авантюристу, которого он не стеснялся называть своим другом и он не скрывал своего желания установить дружеские отношения с графом Уориком, который, не будучи сам авантюристом, имел дурной вкус, и был англичанином. Вместо того чтобы советоваться с баронами, он все делал по своему усмотрению и прислушивался к советам только узкого круга своих приближенных, которые, подобно бастарду д'Арманьяку или адмиралу Монтобану, почти всегда жили вместе с ним. Он вел себя непредсказуемо и даже не удосуживался заранее объявлять о своих визитах, что задевало достоинство великих баронов и заставляло их чрезмерно нервничать. Ему и его двору не хватало чувства приличия и вкуса к великолепию, которые являются сутью королевской власти. Что можно было ожидать от государя, который во время визита к графу дю Мэн пренебрег его замком и разбил свой лагерь в близлежащем лесу?

А король явно не стремился держать язык за зубами. Он открыто говорил, что герцогу Бурбонскому сильно не хватает ума. Однажды он назвал графа дю Мэн и графа де Дюнуа спятившими стариками. Рассказывая Альберико Малетте, что герцог Орлеанский жаловался на то, что был отравлен Франческо Сфорца, он со смехом добавил: "Хоть отравленный и старый, он все же сделал свою жену беременной". Людовик с особым удовольствием пародировал гнев графа де Шароле, не скрывал своего презрения к старческим выходкам своего дяди Филиппа и без стеснения комментировал ошибки Папы. Принцы постоянно жаловались, что король лукавит (и что его лукавство было более успешным, чем их), но еще больше им не нравилось, когда он говорил им правду, как в том случае, когда Людовик холодно заявил стороннику герцога Орлеанского, что французам совершенно нечего делать в Италии.

В глазах великих баронов король не обладал качествами, которыми должен был обладать настоящий государь. Людовик был провокатором, человеком из ниоткуда, человеком, прежде всего, не принадлежащим к их миру.

Но Людовик был слишком хорошо осведомлен о направленных в его адрес упреках и прекрасно знал, что из недовольства принцев готова родиться лига мятежников. Однако он не подавал виду.

Король Франции казался совершенно спокойным. Благополучный в своих делах, спокойный в мыслях, он, казалось, ожидал дальнейших событий без малейшего беспокойства. В середине февраля он отправился из долины Луары в Пуатье, столицу обширной провинции Пуату. Прибыв туда, он объявил о своем намерении отправиться дальше на юг, в Бордо, а затем в Перпиньян. Людовик хотел, чтобы наследник графа де Фуа, умершего незадолго до этого, прочно обосновался в Наварре. Альберико Малетта должен был провести с ним всего несколько дней, так как король хоть и неохотно, но все же согласился отпустить домой итальянского посла, в котором он нашел советника и друга. Времена были нестабильными, но миланцы все же проявили благоразумие и позаботились о его преемнике[52]. Людовик решил оставить о себе в памяти Малетты образ беззаботного государя. Англия больше не представляла угрозы; отвергнув брачный союз, предложенный Францией, и порвав с графом Уориком, Эдуард IV, казалось, обрек себя на гибель. Заверив короля в верности Филиппа Доброго и его сына, бургундское посольство уехало, удовлетворившись полученными ответами. Людовик даже предположил, что пенсия графа де Шароле из французской казны, вполне может быть восстановлена. Что касается герцога Бретонского, то он сейчас был озабочен только заключением мира с королем и его посланники должны были прибыть в любой момент, чтобы разогнать последние тучи, которые еще висели над горизонтом.

Однако возникла небольшая, но неожиданная бытовая трудность. Наследник короля, его младший брат Карл, герцог Беррийский, к мнению которого он прислушивался, и в чьей компании часто бывал, стал каким-то нервным и скрытным, и вел себя странно для такого застенчивого и мягкого человека, как он. Когда братья остановились в замке Разилли, по дороге в Пуатье, Людовик был предупрежден маршалом д'Арманьяком, что герцог Беррийский недоволен старшим братом и что было бы неплохо не оставлять его в таком дурном настроении. После этого сам Карл пожаловался королю, что его доходы и герцогство Беррийское недостойны его положения. Людовик поспешил увеличить его пенсию на 6.000 экю и обещал дать ему более важный апанаж, как только будет улажен конфликт с герцогом Бретонским.

20 февраля два бретонских посла, Оде д'Эди, главный советник герцога, и канцлер Бретани, прибыли в Пуатье, чтобы объявить, что у Франциска II нет иного желания, кроме как склониться перед волей своего сюзерена. Он пожелал добровольно подчиниться сам и с этой целью попросил прислать маршала д'Арманьяка и адмирала для его сопровождения к королю. Король осыпал Оде д'Эди комплиментами и попытался убедить блестящего советника герцога Бретонского поступить к нему на службу, а хитрый посол, со всем своим обаянием, давал собеседнику возможность надеяться на это, стараясь не брать на себя никаких конкретных обязательств. В субботу 3 марта Оде д'Эди и канцлер Бретани покинули Пуатье очень тепло попрощавшись с королем. На следующее утро маршал и адмирал отправились на поиски Франциска II. В тот же день сам Людовик уехал в паломничество в Нотр-Дам-дю-Пон, недалеко от Сен-Жюльена, в Лимузене. Герцог Беррийский не сопровождал брата, а предпочел остаться поохотиться. Однако через некоторое время после того, как Людовик покинул Пуатье, его брат сделал то же самое и уехал в неизвестном направлении с некоторыми из своих приближенных.

На рассвете 5 марта король получил поразительные новости из Пуатье: под предлогом выезда на охоту герцог Беррийский скрылся в неизвестном направлении.

Людовик сразу догадался, куда двинулся его брат и что означает его отъезд: принцы решили восстать против своего государя.

В спешке король вернулся в Пуатье.

13. Лига общественного блага

I

Хотя Людовик XI отправился в свое паломничество с менее чем сорока спутниками, к моменту въезда в Пуатье он имел уже около 1.000 человек. Через день или два он собрал вокруг себя графа дю Мэн, двух маршалов Франции, Пьера де Брезе, своих старых советников Жана Бурре и Жоржа Гавара, своего усердного казначея Этьена Шевалье, своего коммерческого и финансового эксперта Этьена де Варье и других капитанов и доверенных людей. В крепости Туар, расположенной всего в нескольких милях к северу, находилась королевская казна, в которой, по словам приближенных к государю, хранилось более 2.000.000 экю.

Вскоре Людовик узнал обстоятельства побега своего брата. Выехав из Пуатье в субботу 3 марта, Оде д'Эди и канцлер Бретани остановились в четырех лье от города. На следующее утро, сразу после отъезда короля, герцог Беррийский присоединился к ним со своими "охотничьими спутниками", чтобы отправиться в Нант, где его ждал герцог Бретонский. Людовик также узнал, если он еще этого не знал, что граф де Дюнуа отплыл вниз по Луаре со своим самым ценным имуществом, чтобы взять на себя духовное руководство бретонским восстанием. Эта "ужасная новость" быстро распространилась по всему королевству. У всех были болезненные и яркие воспоминания о том печальном времени, когда борьба между арманьяками и бургиньоами позволила англичанам вторгнуться во Францию. Агент Медичи в Лионе "Франнекен" Нори писал:

Дай Бог, чтобы он [король] смог быстро исправить ситуацию. Ибо если это затянется, королевство снова станет лесом с разбойниками, каким оно когда-то было.

Французский король поспешил превратить свой дом в военный штаб. Он поинтересовался точными масштабами восстания, собрал армию и предпринял необходимые шаги, чтобы привлечь все королевство на свою сторону. В марте семь королевских посланников призвали "добрые города проявлять строжайшую бдительность и отклонять любые предложения мятежных сеньоров, которые подговорили наивного младшего брата короля", со своей стороны Людовик XI обязался немедленно положить конец "этому нечестивому предприятию…". 8 марта король назначил Шарля де Мелёна генерал-лейтенантом Парижа, а через четыре дня тот вместе с Жаном Балю, энергичным молодым прелатом, зачитал приказ государя жителям Парижа охранять ворота и стены, остерегаться любого предательства и быть готовыми к бою. Кроме того, Людовик обращался с различными призывами к некоторым из своих принцев. Всемогущему герцогу Бургундскому он писал:

Молю вас, дядя, чтобы Вы не позволили шурину графа де Шароле [герцогу Бурбонскому] или другим людям предпринять против меня что-либо еще, и чтобы Вы были таким, каким были всегда… и чтобы я на Вас уповал.

Собственным почерком он написал послание герцогу Бурбонскому, в котором просил его "без этих писем сесть на коня и приехать ко мне…".

13 марта Людовик внезапно отправился в Туар, крепость, в которой он хранил свою казну, и таким образом оказался рядом с Анжу. В своем письме Рене Анжуйский писал королю, что надеется заключить соглашение между герцогом Беррийским, герцогом Бретонским и королем. Однако его слова были неопределенными, и он ничего не сказал о своей собственной верности королю. Тем временем восстание принцев вскоре стало достоянием общественности. Герцог Бурбонский вскоре издал прокламацию, в которой объявил, что, движимый непрекращающимися жалобами дворян, церковников и бедняков, он и его соратники объединились во имя общественного блага, чтобы исправить несправедливость и отменить налоги, которые в то время тяготили королевство. Среди тех, кто присоединился к нему в этой борьбе в интересах всех жителей королевства, герцог Бурбонский назвал главу Анжуйского дома, то есть короля Рене, герцогов Бретонского, Беррийского, Немурского и Калабрийского, графов де Шароле, д'Арманьяк, де Сен-Поль и де Дюнуа, а также многих других баронов. Сторонники герцога Бурбонского уже собирали определенные налоги и арестовывали всех крупных и мелких королевских чиновников, до которых они могли добраться. Кроме того, вскоре они заполучили еще одного сильного сторонника своего дела: в ночь с 9 на 10 марта Антуан де Шабанн, граф де Даммартен, бывший капитан живодеров и личный враг Дофина, который в 1463 году был осужден и заключен в тюрьму, за преступление лжесвидетельства, Парижским Парламентом, сбежал из Бастилии, и укрылся в Мулене, в столице герцога Бурбонского.

16 марта в ответ на пропаганду мятежников из Бретани и Бурбонне король издал свою первую прокламацию из Туара. Пока принцы не взялись за оружие против него в личных и корыстных целях, в королевстве царило "великое спокойствие; повсюду свободно развивалась торговля, и каждый жил в мире в своем доме…", — напоминал он своим подданным. Если бы повстанцы упорствовали в своих намерениях, печальные дни гражданской войны вернулись бы, и "наши старые враги англичане […] смогли бы вторгнуться в королевство…". Тем, кто участвовал в мятеже, но теперь был готов поклясться ему в верности, он предложил полное помилование за все совершенные преступления. На границах Бретани, помимо прочих войск, уже были размещены роты жандармов (тяжеловооруженных конных дворян).

Неужели мятеж принцев застал короля врасплох?

Ни мемуары Филиппа де Коммина, ни дипломатические депеши, ни хроники, ни письма короля не дают нам никакой информации на этот счет. Однако, судя по тому, как он вел себя в течение нескольких недель, предшествовавших конфликту, можно с уверенностью сказать, что он не знал о грядущих неприятностях. Хотя Людовик прекрасно знал, по крайней мере, в течение года, что принцы королевства сговорились против него, вполне вероятно, что, как и Альберико Малетта, он считал их неспособными открыто объявить ему войну, и кроме того, не исключено, что его ввели в заблуждение заверения в верности, которые бароны сделали на встрече в Туре в декабре 1464 года, а также смиренные просьбы о примирении, с которыми герцог Франциск II обратился к нему в январе и феврале следующего года. Заявив, что считает свои разногласия с герцогом Бретонским улаженными, и что он планирует отправиться в Бордо и Перпиньян, чтобы помочь графу де Фуа в Наварре, он дал понять принцам, что вполне доверяет им. С другой стороны, оставив брата в Пуатье, и отправившись в паломничество — о чем он, несомненно, объявил за несколько дней до этого, иначе заговорщики не смогли бы так быстро организовать побег герцога Беррийского, — он прямо снабдил своих врагов оружием.

Однако его жизнь, как до, так и после мятежа, его характер и то, как он всегда вел свои дела, противоречат предположению, что Людовика могли застать врасплох.

Оливье де ла Марш сообщает, что на Рождество около 500 рыцарей, дам и кавалеров, все из которых, в знак отличия, носили на поясе ленту из белого шелка, собрались в Нотр-Дам в Париже, чтобы обсудить планы мятежа, который замышляли бароны. Более того, в течение нескольких месяцев эти же бароны обменивались сообщениями о своих планах. Трудно поверить, что такая подозрительная группа, как та, о которой упоминает де ла Марш, могла быть незамечена бдительными королевскими чиновниками в Париже. Точно так же маловероятно, что постоянные приезды и отъезды курьеров принцев не привели к перехвату агентами короля некоторых компрометирующих сообщений. Более того, известно, что такое послание было перехвачено всего за несколько дней до бегства герцога Беррийского, когда Жосселен дю Буа арестовал гонца, который вез письмо Франциску II с предупреждением о том, что граф де Шароле дезавуировал мирное посольство, отправленное его отцом к Людовику XI, и, несомненно, содержащее другие намеки на мятеж, который вот-вот должен был разразиться. На самом деле, секретность подготовки мятежа сохранялась так плохо, что в бургундском городе Макон, как только стало известно о бегстве герцога Беррийского, решили, что он был назначен регентом. Сам Людовик сразу же понял значение исчезновения своего брата и направил особенно срочное обращение к герцогу Бурбонскому, который должен был первым начать военные действия.

Возможно, чтобы избежать обвинений в агрессии, Людовик сознательно принял образ "беззаботного короля", чтобы побудить мятежников как можно быстрее приступить к делу. Зная о вражде между Эдуардом IV и Уориком, король понимал, что, по крайней мере на данный момент, Англии ему бояться не стоит. Более того, усиливающаяся дряхлость герцога Бургундского и печальные последствия его примирения с сыном могли лишь побудить короля действовать как можно быстрее. Людовик был уверен, что хотя герцог был в обиде на него, он никогда не подымет оружие против короля Франции, и что ситуация резко изменится, когда граф де Шароле станет хозяином Бургундии.

Вряд ли Людовик был бы настолько безрассуден, чтобы намеренно оставить своего брата в Пуатье, чтобы Оде д'Эди мог заполучить его как яблоко раздора, необходимое для начала военных действий. Однако, если король не сделал этого сознательно, возможно, нервы заставили его действовать таким образом. Возможно, глубоко внутри него чувство вины, порожденное его участием в Прагерии, заставило его сыграть роль, которую сыграл его отец, и позволить своему брату, недовольному наследнику, стать подставным лицом для горстки принцев, озабоченных только своими собственными интересами. С этого момента, как отметил Коммин, "он не мог успокоиться" и в течение нескольких месяцев ему приходилось терпеть враждебность принцев, которых он не мог ни усмирить мирными средствами, ни удовлетворить без ущерба для своей власти.

В любом случае, если Людовик и был удивлен, то его защита была подготовлена. В момент начала мятежа он находился в 50-и милях от Туара, где хранил свои сокровища, и всего в нескольких часах езды от Пуатье, где было расквартировано несколько тысяч солдат постоянной армии. Послы герцога Миланского сообщали:

Это королевство перевернуто вверх дном. Слышны разговоры только об оружии и ничего больше […] Вся страна на грани войны, и люди не знают, к какой стороне примкнуть. Это не может оставаться в таком состоянии.

Однако новость, дошедшая до короля, была весьма утешительной. Все великие города — Амьен, Реймс, Руан, Париж, Орлеан, Пуатье, Монпелье — торжественно обещали хранить ему верность. Бордо предложил предоставить ему 200 арбалетчиков с оплатой за три месяца. Лионцы поклялись жить и умереть вместе с королем: "Они будут с ним, что бы ни случилось". Однако маневры принцев с каждым днем становились все более угрожающими. Пока герцог Бурбонский во главе своих войск овладевал городами Оверни и Бурбонне, а анжуйцы выжидали, занимая более или менее двусмысленную позицию, в Нанте герцоги Беррийский и Бретонский были заняты проведением пропагандистской кампании под руководством хитроумного Оде д'Эди и графа де Дюнуа. Брат короля был объявлен причиной и лидером восстания: "Во всех этих операциях никто не назван по имени, кроме герцога Беррийского, который, похоже, стоял во главе всего дела".

Его жалобы на отношение короля, призывы к реформе правительства, требования апанажа, соответствующего его положению, должны были побудить принцев объединиться в Лигу общественного блага. Бедные должны были получить облегчение, налоги должны были быть отменены, "беспорядки" должны были быть ликвидированы. Фактически, это была новая Прагерия.

В конце марта Людовик продолжал оказывать всяческое внимание своему дяде из Анжу, графу дю Мэн, который был неизменно ему предан. Однако к другому анжуйскому дяде, королю Рене, он чувствовал растущее недоверие и чтобы укрепить его привязанность, Людовик предложил ему город Гап в Провансе и поручил ему вести переговоры с герцогами Беррийским и Бретонским. Разрываясь между своим государем и мятежными принцами, к которым его подталкивал воинственный сын, герцог Иоанн Калабрийский, любитель турниров и поэзии, Рене несомненно, хотел остаться как можно дальше от этого дела, однако он был достаточно проницателен, чтобы рассчитать, что, разделившись по обе стороны баррикад, анжуйцы избегут поражения при любом исходе конфликте. В любом случае, его позиция была настолько двусмысленной, что было неясно, выступает ли он против мятежников или вступил с ними в сговор.

26 марта Людовик внезапно покинул Туар, чтобы овладеть Сомюром — "прекрасной крепостью на холмах у воды" — городом на Луаре, принадлежавшим королю Рене. Этого было достаточно, чтобы заставить последнего бежать к нему… после того как король в ответ на его мольбы пожаловал ему 30.000 экю, из которых 12.000 были выплачены наличными и 18.000 должны были поступить из доходов короны. Вечером 10 апреля глава Анжуйского дома поклялся "под рукой короля" верно служить ему "вопреки всему". Однако Людовик сообщил Малетте, что Рене принес присягу "на итальянский манер", то есть вынуждено.

Бароны юга Франции (графы де Фуа, д'Арманьяк и герцог де Немур) — прислали королю заверения в своей поддержке, но их отношение оставалось неоднозначным. С другой стороны, новости с севера были совершенно ясны и ситуация там становилась все хуже. В начале марта герцог Бургундский заболел, и теперь, когда он выздоровел, он настолько одряхлел, что позволил уговорить себя уступить власть графу де Шароле, самому злейшему из врагов Людовика. Для короля Франции это было как нельзя более неудачно. Теперь Пикардия была в опасности, которую Людовик попытался предотвратить, предоставив пикардийцам 20.000 экю из местных налогов и отменив налоги на вино, которые тогда платили частные производители. Кроме того, он приказал своим главным офицерам разработать план оборонительных мероприятий. Однако вскоре он узнал, что Пикардия далека от повиновения, и поэтому он отправил туда маршала де Руо с сотней копий жандармов, чтобы обеспечить лояльность этой провинции.

Находясь в Сомюре Людовик руководил военными приготовлениями, не проявляя ни малейших признаков беспокойства. Он выплатил своим войскам аванс в четверть жалованья, подарил лошадей и доспехи самым достойным воинам и заботился о том, чтобы отметить своих капитанов. Альберико Малетта, направлявшийся тогда в Милан, позаботился оставить вместо себя молодого посла Джованни Пьетро (Жан-Пьер для французов) Панигаролу[53], который не преминул отметить энергичность короля:

Его Величество просматривает и распределяет своих людей с величайшей тщательностью […] Он в хорошем настроении, наслаждается хорошей едой и занимается своими делами, не теряя ни секунды.

В день прибытия короля Рене в Сомюр, в среду 10 апреля, Людовик отправил на восток передовой отряд из 200 копий жандармов под командованием трех своих лучших капитанов. 17 апреля, через три недели после бегства брата, он покинул Сомюр и отправился в поход. Король оставил графу дю Мэн около 13.000 солдат, чтобы помешать Карлу Беррийскому и Франциску II вторгнуться из Бретани. С примерно 11.000 человек (включая 800 копий элитных жандармов из постоянной армии) он намеревался атаковать самого герцога Бурбонского, в то время как другая армия должна была двинуться на север из Лангедока и Дофине против Бурбонне. Людовик хотел вывести герцога Бурбонского из игры, прежде чем другие мятежники смогут к нему присоединиться. В Туре, где король ненадолго остановился, он узнал, что Франческо Сфорца готов прислать ему 4.000 кавалерии и 1.000 пехоты, все из которых ранее хорошо себя зарекомендовали.

II

28 апреля, в День Святого Георгия, Людовик XI покинул Тур со своей армией и артиллерией — последняя "растянулась более чем на шесть лье с 1.200 лошадей, необходимых для ее перевозки". Изобретательный французский король имел большой опыт в военном деле. Он знал, что люди лучше всего сражаются, когда их государь берется за оружие вместе с ними, и разбирался в этом вопросе лучше многих капитанов. Двигаясь на запад, он и его войска направились в Берри, соседнюю с Бурбонне провинцию. Когда Людовик узнал, что столица провинции Бурж, город, где он родился, попал в руки бастарда Бурбонского, он разослал отряды занять остальную часть страны и поспешно направился к Монлюсону, второму по величине городу Бурбонне, который преграждал дорогу в Мулен, столицу провинции. После предпринятого штурма он принял капитуляцию города на весьма умеренных условиях. Жан-Пьер Панигарола был поражен дисциплиной царившей в королевских войсках ("несмотря на волнение, не было ни одного человека, который осмелился бы украсть или взять что-нибудь без оплаты") и быстротой, с которой король провел свою кампанию ("настолько удивительная, что я должен это подчеркнуть").

Затем Людовик направился на восток и северо-восток, чтобы занять крепости, охранявшие дорогу из Монлюсона в Мулен, примерно в 40-а милях, где в то время находились герцог Бурбонский и граф де Даммартен. Он был рад узнать, что войска, продвигавшиеся на север из Дофине под командованием Робина Малори[54], разгромили вражеские отряды, пытавшиеся помешать их движению. Каждый день покорялись все новые города, как в Оверни, так и в Бурбонне. Однако переговоры, которые король Рене вел с герцогами Бретонским и Беррийским, привели к тому, что принцы заявили, что будут согласны с царствованием Людовика при условии, что он передаст им управление страной. В Лотарингии герцог Иоанн Калабрийский открыто встал на сторону Лиги общественного блага и занялся вербовкой войск в Швейцарии и Германии. Граф д'Арманьяк наконец-то решил покинуть свои южные владения, однако жадные банды гасконцев, которых он привел с собой, начали грабить страну, а сам д'Арманьяк не подтверждал свои заявления о верности. Но, с другой стороны, однажды утром Жан-Пьер Панигарола появился в покоях короля с депешей от герцога Миланского, в которой сообщалось, что "в знак неизменной преданности" он отправил на помощь французскому королю своего сына и наследника, графа Галеаццо, во главе 5.000 пехотинцев и кавалеристов, которые вскоре перейдут Альпы.

Из Монлюсона Людовик отправил во всех направлениях отряды, чтобы атаковать гарнизоны мятежников в окрестностях, в то время как основная часть армии, продвигаясь к Мулену, осадила Эриссон. Город сдался, когда король, взяв с собой Панигаролу, появился перед его стенами с 5.000 всадников "хорошо одетых и снаряженных, представляющие собой прекрасное зрелище"[55].

В начале последней недели мая произошла неожиданная перемена. Королевская армия прервала свой поход к Мулену, а король Людовик вернулся в Монлюсон. С севера пришли новости, которые не могли быть более тревожными. Граф де Шароле получил от своих Генеральных Штатов деньги на создание армии для "спасения Франции". По мере поступления в штаб-квартиру короля новых сообщений становилось все более очевидным, что граф де Шароле не только стремится вновь захватить Пикардию, но и намерен идти на Париж, чтобы присоединиться к восставшим принцам. Поэтому Людовик приказал маршалу Жоашену де Руо и другим капитанам собрать свои силы. Затем — и это показывает, что у него было мало надежды остановить продвижение бургундской армии — он приказал Робину Малори, который в то время был занят оккупацией Бурбонне с юга, немедленно свернуть свою кампанию и присоединиться к нему. Ситуация в которой король теперь оказался очень походила на хорошо расставленную ловушку. Под давлением событий король решил положиться на свое искусство ведения переговоров. В 42 года он все еще был достаточно оптимистичен, чтобы попытаться договориться с принцами, которым, как он знал, нельзя доверять.

В Мулене король дал понять, что готов принять условия мира, которые герцог Бурбонский пытался сформулировать в течение нескольких дней. В то же время он удвоил свои усилия, чтобы привлечь на свою сторону робкого и уклончивого герцога Немурского, который все еще жил неподалеку в своем замке Монтегю. На людях Людовик постоянно сохранял на лице улыбку, однако в присутствии посла Сфорца он иногда сбрасывал маску. Жан-Пьер Панигарола писал своему господину:

Его Величество утверждает, что если бы он проиграл, то предпочел бы видеть Дофине и Лион в руках Вашего Высочества, а не кого-либо другого.

Получив гарантию безопасности, герцог Немурский согласился отправиться в Монлюсон. Оказавшись перед королем, который сделал его герцогом и осыпал почестями, Жак д'Арманьяк умножил свои заверения в преданности. Он объяснил, что никогда бы не подумал связаться с принцами, если бы не узнал, что его государь планирует отдать Гиень и Нормандию англичанам. Но теперь, когда он узнал, где кроется истина, у него не было другого желания, кроме как ходатайствовать перед мятежными принцами, чтобы как можно скорее установить мир в королевстве. В сложившейся ситуации Людовик был вынужден использовать все, что попадалось под руку. Панигароле он признался, что прекрасно понимает, что его противники намеренно тянут время, однако надеется, что время все же сработает в его пользу. Благодаря умелому вмешательству герцога Немурского было заключено перемирие на восемь дней, в течение которых переговоры должны были быть продолжены.

28 мая король и его войска вошли в Сен-Пурсен, примерно в 80-и милях к югу от Мулена. На следующий день он отправил послание Жоржу Гавару, который в то время направлялся в Кале, где должен был вступить в переговоры с графом Уориком, сообщив ему, что "посланники отправились в Мулен […] и полагают, что завтра мы и сами там будем и надеемся, что завтра привезут в Варенн, который находится всего в двух лье отсюда [на другом берегу реки Алье], упомянутого герцога Бурбонского; и мы рассчитываем, что не уедем, пока не завершим [нашего дела здесь]; и, сделав это, мы выступим в поход за пределы [то есть в Пикардию], чтобы противостоять начинаниям и угрозам тех, кто, вопреки своей чести и клятве верности, которую они нам принесли, хочет навредить нам".

Как и ожидалось, около 29 мая герцог Немурский привез герцога Бурбонского в Варенн. Полный энтузиазма, герцог Немурский курсировал между Варенном и Сен-Пурсеном, в сопровождении посланников Бурбонов и переговорщиков короля. Каждый день Людовик надеялся встретиться с герцогом Бурбонским, но тот не хотел появляться перед своим государем, пока не будут сделаны все приготовления, и всегда находился какой-нибудь новый пункт для обсуждения.

Был уже июнь, когда прибыли гонцы с новыми мрачными новостями. Хотя два их дома когда-то враждовали, герцог Иоанн Калабрийский недавно объединился с графом де Шароле. Гонцы продолжали прибывать один за другим, принося с каждым днем все более тревожные новости. Бургундская армия продвигалась на юг к Парижу. Людовик приказал Пьеру де Брезе, который в то время служил у графа дю Мэн, отправить 300 копий в Пикардию. Кроме того, он приказал всем латникам и лучникам из Иль-де-Франс отправиться на поддержку защитников Парижа.

Вскоре Людовик почувствовал, что ему угрожает еще более серьезная опасность. В самом Сен-Пурсене один из его главных советников, высокопоставленный нормандский прелат, Луи д'Аркур, епископ Байе и патриарх Иерусалимский, составил вместе с герцогом Немурским заговор для захвата короля. Патриарх также планировал нанести королю смертельный удар, сжегши запасы пороха, хранившиеся в Сен-Пурсене. К заговору присоединился и Антуан де Ло, фаворит Людовика. Однако герцог Немурский посчитал затею слишком рискованной. К тому же уловив намеки на измену, которые буквально витали вокруг него, король добавил к своему корпусу охраны 160 лучников, а бастард д'Арманьяк усилил ночную стражу. Герцог Бурбонский по-прежнему отказывался встречаться с Людовиком, который тщетно пытался продолжать переговоры и все глубже погружался в трясину, ответственность за создание которой нес сам.

На рассвете 14 июня король узнал, что предыдущей ночью герцог Бурбонский и герцог Немурский поспешно уехали по дороге в Мулен. Герцогу Бурбонскому только что сообщили, что двести копий, помощи которые он, несмотря на перемирие, просил у герцога Бургундского, прибыли в столицу его провинции. Услышав эти новости, Людовик переправился через Алье и занял Варенн, рассредоточив свои войска, чтобы перекрыть путь новым подкреплениям, которые могли прибыть из Бургундии. Но не успел король добраться до города, как к нему явились посланники от герцогов Немурского и Бурбонского, чтобы сообщить, что, хотя герцоги сочли нужным удалиться в Мулен, герцог Бургундский не менее сильно желает заключить соглашение со своим государем.

"Мы потеряли двадцать два, нет двадцать три дня, которые не могли позволить себе потерять", — с грустью писал канцлеру один из советников короля. Однако под угрозой сил мятежников, которые, по его мнению, были готовы совместно обрушиться на него, Людовик возобновил переговоры. На следующий день, 16 июня, когда он все еще надеялся достичь соглашения, он узнал, что герцоги Бурбонский и Немурский покинули Мулен, чтобы присоединиться к графу д'Арманьяку, которому с 5.000 гасконцев удалось пробиться через горную местность Оверни с юга. Новости с севера были не менее катастрофическими. 6 июня граф де Шароле перешел Сомму. Хотя главные города Пикардии были преданы королю, а маршал де Руо внимательно следил за бургундскими войсками, королевским офицерам не удалось собрать полевую армию, и дорога на Париж для бургундцев была теперь открыта.

В час ночи 20 июня разведчики сообщили, что, присоединившись к графу д'Арманьяку и его людям, герцоги Бурбонский и Немурский сумели накануне утром заставить город Риом открыть ворота. К вечеру того же дня Людовик, его армия и артиллерия были примерно в трех милях от Ганна, укрепленного города на полпути между Сен-Пурсеном и Риомом. По пути к королю присоединился сильный контингент из Дофине под командованием Робина Малори. Последнему Людовик обещал графство в Нормандии с доходом в 20.000 экю. Что касается людей из Дофине, из которых он многих знал по имени, то он сделал их своей боевой гвардией. Утром следующего дня, в пятницу 21 июня, король начал штурм Ганна, защитники которого вскоре были вынуждены укрыться в цитадели. Как только король вошел в город, писал один из его советников канцлеру, "он направил свою артиллерию на цитадель, снес стены, сдерживающие воду во рву, и приказал атаковать цитадель, которая немедленно покорилась […] его воле". "Когда он перекусил одним яйцом — ибо ничего другого не было — он сел на коня, и со всеми нашими войсками и артиллерией мы отправились на ночлег в Эгперс, в пяти милях отсюда и менее чем в десяти милях от Риома…".

Затем принцы направили своему государю проект договора, "очень странный" по своей дерзости, который был немедленно им отвергнут. Несмотря на проливной дождь, на следующий вечер армия Людовика была в виду Риома.

Переодетый простым лучником, герцог Бурбонский выскользнул из города и, сделав крюк в юго-восточном направлении, добрался до Мулена. На следующее утро, в воскресенье 23 июня, когда Людовик наблюдал за окружением города и установкой бомбард, прибыл герольд с просьбой о перемирии. Король согласился. Как обычно, улыбаясь, вскоре появился герцог Немурский, за которым следовал его эскорт. Испив чашу горечи до дна, Людовик принял его и выслушал его предложения. Вечером того же дня был заключен договор, достойный сожаления и свидетельствующий об отчаянном положении, в котором оказался король. Было заключено перемирие, которое должно было продлиться до середины августа. Герцог Немурский, граф д'Арманьяк и герцог Бурбонский (первые два отвечали за третьего) взяли на себя обязательство попытаться привести других принцев к компромиссу в обмен на жирные пенсии, должности и военные командования, которые предлагал им их государь. В то же воскресенье (23 июня) Людовик отправил гонца, чтобы объявить парижанам об этом перемирии и сообщить, что он прибудет в столицу со всей своей армией в течение двух недель.

Риом находится в 230-и милях к юго-западу от Парижа.

Королевские войска уже оставляли свои позиции и снимали осаду, чтобы отправиться по дороге в Иль-де-Франс, а гонцы скакали по дорогам Бурбонне, чтобы передать королевским гарнизонам приказы о подготовке к отступлению. Ночь с 23 на 24 июня Людовик провел в деревне Марса, недалеко от Риома, организуя отход своей армии. Кроме того, он учредил вечную мессу, которая должна была совершаться каждый день в местной церкви, где он "много раз молился перед почитаемой статуей славной Марии". 24 июня один из советников написал канцлеру, что благодаря его "грозной энергии" король "прошел через все к своей чести". Однако на самом деле Людовик еще не вышел из затруднительного положения. Направляясь на север, он прошел всего 10 миль и остановился в Эгперсе, где провел последние драгоценные дни июня 1465 года в дальнейших "переговорах". Игнорируя заключенный договор, герцог Бурбонский потребовал для себя и двух баронов с юга, командование над более чем половиной регулярной армии — предложение, которое король отверг с ходу. Теперь ничего не оставалось делать, как заключить договор с герцогом Немурским и графом д'Арманьяком. Подписанный 30 июня, он подтвердил обязательства Людовика перед последними, которые, со своей стороны, обещали присоединиться к своему государю в Монлюсоне.

Июнь подошел к концу, а вместе с ним и 30 дней ложных клятв и обещаний, 30 дней, в течение которых Людовик все глубже погружался в ловушку времени. Хотя Людовику казалось, что он это чувствует, он еще не знал, что тени предательства танцуют свой зловещий балет даже в его собственной квартире. За неделю, проведенную в Эгперсе, неутомимый патриарх Иерусалимский и Антуан дю Ло возобновили свой заговор с герцогом Немурским. В комнате, где государь давал аудиенции, и даже в королевской спальне патриарх не скрывал свои планы: как только они схватят Людовика (в Монлюсоне или даже в дороге, так как король всегда путешествовал с небольшим эскортом), в королевстве снова наступит мир, и у принцев будет достаточно времени, чтобы разделить между собой правительство, постоянную армию и доходы Франции. Патриарх планировал возглавить Королевский Совет, который больше не оставит королю ни малейшей свободы действий. Это соглашение показалось герцогу Немурскому "вполне приемлемым". Но однако однажды вечером Жан Бурре, личный секретарь Людовика, появился у двери апартаментов патриарха, и тому пришлось спрятаться в шкафу, чего оказалось достаточно, чтобы герцог, решил снова отказаться.

Королевская армия теперь продвигалась в направлении Орлеана, гарнизоны покидали города, элитные кавалерийские части, конные лучники и легкая артиллерия шли впереди, а пехотинцы мучительно медленно продвигались за ними. Когда около 3 июля Людовик достиг Монлюсона, там не было никаких следов ни графа д'Арманьяка, ни герцога Орлеанского, договор стал мертвой буквой. Король уже разместил арьергард на юге против графа д'Арманьяка, на юго-востоке против возможного нападения со стороны герцогства Бургундского и на востоке против войск герцога Бурбонского. Один старый слуга короны писал канцлеру:

Армия короля не очень большая, но в том, что касается сражений и походов, 12.000 или около того человек в ней не имеют себе равных.

Ранее им никогда не доводилось вступать с врагом полевое сражение и теперь, когда они отступали, в то время как принцы Франции объединились против них, они знали, что могут потерпеть поражение. Однако они делали свое дело, и под руководством короля, который знал толк в военном искусстве, они с несломленным боевым духом продвигались по пыльным летним дорогам. Войска герцога Бурбонского вышли из Буржа во фланг королевской армии, но были разбиты и вынуждены вернуться в город. Что касается бургундского маршала, то его войска были настолько сильно потрепаны в стычках с арьергардом королевской армии, что он не решался предпринимать что-либо еще, пока король и его армия не перейдут Луару.

Когда между 7 и 8 июля Людовик остановился в Кюлане — в 165-и милях к югу от Парижа — он знал, что большая бургундская армия перешла Уазу у Пон-Сент-Максанса и теперь движется к Парижу. Король также знал, что бретонцы продвигаются на восток, причем граф дю Мэн не оказывает им никакого сопротивления, и что герцог Иоанн Калабрийский готовится выступить из Лотарингии и двинуться на запад. К счастью, все добрые города были верны к делу короля, Париж, казалось, устоял, а мелкое дворянство, если оно не зависело от крупных феодалов, оставалось столь же лояльным или, по крайней мере, равнодушным. Однако, за исключением графов д'Э и де Вандом, которые имели лишь ограниченную власть, все принцы Франции взялись за оружие против своего государя, государя, которого они считали притеснителем их вольностей и которого они хотели сокрушить.

Из Кюлана Людовик написал канцлеру:

Мы будем двигаться со всей возможной скоростью к Парижу, и, даст Бог, будем в Орлеане в следующую субботу (13 июля) со всей нашей армией.

На самом деле, король прибыл в Орлеан на два дня раньше и там узнал, что бургундцы уже угрожают Парижу.

14. Монлери

I

В четверг, 11 июля, король Франции отправился послушать мессу в церкви Нотр-Дам-де-Клери, расположенной в восьми милях к юго-западу от Орлеана. Факт его присутствия там известен нам благодаря срочному посланию, которое Людовик отправил вдове герцога Орлеанского, племяннице герцога Бургундского, с просьбой передать предупреждение графу де Шароле. По словам Панигаролы, король ездил верхом "ночь и день".

Людовик XI провел пятницу и субботу 12 и 13 июля, проводя смотр своих войск. Тяжелая кавалерия и конные лучники переправились через Луару по мостам в Орлеане и Божанси. Тысячи пехотинцев, а также большинство артиллерийских подразделений все еще двигались по дорогам Бурбонне, за ними следовали арьергард и подкрепления из Лангедока. Король не мог дожидаться их и не мог дать своим людям отдохнуть. Он сообщил в столицу, что его армия прибудет во вторник 16 июля. Один гонец следовал за другим, но только новости из Парижа оставляли хоть какую-то надежду. Масса парижан осталась верна своему государю вопреки всему. Маршал де Руо, который вошел в город 30 июня с сотней копий, генерал-лейтенант короля Шарль де Мелён и будущий епископ Эврё Жан Балю, грубый и распутный священник, но энергичный и предприимчивый администратор, тщательно организовали оборону столицы.

Днем 5 июля, когда король еще находился в Монлюсоне, армия графа де Шароле, состоящая из 25.000 человек, поддерживаемая лучшей артиллерией Европы, появилась перед северными и западными стенами Парижа. Ни попытки запугивания, ни попытки подкупа не смогли сломить лояльность столицы. 7 и 8 июля штурмы ворот были легко отбиты и многие бургундцы, разъяренные тем, что герцог Бретани лично их не возглавил[56], угрожали дальше не двигаться. Но граф де Шароле положил конец ропоту недовольных, заявив, что будет продолжать начатое, даже если у него останется только один паж, чтобы сопровождать его. В ночь на 10 июля бургундцы захватили мост Сен-Клу, расположенный к западу от Парижа. Теперь дорога на юг была свободна.

На рассвете в воскресенье 14 июля король, который был занят сбором своих войск в Божанси на левом берегу Луары, получил сообщение, что бургундская армия переправилась через Сену и движется на юг к Орлеану. Он также узнал, что и бретонцы опасно приблизились. И герцог Беррийский, и герцог Бретонский были плохими полководцами, но у них были отличные капитаны, такие как граф де Даммартен, страдавший подагрой, но руководивший операциями с носилок, Андрэ де Лоэак (бывший маршал Франции), Жан де Бюэль (бывший адмирал королевства) и умный Оде д'Эди. Услышав, что король завоевал Риом, бретонская армия, насчитывавшая около 12.000 человек, начала продвигаться на восток. Граф дю Мэн, чьи войска были почти столь же многочисленны, осторожно отступал перед противником. Бретонцы переправились через Луару в Ле-Пон-де-Се, у мощных стен Анжера, но король Рене не предпринял никаких действий, чтобы преградить им путь и отступил к Туру. Далее бретонцы заняли Вандом, не встретив никакого сопротивления. В полдень 13 июля, как сообщили Людовику несколькими часами позже, они вошли в Шатоден, в 25-и милях к северу от Божанси. Теперь бретонцы могли атаковать короля с фланга, если он решит идти на Париж, или соединиться к бургундским войскам еще до того, как Людовик сможет вывести против них свою армию. Чтобы завершить окружение королевской армии, граф д'Арманьяк и герцоги Немурский и Бурбонский выдвинулись с юга, маршал Бургундии — с юго-востока, а герцог Иоанн Калабрийский — с востока с армией швейцарской наемников.

Жан-Пьер Панигарола, чьи депеши отражают серьезную тревогу, держался как можно ближе к королю, "чтобы знать, как развиваются события с каждым часом". Ситуация становилась все более драматичной и если быстро не удалось бы достигнуть какого-либо соглашения, пришлось бы вступить в кровопролитное сражение, потому что ненависть между двумя сторонами была очень глубока.

Сподвижники Людовика находились в состоянии уныния и страха, а некоторые из них открыто заявляли, что король вскоре будет вынужден согласиться на все требования принцев, поскольку для него сражение и поражение в битве означало бы гибель. Перед окружающими Людовик сохранял решительность, но Панигарола чувствовал, что он "в душе терзается".

В ночь с 13 на 14 июля в Божанси распространился слух, что бретонцы покидают Шатоден, чтобы соединиться с бургундскими войсками. Если бы этот слух оказался правдой, то до следующего вечера армия из 35.000 человек отрезала бы короля от его столицы. На рассвете в воскресенье 14 июля Людовик и его армия снова отправились в путь. После форсированного марша, осложненного летней жарой и клубами пыли, они вечером достигли Этампа, преодолев почти 50 миль. Теперь бретонцы, которые все еще оставались в Шатодене, остались далеко позади. Однако в нескольких милях впереди бургундцы блокировали дорогу на Париж[57]. Ночью, с войсками в Этамп прибыли граф дю Мэн, адмирал Монтобан и Пьер де Брезе, которые так благодушно позволили бретонцам наступать по их усмотрению. Несколько тысяч солдат и большая часть королевской артиллерии все еще тянулись по дороге с юга.

Рано утром на следующий день, в понедельник 15 июля, Людовик собрал свою армию посреди полей. Окруженный своими солдатами, он торжественно призвал на помощь небеса. Священники "пели девять месс, на которых постоянно присутствовал король в белой мантии, стоя на коленях с непокрытой головой…".

Когда мессы закончились и король произнес "очень горячие молитвы", он созвал военный совет, в котором должны были принять участие все его бароны и капитаны. Людовик открыл собрание кратким обращением. По его словам, Бургундский дом имел наглость вбить клин между ним и принцами крови, включая его брата. С тех пор раздор грозил гибелью королевству, но он не собирался позволять бургундцам делать все, что им заблагорассудится. Он верил, что "Всемогущий Бог и преславная Дева Мария" поддержат его дело. Поэтому, если королевская армия нападет на бургундцев, "мы разобьем их всех и полностью разгромим", — заявил он. Однако в заключение он добавил, что прежде чем принять окончательное решение, он хочет узнать мнение всех своих баронов и капитанов, так как хочет руководствоваться разумом, а не эмоциями.

Как принц крови, граф дю Мэн высказался первым. Описывая риски, связанные с битвой, он сказал, что король должен избегать попадания в столь опасную ситуацию и что надеяться на победу можно не кидаясь в сражение, а затягивая время и ведя переговоры. Граф считал, что его племянник-король должен был любой ценой избежать столкновения с бургундцами. Друг и адмирал Людовика, Жан де Монтобан, горячо поддержал стратегию, предложенную Карлом дю Мэном и сам он был "абсолютно против того, чтобы Людовик первым нападал на своих врагов"[58].

По словам одного из свидетелей, "пока все это говорилось, король уже почти потерял терпение".

Затем настала очередь высказаться Великому сенешалю Нормандии. Как показали дальнейшие события, Пьер де Брезе испытывал жестокий внутренний разлад. По своим вкусам и привычкам он принадлежал к эпохе Карла VII и, несмотря на то, что Людовик XI высоко ценил его, ему не нравился новый порядок, который тот пытался установить. Брезе инстинктивно откликнулся на призыв принцев, которым обещал повиноваться. Однако теперь, когда настал час окончательного решения, министр короны не смог предать монархию, ради которой он так много трудился, и как доблестный рыцарь отказался дезертировать из королевской армии, когда ей предстояло столкнуться с превосходящим по численности противником. Сенешаль "так мудро подытожил все сказанное ранее на Совете, что все были поражены услышанным". Затем он обратился к графу дю Мэн и в блестящей и трогательной речи показал ему, что король должен непременно сразиться с бургундцами, которые, по его словам, не могут не потерпеть полного поражения.

Большинство других капитанов встретили слова Брезе с энтузиазмом.

Затем Людовик объявил, что продолжит наступление. Однако он не хотел, чтобы впоследствии его обвинили в стремлении к войне или даже в том, что он первым начал военные действия. Поэтому он добавил, как он сказал Панигароле, а гораздо позже Филиппу де Коммину, что тем самым он выполняет свое первое намерение — войти в Париж, чтобы сплотить население столицы под своим знаменем. Однако если бы граф де Шароле преградил ему путь, он бы без колебаний вступил в бой. Затем поместив свои драгоценности и сокровища в укрепленную башню в Этампе, король отправил срочное сообщение своим командирам в Париже с приказом, что если бургундцы помешают его походу на следующий день, он даст им сражение и в этом случае, если в столице все пойдет хорошо, маршал де Руо должен выйти из города, чтобы атаковать арьергард графа де Шароле.

Поздним вечером королевская армия возобновила движение в сторону Парижа, до которого оставалось еще 24 мили. Находившиеся в нескольких милях к западу войска графа дю Мэн должны были присоединиться к королю на следующий день. Вскоре разведчики сообщили, что граф де Сен-Поль, посланный вперед с несколькими тысячами бургундцев, занял деревню Монлери, расположенную на полпути между Этампом и Парижем, но до сих пор не смог взять замок. Разведчики также сообщили королю, что основная часть армии графа де Шароле находится в Лонжюмо, в трех с половиной милях от него. Людовик и его люди остановились на ночлег в Этреши, в 10-и милях к югу от Монлери.

II

На следующий день, во вторник 16 июля, еще до наступления рассвета, король и его армия уже были в пути. Когда они достигли Арпажона, расположенного в трех с половиной милях к югу от Монлери, к ним присоединились войска графа дю Мэна. В этот момент разведчики доложили Людовику, что армия графа де Шароле соединилась с авангардом графа де Сен-Поль и что бургундцы выстроились в боевой порядок на полях к северу от холма Монлери[59].

Людовик созвал последний военный совет. Пока его капитаны собирались, Пьер де Брезе попытался поговорить с королем наедине. Говоря о состоянии королевской армией, он заметил, что войска измотаны героическим походом, который они только что совершили, и в этой ситуации он считает за лучшее отложить сражение и подождать, хотя бы до следующего дня, чтобы люди могли отдохнуть, а те, кто еще был в пути, могли присоединиться к ним. Кроме того, это позволило бы гарнизону Парижа лучше подготовиться к атаке на арьергард графа де Шароле.

Удивленный внезапной переменой мнения де Брезе, Людовик прямо спросил его, не состоит ли он в сговоре с принцами.

Улыбнувшись Великий сенешаль Нормандии признался, что ранее действительно дал слово принцам, но его тело и душа остались с государем и он хотел бы жить или умереть за короля и с королем. Все это он сказал сказал шутливо, так как привык говорить.

Людовик выслушав своего собеседника и, будучи уверенным в нем, решил доказать свое доверие к нему, предоставив ему почетное место: именно Великий сенешаль должен был командовать авангардом королевской армии.

Одному из своих приближенных де Брезе сказал, говоря о обеих армиях: "Я их сведу сегодня так близко, что понадобится немалое искусство, чтобы избежать сражения". Эти слова, сам король передал много лет спустя Филиппу де Коммину. Вероятно, Людовик догадался, что советуя ему отложить сражение до следующего дня, де Брезе должен был иметь какие-то основания подозревать в измене графа дю Мэн, который не скрывал своего нежелания сражаться и который на рассвете того же дня, очевидно, принял герольда от графа де Сен-Поль.

Была уже середина утра, и знойное июльское солнце сделало жару невыносимой. Военный совет был коротким. Людовик объявил, что Пьер де Брезе примет командование авангардом, который на холме Монлери будет играть роль правого крыла, сам он возглавит центральный корпус, а его дядя, граф дю Мэн, будет командовать арьергардом и расположит свои войска на левом крыле. Затем король открыто сообщил своим капитанам информацию, которую принесли ему разведчики. Армия графа де Шароле заняла позицию на равнине Монлери, разбила там лагерь и была занята рытьем окопов и развертыванием внушительной артиллерии, имевшейся в распоряжении. Бургундцы намного многочисленнее королевской армии, но у них мало отважных людей, продолжал король. Со своей стороны, он считал их всех уже побежденными, потому что они сами загнали себя в западню. Это было именно то, что профессиональные солдаты хотели бы услышать накануне битвы.

Великий сенешаль отдал приказ своим войскам и двинулся в перед, за ним вскоре последовали королевские знамена. Было между 10-ю и 11-ю часами утра, когда король Франции повернул направо и, сойдя с дороги на Париж, поднялся на холм Монлери к находившемуся на его вершине замку. Вскоре он разместил своих людей на северном склоне холма, слева от авангарда Пьера де Брезе.

Перед глазами короля простиралось огромное равнина, которую позже называли "Полем слез". Почти в миле от него, на пологом склоне, к западу от дороги на Париж, слева от Людовика, почти до деревни Лонгпон, чуть более мили к востоку, расположилась аграфа графа де Шароле. Справа от короля красно-серое знамя, на котором был изображен серебряный единорог с золотыми копытами и рогом, обозначало позицию графа де Сен-Поль, который во главе примерно 8.000 человек командовал левым флангом бургундской армии. На на других знаменах развевались гербы двух сыновей графа де Сен-Поль, сеньора де Эрмини, первого канцлера графа де Шароле[60] и некоторых самых знатных рыцарей Артуа, Фландрии, Эно и Пикардии. Сгруппировавшись вокруг своего господина, лучники графа де Сен-Поль были одеты в красные и серые котты. В центре равнины возвышался штандарт Антуана, бастарда Бургундского, лазурный барбакан на золотом фоне, вокруг которого располагался корпус лучников, на красных сюрко которых красовался белый крест Святого Андрея. Недалеко от него виднелось знамя сеньора де Равенштейна. Наконец, слева от Людовика, у дороги Париж-Орлеан, большой черно-пурпурный штандарт, окруженный лучниками в коттах тех же цветов, обозначал позицию графа де Шароле.

Перед бургундским строем располагались лучники, защищенные от атаки вражеской кавалерии рядом заостренных кольев. В центре находился отряд из 500 английских лучников, которых Коммин считал "цветом и надеждой" бургундской армии. Они сняли обувь, откупорили бочонок вина и в данный момент были озабочены только своим личным комфортом. Позади них бесчисленные конные и пешие латники, образовывали беспорядочную массу и, казалось, не занимали точной позиции. На заднем плане расположенные полукругом повозки составляли бургундский лагерь. Позади бургундской армии до горизонта расстилался лес Сегины. Между двумя армиями лежали поля пшеницы, овса и бобов. Было "ужасно жарко". Солнце раскаляло стальные доспехи латников. С "глубоко вспаханной" земли поднялась пыль, которая сделала удушливую июльскую атмосферу еще более невыносимой.

Граф де Шароле оставил королю великолепную оборонительную позицию. С востока на запад холм Монлери круто поднимался от дороги на Париж к замку, который находился на его вершине и доминировал над равниной. Сама деревня располагалась на северном склоне холма, немного западнее замка. Пьер де Брезе выстроил свою нормандскую кавалерию и эскадроны копий жандармов, против войск графа де Сен-Поль, которые значительно превосходили его отряды по численности. Под командованием короля "главная баталия", состоящая из его шотландской гвардии, полка из Дофине и частей регулярной армии, заняла позицию спиной к замку, между деревней и баталией де Брезе. С королем находились бастард д'Арманьяк, старый живодер Салазар и Робин Малори, которые были его главными капитанами и служили Людовику уже более 20-и лет. Правое крыло под командованием графа дю Мэна расположилось вдоль хребта, который поднимался от дороги на восток и возвышался над деревней.

Хотя армия короля занимала отличную оборонительную позицию, она была менее многочисленна, чем армия противника, и в ее рядах было несколько ненадежных командиров, в то палящее июльское утро король Франции не собирался оставаться в обороне. Он прибыл как государь, чтобы смести мятежников, осмелившихся помешать ему войти в его столицу. Кроме того, у него было мало пехотинцев[61], а его люди не были обучены сражаться без своих лошадей. Тяжелая кавалерия, которой он располагал, выполняла только одну функцию: атаковать. В той ситуации, в которой он оказался, Людовик, которому почти нечего было терять, был заинтересован в риске. Поэтому он был полон решимости направить свою 14.000 армию против 22.000 бургундцев, чтобы одним махом разгромить Лигу общественного блага и положить окончательный конец опасным амбициям бургундских герцогов.

Но король не торопился, он последовательно отправил трех гонцов в Париж, чтобы передать маршалу де Руо прямой приказ выйти из города со всеми людьми, которых он мог собрать, и напасть на бургундский арьергард с тыла. Несмотря на то, что они выбрали кружной путь, эти гонцы должны были добраться до столицы задолго до полудня. Если бы он поторопился, то де Руо смог бы атаковать армию графа де Шароле к середине дня.

Однако в бургундской армии началось движение. Серпентины, кулеврины и другие полевые орудия были притащены и установлены перед лучниками. Грохот и треск великолепной артиллерии графа де Шароле вскоре потряс раскаленный воздух. Жиро де Самьен, артиллерист Людовика, был занят организацией ответного огня более скромного арсенала короля. То тут, то там пушечное ядро пробивало ряды французской кавалерии, но тут же новые люди заполняли эту кровавую борозду. Расположенная на склоне, артиллерия Самьена сначала посылала свои снаряды над головами противника, но, как только ее огонь был скорректирован, она в свою очередь начала сеять смерть в рядах противника. Было уже за полдень. Поля созревающей пшеницы затянуло густым пороховым дымом. С семи часов утра бургундцы пеклись на солнце, не ели и не пили. С тех пор как первые отряды королевской армии появились на холме, капитаны графа де Шароле с нетерпением ждали приказа атаковать, но приказа не поступало, так как, при всей своей отваге граф де Шароле, был неопытен в военном искусстве, и поэтому волновался и колебался. Время от времени какой-либо рыцарь той или другой стороны выезжал из рядов, чтобы вступить в поединок с противником, и многие "прекрасные подвиги" таким образом скрасил бездействие войск.

Около двух часов Людовик XI приготовился к атаке. Вскоре должен был появиться маршал де Руо. Король немного сократил численность своей баталии, чтобы усилить фланг де Брезе. Он переходил от одного командира к другому, отдавая последние приказы, перемещая те или иные отряды, объясняя свой план сражений и подбадривая бойцов. В тот день он пообещал капитанам щедрое вознаграждение за их добрые услуги.

Наконец король решил атаковать. Пьер де Брезе на правом фланге должен был начать атаку первым. Сам Людовик во главе "главной баталии" хотел обрушиться на центр бургундской армии: он не ожидал, что его люди будут сражаться насмерть за короля, который будет руководить операциями с тыла. Король еще раз обратился к графу дю Мэн и призвал его проявить доблесть, которую так часто раньше демонстрировали представители Анжуйского дома. Его дядя ответил, что он будет действовать как верный слуга короны. Он должен был пойти в атаку последним, сказал ему Людовик, после того как он и де Брезе вступят в бой. Возможно, Людовик надеялся, что, если все пойдет хорошо для королевской армии, граф дю Мэн решит сражаться на стороне победителей, несмотря на свои чувства.

Вернувшись в центр линии, король сошел с коня и упав на колени молил Бога даровать победу его делу. Вернувшись в седло и увидев, что бургундская армия начала беспорядочное движение вперед, он приказал Пьеру де Брезе подождать, пока враг не растянется по полю.

На противоположной стороне, во время шумного военного совета граф де Шароле и его капитаны окончательно решили занять позицию ближе к королевской армии, после чего граф де Сен-Поль, который командовал самой сильной баталией и находился перед самым пологим склоном холма, предпримет первую атаку. Поэтому бургундцы начали продвигаться вперед, но глубокие борозды на поле и густая пшеница затрудняли их движение. Когда до холма оставалось около 700 метров, они остановились небольшими группами, одни в виноградниках, другие на пшеничных и бобовых полях.

Людовик со своего командного пункта рядом с замком мог видеть, что люди де Сен-Поля готовятся к атаке. Отряды конных арбалетчиков теперь выдвинулись через пшеничные поля к живой изгороди перед войсками де Брезе. Следом шли бургундские лучники, за которыми вскоре последовала кавалерия во главе с графом де Сен-Поль. По словам сеньора де Энена, находившегося неподалеку, арбалетчики, первыми вступили в дело:

На полном скаку единой массой они двинулись навстречу французам в такой грандиозной манере, что, казалось, никто не мог им противостоять.

Приблизившись к холму, они стали разряжать свое оружие в противника.

Де Брезе подождал, пока серо-красное знамя графа де Сен-Поль не достигло середины равнины, а затем подал знак своим капитанам. Сразу же, развернувшись, его эскадроны отошли от живой изгороди и двинулись вверх по склону холма. Граф де Сен-Поль решил, что противник бежит, и, не откладывая, послал гонцов, чтобы сообщить эту прекрасную новость основной части бургундской армии. Ответ не заставил себя ждать: вскоре масса латников галопом поскакала через поля, чтобы присоединиться к графу де Сен-Поль.

Но тут прозвучал сигнал трубы де Брезе и его кавалерия ринулась по склону холма вниз, слева и справа, огибая живую изгородь двумя идеально дисциплинированными отрядами и рассеяла вражеских арбалетчиков, словно они были просто роем мух. Затем раздался новый сигнал, и в бой вступили копья жандармов. Удивленные внезапным натиском французов, люди де Сен-Поля бросились вперед и принялись топтать своих несчастных лучников. Не желая уступать, бургундцы, оставшиеся в тылу, оставили свои позиции и бросились в бой, сокрушив по ходу своих же английских наемников, "и таким образом сами разбили цвет своей надежды".

Каждый из двух французских кавалерийских отрядов, обойдя изгородь, устремился в центр авангарда де Сен-Поля. Снова образовав единый фронт, войска Великого сенешаля Нормандии, через пшеничные поля, устремились на врага.

Наконец, две конные лавы столкнулись. Прорвавшись сквозь ряды бургундцев, де Брезе оказался один среди толпы противников и получив сильный удар замертво рухнул на землю.

Однако он не напрасно отдал свою жизнь. Атака его баталии образовала большую брешь во вражеском фронте, вызвав замешательство среди бургундской кавалерии. Его соратники-нормандцы, разъяренные потерей любимого сенешаля, с диким криком бросились в бой. Эскадроны жандармов, "цвет воинства", по словам бургундского хрониста Дю Клерка, безжалостно прорубили ряды своих противников копьями, мечами и топорами.

Привыкшее к веселым турнирам на рыночной площади Брюгге, бургундское рыцарство не было готово к такому роду сражения. Вскоре его ряды расстроились и рыцари и оруженосцы повернули вспять. Окруженные своими людьми, сеньор д'Эмери и сеньор д'Инси покинули поле битвы, доскакали до леса Пекиньи и направились в сторону Парижа. Мощная баталия графа де Сен-Поль распалась на отдельные группы, некоторые из них пытались отступать сохраняя порядок, другие же открыто стремились сбежать. К тому же бургундский арьергард сам подавал сигнал к бегству, устремляясь к лесу, к лагерю или к дороге на Париж. В свою очередь, граф де Сен-Поль и люди из его свиты подверглись полному разгрому.

Затем одна часть французов, участвовавших в атаке, бросились в погоню за врагом, бегущим в сторону в леса, другая же ринулась на бургундский фланг. Внезапно бегущие войска баталии де Сен-Поля столкнулись с отрядами кавалерии центральной французской баталии, которые тут же бросились в бой. Облака пыли легким порошком покрывали доспехи упавших в борозды солдат.

Была середина дня. Вскоре как будто бы появились копья маршала де Руо. Увидев паническое бегство левого фланга бургундцев и смятением, царившее в центре их рядов, король Людовик понял, что пришло его время вмешаться в дело.

Затрубили королевские трубы. Король Франции, окруженный своей шотландской гвардией и полком из Дофине, лично повел в бой тех своих воинов, которые только что совершили поход через Бурбонне. Перед ними бастард Бургундский, сеньор де Равенштейн и Жак, брат графа де Сен-Поль, приводили в движение беспорядочную массу бургундской "центральной баталии". Справа от Людовика несколько копий были пущены в атаку на беспорядочную группу бургундцев, занимавших середину равнины. Король же вместе с остальным рыцарством ринулся прямо на центр врага.

Людовик и его люди атаковали бургундцев на полном скаку. При первом же ударе ряды противника были прорваны, и вскоре бургундцы повернули и галопом понеслись к своему лагерю. Робин Малори пытался сдержать людей из Дофине, но многие из них, жаждая добычи, начали грабить бургундский обоз. Король приказал своим капитанам перестроить свои ряды, прежде чем вернуться на холм. Теперь графу дю Мэн оставалось лишь атаковать и разгромить баталию под командованием графа де Шароле, и тогда Бургундский дом долго не будет беспокоить короля Франции.

Когда Людовик добрался до графа дю Мэн, он сказал ему:

Вперед, мой дорогой дядя! Покажите анжуйскую доблесть в своей атаке!

Затем граф дю Мэн подал знак своим трубачам, и его баталия двинулась вниз по склону холма по обе стороны от деревни и через саму деревню. Король со своими гвардейцами остановился возле замка, а внизу, на равнине, в огромном беспорядке, наконец-то двинулась в бой баталия графа де Шароле. Люди из Дофине и других полков отказались от преследования бегущего противника и восстановили свои ряды, однако многие французы все еще были заняты разграблением бургундского лагеря и охотой за пленниками ради выкупа.

Со своего наблюдательного пункта Людовик видел, что люди из баталии его дяди опускают копья для атаки. Однако, когда граф дю Мэн достиг нижней части холма, он и его главные капитаны начали замедлять шаг, прежде чем полностью остановиться. Был отдан приказ, и шеренга копий вернулась в вертикальное положение. Когда бургундцы под командованием графа де Шароле продолжили наступать, отряды графа дю Мэн внезапно развернулись и, повернувшись спиной к противнику, галопом понеслись к дороге, увлекая за собой другие войска. В одно мгновение треть королевских войск покинула поле боя "в подлом бегстве".

Забыв о том, что он командует армией, граф де Шароле отправился в погоню за беглецами с несколькими сотнями человек, включая молодого Филиппа де Коммина[62]. Однако по приказу остальных капитанов, решивших воспользоваться ситуацией, то, что осталось от правого крыла бургундцев, повернуло влево, чтобы атаковать "центральную баталию" короля, которая в это время была занята переформированием своих рядов.

В сопровождении своих шотландских гвардейцев Людовик бросился через равнину, так как в одно мгновение его блестящая победа грозила превратиться в дикое и беспорядочное сражение. Вернувшись в лагерь, бургундские оруженосцы и лучники обрушились на французских мародеров, которых они истребили своими булавами. Собрав вокруг себя остатки своих войск и беглецов из баталии графа де Сен-Поль, Великий Бастард Бургундский, Антуан, вернулся, чтобы атаковать королевскую баталию, во фланг которой зашли бургундцы с правого фланга.

Пересекая равнину, чтобы вступить в бой, король столкнулся с беглецами из своих войск. Сплотив их под своим штандартом, он и его шотландцы бросились в перед. Пока войска графа дю Мэн скакали галопом к Луаре, а граф де Шароле весело "охотился" на них, в то время как французские жандармы справа и в центре преследовали убегающих врагов, началась "жестокая и ужасная битва" за короля Франции. Несмотря на презрение к войне, корона и жизнь монарха теперь зависели от исхода битвы. Артиллеристы с обеих сторон подтянули свои пушки на поле боя. Пушечные ядра беспорядочно рассекали ряды сражающихся кровавыми просеками. Вдруг Людовик вместе с конем, пронзенным копьем, возможно, Антуана Бургундского, рухнули на землю. Сразу же люди последнего начали кричать: "Король мертв!" Удрученные, французы начали отступать, ведь теперь, когда они лишились своего господина, сражение потеряло для них смысл.

Однако верные шотландцы окружили Людовика. Они помогли королю встать на ноги и подвели другого коня. Когда Людовик снова оказался в седле, и увидел, что его люди отступают он воскликнул: "Видите, сыны мои, я жив! Вернитесь!" Сражение продолжалось в густом облаке пыли. Грохот пушек, звон стали, крики приказов смешивались с ржанием раненых лошадей и победными воплями бургундцев. Стараясь, чтобы его услышали, король пробивался через врагов, крича: "Не бойтесь! Сегодня победа за нами!"

К счастью нашлось достаточно людей которые услышали и увидели своего короля и успокоили остальных. Королевская баталия сомкнула свои ряды. В раскаленной атмосфере, конь против коня, грудь против груди, мужчины рубили и наносили удары без пощады. Жан-Пьер Панигарола, созерцавший это зрелище с вершины холма, был потрясен: "Они дрались, — отметил он, — как бешеные собаки".

Как только король и его шотландцы переломили ход атаки бургундцев, он отправился в тыл, чтобы наблюдать за сражением и вернуть беглецов в бой. Маршала де Руо по-прежнему не было видно. Численное превосходство противника начало беспокоить Людовика, и он снова бросился в бой. Его доблестным рыцарям из Дофине предстоял тяжелый бой, но они предпочли скорее погибнуть, чем отступить. Во второй половине дня около 50-и из них были убиты и множество ранены. Бастард д'Арманьяк и Робин Малори сражались как львы, совершенно равнодушные к мысли о смерти. Верные Людовику люди кричал: "Если бы нас было только шестеро против бургундцев, мы бы все равно победили!" Битва продолжалась уже долгое время. Повсюду французы стойко удерживали свои позиции, когда, наконец, давление врага ослабло. Передние линии Антуана Бургундского начали отступать и вскоре бургундцы скрылись в пороховом дыму, чтобы вернуться в свой лагерь.

Но Людовик и его капитаны были осторожны, и не позволяя своим людям разойтись, держа их в боевом порядке. Преследование врага могло иметь катастрофические последствия, так как невозможно было узнать, сколько бургундцев вернулось в свой лагерь или на опушку леса, а бегство Карла дю Мэна могло привести к дальнейшему дезертирству.

Малори, страдавшему от тяжелого ранения в лицо, и другим командирам королевской армии удалось сдержать основную массу своих войск. То, что осталось от "центральной баталии", медленно пробиралось обратно на холм. Вытоптанные поля были усеяны трупами: лошадей, бургундских лучников в их ярких коттах, солдат, лишенных доспехов. Отказавшись от преследования, часть французских всадников присоединилась к королевским знаменам. Людовик приказал артиллерии прикрыть отступление. Надеясь захватить графа де Шароле, он послал отряды на юг, чтобы перерезать дорогу на Этамп. Измотанная армия короля, постепенно занимала свои позиции на холме. Было около семи часов. Если бы маршал де Руо атаковал вражеский арьергард хотя бы с сотней копий… Но дорога на Париж оставалась безнадежно пуста. Почти обессиленный, Людовик вернулся в замок со своими шотландцами. Впервые за этот день он выпил вина и поел, а затем вернулся к своим людям.

Однако граф де Шароле вернулся. По настоянию своих опытных капитанов он, вопреки своим устремлениям, решил отказаться от преследования беглецов. Находясь в окружении всего сорока или около того своих всадников, он был неприятно удивлен, увидев у ворот замка шотландскую гвардию, которая, как он был уверен, была перебита, и обнаружив, что вместо знамени Святого Андрея, которое он ожидал увидеть развевающимся в знак победы на поле боя, там была только груда трупов, а королевская армия, прочно обосновалась на вершине холма.

В этот момент группа французов, которые еще не успели добраться до своих позиций на холме, обрушилась на группу, сформированную де Шароле и его спутниками. Несмотря на то, что их было меньше, они набросились на бургундцев и убили знаменосца их предводителя. Граф был ранен мечом в шею, но обливаясь кровью продолжал яростно сражаться. Вдруг один из французов схватил его за плечи и закричал: "Монсеньор, сдавайтесь! Я Вас узнал, не вынуждайте меня Вас убивать!" Но Карл де Шароле, который не собирался сдаваться, боролся, пока одному из его людей не удалось встать между ним и нападавшим. Все королевские всадники тем временем отступили к холму, где они стояли утром, испугавшись другого приближавшегося бургундского отряда. Граф, весь в крови, рванулся навстречу этому отряду, над которым виднелось совершенно изодранное, длиной меньше фута знамя Антуана Бургундского и знамя графских лучников. Положение было не из радостных: "В течение получаса, как я заметил, все помышляли только о бегстве, и, появись тогда хотя бы сотня врагов, мы бы разбежались", — отмечает Коммин[63]. Когда граф де Сен-Поль выбрался со своими людьми из леса, граф де Шароле собрал свою артиллерию и повозки, изрядно пострадавшие от врага, и расположил в круг, в котором его армия была бы в безопасности.

С вершины холма Людовик мог видеть, как сумерки опускаются на равнину, где бургундские войска расположились на ночлег. Маршал де Руо так и не появился, а опасность подхода свежей бретонской армии была велика. Измотанные, окровавленные, запыленные, обе армии прекратили всякое движение. Однако пушки продолжали грохотать до тех пор, пока над "Полем слез" не наступила темнота.

Людовик приказал разжечь костры в деревне и по всему холму. Затем он приказал своим капитанам погрузить раненых на повозки и подготовить войска к отступлению. Тем, кто в тот день потерял своих лошадей, пришлось идти пешком. В общей суматохе некоторых из погибших не смогли забрать с собой, а тело Великого сенешаля Нормандии было оставлено на попоне на деревенской улице. В то время как горящие костры, заставили бургундцев поверить, что на следующий день им предстоит еще раз сразиться, король Франции и его люди отправились по дороге в Корбей, расположенный в 10-и милях на берегу Сены. Они так сильно потрепали бургундцев, превосходивших их числом три к одному, что не было нужды опасаться преследования и Людовик XI мог спокойно двигаться к своей столице, объявив парижанам о своем скором приходе, и о том, что не разочарует их ожидания.

Если Людовик во время этого перехода и поделился своими мыслями с бастардом д'Арманьяком или с кем-то еще из своих спутников, никто, очевидно, не позаботился их записать. Но у короля, видимо, не хватало духу поговорить даже со своим поклонником и другом Жан-Пьером Панигаролой, который ехал где-то позади, затерявшись среди воинов. В ночном воздухе явно витало сожаление об упущенных возможностях. Панигарола писал своему господину:

Дважды я видел, как побежденный враг был вынужден бежать. Если бы граф дю Мэн не предал, вся армия противника наверняка была бы предана мечу или взята в плен.

И, несмотря на дезертирство графа дю Мэн, если бы маршал де Руо прибыл с тремя или четырьмя сотнями человек до захода солнца…

Как ни жестоко было его разочарование, как ни мрачны были его мысли о будущем, Людовик не забыл людей, которые сложили за него голову. Спустя некоторое время Жан-Пьер Панигарола отметил:

О Великом сенешале Нормандии […] король не перестает горевать, и с каждым днем все больше и больше сожалеет о тех, кого он потерял…

Незадолго до полуночи Людовик вошел в Корбей, где его люди смогли наконец отдохнуть.

15. Штаб-квартира в Париже

I

В течение следующего дня в Корбее Людовик узнал, что маршал де Руо и Шарль де Мелён все еще находятся в Париже, и что столица держится. Для человека, который подвел короля, когда он был так необходим, де Руо вел себя очень хорошо. Когда около полудня приказ Людовика прибыл в столицу, Шарль де Мелён и его энергичный помощник Жан Балю, будущий епископ Эврё, быстро провели военный совет с одним или двумя парижскими знатными людьми. Балю пытался убедить де Мелёна немедленно отправиться в Монлери со всеми войсками, которые он мог собрать. Но де Мелен, у которого сдали нервы, заявил, что, наоборот, лучше усилить оборону столицы. Маршал де Руо трусливо ухватился за этот предлог, чтобы ничего не делать. Во второй половине дня стало известно, что бургундские бароны, бежавшие из под Монлери, только что пересекли мост Сен-Клу и направились к Уазе. Даже это наглядное доказательство успеха королевской армии не помогло маршалу принять решение напасть на бургундцев. Однако, быстро собрав 500 человек, он вышел из города и захватил мост Сен-Клу. Все беглецы из под Монлери, шедшие по пятам сеньоров де Эмери и де Инси, были взяты в плен[64].

В четверг 18 июля, около пяти часов дня, король Франции въехал в столицу, где ему был оказан такой теплый прием, на какой он только мог рассчитывать. Бегство бургундцев принесло выкуп или добычу многим горожанам, и теперь парижане знали, какую доблесть проявил их государь в бою, а его воины повторяли: "Человек, спасший в тот день корону Франции, не кто иной, как сам король"[65]. Процессия из духовенства и знатных людей Парижа со свечами и знаменами, вышла из города, чтобы встретить короля. На улицах толпа, собравшаяся на пути короля, кричала: "Ноэль! Ноэль!" В тот вечер Людовик разделил трапезу со своим нерешительным генерал-лейтенантом Шарлем де Мелёном.

И с ним также ужинали несколько сеньоров, дам и горожан. [За столом] он пересказал все свои приключения, случившиеся под Монлери, и при этом сказал и продекламировал много прекрасных и жалостливых слов, которыми все были растроганы. А еще он сказал, что, по Божьему благоволению, в следующий вторник снова выступит против своих врагов…

"С Божьей помощью, когда наши люди немного отдохнут, мы намерены немедленно отправиться за ними [нашими врагами]", — объявил он в письме, которое написал своим добрым городам несколько часов спустя. Поэтому король занялся реорганизацией своих войск, наймом подкреплений и обеспечением боеспособности 30.000 человек, составлявших городское ополчение. Он не мог позволить себе выбирать своих сторонников или анализировать причины их перехода на его сторону. О тех, кто бежал с графом дю Мэн, Панигарола отметил:

Большинство из них вернулись, а некоторые возвращаются каждый день, и Его Величество оказывает им очень хороший прием.

Сам граф дю Мэн сообщил, что он возвращается с 200 копий. Людовик просто приказал включить контингент из Пуату в свою армию. Единственным капитаном, павшим духом, был Жан Гаргесалль, начальник кавалерии, который был уволен за дезертирство. Немного снизив налоги, король еще больше укрепил свою власть над сердцами парижан. Все, с кем беседовал Панигарола, уверяли его, что город никогда не относился к своему государю лучше, чем в то время, и указывали на отсутствие в столице "бургундских сторонников". В своей депеше от 26 июля миланский посол заключил: "Его Величество решил продолжить предприятие".

31 июля бретонцы и бургундцы покинули Этамп, где они собрались после Монлери, и отправились на восток. Затем король приказал де Руо и Жану де Салазару двигаться вверх по левому берегу Сены, чтобы захватить мосты и преследовать противника. Однако он знал, что не сможет долго удерживать контроль над рекой. После трехдневной задержки графу де Шароле и герцогам Беррийскому и Бретонскому все же удалось переправиться через реку по импровизированному мосту. Людовик также узнал, что герцог Бурбонский, граф д'Арманьяк и герцог Немурский собираются присоединиться к бургундской армии с несколькими тысячами человек, также как и войска герцога Иоанна Калабрийского и маршала Бургундии. Парижу грозило вскоре оказаться в осаде[66].

В этот момент положение короля стало ухудшаться. Его надежды на проведение кампании против принцев постепенно рушились из-за внушавших страх предостережений и разоблачений двуличия. Некоторые из его капитанов заявили, что не доверяют своим людям, особенно тем офицерам и солдатам, которые вернулись "после игры в труса при Монлери". Осторожные советники внушили ему сомнения. Члены Парламента выступали за мир любой ценой на том основании, что некоторые важные люди в столице были готовы к предательству. Недовольные были в основном среди государственных служащих и священников. Амбициозные бюрократы думали, что смогут подняться выше благодаря поддержке своих феодальных покровителей. Как и епископ Парижа, большинство духовенства и Университет надеялись, что принцы поддержат требования церкви за счет короны. Наконец, был раскрыт заговор, в котором участвовала небольшая группа чиновников, явно намеревавшихся захватить королевский дворец. День за днем агенты Людовика приносили своему господину новые доказательства предательства.

Жан-Пьер Панигарола, внимательно следивший за тем, что происходило в окружении короля, отправил герцогу Милана очень тревожную депешу:

Мой господин, мой долг обязывает меня сообщить Вам, что дела Его Величества с каждым днем идут все хуже и хуже. Король остался без Совета, потому что его советники умирают от страха, особенно адмирал; кроме того, очень болен бастард д'Арманьяк. У Его Величества нет никого, кому он мог бы довериться. Отныне граф Булонский на стороне принцев.

Войска, защищающие Париж, недовольны, потому что король не дает им денег […] За последние две недели люди дезертировали небольшими группами, в общей сложности более ста копий.

Королевские агенты перехватили письма, адресованные некоторым парижанам, в которых говорилось о существовании заговоров с целью передачи города врагу и таким образом, Людовик стал "остерегаться Парижа". В Лионе, одном из столпов королевства, один из высокопоставленных чиновников принял участие в заговоре с целью передачи города представителям герцога Беррийского.

Все это внушило королю […] столько опасений, что он […] растерян и глубоко встревожен. Его камергеры и главные офицеры не смеют поднять глаз от земли.

В отчаянии Людовик проявлял такой же пыл, как и в оптимизме, а открытое проявление его чувств, казалось, стимулировало работу ума. В то время, когда Панигарола отправил свою депешу, король решил предпринять смелый ход, который должен был поднять боевой дух его подданных, но который мог стоить ему и столицы, и трона. Когда он объявил, что собирается отправиться в Нормандию, чтобы собрать людей, деньги и продовольствие для Парижа, горожане жаловались, что он не может бросить их в такой момент, а его советники предсказывали самые мрачные бедствия. Однако 10 августа, в соответствии со своим планом, французский король покинул столицу с небольшой армией, оставив своих верных капитанов прививать необходимое мужество городскому ополчению. Он также отстранил Шарля де Мелёна от должности генерал-лейтенанта и назначил на его место старого Карла, графа д'Э, которому, как он знал, можно было доверять[67].

Во время трехдневной остановки Людовика XI в Руане сотни дворян собрались под его знамена. 17 августа он снова отправился собирать ресурсы самой богатой провинции Франции. Его ряды постоянно пополнялись новыми воинами. Как только появилась возможность, король отправил в Париж несколько элитных рот. Уже 14 августа отряд из 200 кавалеристов под командованием старого капитана Жана Миньона прибыл в столицу с запасом оружия, арбалетами, пиками и эскопеттами (огнестрельное оружие), использование которых получило широкое распространение лишь в XVI веке. Для плотского утешения и духовного окормления людей Миньона "за этой компанией также ехали восемь шлюх и черный монах, их духовник".

21 августа, когда король добрался до Эврё, он узнал, что штандарты мятежных принцев наконец-то появились перед стенами столицы и немедленно отправил адмирала с подкреплением в Париж.

19 августа, захватив различные мосты через Марну, армия принцев, следуя по правому (северному) берегу Сены, достигла предместий столицы[68]. Граф де Шароле и герцог Иоанн Калабрийский обосновались в Конфлане, между Шарантоном и Парижем, где у герцога Бургундского был замок. Герцог Бретонский занял Сен-Мор-де-Фоссе, в излучине Марны, а бретонский контингент продвигался на север, чтобы занять Сен-Дени. Наконец, герцог Беррийский поселился в Ботэ-сюр-Марн, в королевской резиденции, которая когда-то была резиденцией Агнессы Сорель.

24 августа в Шартре, во время последнего смотра своих войск, король Франции получил тревожные новости из своей столицы.

Утром в четверг 22 августа шесть герольдов прибыли в Париж, чтобы потребовать от главных правительственных органов города прислушаться к справедливым требованиям принцев. На следующий день, когда Штаты столицы на совете решили удовлетворить эту просьбу, Гийом Шартье, епископ Парижа, возглавил делегацию в замок де Ботэ. Перед герцогом Беррийским, восседавшим среди своих могущественных баронов, граф де Дюнуа, несмотря на мучившую его подагру, изложил требования членов Лиги. Принцы требовали, чтобы им был передан контроль над финансами королевства, распределением должностей, всей регулярной армией и, наконец, "личностью и правлением короля". Короче говоря, они требовали расчленения Франции. Дюнуа не проронил ни слова о страданиях бедняков или отмене налогов. В заключение он решительно заявил, что если Париж не откроет свои ворота в воскресенье 25 августа, то на следующий день принцы бросят все свои силы на его стены. Затем представители города были отведены в сторону баронами, которые принялись убеждать их искусными рассуждениями, но также, несомненно, и более существенными аргументами. Пока, объяснили им, принцы будут довольствоваться тем, что оставят свое войско у ворот города, куда они войдут только с небольшими эскортами. Среди парижских делегатов несколько человек уже были убеждены подписаться под этим "приятным предложением", которое в случае принятия означало бы не только потерю королем Парижа, но и, как справедливо отметил Коммин, крах всего предприятия, поскольку, как только столица была бы сдана, стало бы очевидно, что остальная часть королевства поспешит последовать ее примеру.

На следующий день, в субботу 24 августа, в восемь часов утра делегаты передали требования, сформулированные графом де Дюнуа, знатным лицам, собравшимся в Отеле де Виль. Искусный и дерзкий Анри де Ливре, купеческий прево, председательствовавший на собрании, не сразу понял по тому, какой оборот приняло обсуждение, что многие из присутствующих готовы позволить принцам делать все, что им заблагорассудится. Он сразу же решил прервать заседание, объявив, что следующая сессия состоится во второй половине дня. Затем он предупредил графа д'Э и его капитанов и вместе с другими королевскими офицерами сообщил парижанам, что посланники, отправившиеся в Ботэ, хотят ввести в город бретонцев и бургундцев.

Когда во второй половине дня Анри де Ливре вновь собрал знатных горожан, парижане, пылая от гнева, двинулись маршем к Отелю де Виль, в то время как граф д'Э промаршировал с лучниками и латниками по улицам столицы. С этого момента несчастные делегаты поспешили согласиться с большинством собрания, что вопрос должен быть передан на рассмотрение генерал-лейтенанту короля. Затем граф д'Э и его советники поручили посланникам сообщить членам Лиги, что ответ не может быть дан до тех пор, пока не будет проведена консультация с самим королем.

Людовик, внимательно следивший за ситуацией, отправил из Шартра депешу, доставленную в Париж вечером того же дня, в которой говорилось, что он и его дядя, граф дю Мэн, будут в столице в следующий вторник с большой армией. Тем же вечером в Париж прибыл адмирал с подкреплением, а также стало известно, что миланские войска под руководством графа Галеаццо начали кампанию в Бурбонне.

Всю ту ночь и весь следующий день "большая гвардия вооруженных людей" несла вахту на улицах и охраняла стены, восставшие парижане угрожали смертью посланникам и знатным людям, которые их поддерживали, а во всех церквях духовенство молилось о мире. В воскресенье днем, примерно в час дня, делегаты отправились в Ботэ, "потея и дрожа от ужаса". Когда граф де Дюнуа услышал их ответ, он в ярости закричал, что на следующий день принцы предпримут смертельный штурм города, даже если это будет означать смерть для 100.000 человек. В ту ночь парижане с оружием в руках, готовились к нападению, но на следующий день угроза графа де Дюнуа так и не осуществилась. Принцы ограничились тем, что выстроили свои войска между Сеной и парком Венсенского леса и простояли так несколько часов.

Около пяти часов пополудни в среду 28 августа король Франции вернулся в свою столицу во главе армии в 12.000 человек, мощного артиллерийского обоза и повозок, перевозивших 700 мюидов муки (1 мюид ≈ 720 литров). Его сопровождали граф дю Мэн, граф де Пентьевр и другие бароны. На улицах раздавались крики радости, когда король проезжал мимо.

…Он прибыл в город в таком состоянии, в каком должно было прибыть, чтобы утешить народ….

II

Король держался уверенно и агрессивно. Когда армия осаждающих к юго-востоку от столицы зашевелилась, словно готовясь к атаке, Людовик поспешил ответить на провокацию столь же воинственными жестами.

Во главе небольших отрядов он сам участвовал в различных стычках, не давая врагу покоя. Отдельные группы всадников с обеих сторон сталкивались то тут, то там с сильным треском ломающихся копий, а со стен столицы иногда можно было наблюдать отдельные подвиги рыцарей. Людовик переправился через Сену на пароме, "оставшись верхом", чтобы понаблюдать за установкой артиллерии на южном берегу, напротив бургундских позиций в Конфлане и Шарантоне. Между рекой и воротами Сент-Антуан он начал строить валы "на итальянский манер", то есть в соответствии с новейшими представлениями о фортификации. Панигарола отметил:

Бомбарды с обеих сторон гремят днем и ночью, заглушая весь остальной шум. Не обращая внимания на пушечный огонь, король проводит весь день за стенами и ведет себя доблестно.

Принцы не смогли перекрыть движение судов по рекам, кроме того, Париж был окружен сельской местностью, богатой виноградниками, садами и полями зерновых. Анри де Ливре, купеческий прево, оказался настолько эффективен в своей деятельности, что населению столицы не приходилось страдать от недостатка продовольствия или даже от роста цен. Кроме того, парижане знали, что 700 мюидов муки было роздано пекарям, "так что в Париже, да славится Бог! Не было недостатка ни в хлебе, ни в вине, ни в какой-либо другой провизии. Только дрова были немного дороговаты"[69].

Если король был осажден в своей столице, то члены Лиги вскоре должны были быть осаждены непогодой, так как осенние дожди уже приближались.

Людовику не пришлось долго ждать, пока принцы сделают первый шаг. Во вторник 3 сентября, менее чем через неделю после возвращения короля в Париж, осаждающие предложили двухдневное перемирие, во время которого должны были состояться переговоры[70]. Людовик милостиво согласился и выбрал своим главным эмиссаром графа дю Мэн, который, по крайней мере, обладал всеми необходимыми качествами, чтобы понять точку зрения лигёров. Герцог Иоанн Калабрийский, граф де Сен-Поль и граф де Дюнуа должны были стать выразителями интересов принцев.

Пока обе стороны продолжали укреплять свои позиции, граф дю Мэн ежедневно, а то и чаще, ездил в павильон, установленный в Ла-Гранж-о-Мерсье — загородном поместье между линиями фронта — для удобства представителей обеих сторон. Людовик прекрасно понимал, что его дядя ведет двойную игру. Шарлю де Мелёну он отрывисто заметил, что его дядя — "странный человек, с которым нужно обращаться очень осторожно". В присутствии Панигаролы король позволил себе более язвительные замечания относительно интриг, которые граф дю Мэн плел вокруг переговоров[71]. Но он был вынужден играть теми картами, которые были у него на руках. Королю волей-неволей пришлось использовать своего дядю, потому что великие бароны не захотели бы вести переговоры с тем, чей ранг был ниже их, а также потому, что для морального духа королевства было важно, чтобы среди его сторонников был принц крови.

В понедельник, 9 сентября, король покинул столицу, пересек рвы, вырытые для обороны, и перед великой Бастилией, восемь башен которой охраняли ворота Сент-Антуан, встретился с графом де Сен-Поль, в то время как бургундцы держали графа дю Мэн в своем лагере в качестве заложника. Во время встречи с де Сен-Полем, которая была очень любезной и длилась более часа, около 30-и бургундцев и бретонцев совершили набег на парижские виноградники, "виноград которых не созрел даже наполовину", заставив жителей города выйти из города и собрать в качестве защитной меры весь виноград, до которого они могли добраться. В тот год урожай был скудным, и полученное вино прозвали "бургундским вином года". Когда Людовик вернулся к воротам Сент-Антуан, он объявил собравшимся парижанам, что позаботится о том, чтобы их враги больше не причиняли им столько беспокойства, после чего один из офицеров имел дерзость сказать: "Сир, но они обирают наши лозы и едят наш виноград, и с этим надо что-то делать!" Тогда король ответил, что пусть лучше бургундцы оберут все лозы и съедят весь виноград, чем войдут в Париж и захватят провизию и ценности, которые горожане спрятали в своих подвалах.

Вернувшись во дворец, Людовик сказал Панигароле, что граф де Сен-Поль говорил с большим смирением и, кажется, был готов прислушаться к голосу разума. Он объяснил такое отношение тем, что бургундцы должно быть обескуражены мощью парижских укреплений и перспективой быть застигнутыми перед городом приходом зимы. Окончательный результат еще не был достигнут, но с каждым часом принцы пересматривали свои требования.

Через несколько дней (перемирие было продлено до 13 сентября) король получил список точных требований. Принцы требовали компенсации за весь ущерб, нанесенный им во время войны, что означало огромные пенсии, многочисленные привилегии, включая контроль над армией. Герцог Беррийский заявил, что треть королевства кажется ему той долей, которую вправе требовать брат короля. Граф де Шароле хотел вернуть Пикардию и города на Сомме и считал 400.000 экю, в которые обошелся короне их выкуп, компенсацией Бургундии. Что касается герцога Иоанна Калабрийского, то он хотел, чтобы Людовик предоставил ему войска и деньги, необходимые для завоевания Неаполитанского королевства, и отказался от союза с Франческо Сфорца.

В пятницу 13 сентября, в последний день перемирия, король дал принцам довольно сухой ответ, заявив, что их требования были одновременно непомерными и запутанными и им лучше было бы вести переговоры с более реалистичной позиции. Игнорируя этот ответ, члены Лиги предложили продлить перемирие до вечера 17 сентября. Тогда Людовик немного надавил на них в своем ответе, в котором он сообщил о своем согласии, но уточнил, что с этого момента он не примет никакого нового перемирия.

Принцы снова представили королю свои требования, но они не изменились, за исключением того, что герцог Беррийский заявил, что готов рассматривать Нормандию в качестве своего апанажа. Поэтому Людовик воздержался от ответных действий, и перемирие истекло без попыток лигёров возобновить военные действия. Затем король предложил свое собственное соглашение: своему брату он предложил провинции Бри и Шампань, подчеркнув, что Нормандия никогда ему не достанется; другим принцам он предложил деньги (не уточняя, сколько он готов заплатить), в ответ на их требования о компенсации. Последнее предложение было отклонено, однако Шампань и Бри не оставили равнодушными советников герцога Беррийского. На самом деле, союз принцев начал давать трещины, поскольку их претензии пересекались, и в них закрадывались подозрения относительно друг друга. Они уже, не без оснований, подозревали друг друга в сепаратизме и опасались странной силы убеждения своего государя. Принцы сочли необходимым собраться в резиденции графа де Шароле, чтобы торжественно принести клятву не подписывать никакого сепаратного соглашения с королем. С другой стороны, их капитаны и войска становились все более недовольными, так как продовольствия не хватало, оплата становилась все более неопределенной, а мощные стены и укрепления Парижа не способствовали попытке штурма. Союзник короля Людовика, время, хорошо выполняло свою работу.

На рассвете в субботу, 21 сентября, Людовику неожиданно сообщили, что гарнизон Понтуаза открыл ворота города для вражеской армии. Король не скрывал от своего друга Панигаролы тех душевных мучений, в которые его повергла эта "жестокая потеря". Расположенный в 80-и милях к западу от столицы, Понтуаз был ключом к Нормандии. Если бы принцам удалось захватить эту провинцию, это был бы уже не вопрос обсуждения, а вопрос требования. Осада Парижа развивалась так же, как и битва при Монлери. Неожиданно предательство сделало время врагом Людовика.

III

Если лигёры боролись против голода и зимы, то Людовику теперь предстояло бороться против предательства. Хорошо зная о напряженности, которая подрывала единство принцев, он понял, что должен найти способ разобщить их. Поскольку все они были жадными до власти и богатства, все казалось просто: ему нужно было лишь оправдать надежды одного из них, чтобы заставить его отколоться от остальных. Среди членов Лиги только двое обладали достаточным авторитетом, чтобы служить его целям: герцог Бретонский и граф де Шароле. У первого были личные причины желать возвращения Нормандии герцогу Беррийскому в качестве апанажа, а второй, после двух лет раздумий, только что сразился с ним в кровавой битве. Однако, пока Нормандия была жемчужиной в короне Франции, лучше было выбрать графа де Шароле, чей ум и характер он имел возможность изучать в течение 10-и лет, и в чьем окружении, он знал, что может рассчитывать на определенную поддержку.

Однажды утром, всего через несколько дней после потери Понтуаза, король Франции сел на лодку, чтобы плыть вверх по Сене, с эскортом, который в общей сложности насчитывал не более шести человек. На правом берегу реки его с большой свитой ожидали граф де Шароле и граф де Сен-Поль, а за ними расположился большой отряд всадников, который ярко контрастировал со скромным эскортом короля. Когда Людовик приблизился, ему вспомнились слова, которые граф де Шароле сказал архиепископу Нарбонскому в ноябре прошлого года:

Передайте Его Милости [королю], что это его канцлер заставил меня действовать так как я действовал, но не пройдет и года, как он раскается в этом.

Войска, размещенные на берегу, были в некотором возбуждении, поэтому, когда лодка уже собиралась причалить, Людовик крикнул: "Брат мой, Вы обещаете мне безопасность??".

На что граф де Шароле ответил:

Да, Монсеньёр!

Затем Коммин продолжает:

Тогда король вышел на берег со своими спутниками, и графы оказали ему подобающие почести. Дабы не остаться в долгу, король произнес следующее: "Теперь, брат мой, я знаю, что Вы поистине благородный человек, достойный своего происхождения от французского королевского дома". — "Почему, монсеньор?" — спросил граф де Шароле. "Потому что, когда я отправил послов в Лилль к дядюшке, Вашему отцу, и к Вам, этот глупец Морвилье наговорил Вам такого, что Вы передали мне через архиепископа Нарбонского — человека благородного, что он не раз доказал, сумев всех умиротворить, — что не пройдет и года, как я раскаюсь в том, что Вам довелось услышать от Морвилье, и Вы выполнили свое обещание, причем задолго до истечения срока", — ответил король, добродушно усмехаясь, ибо, зная натуру собеседника, был уверен, что тот получит удовольствие от этих слов. Они и впрямь пришлись ему по душе. "А с людьми, которые выполняют обещания, я люблю иметь дело", — закончил король и затем отмежевался от слов Морвилье, заявив, что не поручал ему говорить что-либо подобное.

Одним махом Людовик удалось сломать лед недоверия. Теперь ему оставалось только развивать успех. Отрекшись от слов Морвилье, он использовал все свое обаяние, чтобы показать графу де Сен-Поль и графу де Шароле, что, отбросив всю прошлую вражду, он высоко ценит их военные таланты и прекрасно понимает, что им должна быть выплачена компенсация, соответствующая их величию. Долгое время Людовик расхаживал вверх и вниз по берегу реки в сопровождении двух графов, непрерывно разговаривая с ними. Затем граф де Шароле затронул вопрос о претензиях принцев: Нормандия должна достаться герцогу Беррийскому, Пикардия — ему самому, то-то и то-то — тому или иному члену Лиги; он также затронул вопрос о благосостоянии королевства — "но это было наименее важным, — отмечает Коммин, — поскольку общественное благо быстро превратилось в частное".

Король оставался непреклонным в своем отказе предоставить Нормандию своему брату Карлу. Однако он заявил графу де Шароле, что он не может отказать тому ни в чем разумном. В качестве еще одного доказательства своего расположения он предложил графу де Сен-Поль должность коннетабля Франции. По словам Коммина, когда Людовик наконец вернулся на свою лодку, прощание, с двумя графами, было "очень любезным".

За кулисами король был очень активен, пытаясь склонить на свою сторону тех, кто пользовался вниманием графа де Шароле, в том числе очень проницательного архидьякона, в котором Людовик, будучи хорошим знатоком людей, сумел распознавать качества человека который "был настолько искусен, что мог, если нужно, вести одновременно двое переговоров, прямо противоположных друг другу".

Вскоре граф де Шароле пришел к мысли, что неплохо было бы пойти на компромисс с королем. По крайней мере, это было бы хорошо для других членов Лиги, для него же не было и речи о компромиссе, раз уж сам Людовик XI так метко признал обоснованность его претензий.

Однако в Париже атмосфера с каждым днем становилась все более напряженной, так как сдача Понтуаза давала о себе знать. В ночь на понедельник 23 сентября Людовик был грубо разбужен ото сна, новостью, о том что бургундцы поджигают столицу. Подняв ополченцев, он поскакал к одним из городских ворот, где его наконец проинформировали, что причиной этих тревожных слухов является не что иное, как яркий свет, испускаемый кометой. Две ночи спустя Париж снова охватила паника, когда стало известно, что ворота Бастилии остались открытыми, а некоторые пушки были выведены из строя[72]. Умы людей были взбудоражены тем, что враг распространял в столице различные "баллады, рондо, пасквили и другие вещи", направленные против главных офицеров короля, чья верность была поставлена под сомнение. Однако парижане упорно защищали дело своего государя.

Но усилия Людовика по разобщению принцев путем примирения с графом де Шароле уже начали приносить плоды. Его маневры вызвали всевозможные подозрения у других баронов. Они пришли выразить свое недовольство в собственные апартаменты графа де Шароле, когда там должен был проходить Совет; и Коммин сообщает, что они стали настолько недоверчивы, настолько пресыщены всем этим делом, что "если бы не то, что произошло через несколько дней, они бы все ушли с позором". В результате переговоров с королем граф де Шароле теперь считал нормальным, что, пока он для остальных лигёров незаменим, они должны считать его требования первоочередными для удовлетворения и подчиняться его желаниями в отношении заключения мира. Приближался октябрь, а с ним и приход зимы. Брат Людовика отказался от своих претензий на Нормандию. В субботу 28 сентября повозка с налоговыми регистрами и бухгалтерскими книгами провинций Бри и Шампань отправилась в Гранж-о-Мерсье, чтобы советники герцога Беррийского могли изучить доходы апанажа, предложенного королем. Казалось, что соглашение уже достигнуто, и Людовик сказал Панигароле, что вопрос почти решен.

Однако в воскресенье, 29 сентября, рано утром, король узнал, что Руан сдался мятежникам. Поддавшись на уловки хитроумного патриарха Иерусалимского, который убедил ее в том, что Людовик предал ее мужа на поле боя, вдова Пьера де Брезе открыла ворота города перед армией, возглавляемой герцогом Бурбонским.

Падение Руана, столицы герцогства Нормандия, означало, что вся провинция теперь находилась во власти Лиги. Казалось, что эта измена изменит ситуацию в сторону принцев. Расположенное к западу от Парижа, богатейшее герцогство Франции предлагало принцам идеальное убежище, в котором можно было провести зиму и ждать новых предательств государя, который теперь был прикован к своей столице. Запершись в своей комнате, король не скрывал своего отчаяния. Панигарола видел его "смертельно раненым" и "опасающимся новых предательств, так как он может дать своим войскам лишь ограниченную уверенность". Однако его мозг продолжал работать, здраво обдумывая все возможные варианты. Теперь речь уже не шла о сохранении Нормандии, но на что еще можно было надеяться, чтобы спасти положение? Все зависело — и Людовик это сразу понял — от искусства, с помощью которого он мог бы снова приспособить текущее время к своим замыслам. Если он будет действовать достаточно быстро… Если граф де Шароле достаточно проникнется теми идеями, которые он пытался ему привить… Когда он появился в зале Совета, в котором его ожидала толпа придворных, король Франции полностью вернул себе самообладание. И Людовик объявил собравшимся, что: "С великой мудростью и доброй милостью он готов отдать Нормандию герцогу Беррийскому — прежде чем все это будет завоевано силой". Его Большой Совет был немедленно созван на заседание, а гонец галопом помчался в штаб-квартиру графа де Шароле, чтобы пригласить его встретиться с королем для срочной беседы. Была едва ли середина утра.

IV

В то утро Людовик действовал с такой оперативностью, что успел сообщить о падении Руана графу де Шароле еще до того, как тот был поставлен в известность своими людьми. Король не стал притворяться и говорил предельно откровенно: он никогда бы не согласился по собственной воле отказаться от этой провинции, но поскольку нормандцы решили иначе, он рад сделать своего брата герцогом Нормандским и удовлетворить все желания, которые граф высказывал ранее. Вынужденный уступить, Людовик сделал это изящно и без пререканий. Со свойственной ему расточительностью он предложил наследнику Бургундии, в дополнение к землям и городам Пикардии, которые он выкупил у Филиппа Доброго, все королевские владения к северу от Соммы, а также Мондидье и Руа, так что французская граница теперь должна была проходить всего в 50-и милях от Парижа. Отчаянно нуждаясь в припасах, граф де Шароле не скрывал от короля ни облегчения, которое он испытал от только что полученных новостей, ни интереса к его предложению. Для этого случая Людовик придумал еще одно средство убеждения…

Сопровождаемые небольшим эскортом, двое мужчин вскоре погрузились в столь увлекательную беседу, что, сами того не замечая, постепенно приблизились к стенам Парижа. Внезапно граф де Шароле осознал, что вошел в одно из мощных передовых укреплений, построенных королем для обороны столицы. Ему удалось сохранить самообладание, но граф де Сен-Поль, сеньор де Конте и другие бургундские дворяне, которые видели его оплошность, очень взволновались, пока он не вернулся целым и невредимым. По словам сеньора де Энена, когда два кузена беседовали внутри укреплений, им принесли вино. После того как король выпил, кубок был предложен графу де Шароле, но Людовик воскликнул: "Не предлагайте вина моему зятю, он не пьет между приемами пищи". Этим, с одобрением отмечает де Энен, Людовик хотел предотвратить появление у графа мысли о том, что его хотят отравить. Разговор, который так увлек этих двух мужчин, очевидно, был посвящен проекту, инициированному королем, а именно проекту брака между графом де Шароле, которому тогда было 32 года, и дочерью короля, Анной, которой было всего четыре. Людовик, вероятно, намекнул своему собеседнику, что, если судьба распорядится так, что у него не будет наследника мужского пола, корона Франции может перейти не к его младшему брату, Карлу, а к его зятю, то есть к самому графу де Шароле.

Соблазнившись такой блестящей перспективой, граф не только сразу же принял условия короля, но и пообещал заручиться поддержкой других членов Лиги.

Не теряя ни минуты, в то же воскресенье Людовик во главе своего Большого Совета одобрил предоставление Нормандии герцогу Беррийскому, уступки графу де Шароле и назначение графа де Сен-Поль коннетаблем Франции с жалованьем в 24.000 ливров. Со своей стороны, граф де Шароле убедил других принцев согласиться, однако они выдвинули условие, чтобы он настоял на том, чтобы король также удовлетворил и их справедливые требования. Но граф почти не слушал, что ему говорят. Получив все, на что он мог рассчитывать, имея согласие Людовика и войска, которыми он располагал в бургундском штабе, графу де Шароле теперь не терпелось покинуть своих товарищей по оружию, и чего бы они ни ожидали получить, он теперь был готов определять их "справедливые требования" в соответствии с критериями короля, а не принцев.

В следующий вторник (1 октября) городские глашатаи объявили на улицах Парижа о "вечном перемирии" между королем и принцами. Затем Людовик отправил купцов из города в монастырь Сент-Антуан-де-Шам, расположенный на нейтрально территории, чтобы они могли снабжать осаждающих продовольствием и одеждой. Бургундцы и бретонцы, которые сразу же толпами бросились к запасам продовольствия, представляли собой жалкое зрелище — "оборванные, босые, с такими бородами, что походили на дикарей…". Парижский хронист Жан де Руа видел их "покрытыми язвами и грязью". Некоторые из швейцарских наемников герцога Иоанна Калабрийского были настолько голодны, что хватали сыры и, поедали их даже не снимая кожуры, "грызли их зубами", запивая большими глотками вина. Как и Панигарола, все поняли, что "они не могли больше держаться". В субботу 5 октября Конфланский договор санкционировал уступки, предоставленные королем своему брату, графу де Шароле, и "своему другу", графу де Сен-Поль. Людовик оказывал всяческое внимание архидьякону, как и всем другим бургундцам, которые использовали свое влияние на графа де Шароле, чтобы добиться урегулирования конфликта. С каждым часом граф все лучше понимал, как важно, чтобы его сообщники приняли то, что король им предлагает, и разъехались по домам.

Принцы, со своей стороны, начали серьезно беспокоиться и снова изложили свои требования в письменном виде. Герцог Иоанн Калабрийский по-прежнему требовал, чтобы Людовик разорвал союз с герцогом Миланским и без промедления предоставил ему войска, необходимые для завоевания Неаполитанского королевства для Анжуйского дома. Герцог Бретонский хотел официального признания своей независимости, герцог Немурский претендовал на должность губернатора Парижа и Иль-де-Франс, граф д'Арманьяк требовал возвращения всех своих земель и доли налогов, взимаемых со всех его владений. Принцы также требовали огромных пенсий и контроля над регулярной армией. Однако теперь Людовик был в состоянии иметь дело с каждым из них в отдельности и, таким образом, применить стратегию, которая неизбежно усилит их взаимное недоверие и ослабит их индивидуальное сопротивление.

10 октября король достиг соглашения с герцогом Бретонским. Франциск II получил полную юрисдикцию над Церковью своего герцогства, из-за которой началась его ссора с Людовиком, и некоторые земли, которые долгое время были спорными, кроме того, король обещал помиловать графа де Дюнуа и Антуана де Шабанна, графа де Даммартен. Если герцог Бретонский не был более требовательным, то это потому, что он намеревался найти много других преимуществ в другом месте, так как он уже видел себя господином нового герцога Нормандского, в распоряжении которого были все доходные должности этой обширной провинции. Людовик ничего не сделал, чтобы развеять его надежды.

Граф д'Арманьяк и герцог Немурский с горечью завидовали своим более удачливым союзникам, а герцог Иоанн Калабрийский даже начал сомневаться, был ли граф де Шароле таким хорошим другом, как он себе представлял. 13 октября Людовик предложил графу д'Арманьяку пенсию в размере 12.000 экю и командование над 100 копьями регулярной армии. Вне себя от ярости, граф отправился к принцам и, заявив, что они обманули его и не заботятся о верности своей клятве, объявил им, что "под предлогом объединения для общественного блага королевства каждый из них пришел, как ему теперь кажется, только для того, чтобы защитить свои собственные интересы".

Граф де Шароле и граф де Сен-Поль холодно ответили, что "он должен быть доволен предложением, которое ему сделали, так как это больше, чем он заслуживает и если ему это не нравится, ему лучше отправится домой кратчайшим путем…".

Герцог Немурский, который уже начал всерьез опасаться, что ему вообще ничего не достанется, был совершенно счастлив получить от короля некоторые неопределенные привилегии, среди которых было право назначать некоторых королевских офицеров в своем герцогстве. Герцогу Иоанну Калабрийскому Людовик XI прямо заявил, что ни при каких обстоятельствах не разорвет отношения со своим верным союзником, герцогом Миланским, а когда сын короля Рене обратился к графу де Шароле, тот неловко сообщил ему, что считает себя обязанным сохранять нейтралитет в этом вопросе. Поскольку герцог Иоанн упорно продолжал настаивать на организации экспедиции для завоевания Неаполя, король сказал ему, что может предложить ему только субсидию, которая будет выплачиваться в течение нескольких лет. По этому вопросу, как и по всем другим претензиям принцев, король решил предоставить окончательное решение графу де Шароле. Один из секретарей последнего отметил:

Его Величество утверждает, что если все будут нападать на него, он обратится за помощью к графу[73].

Однако у Людовика были другие планы, и для их осуществления графа де Шароле ему было недостаточно. 24 октября он покинул Париж в наряде, который удивил всех, ведь в своей пурпурной мантии, подбитой горностаем, он впервые по-настоящему выглядел как король Франции. Где-то за стенами он имел очень сердечную беседу со своим зятем Иоанном, герцогом Бурбонским. Герцог Бурбонский был одним из недовольных принцев. Пока он был занят завоеванием Нормандии от имени герцога Беррийского, у оставшихся под Парижем принцев не было других забот, кроме как делить добычу, не думая о том, на что претендует сам герцог. Если не во время этой первой встречи, то, по крайней мере, после нее, Людовик с большим тактом указал герцогу на то, что, поскольку в своем эгоизме принцы думали только о защите своих личных интересов, вполне естественно, что ему ничего или почти ничего не досталось. Однако если он желал служить королю — а никто не ценит его таланты лучше, чем он, — он может многого ожидать от государя, который умеет вознаграждать за заслуги. Этот разговор, несомненно, дал герцогу Бурбонскому повод для размышлений.

До конца октября бургундцы сворачивали лагерь и уходили на север, а бретонцы уходили из Сен-Дени в Нормандию. Пришло время королю сделать последнее предложение принцам Лиги, которые не были включены в Конфланский мир. Вечером в понедельник, 28 октября, Людовик покинул Париж, взяв с собой договор: не список предложений, а официальный документ в форме патентных грамот в том виде, в каком Людовик их составил. Уже на следующий день соглашение было обнародовано как "Договор Сен-Мор-де-Фоссе". Мир был заключен, прошлое забыто, ни одна из сторон не будет преследовать членов другой за их участие в недавних событиях, любой барон, взявший на себя смелость нарушить договор, чтобы напасть на короля, должен будет предстать перед судом других подписантов, и если король сам предпримет что-либо против одного из принцев, остальные придут ему на помощь. Принцы почувствовали улучшение своего положения благодаря двум статьям, в которых король признавал, что они не обязаны отвечать на его призывы, кроме как в случае войны, с одной стороны, и, с другой стороны, обязывался не посещать их, не предупредив по крайней мере за три дня. Людовик поспешил ответить на слабый жест, предпринятый членами Лиги общественного блага, учредив так называемый Совет тридцати шести, который должен был изучить жалобы и провести реформы. Когда эта комиссия собралась через несколько недель, королю не составило труда превратить ее в инструмент, подчиняющийся только его воле.

К тому времени, когда принцы подписали это соглашение, герцог Бурбонский уже поступил на службу к королю, в обмен на что получил, очень большое вознаграждение и управление восточной Францией от Луары до Лиона, то есть территорию, составляющую почти четверть королевства. Однако Людовик уже мог видеть, какую выгоду он получит от вложенных денег. Что касается принцев, которые, как герцог Немурский, граф д'Арманьяк и герцог Калабрийский, все еще оставались с пустыми руками, королю теперь оставалось только дать им что-нибудь, чтобы задобрить графа де Шароле. В итоге граф д'Арманьяк получил очень мало, кроме своего помилования. Герцог Немурский получил титул губернатора Дофине и пенсию. Что касается герцога Калабрийского, то он был вынужден отказаться от требования предоставления войск, которых он так добивался, и довольствоваться определенной суммой денег. Резко отчитав вспыльчивого анжуйца, Людовик повторил свое предложение: в дополнение к некоторым землям он подарит ему 12.000 экю на Рождество, к которым будет добавлена субсидия в размере 300.000 экю, выплачиваемая в течение трех лет[74].

Король любезно настоял на проведении последней церемонии прощания с принцами перед их отъездом[75]. В компании графа де Шароле и герцога Калабрийского он сопровождал нового герцога Нормандского и его наставника, герцога Бретонского, несколько миль по дороге в Понтуаз, а затем вернулся в Вилье-ле-Бель, где они должны были вместе отпраздновать День всех святых (1 ноября). Людовик воспользовался случаем, чтобы предложить свою дочь, Анну Французскую, наследнику Бургундии. При условии, что последний выполнит договор к Пасхе следующего года, Людовик предложил за Анной приданое в 1.200.000 золотых крон, которое графу де Шароле должно было гарантировано передачей ему графства Шампань, в котором король, тем не менее, сохранял право собирать субсидии и другие налоги.

3 ноября, около полудня, король тепло попрощался с графом де Шароле, после чего отправился в Париж, очевидно, в компании герцога Калабрийского. Прощаясь с королем, граф де Шароле туманно заметил, что не сомневается, что тот поступит так, чтобы удовлетворить и герцога Калабрийского. Таким образом Лига общественного блага прекратила свое существование.

Удовлетворив аппетиты графа де Шароле, Людовик сумел навязать принцам, присягнувшим ему на верность, договор, в котором он устранил угрозу со стороны их армий в обмен на уступки, которые были ничтожны по сравнению с тем, на что они вправе были рассчитывать. Несмотря на близость его отношений с королем, несмотря на его любознательность и ум, Панигарола так и не понял, как могла быть осуществлена эта хитрость. Ни в Париже, ни в других местах, за исключением Людовика, никому не удалось понять это.

Но никто лучше него не знал, насколько катастрофическим было восстание крупных феодалов. Это привело к увеличению на 200.000 ливров пенсий, которые он ежегодно выплачивал принцам. Это стоило ему Пикардии и городов на Сомме. Из-за этого он потерял Нормандию, гордость короны. Под взглядами своих подданных он был вынужден вести унизительные переговоры с амбициозными французскими баронами. В Монлери предательство лишило его блестящей победы, а в Париже оно лишило его удовольствия видеть, как враги отступают под ледяными октябрьскими дождями. Однако Людовик не забывал, что именно по результатам судят о том, как следует вести свои дела.

И снова король извлек ценный урок из своих ошибок, и время вскоре докажет это. Он также мог радоваться тому, что королевство тоже чему-то научилось: как выразился один сатирик в одном из своих произведений, этот год был "годом, из которого все извлекли уроки".

И теперь джинн был выпущен из бутылки.

16. Хитрец

I

Труднее всего Людовику было смириться с потерей Нормандии, однако он ничем не выдавал своих чувств.

Король снова замкнулся в себе. Направляясь на юг, он покинул Париж, затем Монлери, а затем добрался до Орлеана, куда прибыл около 18 ноября. Жан-Пьеру Панигароле он сказал, что решил провести там большую часть зимы, потому что, "будучи владыкой Луары, он находился в центре своего королевства" и мог "узнать, не замышляют ли его враги что-то против него". Вторая часть этого замечания была лишь полуправдой: на самом деле больше всего его интересовали собственные планы.

Король остановился в городе и разместил свой Совет в доме, примыкающем к его собственному; между ними была построена галерея, чтобы его приходы и уходы были скрыты от посторонних глаз. Проводя долгие часы взаперти со своими капитанами и советниками, получая отчеты от своих гонцов, диктуя свои письма, он вел себя как человек, с нетерпением ожидающий момента, чтобы начать действовать.

До Панигаролы дошли завуалированные намеки на изменения, которые, как он ожидал, произойдут "прежде чем пройдет слишком много времени", странные предположения, внушенные графу де Шароле, заигрывания короля с герцогом Бурбонским, тайные связи с определенными сторонниками определенных баронов, все эти, казалось бы, не связанные между собой маневры начали раскрывать существование плана, целью которого являлась Нормандия. Сама идея повторного завоевания этого герцогства, казалось, принадлежала к области мечтаний; однако, если она и казалась вероятной для реализации в течение длительного времени, условия, которые позволили бы ее осуществить, были совершенно ясны: чтобы это произошло, Бургундия должна быть выведена из игры, а Нормандия должна была пережить период волнений. Но король Франции не собирался оставлять на усмотрение Фортуны обеспечение этих условий.

Когда в Вилье-ле-Бель Людовик и граф де Шароле составляли брачный контракт для принцессы Анны, они включили в него пункт, который был, по меньшей мере, странным. Как мы уже видели, графство Шампань должно было служить залогом приданого; на этой территории, однако, король сохранял определенные привилегии, в частности, право собирать налоги; если же "в результате смерти или иным образом" герцогство Нормандия возвращалось к королю, граф де Шароле мог свободно распоряжаться Шампанью при условии принесения простого оммажа государю. Это положение должно было заставить графа де Шароле задать себе вопрос: поскольку он помог брату Людовика завоевать его новое герцогство только для того, чтобы отделить от короны большую провинцию, не в его ли интересах теперь потрудиться над тем, чтобы получить такую провинцию для себя, помогая королю вернуть Нормандию? По поводу этого герцогства, в момент расставания с ними, Людовик дал своему брату и герцогу Бретонскому прекрасный совет, которому, как он надеялся, они не последуют. "Будьте осторожны!" — сказал он им с заботой. Он прекрасно знал, что отношения между двумя герцогами сейчас настолько натянуты, что для ссоры нужно совсем немного и Нормандия не была достаточно богата, чтобы удовлетворить надежды всех членов их свит.

Любопытные персонажи прибывали в Орлеан, где они вели долгие беседы с королем, а затем исчезали, такие как Пьер Дориоль, бывший королевский офицер, но в то время считавшийся сторонником герцога Нормандского, или Таннеги дю Шатель, один из тех, кто бежал из Франции, чтобы поступить на службу к герцогу Бретонскому, когда Людовик взошел на трон. В окружении двух герцогов были еще люди, которые поддерживали тайные отношения с королем Франции и внимательно следили за первыми признаками неприятностей в Нормандии. С момента их отъезда из Парижа Людовик следил за каждым шагом своего брата и Франциска II.

Во второй половине ноября герцоги прибыли в Мон-Сент-Катрин, монастырь на окраине Руана, где поселились до тех пор, пока жители новой столицы Карла не завершили подготовку к триумфальному въезду, который они приготовили. В ярости от того, что превосходство, которое, как ему казалось, он навсегда сохранит над своим протеже, уменьшается, герцог Бретонский отложил въезд в надежде восстановить свои позиции. Молодого Карла, в свою очередь, начали тревожить просьбы о компенсации, наградах и должностях, которые постоянно к нему поступали. Когда они добрались до Мон-Сен-Катрин, среди толпы придворных, столпившихся вокруг двух герцогов, разгорелись нешуточные страсти. Жадность бретонцев, требования нормандцев, надежды членов собственного двора Карла выражались с каждым днем все настойчивее. В этих условиях агентам Людовика, находившимся в различных фракциях, не нужно было создавать беспорядки: им достаточно было использовать те, которые возникали сами собой.

Постепенно брат короля оказался втянутым в бурлящий поток страстей, которые он был совершенно не в состоянии контролировать. Тогда кто-то из его приближенных, знающий, что и когда сказать, начал убеждать его, что король, каким бы грозным он ни был, единственный человек, который может помочь ему в этой ситуации. В панике Карл решил, что это лучший вариант действий, и попал в ловушку, которую так ловко расставил для него Людовик. В страхе и тревоге герцог Нормандский решил отправить послание своему брату…

В понедельник 25 ноября в шесть часов вечера король Франции торжественно въехал в город Орлеан. Рядом с ним ехали герцог Бурбонский и молодая герцогиня Орлеанская. Людовик был уже другим человеком. В то утро он отправился в церковь Нотр-Дам-де-Клери, чтобы исполнить обет, данный им в Монлери. Дева Мария, покровительница Франции, услышала его молитвы: к нему прибыл гонец от его брата — важный гонец, поскольку это был лично магистр Нормандского двора с письмом в руках.

В письме говорилось о беспокойстве, которое одолевало Карла с тех пор, как он взял на себя столько новых обязанностей. Прочитав его, король спросил у гонца, как он должен понимать жалобы брата. Полученные им ответы убедили его в том, что то, как он хотел их интерпретировать, было правильным.

Затем Людовик передал письмо герцогу Бурбонскому, которому, между прочим, сказал: "Я должен идти на помощь моему брату. Думаю, мне придется вернуть себе герцогство Нормандия".

II

Днем 29 ноября Людовику XI сообщили, что четырьмя днями ранее, в тот самый день, когда он принял в Клери эмиссара своего брата, в Мон-Сент-Катрин произошел взрыв. Когда король уже собирался покинуть свои апартаменты, чтобы немного поразмяться и привести мысли в порядок, он увидел Эммануила ди Якоппо, миланского посланника, которого хорошо знал, и попросив его подойти сказал:

Мануэль, я только что узнал, что герцог Бретонский едва не погиб в Нормандии и что вся провинция в беспорядке.

Затем король добавил, что ждет гонцов, которые будут направлены к нему от каждой из соперничающих фракций.

Наконец, слухи о том, что Франциск II планирует увезти нового герцога Нормандии в Бретань или, что еще хуже, передать его королю, заставили нормандских баронов и бюргеров Руана принять меры. Вечером 25 ноября граф д'Аркур и часть дворянства появились перед воротами Мон-Сен-Катрин, где, после того как им удалось пробиться к брату короля, они настояли на том, чтобы тот немедленно въехал в Руан, холодно пригласив Франциска II сопровождать их. Тут же, нормандцы схватили Карла и посадили его на лошадь, чтобы сопроводить в город, даже не дав ему времени переодеться. В ужасе герцог Бретонский созвал своих сторонников и сразу же отправился в Кан, предварительно написав письмо королю, в котором он обвинял нормандцев в попытке заманить его в ловушку и заверял своего государя в своей полной преданности. В Орлеане посланники герцогов Бретонского и Нормандского прибывали один за другим. Чтобы отомстить Карлу, Франциск II был готов отдать в распоряжение Людовика город Кан и другие места в Нормандии, которые находились в его власти. Что касается писем Карла, то они были настолько беспорядочны, что король легко мог увидеть в них намерение своего брата, который решил отказаться от своего нового герцогства.

1 декабря королевские войска отправились в Нормандию. Адмиралу был дан карт-бланш на ведение дел с герцогом Бретонским. 3 декабря герцог Бурбонский покинул Орлеан вместе со своим единокровным братом-бастардом Людовиком, чтобы принять командование над основной армией. Со своей стороны, Шарль де Мелён покинул Париж и во главе вверенных ему войск направился на запад.

Эммануил ди Якоппо опасался, что герцоги Бретонский и Нормандский разработали этот сложный план, чтобы захватить короля, но Людовик заверил его, что "его дела не так опасны, поскольку французы не так изобретательны в этом вопросе, как итальянцы".

Когда Эммануил поинтересовался отношением к этому графа де Шароле, король ответил, что опасаться нечего, не только потому, что они вместе составили брачный контракт, но и потому, что он так хорошо информировал графа о своих намерениях, что у того не было причин для подозрений. Якоппо пишет:

Жаль, что король так занят. Он встает очень рано, читает молитвы, идет на мессу, а затем возвращается в свои апартаменты. После этого он следует тщательно спланированному распорядку дня. Он председательствует на своем Совете, который проходит в соседнем с королевским доме и длится столько, сколько необходимо. Затем он идет в столовую, где принимает пищу, и, продолжая заниматься своими делами, обычно остается за столом до двух часов дня. После этого, он закрывается в кабинете и, не давая себе ни минуты передышки, работает. В конце дня, пешком или верхом на лошади, он отправляется на прогулку по городу. Вернувшись домой, он беседует с одним или другим из своих людей до самого ужина. Он рано ест и поздно ложится спать.

11 декабря король покинул Орлеан, чтобы возглавить свою кампанию. Людовик планировал пересечь Нижнюю Нормандию, чтобы присоединиться к герцогу Бретонскому в Кане. Пройдя через центр провинции, герцог Бурбонский уже овладел Эврё. Шарль де Мелён, напротив, продвигался по северному берегу Сены, чтобы достичь Верхней Нормандии. Затем три армии должны были сойтись, чтобы двинуться на Руан.

Когда Людовик остановился в Шартре на короткий привал, старый живодер Антуан де Шабанн, граф де Даммартен, лучший из военачальник Лиги, разочарованный неспособностью принцев, которым он служил, явился, чтобы подать прошение. Король оказал ему очень теплый прием и подарил Шабанну великолепные позолоченные доспехи, и сразу же предоставил ему место среди своих ближних советников. Не теряя ни часа, постоянно находясь в седле, Людовик XI пересек Нижнюю Нормандию и прибыл в Кан 19 декабря. Он расположился в доме рядом с тем, где остановился герцог Бретонский, и, не откладывая, приступил к завершению того, что было начато ссорой между Франциском и Карлом. На следующий день герцог торжественно пообещал повиновение королю. Вечером того же дня Людовик пообедал с ним, после чего они сели играть в карты. В течение следующего дня они встречались три или четыре раза без всяких церемоний и вели себя друг с другом как старые друзья. Для Панигаролы было чудом увидеть их в таком состоянии.

28 декабря Людовик XI и Франциск II подписали договор в Кане, в котором, забыв о прошлом, каждая сторона согласилась не помогать мятежникам с другой стороны, и в котором Франциск обязался поддерживать короля против его врагов, за исключением, однако, его союзников, герцога Иоанна Калабрийского и графа де Шароле. Этот договор стоил Людовику устного обещания 120.000 экю, которое он неукоснительно выполнил и чтобы показать, насколько он был благосклонен к герцогу, король также вернул свою милость графу де Даммартен, бывшему маршалу де Лоэаку, Оде д'Эди, графу де Дюнуа и некоторым другим, и согласился не давать помилования шести людям из окружения своего брата, которые, по мнению Франциска, были главными виновниками ссоры.

Этим Людовик не только угодил герцогу Бретонскому, но и привязал к себе значимых людей, а заодно исправил свои прошлые ошибки. Король вернул де Лоэаку должность маршала Франции и оставил при себе графа де Дюнуа и графа де Даммартена. Кроме того, он не замедлил принять к себе на службу тех шестерых человек, которых Франциск II требовал от короля, не прощать. Всем им он назначил более высокие оклады, чем те, которые они получали во времена Карла VII, и как отмечает Коммин: когда Людовик исправлял свои недостатки, он делал это добровольно и без скрытых мотивов.

К тому времени, когда король ратифицировал договор в Кане, вся Нормандия перешла в его руки, за исключением городов Лувье, Пон-де-л'Арк и Руан, и королевские войска начали окружать нормандскую столицу. Панигарола сообщает:

Днем и ночью король действует с величайшей бдительностью […] Каждый день все больше нормандцев прибывают к нему, чтобы просить пощады за совершенные ими ошибки и передать в его руки ключи от своих городов […] и Его Величество принимает каждого любезно и прощает прошлые прегрешения […] Сейчас король занят назначением новых должностных лиц по всей Нормандии […] с таким благоразумием и проницательностью, какие только может представить Ваше Высочество. Похоже Его Величество подавил восстание своих врагов…

Призвав Вернон к капитуляции, герцог Бурбонский осадил Лувье. С тех пор Людовик опасался лишь того, что его брат будет искать убежища на территории герцога Бургундского или даже в Англии. Поэтому на Рождество, посоветовавшись с Франциском II, он поручил двум бретонцам сообщить Карлу о прощении и обещании предоставить ему богатый апанаж, который должны были выбрать сами герцоги Бретонский и Бурбонский. Панигарола, который следовал за Людовиком во всех его путешествиях пишет:

В течение нескольких дней, Его Величество ездил верхом и работал без перерыва, согласно своей привычке, и с каждым днем становится все более очевидным, что он человек, который любит и переносит самые тяжелые труды.

К концу декабря король направлялся к Лувье, который все еще был осажден герцогом Бурбонским.

Путешествуя по Нормандии, Людовик постоянно следил за великими баронами своего королевства. Ему сообщили, что герцог Немурский планирует передать Руссильон своему кузену, графу д'Арманьяку. Однако угрожающее послание короля положило конец заговору и заставило герцога Немурского вновь присягнуть королю на верность. Графу де Фуа Людовик дал разрешение разобраться с беспорядками, которые постоянно будоражили Наварру, "чтобы он потратил свои деньги и не имел больше возможности вредить королю или плести интриги против него".

Людовик уже отослал сына последнего от двора, "потому что, находясь там, он тайно сообщал брату короля о том, что происходит…".

Герцог Иоанн Калабрийский и его отец постоянно направляли королю просьбы о деньгах и заверения в своей лояльности. Сын короля Рене хотел присоединиться ко двору, но Людовик сказал Панигароле, что "он скорее возьмет четырех турок", чем примет его в свой дом; однако в общении с герцогом Иоанном ему пришлось соперничать с "братьями святого Франциска, и в особенности использовать лицемерие с тем же мастерством, что и они". После довольно долгого молчания граф де Шароле ответил на сообщение об успехах короля в Нормандии "приятными словами" и предупредил Людовика, что вскоре к нему прибудет посольство.

Приняв капитуляцию Лувье, уже новом 1466 году, Людовик отправился в Пон-де-л'Арк, куда прибыл вечером 5 января, чтобы проконтролировать подготовку к осаде города: "Он энергично руководил установкой бомбард, рытьем траншей и размещением войск". Затем король приказал своей артиллерии открыть огонь, а на следующий день методично продолжал "устанавливать осаду сектор за сектором"[76].

С тех пор агенты короля безжалостно выслеживали всех, великих и малых, кто пытался бежать от безнадежного дела нового герцога Нормандского. Переодетый кордельером и сопровождаемый монахом, генерал финансов Карла был арестован при попытке перебраться в Пикардию. Он и его спутник были немедленно преданы суду купеческого прево и утоплены в реке Эвр. "Почти каждое утро в реке находили все новые трупы", — отмечает Панигарола. Молодой Карл завалил брата сумбурными посланиями, в которых гневные жалобы чередовались с туманными предложениями, с помощью которых он давал понять королю, что готов подчиниться его воле.

Однако Людовик продолжал осаду Пон-де-л'Арк.

Днем и ночью, вооруженным, проходя по окопам, чтобы руководить действиями своих войск и решать, в каком месте удобнее произвести штурм, он лично наблюдал за всем на местах и поступал сообразно происходящему….

Когда 9 января город сдался, открыв тем самым королю дорогу на Руан, он помиловал жителей и предложил солдатам своего брата присоединиться к его войскам. Вечером того же дня Карл сообщил Людовику, что хочет договориться об апанаже через герцогов Бретонского и Бурбонского, как предлагал сам король, и попросил предоставить ему перемирие. На следующий день из Онфлера герцог Бретонский отправил своему бывшему протеже охранную грамоту, чтобы тот мог безопасно покинуть Руан. Затем Людовик провозгласил десятидневное перемирие между собой и своим братом.

14 января король принял делегацию горожан Руана. Он потребовал от города подчиниться, а взамен обещал сохранить его привилегии и помиловать всех. Однако Людовик предупредил их, что хочет, чтобы ответ был отправлен ему не позднее 16 января, в противном же случае "они могут ожидать осады на следующий день".

С тех пор у жителей Руана не было других стремлений, кроме как избавиться от своего герцога, который приносил им одни неприятности. Когда посланники вернулись домой, горожане изгнали советников брата Людовика, а сам Карл в страхе отправился в Онфлёр с жалким эскортом. 16 января прибыла делегация, смиренно принесшая королю покорность нормандской столицы[77]. На следующий день Людовик отправил своих представителей для овладения Руаном.

Он вновь завоевал Нормандию.

Теперь ему нужно было вернуть своего брата Карла, который находился в Онфлёре и обсуждал условия капитуляции с герцогом Бретонским. Вопрос был деликатный, потому что любой апанаж, имеющий хоть какое-то значение, в его руках мог стать для короля опасным. Соседями Дофине были Бургундия, Савойя и анжуйский Прованс. Шампань поставит молодого Карла бок о бок с графом де Шароле. Герцогство Гиень, которое на протяжении веков находилось под опекой Англии, могло быть использовано для интриг с йоркистами. С другой стороны, если брат короля найдет убежище в Бретани или у герцога Бургундского, он всегда мог быть использован этими принцами в качестве предлога для новой Лиги общественного блага. Пока Людовик с тревогой обдумывал эти различные возможности, он получил короткую записку от Франциска II, в которой тот предупреждал его, что герцог считает, что пришло время ему вернуться в Бретань.

Людовик сразу же ответил, что сам отправится в Онфлёр, чтобы заключить соглашение с братом, и в начале февраля покинул Руан и направился в Понт-Одеме. Некоторые из его людей уже были на пути к побережью, когда он получил известие, которое должно было положить конец его путешествию. Предупрежденные о приближении короля с войском, Карл и герцог Бретонский поспешно отправились в Кан[78]. Затем Людовик отправил целый поток гонцов, чтобы сообщить беглецам, что этот слух был ложным, и предложить своему брату графство Руссильон, а затем и часть Дофине в качестве апанажа. Но перепуганный Карл отказался и от того, и от другого, и 9 февраля король узнал от своих посланников, что его брат бежал в Бретань со своим другом Франциском.

Таким образом, Нормандская кампания, закончилась для короля на вопросе, который так и остался нерешенным. Такая ситуация вполне могла привести к печальным последствиям, поэтому, готовясь покинуть только что отвоеванную провинцию, Людовик с тревогой следил за реакцией бургундского двора. Однако граф де Шароле, казалось, не предпринимал никаких решительных шагов и все, что он сделал, это отправил бургундскую армию в Дьепп, которая, к тому же, прибыла слишком поздно, и тайно пригласил Карла присоединиться к нему в послании, которое перехватили агенты короля. Вскоре Людовик принял посольство, о котором ему ранее сообщил граф де Шароле и в котором последний вновь обещал преданность своему государю.

Поскольку в Нормандии больше нечего было делать, король Франции отправился по дороге на Орлеан. Его чиновники прочно заняли свои должности в Нормандии: в провинции было так спокойно, как будто интермедия его брата никогда не происходила, а среди принцев не было никаких волнений. Двух месяцев Людовику хватило, чтобы без кровопролития отвоевать крупнейшие герцогства Франции, то есть более половины территорий, которые он был вынужден уступить Лиге. Он мастерски обратил ситуацию в свою пользу и дал понять принцам и всему королевству, что никогда не согласится подчинить свою монархию старой феодальной системе. Король блестяще доказал самому себе эффективность метода отступления с последующим нападением, который он начал применять задолго до того, как окончательно привлек членов Лиги в свои ряды, когда он еще не был уверен ни в своем троне, ни в своей жизни.

Когда в сентябре прошлого года предательство Руана заставило Людовика отказаться от победы, которую он почти уже одержал, чтобы пойти на компромисс с принцами, он обратился к Панигароле с словами, которые не только в нескольких выражениях подытожили то, что делало его сильным, но и раскрыли один из основных принципов его правления. Уступив, сказал он Панигароле, он последовал решению, которое зависело исключительно от личной оценки ситуации: "Это было лучшее, что можно было сделать, учитывая новые измены и опасности, которые обнаруживались каждый день".

Его девизом, продолжал он, всегда будет: Sapiens nihil invitus facit (Мудрый человек никогда не делает ничего против своей воли). По его мнению, настоящим королем его делал не святой елей, которым он был помазан во время коронации, и не длинная череда его королевских предков, а его готовность взять на себя всю ответственность за судьбу Франции.

Часть вторая

Первые шаги

17. Перон

I

В течение года, с весны 1466 года до весны 1467 года, Людовик XI оставался в долине Луары. Это было новое затворничество, но на этот раз он сам навязал его себе. Он подвел итоги: проанализировал свои потери, ошибки, ресурсы и заговоры принцев, которые вскоре всплыли на поверхность. Людовик вновь наслаждался французской сельской местностью. Долгие охотничьи вылазки компенсировали часы, которые он посвящал неустанному изучению информации и слухов, привезенных его агентами, по которым он пытался угадать намерения своих врагов. Если совершались ошибки, он никогда не винил никого, кроме себя, так как считал, что король должен отвечать за все сам.

В первые несколько недель этого затворничества он иногда с удовольствием предавался галантности или, по крайней мере, создавал впечатление таковой. Миланский посол имел возможность провести восхитительный полдень в саду какого-то замка, куда его пригласила красивая молодая девушка, которую называли просто "мадемуазель" и которая, очевидно, была подругой короля. Сопровождая Людовика в поездке, он отметил, что Его Величество охотился почти каждый день, "и чаще всего рядом с дамой в седле". Поздней весной 1466 года богемское посольство, возвращавшееся из Англии, остановилось в Анжере, чтобы посетить короля Рене, а затем отправиться ко двору французского короля. После изысканного гостеприимства, оказанного им Рене — "веселым и приятным стариком" — богемцы нашли резиденцию Людовика "убогой", хотя их впечатлили шестьдесят носильщиков и охранников", которые тщательно следили за всеми перемещениями гостей. По их словам, король был "человеком среднего роста, с черными волосами, коричневым лицом, глубоко посаженными глазами, длинным носом и короткими ногами".

Что касается королевы, которая также дала им аудиенцию, то "было очень жаль, что она была женщиной заурядной красоты". Людовику было 43 года, и он стремительно старел. Однако, если, он становился все более труднодоступным для посторонних, он не утратил своей пылкости. Он никогда не уставал от своих долгих поездок или бесконечных размышлений.

Однако с течением времени полотно его жизни постоянно обогащалось новыми мотивами.

Анжуйский дом никогда не оставлял Людовика XI в покое; однако вскоре он нашел возможность оказать ему услугу и тем самым временно избавить себя от постоянного беспокойства, которое он ему причинял. Весной 1466 года он, наконец, разрешил герцогу Иоанну Калабрийскому прибыть ко двору. По словам Панигаролы, до того, как его импульсивный кузен прибыл в Мен-сюр-Луар, Людовик "тщательно осмотрел каждую комнату замка и, обнаружив тайный вход, о котором он не знал, приказал перекрыть его".

Вскоре королю надоели неаполитанские фантазии и попытки герцога Иоанна главенствовать в его Совете. Однако, неожиданно, Испания открыла перед анжуйцами новые перспективы. Всегда непокорные каталонцы, объявили намерение выбрать короля Рене и его наследника для защиты своего дела против Хуана II Арагонского. Людовик XI мог пообещать им свою поддержку без особых затрат. Поэтому он разорвал дипломатические отношения с Хуаном II и предоставил герцогу Иоанну войска и немного денег. Без малейших угрызений совести он сообщил Панигароле, что отправляет своего кузена в Испанию, "чтобы тот больше не доставлял хлопот при дворе, а только каталонцам". Когда герцог уже собирался уезжать, королю удалось заставить Иоанна отдать печать своего дяди, Карла, графа дю Мэн. Эта печать, которую Карл отказался доверить кому-либо, кроме своего верного племянника, подтверждала клятву верности, которую он дал Лиге общественного блага в обмен на гарантию своего статуса. Имея в руках доказательства его измены, Людовик поспешил сместить Карла с поста губернатора Лангедока и, подвергнув его унизительному допросу, помиловал только при условии, что он останется дома и перестанет вмешиваться в государственные дела.

Как обычно, Людовик устраивал браки, большие и малые, и свободно говорил о взаимоотношениях полов. После посещения учений парижского ополчения (в 1467 году), менее обеспеченные участники которого испытывали некоторые трудности со своими лошадьми, его компаньон Луи де Крюссоль заметил королю:

Сир, разве вы не слышали, что в этой страже более десяти тысяч тех, кто не может проехать верхом более десяти лиг, не унывая?

Людовик ответил:

Клянусь верой моего тела, мессир де Крюссоль, я верю, что их жены ездят лучше, чем они!

Королю не нравилось, что его усилия остаются безрезультатными. Галеаццо-Мария Сфорца, наследник герцога Миланского, не хотел брать в жены сестру королевы, Бонну Савойскую (которая когда-то была предложена Эдуарду IV), поэтому Людовик проявил нетерпение и попросил миланских послов дать ему окончательный ответ: да или нет? Бонна была красивой и чистой девушкой. Если бы у них были какие-то сомнения на этот счет, он отвел бы ее к королеве и заставил бы осмотреть ее обнаженной! Он немного успокоился, когда миланец сказал ему, что Галеаццо-Мария не может мечтать о браке ни с кем другим, даже с самим Богом!

То тут, то там личные несчастья нарушали ритм повседневной жизни короля. Однажды вечером в середине марта 1466 года Людовик беседовал с Жан-Пьером Панигаролой, когда прибыл гонец, чтобы сообщить о смерти Франческо Сфорца, герцога Миланского. Эта новость так потрясла Людовика, что в течение нескольких недель при одном только упоминании имени Сфорца он неизменно мрачнел. Возможно, он чувствовал себя духовно ближе к этому искателю приключений, чем к кому-либо другому. Король немедленно подтвердил свой союз с наследником Франческо, его сыном Галеаццо-Мария, и дал всем знать, что Миланское герцогство остается под его благосклонной защитой. Через несколько месяцев, вечером 4 декабря 1466 года, королева преждевременно родила мальчика. Людовик назвал его Франциском в честь своего друга. Жизнь ребенка из-за преждевременных родов, оказалось в опасности, поэтому его крестили как можно скорее. Но через четыре часа он все же умер. Король, королева и весь двор рыдали, "не в силах поднять глаза от земли, так велико было их горе". Этот сын лишил бы брата Людовика Карла титула наследника престола и тем самым отобрал бы грозное оружие у его врагов; кроме того, как сочувственно отмечает Жан-Пьер Панигарола, он "помог бы укрепить королевство и власть короля". Людовик принял удар судьбы с удивительным мужеством, "не ожидая утешения, а утешая других". Хотя с потерей было трудно смириться, "король говорит, что королевство свое он получил от Всемогущего Бога, и что, если Богу будет угодно, он отдаст ему своего сына, как и все остальное, веря, что все к лучшему".

Его готовность взять на себя всю ответственность за королевство Франции, возможно, облегчила ему принятие божьей воли[79].

Однако каждый день армия его секретарей превращала наброски, которые он диктовал им для администрации, в изданные приказы. В ответ на петиции, доклады и депеши, которые доставляли ему его неутомимые курьеры, вся Франция могла ощутить на себе действие королевской воли, которая выражалась через сеть его чиновников и посланников. Он постоянно отправлял в Канцелярию и Счетную палату краткие но красочные записки:

"Не позволяйте ситуации выйти из-под контроля" — "Положите конец этому делу, канцлер, прошу Вас, чтобы не было необходимости возвращаться к этой теме" — "Решите вопрос немедленно, не создавая трудностей".

Король поддерживал тесную связь со своими добрыми городами и был в курсе их политики, торговли и расходов. Увидев в Лионе возможность развития промышленности и тем самым улучшения общего баланса счетов королевства, он организовал там производство шелка[80]. Он увеличил число рот тяжелой кавалерии в постоянной армии с семнадцати до двадцати. Между Монтаржи и Орлеаном он основал большой артиллерийский парк — "невероятная вещь", по словам миланского посла — и "почти ежедневно", когда он был в Монтаржи, посещал мастерские, где, среди прочего оружия, изготавливались пушки. Людовик заботился о том, чтобы регулярно совещаться со своим Большим Советом, который был "хорошо укомплектован докторами и прелатами". Созданный им в Париже Совет тридцати шести, члены которого были преданы ему, как и его президент, старый граф де Дюнуа, играл роль своего рода верховного суда по расследованиям и общественным интересам. Миланский посол после встречи с Людовиком в сентябре 1466 года, отметил:

Если в прошлом он был в таком крайнем положении, что обе его ноги практически находились за пределами королевства, то теперь он знает, что сегодня одна из них прочно обосновалась там, а другая с каждым днем укрепляет свои позиции; и он надеется, что с Божьей помощью придет время еще больше упрочить свое положение.

Некоторое время спустя, используя более лаконичную формулу, король признался Панигароле, что "он должен создать новый мир".

Этот новый мир отразился в изменениях, которые должны были произойти в штате его двора. Некогда фаворит короля, Антуан дю Ло был брошен в тюрьму. Отстраненный от всех своих обязанностей в 1468 году, Шарль де Мелён был судим и казнен за измену — Людовик оставил его врагам возможность подвести его под казнь. Он был не более виновен, чем многие другие, кому удалось вернуть расположение короля, но Людовик не мог забыть, чего стоила ему робость Шарля под Монлери. Получив титул графа Комменжа, Жан де Лескюн, бастард д'Арманьяк покинул двор, чтобы стать губернатором Гиени и держать в узде баронов юга. При дворе остались знакомые персонажи, такие как Луи де Крюссоль или Гастон де Лион. Два новичка, Луи де Бомон, сеньор де ла Форе — особенно мудрый советник — и Жан Балю, прилежный епископ Эврё, увидели, как быстро растет их кредит доверия у короля. Людовик также исправил серьезную ошибку, которую он совершил в начале своего правления, уволив некоторых лучших офицеров своего отца. Гийом Жувенель дез Юрсен, который верно служил королю после того, как был лишен должности канцлера, и Роберт д'Эстутевиль, который, будучи вынужден отказаться от должности прево Парижа, тем не менее, проявил удивительное мужество в битве при Монлери, были восстановлены в должностях, которые они занимали во времена Карла VII. Большинство приближенных Людовика теперь были людьми, чья преданность ему была проявлена недавно; так, Антуан де Шабанн, граф де Даммартен, который вскоре станет великим магистром королевского двора; маршал де Лоэак; блестящий Таннеги дю Шатель, теперь губернатор Руссильона; герцог Бурбонский, проявивший себя в Нормандской кампании и чей авторитет с каждым днем все больше утверждался; и Людовик, бастард Бурбонский, способный и смелый молодой человек, которого король женил на Жанне, своей внебрачной дочери, и назначил адмиралом Франции после смерти Жана де Монтобана (май 1466 года). До конца 1466 года Людовику XI даже удалось заручиться услугами нового коннетабля Франции, Луи де Люксембурга, графа де Сен-Поль, старого друга графа де Шароле и образца рыцарского поведения. Граф де Сен-Поль, владевший обширными землями во Франции, а также на бургундской территории и выступавший в качестве арбитра между двумя державами, считал, что его величию соответствует то, чтобы ни одна из них не имела приоритета над другой. В течение недолгого времени его отношения с Карлом де Шароле претерпели изменения, возможно, де Сен-Поль чувствовал, что Бургундия приобретает слишком большое значение. После искусных маневров королю удалось вовлечь коннетабля в свою игру и обручить его с Марией, сестрой королевы, с приданым в 40.000 экю, графством Э и управлением Нормандией. Людовик не питал иллюзий относительно верности де Сен-Поля, но в глазах королевства он был призовой добычей, и, кроме того, граф настолько запутался в собственных интригах, что при небольшом толчке можно было надеяться, что он станет жертвой, а не хозяином своей двойной игры.

Чтобы построить свой новый мир, Людовик должен был лавировать в рамках ограничений, которые Война за общественное благо наложила на его свободу действий. Бретань и Бургундия теперь действовали как союзные иностранные державы и представляли постоянную угрозу для западных и северных границ королевства. В то время герцог и граф еще могли противостоять королю и пользоваться поддержкой недовольных вассалов. Какой бы эффективной она ни была, дипломатическая стратегия разделения врагов и последующего общения с каждым из них по отдельности уже устарела, и Франциск II научился ее остерегаться. Однако эта тактика так хорошо сработала для короля, что он был склонен считать ее единственно верной, и у него было достаточно последовательности, терпения и оптимизма, чтобы продолжать играть в ту же игру. Правительство Эдуарда IV, находившееся в состоянии войны с Францией после истечения срока перемирия в 1465 году, оставалось главенствующим фактором в расчетах Людовика. Пока он не мог достичь соглашения с Англией, принцы всегда могли использовать против него угрозу английского вторжения, чтобы расчленить королевство. Весной 1466 года, прежде чем Франциск II и граф де Шароле поняли, что происходит, Людовик XI заключил с англичанами перемирие, которое продлится до марта 1468 года. Это дало ему почти два года на то, чтобы вместе со своим другом графом Уориком заключить прочный договор с йоркистами и разорвать связи между Бретанью и Бургундией.

В конце апреля 1467 года, после года отсутствия, перспектива встречи с Ричардом Невиллом, "делателем королей", наконец, вывела Людовика из затворничества.

II

Внезапно, к югу от Шартра, находясь на природе, король заболел. Его сразу же отвели в небольшой дом, единственный в округе. Придворным и королевской страже пришлось разбить лагерь посреди полей. Герцог Бурбонский, который нашел жилье в трех милях от этого дома, вскоре устал переезжать туда сюда, чтобы присматривать за королем и заниматься его делами, и тоже вскоре заболел. Людовик страдал от острого приступа геморроя, усугубленного лихорадкой, у него были сильные головные боли и рвота с потоками крови. В течение нескольких дней он лежал, отказавшись принять врача, предоставив небесам исцелить его. В конце концов, однако, он послал за королевским врачом и, с его помощью или без нее, постепенно начал поправляться. К 25 мая он достаточно окреп, чтобы отправиться в Шартр и возблагодарить Богородицу в ее великолепном соборе и показаться народу, чтобы опровергнуть слухи о его смерти, которые уже распространялись по Франции. В краткой беседе, так как он был еще очень слаб, король сказал миланским послам, что его положение было настолько тяжелым, что "даже если бы речь шла о потере или восстановлении королевства, он не смог бы ни о чем позаботиться".

Далее он заявил, что страдает от геморроя уже двадцать лет, в течение которых он игнорировал советы врачей и отказывался от всех лекарств, "кроме смягчающих ванн".

Людовик покинул Шартр поздно утром следующего дня, так как узнал, что приехал граф Уорик. Продвигаясь к Нормандии, он отправил циркулярное письмо своим добрым городам. В нем он объявил о своем намерении заключить окончательный мир со своими бывшими врагами англичанами, чтобы "с обеих сторон торговля на суше и на море могла лучше поддерживаться, наши подданные могли оставаться в большем покое и спокойствии, и каждый в своей деятельности мог получать прибыль в соответствии со своим состоянием и своим призванием".

Затем он прямо заявил, что его будущие переговоры с графом Уориком направлены, в частности, на то, чтобы помешать опасным интригам графа де Шароле, который, несмотря на принесенную клятву верности, стремился к союзу с Англией и планировал жениться на Маргарите, сестре короля Эдуарда.

У Людовика XI были веские причины верить в дружбу Уорика. В разгар опасностей 1465 года он получал от графа послания с поддержкой, хотя срок перемирия, заключенного между двумя странами, истек поздней весной того года; затем, в январе 1466 года, когда он был занят отвоеванием Нормандии, он был проинформирован посланником, тайно отправленным Уориком, что ему не нужно опасаться английского вмешательства. Однако после любезной ратификации франко-английского перемирия, заключенного в 1466 году делегатами от Людовика и Уорика[81], Эдуард IV поспешил ответить на предложения герцога Бретонского и в октябре подписал договор о дружбе с графом де Шароле, который в то время был готов отвернуться от ланкастерцев и жениться на прекрасной Маргарите Йорк, сестре короля. В начале 1467 года бургундское и французское посольства устроили в Лондоне настоящую дипломатическую битву, так и не сумев заставить Эдуарда определить свою позицию. Однако король Англии в конце концов уступил доводам Уорика, и в конце марта граф получил от своего государя должное поручение разобраться с Людовиком, которому об этой миссии должно было сообщить письмо, написанное рукой самого Эдуарда.

Красивый молодой король Англии — 24-х лет отроду, 6-и футов 4-х дюймов галантности, один из красивейших людей своего времени — был глубоко привязан к дому Невиллов, без которого он, вероятно, никогда бы не взошел на трон. В то время как Джон, один из братьев Ричарда, получил королевское графство Нортумберленд, Джордж, который стал канцлером Англии еще до своего тридцатилетия, был назначен архиепископом Йоркским в 1466 году. Однако, если Эдуард IV женился на Елизавете Вудвилл по любви, то по должностям и титулам, которыми он осыпал ее многочисленных родственников, было очевидно, что он намеревался сделать амбициозных Вудвиллов, которые полностью зависели от него, противовесом власти Невиллов. Беспечный и склонный уклоняться от трудностей, Эдуард надеялся, что его кузен граф смирится с его желанием стать не только королем, но и господином Англии. Несмотря на свою беззаботность, Эдуард IV обладал незаурядным умом и врожденной способностью к политике. Хотя Уорик отказывался признать это, он понимал, что хотя его сторонники роптали против Бургундского дома[82], на самом деле их ненависть была направлена на Францию и "узурпатора", который короновался ее королем. Он также чувствовал, что щедрые предложения Людовика приведут графа де Шароле в его объятия. Однако Уорик, чья власть зависела только от благодарности короля, и который видел, как его влияние уменьшается, а его заслуги оспариваются, стал рассматривать союз, который он надеялся заключить с Францией, как личное дело, результат которого подтвердит или опровергнет его верховенство.

Если Людовик и не разглядел чувств Эдуарда IV, он знал о тщеславии графа. Поэтому, в отличие от своего друга, он не был убежден, что Невиллы когда-нибудь смогут вернуть себе то превосходство над королем, которое они имели. К королеве Маргарите, которая с большим трудом переносила свое изгнание, он обратился с предложением, чтобы к ее свите присоединился делегат от ланкастерцев[83][84].

Убедившись, что Руан подготовил прием, достойный его гостя, король Людовик нетерпеливо направился вниз по Сене в деревню Бовиль. Как актер накануне генеральной репетиции, он в последний раз пересмотрел свою роль, чтобы довести до совершенства великую сцену, которую ему предстояло сыграть. Через два дня, 7 июня, посольство Уорика в сопровождении французской делегации, возвращавшейся из Англии, прибыло на барке в Бовиль. Это была поистине свита принца, которую Людовик XI увидел высаживающейся вместе с графом. Помимо французских посланников, он взял с собой трубачей, герольдов, пажей и камердинеров, почетный караул, состоящий из лучников, оруженосцев, рыцарей и некоторых членов его семьи: всего около двухсот человек. Получив королевский прием, Уорик и его люди отправились в Руан, куда король должен был прибыть через некоторое время после них, чтобы не помешать приему, который город приготовил для его друга. Граф был роскошно принят на набережной Сент-Элои знатными людьми города. С большим количеством свечей, знамен и крестов его проводили в собор Нотр-Дам, где он присутствовал на богослужении, после чего его отвели в приготовленные для него апартаменты во францисканском монастыре.

В течение следующих восьми дней король демонстрировал Уорику все великолепие, которое мог предложить его двор. В честь пребывания графа, он привез в Руан королеву и двух своих дочерей. В качестве сопровождающего он предоставил ему принца крови, герцога Бурбонского. Последний подарил графу прекрасный бриллиант, а Людовик — золотой кубок, инкрустированный драгоценными камнями. Члены посольства получили не только посуду и золотые монеты, специально отчеканенные для этого случая, но король также предложил им выбрать все, что им понравится, в знаменитых текстильных магазинах нормандской столицы, и посланники поспешили пополнить свои гардеробы атласами и шелками. Людовик действовал и как дипломат, и как бизнесмен: он надеялся, что, видя качество товаров, доступных во Франции, английские купцы поспешат пересечь Ла-Манш, чтобы купить их.

За фасадом королевских почестей для Ричарда Невилла и конференций между французскими и английскими переговорщиками Людовик XI ежедневно пользовался галереей, соединявшей его апартаменты с францисканским монастырем, где остановился Уорик. Там он уединялся с Уориком — к счастью, граф прекрасно говорил по-французски, — чтобы свободно разговаривать, не стесняясь этикета и не опасаясь посторонних глаз. Когда Людовик осмелился предположить, что Ричард сохранит большую власть над Англией, восстановив на троне дом Ланкастеров, граф дал понять, что как автор и хранитель триумфа йоркистов он вполне способен манипулировать королем Эдуардом. В остальном между ними была гармония. Людовик позаботился о том, чтобы польстить гордости Уорика, Ричард же позаботился о том, чтобы стимулировать неизлечимое честолюбие Людовика, и два человека выработали соглашение, которое выходило далеко за рамки простого мирного договора. В обмен на длительное перемирие и наступательный союз против Бургундии французский король предложил выплачивать Англии ежегодную субсидию в размере 4.000 марок (2.666 фунтов стерлингов, или около 13.000 экю) и разделить с ней будущие трофеи из Нидерландов; кроме того, он предложил за свой счет найти подходящего жениха для Маргариты Йорк и предоставить английским купцам больше возможностей и привилегий, чем те, которыми пользовались его собственные торговцы[85].

Чтобы распалить воображение Уорика, король использовал не только свое личное обаяние. Как только герцог Бургундский будет устранен, он предположил, что сам граф может стать принцем и править, например, Голландией или Зеландией.

По взаимному согласию король и граф решили, что вместо того, чтобы подписать договор и затем представить его Эдуарду для ратификации, Уорик вернется в Англию с французскими послами для дополнительного обсуждения условий. Это была идея графа, но Людовик старался не показать, что это свидетельствует о неуверенности Уорика в своем превосходстве над королем Эдуардом IV. Что бы ни случилось, теперь он знал, что привлек Уорика на свою сторону.

Английское посольство и присоединившиеся к нему французские делегаты покинули Руан 16 июня, как кажется, довольно поспешно. Возможно, из-за Ла-Манша пришли не слишком обнадеживающие новости, возможно, поступили сообщения о скорой смерти герцога Филиппа Доброго. Как бы то ни было, французский двор вскоре был официально проинформирован о смерти Филиппа, которая произошла 15 июня в Брюгге; смертельный враг Людовика и Уорика, Карл теперь был единственным хозяином ресурсов бургундского государства. Затем король объявил своим подданным о миссии своих послов.

III

В конце августа (1467) депеши, вскоре подтвержденные его собственными посланниками, сообщили Людовику XI, что он снова заблуждается относительно Англии. Во время отсутствия Уорика Эдуард IV не бездействовал. С той же бестактностью, которую он проявил при объявлении о своей женитьбе, но с шагом, который на этот раз имел совершенно ясный смысл, он резко сместил Джорджа Невилла с поста канцлера. В Лондоне все говорили о поединке, который состоялся в Смитфилде под председательством самого короля между Антуаном, Великим Бастардом Бургундии, и Энтони Вудвиллом, старшим братом королевы. Эдуард IV принял французских послов прохладно, и, несмотря на усилия Уорика, они ничего не добились. Еще до того, как они покинули Англию, король возобновил свой союз с Бургундией и подписал соглашение о браке, который вскоре соединит Карла, теперь уже герцога Бургундского, с Маргаритой Йорк. Что касается графа Уорика, то после заверений посланников Людовика в том, что он каким-то образом восстановит свою власть над королевством, он скрылся в своих владениях в Йоркшире.

Однако во Франции здание королевской власти, которое Людовик так старательно восстанавливал, снова стало давать опасные трещины. Король только что узнал, что при поддержке Савойи и Бургундии его великие вассалы, граф д'Арманьяк, герцоги Алансонский, Немурский и Бретонский, тайно замышляют посадить на трон его брата и сделать его марионеткой, которая будет править расчлененной Францией по их усмотрению[86]. Только после мучительных и унизительных переговоров ему удалось вырвать короткое перемирие у герцогов Бургундского и Бретонского. Весной следующего года (1468), в надежде сплотить общественное мнение, Людовик XI созвал Генеральные Штаты королевства (это был единственный случай, когда эта ассамблея собралась во время его правления); но ни их заявления о верности, ни единодушие, с которым они осудили принцев, союзных с Англией, ему не помогли. В мае, когда истек срок англо-французского перемирия, канцлер Эдуарда IV объявил членам Парламента, что их государь заручился "дружбой и поддержкой" "двух самых могущественных баронов королевства Франции", герцогов Бретани и Бургундии, и намерен свергнуть того, кто узурпировал его корону, "своего великого мятежника и противника", короля Людовика XI. В ответ на эту декларацию Парламент проголосовал за щедрую военную субсидию Эдуарду.

Со своей стороны, Людовику удалось продлить перемирие с Бургундией и Бретанью до 15 июля 1468 года.

Окружающие опасности должны были стимулировать изобретательский дух французского короля. При тайной поддержке графа Уорика он сделал все возможное, чтобы у Эдуарда IV было достаточно проблем дома, и он не мог бы беспокоиться о том, что происходит в других местах. Людовик использовал свою дипломатию и свои армии, чтобы воспользоваться малейшими ошибками, допущенными принцами. Наконец, он старался устроить встречу с Карлом Бургундским, чтобы самому проявить свои дипломатические таланты в отношении последнего.

В Англии сторонники Уорика устраивали беспорядки и разжигали антибургундские настроения. Среди лондонских ремесленников в последний момент был раскрыт заговор против фламандских ткачей в Саутварке. Но сам Уорик оказался еще более ценным. Когда в июле 1468 года до Лондона дошли вести о том, что датский король, союзник Ганзейского союза, захватил четыре английских корабля, граф Уорик и его сторонники в Совете, поддержанные своими друзьями-купцами, сумели убедить короля начать дорогостоящую морскую войну против могущественных ганзейцев. Людовик XI побудил королеву Маргариту отправить агентов в Англию, и в июне, столкнувшись с угрозой ланкастерского заговора, в Лондоне было произведено множество арестов. В следующем месяце единоутробный брат Генриха VI Джаспер Тюдор, которому Людовик предоставил немного денег и несколько кораблей, вызвал панику в Уэльсе, где он высадился, чтобы поджечь Денби: в 1468–1469 годах французскому королю не чего было опасаться англичан.

Однако самоуверенность его брата Карла и Франциска II должна была открыть брешь в союзе между Бретанью и Бургундией, брешь, которой Людовик XI был готов воспользоваться. Вопреки себе, герцог Бургундский от своего имени и от имени своих союзников согласился продлить перемирие заканчивавшееся 15 июля до 1 августа. 3 июля, женившись на принцессе Йоркской "вопреки своему сердцу и природе", он попал в Брюгге в вихрь состязаний и пиров, подобных которым, по словам Джона Пастона, одного из приближенных Маргариты, не видели со времен Камелота. 15 июля прошло, а герцог Бретонский так и не удосужился подтвердить свое участие в продлении перемирия.

Уже на следующий день три французские армии выступили в поход на Бретань. Напрасно надеясь на помощь Эдуарда IV и герцога Карла, брата Людовика, Франциск II с паникой наблюдал за приближением королевских войск. Герцог Бургундский в сильном гневе приказал своим войскам собраться в Пикардии; но в ответ на эту новость, переданную ему графом де Сен-Поль и архиепископом Лиона, король Франции просто приказал своим посланникам продолжать переговоры с Бургундией.

15 сентября Людовику сообщили, что его брат и герцог Бретонский, разбив свои войска, согласились подписать соглашение, Ансенисский договор (10 сентября), по которому его враги были окончательно разделены. Поклявшись подчиняться королю "вопреки всему", Франциск II отказался от союзов с Англией и Бургундией, а Карл отказался от претензий на Нормандию. Пока граф де Сен-Поль и герцог Бретонский будут решать, какой апанаж устроит брата Людовика, Людовик будет выплачивать ему ренту в размере 60.000 ливров в год. Однако Карл громогласно заявил, что если Франциск II и он сам дошли до такого крайнего положения, то в этом повинны исключительно махинации герцога Бургундского.

Когда герольд из Бретани прибыл сообщить в лагерь бургундцев о подписании Ансенисского договора, узнав, что Франциск II и Карл резко денонсировали свой союз, герцог Бургундский впал в такую ярость, что "бедный герольд оказался в большой опасности". Карл даже настаивал на том, что это ложь, пока сам граф де Сен-Поль не приехал подтвердить эту новость. Все еще разгневанный, он начал разглагольствовать против "гнусных сделок, заключаемых в тени, и других злодейских интриг", и, напустив на себя воинственный вид, тут же приступил к смотру своих войск. К удивлению своих капитанов и советников, французский король все же решил продолжить переговоры. Их целью было добиться официальной встречи с герцогом Бургундским.

Король задумал этот план еще в начале 1468 года. В середине лета он отправил графу де Сен-Поль инструкции, чтобы тот убедил герцога согласиться на встречу. Даже после того, как он направил свои войска против Бретани, Людовик продолжал заставлять коннетабля ездить туда-сюда между лагерем, который бургундцы разбили возле Перона, и его штаб-квартирой в Компьене, а другой его посланник, архиепископ Лиона, был так многословен, что ему стало плохо. Не обращая внимания на упреки, король не переставал придумывать новые уловки, чтобы вырвать согласие на встречу у Карла Бургундского. Это стало для него настоящей навязчивой идеей. Король был убежден, что в его присутствии он сможет склонить Карла к своей воле. Он упорно продолжал преуменьшать, если не игнорировать, изменения в характере герцога Бургундского.

Эти изменения произошли после битвы при Монлери. Когда Карл смог провозгласить себя победителем, в его темное и извращенное сознание закралось новое чувство. До этого момента, говорит Коммин, он не проявлял никакого интереса к войне; однако, внезапно превратившись в победоносного лидера, он возомнил себя равным великим полководцам и решил навязать этот свой образ другим.

Город-государство Льеж был тем более желанным для его соседа герцога Бургундского, что он был постоянной угрозой для бургундских территорий со времен Карла VII. Теоретически Льеж управлялся принцем-епископом, но затем перешел под власть Людовик де Бурбона, двоюродного брата Карла и брата герцога Бурбонского, приветливого молодого человека, которому не хватало административных талантов, как и религиозного призвания. Он и его родственник, герцог Бургундский, находились в постоянном конфликте с ремесленниками города. Жители Льежа превыше всего дорожили своей свободой, однако, предоставленные сами себе, они постепенно отдали свою судьбу на произвол демагогов, главной задачей которых, казалось, было подтолкнуть их к насилию. Полагаясь на помощь Франции, они неразумно спровоцировали гнев бургундцев. Зимой 1465–66 годов Карл Бургундский, который только что открыл в себе талант военачальника, нанес им унизительное поражение. Следующей весной он выступил против Динана, союзника Льежа, и предался там таким бесчинствам, что все города Европы содрогнулись от ужаса. Наконец, в 1467 году, разбив в кровопролитном сражении войска Льежа, герцог сровнял с землей стены города, в котором он поставил бургундского губернатора, сеньора д'Эмберкура, чтобы поддержать своего кузена епископа.

Людовик не преминул воспользоваться ситуацией, бессовестно возбудив ненависть жителей Льежа к Бургундии, а затем отказав им в помощи. В сентябре 1468 года, хотя стены города были разрушены, население снова угрожало восстанием, епископ Людовик через легата пытался заключить мир со своими подданными и освободиться от бургундского владычества, герцог Карл был занят созданием армии, а агенты короля тайно трудились, чтобы разжечь вражду епископа и народа.

Несмотря на дезертирство герцога Бурбонского и брата короля, и несмотря на шаткость своего военного положения, герцог Бургундский продолжал быть "воинственным, свирепым, мстительным и недоброжелательным"[87]. В этот момент французские войска, одержав победу в Бретани, направились в Бургундию через Нормандию. На севере, в окрестностях Перона, армия под командованием короля заняла позиции в различных сильно укрепленных городах. Лагерь, который Карл, к несчастью, разбил на берегу Соммы, был затоплен сентябрьскими дождями, так что герцогу пришлось его оставить, а его войска теперь были рассеяны по всей Пикардии. Капитаны Людовика — престарелый Антуан де Шабанн, великий магистр королевского двора, и его маршалы — выступали за немедленную атаку; их войска жаждали сражаться с "высокомерным мятежником", "проклятым английским предателем", которым они считали Карла.

Однако Людовик, в конце концов добился от Карла согласия на проведение дипломатической конференции, дата которой была назначена на 31 сентября. После девяти дней споров его делегаты, граф де Сен-Поль и Жан Ла Балю, теперь уже кардинал, вернулись в штаб-квартиру короля, не имея ничего, что можно было бы сообщить своему государю, кроме того, что герцог требовал гарантировать ему владение Пикардией и претендовал на квази-суверенную юрисдикцию над своими французскими фьефами. Несомненно, Людовик надеялся, что этот результат докажет абсолютную необходимость его личного вмешательства.

По причинам, которые иногда носили личный характер, все советники короля надеялись, что их господин откажется от встречи, которой он так страстно желал. Герцог Бурбонский выступал против этого, желая самому иметь возможность оказывать преобладающее влияние на события. Граф де Сен-Поль, который теперь действительно не знал, за каким святым следовать, также боялся, что король найдет решение без него, как и кардинал Ла Балю, который не мог смириться с мыслью, что он не является незаменимым. Что касается остальных, то только страх увидеть своего государя в опасности заставил их попытаться убедить его отказаться от своего проекта. С тяжелым сердцем сборщик налогов из Лангедока написал корреспонденту:

Мы хорошо устроились здесь, и дай Бог, чтобы король не решил ехать дальше, потому что здесь он дома и в безопасности.

Но хотя он окончательно нейтрализовал своего брата и Франциска II, хотя он устранил английскую угрозу и имел несомненное военное преимущество, французский король остался непреклонен. В начале октября он написал неутомимому Ла Балю, который в то время пытался завоевать доверие герцога Бургундского: "Кардинал, не делайте ничего, чтобы помешать встрече, ибо я намерен ее добиться". Никто не мог говорить по-французски лучше, чем Людовик, поэтому Ла Балю сразу стал сторонником личной встречи. Король, который теперь предложил выплатить Карлу компенсацию в размере 100.000 экю, выдал своим посланникам половину этой суммы.

Герцог Бургундский колебался. 6 октября он сообщил кардиналу Ла Балю, что собирается преподать урок жителям Льежа; он был убежден, что королевские агенты подстрекают их к восстанию, и в этих обстоятельствах, по его мнению, встреча с королем, скорее всего, приведет к негативным результатам. Однако через два дня он отправил Людовику гарантию безопасности, подписанную его собственной рукой: "Ваш покорнейший и послушный подданный, Карл".

Король получил драгоценный документ в тот же день, то есть 6 октября. Он немедленно назначил Антуана де Шабанна, графа де Даммартен, своим лейтенантом на границе Пикардии и попросил герцога Карла отправить бургундский эскорт навстречу ему на следующий день. Вечером, "словно на охоту" (многие члены двора не знали о его решении) он выехал из Нуайона в Ам, где должен был провести ночь в замке коннетабля.

Почему же Людовик отправился в Перон вопреки всем соображениям военной и дипломатической тактики, вопреки элементарному благоразумию, несмотря на определенные опасности и неопределенные выгоды, вопреки советам своих приближенных, своих баронов и своих капитанов? Отвечая на этот вопрос, Панигарола, вероятно, выдвигает наилучшую гипотезу, когда утверждает, что "причина этого была известна только королю". Однако мы можем предположить, что короля-охотника подстегивали трудности долгой охоты, неуловимость дичи, которую он преследовал с мая. И чем труднее препятствия, чем неопределеннее выгода, чем больше опасностей, тем сильнее пылала его страсть. Тот факт, что по разным причинам каждый из членов ее окружения пытался убедить его не делать этого, делало игру для короля еще более захватывающей. Кроме того, его, безусловно, подстегивал предыдущий успех: то, что он сделал с Карлом Бургундским во время осады Парижа, его талант дипломата должен был позволить ему осуществить снова: кто, как не он, знал, как воздействовать на разум человека, которого он изучал в течение десяти лет? Но если как актер, Людовик предвкушал роль, которую ему предстояло сыграть, то как политик взвешивал все "за" и "против". Он, видимо, посчитал, что военная победа вполне может привести к началу новой кровавой войны, в которой его брат и Франциск II, несомненно, будут сражаться на стороне Бургундии, и решил, что там, где методы традиционной дипломатии потерпели неудачу, только личная встреча с герцогом еще может спасти положение. Наконец, в глубине души, возможно, Людовик чувствовал себя обязанным действовать таким образом, чтобы соответствовать обязанностям, которые он нес в качестве короля Франции. Как и власть, эта миссия была его личным крестом.

На следующее утро он распустил свою охрану и весь свой эскорт, за исключением около 50-и баронов и слуг. С этой скромной свитой, которая, по его приказу, не носила ни оружия, ни доспехов, Людовик отправился в путь. Несомненно, поездка не была радостной. Среди его людей не было ни одного, кто был бы рад этому предприятию. Только Людовику это нравилось, так как он был в своей стихии. И вот, оставив всех своих лошадей и людей, король Франции радостно поскакал в Перон, чтобы отдать себя в руки своего самого могущественного врага.

IV

Это был довольно разнородный отряд, который сопровождал короля в этом безумном предприятии по проселкам Пикардии. Из людей своего двора Людовик взял с собой Оливье ле Дэна, своего цирюльника, на которого была возложена забота о его багаже, и Альберто Магалотти, своего итальянского секретаря. Рядом с его слугами ехали великие сеньоры во главе с герцогом Бурбонским и графом де Сен-Поль, соответственно кузеном и другом Карла Бургундского. За несколько минут до полудня, примерно в миле от Перона, король и его спутники увидели блестящую процессию из примерно двухсот всадников, включая "рыцарей и оруженосцев в блестящих одеждах" и дюжину одетых в золото пажей, предшествовавших герцогу Бургундскому, впереди которого шествовал его брат-бастард Антуан в золототканом плаще, складки которого спадали на землю. Когда Людовик в своем простом охотничьем костюме подъехал достаточно близко, Карл обнажил голову и склонился в глубокий поклон. Король долго обнимал герцога, сказал несколько добрых слов членам его свиты и снова поцеловал его. Когда они ехали бок о бок Людовик положил руку на руку герцога, тот же шутил, чтобы развлечь своих гостей, и "все смеялись", когда вскоре достигли крепостных стен Перона, куда въехали через ворота Сен-Николя.

Вскоре после этого король направился в апартаменты, которые были приготовлены для него неподалеку, в прекрасной резиденции сборщика налогов. Герцог, который не остался там, продолжил свой путь. Недалеко возвышался полуразрушенный силуэт маленького замка Перон, который, с его непригодными стенами и небольшим количеством жилых комнат, плохо подходил для приема короля. Когда Людовик уже собирался войти в дом, он услышал бряцание оружия, который заставил его подумать, что через ворота Сен-Николя проходит отряд солдат. Обернувшись, он увидел очень неприятное зрелище: под бургундским стягом с крестом Святого Андрея, шествовала группа врагов, присутствие которых совсем не радовало. Под знаменем маршала Бургундии ехали его шурин из Савойи Филипп де Брессе, смутьян, которому король научился не доверять[88], его бывший фаворит, вероломный Антуан дю Ло, сбежавший из тюрьмы несколько месяцев назад, Понсе де Ривьер, капитан королевской армии, который был уволен за отказ от своих обязанностей во время Войны за общественное благо, и сеньор д'Юрфе, враг короля из Бретани.

Увидев короля, Филипп де Брессе сделал реверанс, но Людовик поспешил укрыться в доме. Он не пытался скрыть свою тревогу от окружающих. Из окна он мог видеть, как новоприбывшие поселились в замке Перон. Король немедленно сообщил герцогу Бургундскому, что, ввиду присутствия врагов, он желает удалиться под защиту стен. Карл поспешил ответить своему гостю, что с радостью выполнит его желание, но заверил его, что ему нечего бояться. Вскоре король узнал, что прибывшие командовали армией, которую герцог привел из графства и герцогства Бургундского, чтобы напасть на льежцев. Людовик сел ужинать но ел без аппетита. Что бы ни говорил Карл, неожиданное появление Филиппа де Брессе и его спутников не предвещало ничего хорошего, а Людовик был не из тех, кто пренебрегал предзнаменованиями. Однако во второй половине дня замок был очищен, и около шести часов вечера король смог въехать в него вместе с членами своей свиты.

На следующий день началась кампания, с помощью которой Людовик XI надеялся еще раз склонить герцога Бургундского к своей воле. Переговоры велись тайно путем постоянного обмена сообщениями. Иногда они проходили вчетвером: Жан Ла Балю сопровождал короля, а герцог брал с собой своего давнего фаворита, Гийома Бише, который оказал Людовику ценные услуги во время осады Парижа (1465). В то же время королевские и герцогские советники вели официальные переговоры. Как на публике, так и тайно Людовик XI старался поддерживать Карла в хорошем расположении духа, что делалось не без труда, учитывая его мнительный характер. Однажды утром, около десяти часов, королю сообщили, что герцог приближается с большой помпой, и он немедленно вышел из замка, чтобы поприветствовать его на улице. Однако ему было трудно сохранить самообладание, когда он понял, что герцог взял с собой Филиппа де Брессе, то ли по злому умыслу, то ли просто из-за отсутствия такта. Тем не менее, он обнял Карла со всем энтузиазмом, на который был способен; но, увидев, что тот настаивает на представлении ему Филиппа, он уже не мог скрыть своего раздражения и, сделав вид, что не знает этого человека, с язвительной иронией заявил, что "не узнал своего савойского шурина, который показался ему сильно изменившимся". Через день или два король предложил герцогу Бургундскому пару лошадей, которых ему недавно подарил герцог Миланский. Одна из них охромела во время долгого путешествия, которое она только что совершила, и король попытался компенсировать этот недостаток, выдав блестящий рассказ, о том что животное было ранено во время ратного подвига, когда на нем ехал великий итальянский кондотьер Роберто де Сансеверино. Лошадь, сказал он Карлу, была создана для того, чтобы творить чудеса.

Людовик, казалось, был на грани сотворения чуда. Ни усилия его советников, ни добрые слова его бургундских друзей, ни весь его личный репертуар обаяния и убеждения пока не дали ни малейшего результата. Король Франции был готов пойти на огромные уступки Бургундии, чтобы иметь возможность вести дела с остальной частью королевства, не опасаясь английского вторжения: он был готов принять непомерные требования, которые представители герцога выдвинули на конференции, состоявшейся за две недели до этого, при условии, что Карл откажется от союза с Эдуардом IV, разорвет узы, связывавшие его с Бретанью, и обязуется служить ему "вопреки всему". Но герцог Бургундский, не удовлетворившись прямым отказом от этого предложения, ответил с редкой степенью высокомерия: поскольку по Ансенисскому договору брат короля поклялся отказаться от своих претензий на герцогство Нормандия, он потребовал, чтобы молодому Карлу было выделено в качестве компенсации графство Шампань, которое, не нужно говорить, граничило с бургундской территорией.

Затем король принялся доказывать герцогу, насколько абсурдным было его требование, учитывая, что, в конце концов, его брат и Франциск II от него отказались. Однако к 12 октября Людовик добился лишь трех уступок, причем две из них были незначительными: хотя герцог отказался разорвать договор с англичанами, Карл обязался не оказывать им помощи, если они попытаются вторгнуться во Францию; вопрос об апанаже будет рассмотрен в отдельном документе; герцог Бретонский и брат Людовика не будут упомянуты в пункте, гласящем, что союзники герцога Бургундского не затрагиваются его обещанием служить королю. В этот момент Людовик XI согласился с предложенным договором и обещал отдать Шампань Карлу.

Однако, как только он потерпел неудачу в последней попытке склонить волю герцога, в Перон пришло известие, прервавшее переговоры. Объявленная разными гонцами, каждый из которых привез свою версию случившегося, эта новость должна была повергнуть герцога Бургундского в яростный гнев.

В тот же день, когда Людовик вошел в Перон (9 октября), отряд льежцев совершил рейд на Тонгерен, где находились епископ Льежский и бургундский губернатор, сеньор д'Эмберкур. На следующее утро они были захвачены и уведены в плен в Льеж. По словам одних гонцов, губернатор, епископ и его свита были убиты; по словам других, о многих погибших сожалели, но Людовик де Бурбон и сеньор д'Эмберкур были целы и невредимы; наконец, согласно последнему сообщению, многие люди епископа были убиты по дороге в Льеж, включая каноника, которого жители города особенно ненавидели, и разрубив его на части, развлекались тем, что перебрасывали окровавленные останки друг другу. Прошло несколько часов, прежде чем стало достоверно известно, что с Людовиком де Бурбоном обращаются хорошо, а сеньор д'Эмберкур уже освобожден.

В суматохе в Пероне Людовик вскоре узнал о случившемся, в частности, о том, что среди льежцев были замечены два королевских эмиссара. Вскоре ему сообщили, что городские ворота закрыты по приказу герцога. Карл Бургундский объяснил это тем, что была потеряна шкатулка с драгоценностями; но королю достаточно было выглянуть из окна, чтобы увидеть, что замок теперь охраняют бургундские лучники. Людовик также узнал, что герцог поклялся отомстить Льежу:

Ни один дом не останется цел, ни один петух, ни одна курица не останется в живых, чтобы кукарекать, весь город будет сожжен!

Более того, Карл заявил, что никогда не хотел видеть короля в Пероне и что его приезд был лишь уловкой, направленной на то, чтобы обмануть его — слова, выдающие его желание отомстить.

Людовик немедленно начал действовать. Он сказал герцогу, что возмущен действиями жителей Льежа и готов присоединиться к нему в карательной экспедиции против города. Затем он мысленно просмотрел всю имеющуюся у него информацию о советниках герцога, чтобы определить, кто из них, по тем или иным причинам, скорее всего, проявит к нему доброжелательность. Призвав кардинала Ла Балю, он дал ему 15.000 экю и поручил тайно раздать часть денег Бургундскому Бастарду, Гийому Бише, способному архидиакону Ферри де Клюньи и всем другим, кто может оказаться полезным.

Король и его спутники "выглядели весьма неважно". Никто лучше Людовик не знал жестокого характера Карла и опасные стороны его переменчивой натуры. Память о том, что когда-то граф де Вермандуа держал короля Карла Простоватого, одного из его предшественников, в плену в замке Перон до его смерти, вероятно, мало утешало короля. Расхаживая взад и вперед по своей маленькой комнате в сильном волнении, он все время думал о четырех своих врагах, которые только что прибыли в Перон и которые одним словом могли побудить герцога совершить безумный поступок. Секретные донесения держали короля в курсе взрывоопасной атмосферы в герцогском Совете.

Большинство бургундских советников, включая Антуана Великого Бастарда и других членов Ордена Золотого руна, пытались убедить герцога в том, что для него было бы бесчестно нарушить ранее данные гарантии безопасности, и убеждали его принять выгодный договор, предложенный Людовиком XI. Самые жестокие, однако, советовали ему захватить короля, и наконец избавиться от его персоны. Другие предлагали своему господину призвать брата государя и заставить Людовика, который теперь будет находиться под охраной, подписать договор "с большой пользой для всех принцев королевства". Последнее предложение, похоже, больше понравилось герцогу Бургундскому, и гонец уже готовился отправиться в путь, чтобы сообщить об этом соответствующим принцам. Однако после дальнейшего обсуждения мнение тех, кто хотел, чтобы безопасность короля была соблюдена, а мирный договор подписан, похоже, получило поддержку Карла, оказавшегося между ненавистью, заставлявшей его желать смерти Людовика, и желанием сохранить свою честь, не потеряв возможности отомстить. Сообщение о событиях в Льеже его не удивило, и теперь он знал, что епископ и д'Эмберкур все еще живы. Карл уже направил против города войска маршала Бургундии. Ярость, которую он испытывал по отношению к Людовику, объяснялась, по крайней мере, частично, чувством, что его пытались обмануть. Действительно, у него создалось смутное впечатление, что король все это специально подстроил и каким-то образом намеревается заманить его в ловушку. Недоверие и неопределенность, в которых он оказался, только разжигали гнев герцога.

Однако Людовик постепенно осознавал, что его участие в возможной кампании герцога против льежцев не только будет для него очень унизительным, но и может оказаться крайне опасным. Когда через тайный агентов при бургундском дворе ему сообщили, что самый скверный для него вариант был отклонен, он так раскаивался в том, что сделал это предложение, что решил найти приемлемый выход. Ни он, ни его советники не смогли придумать лучшего решения, чем предложить герцогу заложников. Какова бы ни была цена, коннетабль, герцог Бурбонский, его брат Карл и архиепископ Лионский заявили о своей готовности взять на себя эту роль, и король немедленно сообщил герцогу, что после подписания мира он готов оставить ему в качестве заложников самых ценных людей из своей свиты, а сам отправится в Компьень, чтобы принять необходимые меры против льежцев[89].

Однако это предложение лишь еще больше разожгло гнев и недоверие герцога Бургундского. На Совете последний гневно заявил, что король обязался лично сопровождать его в Льеж и что у него не будет никаких угрызений совести, если он заставит его выполнить свое обещание. Большинство снова советовало ему не забывать о выданных им гарантиях безопасности и довольствоваться договором, но герцог упрямо твердил: "Что он мне обещал, то и должен выполнить!"

Такова была опасная ситуация, в которой оказался Людовик вечером в четверг 13 октября — ситуация, с которой ему было тем более трудно смириться, что он знал, что ответственность за нее лежит только на нем. После ужина он послал Карлу Бургундскому малиновый плащ и серебряные штопоры, сопроводив это, возможно, самыми добрыми словами в своем репертуаре. Его люди сообщили королю, что охрана у его дверей была усилена. Придворные были так напуганы, что никто из них не осмеливался говорить с государем иначе, как громким голосом, боясь вызвать подозрения какого-нибудь бургундского доносчика. "Король очень боится, что его заключат в тюрьму силой, и все его приближенные тоже". В ту ночь Людовик не мог заснуть; он снова и снова перебирал в уме всю информацию, которая могла бы ему пригодиться, все средства, все уловки, которые, казалось, давали ему шанс избежать опасности. В какой-то момент он даже надел охотничий костюм, в которым думал бежать, но вскоре отказался от этой идеи.

Забыл ли он, когда с такой готовностью бросился в объятия герцога Бургундского, что два его агента уже подстрекали льежцев к восстанию? Коммин убежден в этом. Король приказал им вернуться? Этот приказ не был передан? Они намеренно проигнорировали его? Невозможно ответить на эти вопросы с уверенностью, поскольку единственная информация, которой мы располагаем на этот счет, — это информация, предоставленная самими событиями. Поэтому не исключено, что в глубинах своего бессознательного Людовик по собственной воле решил забыть его. Несмотря на страх, который выдавал его изменившийся голос и очень не королевская осанка, несмотря на крайнее волнение, которому он явно подвергался, и несмотря на то, что он не переставал просить своих спутников о совете и поддержке, возможно, опять же бессознательно, что он никогда не был так счастлив. Он был по горло в воде, и только его хитрость могла теперь вытащить его из беды. 13 октября, когда он даже не знал, будет ли он жив на следующий день, он нашел способ написать герцогу Милана: "Мы собираемся заключить выгодный мир".

И вот на рассвете 14 октября, посреди многочисленных опасностей в Пероне, король увидел проблеск надежды благодаря человеку, который, как и он сам, превыше всего уважал интеллект.

Герцог Бургундский также провел бессонную ночь. Он даже не потрудился раздеться и лег в постель лишь на короткое время, только для того, чтобы снова начать метаться по комнате. На рассвете он все еще высказывал самые мрачные угрозы и, казалось, был на грани принятия бесповоротного решения. Один из его камергеров, которому едва исполнилось двадцать лет, но который уже завоевал себе место советника, пытался успокоить его гнев и отвлечь от мрачных планов. Уже рассвело, когда ему наконец удалось убедить своего господина, что если король согласится подписать договор и сопровождать его в Льеж, то он будет удовлетворен. Этим мудрым советником был не кто иной, как Филипп де Коммин, сеньор де Ренескюр.

Затем он поспешил доставить королю послание, которое, возможно, было не первым.

Это сообщение дало Людовику самую ценную информацию, которую он когда-либо получал. В нем содержалась вся необходимая информация о душевном состоянии герцога, а в конце содержалось краткое предупреждение: если король примет два условия герцога Бургундского, ему не будет причинен вред; если же он откажется от них, "он подвергнет себя такой опасности, которая ранее никогда ему не грозила".

Король Людовик, "самый недоверчивый человек в мире", сразу понял, что может доверять искренности своего корреспондента, и решил последовать его совету до конца. Когда к нему явились эмиссары герцога, чтобы сообщить о требованиях своего господина и о его намерении посетить его, если он готов его принять, король заявил, что он в восторге от такой перспективы. Ближе к середине утра Карл, герцог Бургундский, лично появился в скромных королевских покоях. С первого взгляда Людовик увидел, что его посетитель с трудом контролирует себя. Герцог поклонился королю, но голос его дрожал от сдерживаемой ярости, а жесты и взгляд были жестами человека, охваченного внутренним огнем.

Хотя он был готов ко всему, Людовик не мог скрыть страха, который внушало ему это зрелище: "Брат мой, разве я не в безопасности в твоем доме и в твоих землях?"

"Да! Монсеньёр." — отрывисто ответил герцог и добавил несколько условных фраз, призванных успокоить короля. Однако робкое приветствие Людовика вызвало бурю негодования: его вопрос прозвучал чудовищно из уст человека, который, как мрачно чувствовал Карл, каким-то образом пытался причинить ему вред. Тогда герцог разразился дикими обвинениями, заявив, что король приехал в Перон только для того, чтобы обмануть его; он пытается отвлечь его, пока жители Льежа восстают, и как только он отправится в Льеж, королевская армия обрушится на него с тыла!

Эта неожиданная атака восстановила самообладание Людовик. Спокойно он указал собеседнику на то, что все, что он только что сказал, было ложью, и что он никогда бы не ввязался в дело, которое противоречит его чести, его безопасности и его интересам.

Карл, который уже начал успокаиваться, резко спросил короля, готов ли он подписать договор, о котором они договорились.

Людовик кивнул.

Согласен ли король, продолжал Карл, сопровождать его в Льеж, чтобы отомстить за предательство города, предательство, за которое в какой-то мере был ответственен приезд государя в Перон? Нужно ли, добавил он с иронией, напоминать Его Величеству, что Людовик де Бурбон, епископ Льежский, был принцем королевской крови и их близким родственником?

Людовик ответил, что если, как он того желает, мир будет подписан, то он будет рад сопровождать своего кузена в Льеж и взять с собой армию, численность которой он определит по желанию Карла.

Все в порядке, сказал ему герцог, несколько смягчившись, возможно, даже немного смутившись. Он желает быть слугой короля и хорошо служить ему; и, клянусь Святым Георгием! Он был уверен, что король тоже исполнит свой долг и выполнит данное ему обещание поехать в Льеж!

Людовик спокойно повторил, что готов принять участие в экспедиции. Затем он подал знак своим людям, и из его сундуков были извлечены копии договора и соглашения об апанаже своего брата Карла, а также священный предмет — ковчежец в виде креста с фрагментом Истинного Креста, который когда-то носил Карл Великий и который был известен как Croix de la Victoire (Крест Победы).

Окруженные прелатами и баронами, Людовик и Карл стояли лицом друг к другу, а между ними кардинал Ла Балю держал крест Карла Великого над документами. Настала очередь Карла присягнуть государю, чего он не делал до этого, будучи герцогом Бургундским. Стоя на коленях у ног короля, положив одну руку на крест, герцог был в сильном волнении: "Я поклянусь, — пробормотал он, — я поклянусь, но то, что мне было обещано, лучше сдержать!"

После того как клятва была произнесена, Людовик в свою очередь возложил руку на крест и вместе с герцогом поклялся неукоснительно соблюдать пункты договора. Затем Карл отправился на мессу, в то время как король, который совершил свои молитвы несколькими часами ранее, решил пойти за стол. Вскоре все колокола Перона зазвонили, и священники города запели Те Deum. Чуть позже было решено, что Людовик отправится в Льеж в сопровождении своей шотландской гвардии и четырехсот копий тяжелой кавалерии под командованием графа де Сен-Поль. В тот же день король написал своим добрым города, чтобы радостно сообщить, что он и герцог Бургундский поклялись в "окончательном мире на Истинном Кресте". Поскольку герцог попросил его присоединиться к нему в его экспедиции против жителей Льежа, которые заключили в тюрьму своего епископа, он согласился сопровождать его, но надеется, что скоро вернется. Он должен был взять с собой отряд постоянной армии под командованием коннетабля. Антуану де Шабанну, командовавшему королевскими войсками в Бургундии, Людовик отправил такое же письмо, к которому добавил приказ отослать назад городское ополчение и вольных стрелков, служивших в его войсках, и "навести в них такой порядок и провиант, чтобы они могли уйти с как можно меньшими затруднениями и не выглядеть толпой оборванцев; и снабдить их надежными людьми, которые проведут их через все сенешальства и бальяжи".

В тот день Людовик даже нашел в себе силы пошутить. Когда он остался наедине с двумя оруженосцами, своим цирюльником и одним из своих секретарей, Жаном де Рейльяком, последний сообщил, что, узнав о его предстоящем отъезде в Льеж, верный Жан Бурре написал ему письмо, которое было столь же сумбурным, сколь и огорчительным. В случае необходимости Бурре не преминул бы пожертвовать жизнью ради своего государя; однако он знал, что, сопровождая его в экспедиции, он подпишет себе смертный приговор. Так что, если королю угодно, будет ждать его в Мо или в Париже…

Людовик со всей серьезностью ответил, что он убежден, что по его приказу Бурре пересечет весь мир, чтобы присоединиться к нему… но, что сам он умрет от страха по дороге. В этих обстоятельствах он, конечно, предпочел бы, чтобы его преданный слуга ждал его в Мо.

Какое бы решение ни принял Людовик в тот вечер перед сном, он, очевидно, оставил его при себе; однако он никогда не забудет неоценимую услугу, оказанную ему молодым и мудрым Филиппом де Коммином. Четыре года спустя в дарственной король вспоминал, как "в нашей великой и крайней нужде для нашей особы… наш упомянутый советник и камергер, не боясь опасности, которая могла бы тогда возникнуть, предупредил нас обо всем, что он мог сделать для нашего блага, и так распорядился собой, что с его помощью мы вырвались из рук наших мятежных и непокорных подданных".

Джинн устроил хороший беспорядок, но снова оказался в бутылке… или почти.

V

Под серым небом, сквозь дождь и грязь, король Франции ехал вместе с герцогом Бургундским в гуще бургундской армии, которая медленно продвигалась к Льежу. Тем временем прибыл сеньор д'Эмберкур, а с ним и Людовик де Бурбон, которого похитители все же освободили, чтобы обсудить с герцогом условия возможной капитуляции. Но Карл и слышать не хотел о соглашении; точно так же он отказался отпустить епископа, хотя тот дал слово вернуться и хотел лишь выполнить свое обещание. Как можно деликатнее король пытался помочь епископу добиться мира; но как только герцог стал угрожать, он поспешил сказать: "Я желаю только того, чего желает мой шурин Бургундский". Для Карла настал час мести, и Людовик больше всего беспокоился о том, чтобы не оказаться в числе его жертв.

Таща за собой по пятам пленного короля, от которого он только что добился заключения договора, давшего ему все, на что он мог надеяться, Карл начал чувствовать, что не все в порядке. Смущаясь, он подумал, что оскорбление, нанесенное им королю, может отразиться на нем самом, и что его действия вряд ли побудят кого-либо соблюдать договор. Более того, он так хорошо представлял себе хитрость короля, что опасался, как бы все это не было задумано им в целях, о которых знал только он. Зная, что происходит в голове герцога, Людовик продолжал невозмутимо играть свою роль соратника и короля совершенно непринужденно. Временами Карл почти уговаривал его покинуть экспедицию, но он всегда отвечал: "Я никогда не уйду, пока Льеж не станет Вашим". Чтобы рассеять подозрения герцога, король отделился от Ла Балю и других своих советников и, выслав вперед свою шотландскую гвардию и копья тяжелой кавалерии де Сен-Поля и остался практически один в компании герцога и его гвардейцев. Как и Карл, он теперь отказывался разоружаться, пока Льеж не будет взят.

В Намюре он написал благодарственное и ободряющее письмо Антуану де Шабанну. Опасаясь, что его господин находится в плену, старый граф де Даммартен сначала отказался распустить свои войска, как приказал король 14 октября. Однако, когда пришли другие сообщения, подтверждающие этот приказ, он вскоре сообщил государю, что его указания были выполнены. Король писал Шабанну:

Будьте уверены, что я отправляюсь в эту поездку в Льеж не по принуждению… Мессир, друг мой, Вы показали мне, что любите меня, и оказали мне величайшее удовольствие и услугу, какую только могли оказать, ибо люди Монсеньёра Бургундского могли подумать, что я хотел их обмануть, а некоторые, могли подумать, что я нахожусь в плену и таким образом, из-за недоверия друг другу, я бы погиб… Вы можете быть уверены, что только когда Льеж будет подчинен, то на следующий день я смогу уехать, потому что Монсеньёр Бургундский намерен надавить на меня, чтобы я уехал неосмотрительно, и желает моего отъезда больше, чем я сам. Франсуа Аунэ [посыльный] расскажет вам, какая у нас хорошая еда.

На рассвете 27 октября слухи о том, что авангард под командованием маршала Бургундии был серьезно потрепан жителями Льежа, несколько нарушили спокойствие Людовика; однако вскоре сам Карл объявил, что попытка вражеской вылазки была отбита с потоками крови, и что войска маршала теперь стоят перед двумя городскими воротами, "и король был очень рад этому, так как обратное могло бы нанести ему вред". Вечером того же дня король и герцог расположили свою армию в пригороде Льежа перед третьими воротами. Повсюду стены города лежали в руинах, и не было вырыто ни одного рва, чтобы остановить нападавших. Было решено, что войска маршала и герцога будут атаковать город одновременно[90].

В субботу 30 октября, в восемь часов утра, бомбардировка возвестила о начале штурма. Под герцогскими знаменами Карл и король отправились в путь в окружении своих гвардейцев и рыцарей. Неся крест Святого Андрея и крича "Да здравствует Бургундия", Людовик XI прошел через ворота.

Начатая одновременно с трех сторон, атака бургундцев не встретила сопротивления, так как большинство жителей уже покинули Льеж. Как только Людовик понял, что битва выиграна, он приказал своим людям притормозить, чтобы дать герцогу Бургундскому в одиночестве насладиться своим триумфом. Через несколько минут герцог развернулся и сопроводил короля в епископский дворец, а затем направился в Сен-Ламберт, главную церковь города, где некоторые жители Льежа пытались забаррикадироваться. Со своей стороны, Людовик сел ужинать, не преминув похвалить боевые подвиги герцога. Когда вскоре после этого прибыл сам победитель, Людовик вновь воздал ему хвалу. Сияя от гордости, Карл был почти в хорошем расположении духа. Однако его аппетит к мести еще не был утолен. Во время штурма было убито всего около сотни льежцев. Еще несколько сотен человек были убиты или утонули во время грабежа. Герцог поклялся сжечь весь город, за исключением церквей, и опустошить окрестности в радиусе нескольких миль. Король осмелился предположить, что ему не следует разрушать город, в котором "так много благородных зданий". Карл тут же остыл и ответил, что бесполезно что-либо добавлять: он хочет видеть Льеж полностью разрушенным, как и Динан.

Людовик не стал настаивать. Для него уже началась самая деликатная фаза предприятия: покинуть бургундцев, не вызвав гнева герцога. Еще до окончания дня он написал конфиденциальное письмо графу де Фуа в Париж, сообщив ему о взятии города:

Поскольку я знаю, как велико Ваше желание увидеть мое возвращение, я заверяю Вас, что в следующий вторник [1 ноября] утром я выеду отсюда и буду ехать без остановки, пока не окажусь за горами.

На следующий день, продолжая собираться в дорогу, король имел различные разговоры с друзьями, которые были у него в свите герцога, и взялся поговорить с самим Карлом, тщательно следя за тем, чтобы в его голосе не прозвучало никакой тревоги. Если бы герцог мог поручить ему еще какую-нибудь миссию, он сделал бы все возможное, чтобы доставить ему удовольствие; но если ему нечем заняться, пора отправляться в обратный путь в Париж, где Парламент еще не зарегистрировал Перонский договор. Таков был обычай, напомнил он Карлу. Пока эта формальность не соблюдена, договор не может считаться действительным. Очевидно, что в этом вопросе слово короля имело большое значение, объяснил он герцогу, предположив, что Франция никогда не примет договор, если он лично не проследит за этим.

Карл немного потупился, но Людовик продолжал говорить. Все еще ворча, герцог колебался, чувствуя себя неловко. Наконец, не найдя веских аргументов против отъезда государя, он согласился отпустить его. Затем, внезапно охваченный раскаянием, он настоял на том, чтобы Перонский договор — документ значительного объема — был зачитан перед королем полностью, чтобы он мог, если захочет, изъять или добавить любую статью, которая ему понравится — и все это сопровождалось бормотанием извинений за то, что он притащил его в Льеж. Но Людовик заверил Карла, что не желает менять ни одного слова в договоре, а его единственным желанием было как можно скорее добиться его регистрации в Парламенте.

Однако герцог не мог согласиться с тем, что все должно остаться как есть. В этом случае, сказал он, ему самому есть что добавить: он хочет, чтобы король вернул сеньору дю Ло, Понсе де Ривьеру и сеньору д'Юрфе все земли, которых они были лишены. Но даже в этот напряженный момент Людовик не мог принять такую просьбу. Поэтому он ответил, что с радостью согласится на эту просьбу при условии, что в договор будет добавлен аналогичный пункт в пользу графа де Невера и братьев Крой (чьи поместья Карл конфисковал). Герцог Бургундский хранил молчание.

Теперь король мог свободно уехать.

2 ноября, когда он покидал Льеж, Карл Бургундский все еще был рядом с ним. Они оба провели ночь в деревне недалеко от Намюра. Герцог настаивал на том, чтобы оказать честь своему государю и сопровождать его до границ его владений; но Людовик сумел отговорить его, заявив, что его брат Бургундский оказал ему достаточно чести и что он прекрасно знает, что важные дела требуют его внимания в другом месте. Однако только на следующий день после обеда он распрощался с герцогом. Больше он никогда не видел Карла, герцога Бургундского.

На следующее утро, под проливным дождем, король отправился в путь с небольшим эскортом, включавшим двух бургундских дворян. Несмотря на плохую погоду, он успешно продвигался вперед, преодолевая каждый день по сорок и более миль, останавливаясь в деревнях только для того, чтобы поспать и поесть. Обогнув Арденны, он прибыл на территорию Франции 5 или 6 ноября. Затем он пересек Шампань и в окрестностях Лаона отправился в церковь Нотр-Дам-де-ла-Жуа, где на алтаре Девы Марии перед двумя представителями бургундской знати он еще раз пообещал соблюдать Перонский договор.

12 ноября король прибыл в Нуайон, где провел следующий день совещаясь со своим Советом, наводя порядок в государственных делах, которые все это время оставались в подвешенном состоянии. 14 ноября в Компьене Людовик поручил Жану Ла Балю позаботиться о регистрации Перонского договора и разъяснить его статьи Совету тридцати шести, Королевскому Совету, генералам финансов, офицерам Счетной палаты и членам Парламента. Вскоре он узнал, что его отсутствие причинило страдания многим его подданным, что не говорит о его мудрости, но свидетельствует о том, что в целом его народ был к нему привязан[91].

Людовик оставался за пределами Парижа, проводя несколько дней то здесь, то там, и занимаясь различными делами. Он опасался, что жители столицы дадут волю своим антибургундским чувствам; с другой стороны, он не особенно стремился подвергать себя сарказму с их стороны. Парижане всегда были неизменно преданы ему, но он знал, что они обладают грозным мятежным духом. Как только появилась уверенность, что король цел и невредим, начали распространяться всевозможные памфлеты, и даже птицы, казалось, могли бы сказать о нем пару слов[92].

Людовик снова отправился в Орлеан и долину Луары. Он попросил нового миланского посла, Сфорца ди Беттини, поведать своему господину о счастливом исходе его предприятия и сообщить ему, что "находясь в истинном мире и спокойствии, мы думаем только о том, чтобы жить счастливо и наслаждаться хорошей пищей".

Вот так и получилось, что хитрой лисе удалось сбежать из волчьего логова.

18. Бове

I

Но король не мог проиграть, не вырвав несколько цветков из крапивы невзгод. В самый момент своего отъезда от герцога Бургундского Людовик XI с нарочитой небрежностью задал вопрос:

Если вдруг мой брат находящийся в Бретани не будет удовлетворен апанажем [то есть Шампанью], который я даю ему из любви к вам, как вы к этому отнесетесь?

На что Карл осторожно ответил:

Если он не захочет это принимать и вы можете удовлетворить его другим способом, я оставляю это вам двоим.

В начале 1470 года, король манил своего брата провинцией Гиень, бесконечно большей, чем Шампань, но обладавшей неоценимым преимуществом — она не соседствовала с бургундскими территориями. Молодой Карл, капризничал, подверженный противоречивым влияниям, колебался, казалось, что вот-вот согласится, но снова откладывал свое решение и снова колебался. Члены его свиты сами испытывали страх перед королем и в тоже время надежду на то, что, играя ему на руку, они получат больший выигрыш. Герцог Бретонский, не желая терять столь ценного гостя, был решительно против такого решения, что касается других принцев, то миланский посол Сфорца де Беттини писал:

Ни герцог Бургундский, ни герцог Калабрийский, ни кто-либо из баронов королевства, не желают, чтобы герцог Беррийский [Карл] поддерживал истинно братские отношения с Его Величеством, ибо им кажется, что король имеет такой характер, что если бы ему нечего было больше бояться и он мог бы управлять королевством по своему усмотрению, он уладил бы все свои дела в один день и отнял бы вкус к жизни у своих баронов…

Однако даже при королевском дворе предатели пытались разрушить усилия Людовика.

С большим оптимизмом король послал за бургундскими послами, чтобы они могли сообщить своему господину, что брат короля добровольно выбрал Гиень, но затем когда Карл, начал метаться в сомнениях, вынужден был несколько задержать их отъезд. Однако в конце концов он склонил на свою сторону советников брата, включая хитрого гасконца Оде д'Эди, и 3 апреля бургундцы покинули двор короля и отправились в Бретань. До конца месяца Карл подписал договор, по которому он принял Гиень в качестве апанажа.

Примерно в то же время королевские офицеры, обыскивая подозрительного человека, нашли письмо, зашитое в подкладку его одежды, удивительное содержание которого вскоре было подтверждено словами самого посланника. В тот же день в Амбуазе Людовику XI сообщили, что кардинал Ла Балю и его коллега Гийом де Арокур, епископ Верденский, отправили слугу к герцогу Бургундскому с посланием, в котором призывали герцога помешать Карлу принять Гиень и поднять оружие против короля. На следующий день Людовик приказал доставить кардинала и епископа из Тура в Амбуаз и немедленно поместил их под арест. Тогда эти двое несчастных признались в абсурдной истине: они пытались поставить короля в опасное положение, из которого только они могли бы его вызволить, чтобы иметь возможность управлять государем и королевством по своему усмотрению. Немедленно были назначены комиссии для принятия против них судебных мер, но Папа отказался разрешить их судить. Поэтому они томились в тюрьме около десяти лет, проводя часть времени взаперти в железных клетках[93].

В течение следующих четырех месяцев Людовик, не утративший веры в свое обаяние и актерское мастерство, пытался организовать встречу с братом Карлом, с помощью которой он надеялся закрепить их примирение. Под покровительством их любезного дяди Рене он организовывал турниры и другие развлечения, которые должны были понравиться его брату, и играл свою новую роль с такой убежденностью, что, как сообщает Беттини "даже влюбился в одну из придворных девиц супруги Рене". Но Карл постоянно откладывал встречу со своим государем. 1 августа Людовик сделал новый рыцарский жест и по примеру английского Ордена Подвязки и бургундского Ордена Золотого Руна, учредил Орден Святого Михаила "за особую и неповторимую любовь, которую мы питаем к благородному рыцарству", за защиту "нашей святой матери-церкви" и "процветание общественного дела". Во главе списка нового ордена — главных капитанов и советников короля — стояло имя Карла, герцога Гиеньского. Клятва верности, которой были связаны члены ордена, не позволяла им принимать такие награды, как Орден Золотого Руна. В конце августа, исчерпав все свои отговорки, Карл Гиеньский наконец согласился встретиться со своим братом.

Чтобы развеять опасения молодого человека, Людовик приказал построить наплавной мост через реку Севр-Ниортез, в центре которого был возведен прочный деревянный забор с зарешеченным окном. 7 сентября, около половины шестого вечера, король ступил на мост, за ним следовала дюжина придворных. Новый герцог Гиеньский, ожидавший на другом берегу реки с таким же количеством приближенных, обнажил голову и преклонил колено, после чего подошел к забору, где снова преклонил колено. Радушное приветствие Людовика придало ему смелости, и он робко протянул руку через решетку и взял брата за руку. В порыве нахлынувших чувств он попросил прощения у брата и поклялся ему "великими клятвами" быть "хорошим сыном и самым преданным слугой" до самой смерти. Людовик сразу же попросил своих людей удалиться, чтобы он мог свободно поговорить с ним. Когда Карл попросил разрешения присоединиться к нему, он мягко предположил, что, возможно, лучше подождать до следующего дня; но герцог, которому теперь было стыдно за оскорбительные меры предосторожности, которые диктовала его слабость, настоял на том, чтобы пересечь барьер, чтобы броситься к ногам своего брата и государя.

Король принял его, и они поцеловались "более двадцати раз". При виде этого зрители разрыдались. Из рядов баронов и рыцарей, столпившихся на соседних лугах, вскоре раздались возгласы: "Ноэль! Ноэль!" Уже почти стемнело, когда Людовик ласково попрощался с братом. Вечером он с восторгом рассказывая своему канцлеру о воссоединении, он добавил:

Произошло нечто, что моряки и другие опытные в таких делах люди объявили чудесным, ибо прилив, который сегодня должен был быть самым высоким в году, оказался самым низким из всех, какие только видел человек, и начал отступать на четыре часа раньше, чем ожидалось, за что слава Богу и Богоматери.

Проведя несколько дней в тесном общении с братом, около 18 сентября герцог Гиеньский отправился в свой новый апанаж. В канун Рождества (1469) он вернулся в Монтиль-ле-Тур (Плесси-ле-Тур) с блестящей свитой сеньоров. После недели празднеств он и Людовик отправились в Амбуаз, где они должны были встретиться с королевой и ее дамам. Беттини сообщает:

Куда бы король ни отправился герцог сопровождал его рука об руку или за руку, и они почти постоянно находятся вместе, едят, пьют и спят в одной комнате…

У Людовика были прекрасные причины быть в хорошем настроении. Ему не только удалось вырвать своего брата из рук принцев, но и Франциск II теперь делал ему дружеские предложения. С другой стороны, ему удалось избавиться от особенно буйного мятежника — графа д'Арманьяка. Обвиненный в измене Парижским Парламентом, он бежал в Испанию, так что все его владения теперь находились в руках короля[94]. Наконец, из Англии до короля дошли вести, которые, казалось, свидетельствовали о том, что его усилия по привлечению графа Уорика на свою сторону скоро принесут плоды.

II

Воссоединение с братом и наследником должно было стать прелюдией к драме, более амбициозной и более авантюрной.

1 марта 1470 года жители Онфлёра с изумлением увидели, как английский флот бросил якорь в устье Сены, где его командующий, не кто иной, как знаменитый Ричард Невилл, граф Уорик, вскоре должен был получить самый торжественный прием.

В течение девяти месяцев Людовик XI внимательно следил — сквозь туман слухов, ложных донесений, докладов своих агентов и сообщений непосредственно от Уорика — за обескураживающими переменами в судьбе Ричарда Невилла. В августе предыдущего (1469) года Людовик узнал, что после свадьбы старшей дочери графа Изабеллы с братом Эдуарда IV Джорджем, герцогом Кларенсом, Уорик захватил короля в сражении и теперь намеревается посадить своего зятя на английский трон. Через некоторое время Людовику сообщили, что Эдуард сбежал из плена и вернулся в Лондон, где ему удалось вернуть бразды правления в свои руки. В апреле, казалось, что граф и король снова взялись за оружие. Однако внезапно пришло известие, что Уорик, Кларенс и их супруги теперь в бегах и что их флоту запрещено входить в Кале. Когда граф попросил у Людовика XI разрешения высадиться в Нормандии, Людовик XI поспешил отправить приказ адмиралу и архиепископу Нарбонскому оказать этим неожиданным гостям достойный прием[95]. Вскоре его офицеры сообщили Людовику, что англичане появились в устье Сены, и их сопровождает конвой из бургундских и бретонских кораблей, которые им удалось захватить. Со своей стороны, Уорик сообщил королю, что готов потрудиться над восстановлением на троне дома Ланкастеров, как тот предлагал в 1467 году, и попросил о немедленной беседе с Людовиком.

Однако герцог Бургундский с поразительной быстротой узнал, что пират, захвативший его корабли, "великий мятежник" его союзника Эдуарда IV, получил самый радушный прием в Нормандии. Взбешенный, он немедленно обвинил короля в нелояльности и потребовал, чтобы тот без промедления арестовал Уорика. Не будучи готовым к войне, Людовик не мог позволить себе дать принцам предлог для возобновления военных действий, более того, он даже не был уверен в намерениях графа. Однако он был не из тех, кто упускает возможность, о которой давно мечтал и которую неожиданно предоставил ему случай. Поэтому он написал Уорику письмо, в котором сообщил, что сделает все возможное, чтобы исполнить его желание. С другой стороны, он послал настоятельное приглашение Маргарите Анжуйской, призывая свергнутую королеву покинуть герцогство Бар и присоединиться к нему в Амбуазе. Наконец, он попытался умиротворить герцога Бургундского, пообещав, что все имущество его подданных будет им возвращено, и заявив, что предоставил Уорику убежище, прежде чем узнал, что тот захватил бургундские корабли. Но король прекрасно понимал, что такие слова не могли удовлетворить герцога, тем более что захваченные графом корабли находились в устье Сены, пока его моряки пытались распродать добычу в нормандских портах и деревнях, а с самим графом офицеры короля обращались как с принцем и предлагали официально принять его при французском дворе.

12 мая Людовик поручил Жану Бурре и Уильяму Менипени передать адмиралу и архиепископу Нарбонскому свои инструкции относительно переговоров, которые они вели с гостем, которого он так рад был бы видеть, но прибытие которого создавало ему множество проблем. Необходимо было дать понять графу Уорику, что король не в состоянии открыто приветствовать его в связи с захватом бургундских кораблей, и что прежде чем встреча состоится, английский флот должен покинуть устье Сены. В Онфлёре корабли находились под присмотром графа де Сен-Поль, губернатора Нормандии, который не преминул бы сообщить об их присутствии, а также об их отплытии герцогу Бургундскому, но они вполне могли найти убежище в Нижней Нормандии, на островах Ла-Манша или даже в Бордо. Адмирал и архиепископ должны были подчеркнуть, что Людовик XI сделает все возможное, чтобы помочь своему другу вернуть Англию… но только после того, как его корабли встанут на якорь в другом месте. Король же, со своей стороны, позаботится о том, чтобы сопровождающие графа дамы были достойно размещены в Карантане, Байе, Волони или даже, по желанию, в Амбуазе, где королева с радостью их примет.

Однако Менипени и Бурре вскоре сообщили королю, что граф желает переговорить с ним лично и что уже приняты меры по размещению дам семьи Невиллов, которые должны были найти убежище в аббатствах близ Сены. Людовик бурно отреагировал на эту новость и написал своим агентам:

Прежде чем договариваться о встрече со мной, проследите, чтобы весь их флот отбыл, ибо я не приму их, пока их корабли не покинут это место.

Также я поручаю вам немедленно отправить людям герцога Бургундского известие о том, что я послал вас туда, чтобы вернуть все, что вы сможете найти из товаров, принадлежащих подданным Монсеньора Бургундского, и поэтому, если они свяжутся с вами, вы проследите, чтобы они получили все, что вы сможете найти…

Я недоволен тем, что вы позволяете дамам оставаться так близко к Сене и этому региону! Поэтому, умоляю вас, проследите, чтобы они отправились в глубь Нормандии, даже если это будет стоить мне вдвое больших расходов, ибо я с радостью оплачу их. […] Поскольку эти аббатства не имеют прочных стен, ночное нападение может причинить неприятности тем, кто будет с дамами, что доставит мне величайшее неудовольствие.

Но усилия адмирала, архиепископа Нарбонского, Жана Бурре и Менипени остались безрезультатными. Граф Уорик, зная свою ценность для короля, остался при своем мнении и заявил, что никуда не уведет свои корабли, пока не переговорит лично с королем Франции. К тому же он весьма дерзко послал одного из своих капитанов в море, чтобы тот продолжал захват кораблей. Пока Людовик переваривал эти тревожные новости, он получил гневное послание от герцога Бургундского. Обвинив короля в нарушении Перонского договора, Карл заявил о своем намерении атаковать Уорика и Кларенса на суше и на море, где бы они ни находились. Вскоре Людовику сообщили, что герцог вооружает мощный флот и побуждает Франциска II Бретонского использовать против англичан своих бретонские каперов.

Однако король удовлетворил желание графа Уорика. Он был слишком соблазнен легендой об этом авантюристе, создавшем короля, чтобы отказаться от осуществления великого и давно задуманного плана. Жертвовать перспективами ради осторожности было не в его привычках, и он не мог упустить возможность применить свои таланты непосредственно на Уорике. Поэтому он предложил графу и герцогу Кларенсу оставить свои корабли в Онфлёре и открыто прибыть в Амбуаз, чтобы встретиться с ним.

8 июня король отправил одного за другим своих главных баронов встретить английских беглецов, которые приближались к Амбуазу. Он даже сам спустился с крепостного холма, чтобы встретить гостей на дороге. Людовик прервал их приветствия и тепло обнял каждого. Когда они прибыли в замок, королева, которая была на девятом месяце беременности, встречала их у дверей. Хотя это был совершенно не королевский прием, но со стороны самого могущественного монарха в Европе ничто не могло быть более лестным. Не дворецкий, а сам король сопроводил графа и герцога в их апартаменты, где провел с ними добрых два часа в беседе.

В течение следующих трех дней Людовик вел долгие беседы со своими гостями. Со свойственной ему простотой, вместо того чтобы принять их у себя в апартаментах, он сам приходил за ними в их комнаты. В то же время он публично демонстрировал свое уважение к графу Уорику и герцогу Кларенсу, устраивая приемы, вечеринки и даже турнир в их честь. С членами их свиты обращались замечательно. Акробат, которого Уорик привел с собой, был вознагражден Людовиком — который разбирался в акробатике — двадцатью экю. После тщательного изучения своих гостей король решил, что он не ошибся, полагаясь на преданность и таланты графа, и когда он и Кларенс покинули Амбуаз 17 июня, Людовик и Ричард Невилл уже сделали определенные приготовления к "английскому предприятию". Было решено, что Уорик будет добиваться восстановления на английском троне дома Ланкастеров, забыв все прошлые обиды и ненависть, он и королева Маргарита скрепят свой союз браком — браком младшей дочери графа, Анны, которой тогда было десять лет, с сыном Генриха VI принцем Эдуардом, который был старше ее на семь лет, Людовик предоставит деньги и корабли для экспедиции, но как друг и союзник Ричарда Невилла, а не Ланкастеров, а договор между Францией и ланкастерской Англией принесет мир между двумя странами, наряду с разорением герцога Бургундского.

Теперь Людовику предстояло убедить властную королеву Маргариту, которая в то время ехала с сыном в Амбуаз, простить своего самого непримиримого врага. В согласии с Уориком — и, несомненно, к большому облегчению Уорика — король решил, что граф должен на некоторое время уехать, чтобы присмотреть за своими кораблями, и дать время подготовить королеву к принятию примирения и предложения о браке. Миланский посол сообщал:

Они договорились, Уорик вернется, чтобы внести последние штрихи во все дела, после чего он немедленно снова отправится в Англию с большим флотом, взяв с собой принца Эдуарда, чтобы сплотить сторонников короля Генриха…

Но на деле все оказалось не так просто.

В итоге королева Маргарита оказалась еще более вспыльчивой и несговорчивой, чем предполагал король. С момента ее прибытия в Амбуаз (через две недели после отъезда Уорика) Людовик начал объяснять ей, где лежат ее истинные интересы. Она была готова согласиться на тридцатилетнее перемирие между Францией и домом Ланкастеров, если король окажет Генриху "всю возможную поддержку и благосклонность против Эдуарда де Марча (Эдуарда IV), его помощников и сообщников", но что касается примирения с кровавым убийцей Уориком, она никогда не согласится на это! День за днем, несмотря на свое раздражение ее несогласием и высокомерием, Людовик неустанно льстил ей в надежде образумить. В силу политической необходимости он убедил ее согласиться на то, чтобы граф Уорик восстановил ее мужа на троне, но бесполезно было надеяться, что ее сын когда-нибудь женится на Анне Невилл. Такой союз был бы ему не на пользу, не говоря уже о его чести, с гордостью повторяла Маргарита. Однако король не сдавался.

И вот, 30 июня произошло событие, на которое давно надеялся каждый добрый француз: за час до восхода солнца королева Шарлотта родила здорового мальчика. Ребенок был крещен в тот же день архиепископом Лионским и назван Карлом в память об отце Людовика или, возможно, в честь его брата. Ликуя, король воспользовался возможностью продемонстрировать свою преданность дому Ланкастеров: в качестве крестного отца новорожденного он выбрал сына королевы Маргариты, принца Эдуарда, прадедом которого также был несчастный Карл VI Безумный. В результате этого доброго жеста или дальнейших переговоров с королем, королева Маргарита смягчилась и, наконец, согласилась на брак своего сына с дочерью Ричарда Невилла. Однако в одном вопросе она была непоколебима: она никогда не согласится доверить своего сына Эдуарда Уорику, который должен был восстановить свою власть в Англии раньше, чем она согласится отпустить туда юного принца Уэльского. Убедившись, что он не может получить большего, Людовик удовлетворился достигнутым. Несомненно, граф Пембрук, Джаспер Тюдор, единоутробный брат Генриха VI, согласился бы последовать за Уориком и представлять при нем дом Ланкастеров. Чтобы атмосфера была как можно более непринужденной, король выбрал Анжер для встречи, которая должна была состояться через несколько недель между Уориком и Маргаритой. Анжер был родным городом королевы, и Людовик обещал ей, что там она воссоединится со своим отцом, королем Рене, и кузеном, герцогом Гиеньским.

Тем временем после бомбардировки побережья Нормандии англо-бургундский флот блокировал устье Сены. Французские купцы были арестованы на территории Бургундии. Что касается эмиссаров, которых Людовик отправил к Карлу, то они были приняты довольно бурно. Как только они произнесли слова реституция и возмещение, герцог гневно прервал их, заявив, что предоставив помощь Уорику, заклятому врагу Бургундии, король нарушил Перонский договор и поэтому не может быть и речи о каком либо возмещении! После этого он резко прервал встречу, дав волю своему гневу:

У нас, португальцев [мать Карла была португальской принцессой], есть старая привычка отправлять ко всем ста тысячам чертей ада тех наших друзей, которые заключают договоры с нашими врагами!

В начале июля король отправился в Анжер, где к нему должен был присоединиться его брат. Тот факт, что он больше не был наследником престола, похоже, не изменил привязанности Карла к Людовику. Король в свою очередь позаботился сообщить ему обо всех мерах, которые были приняты для примирения Уорика и Маргариты Анжуйской. 22 июля и королева, и граф въехали в город. Ричарда Невилла сопровождал доблестный сторонник ланкастерцев Джон, граф Оксфорд, которому удалось пересечь Ла-Манш несколькими днями ранее. Не теряя ни минуты, но со всем обаянием, на которое он был способен, Людовик дал понять, чьим другом он себя считает. Вечером он взял графа Уорика под руку и подвел его к свергнутой им королеве. Несомненно, Ричард Невилл был должным образом королем проинструктирован, но мастерство, с которым он представил свою собственную легенду, достаточно свидетельствовало о том, что он сам был превосходным актером. Граф прекрасно понимал, что Лондон стоит коленопреклонения. Смиренно опустившись на колени перед надменной королевой, он попросил у нее прощения. Чтобы не причинить ущерб своей гордости, Маргарита продержала его в таком положении добрые четверть часа, пока граф просил у нее прощения за причиненное зло. Наконец, в великодушном порыве она согласилась простить его, и он торжественно поклялся в верности дому Ланкастеров. Уорик также обязался повторить этот акт раскаяния в Вестминстере, на церемонии, которая должна была состояться сразу после завоевания Англии. Затем королева с нескрываемым теплом приветствовала графа Оксфорда, поскольку он и его семья "сильно пострадали за ее дело".

Под присмотром короля граф Уорик и королева Маргарита провели следующие три дня, обсуждая детали своего союза. Было решено, что Людовик будет обеспечивать королеву, жен Уорика и Кларенса, принца Эдуарда и его юную невесту, маленькую Анну Невилл, до тех пор, пока граф не восстановит свою власть в Англии. Уорик сделал все возможное для своего зятя, герцога Кларенса, который благоразумно держался подальше от Анжера и если у принца Эдуарда и Анны не будет наследника мужского пола, корона перейдет к нему. 25 июля, при содействии своего брата, одетого, как и он, в монашескую рясу, король Людовик председательствовал на церемонии в Анжерском соборе, которая должна была скрепить примирение. Когда по доверенности состоялось обручение принца Эдуарда и Анны Невилл, королева Маргарита пообещала относиться к Уорику как к верному и преданному подданному и никогда больше не упрекать его за прошлые поступки, а граф поклялся "поддерживать партию и дело короля Генриха". Эти клятвы давались на кресте Святого Балдрика, любимом кресте Людовика, который, по преданию, приносил смерть в течение года каждому, кто осмеливался нарушить клятву. Затем король вместе со своим братом поручился за обещания Уорика королеве Маргарите, "показав тем самым, как сильно он ее любит и что он обязан упомянутому графу больше, чем любому другому человеку, а также сделает для него столько же и даже больше, чем для любого другого человека".

Хотя об этом прямо не говорилось, главный интерес Людовика во всем этом предприятии был совершенно очевиден: как только Уорик получит возможность, он должен будет втянуть Англию в тотальную войну против герцога Бургундского.

Союз Невиллов и Ланкастеров не мог не шокировать благочестивый ум Жоржа Шателена, а сам Коммин счел его "странным"[97]. Для врагов Людовика, как и для Шателена или епископа Бассена, который был вынужден покинуть берега Нормандии за то, что слишком горячо поддержал дело герцога Беррийского в 1465 году, король и граф Уорик были людьми одной пошиба, по крайней мере, об этом свидетельствует эпиграмма, написанная в то время одним памфлетистом из бургундского лагеря:

Король действительно нашел

В Уорике единомышленника;

Оба, стремились к одной цели,

И были братьями по духу.

Обращение Людовика с Уориком не дает нам никакого представления о истинных чувствах короля по отношению к графу, более того, слишком очевидно, что в его интересах было использовать его так, как он это сделал. Вернувшись на трон, Ланкастерский дом вполне мог разорвать союз с Францией, чтобы укрепить свои позиции, а зная ее анжуйские претензии и мстительность не было причин полагать, что королева Маргарита когда-нибудь проявит благодарность к своему французскому кузену. С другой стороны, Людовик знал, что может рассчитывать на преданность Уорика, поскольку граф, не имея права претендовать на английский трон, не мог действовать без поддержки, и если в день победы жажда мести заставит королеву Маргариту отказаться от своей клятвы, единственным убежищем для Уорика вновь станет король Франции. Однако, похоже, что Людовик действительно чувствовал некоторое родство между собой и Ричардом Невиллом, в котором его упрекали враги. Подобно ему и его великому другу Франческо Сфорца, граф был политическим авантюристом, человеком, который осмелился бросить вызов обычаям своего времени, который не мог положиться ни на кого, кроме себя, и который знал, как использовать открывающиеся перед ним возможности. Наконец, Уорик был предан, правда, из корыстных побуждений но Людовик предпочитал такую привязанность той, которую навязывают феодальные узы, и несмотря на свой политический цинизм, король никогда не был равнодушен к преданности. Именно в письме к Жану Бурре мы находим наиболее точное выражение его чувств к Уорику:

Монсеньёр дю Плесси, вы знаете, как я желаю, чтобы Монсеньёр Уорик вернулся в Англию, поскольку кроме радости от его возвращения мне бы доставило величайшее удовольствие возобновление раздоров в королевстве Англия а также возможность избежать трудностей, которые могут возникнуть в результате его более длительного пребывания здесь.

После церемонии, которая состоялась 25 июля в Анжерском соборе, Людовик написал Бурре с явным удовлетворением и не без некоторой иронии: "Сегодня мы заключили брак королевы Англии и его [графа Уорика]…".

В последний день июля в сопровождении Джаспера Тюдора, графа Пембрука, и графа Оксфорда Уорик отправился в Валонь, где он создал свой штаб и должен был завершить подготовку к экспедиции. В тот же день королева Маргарита и принц Эдуард отправились в Амбуаз, где к ним должны были присоединиться жена и дочери Уорика. Уорик выразил желание присутствовать на свадьбе своей дочери, прежде чем рисковать своей жизнью в Англии, но сам король Франции не мог надеяться получить вовремя папскую диспенсацию, требуемую по причине кровного родства (Джоана Бофорт, прабабушка Анны Невилл, была единокровной сестрой Генриха IV, прадеда принца Эдуарда), поэтому Уорику пришлось довольствоваться обещаниями Людовика о королевском обращении с его дамами в Амбуазе и о том, что свадьба его дочери будет отпразднована со всей необходимой пышностью и церемониями.

Людовик XI ссудил Уорику достаточно денег, чтобы тот обеспечил своих людей продовольствием и оружием и хорошо заплатил своим морякам, но бургундский флот теперь блокировал нормандские порты, в которых укрылись корабли графа и адмирала Франции. Узнав, что бургундцы начали опустошать побережье, король поспешил в Нормандию, чтобы организовать оборону: "Вы знаете, каким ударом для меня будет, — писал он магистру двора, — если они [бургундцы] не встретят там должного сопротивления". 5 сентября он был в окрестностях Байе и, похоже, воспользовался возможностью навестить Уорика, который в это время находился в Валони, примерно в сорока милях. Король, должно быть, размышлял, не провалятся ли его планы, как вдруг пришла новость, которая дала ему надежду. 6 сентября он узнал, что сильный шторм рассеял бургундские корабли, отогнав их на север в сторону Шотландии и Голландии. На следующий день французский адмирал смог выйти в море, чтобы присоединиться со своими кораблями к флоту Уорика в Сен-Васт-ла-Уг, а 9 сентября, при благоприятном ветре, граф наконец отплыл в Англию. За успех его дела король Людовик принес в дар Нотр-Дам-де-ла-Деливранс в Кане большую свечу, шесть священных сосудов и свое собственное изображение, отлитое из воска. Что касается его самого, то он дал обет посетить с паломничеством аббатство Нотр-Дам-де-Сель в Пуату: нельзя было пренебрегать ничем, что могло бы благоприятствовать экспедиции Уорика.

Неделю спустя, вернувшись в Тур, Людовик узнал, что после удачного перехода через пролив Уорик и его небольшая армия высадились в Плимуте и Дартмуте, где не встретили сопротивления, а флот адмирала благополучно добрался до нормандских портов, куда он и должен был вернуться после завершения своей миссии. Затем, примерно в середине октября, из Англии прибыл Джаспер Тюдор, чтобы с триумфом объявить, что Эдуарду IV пришлось бежать в Голландию перед лицом наступления Уорика, и что 6 октября лейтенант королевства (именно такой титул присвоил себе Ричард Невилл) въехал в Лондон, чтобы броситься к ногам несчастного Генриха VI, который пять лет назад был заключен в тюрьму его стараниями. От Джаспера Тюдора король также получил эту восторженную записку, написанную 8 октября самим графом:

Да будет угодно Вам знать, что с Божьей и Вашей помощью, за которую я не могу выразить Вам всю свою благодарность, все королевство теперь находится под властью моего суверенного господина короля, и что узурпатор Эдуард изгнан из него.

Людовик купался в радости. Перед тем как отправиться в паломничество в Нотр-Дам-де-Сель, он разослал в свои добрые города циркулярное письмо, в котором объявил о восстановлении Ланкастерского дома, "что является одной из тех вещей в мире, которых следует желать больше всего на благо нам и всем упомянутым королевствам", и предписал "целых три дня" благодарения. 13 ноября он дал последние инструкции посланникам, все из которых были хорошо известны графу Уорику, которые должны были отправиться в Англию, чтобы обеспечить выполнение соглашений, достигнутых в Анжере. Эти инструкции были на удивление подробными, личными и срочными. Эмиссарам Людовика было приказано заключить запланированный военный союз против Бургундии и сделать конкретные приготовления для кампании против герцога Карла. Они также должны были предложить Уорику, что завоевание Бургундии может принести ему "земли и графства" Голландии и Зеландии. Осуществив мечту, о которой он сам давно уже говорил графу, Людовик получил бы преимущество видеть в руках преданного ему человека территории, которые при разделе завоеваний по праву принадлежали бы Англии. Чтобы дать английским купцам, ярым защитникам бургундского союза, представление о прибыли, которую они могут получить, торгуя с Францией, он отправил вместе с посольством двух богатых купцов из Тура с пряностями, льном, шелком и золотыми тканями на общую сумму 25.000 экю, которые должны были продать эти товары по низкой цене лондонским купцам, чтобы убедить их, что на французских рынках можно найти достаточно того, что удовлетворит английских клиентов. Это была политическая и экономическая кампания совершенно нового типа.

Как только пришло папское разрешение, Людовик приступил к организации свадьбы маленькой Анны Невилл с молодым принцем Эдуардом, однако он все еще откладывал отъезд своих гостей и своего посольства. От собрания туреньских "нотаблей" он добился заявления о том, что Карл Бургундский был виновен в двойной измене, поскольку, с одной стороны, заставил своего государя подписать Перонский договор против его воли, а с другой стороны, нарушил этот договор летом предыдущего года, начав войну в Нормандии. В результате Карл был лишен своего титула а его владения были конфискованы. Обнародовав эту решительную декларацию 3 декабря, Людовик, наконец, решил отправить посольство в Англию, так как теперь война, с которой придется столкнуться Уорику, уже началась. В середине декабря, по сообщению миланского посла Беттини, королю сообщили, что его посланники получили в Лондоне прием, который не оставлял желать лучшего. Людовик немедленно разрешил королеве Маргарите и ее людям уехать и посоветовал парижанам подготовить для них достойный королевы прием.

Хотя он презирал и ненавидел войну, король не мог противиться зову Фортуны. Он считал, что с помощью англичан ему удастся без особого труда сокрушить Бургундский дом. Однако ему не терпелось увидеть реализацию своих планов, и, возможно, он начал опасаться, что время не на его стороне.

III

Казалось, что король мудро выбрал свой час, чтобы перейти от дипломатии к войне. Коннетабль де Сен-Поль, и новый герцог Гиеньский поспешили ко двору, чтобы предложить свои услуги и приступить к сбору войск, герцог Бретонский оставался нейтральным. Чтобы дать Уорику время развернуться, Людовик запланировал свою кампанию на весну, но внезапно, 13 января 1471 года, он узнал, что коннетабль убедил Сен-Кантен, один из городов на Сомме, открыть свои ворота, и что королевские войска теперь стоят там гарнизоном. Через пять дней король написал Бурре:

Поезжайте завтра в Париж, и с Монсеньёром Президентом [парламента] найдите в казне деньги на все необходимое, и чтобы не было ошибки.

Сам он вскоре прибыл в столицу, где провел четыре дня, собирая средства, припасы и артиллерию. 26 января, отслужив мессу в Нотр-Дам, король остановился в небольшом форте за городом, чтобы пообедать, а затем снова отправился в Санлис и Компьень. Лучшие капитаны уже занимали места вблизи бургундской Пикардии с элитными войсками постоянной армии. Со своей гвардией и несколькими придворными Людовик передвигался по проселкам между Компьенем и Нуайоном, рискуя жизнью, как солдат удачи, сообщает Сфорца де Беттини, отмечая, что его безрассудство вызывало большое беспокойство у приближенных короля.

3 февраля Людовик получил отличные новости от своего лучшего капитана, старого Антуана де Шабанна, Великого магистра королевского двора, который сообщил ему, что горожане Амьена, столицы Пикардии, оказали ему и его людям очень теплый прием. Ликуя, Людовик в тот же день написал Шабанну:

Я получил Ваши письма […], за которые я воздаю хвалу Богу и Богоматери. Я хорошо знаю, какую большую услугу Вы мне оказали, и всегда буду помнить ее и тех, кто был с вами. Что же касается горожан, то все, что Вы им обещали, я утвержу, и дарения, которые Вы сделали, вступят в силу, как Вы обещали, не помня никакой вины.

С Амьеном на западе и Сен-Кантеном на востоке, король, основная масса войск которого была распределена по фронту 15-и миль на линии, параллельной реке, теперь занимал прочную позицию на Сомме.

Через десять дней Людовику сообщили, что бургундская армия продвигается на юг и, похоже, направляется к Корби, городу на Сомме в 10-и милях вверх по течению от Амьена. По дорогам беспрестанно сновали гонцы, чтобы убедиться, что король контролирует свои войска. Во время войны, как и в мирное время, Людовик требовал идеальной координации между своими службами и настаивал на том, чтобы его приказы выполнялись без промедления — факт, который не преминул испытать на прочность нервы тех, кто ему служил. От Великого магистра двора не было новостей, и 14 февраля король написал обеспокоенное письмо своему зятю адмиралу:

Сын мой, путь герцога Бургундского лежит к Корби. На мои последние письма граф де Даммартен не ответил, и если они были отправлены в понедельник или вторник утром [11 или 12 февраля], то я не имею до сих пор никаких известий. Я не знаю, осадил ли он Корби или хочет дождаться [в Амьене] прихода герцога Бургундского. Сын мой, я никогда не видел такого великого безрассудства, чтобы переправиться через реку [Сомму] с людьми, которые у него есть, и опасаюсь чтобы он не совершил большое бесчестие или большой ущерб. Пожалуйста, пошлите кого-нибудь посмотреть, как он справляется, и сообщайте мне новости о нем два-три раза в день, потому что я испытываю большую тревогу, сомневаясь, не совершил ли Великий магистр что-нибудь дерзкое. Если Бог сохранит его и его компанию, чтобы они не потерпели поражения, мне кажется, что герцог Бургундский будет побежден.

Однако вскоре король узнал, что Великий магистр двора благоразумно остался в Амьене.

Именно на этот город герцог Бургундский, разгневанный потерей своих городов на Сомме, решил совершить нападение. Когда он понял, что оборона к северу от Амьена слишком сильна для атаки с этой стороны, то спустился вниз по реке к мосту у города Пиквиньи. Взяв его штурмом, а также и сам город, герцог пересек Сомму и разбил свой лагерь на юго-западе от Амьена. Вскоре и артиллерия Шабанна ответила на первые пушечные выстрелы бургундцев. Начались кровавые стычки между осаждающими и королевскими войсками. Пока на южном берегу отряды бургундских солдат беспрепятственно грабили местность между Корби и Пиквиньи, на севере французские разъезды нападали на конвои, снабжавшие врага продовольствием. Людовик приказал графу де Сен-Поль и адмиралу присоединиться к гарнизону Амьена, а затем созвал своих капитанов на военный совет. По мнению Великого магистра, необходимо было атаковать бургундский лагерь, и все согласились с этим опасным планом, включая короля, который, тем не менее, оставил за собой право выбора дня его исполнения. В очередной раз герцог Бургундский поставил свою армию в трудное положение; его люди страдали от суровой зимней погоды, а его лагерь был практически окружен королевскими войсками, которые превосходили бургундцев по численности.

Людовик XI ждал известий о том, что граф Уорик высадился в Кале. Он рассчитывал, что английская армия застанет бургундцев врасплох.

Однако новости, которые Людовик получил от своих посланников из Лондона, хотя и оставались оптимистичными, были туманными в вопросе антибургундского союза. Однако в конце февраля король получил восторженную депешу, в которой сообщалось, что английский Парламент готов ратифицировать десятилетнее перемирие и торговый договор, и что Уорик, занятый сбором мощного флота, скоро будет в Кале с армией численностью около 10.000 человек. К этому посланию граф собственноручно добавил постскриптум следующего содержания:

Сир, я обещаю Вам, что все, что написано выше, будет послушно исполнено в точности, как я обещал вашим посланникам, и я увижу Вас очень скоро, если это будет угодно Богу, ибо это мое самое большое желание. Ваш самый покорный и преданный слуга, Р. Уорик.

Около 20 марта, едва избежав нападения бретонских пиратов, когда они пересекали Ла-Манш, посланники сами явились в штаб-квартиру короля в Бове. Кроме договора о мире и торговле, все, что они привезли с собой, было устное заверение Уорика, что он отправится в Кале с 8.000 человек, как только королева Маргарита и ее сын, которого их недоверие все еще удерживало в Онфлёре, прибудут в Англию и смогут взять на себя управление королевством вместо него. Однако блестящая коммерческая пропагандистская кампания, придуманная Людовик, потерпела полный крах. Лондонские купцы были настолько возмущены тем, что их французские коллеги отбирают у них хлеб, что Уорик был вынужден прервать их торговлю. На самом деле, делателю королей так отчаянно не хватало денег, что ему пришлось продать французские товары на 17.000 экю, чтобы выплатить жалование своим войскам. Что касается остальных запасов, то бретонские пираты захватили их с боем в море, в котором погиб один из французских купцов. Но впереди было еще худшее: когда посланники собирались покинуть Лондон, им сообщили, что примерно 12 марта небольшой флот с королем Эдуардом и его сторонниками попытался высадиться в Норфолке, а затем направиться в эстуарий Хамбер.

Королю не нужно было дожидаться окончания рассказа посланников, чтобы понять, что на английскую поддержку больше нельзя рассчитывать, чтобы захлопнуть ловушку для бургундской армии. Окруженный мстительными ланкастерцами и атакованный выдающимся военачальником Эдуардом IV, граф Уорик вскоре должен будет бороться за свою собственную жизнь.

Людовик XI сразу же дал понять, что его дела и так находятся в превосходном состоянии, что он не будет прибегать к помощи англичан. Кроме того, сообщив своим капитанам в Амьене, что он считает нужным опасаться некоторых своих офицеров, он сказал им, что вопрос о нападении на бургундский лагерь больше не стоит. Наконец, он тайно вступил в переговоры с герцогом Бургундским.

Наряду с плохими новостями, которые он получил из Англии, Людовик, по-видимому, был проинформирован о том, что среди принцев замышляется новая измена. Зачинщиками были граф де Сен-Поль и герцог Гиеньский, который задержался с приездом к брату до 27 марта. Они планировали оставить дело короля и присоединиться к лагерю герцога Бургундского при условии, что последний отдаст Карлу Гиеньскому руку Марии, своей наследницы. Если бы он вступил в такой брак, брат короля, который теперь потерял титул наследника короны, мог бы снова послужить знаменем для французских феодалов. Раздраженный давлением, оказанным на него коннетаблем де Сен-Полем, герцог Бургундский, чье положение было теперь настолько шатким, что он сам был готов признать это, написал королю записку из "шести строк", в которой предположил, что, если бы он знал, что происходит, Людовик никогда бы не начал войну. В конце первой недели апреля было объявлено перемирие сроком на три месяца. Герцог со своей армией удалился в Перон, а король — в Ам, в замок коннетабля, в то время как их представители встретились в какой-то деревне между этими двумя местами для переговоров о мире. И снова усилия Людовика XI по превращению феодального королевства в национальную монархию потерпели неудачу.

Пока король Франции слушал мессу в Амьенском соборе в пасхальное воскресенье 14 апреля, два события меняли судьбу Англии. Королева Маргарита Анжуйская высадилась на южном побережье, а в нескольких милях от Лондона Ричард Невилл, граф Уорик, был убит при Барнете в битве, в которой его войска и войска ланкастерцев были разбиты армией Эдуарда IV.

Король всегда был начеку, но прошло несколько недель, прежде чем он узнал, что именно произошло в Англии. Герцог Бургундский, который теперь воспрянул, вел себя на переговорах как человек, уверенный в своем превосходстве. Его флот и бретонские каперы контролировали Ла-Манш и прошло совсем немного времени, прежде чем он узнал о результатах битвы при Барнете и о состоянии дел ланкастерцев. 5 мая, через три недели после поражения и смерти графа Уорика, Эдуард IV сразился в последней битве при Тьюксбери с Маргаритой и ее армией, победа в которой окончательно избавила его от остальных врагов. Королева теперь была в плену, ее сын, принц Эдуард, был убит при попытке бегства, а те из главных ланкастерских лордов, которые не были убиты в бою, были захвачены и казнены. Наконец, вернувшись в Лондон, победившие йоркисты, в ночь с 21 на 22 мая, предали смерти короля Генриха VI, снова заключенного в Тауэр. Только 1 июня Людовик, наконец, "с величайшей скорбью" узнал о катастрофическом завершении грандиозного замысла, который он разработал вместе со своим другом Ричардом Невиллом. В Бургундии же распространялась новая песенка:

Французы, все как один,

Льют слезы и стенают,

Ведь Уорик, их друг,

Побежден в бою.

Теперь его замысел разрушен,

И деньги, потрачены впустую,

Ибо Уорик побежден и мертв:

Ха! И что теперь, хитрый пес король!

Людовик XI отправился в Ам, в замок коннетабля, в сопровождении своего брата, хозяина замка, шотландских гвардейцев и борзых собак. Во время путешествия он несколько раз останавливался, чтобы послушать мессу, сделать подношения, поднести детей к купели и раздать милостыню. Он провел целый день в Сен-Кантене, чтобы убедить его жителей, чью преданность он недавно приобрел, хранить ему верность, кроме того, он воспользовался возможностью освободить некоторых заключенных и обеспечить укрепление обороны города. Пересекая Сомму под проливным дождем, Людовик остановился, чтобы дать немного денег бедняку, которого укусил бешеный волк. В замке Ам были сделаны обычные мелкие переделки, чтобы он мог получить в своей комнате удобства, к которым привык: было установлено специальное кресло, а также складная кровать, которую он всегда брал с собой в поездки, были разожжены жаровни, а стены обиты различными гобеленами из его багажа. Среди вещей короля была мазь от геморроя, которую аптекарь в Туре приготовил для него перед отъездом в поход. Для физических упражнений Людовик ездил верхом на лошади по городу или охотился на лис и барсуков с помощью местных жителей. Однако между Амом и Пероном его эмиссары (маршал де Лоэак, сеньор де Краон и несколько других баронов) продолжали переговоры с представителями герцога Бургундского, который с каждым днем становился все более непримиримым.

4 мая, когда король ехал "для удовольствия" по сельской местности в компании своего брата и графа де Сен-Поль, он узнал, что бургундские посланники уехали в Перон, чтобы посоветоваться со своим господином, в то время как его собственные делегаты остались в деревне, где проходили переговоры. Ему вдруг пришла в голову идея, которую он тут же воплотил в жизнь. Он приказал сотне всадников надеть бургундские знаки отличия, то есть крест Святого Андрея, чтобы совершить провокацию в деревне. Вскоре он узнал, что его люди блестяще выполнили свою миссию. Они ворвались в деревню с криками "Бургундия! Бургундия!" и вскоре окружили делегатов, разграбив на их глазах весь багаж. Те немногие посланники, которым случайно удалось спастись, немедленно сели в седло и поскакали в сторону Ама, распространяя по дороге ужасные новости о бургундском набеге, свидетелями которого они только что стали. Когда, запыхавшись, они наконец добрались до города, то объявили, что сам король взят в плен. В течение часа дюжина гонцов прибыла в Ам, чтобы рассказать ту же историю. Миланского посла Сфорца де Беттини начали посещать "странные мысли". И когда Людовик наконец-то появился, весь город был взбудоражен.

Король смиренно выслушал уговоры своих придворных по поводу его неосмотрительного поведения и согласился с ними, что ему следует без промедления заняться опровержением тревожных слухов, которые о нем распространялись. Сойдя с коня, он столкнулся лицом к лицу с Беттини, который, в свою очередь, решил преподать ему урок: шутка, которую он устроил, была ужасной ошибкой и не будет ничего удивительного, если герцогу Милана сообщат о его пленении, что не может его не расстроить и теперь необходимо немедленно отправить к нему курьера, чтобы успокоить. Людовик выслушивал всех с ангельским терпением и поспешил последовать всем советам, которые ему давали. Он отправил гонцов в Италию, Париж и самые важные города королевства, чтобы сообщить, что новости о похищении короля и его эмиссаров не следует доверять. Людовик сам продиктовал Великому магистру двора письмо, к которому собственноручно добавил: "Это была та забава, которую устроили некоторые из моих людей, возвращавшихся в Бургундию". Антуану де Шабанну не нужно было знать, что сам король был автором шутки, которую он, конечно же, не оценил бы!

Если эта шутка означает капризный дух короля и отсутствие заботы о чувствах других, то она не осталась без последствий. По большей части, делегаты, ответственные за переговоры о мире, были, похоже, теми же самыми, кто за некоторое время до этого советовал королю послать его драгоценных солдат в атаку на бургундский лагерь, и которые поэтому не хотели продлевать перемирие. Теперь, после урока, который преподал им Людовик, увидев на мгновение прямую угрозу своей жизни, они должны были лучше понять его нежелание проливать кровь при всяком удобном случае и ужас, который внушала ему война и который разделяли с ним простые люди. В мрачные мартовские дни один бургундец писал: "Да дарует нам Бог мир, ибо война делает нашу жизнь очень тяжелой!"

Людовик терпеливо продолжал переговоры с герцогом Бургундским. В конце июня, то давая, то отзывая свое согласие, выдвигая неприемлемые условия, от которых он потом отказывался, Карл, наконец, решил продлить перемирие, но только до 30 апреля 1472 года, таким образом ясно намекнув королю, что, если придется снова взяться за оружие, он намерен воспользоваться идеальным временем, которое предоставляет май, чтобы начать кампанию.

После этой новой неудачи Людовик снова отправился на Луару. Как всегда, несмотря на провал своих планов, он вернулся не с пустыми руками. Он не только обрел новый опыт, но и отвоевал два города на Сомме и различные опорные пункты, которые значительно улучшили его позиции на севере и которые, при необходимости, можно было использовать в качестве разменной монеты в отношениях с герцогом Карлом. Король нуждался в поощрении таких мыслей, поскольку лучше других знал, что, прибегнув к войне, он поставил себя в опасную политическую ситуацию. Эдуард IV, Франциск Бретонский и герцог Бургундский уже возобновили свой союз против него, а лояльность его брата ушла в прошлое. Помимо этих политических трудностей, было и личное горе: молодой принц Пьемонтский, старший сын его сестры, герцогини Иоланды Савойской, внезапно умер в начале июля. По сравнению со своими младшими братьями он был энергичным и умным юношей. Людовик, воспитавший его при французском дворе, привязался к нему, как к сыну, и надеялся, что однажды он положит конец анархии, царившей в Савойе.

Утром 6 июля, когда известие о смерти принца достигло Тура, Людовик имел частную встречу с Сфорца Беттини. Когда миланец "спокойно и сочувственно сообщил ему о глубокой досаде, которую испытал его господин, узнав о случившемся в Англии", Людовик ответил "со вздохом, что не может бороться с судьбой".

Через несколько минут, когда он уже собирался сесть на коня и отправиться в паломничество к Нотр-Дам-де-Сель в Пуату, король снова вызвал Беттини. Он рассказал ему о надеждах, которые возлагал на Уорика, и удивился, что за столь короткое время все они рухнули. Ко всему прочему, герцог Гиеньский отказался жениться на дочери короля Кастилии, поставив тем самым под угрозу испанский союз. Наконец, узнав о смерти принца Пьемонтского, король оплакивал его так пронзительно, отмечает Беттини, что "даже если бы Орфей был на его месте, я не думаю, что он смог бы сделать больше".

"Сфорца, — продолжал Людовик, — я говорю с вами так, как говорил бы с самим собой". И он сразу дал понять, что нисколько не отчаивается:

Ему казалось особенно странным, что в одно и то же время не связанные между собой дела должны были принять оборот, настолько противоречащий его интересам.

IV

Задолго до окончания 1471 года при маленьком дворе Карла, герцога Гиеньского, говорили о заговорах и планах войны против Людовика XI. Сам король был хорошо информирован об этом, и среди прочего, ему сообщили, что он не должен ничего предпринимать, иначе принцы и англичане натравят на него "столько борзых, что он не будет знать, куда бежать". К середине лета герцог Гиеньский пытался добиться от Папы Римского необходимых разрешений, чтобы аннулировать обещания, данные им королю, и разрешить его брак с Марией Бургундской. Его посланники и делегаты постоянно наведывались к герцогу Бретонскому, графу де Сен-Поль и Карлу Бургундскому. В ноябре он очень любезно принял графа д'Арманьяка, которому в следующем месяце вернули его владения. При своем дворе он оказался между влиянием двух соперничающих группировок: одной руководила его любовница Колетта де Шамб, подарившая ему двоих детей, а другой — Оде д'Эди, умный друг Франциска Бретонского. В декабре, однако, Колетта серьезно заболела, и в конце месяца королю сообщили, что она умерла 14 декабря, очевидно, от самой неприятной болезни, поскольку кровь, взятая у нее врачами, была удивительно "испорчена". Ее любовник сам страдал от тяжелой лихорадки, и чтобы поднять боевой дух, Оде д'Эди побудил герцога заставить всех своих солдат принести клятву служить ему против кого бы то ни было — "особенно против меня", объявил Людовик XI Великому магистру, которого он тогда отправил с тремя сотнями копий к границам Гиени. Некоторое время назад король призвал герцога Милана и Лоренцо Медичи (Лоренцо Великолепного) помочь его послам в Риме, которые пытались сорвать попытки его брата получить послабления от Папы. Позже Людовик открыто предупредил Лион (и, вероятно, другие города), чтобы они тщательно охраняли свои стены, поскольку герцоги Гиеньский, Бретонский и Бургундский объединили свои силы против короля. Сеньор дю Бушаж, которого король послал сообщить брату, что ему известно о вероломстве Карла, и потребовать, чтобы тот оставил свои заблуждения, вернулся с пустыми ответами. В феврале 1472 года король узнал, что Карл, здоровье которого, казалось, начало восстанавливаться, возобновил свои интриги с целью жениться на наследнице Бургундии и занят сбором войск. В том же месяце в руки Людовик попали документы, за которые он, безусловно, дорого заплатил. Как он написал 3 марта горожанам Лиона, которым он отправил их копию, это были "оригинальные письма и инструкции, подписанные рукой нашего упомянутого брата и скрепленные его печатью, которые он написал ко двору Папы в Риме, чтобы его освободили от упомянутых священных клятв".

Что касается оригиналов, то он позаботился о том, чтобы поместить их в сокровищницу церкви Сен-Ло, у ворот Анжера, где находился крест, на котором герцог Гиеньский дал клятву в 1469 году и который в течение года должен был привести к смерти любого, кто лжесвидетельствует.

Однако, несмотря на то, что Карл Бургундский призывал принцев к войне и готовился подписать союз против Франции с Ферранте, королем Неаполя, и Хуаном II Арагонским, Людовик XI продолжал с ним переговоры. Между ними разыгрывалась сложная дипломатическая комедия, в которой коварство и двуличие короля перевесили коварство и двуличие герцога, чей эгоцентризм сделал его слишком самоуверенным[98]. Не зная, чем закончится болезнь его брата, Людовик попытался выиграть время и воспользоваться надеждами, которые Карл мог питать в связи с возможной смертью герцога Гиеньского. Это была все та же игра, только ставки изменились: если герцог откажется от своих союзов, чтобы подписать мир, король обязуется вернуть ему Амьен и Сен-Кантен. После мучительных переговоров герцог, наконец, согласился, при условии, что отказ от союзников станет темой отдельного документа, содержание которого будет раскрыто только в день возвращения городов на Сомме. Людовик быстро согласился на это половинчатое предложение, но в свою очередь добавил два новых условия: во-первых, дочь герцога (ей тогда было четырнадцать лет) будет обручена с Дофином (а тому был всего один год), а во-вторых, герцог и король сделают друг друга членами своих Орденов. Как он и ожидал, в середине января 1472 года Людовик узнал, что Карл отказывается подписаться под последним предложением. Клятва, связывавшая рыцарей Ордена Золотого Руна, символ герцогской славы, была единственной, в которой король мог быть уверен, что его могущественный вассал ее не нарушит.

В начале марта пришло известие, что брат Людовика находится в тяжелом состоянии, что еще больше усложнило дипломатическую комедию. Приказав своим войскам сосредоточиться на границе Гиени, король отправил новое посольство к герцогу Бургундскому, на этот раз с предложением продлить перемирие, которое должно было истечь 30 апреля, а если тот будет упорно отказываться от его предложения вернуть Амьен и Сен-Кантен. Но, ожидая вскоре получить известия из Гиени, Карл не спешил дать посланникам короля определенный ответ: если перспектива потерять некогда полезного союзника причиняла ему некоторую досаду, то надежда вернуть себе города на Сомме, отвернувшись от мертвеца, стала для него утешением.

Параллельная игра Карла с принцами была не менее двусмысленной. Он не собирался отдавать руку своей дочери брату короля. Одному из своих баронов, который имел дерзость спросить его, когда он собирается выдать замуж свою наследницу, он ответил, что это произойдет, как только он сам станет монахом. Однако Карл не отвергал ни одного из женихов Марии, от которых пытался получить все, на что мог надеяться, "и я полагаю, — добавляет Коммин, — что он не хотел бы иметь сына и не выдал бы замуж дочь, пока был жив".

Более того, он больше не считал себя французом и презирал патриотические чувства, которые, как считали его друзья, он испытывал. Однажды, когда сеньор д'Юрфе, посланный герцогом Бретонским, призвал его взяться за оружие, чтобы вместе с союзниками послужить на благо Франции, то есть для низложения Людовика XI, он послал за Коммином и сказал ему:

"Сеньор д'Юрфе вот убеждает меня собрать армию, самую большую, какую только могу, говоря, что мы совершим великое благо для королевства. А Вы как думаете, если я вступлю на территорию королевства и приведу армию, это будет на благо?" Я, засмеявшись, ответил, что, по-моему, нет. И тогда он мне сказал так: "Благо королевства мне ближе, чем полагает монсеньор д'Юрфе, ибо вместо одного короля я желал бы там видеть шестерых".

Хотя Людовик XI отправил более десятка писем бургундскому двору, чтобы узнать о ходе переговоров, только 14 мая он узнал о том, что его посланникам удалось продлить перемирие до середины июня, когда оно уже истекло двумя неделями ранее. Через четыре дня он внезапно покинул Плесси-ле-Тур и направился в Гиень. Прежде чем сесть на лошадь, он послал Великому магистру двора наспех написанную записку:

Я получил известие о том, что Монсеньор Гиеньский умирает, и что нет никакого возможного средства для его лечения. Я узнал об этом от одного из его приближенных, с посыльным. Этот человек не верит, по его словам, что герцог, по самым оптимистическим расчетам, будет жив через две недели… Чтобы вы знали надежность того, кто сообщил мне эту новость: это монах [Жордан Фор], который является духовником Монсеньора Гиеньского, что меня очень поразило, и я перекрестился с головы до ног.

Хотя он был готов воспользоваться полученной от него информацией, Людовик явно не очень высоко ценил этого монаха, поскольку тот все еще находясь на службе у его брата уже пытался завоевать расположение короля.

В тот день Людовик преодолел более 40-а миль. После короткого привала в Ле-Пюи, где он остановился для молитвы в церкви Нотр-Дам, он снова находился в пути 19 или 20 мая в сопровождении только своей охраны. 25 мая Сфорца ди Беттини отметил: "Хотя в течение пяти дней я скакал галопом прямо за Его Величеством, мне удалось догнать его только вчера". К этому времени король, который властно потребовал и получил право войти в Ла-Рошель — порт принадлежавший его брату, — снова был в пути.

27 мая, направляясь в Бордо, Людовик получил в Сенте известие о том, что его брата больше нет. 25-летний Карл умер в Бордо в ночь на 24 мая от туберкулеза, вероятно, осложненного венерическим заболеванием.

За два или три дня до этого Симон де Кенже, фаворит герцога Бургундского, спешно прибыл с мирным договором на руках, составленным на условиях Людовика, скрепленным печатью герцогом Карлом и не имеющим только подписи короля. Людовик вежливо медлил, но затем, получив известие о смерти брата, он отослал Симона "с очень немногими словами". Через несколько месяцев он должен был узнать, какой исход придумал герцог Бургундский для их дипломатической комедии. У сопровождавшего его оруженосца был секретный приказ Симону де Кенже сообщить Франциску II Бретонскому, что после овладения двумя городами на Сомме герцог Бургундский откажется от мира и присоединится к бретонцам в войне против короля.

В Сенте в течение четырех дней Людовик создал королевское правительство Гиени, приказал осадить графа д'Арманьяка в его крепости Лектур (осада длилась не более двух недель, после чего граф был вынужден сдаться) и распорядился о передвижении своих войск и артиллерии, которые должны были занять позиции на севере Анжу, на бретонской границе. В течение нескольких недель, а иногда всего нескольких дней, он привлек на свою сторону большинство главных советников и капитанов покойного герцога, многих его воинов и даже некоторых домочадцев. Капитан гвардии его брата стал капитаном королевской гвардии. Людовик слишком хорошо знал цену добрых услуг, чтобы не быть щедрым или раздавать их нехотя. Кроме того, он понимал, что во Франции не будет мира, пока не будет забыто прошлое.

Враги короля Франции постарались извлечь максимальную выгоду из безвременного исчезновения своей марионетки. Оде д'Эди схватил Журдена Фора, духовника герцога Гиеньского, и Анри де ла Роша, офицера герцогской кухни, и увез их в Бретань. Франциск II немедленно заявил, что они отравили своего господина по наущению короля, и отправил бретонскую армию в поход. Кипя от гнева, герцог Бургундский 4 июня нарушил перемирие и тоже вступил в кампанию. Во главе его армии несли пурпурно-черное знамя Бургундии, на котором были написаны слова: "Месть! Месть!" Чтобы еще больше подогреть ненависть своих солдат, герцог издал две декларации, в которых объявил, что герцог Гиеньский был убит по приказу короля "ядом, злыми чарами, колдовством и дьявольскими заклинаниями"[99].

V

24 июня Людовик XI и его армия двинулись вниз по Луаре к бретонскому порту Нант. 6 июля король осадил Ансени, который сдался на следующий день. После трех недель кампании Людовик был в состоянии вторгнуться в Бретань, но вместо этого он предпочел медленно продвигаться на север вдоль границы, явно приглашая Франциска II к переговорам. Однако, предупрежденный о том, что бургундская армия движется на юг, герцог напустил на себя воинственный вид и обвинил короля в трусости. В ответ Людовик приказал своей армии занять оборонительную позицию в Ле-Пон-де-Се, недалеко от Анжера, перед отступлением к Луаре. В первый и единственный раз за время своего правления он решил противостоять более слабому из двух врагов, напавших на королевство. Непонятное для его офицеров, это опасное решение было продиктовано предвидением будущего, которое он сам, вероятно, еще не очень ясно осознавал.

Тем не менее, он продолжал отправлять войска, боеприпасы и военные заказы в Пикардию, где его ждала совсем другая война. Герцог Бургундский отправился в поход во главе реорганизованной армии, численность которой была значительно увеличена. Сжигая деревни и посевы на своем пути, 11 июня он приказал осадить небольшой город Нель, который защищали всего пятьсот лучников. Во время перемирия, когда должны были обсуждаться условия капитуляции, бургундцы внезапно вошли в город, чтобы расправиться с гарнизоном и, в частности, с лучниками, которые укрылись в церкви Нотр-Дам. Согласно одному из рассказов о резне, герцог, облаченный в кольчугу, въехал на коне в залитый кровью неф, где, увидев груду трупов, крикнул своим людям: "Клянусь Святым Георгием! Дети мои, вы устроили красивую резню!" Эта новость вызвала дрожь ужаса во всей Франции. На следующий день после того, как Людовику сообщили об этом, то есть 20 июня, он получил тревожную депешу от коннетабля, предупреждавшего его, что, несмотря на мощный гарнизон, город Руа сдался 16 июня, после двухдневного сопротивления. Как обычно, искренность коннетабля тогда вызывала сомнения, однако его письмо выдавало явное опасение:

Я не нахожу ни одного города который не был бы серьезно потрясен, ни одного отряда, у которого было бы желания сражаться. Я говорю Вам, сир, что если Вы быстро не исправите ситуацию, я считаю, что ничто не устоит перед ним. Поэтому мне кажется, что Вы должны оставить все дела там и приехать сюда.

На это король ответил резким посланием в воинственном тоне:

Мое мнение всегда было таково, что Вам не следует удерживать ни Руа, ни Мондидье, и не следует размещать войска в местах, не пригодных для жизни, и неудивительно, что успехи, достигнутые герцогом Бургундским в Нель и Руа, заставляют его гордиться и пугают наших людей… [Если] Вы сохраните людей и не поставите их в неподходящие места, то наши люди разобьют его армию […] Я поражен, что Вы не поставили людей из Сен-Кантена и Амьена в основном снаружи, чтобы они имели возможность нападать [на бургундскую армию]… Что касается сданных мест, то, завоевав их, он ничего не выигрывает, а только ослабевает, так как ему приходится оставлять там часть своей армии… Прежде всего, не оставляйте ни одного воина в месте, которое не выдержит осады, и выставляйте в поле столько, сколько сможете, чтобы тревожить и разбить его армию.

"Хорошо обеспечьте Компьень, ― добавил Людовик пророческим тоном, ― ибо, первое место, которое сможет устоять перед герцогом, будет достаточно для его поражения".

Утром 27 июня, через две недели после падения Руа, авангард бургундской армии неожиданно появился перед стенами большого города Бове. Хотя город был хорошо укреплен, в нем не было артиллерии, и только горожане, которым помогала горстка дворян, обеспечивали его оборону. Городу предложили сдаться, но он отказался это сделать и тогда сеньор де Кревкёр, который в то время был лучшим капитаном герцога Бургундского, приказал одновременно атаковать двое его ворот. Быстро преодолев пригороды, враги оказались перед воротами, в одних из которых вскоре была пробита большая брешь. Однако жители города сражались как черти и обрушили со стен на нападавших ливень стрел, камней и свинца. Среди защитников никто не сражался так доблестно, как женщины и дети, которые образовали цепочки, чтобы снабжать мужчин боеприпасами. Некоторые женщины даже вступали в рукопашный бой, а другие зажигали факелы и бросали их в лицо бургундцам. Вскоре все ворота были объяты пламенем, и герцог Карл, прибывший во второй половине дня, практически считал город своим, как только пожар был потушен.

Затем, около восьми часов вечера, когда уже наступала ночь, двести копий регулярной французской армии прибыли из Нуайона, где находился гарнизон, и вошли в южные ворота Бове. Оставив женщин ухаживать за лошадьми, прибывшие поспешили на помощь защитникам. Вскоре наступила темнота и сражение закончилось. На следующий день герцог Бургундский приказал выставить против города всю свою великолепную артиллерию, но во второй половине дня прибыл маршал де Руо с сотней копий, и его люди немедленно принялись за заделку проломов в стенах. На следующий день Великий магистр двора Антуан де Шабанн, и Жан де Салазар, другой знаменитый живодер и соратник Людовика когда тот был еще Дофином, вошли в Бове во главе двухсот копий. Вскоре после этого прибыли сеньор де Крюссоль, Гастон дю Лион и сеньор де Торси, каждый во главе мощных отрядов, а также Роберт д'Эстутевиль, прево Парижа, который шел во главе столичной знати. Конвои с продовольствием и боеприпасами вскоре прибыли из Парижа и Руана. Кроме того, король отправил дополнительные отряды с искренней благодарностью к горожанам и гарнизону города.

Бургундская артиллерия днем и ночью обстреливала Бове, разрушая дома и укрепления. Через две недели Людовик узнал, что бургундские пушки уже разрушили четверть городских стен. Несмотря на советы своих капитанов, герцог отдавал приказы о штурме за штурмом. Но каждый из них получал жестокий отпор. Ночная вылазка, организованная осажденными, также стоила жизни многим бургундцам. Со своей стороны, гарнизоны Амьена и Сен-Кантена тщательно следили за тем, чтобы не пропускать конвои со снабжением, предназначенные для противника, у которого вскоре закончилось продовольствие и фураж. Разгневанный герцог Бургундский решил снять осаду и 22 июля в три часа ночи покинул Бове со своей армией и направился в Нормандию, сжигая деревни и опустошая поля в радиусе сорока миль от города.

В знак благодарности король Людовик предоставил жителям Бове право основать собственный муниципалитет и освободил их от налогов. Он воздал должное героическим усилиям женщин и детей, которые, "не щадя себя и даже отдавая свои жизни", противостояли ярости бургундцев. Король особенно высоко оценил подвиги некой Жанны Лэне, вошедшей в историю как Жанна Ашетт (Секира). В память об их подвиге женщинам города отныне разрешалось одеваться так, как они хотят, независимо от их ранга, и это несмотря на действующие в то время законы о роскоши. Кроме того, было решено, что в ежегодной торжественной "процессии Ашетт", посвященной победе города, они будут шествовать впереди мужчин.

Достигнув Пе-де-Ко, герцог Бургундский теперь продвигался вдоль северо-восточного побережья Нормандии, сжигая и грабя все на своем пути. Однако, куда бы он ни направился, его опережали Великий магистр, коннетабль и главные капитаны короля. Когда Карл, казалось, хотел осадить Дьепп, город уже был снабжен Антуаном де Шабанном, который также позаботился об усилении гарнизона. Когда, отказавшись от этого проекта, он повернул к Руану, Великий магистр и коннетабль заняли позиции на фланге его армии. Тем временем в Пикардии французские гарнизоны продолжали нападать на конвои, снабжавшие бургундскую армию.

В конце концов Карл Бургундский обнаружил, что дорога в Бретань заблокирована, а идти больше некуда. Его армия была голодна, истощена и деморализована. Не имея возможности атаковать Руан, не имея возможности перейти Сену в другом месте, герцог был вынужден пуститься в обратный путь. Медленно он двинулся по дороге в Пикардию, оставляя за собой новый след разрушений. Предсказание короля о том, что для победы над герцогом достаточно сопротивления одного города, оказалось верным. 3 ноября Карл Бургундский неохотно согласился подписать перемирие, которое продлится до 1 апреля 1473 года.

К этому времени Людовик XI пожинал новые плоды бесплодной, на первый взгляд, кампании, которую он предпринял против Бретани. Очень сложные переговоры, в которые он вступил с Франциском II и его главными советниками (очевидно, Людовик получал такое же удовольствие от проработки деталей дела, как и от закладки фундамента) привели его последовательно из долины Луары в Шартр, из Шартра на Луару, а затем в южное Пуату. Хотя эпидемия чумы заставила его быть осторожным в выборе мест для проживания, она не повлияла на его деятельность. 13 сентября в Ле-Мане миланский посол увидел короля, перед которым он только что был аккредитован, через окно гостиницы и не узнал его: "Он проехал мимо всего с дюжиной всадников, и вид у него был такой, что я не принял его ни за короля, ни даже за великого барона", ― отметил он, а затем добавил жалобным тоном:

Воистину, следовать за Его Величеством — это смерть, ибо он едет от деревни к деревне и останавливается там, где негде остановиться. Чума повсюду, и никто не принимает против нее никаких мер предосторожности. Он ездит как гонец, а не как король… Везде война и смерть, везде голод. Если хотите сохранить мне жизнь, отзовите меня поскорее.

Несмотря на некоторые сообщения о вероломстве бретонцев, Людовик продолжал переговоры. 13 ноября, говоря о предложенном ему годичном перемирии, он написал Таннеги дю Шателю:

Вы понимаете, что если эти предложения действительно серьезны, то они означают срыв планов английского вторжения на все предстоящее лето. Я думаю, что смогу отправиться на встречу с ними [бретонскими посланниками] до Л'Эрмоно или около того, и я должен взять с собой весь свой Совет и каждый день трудиться, чтобы обезопасить себя со всех сторон, как если бы я был совершенно уверен, что они намерены меня обмануть, ведь если они решат все всерьез, то я не потеряю времени, а если они не захотят решить, то, по крайней мере, я сделаю приготовления и найду средство против всего, что можно предусмотреть.

Десять дней спустя Людовик XI подписал с бретонскими посланниками в Л'Эрмоно перемирие сроком на один год. Хотя он настоял на том, чтобы назвать Эдуарда IV и герцога Бургундского среди своих союзников, Франциск II обязался не помогать ни одному принцу, пытавшемуся навредить королю. Кроме того, Людовику наконец-то удалось заручиться услугами Оде д'Эди, сеньора де Лескен. Видимо, устав работать на неблагодарных принцев, он охотно принял высокий пост и 80.000 крон, предложенные ему Людовиком, в дополнение к титулу графа де Комменж и членству в Ордене Святого Михаила. По словам Коммина, король знал, что "в Бретани не было ни разума, ни добродетели, кроме тех, что исходили от него".

Но в том году Людовик выиграл еще кое-что, более значительное. За некоторое время до этого мудрейший из советников, тот, кого однажды будут считать автором самого значительного прозаического произведения того времени, решил оставить фанатика войны и поступить на службу к мастеру дипломатии. В ночь с 7 на 8 августа, пока герцог Бургундский опустошал Па-де-Ко, Филипп де Коммин бежал из лагеря бургундцев и три недели спустя присоединился к королю в Ле-Пон-де-Се. Извещенный о его бегстве 8 августа, в шесть часов утра, герцог немедленно отдал приказ о конфискации его имущества[100]. Для Людовика победа, которую представлял собой приезд Коммина, была важнее любого успеха на поле боя. Он поспешил наглядно продемонстрировать ту благодарность, которую он испытывал к нему со времен Перона, и ту цену, которую он назначил за его будущие услуги. И действительно, король сразу же выдал ему 2.000 ливров и назначил камергером и королевским советником. Вскоре после этого он назначил Коммину пенсию в 6.000 ливров и подарил ему принципат Тальмон в Пуату, а также руку наследницы Элен де Шамб (сестры Колетты, любовницы герцога Гиеньского), отец которой, которому Людовик заплатил 3.000 экю, также подарил Коммину богатое баронство Аржантон. Именно под именем сеньора д'Аржантон Коммин стал известен своим современникам.

С этого момента между Людовиком и его новым советником завязалась дружба, которая продлилась до самой смерти короля, политическое приключение, ставшее впоследствии темой для "Мемуаров", которые император Карл V назвал "руководством для королей". Монтень сказал об этом труде:

Вы найдете в нем нежный и приятный язык, изысканную чувствительность, чистое повествование, в котором явно просвечивает добросовестность автора, свободного от тщеславия, говорящего о себе, и привязанности, говоря о других; его речи и увещевания сопровождаются больше добрым рвением и правдой, чем изысканным самодовольством…

Филипп де Коммин написал первую и самую большую биографию Людовика XI. Сотрудничество этих людей никогда не было сотрудничеством двух равных, поскольку король всегда оставался хозяином своей политики. Однако за те одиннадцать лет, что ему оставалось жить, большинство достижений Людовика несут на себе отпечаток их двойного гения.

Заслугой короля стало не только приобретение в том году лучших слуг его покойного брата, герцога Бретонского и герцога Бургундского. Герцог Карл понял, что в нападении на Францию не добился ничего славного. Правда, Эдуард IV, его союзник, готовился к вторжению на континент. Но что можно было успеть сделать за это время? Людовик начал понимать, как он может использовать его непомерные амбиции против самого герцога Бургундского. В перемирии, подписанном 3 ноября, Карл с гордостью назвал своими союзниками императора Священной Римской империи, королей Англии, Шотландии, Португалии, Кастилии, Арагона, Неаполя, Венгрии и Польши, Венецианскую республику, герцогов Бретонского, Калабрийского, Лотарингского, Гельдернского и Австрийского, Савойский дом и пфальцграфа Рейнского. Может быть, удастся поймать герцога Бургундского в ловушку его имперских мечтаний?

Однако в конце 1472 года в одной из баллад ситуация во Франции комментируется следующим образом:

Берри мертв,[101]

Бретань спит,

Бургундия с носом,

Король трудится.

Часть третья

Плетение паутины

19. Германские дела

I

Внешне 1473 год, почти весь заполненный рутиной и тривиальностями, кажется незначительным в жизни Людовика XI. Поверхностному наблюдателю он, безусловно, кажется наименее волнующим и наименее важным годом его правления.

Повседневная жизнь Людовика была отмечена болезнью и горем, но и то, и другое он уже переживал раньше, и еще переживет в будущем. Долгие дни охоты, дождливые или солнечные, бесконечные беседы с близкими людьми, тяжелые поездки по дорогам Франции, уединенные размышления, торопливые обеды в деревенской хижине — все это уже было привычно. В управлении его королевством, это снова и снова один и тот же поток решений, которые получают конкретную форму во всевозможных указах, письмах, записках в его канцелярию, приказах капитанам, жалобах в Парламент и Счетную палату, отчетах в его добрые города — ничего, что, казалось бы, требует внимания историка. Его отношения с иностранными державами не привели к подписанию какого-либо важного договора, и если его деятельность в этой области была столь же интенсивной, как обычно, то его достижения были, по-видимому, настолько незначительными, что в своем труде Филипп де Коммин не счел нужным посвятить этому году более двух страниц. В Руссильоне положение короля резко ухудшилось, но, с другой стороны, он никогда не имел лучших отношений со своими германскими соседями. С Савойским герцогством и итальянскими государствами — которым он, как обычно, посвящал значительную часть своего времени — статус-кво оставался более или менее неизменным. Филипп де Брессе, его беспокойный шурин, теперь находился на его службе, а сестра короля, изобретательная герцогиня Иоланда, была пробургундски настроена, как никогда. Ему нравилось называть герольдмейстера Ордена Золотого Руна, Золотой изменой (Trahison d'Or, буквально Золотое Измена/Вероломство, каламбур от Toison d'Or, Золотое Руно). Он поддерживал связь со своим противником, королем Неаполя Ферранте, продолжал поносить венецианцев пикантными эпитетами, а если его отношения с миланским союзником, герцогом Галеаццо-Марией Сфорца, и ухудшились, то это постепенно происходило уже несколько лет подряд.

Однако, несмотря на рутинность, 1473 год стал решающим поворотным пунктом в надеждах, планах и судьбе короля. С этого года в его политике наметилось изменение стиля, которое стало результатом сочетания случайных событий, амбиций его врагов и его собственной проницательности. На самом деле, в течение этого периода Людовик готовился к будущему, закладывая основы предстоящих предприятий.

Где бы ни находился король — в своих покоях или на природе, — рядом с ним всегда были собаки. Очень элегантные, в ошейниках из ломбардской кожи, усыпанных золотом, его борзые получали самый деликатный уход: их лапы купали в горячем вине, их пищу готовили специальные повара, а их покровительство небесами обеспечивалась подношениями Святому Губерту. Любимого кобеля короля по кличке Мистодин, одевали в мантии и укладывали спать в кровать. Многие государи в Европе хорошо знали, что лучший способ угодить Людовику XI — это подарить ему охотничьих собак. Однако его вкус к охотничьим собакам становился все более щепетильным.

По крайней мере, именно это обнаружил Кристоферо да Боллате в июне 1473 года, когда сообщил королю, что Антонио, псарь герцога Миланского, прибыл с двумя охотничьими собаками, сукой и кобелем, предназначенными в подарок королю. Король сразу же:

Пригласил Антонио с собаками в свои покои. С какой добротой и удовольствием Его Величество (который хорошо говорил по-ломбардски) расспрашивал его об их качествах и свойствах, я предоставлю Антонио самому рассказать вам, когда он вернется. Но я сообщаю Вашему Высочеству, что король сказал нам, что сука ему понравилась, и что она понравилась бы ему еще больше, если бы она была моложе и была кобелем. Я ответил, что Ваше Высочество не нашел кобеля, столь послушного и ласкового, чья масть так соответствовала тем, которые предпочитает Его Величество, и который обладал бы такими исключительными качествами для охоты и гона, как эта сука — чей ум и изящество невозможно было бы оценить, если бы не было возможности увидеть ее в деле… Что касается кастрированного кобеля, то Его Величество сказала мне, что он хочет не кастрированное животное, а высокого, красивого молодого кобеля, масть которого была бы похожа на масть Стеллы [суки] и который был бы обучен охоте вместе с ястребом. Тогда я ответил, что Его Величество никогда не сообщал мне никаких подробностей о том, какие качества ему нравятся в собаках, и что на самом деле Ваше Высочество послал своего камердинера узнать больше о его желаниях, чтобы в следующий раз иметь возможность удовлетворить их. Затем король долго расспрашивал Антонио о том, какие масти борзых предпочитает Ваше Высочество. На что Антонио ответил: самых больших и самых красивых.

На следующий день Его Величество рассказал мне, что Антонио уже был у него однажды, и что он дал ему около дюжины хороших собак, чтобы тот отвез их Вашему Высочеству, но Антонио допустил, что некоторые из них умерли в дороге. Король добавил, что на этот раз Антонио привез двух собак из Милана с железными ошейниками на шее. Тогда Его Величество приказал привести двух самых красивых борзых, сказав мне, что если Ваше Высочество желает, то он хотел бы, чтобы их доставил к Вам его псарь — и без ошейников, чтобы не повредить им шеи…

Настаивая на этом, Людовик заявил, что "он очень заботится о двух собаках [привезенных ему Антонио] и однажды отправится с ними на ястребиную охоту".

Через некоторое время, опробовав их в деле, король сказал Боллате, что находит их хорошими, особенно суку, "но поскольку он не желает иметь кастрированных кобелей [или сук], то возможно Его Высочество пожелает, чтобы он отослал их ему обратно… Затем, поблагодарив Ваше Высочество за собак, Его Величество сказал, что, если бы это было возможно, он хотел бы иметь кобеля масти как Стелла, который имел бы характеристики, упомянутые мной в моей первой депеше, то есть собаку, специально обученную для охоты вместе с ястребом и, прежде всего, ласковую и послушную".

Боллате, желая защитить честь герцога Миланского, ответил, что ему очень жаль узнать, что борзые не по вкусу Его Величеству, и что он сделает все возможное, чтобы удовлетворить желание короля, что касается отправки двух собак обратно, то он подтвердил, что герцог Миланский будет в восторге, так как это самые лучшие и самые красивые животные, которые у него есть!

Миланский посол занимал важное место в жизни короля, но его положение становилось все более шатким по мере того, как Людовик, всегда хорошо осведомленный об итальянских делах, все больше понимал недостатки преемника Франческо Сфорца. Красивый, распутный, утонченный, капризный — образец тирана эпохи Возрождения — Галеаццо-Мария Сфорца регулярно менял галсы при каждой перемене политического ветра, а ветры 1466–72 годов, похоже, дули не в сторону Франции, и все это время он заваливал Людовика XI признаниями в преданности и массой советов. В 1468 году молодой Жан-Пьер Панигарола, блестящий рассказчик о битве при Монлери и осаде Парижа, уступил место Сфорца де Беттини, которого к концу 1472 года сменил Кристоферо да Боллате. Все эти перемены отражали непостоянство миланского герцога, а также все более огорченный тон, который Людовик принял по отношению к своему союзнику. Во время первых миссий за Альпы, Боллате, который был полностью предан делу своего господина, уже выражал в своих письмах отсутствие энтузиазма по отношению к французам и их королю. Тот факт, что Филипп де Брессе грубо обошелся с ним во время его поездки к французскому двору в ноябре 1472 года, несомненно, только усугубил его склонность к гадливости[102]. В любом случае, Людовик не сразу понял, что Боллате в своих депешах дает пессимистическую интерпретацию его слов, действий и планов.

Однажды утром в январе 1474 года, во время непринужденной беседы со своими советниками, король вдруг сделал несколько резких замечаний по поводу нежелания герцога Миланского служить его интересам, заявив, что это способ разорвать союзный договор, по которому герцог стал правителем Генуи под благосклонной защитой Франции. Позже Людовик сделал вид, что не заметил присутствия миланского посла, которому он несколькими минутами ранее любезно предоставил доступ в свой Совет. Со своей стороны, Боллате сделал вид, что ничего не услышал, и незаметно удалился. Вызванный в тот же день к королю, он был встречен с улыбкой. "Боже упаси, сир Кристоф", — сказал Людовик, ведя его под руку в свою спальню, которая была более уединенным местом и где в то время находились только два камергера. Небрежно присев на кровать, Людовик начал сочувственно отзываться о трудностях, которые испытывал герцог Миланский в борьбе с заговорами, затеянными генуэзцами. Заявив, что, по его мнению, следует ожидать, что Генуя однажды снова восстанет против него, он мягко заметил:

Я хочу, чтобы герцог Миланский потерял Геную не больше, чем я хочу потерять… Перпиньян.

Затем, более язвительным тоном, добавил:

Меня удивляет, однако, что, несмотря на мои многочисленные обращения к нему, герцог никогда не проявлял ни малейшего желания прийти мне на помощь…

А потом вдруг:

Скажи мне, Кристоф, тебе сообщили о том, что я сказал сегодня утром в Совете? Скажи мне правду — разве Боффиле не рассказывал тебе этого?

Когда Боллате ответил, что он сам с большим огорчением слышал эти слова, и заявил, что герцог Миланский считает себя верным сыном короля и является его лучшим другом, Людовик лишь заметил:

А я! Разве не я дал Милану свободное владение Савоной и Генуей [в 1463 году]?

Конечно, продолжал он, не по-дружески было бы говорить о герцоге Миланском, что он не верен, но если бы вдруг это оказывалось правдой, "я, вероятно, был бы вправе рассердиться".

После этого он сменил тему и закончил разговор совершенно безобидными словами.

Однако король не оставил это дело. В тот же день и на следующий день он послал трех человек к Кристоферо, чтобы спросить о его мнении. Они спросили его, доволен ли он Его Величеством и тем, как Его Величество обращается с его господином, и нет ли у него жалоб на то, как его разместили. Последний из них, Жан д'Амбуаз, королевский советник, умолял его не повторять герцогу слова, которые король произнес в Совете. Когда Боллате ответил, что еще не принял решения по этому вопросу, д'Амбуаз сказал:

Когда ты здесь, король рассматривает тебя как одного из своих слуг. Как в своих покоях, так и в Совете он ведет себя и говорит с тобой откровенно и фамильярно, и таким образом он очищает себя от дурного настроения, которое он может испытывать к герцогу, лучше пусть он поступает так, чем хранит его в своем сердце. Мы, присутствующие здесь, принимаем все его манеры на свой счет. Кроме того, разве ты сам не заметил, что у него всегда была привычка играть словами подобным образом [замечание, которое Боллате позаботился записать шифром]?

В итоге Боллате, как и мы сейчас, не смог понять, действительно ли король совершил ошибку или все это было подстроено, чтобы предупредить герцога и его посланника, что его не обманут их уловки.

В 1473 году Людовику исполнилось 50 лет. Он быстро лысел, а геморрой причинял ему частые боли. Хотя он не потерял ни вкуса к комедии, ни энтузиазма, ни физической выносливости, возраст все же начал сказываться. Его недоверие (в чем он слишком часто убеждался) усилилось. Его нетерпимость к некомпетентности становилась все сильнее, он легко раздражался и иногда был резок в используемых им методах. Одним словом, он был менее способен противостоять невзгодам, хотя и быстро справлялся с ними. В лесу, как и в Совете, он продолжал преследовать свою добычу с той же неумолимостью. Его окружение старело вместе с ним. Утомившийся от дел герцог Бурбонский, который так долго оставался, по словам миланского посла, "при короле, как пес на цепи", теперь удалился в свои владения. Антуан дю Ло, его бывший фаворит, как и многие другие, был прощен за неверность и теперь командовал в Руссильоне, где Луи де Круссоль, самый дорогой товарищ его юности, умер от чумы в сентябре того же 1473 года. Теперь, когда Жан Бурре постоянно находился в Амбуазе, где он занимался воспитанием Дофина, из старых друзей при короле остались только Имбер де Батарне, сеньор дю Бушаж[103], и сеньор де Люд, которого Людовик прозвал Жан Умник. Оба они вместе с Филиппом де Коммином, Таннеги дю Шателем и адмиралом бастардом Бурбонским, были самыми близкими к королю людьми. Однако три человека приобрели для него особое значение: солдат Жан Блоссе, сеньор де Сен-Пьер, капитан его новой французской гвардии; Боффиль де Жюж, опытный неаполитанец, который когда-то служил королю Рене; и младший брат герцога Бурбонского, Пьер де Боже, который вскоре должен был жениться на старшей дочери короля, Анне, унаследовавшей ум своего отца и которую Людовик любил называть "наименее глупой женщиной во Франции".

Когда его "компаньоны" уезжали по делам, как и в прошлом, Людовик заботился об их благополучии и обращался к ним за советом в письмах. В августе 1473 года он написал Таннеги дю Шателю, который выполнял военную миссии, во время которой заболел:

Я получил Ваше письмо. Вы говорите о своих укреплениях, но ничего не говорите о себе. Уверяю Вас, что я имею величайшее желание поговорить с Вами… Сына моего [зятя, адмирала] я пока оставляю при себе, но если Вы посчитаете, что ему полезно будет поехать туда на время, напишите ему, и он приедет. Выздоравливайте как можно скорее и дайте мне знать, как Вы себя чувствуете, и если вам нужно что-нибудь, что я могу предоставить, уверяю Вас, что я буду счастлив это сделать. Посылаю Вам несколько тем для размышление, рассмотрите их, мне очень хотелось бы знать Ваше доброе мнение по этим вопросам…

Стиль его религиозной жизни не изменился. Он даже с энтузиазмом говорил о том, чтобы отправиться в Рим на корабле во время следующего Юбилейного года — "со всеми индульгенциями, которые он получит при этом, он верил, что больше никогда не испытает такого приключения!". Кроме того, он поклялся в конце марта 1473 года отправиться в паломничество в приют Святого Христа в Байонне, в десяти днях пути от Тура, что не преминуло вызвать недоумение среди его советников, так как, коннетабль, который в то время вел переговоры о продлении перемирия с бургундцами, вскоре дал понять, что герцог Бургундский тайно собирает армию. Его офицеры немедленно попытались убедить короля, что при таких опасно неопределенных обстоятельствах, он может отложить свое паломничество без ущерба для спасения своей души. Но Людовик был упрям, и конце концов все же отправился в путь, заметив советникам, что не может рассчитывать на дополнительные заслуги перед Богом, если не выполнит прежних обязательств.

Примерно в середине марта, в сопровождении только своей охраны и нескольких приближенных, король покинул свою новую загородную резиденцию Плесси-ле-Тур и в шесть утра отправился в Байонну. Чтобы убедиться, что за ним не последуют послы или советники, он приказал держать ворота Тура закрытыми до десяти часов и перекрыть мост, где поставил капитана своего двора следить, чтобы никто не прошел. Через десять дней или, кажется, меньше, он достиг Байонны и исполнил свой обет.

Однако на этот раз ему пришлось дорого заплатить за усилия, затраченные на путешествие. В начале апреля, на обратном пути, у него случился сильный приступ геморроя. Пытаясь утихомирить боль, он беспечно сообщил Боллате, что это обычное для него явление в это время года, хотя сейчас он страдает больше сильнее:

По крайней мере, человека, страдающего этим недугом, нельзя обвинить ни в сексуальной распущенности, ни в проказе, и, кроме того, тот, кто стал его жертвой, обычно живет долго.

Однако в четверг, 15 апреля, Людовик чувствовал себя так плохо, что не смог пойти утром в часовню, и поэтому время службы пришлось перенести на послеполуденное время. "На самом деле, — отмечает Боллате, — он очень расстроен и совершенно подавлен".

Обычно король быстро выздоравливал и переносил свои болезни весьма бодро. В том же году он написал графу де Даммартену, что, если того потребуют переговоры с Бургундией, он готов отправиться из Тура в Крей, затем из Крея в Гиз, что составляет около 200 миль, и вернуться из Гиза в Компьень ночью: "И разве кто-нибудь поверит, что у меня геморрой?" — добавил он. Однако, как и шестью годами ранее, на этот раз приступ перерос в серьезную болезнь. К началу мая он страдал от головных болей, лихорадки и слабости, что и весной 1467 года. Согласно мрачному диагнозу Боллате, у короля была эпилепсия и апоплексия. На самом деле, у Людовика мог быть легкий инсульт, так как однажды он потерял сознание и упал с лестницы.

Некоторое время он пытался работать как ни в чем не бывало, однако вскоре ему все чаще приходилось оставаться в своих покоях. В середине мая, чтобы скрыть серьезность своего состояния и обеспечить изоляцию, которая, по его мнению, была необходима для его выздоровления, он, наконец, решил уехать из Тура в Амбуаз. Лишь несколько его придворных сопровождали короля. Публичными заявлениями, повторявшимися каждую неделю, он дал понять, что под страхом смерти никому не разрешается приближаться к Амбуазу ближе чем на три лиги без специального приглашения. Таким образом, многие посольства были вынуждены остаться в Туре. Полагая, что их статус ставит их выше распоряжений короля, некоторые дворяне, решившие отправиться в Амбуаз, вынуждены были повернуть назад и вернуться в Тур сильно недовольными. Жорж де Ла Тремуй, сеньор де Краон, долгое время бывший одним из главных офицеров короля, сумел как-то пробраться через ворота замка Амбуаз, но, тем не менее, ему было отказано в праве посетить короля.

Известия, полученные королем в этот период, была неутешительными: английский Парламент предоставил Эдуарду IV крупные военные субсидии, дела в Руссильоне шли плохо, герцог Бретонский, похоже, возобновил свои старые интриги с Бургундией. Эти новости так огорчили короля, что в порыве гнева он поссорился со своими приближенными и приказал им покинуть Амбуаз. Таким образом, он остался один со своими слугами и начал молча бороться за восстановление своего здоровья. К началу июня он выиграл эту битву, и уже через неделю занимался делами с прежней энергией.

Через некоторое время Людовик пережил еще одно потрясение. За несколько месяцев до этого королева Шарлотта подарила ему второго сына, рождение которого доставило ему тем больше радости, что Дофин Карл, его наследник, которому тогда было три года, был слаб здоровьем. Однако ближе к середине июля, когда он охотился в лесу Лош, королю неожиданно сообщили, что маленький Франциск — так назвали ребенка, несомненно, в память о Франческо Сфорца[104] — умер. Король был так опечален этим известием, что, как говорят, приказал сровнять с землей тот уголок леса, где его настигло это печальное известие. Религиозные предрассудки Людовика были глубже, чем предполагала католическая вера. По словам хрониста, который сообщает об этом событии, "таков был его обычай: когда до него доходили дурные вести, он больше никогда не садился на коня, на котором ехал в то время, и не надевал одежду бывшую тогда на нем". "И вы должны знать, — добавляет он, — что король был лучше одарен умом, чем изысканными одеждами".

Именно тогда Людовик поклялся не иметь никаких интимных отношений ни с одной женщиной, кроме своей собственной супруги, и этот обет он неукоснительно соблюдал, по крайней мере, по словам Коммина.

В ноябре жизнь короля оказалась под угрозой из-за заговора с целью его отравления. Его зачинщик, некий Итье Маршан, чье имя можно найти в сообщениях о различных интригах того времени, до перехода на службу к герцогу Бургундскому находился на службе у герцога Гиеньского. Именно на щедрости Людовика, принявшего слуг своего брата к своему двору, был основан его план, и именно эта щедрость должна была привести к его провалу. Орудие Маршана, некто Жан Арди, раздобыл яд и предложил 20.000 экю королевскому повару готовившему соусы, который, как и главный повар королевской кухни ранее состоял на службе у герцога Гиеньского. Повар-соусник и его начальник поспешили раскрыть заговор королю. Весной следующего года (1474) Жан Арди был обезглавлен по приговору Парижского Парламента, а принадлежавшие ему дома во Франции и в том числе его родовой дом были снесены. Хотя многие французы, какое-то время как и сам Людовик XI, считали, что убийство было спланировано герцогом Бургундским, Итье Маршан, вероятно, предпринял эту акцию по собственной инициативе, надеясь получить достойное вознаграждение от герцога за избавление того от могущественнейшего врага без угрызений совести.

Поэтому, как кажется, в этих обстоятельствах Людовик XI в 1473 г., мало что предпринял и сделал, чтобы противостоять опасностям, угрожавшим его королевству. В Европе, однако, год был насыщен событиями, и Карл, герцог Бургундский, продолжал главенствовать в событиях и увеличивать свое значение по мере утверждения своих амбиций.

Однако, несмотря на видимую бездеятельность, Людовик XI использовал этот год для организации самого важного предприятия в своей жизни. Для него 1473 год был своего рода новым отступлением, тонким, изобретательным и рискованным. Учась на своих прошлых ошибках, он пытался определить, используя иллюзии противника, неосязаемые реалии власти и уязвимость человеческих страхов и надежд, правила новой игры, неизвестной доселе формы войны, которую сегодня назвали бы "холодной войной".

II

Подобно мастеру, который инстинктивно выбирает нужные инструменты, еще не зная, какие именно ему понадобятся, король Франции на протяжении многих лет поддерживал тесные отношения с восточными соседями герцога Бургундского — швейцарцами. Он никогда не забывал урок, который преподали ему смелые горцы в 1444 году, когда он во главе живодеров выступил против Базеля. В бурные годы после своего воцарения он всегда оказывал теплый прием тем, кого любил называть "великолепными владыками Верхней Германии", стремясь укрепить договор о дружбе между Швейцарией и Францией. В этом названии не было иронии, поскольку Людовик, которого интересовала только реальная власть, игнорировал сеньориальные предрассудки. В 1468 году Николя де Дисбах (Никалаус фон Дисбах), самый способный и амбициозный из швейцарских государственных деятелей, был назначен почетным "советником и камергером" короля и получал пенсию. Восточные швейцарские кантоны, такие как Цуг, Швиц и Гларус, были не более чем сельскими и пастушескими общинами, под эгидой Цюриха они упорно боролись за сохранение полной независимости от иностранцев и знали только одного врага — Габсбургов. С другой стороны, Берн был богатым городом, который стал могущественным благодаря торговле. Расположенный на линии торговых путей, связывающих Италию с Северной Европой через Альпы, он оказывал давление на кантон Во, противостоял Савойскому дому, который несмотря на свои феодальные права, был слишком слаб, чтобы с ним бороться, и питал надежду на увеличение своего влияния и территорий на западе.

Независимость кантонов не была признана ни императором Фридрихом III Габсбургом, ни его бездеятельным кузеном, герцогом Сигизмундом Австрийским, который от Тироля до Эльзаса управлял владениями, включавшими когда-то территорию кантонов. Буйная рейнская и эльзасская знать Сигизмунда постоянно враждовала с городом Берном и его союзником Базелем. В 1468 году эта вражда переросла в войну, в которой, как обычно, победили швейцарцы. Тогда Сигизмунда заставили подписать мирное соглашение и выплатить компенсацию в размере 10.000 рейнских флоринов или отдать город Вальдсхут и прилегающие территории на правом берегу Рейна.

Смертельно униженный герцог Австрийский[105] обратился за поддержкой к королю Франции. В обмен на финансовую и военную поддержку Франции он предложил отдать в залог королю свои рейнские владения.

Своим ответом на это предложение, возможно, больше, чем любым другим актом своего правления, Людовик XI навязал событиям своего времени тот поворот, который он хотел видеть. В густом мраке будущего он мог различить лишь слабый проблеск. В ретроспективе истоки Троянской войны находились в яйце Леды, из которого появилась прекрасная Елена. Но за рамками мифа события человеческой истории становятся истоками только после того, как кто-то неустанно тащит их по скользким путям возможностей, интуитивно подчиняясь велению случая. В то время Людовик мог предвидеть только реакцию герцога Бургундского и возможные последствия этого. Это было все, что требовалось.

Людовик XI отправил восвояси посланника герцога Сигизмунда, и хотя последний отправлял послание за посланием с просьбой об встрече, он не только категорически отказал ему, но и сообщил швейцарцам, что решительно отверг предложения их старого врага. Он был уверен, что Сигизмунд Австрийский неизбежно должен обратиться за помощью к Великому герцогу Запада. С другой стороны, он знал, что Карл жаждал заполучить Эльзас как связующее звено между Бургундией и Нидерландами. Наконец, король небезосновательно считал, что оккупация герцогом Верхнего Рейна вызовет страх у бернцев, чьим амбициям она, безусловно, помешает.

Герцоги Австрии и Бургундии действовали так, как Людовик и предполагал. По Сент-Омерскому договору от 9 мая 1469 г. Карл взял Сигизмунда под свое покровительство, обязавшись оказать австрийцу помощь в случае нападения на него швейцарцев, и выплатил ему 50.000 флоринов с дополнительными 10.000 для выкупа Вальдсхута. Взамен он получил права Сигизмунда на "ландграфство Верхнего Эльзаса" и территорию на противоположном берегу Рейна. Сигизмунд сохранил за собой право обратного выкупа по той же цене плюс расходы Карла, которые могли оказаться весьма значительными, поскольку многие владения Сигизмунда уже были заложены, а герцог Бургундский намеревался их выкупить. Ландфогтом, верховным бальи, новоприобретенной территории, Карл назначил Петера фон Хагенбаха, твердолобого и амбициозного эльзасского дворянина, разделявшего предрассудки своего сословия против горожан и швейцарских "хамов". Вскоре он стал раздражать жителей новой бургундской провинции своим высокомерным поведением, а затем возмутил их введением налога на вино — дурного гроша (mauvais denier). Своими воинственными высказываниями Хагенбах наводил страх на могущественные города Нижнего Эльзаса, такие как Страсбург, и на других своих соседей — швейцарцев. Он даже грозился наложить руку на Базель и Кольмар и дошел до того, что хвастался, что разделает бернского медведя, чтобы сделать себе шубу.

В течение всех этих лет, несмотря на то, что у него были и другие заботы, Людовик XI заботился о поддержании хороших отношений со швейцарцами посредством частых посланий и посольств, а также 3.000 ливров, которые он тактично и своевременно раздал определенным влиятельным людям в Берне.

Такова была нестабильная политическая ситуация на Рейне и участие в ней короля Людовика в начале 1473 года.

III

В начале 1473 года вольные города Нижнего Эльзаса, встревоженные агрессией Петера фон Хагенбаха, объединились с Базелем в лигу взаимной защиты под названием Базельский союз. Через несколько недель швейцарские купцы, торговавшие на Рейне, были захвачены австрийскими дворянами. Кантоны, считавшие ответственным за это герцога Бургундского, являвшегося покровителем Сигизмунда и его вассалов, были в ярости и поспешили вступить в переговоры с Базельским союзом, чтобы обеспечить свою защиту. Они также отправили Николя де Дисбаха во Францию, чтобы сообщить, что Карл Бургундский занят набором войск в Ломбардии, цель которого еще не была известна, и попросить короля информировать их как друзей о развитии франко-бургундских отношений. Базельский союз пошел еще дальше: его делегаты предложили Людовику XI начать войну против Бургундии при условии, что он к ним присоединится. В этот момент король получил новые просьбы от Сигизмунда Австрийского. Потратив все деньги, которые выделил ему герцог Бургундский, Сигизмунд был разгневан тем, что Карл до сих пор не сделал ничего, чтобы покорить швейцарцев и теперь он мечтал только о том, чтобы вернуть себе свои земли. Поэтому он попросил короля Людовика одолжить ему деньги, необходимые для выкупа Эльзаса, в обмен на это он пообещал напасть на Бургундию, если Карл начнет войну с Францией.

Но Людовик XI не был готов отказаться от выбранной им роли, которая заключалась в том, чтобы благоприятствовать развитию политической ситуации, которую он помог создать, не неся за нее никакой ответственности. Кантонам он предложил, что сможет добиться от Сигизмунда признания их независимости от Габсбургов. Сигизмунду он предложил возможность выгодного примирения со швейцарцами и Базельским союзом. Последним он сказал, что Сигизмунд ищет деньги для выкупа Эльзаса (не упомянув, что думает предоставить их сам) подчеркивая тот факт, что, вернувшись под опеку слабого герцога Австрии, Эльзас больше не будет представлять угрозу для своих соседей. Наконец, чтобы объединить эти разрозненные элементы в однородный блок, Людовик XI заручился невольной помощью герцога Бургундского. Последний в то время трудился над завоеванием новых опорных пунктов в империи, на этот раз на нижнем Рейне, и король позаботился о том, чтобы не препятствовать его амбициям: чтобы Карлу нечего было опасаться со стороны Франции, в начале 1473 года Людовик продлил перемирие с Бургундией до 1 апреля 1474 года.

Подобно скальному выступу, рельеф которого обрабатывается ветровой эрозией, Карл Бургундский, Великий герцог Запада, на протяжении многих лет был глубоко изъеден бурными ветрами своих амбиций, неудач и иллюзий. Малейший успех он приписывал собственному гению, а когда ему приходилось признавать неудачу, он винил в ней неспособность и трусость своих подданных или происки врагов. Теперь он читал только исторические книги, большинство из которых были посвящены великим завоевателям древности, таким как Цезарь и Ганнибал, с чьими подвигами он намеревался сравняться, если не затмить. Карл выражал свое величие с пышностью, не уступающей отцовской, и с надменностью, которой никогда не было у Филиппа Доброго. Он не пытался скрыть свою неприязнь к фламандцам, которые роптали против налогов, которыми он их обложил. "Я бы предпочел, чтобы вы меня ненавидели, а не презирали", — сказал он им однажды. Он проявлял такое же отвращение к солдатам, которых получал из своих владений. Чтобы укрепить копья тяжелой кавалерии своей постоянной армии и отряды дворян, безропотно переносивших его непрекращающиеся походы, он все чаще прибегал к помощи итальянских наемников. Они пользовались отличной репутацией и не были испорчены мирной жизнью, поэтому герцог считал их более достойными, чем кто-либо другой, для осуществления своих блестящих замыслов.

По мере того, как его темная и властная натура заявляла о себе, его замыслы становились все более грандиозными. Сначала он намеревался уничтожить Людовика XI и сокрушить Францию с помощью англичан, которым он затем передаст руины королевства, но вскоре такая месть уже не соответствовала его амбициям. Теперь он обратил свое внимание на восток, на германские земли, которые в то время представляли собой мешанину феодальных владений под номинальным сюзеренитетом императора. Как и его отец до него, он давно надеялся соединить Нидерланды с Франш-Конте и Бургундским герцогством. Теперь же он смотрел дальше и мечтал восстановить древнее королевство Лотарингия или Бургундия, которое после распада империи Карла Великого некоторое время простиралось между Францией и Германией, от Северного моря до Средиземного. Во главе такого государства должен был встать король, и почему бы этому королю, Карлу Бургундскому, не стать императором? Он уже владел обширными имперскими фьефами и носил титул маркиза Священной Римской империи. Карл уже намекнул сыну императора, что его дочь, самая богатая наследница в Европе, может стать его женой. И теперь на Рейне сосредоточились все его надежды.

Чтобы дать Карлу время для дальнейших германских авантюр, Людовик XI намеревался продлить перемирие с Бургундией как можно дольше и любой ценой. Через два года англичане вторгнутся в королевство, заметил он миланскому послу, "но к тому времени на что мы можем надеяться?". Однако такая политика несла в себе большие риски. В Германии Карл Бургундский мог приобрести власть, которая в один прекрасный день могла означать гибель Франции, если бы ловушка, которую расставлял для него Людовик, не оказалась смертельной. Однако "вселенский паук"[106] начал плести свою паутину, паутину неосязаемую, как мысль, но достаточного размера, чтобы заключить в нее титанические замыслы герцога Бургундского.

В феврале 1473 года Карл уговорил умирающего герцога Гельдерна завещать ему свое герцогство. В середине июня он отправился на территорию Рейнской области, захватив ее — включая столицу Неймеген — после шести недель легкой кампании, которая, по словам Коммина, "привила ему вкус к подобным вещам в Германии". После этого он приступил к активизации переговоров, которые вел с императором с 1469 года. В обмен на Марию, свою наследницу, которую он обязался выдать замуж за Максимилиана, сына императора, он предложил Фридриху III сделать себя королем римлян, то есть вице-императором, при условии, что Карл унаследует императорскую корону, которая после его смерти перейдет к Максимилиану. Фридрих, который хотел заполучить невесту для сына, но не подобную сделку, колебался и медлил. Однако в конце лета герцог Бургундский добился того, что император, испытывавший острую нехватку денег, согласился на его предложения. Затем он устроил встречу с императором, на которой был полон решимости показать свое величие и реализовать свои амбиции.

Вся Европа с нетерпением или страхом ожидала встречи Фридриха III и великого герцога Запада… Никто не испытывал больших опасений, чем швейцарцы и крупные города Базельского союза. Король Франции, для которого союз Бургундии и империи представлял смертельную угрозу, тем не менее, сохранил самообладание. В течение всего лета Людовик продолжал переговоры с Карлом, посланники которого становились все более требовательными, а требования становились настолько колоссальными, что "это было чудесно", как заметил Людовик в разговоре с Боллате. В конце августа он сказал миланскому послу, что бесполезно пытаться отвлечь императора от планов по заключению союза с Бургундией, так как герцог Карл "всегда водил Фридриха III за нос". Несколько дней спустя он также заявил, что "был бы рад, если бы герцог забрался так далеко в Германию, что застрял там до конца своих дней".

Вскоре агенты Людовика XI обоснуются за кулисами имперско-бургундской конференции, чтобы стимулировать страхи германских князей и предчувствия Фридриха III. Кроме того, король отправил посланников с богатыми подарками к своим друзьям швейцарцам, чтобы они могли посоветоваться о "нашем общем враге".

Ранним вечером 30 сентября Фридрих III, который накануне прибыл в старый имперский город Трир на Мозеле, покинул свой дворец и отправился к городским воротам, чтобы приветствовать герцога Бургундского. При свете горящих факелов герцог преклонил колено и поцеловал руку императора, после чего они оба проехали через город в торжественной процессии, причем Карл должен был остановиться в аббатстве Святого Максимина, сразу за стенами. Все взоры были обращены к Великому герцогу Запада. За сотней белокурых пажей в белом и голубом, трубачами с серебряными трубами, герольдами, представляющими четырнадцать бургундских государств, роскошно экипированными лучниками и рыцарями Ордена Золотого Руна, одетыми в одежды из расшитой золотом ткани, ехал герцог Бургундский на коне, в украшенной золотом сбруе, в сверкающих доспехах, поверх которых был наброшен усыпанный бриллиантами плащ. За ним следовал эскорт из 6.000 всадников, батареи пушек и десятка багажных повозок, на которых везли сокровища, доставшиеся ему от отца: золотую посуду, груды драгоценностей, ящики с серебром (чтобы распределить его там, где оно будет наиболее полезно), бесценные гобелены, включая набор произведений, изображающих подвиги Александра Македонского. В своей свите герцог привез высших прелатов, а также послов из дюжины европейских государств.

В течение нескольких дней Карл с королевской пышностью чествовал императора в аббатстве и, в свою очередь, удостоился приема в императорском дворце. Он сам принимал активное участие в переговорах, но вскоре понял, что, несмотря на все, что его наследница принесет сыну Фридриха, он не может рассчитывать стать королем римлян. Затем он стал настаивать на том, чтобы его владения были объединены в королевство, в которое также вошли бы епископства Утрехт, Турне, Льеж и Камбре, герцогства Лотарингия и Савойя, а еще швейцарские кантоны. Император колебался, пытаясь выиграть время, но чем больше он медлил, тем более настойчивым становился его собеседник. Тем временем Карлу удалось присоединить к своим владениям новые территории. В июле 1473 года, после смерти герцога Николя (сына герцога Иоанна Калабрийского), его кузен Рене, сын Иоланды (дочери короля Рене) и графа де Водемон, унаследовал герцогство Лотарингия. Однако под давлением своей знати Рене II вскоре был вынужден подписать договор с Карлом Бургундским, который давал последнему фактический контроль над герцогством.

В Трире торжественные мероприятия чередовались с частными сделками. Несколько немецких князей, подкупленные деньгами и обещаниями герцога, поддержали дело Карла, однако многие другие, включая тех, с кем Людовик поддерживал дружеские отношения, опасались, что высокомерный герцог Бургундский захватит империю. В середине ноября, обруганный своими баронами, Фридрих III, чей страх перед Бургундией рос по мере того, как он все больше и больше желал ее наследницу, наконец, заявил, что готов предоставить герцогу королевство, о котором тот мечтал. Сразу же началась подготовка к коронации, дата которой была назначена на 25 ноября. Однако, используя в качестве предлога несогласие своих князей, император неожиданно сообщил герцогу, что непредвиденные препятствия вынуждают его отложить церемонию. Эта новость дошла до Карла 23 ноября. В надежде успокоить его, на следующий день была запланирована церемония прощания. Однако в ночь с 24 на 25 ноября император Фридрих III тайно покинул Трир по реке, избежав таким образом уплаты долгов и риска вновь столкнуться со своим грозным партнером.

Взбешенный тем, что его мечты были разрушены, Карл Бургундский решил создать свое королевство в одиночку. Он сразу же бросил вызов империи, открыто вмешавшись в одну из распрей Германии. Месяцами ранее принц-архиепископ Кельна, которого его народ изгнал из города, попросил герцога о поддержке. Через две недели после отъезда из Трира Карл объявил о своем намерении восстановить архиепископа в его владениях. Военная оккупация Кельна позволила бы ему получить новые территории на Рейне. Однако сначала он решил продемонстрировать свою силу. 16 декабря в сопровождении герцога Рене II он совершил впечатляющий въезд в Нанси, столицу Лотарингии, выглядя скорее как завоеватель, чем как союзник. Затем он начал запугивать эльзасцев, с большой пышностью и церемонией проведя смотр своей армии в Энсисайме и энергично подтвердив все указы Петера фон Хагенбаха, своего ненавистного народом наместника. Наконец, в январе 1474 года, вернувшись в Дижон, столицу своего герцогства Бургундия, он сообщил собранию дворян и прелатов — а значит, и всей Европе — о своем твердом намерении воссоздать древнее королевство Лотарингия.

Благодаря донесениям из штаба французской армии в Шампани Людовик XI мог шаг за шагом следить за продвижением герцога Бургундского от Трира до Дижона. Пока Карл продолжал свои переговоры с императором, король получил послание по этому вопросу от магистратов Берна, которое заключалось в следующих словах:

Мы и наши союзники надеемся, с помощью Бога и нашего оружия, отразить любую агрессию, с какой бы стороны она ни пришла.

Теперь Людовик мог предположить, что герцог Бургундский создал достаточное давление на своих врагов на Рейне, чтобы сформировать против него блок.

IV

Под чутким руководством короля Франции города Базельского союза в январе 1474 г. согласились предоставить Сигизмунду Австрийскому деньги на выкуп Эльзаса, после чего они и швейцарцы начали переговоры о союзе. Наступил момент, когда Людовик попытался совершить, казалось бы, невозможное: закончить вековую вражду и примирить твердолобых подозрительных горцев и одного мягкотелого капризного герцога. Король убеждал Сигизмунда в том, что он не теряет ничего из того, что еще не потеряно, а он и его друзья в Берне убеждали остальные кантоны в том, что истинным врагом является Бургундия, а не Австрия. Острые моменты разногласий были оставлены на усмотрение Людовика, причем Сигизмунд надеялся, что король, будучи таким же феодалом, как и он сам, примет решение в его пользу, а бернцы получили личное заверение Людовика, что все будет так, как они пожелают. Сигизмунд должен был получить французские войска и французскую пенсию, а кантоны — королевские субсидиями.

Окончательные переговоры состоялись на конференции в конце марта. В присутствии посланников короля и благодаря добрым услугам его советника Николя де Дисбаха, дворянина из Берна, Базельский союз заключил десятилетний союз со швейцарцами. Сигизмунд, который также вступил в союз с Базельским союзом, получил от последнего 80.000 флоринов, которые позволили бы ему выкупить Верхний Эльзас. Наконец, герцог Австрийский признал независимость кантонов в обмен на договор о дружбе и взаимопомощи. Это были основные статьи, на которых базировалась знаменитая Констанцская лига. 6 апреля (1474) Сигизмунд сообщил герцогу Бургундскому, что он получил в Базеле 80.000 флоринов для выкупа своих земель, которыми он намерен немедленно овладеть. Единственное, о чем думал Карл в то время, это занять Кельн под предлогом помощи архиепископу, и он довольствовался тем, что послал несколько сотен человек Хагенбаху и пренебрежительно отказал Сигизмунду. В течение месяца города Эльзаса отвергли бургундское господство и приняли войска Сигизмунда, Базельский союз объявил войну герцогу Бургундскому, а Петер фон Хагенбах, захваченный в плен в Брайзахе, был приговорен к смерти и казнен 9 мая.

Наблюдая за быстрым осуществлением своих планов, Людовик XI продолжал вести переговоры с Бургундией с целью продления перемирия, срок которого истекал 1 апреля (1474). Столкнувшись с высокомерным и все более требовательным отношением Карла, большинство советников короля (некоторые из них были воодушевлены его дипломатическими успехами на Рейне, другие опасались дальнейших бургундских завоеваний) убеждали его позволить перемирию истечь, чтобы он мог начать войну с Бургундией до вторжения англичан в королевство. Однако Филипп де Коммин со свойственной ему проницательностью понял, что король "должен продлить упомянутое перемирие и позволить […] упомянутому герцогу идти и сражаться против немцев […] заявив, что он не тот человек, который отступает от обязательств, потому что чем больше он запутывается в германских делах, тем тем лучше…".

В конце концов, Карл согласился продлить перемирие до 1 мая 1475 года, так как и у него также были веские причины желать его продления. И возобновив наступление на Рейна, он опасно срывал дипломатические маневры Людовика, ведь по условиям англо-бургундского договора, заключенного в Лондоне 25 июля, Эдуард IV обязался пересечь Ла-Манш со своими войсками в 1475 году. Герцог признал его сувереном расчлененной Франции, где он сохранил бы за собой на севере и востоке суверенное владение обширными территориями, которые еще больше расширили бы его германские владения.

В момент подписания договора герцог Бургундский продвигался на восток во главе самой мощной армии, которую он когда-либо собирал. Несмотря на гнев, вызванный самонадеянностью Сигизмунда и Базельского союза, он решил отложить свою месть эльзасцам. Сначала Карл хотел завоевать Кельн и только потом должна была наступить очередь Эльзаса, благодаря чему его владения будут иметь границу по Рейну от Северного моря до Альп. 30 июля он осадил Нойс, небольшой, ничего не значащий городок в двадцати милях вниз по течению от Кельна.

Король Людовик вскоре узнал о существовании Лондонского договора и сразу же позаботился о приобретении его копии, которую купил у одного из арагонских купцов, ведущих переговоры с герцогом Бургундским. В ответ на эту провокацию он намеревался воспользоваться бургундской агрессией против Кельна, чтобы вовлечь швейцарские кантоны в свой план. После двух месяцев терпеливого маневрирования королю и его агентам удалось убедить швейцарцев, что, поскольку конфликт с Бургундией неизбежен, лучше всего первыми начать военные действия, пока герцог занят осадой Нойса. По условиям договора, заключенного 26 октября, если кантоны объявят войну Карлу Бургундскому, Людовик XI обязывался выплачивать каждому из них ежегодную пенсию в размере 2.000 экю. Однако, и это был самый важный для него момент, король не был обязан сам принимать участие в военных действиях, за исключением случаев крайней необходимости, но мог вместо этого внести вклад в общее дело в размере 80.000 рейнских флоринов.

После объявления войны швейцарцы немедленного направили армию через Юру, чтобы атаковать Франш-Конте. 13 ноября швейцарцы разбили бургундские войска, пришедшие на помощь осажденному ими Эрикуру. В это время Рене II, молодой герцог Лотарингский, которому надоело терпеть бургундскую оккупацию своего герцогства, присягнул на верность королю Франции, Нойс продолжал сопротивляться армии Карла, и наконец, Фридрих III опубликовал воззвание, призывающее князей и города империи взяться за оружие. В конце декабря Людовик XI завершил год дипломатических триумфов, подписав с императором Андернахский договор.

Ранней весной 1475 года, хотя он знал, что англичане вот-вот высадятся во Франции, Людовик снова попытался убедить герцога Карла продлить перемирие и продолжал пользоваться для этого услугами графа де Сен-Поль, хотя точно знал, что граф теперь ведет переговоры и от своего имени. Тем временем король был занят тем, что собирал самую мощную армию, которой когда-либо командовал. Срок перемирия с Бургундией истекал 1 мая, поэтому Людовик с нетерпением ждал любых известий с Рейна. Несмотря на ужасные разрушения, причиненные артиллерией герцога Бургундского, Нойс продолжал держаться.

Осада Нойса постепенно превратилась в одно из самых любопытных зрелищ. Сэр Джон Пастон, служивший в Кале под началом губернатора лорда Гастингса, был сильно огорчен когда не смог посетить это место. Шли дни, и бургундский осадный лагерь превратился в настоящий город. Вокруг разборного дома герцога Бургундского стояло около девятисот палаток, в которых размещались его люди, гвардейцы, главные офицеры и капитаны. Лагерь был разделен на улицы проходившими во всех направлениях, на двух огромных рыночных площадях царила ярмарочная суета, здесь были пекарни, кузницы, ветряные и водяные мельницы, различные деревянные здания, изобретательно выполненные в форме замков, а теннисные корты, бани, бордели и таверны обеспечивали войска различными развлечениями, в часовнях свадьбы чередовались с крещениями и похоронами. Карл любил слушать музыку, особенно когда размышлял о подвигах великих завоевателей прошлого, "в апартаментах герцога мелодичные звуки музыкальных инструментов делали это место похожим на земной рай".

Однако как для осаждающих, так и для защитников Нойса все выглядело совсем иначе. Казалось, прошло очень много времени, с тех пор как в июле 1474 года герцог прибыл к стенам города со своей великолепной армией, пушками, бомбардами и всем осадным оборудованием. Из 22.000 человек его армии, почти половину составляли итальянские наемники, кроме того, в его войска входил большой контингент английских лучников. День за днем, летом, осенью, зимой и, наконец, весной, герцог обрушивал огонь своей артиллерии и гнал людей на стены упрямого города, защитники которого каждую ночь пытались починить разрушенные днем оборонительные сооружения. Под землей также происходили жестокие битвы, где в дымных и грязных туннелях бургундские саперы и их противники из города сражались в беспощадных рукопашных схватках, рискуя быть разорванными на куски заложенными пороховыми зарядами. Войска, собранные Кельном, снабжали защитников Нойса, в то время как городская артиллерия топила бургундские корабли, плывшие по Рейну из Нидерландов для снабжения осаждающих припасами. Неделя за неделей болезни, раны и смерть оставляли бреши в рядах бургундской армии, которые не могли заполнить подкрепления.

Нойс продолжал упорно держаться, а герцог Бургундский столь же упорно отказывался снять осаду. Тем не менее, в апреле 1475 года император в сопровождении многих немецких князей отправился вниз по Рейну во главе большой армии, в то время как Эдуард IV, который был практически готов пересечь Ла-Манш, отправлял своему союзнику послание за посланием, призывая его выполнить свои договорные обязательства. 29 апреля, в предпоследний день франко-бургундского перемирия, в лагерь Карла Бургундского прибыло новое английское посольство возглавляемое Энтони Вудвиллом, графом Риверсом, братом королевы Англии. При поддержке бретонского посольства и эмиссаров графа де Сен-Поль Риверс попытался убедить герцога отказаться от осады. Но все было напрасно. Карл отказался, заявив, что Нойс падет со дня на день и что он вполне способен оказать англичанам обещанную поддержку, продолжая свою кампанию в Германии. По мнению Коммина, герцог поступил таким образом, потому что Бог лишил его разума, чтобы сохранить королевство Франция.

25 апреля, за пять дней до истечения срока перемирия, Людовик XI выехал из Парижа в Пикардию со своими шотландцами, французскими гвардейцами, семью сотнями копий тяжелой кавалерии, "большой компанией" дворян и лучников из Нормандии и Иль-де-Франс, а также мощным артиллерийским обозом, в то время как все королевство готовилось к нашествию своих старых врагов из Англии.

20. Английское вторжение

I

В тот момент, когда Людовик готовился встретить самую серьезную угрозу за время своего правления, то есть возобновление Эдуардом IV военных действий, которые однажды назовут Столетней войной, казалось, что король Франции был полным хозяином в своем королевстве. Буйный граф д'Арманьяк, которому его сестра Изабелла в результате инцеста родила троих детей, навсегда исчез с политической сцены: 6 марта 1473 года, через день после сдачи своего города Лектур, он был смертельно ранен королевским лучником в стычке во время так называемой Лектурской драмы. Герцог Алансонский, приговоренный Парижским Парламентом к смертной казни за измену, остался жив только благородя милосердию своего крестника и в то время находился в тюрьме. После смерти графа де Фуа его владения перешли в руки ребенка, находящегося под опекой короля. Смерть Карла, графа дю Мэн, избавила Людовика от еще одного интригана, и когда его брат, престарелый король Рене, в 1477 году попытался наладить отношения с бургундцами, король разместил гарнизоны в его герцогствах Анжу и Бар. Герцог Бретонский был побуждаем своими приближенными согласиться помочь Эдуарду IV как истинному королю Франции, но Людовик, который был хорошо информирован об этом, знал, что Франциск II неохотно согласился сделать это. На самом деле, герцог хотел лишь посредничать между Францией и Бургундией, и король чувствовал, что когда англичане пришлют ему войска (а они это сделали) он не сможет заставить себя отказаться от своего нейтралитета. Пойманный на заигрываниях с бургундцами, граф де Сен-Поль оказался непоправимо скомпрометирован: пытаясь обмануть и короля, и герцога Карла, он в итоге навлек на себя непримиримую ненависть обоих[107]. С весны 1474 года он неистово пытался (и Людовик это прекрасно знал) создать новую Лигу общественного блага, однако даже Жак д'Арманьяк, герцог Немурский, не решался ничего предпринять, вполне обоснованно опасаясь гнева государя. Более того, у короля больше не было брата, который мог бы выступать в роли знамени для мятежных феодалов.

В Руссильоне, который королю удалось заполучить у Арагона в 1462–1463 гг. благодаря дипломатическим усилиям, внезапно произошли события, угрожавшие безопасности королевства. В 1473 году старый король Хуан II Арагонский, который был одним из самых злейших врагов Франции, захватил Перпиньян, из которого изгнал французов. Пообещав вернуть 300.000 экю, в обмен на которые он заложил Руссильон Людовику, король Арагона пытался затянуть переговоры, пока его союзники не вступили в войну. Однако в 1474 году, когда срок перемирия истек, Людовик XI, не обращая внимания на мрачные угрозы герцога Бургундского, который в то время был занят в Германии, организовал крупную экспедицию в Руссильон. 10 марта 1475 года Перпиньян капитулировал, и Хуан II был вынужден заключить перемирие, которое продлится до конца его правления[108]. Что касается короля Франции, то у него было достаточно времени, чтобы собрать свои войска для противостояния бургундцам и англичанам.

Несмотря на все успехи его германской политики, положение Людовика не было лишено риска. В дополнение к своим значительным ресурсам герцог Бургундский обладал престижем завоевателя, который нельзя было игнорировать. Тем времен возле Кентербери собрались отряды опытных латников и лучников из всех графств Англии. Вскоре они пересекли Ла-Манш, под предводительством Эдуарда IV, который в свои 34 года еще не потерпел ни одного поражения на поле боя и уже считался одним из самых блестящих полководцев из государей, которые когда-либо правили в Англии. Людовик прекрасно понимал, что если бы он потерпел поражение или допустил ослабление своей власти, то ему следовало ожидать, что герцог Бретонский, Анжуйский дом, граф де Сен-Поль, герцог Немурский и даже герцог Бурбонский (и это только самые могущественные его вассалы) присоединятся к герцогу Бургундскому, чтобы расчленить королевство. Коммину король с горечью заметил, что если он проиграет битву, то может опасаться восстания против него, так как "он чувствовал, что его не любят все его подданные, и особенно великие…". В письме Эдуарду IV (которое Людовик позже купил за 40 фунтов у секретаря английского короля) сеньор д'Юрфе, доверенное лицо и друг Франциска II, утверждал, что "герцог Бретани за один месяц совершит больше подвигов с помощью разведки, чем армия англичан и герцога Бургундского за шесть, какими бы сильными они ни были". "И я верю, — добавляет Коммин, — что он говорил правду, если бы все дошло до крайности". Знавший все секреты своего господина, сеньор д'Аржантон, который сам был выдающимся политиком, посчитал, что король находится в смертельной опасности.

Другие видели ситуацию в еще более пессимистичном свете. 25 января 1475 года Галеаццо-Мария Сфорца, герцог Миланский, в панике отказался от союза, который так преданно защищал его отец, и подписал перемирие с герцогом Бургундским. По всей Европе предсказывали небывало жестокую войну и судьбу Людовика, похожую на судьбу его прапрадеда, короля Иоанна II Доброго, который попал в плен к англичанам в 1356 году в битве при Пуатье. Несколькими месяцами ранее, узнав о последних английских приготовлениях, Людовик XI сам вскрикнул в минуту отчаяния:

Ах, Пресвятая Дева, даже теперь, когда я пожертвовал тебе четырнадцать сотен экю, ты не оказываешь мне ни малейшей помощи!

В остальном хроники говорят лишь о бодрости и самообладании короля. Он все еще был уверен в своих силах и знал, как должен вести себя король Франции, когда на него надвигаются англичане и бургундцы.

II

1 мая, как только истек срок перемирия с Бургундией, Людовик XI покинул аббатство Виктуар близ Санлиса и отправился в стремительную кампанию по Пикардии. 11 мая он овладел Мондидье и Руа и переправой через Сомму у Корби. После эвакуации населения каждый из этих городов был разрушен до основания, более того, король отдал приказ уничтожить каждое место на границе, укрепления которого не смогли бы выдержать осаду. В это же время молодой герцог Рене II Лотарингский, объявив войну Бургундии и напал на герцогство Люксембург. Далее на юг французская армия под командованием герцога Бурбонского вторглась в герцогство Бургундия, а швейцарцы вновь готовились пересечь Юру и войти во Франш-Конте. Англичане еще не появились на континенте, Нойс все еще держался, а войска императора приближались к лагерю бургундцев под городом.

Во второй половине мая король во главе мощной армии поспешно прибыл на побережье Нормандии. Он получил срочное известие от графа де Сен-Поль, что англичане вот-вот высадятся. Коннетабль был слишком непостоянен, чтобы Людовик придал большое значение его словам, однако, поскольку Нормандия была самой богатой провинцией королевства, враг вполне мог начать свое вторжение именно там, как он неоднократно делал это в прошлом. В июне король узнал, что большие английские контингенты прибыли в Кале, но сам Эдуард IV, очевидно, еще не появился. До конца месяца Людовик получил известие о том, что его армия, действовавшая в герцогстве Бургундском, 20 июня одержала победу при Гипи и взяла в плен губернатора, сына графа де Сен-Поль. Людовик поручил своему зятю, адмиралу, опустошить земли между Абвилем и Аррасом, находившиеся в руках бургундцев. Все, что ели англичане (а они славились в Европе хорошим аппетитом) они должны были взять с собой. Увидев состояние сельской местности и деревень, они вскоре поняли бы, что не могут рассчитывать прокормить себя за счет французского короля. 27 июня адмирал, продолжавший свою разрушительную работу до самых ворот Арраса, столкнулся с бургундской армией, вышедшей из города для атаки. Однако ему удалось обратить бургундцев в бегство и захватить в плен их главных командиров, среди которых были Жак де Ришбур, брат коннетабля, и сеньор де Конте, один из лучших капитанов герцога Карла.

В письме, извещающем об этой радостной новости, Людовик сообщил Великому магистру двора о своей деятельности и ближайших намерениях. Затем король занялся укреплением обороны Дьеппа, куда он приказал свезти весь урожай из окрестностей, "чтобы англичане ничего не нашли […] Я нахожусь здесь, у Нёшатель, и пока не знаю, пойдут англичане в Нормандию или нет […] В Кале четыре или пять тысяч англичан, но они не двигаются с места, и еще ни один из них не появился перед нашими людьми".

Тем временем на Рейне произошли решительные события. Император, который, наконец, начал действовать, создал мощный укрепленный лагерь немного ниже по течению реки от Нойса. Однако, 24 мая герцог Бургундский перешел в наступление. Лишь несколько тысяч человек беспорядочными толпами вышли из императорского лагеря и бросились на бургундцев, которые вскоре их разгромили. Противник оставил на поле боя несколько сотен трупов, и герцог Карл с удовлетворением заметил своим капитанам, что это плод дерева войны. На следующий день император, чей гнев спал как по волшебству, подписал перемирие и приступил к переговорам о соглашении с помощью папского легата. Однажды, показывая Фридриху III свою знаменитую артиллерию, герцог заявил:

Ваше Священное Величество, Вы видите эти пушки? Это ключи, которыми я намерен открыть ворота городов королевства Франция.

Тут же Ле Глорье, придворный шут герцога, не преминул добавить:

Ваше Священное Величество, показывал ли вам мой господин ту пушку, с помощью которой он вошел в Бове?

В середине июня герцог Бургундский, зная, что англичане уже высаживаются в Кале, дал согласие на соглашение, которое он счел достаточно достойным, чтобы не нанести ущерб своей "чести". Нойс был передан под управление папского легата, пока сам Папа расследует ссору из-за архиепископства, а бургундская и имперская армии на время перемирия покинули регион. Затем герцог отправил свои измотанные войска в Лотарингию, чтобы "освежиться", разграбив герцогство. Затем, не спеша, он сам отправился в Кале, чтобы встретить Эдуарда IV. Теперь, когда он знал, насколько слабы были имперцы, он сказал Жан-Пьеру Панигароле, новому миланскому послу в Бургундии, что скоро вернется, чтобы окончательно разгромить их, но сначала он должен провести кампанию, которая позволит ему покончить с Людовиком XI.

Примерно в это же время, то есть во второй половине июня, Людовик XI принял в своей штаб-квартире в Нормандии, герольдмейстера Ордена Подвязки, который прибыл, чтобы передать ему торжественный вызов Эдуарда IV. О том, что за этим последовало, Филипп де Коммин узнал от самого короля. Людовик подождал, пока он останется один, чтобы прочитать декларацию о начале военных действий, присланную ему Эдуардом, "а затем удалился в кабинет в полном одиночестве и послал за этим герольдом…". В своей обычной прямой и доброжелательной манере и в соответствии с излюбленным методом дипломатии, король взялся объяснить герольду, в чем заключался истинный интерес его господина. Людовик сказал:

Я твердо знаю что король Англии явился не по собственному желанию, но был вынужден сделать это как герцогом Бургундским, так и общинами Англии, и что он может видеть, что сезон для войны уже почти закончился, и что герцог Бургундский возвращается из под Нойса обескураженным человеком, несчастным во всех отношениях…

Что касается коннетабля, то король прекрасно знает, что тот общался с Эдуардом IV, но он также уверен, что в конечном итоге граф де Сен-Поль обманет англичанина. Короче говоря, Людовик дал герольдмейстеру множество прекрасных аргументов, которые он мог использовать, чтобы убедить короля Англии иметь дело только с королем Франции. Затем он "дал ему триста экю наличными из своих рук" и обещал выдать еще 1.000, если с английским королем будет заключено приемлемое соглашение.

Выслушав аргументы Людовика, герольдмейстер признал, что Эдуарду IV не испытывает особого энтузиазма по поводу вторжения и он полагает, что его господин будет готов к переговорам, но считает излишним обсуждать это, пока король Англии не пересечет Ла-Манш. Сейчас же возможно послать французского герольда с просьбой выдать охранные грамоты для посольства. По словам герольдмейстера, в Англии стоит связаться с милордом Говардом и милордом Стэнли. Людовик, который никогда не забывал имена нужных людей, знал, что Стэнли и Говард пользуются доверием короля Эдуарда[109].

По окончании тайной беседы с герольдмейстером Людовик вызвал Коммина, приказал ему выдать тому тридцать локтей пунцового бархата и постоянно находиться рядом с англичанином, чтобы никто не мог с ним переговорить, пока не будет подготовлен эскорт для его возвращения. После этого он вернулся в зал аудиенций, где "было много людей […] ожидающих и жаждущих услышать, что скажет король и какое выражение будет на его лице, когда он выйдет из кабинета".

С большой самообладанием Людовик переходил от одного к другому, комментируя вызов английского короля, затем отвел семь или восемь человек в сторону и зачитал им письмо Эдуарда IV. Его лицо было спокойным и не выдавало беспокойства: неосторожные высказывания герольдмейстера, некоторые из которых, возможно, были преднамеренными, показали ему, что он не ошибся, оценивая душевное состояние английского короля.

Уже прошли первые две недели июля, когда Людовик XI, все еще стоявший на страже в северо-восточной Нормандии, достоверно узнал, что Эдуард IV высадился в Кале. На самом деле, английской армии, которой помогали несколько сотен плоскодонных судов из Голландии, потребовалось три недели, чтобы пересечь Ла-Манш. Англичане высадились в конце июня, а Эдуард IV прибыл 4 июля. Французский флот не оказал никакого сопротивления. По мнению Коммина, если бы Людовик разбирался в войне на море так же хорошо, как и на суше, "король Англии никогда бы не пересек пролив, по крайней мере, в этот сезон, но он ничего не понимал в этом, а те, кому он передал власть над войсками, понимали в этом еще меньше".

Возможно, король был прав. Однако интересно отметить, что Людовик использовал своего зятя-адмирала в своих сухопутных операциях, и что ни в одном документе он не жалуется на бездействие своего флота. Поэтому не исключено, что король, зная, что рано или поздно англичане вторгнутся во Францию, предпочел, чтобы они высадились сейчас, когда бургундцы застряли под Нойсом, и не понесут потерь, за которые они потом захотят отомстить.

Герцог Бургундский, который, покинув Нойс, задержался в пути, возможно, чтобы показать англичанам, насколько он для них незаменим, прибыл в Кале только в середине июля в сопровождении только своих придворных и личной охраны. Прибыв на встречу с английским королем без своей армии, Карл видимо полагался на свою гордую уверенность и ореол своего военного престижа, что вряд ли могло произвести благоприятное впечатление на лучшего полководца Европы, который, едва прибыв в чужую страну, увидел себя фактически преданным своим союзником, и единолично ответственным за судьбу нескольких тысяч добрых англичан. Щедрый на похвалы герцог Бургундский заявил, что одна только английская армия "достаточно сильна, чтобы завоевать Францию, а затем Италию вплоть до Рима…". Затем он заявил, что у него есть план кампании, которому никто и ничто не сможет противостоять. Сам же он вернется в Лотарингию, соберет свои войска и двинется с востока в Шампань, а король Эдуард и его люди атакуют с северо-запада, затем две армии встретятся в Реймсе, где Эдуард будет коронован как король Франции. По всей вероятности, Людовик XI будет свергнут во время этих операций или, по крайней мере, вскоре после них.

Согласившись со своим военным советом, король Англии решил, что на данный момент лучше всего принять план герцога Бургундского. Эдуард IV полностью доверял этим людям, большинство из которых он испытал в бою. Благодаря щедрым субсидиям Парламента и пожертвованиям, о которых он сам просил, он смог пересечь Ла-Манш с самой мощной английской армией, которую когда-либо видела Франция: около 12.000 латников и 11.000 лучших лучников в мире, поддерживаемых внушительной артиллерией и осадными командами. Его главные капитаны, его младший брат Ричард, герцог Глостер (будущий Ричард III) и Уильям, лорд Гастингса, уже доказали свою состоятельность в деле.

Французская разведывательная сеть была настолько хорошо организована, что, как только англичане покинули Кале, Людовик смог шаг за шагом следить за продвижением противника. Более того, ему удалось узнать или хотя бы догадаться о плане англо-бургундской кампании. 20 июля англичане медленно продвигались к Перону. 23 июля числа в Фокемберге герцог Бургундский провел торжественный смотр своих войск. На две ночи Эдуард IV и его армия разбили лагерь на поле битвы при Азенкуре. Из Дуллана, где она была 28 июля, английская армия продолжила свой марш к Сомме через сожженные деревни и опустошенную сельскую местность.

Когда англичане покинули Кале, Людовик тоже отправился в путь со своими шотландцами, французской гвардией и примерно 1.000 копий кавалерии, направляясь на юго-восток. 28 июля, когда Эдуард IV проходил через Дуллан, Людовик отправил Таннеги дю Шателю приказ сжечь город, "кроме церквей", как только англичане из него уйдут. Он также отправлял в Реймс письмо за письмом, в которых благодарил его жителей за работу над укреплениями днем и ночью и сообщал им, что Эдуард IV намеревается короноваться королем в их городе "вопреки воле Бога и Богоматери" и что в связи с этим оборонительные работы за стенами должны быть выполнены вовремя, иначе он будет вынужден разрушить город. 4 августа король выехал из Бове в Крей. На следующий день он вошел в Компьень, где решил разместить свой штаб. В тот же день, менее чем в сорока милях к северу, Эдуард IV и его армия пересекли Сомму в Пероне, вступили на французскую территорию и разбили укрепленный лагерь на другом берегу реки.

Английское вторжение началось.

Людовик XI увеличил численность своей постоянной армии до 4.000 копий, то есть почти до 24.000 человек, большая часть которых была сосредоточена в Нормандии и Пикардии, к ним добавилось не менее 6.000 латников дворянского феодального ополчения и около 20.000 лучников и артиллеристов, так что в целом армия короля насчитывала около 50.000 человек. Ее левое крыло, состоящее из 900 копий под командованием адмирала, при поддержке ополчений Руана и Нешатель, располагалось от Дьеппа до Амьена, где командовал Таннеги дю Шатель. Находясь на Сомме, центр армии, базой для которого служил Париж, охватывал линию от Бове до Нуайона через Крей и Компьень. Войска, оборонявшие Нуайон, находились под командованием Великого магистра двора Антуана де Шабанна, старого врага англичан. Справа Роберт д'Эстутевиль, прево Парижа, отвечал за оборону Лаона, а в Реймс был введен мощным гарнизоном. Правый фланг был также защищен силами, которыми в командовали герцог Рене II Лотарингский и сеньор де Краон, а также армией, только что одержавшей победу над бургундцами при Гипи.

Но это не была пассивная оборона: Людовик намеревался атаковать англичан, используя свои крепости как базу для операций, которые он намеревался начать против флангов и тыла своих врагов. "Я вывожу все свои гарнизоны в поле", — написал он канцлеру 15 июля. Если в своих передвижениях англичане использовали наступательную тактику, то как только дело доходило до полевого сражения, они переходили к обороне. В каждой из своих великих побед во время Столетней войны, при Креси, Пуатье, Азенкуре и Вернёе, они предоставляли возможность французской кавалерии атаковать, в то время как английские лучники и латники, занимавшие укрепленные позиции, ждали противника, чтобы встретить его и поразить стрелами и топорами. Но на этот раз Людовик не собирался повторять ошибки совершенные его предшественниками. Если бы Эдуард IV рискнул продвинуться между Нуайоном и Лаоном в сторону Реймса, он обнаружил бы французские войска, готовые обрушиться на его фланг и арьергард, лишить его снабжения и преследовать его людей днем и ночью.

Однако Людовик спокойно ждал в Компьене во главе своей мощной армии. Его шотландская гвардия, готовясь к бою, оставила на хранение у каноников собора Бове свои деньги и украшения, в то время как гарнизон Нуайона совершал набеги вплоть до лагеря, который англичане разбили на Сомме.

III

Вечером 12 августа камердинер одного из членов королевского двора предстал перед Людовиком XI. Он утверждал, что в то утро был захвачен англичанами и освобожден с условием передать послание королю Франции. И ему было что рассказать помимо того.

Накануне отряд англичан, получив заверения герцога Бургундского, что коннетабль де Сен-Поль передаст им Бове и Сен-Кантен, спокойно подошел к городским воротам… где был встречен артиллерийским огнем и вылазкой защитников. Карл попытался замять инцидент, после чего небрежно объявил, что ему нужно уехать, чтобы воссоединиться со своими войсками, и что он встретится с Эдуардом IV в Реймсе. Именно тогда, по его словам, камердинер, только что прибывший в Компьень, попал в плен к англичанам. Его отвели в шатер где его допрашивали король Англии и герцог Бургундский. Затем Карл попрощался со своим союзником и уехал. Как только он отбыл, Эдуард IV приказал освободить французского пленника, "поскольку он был их первым пленником". Когда он уже собирался уезжать, появились лорды Говард и Стэнли и вручили ему золотую монету. Убедившись, что он знает их имена, они сказали ему: "Передай от нас привет, своему господину, если сможешь говорить с ним".

Когда Людовик XI услышал эту историю, она показалась ему очень подозрительной, и он приказал заковать камердинера в кандалы и строго охранять его. Однако вскоре король послал нескольких своих советников допросить камердинера, и все они рекомендовали Людовику выслушать его еще раз. На следующее утро, встав рано, Людовик снова допросил заключенного, а затем попросил своих стражников освободить его от цепей но оставить пока под охраной. После этого он отправился завтракать, не скрывая свое волнение. Перед тем как сесть за стол, он отвел Филиппа де Коммина в сторону и напомнил ему, что Говард и Стэнли, два имени, упомянутые пленником, были теми самыми лордами, к которым в июне английский герольдмейстер посоветовал ему обратиться, как только Эдуард IV пересечет Ла-Манш. Наконец король сел за стол и, пока ел, размышлял вслух, как ему поступить. Затем он вдруг наклонился к Коммину и негромко приказал ему послать за одним из слуг Оливье Меришоном, его виночерпием, и прийти с ним в свою покои, чтобы узнать, осмелится ли он отправиться в английский лагерь переодевшись в герольда. Коммин пишет:

Я немедленно исполнил то, что он мне приказал, и очень удивился, когда увидел этого слугу, ибо мне показалось, что ни по виду, ни по манерам он совсем не подходит для такого дела. Однако он обладал здравым рассудком, как я позднее понял, и приятной, привлекательной речью. Король до этого разговаривал с ним всего лишь один раз. Этот малый очень испугался, услышав, чего я хочу, и бросился перед мною на колени, как будто его приговорили к смерти. Я его уговаривал, как только мог, и пообещал место сборщика налогов на острове Рэ и денег. Для вящей убедительности я сказал ему, что этого хотят сами англичане, затем я заставил его поесть со мной (при этом, кроме нас двоих, присутствовал один слуга) и мало-помалу наставлял его в том, что ему нужно делать.

Через некоторое время король прислал за мной. Я ему рассказал о нашем малом и назвал других, более подходящих, по моему разумению; но он не желал никого другого и сам пошел с ним говорить и одним словом убедил его лучше, чем я сотней. И когда король решил, что наш малый вразумлен, он послал обер-шталмейстера за штандартом, какие носили трубачи, чтобы сшить ему плащ, ибо сам король церемоний не любил и трубачи и герольды его не сопровождали, как других государей. И таким образом, обер-шталмейстер и один из моих людей сшили, как могли, этот плащ; тогда обер-шталмейстер пошел за щитом с гербами к одному юному герольду адмирала по прозванию Ровная дорога, и этот щит передали нашему малому. Ему также тайком принесли сапоги и экипировку, привели коня и посадили на него, так что никто ничего не знал. Привязали красивую суму к седельной луке, чтобы уложить туда плащ, хорошенько наставили в том, что ему говорить, и отправили прямо в лагерь англичан.

Людовик поручил ему передать Эдуарду IV, что король Франции всегда желал установить с ним тесную дружбу, чтобы два их королевства могли жить в мире. Герцог Бургундский обратился к англичанам только в надежде, что вторжение позволит ему получить больше от Людовика XI, и если другие (например, герцог Бретонский) побуждали его к этому, то они руководствовались только собственными интересами и не заботились о том, что будет с их союзником в будущем. Людовик также напомнил Эдуарду, что сезон для ведения войны подходит к концу и скоро наступит зима. Он знал, что король Англии потратил много денег на подготовку вторжения, которого хотели многие из его подданных, однако, если он захочет заключить сделку, он заверил его, что "король Франции сделает так, что и он, и его королевство останутся довольны".

Ответ не заставил себя ждать. Действительно, в тот же вечер Людовик увидел, что его гонец вернулся вместе с английским герольдом. Последний привез охранные грамоты, которые король просил для своих послов, и предложение о том, что переговоры могут быть проведены без промедления в деревне между двумя сторонами. Доблестно выполнивший свою миссию, отважный француз сразу же получил должность, обещанную ему королем на острове Ре, вместе с определенной суммой денег. Так вошел в историю молодой человек, которого Людовик смог поднять из безвестности и на мгновение вверить ему судьбу королевств Франции и Англии.

На следующий день французская делегация под руководством адмирала встретилась с лордом Говардом и другими английскими посланниками. Инструкции послам Людовика были просты: он готов рассмотреть любое предложение, но вместо того, чтобы отдать хоть дюйм французской земли, он скорее поставит на карту свою корону и свою жизнь. Вечером его посланники вернулись. Для проформы англичане начали с претензий на корону Франции или, по крайней мере на, Гиень и Нормандию. Когда их собеседники отказались, они быстро перешли к более реальным предложениям и попросили наличные деньги, ежегодную субсидию, которая будет выплачиваться в течение определенного периода времени, и заключение брачного союза для скрепления нового соглашения. Услышав эту новость, Людовик "испытал удивительную радость" и немедленно созвал своих советников, "никто из которых не был уверен, что это не обман со стороны англичан". Однако "королю казалось иначе", поэтому на следующий день, 15 августа, французская делегация отправилась в путь с приказом принять предложение англичан и разработать с ними подробный договор. Затем Людовик отправился из Компьеня в Санлис, ближе к Парижу, чтобы начать поиски средств для выплаты королю Эдуарду. 18 августа лорд Говард и его спутники были в уже Санлисе, чтобы встретиться с королем.

На следующий день герцог Бургундский в ярости прибыл в лагерь Эдуарда IV. По пути к своим войскам он получил короткое сообщение от своего шурина, короля Англии, который информировал его о новом повороте событий. Карл тут же вернулся. В течение двух дней между Карлом и Эдуардом шли бурные дискуссии. На гневные протесты герцога король спокойно ответил, что он заключил перемирие с Францией, которое включает и Бретань, но может включить и Бургундию, если, как он надеется, Карл не будет возражать. Когда Карл наконец понял, что спорить бесполезно, он начал оскорблять Эдуарда, причем делал это на английском языке, чтобы его советники не пропустили ничего из сказанного. В язвительном тоне он напомнил о великих победах, которые английские короли ранее одержали во Франции, и о том, каких усилий им это стоило. Он заявил, что никогда не думал, что вторжение может принести ему какую-либо пользу, но руководствовался только желанием увидеть, как англичане вновь овладеют тем, что им принадлежало по-праву. Чтобы показать англичанам, что они ему больше не нужны, он согласится подписать перемирие с французским королем только через три месяца после того, как они пересекут Ла-Манш в обратном направлении. В итоге Карл уехал, оставив в сердце Эдуарда обиду, которую не смогло стереть даже время.

К среде 23 августа все детали договора были согласованы, и Людовику удалось собрать большую часть необходимой ему огромной суммы денег. Из Санлиса он написал своему канцлеру:

Мы должны собрать все наши деньги в Амьене к вечеру пятницы [25 августа], и еще кое-что, чтобы одарить таких людей, как милорд Говард и других, кто участвовал в переговорах. И для этого я прошу Вас, монсеньор канцлер, если Вы любите меня, мою честь и честь всего королевства, будьте усердны и не подведите меня в этой нужде, ибо в противном случае вы причините мне непоправимый вред.

25 августа король вошел в Амьен с сундуками, полными золотых монет.

По условиям договора Людовик согласился выплатить Эдуарду 75.000 экю наличными, чтобы тот мог вернуться домой со своей армией. Лорд Говард и Джон Чейни оставались в качестве заложников на континенте до тех пор, пока большая часть английской армии не пересечет Ла-Манш. Во время семилетнего перемирия Людовик должен был выплачивать Англии ежегодную субсидию в размере 50.000 экю, половину на Пасху, а другую половину на Михайлов день. Английские и французские купцы могли свободно торговать в странах друг друга по курсу денег, который будет определен на валютной конференции. Дофин, которому тогда было пять лет, был помолвлен со старшей дочерью короля Эдуарда, принцессой Елизаветой, которая была вдвое старше его и в качестве приданого Людовик обещал выплачивать ежегодную сумму в 60.000 ливров, как только пара достигнет брачного возраста. Кроме того, оба государя обещали в секретной статье к договору помогать друг другу, если кто-то из их вассалов восстанет против них. Наконец, было достигнуто соглашение о том, что Маргарита Анжуйская, находившаяся в плену у англичан после битвы при Тьюксбери (май 1471 года), может быть освобождена за выкуп в 50.000 экю.

Людовик позаботился о том, чтобы никто из окружения Эдуарда не пожаловался на только что заключенную сделку. С благословения короля Англии Уильям Гастингс, его камергер, а также спутник его любовных похождений, должен был получать 2.000 экю в год, лорд Говард и Томас Монтгомери — по 1.200, канцлер Англии — 1.000, а многие другие — меньшие суммы. В своем обозе Людовик привез множество подарков, которые он старательно распределял между нужными людьми. В конце концов на переговорах была определена дата подписании договора, назначенная на 29 августа. Со своей стороны Эдуард проявил королевскую милость и согласился, что только 50.000 экю будут выплачены ему наличными, а на остальные 20.000 он удовольствуется долговым обязательством.

IV

На следующий день после прибытия в Амьен король Людовик расположился у северных ворот, чтобы наблюдать за прибытием англичан. В радостном беспорядке они прошли мимо города, чтобы разбить лагерь чуть ниже по течению, на правом берегу Соммы. Людовик немедленно отправил Эдуарду 300 повозок с продовольствием. Кроме того, король любезно дал знать англичанам, что, будь то лорды или простолюдины, им всем будут рады в Амьене. По обе стороны от ворот, по словам Коммина, он приказал поставить два длинных стола, "со всеми видами вкусной пищи, вызывающей жажду, и флягами с лучшими винами, которые только можно было найти. Воды же не было и в помине…"

За эти столы Людовик усадил дюжину дворян, таких как сеньор де Краон или сеньор де Брессюир, все они были достаточно крупными и толстыми, чтобы показать, что им нравится есть и пить, и создать атмосферу веселья и доброжелательности, способствующую обжорству. В течение трех дней англичане стекались к этому месту, с оружием или без него, поодиночке или группами. Нагуляв аппетит у ворот, они отправлялись в город, где их ждала дюжина таверн, в которых они могли наесться до отвала за счет французского короля. Пьяные солдаты шатались по улицам, где в любое время суток звучали английские песни.

Однако в Пиквиньи, в девяти милях вниз по течению от Амьена, через Сомму был построен мост, в середине которого "была сделана прочная деревянная решетка, как это делается для клеток львов, а отверстия между прутьями были не больше ширины ладони".

Во второй половине дня во вторник 29 августа, в дождливую погоду, Людовик и двенадцать его людей вышли на мост, расположились за решеткой. И даже по этому случаю король, как обычно, был одет в совершенно непримечательный костюм. Филипп де Коммин, сеньор д'Аржантон, который имел честь стоять рядом с королем в этот день, был одет в костюм, идентичный костюму своего господина, в соответствии с процедурой, к которой Людовик иногда прибегал, несомненно, чтобы уменьшить риск покушения. В качестве спутников король взял с собой герцога Бурбонского и его любезного брата Карла, архиепископа Лионского; адмирала, Великого магистра двора, маршала де Лоэака, сеньора де Торси, магистра арбалетчиков, сеньоров де Сен-Пьер и дю Бушаж, Таннеги дю Шателя, епископа Эврё и мэра Амьена.

На некотором расстоянии от них, на противоположном берегу, вся английская армия была выстроена в боевой порядок. Вскоре на мост взошел и король Эдуард. Несмотря на полноту, он все еще был очень красивым мужчиной. На нем была черная бархатная шапочка с большой геральдической лилией из драгоценных камней и костюм из золотой ткани, подбитый красным атласом — роскошный костюм, который, вероятно, был сшит несколькими месяцами ранее для его коронации в Реймсском соборе. Как и Людовика, Эдуарда сопровождали двенадцать человек, включая его буйного брата Джорджа, герцога Кларенса, графа Нортумберленда, лордов Гастингса и Говарда, а также канцлера Томаса Ротерхэма.

Подойдя к барьеру, король Англии обнажил голову. После ответного приветствия Людовик XI просунул руки через решетку и тепло обнял его, после чего Эдуард совершил второй поклон, еще более глубокий, чем первый. Наконец Людовик заговорил и сказал:

Брат мой, добро пожаловать. В мире нет человека, которого я бы так хотел увидеть, как вас. И хвала Богу, с соизволения Которого мы собрались здесь для этой благой цели.

На это король Эдуард ответил "на достаточно хорошем французском языке", после чего английский канцлер поднес подготовленный договор. Положив одну руку на молитвенник, а другую на ковчег с фрагментом Истинного Креста, оба государя поклялись неукоснительно соблюдать соглашение. Затем последовал разговор на общие темы, в ходе которого Людовик, "хорошо понимавший речь собеседника", со смехом сказал королю Англии, что ему следует приехать в Париж, где он найдет всевозможные развлечения и где не будет недостатка в женщинах. Людовик обещал предоставить Эдуарду в духовники архиепископа Нарбонского, который без труда отпустит ему все грехи, которые он может совершить! Эдуарду, который знал архиепископа как "хорошего собеседника", очень понравилась эта шутка.

Проболтав таким образом около получаса, Людовик XI, "который умел владеть словом", дал знак своей свите удалиться, чтобы он мог поговорить с королем Англии наедине. Не дожидаясь приказа, спутники Эдуарда немедленно последовали примеру французов. Теперь, когда ему удалось придать разговору откровенный и дружеский тон, Людовик захотел обсудить со своим собеседником их тайный договор о дружбе. Недовольные братья и мятежные принцы уже доставили обоим государям немало хлопот: переменчивый герцог Джордж Кларенс, брат Эдуарда, был таким же опасным нарушителем спокойствия, каким был ныне покойный герцог Беррийский. Король Англии сказал Людовику, что он никогда не будет в безопасности в своем королевстве, пока не отрубит головы некоторым из своих лордов, которым он слишком доверял. У Эдуарда были компрометирующие документы, особенно на коннетабля де Сен-Поль, которые он обещал передать на следующий день. Затем Людовик подозвал к себе Филиппа де Коммина и спросил у Эдуарда, узнает ли он его. Король Англии ответил, что хорошо помнит сеньора д'Аржантона, который оказал ему ценные услуги в 1470–1471 годах, когда он еще находился на службе у герцога Бургундского. Естественно, Людовик перевел разговор на нынешнее отношение с герцогом Карлом: будет ли он продолжать оставаться вне перемирия? Эдуард небрежно ответил, что еще раз предложит герцогу присоединиться к перемирию, но если тот откажется, то он потеряет интерес к этому вопросу. Наконец, Людовик обратился к единственному вопросу, который действительно имел для него значение: что если герцог Бретонский откажется участвовать в перемирии? Эдуард сразу же насторожился и призвал короля Франции не вступать в войну с Франциском II, который, когда он был ему нужен, был его лучшим другом. Людовик поспешил оставить эту тему и снова начал шутить. Наконец, подозвав двух сопровождающих, он отправился к королю Англии, позаботившись о том, чтобы сказать "несколько добрых слов каждому из его людей".

На обратном пути в Амьен король Франции беседовал с Коммином. Он опасался, что Эдуард слишком серьезно воспринял его приглашение приехать и вкусить удовольствия его столицы.

"Он очень красивый король", — сказал он. "Он очень любит женщин и мог бы найти в Париже какую-нибудь возлюбленную, которая могла бы наговорить ему столько приятных слов, чтобы он захотел бы вернуться домой".

Предшественники Эдуарда, продолжал он, уже слишком часто посещали Париж и Нормандию. Как бы он ни желал видеть на троне Англии короля, который был ему и братом, и другом, он страшится его присутствия на континенте. Более того, король сказал Коммину, что он был очень разочарован жестким ответом Эдуарда на его упоминание о Франциске II, и он был бы более чем счастлив, если бы ему удалось убедить короля Англии позволить ему начать войну против Бретани. Людовик не мог отказаться от этой надежды и послал сеньоров де Сен-Пьер и дю Бушаж к Эдуарду, чтобы еще раз обсудить с ним этот вопрос, но Эдуард, чувствуя давление, холодно ответил, что если кто-нибудь нападет на его бретонского союзника, он снова пересечет Ла-Манш, чтобы помочь ему. Таким образом, Людовик был вынужден раз и навсегда расстаться со своими иллюзиями.

В тот же вечер в Амьене Людовик пригласил на ужин некоторых из самых влиятельных лордов Англии. Он, намеренно, не пригласил герцога Кларенса, но пригласил второго брата Эдуарда, молодого Ричарда, герцога Глостера. Последний будучи противником заключения мира, воздержался от участия в церемониях в Пиквиньи, но тем не менее, принял приглашение короля, и Людовик, подарил ему золотую посуду и несколько великолепных лошадей, которыми Глостер остался очень доволен. Когда трапеза уже должна была начаться, лорд Говард сказал королю, что, если тот захочет, то он сможет найти способ убедить своего господина приехать в Амьен или даже в Париж. Людовик не отреагировал, и уклонился от ответа, сделав вид, что очень занят мытьем рук. Впрочем он шепнул на ухо Коммину, что то, чего он опасался, вот-вот произойдет, и что Эдуард, похоже, намерен поразвлечься в столице. После ужина лорд Говард вернулся к этой теме. Очень деликатно король и его приближенные приступили к разрешению вопроса, объяснив, что это дело невозможное, так как король Франции должен без промедления уехать, чтобы разобраться с герцогом Бургундским. На следующий день, в среду 30 августа, был день Невинно убиенных младенцев "а в этот день, — объясняет Коммин, — король не говорил и не хотел говорить ни о каких своих делах и считал большим неудобством, если о них заговаривали, а потому чрезвычайно сердился на тех своих приближенных, которые, зная его привычки, тем не менее это делали".

Однако в то утро, когда Людовик коротал часы в своей опочивальне, Коммин решился нарушить правило, установленное его господином, и сказал ему:

Сир, несмотря на то, что сегодня день Невинно убиенных, если это необходимо, я расскажу вам то, что мне стало известно.

Тысячи англичан уже находились в Амьене (это был последний день, когда они могли воспользоваться милостью короля, так как на следующий день они должны были отправиться в Кале), все они, похоже, были вооружены, и еще прибывали те, кого никто не решались останавливать у ворот, опасаясь их разозлить.

Людовик не был человеком, слепо упрямым в своих привычках, поэтому, как рассказывает Коммин, "король сразу же отложил часослов, сказав, что сейчас не время блюсти почитанее Невинных". Затем он приказал Коммину найти капитанов англичан, чтобы узнать у них, не могут ли они удержать своих людей. Вскоре Людовику сообщили, что на каждого солдата, отправленного назад капитанами Эдуарда, "приходится двадцать вошедших". Однако Коммин сам зашел в одну из городских таверн и обнаружил, что большинство находящихся там англичан пьяны и довольствуются пением или храпом, из чего он сделал вывод, что реальной опасности нет. Затем король созвал свою охрану и сразу же отправился к северным воротам. Втайне он собрал часть своих латников и поставил их у городских ворот, а остальным приказал быть готовыми к любому развитию событий. После этого, когда королю принесли ужин в караульное помещение, он пригласил нескольких знатных англичан разделить с ним трапезу. В этот момент Эдуард, извещенный о беспорядках, в которых были виновны его люди, попросил отказать им во въезде в город. На эту неловкую просьбу Людовик ответил, что никогда не совершит такого негостеприимного поступка, но если Эдуард хочет послать некоторое количество своих лучников для охраны ворот, то он может поступать по своему усмотрению. Король Англии поспешил последовать этому совету, и вскоре, по приказу своего государя, многие из его людей, пошатываясь, вернулись в свой лагерь.

Перед тем как сесть за ужин, Людовик получил еще одно сообщение, которое его обеспокоило. В частной беседе Луи де Бретейль, гасконец, долгое время находившийся на службе у Эдуарда, заметил Коммину, что французы будут смеяться над королем Англии, как только он покинет Францию. Сеньор д'Аржантон попытался разуверить его в этом и, чтобы сменить тему, спросил, сколько побед одержал Эдуард IV на данный момент. Когда тот ответил, что король выиграл девять, Коммин спросил его, сколько он проиграл. Гасконец ответил, что его государь потерпел только одно поражение — то, которое он только что потерпел от французов, но позор от этого поражения будет таков, что перечеркнет все почести, которые принесли ему предыдущие успехи.

Когда Коммин рассказал королю об этом разговоре, Людовик сказал ему, "что это очень опасный болтун и что его следует держать подальше от разговоров". Он сразу же пригласил Бретейля к себе на обед в караульное помещение, где отвел его в сторону и попытался убедить остаться во Франции. Видя, что тот невосприимчив к его предложениям, Людовик дал ему 1.000 экю и пообещал позаботиться о владениях, которые у него еще оставались во Франции. Когда гасконец уходил, Коммин шепнул ему на ухо, как он надеется, что он потрудится над поддержанием дружбы, которая теперь зародилась между двумя их государями.

Вернувшись в свои апартаменты, Людовик уединился с тремя или четырьмя своими приближенными, чтобы наконец-то немного расслабиться.

Не было ничего на свете, чего бы король боялся больше, чем того, что от него ускользнет какое-нибудь слово, из-за которого англичане подумают, что над ними насмехаются.

Однако, полагая, что он в безопасности, он не старался держать язык за зубами и позволил себе высказать все, что он думает о еде, питье и подарках, которыми он наполнил животы и карманы воинов Эдуарда.

Я намного легче изгнал англичан из королевства Франция, чем мой отец, потому что мой отец изгнал их силой оружия, а я изгнал их силой пирогов с олениной и хорошего вина.

Не успел он произнести эти слова, как, к своему большому неудовольствию, заметил, что в его покои проник посторонний — гасконский купец, который попросил у короля разрешения экспортировать бордоские вина в Англию без уплаты налогов и которому, по несчастливой случайности, было позволено войти. Восстановив самообладание, Людовик задал ему несколько вопросов и узнал, что этот человек родом из Гиени, но сейчас живет с женой в Англии. Король, используя всю свою силу убеждения, дал ему всевозможные обещания и попросил Коммина обеспечить их немедленное выполнение. При условии, что он больше не будет пересекать Ла-Манш, купцу была предоставлена привилегия, о которой он просил, и он получил, помимо прибыльной должности в родном городе, 1.000 франков наличными, на которые он мог послать одного из своих братьев за женой в Англию. Чтобы быть уверенным, что он не заговорит ни с одним англичанином, Людовик немедленно поручил своему человеку сопровождать его в Бордо. "И вот, — говорит нам Коммин, — король сам осудил себя на этот штраф, зная, что наговорил лишнего". Как любил повторять сам Людовик: "С тех пор как я родился, мой язык обошелся мне более чем в миллион золотых".

На следующий день, 31 августа, англичане поспешно свернули лагерь и отправились в Кале. Некоторые были очень недовольны таким негероическим исходом своего вторжения. Однако большинство, вероятно, разделяли чувства Джона Пастона, который писал своей матери: "Да славится Бог! На данный момент экспедиция короля закончена". Несомненно, об этом думали и жены французских воинов, которые год за годом видели, как их мужья благополучно возвращались из походов, где король Людовик умел быть таким скупым на кровь своих солдат. Эдуард IV и его люди прибыли в Кале 4 сентября, а через неделю основная часть английской армии пересекла Ла-Манш. Затем французский король отправил своих заложников в Париж, где их ждали всевозможные развлечения.

Англичане настаивали на том, чтобы 50.000 экю, которые должны были выплачиваться им каждый год, назывались "данью". Но Людовик, для которого слова имели мало значения, прекрасно понимал, что король Англии теперь его пенсионер.

V

Если бы Людовик XI, как и другие короли, имел склонность к военным завоеваниям, он мог бы нанести герцогу Бургундскому, нарушившему англо-французское перемирие, поражение, от которого тот не смог бы оправиться. На юго-востоке, когда Карл присоединился к своей армии в Люксембурге, города Эльзаса были готовы к борьбе. На юге в главных опорных пунктах Лотарингии находилось 6.000 человек, большинство из которых были снаряжены Базельским союзом, но среди которых также были швейцарские и французские наемники. На западе, в Шампани, король Людовик располагал мощными контингентами под командованием сеньора де Краона, а на юго-западе победоносная армия действовала у самых границ герцогства Бургундского. В соседнем Франш-Конте швейцарцы продолжали свои завоевания и только что взяли Бламон.

Однако у Людовика XI не было другой заботы, кроме как как можно быстрее заключить новое соглашение с герцогом. Хотя Карл хвастался Эдуарду IV, что не согласится ни на какое перемирие с Францией в течение трех месяцев, королевские посланники вели переговоры с Бургундией еще до того, как захватчики снова пересекли Ла-Манш. После того, как англичане покинули Амьен, Людовик снова отправился в Санлис, чтобы поблагодарить Богоматерь и встретить бургундское посольство. Увидев прибывших посланцев герцога, король развеселился. Действительно, когда один из английских заложников (они уже покинули Париж и его развлечения, и Людовик относился к ним как к своим близким людям) увидел гордых лучников и воинов, сопровождавших бургундских послов, он подозвал Коммина к окну и сказал ему плутовским тоном, что если бы англичане увидели много таких людей, они, возможно, не заключили бы мир. Тогда виконт Нарбонский, слышавший слова англичанина, разразился насмешками:

Неужто вы столь наивны, чтобы думать, будто у герцога Бургундского нет большого числа таких воинов? Он только отослал их набраться сил. Но ведь у вас было столь сильное желание вернуться, что 600 бочек вина и пенсия, выданная королем, быстро возвратили вас в Англию.

Вспылив, англичанин заявил:

Вот так все нам говорят, насмехаясь над нами. Вы называете деньги, что нам дал король, пенсией? Но это дань. И клянусь святым Георгием, вы сможете так говорить до тех пор, пока мы не вернемся.

Коммин поспешил направить разговор в другую сторону и начал шутить, но не преуспел в успокоении англичанина. Когда он сообщил королю о случившемся, глупость виконта вызвала у Людовика приступ гнева, который он не потрудился скрыть.

На самом деле, держать англичан в хорошем настроении было не легче, чем ходить по натянутому канату. Однако короля ждало еще одно испытание. Томас Монтгомери, один из его пенсионеров, вскоре прибыл от имени Эдуарда IV, чтобы сообщить Людовику, что гордость его государя была серьезно уязвлена начавшимися франко-бургундскими переговорами. Он попросил Людовика не заключать с Бургундией никакого другого перемирия, кроме того, которое Эдуард уже подписал и под которым герцог отказался подписаться. Если король Франции пожелает продолжить войну против Бургундии, его господин обязуется следующим летом пересечь Ла-Манш, чтобы помочь ему, при условии, что Людовик оплатит половину расходов на эту экспедицию и компенсирует ему ущерб, который она нанесет англо-бургундской торговле шерстью.

Людовик осыпал Монтгомери богатыми подарками и горячими благодарностями, чтобы тот передал их королю Эдуарду. К своим заверениям в дружбе он добавил все оправдания, которые только мог придумать. Его перемирие с герцогом, объяснил он, уже свершившийся факт, но оно ничем не отличается от того, которое он заключил с Англией и он лишь хотел пощадить гордость герцога, подписав с ним отдельный документ, таким образом Эдуарду совершенно нечего опасаться его отношений с Бургундией. С беспредельным облегчением Людовик наконец увидел, как Монтгомери и двое заложников уезжают. У него не было намерения вести войну с Карлом, и если англичане когда-нибудь вернутся во Францию, он опасался, что их быстро обратят в бургундскую веру.

Имея в качестве советников только адмирала, сеньора дю Бушажа и Филиппа де Коммина, король заперся с бургундскими посланниками и вскоре заключил с ними девятилетнее перемирие, статьи которого были дополнены различными секретными пунктами, к которым должны были быть добавлены не менее секретные кодификации. Договор в Солевре, названный по городку в котором Карл разместил на юге Люксембурга свой штаб, был подписан герцогом Бургундским 13 сентября 1475 года. Менее чем через три недели, 29 сентября, Франциск II Бретонский, чувствуя, что его положение теперь находится под угрозой, обязался жить в полном согласии с королем и отказался от любого другого союза. Договор в Солевре был весьма необычным. Фактически, и Карл, и Людовик пожертвовали своими союзниками ради этого договора, по одной и той же причине, хотя и с совершенными разными целями. Договор должен был дать герцогу свободу действий, чтобы отомстить своим восточным соседям и в дальнейшем осуществить предприятие, из которого он надеялся выйти с титулом короля Лотарингии, а Людовик надеялся, что это приведет его к гибели. Договор также решил судьбу Луи де Люксембурга, графа де Сен-Поль, который своим пристрастием к интригам вызвал ненависть короля Франции, короля Англии и герцога Бургундского.

За несколько дней до встречи, которая должна была свести двух государей в Пиквиньи, Людовику XI нанесли визит два эмиссара графа де Сен-Поль, который сейчас лихорадочно пытался вырваться из расставленных им самим сетей. Узнав, что люди коннетабля возвращаются из миссии к герцогу Бургундскому, король решил разыграть небольшую комедию, чтобы вызвать гнев Карла против графа де Сен-Поль. В этом король рассчитывал на поддержку сеньора де Конте, бургундца, которого он захватил в Аррасе и которому обещал свободу при условии, что тот будет сотрудничать с ним ради достижения мира.

Попросив де Конте и Коммина спрятаться за ширмой, перед которой сидел он сам, король приказал сеньору дю Бушажу привести людей коннетабля в его комнату. Как только они пришли, он начал уговаривать их рассказать об их миссии к герцогу Бургундскому. Почувствовав доверие к Людовику, оба посланника вскоре объяснили ему, что граф де Сен-Поль поручил им отвлечь Карла от союза с англичанами. Однако они нашли герцога в такой ярости против короля Англии, что им не только не составило труда убедить его отказаться от союза, но и почти удалось убедить его напасть на англичан во время их отхода в Кале.

Сказав эти слова, чтобы угодить королю, один из эмиссаров начал пародировать герцога Бургундского, топать ногой о пол, клясться святым Георгием, и говорить, что герцог называет короля Англии незаконнорожденным сыном лучника, и пересказывать все насмешки, которые в этом мире можно рассказать о человеке.

Восхищенный тем, что он так хорошо сыграл роль, "король громко рассмеялся и сказал ему, что он должен говорить громче, потому что начинает немного глохнуть, и чтобы он повторил это еще раз", что тот не преминул сделать.

Когда посланники удалились, сеньор де Конте вышел из-за ширмы в состоянии изумления и возмущения, на которое король и рассчитывал. С этого момента у Конте была только одна мысль: как можно скорее доложить Карлу о том, что он только что услышал. Через час он уже скакал галопом к штаб-квартире герцога Бургундского.

Один из секретных пунктов Солеврского договора предусматривал, что та из двух сторон, которая первой доберется до коннетабля, должна будет казнить его или передать другой стороне в течение восьми дней. Граф де Сен-Поль, "не зная, за каким святым следовать", думал бежать в Германию или укрыться за стенами своего замка в Аме. Наконец, он выбрал третье решение и, получив охранную грамоту от герцога Бургундского, попросил убежища в Монсе, в графстве Эно. Если Карл и ненавидел коннетабля, то он также не хотел давать удовлетворение Людовику XI и кроме того, предоставив графу конвой, он неразумно поступился своей честью. Поэтому прошло несколько недель, прежде чем королю удалось путем постоянного давления и новых уступок убедить герцога отдать приказ о передаче графа де Сен-Поль французскому конвою[110].

27 ноября, скрыв лицо капюшоном черного плаща, а руки держа в бархатной муфте, граф прибыл в Париж, где его сразу же поместили в Бастилию и заключили под стражу. Под давлением короля Парижский Парламент в тот же день начал суд над ним. Задача оказалась несложной, в распоряжении Парламента была масса документов, свидетельствующих о изменах и лжесвидетельствах графа. Луи де Сен-Поль, наконец, сам признался и сделал уклончивое и сбивчивое заявление своих ошибок. 19 декабря он был признан виновным в лжесвидетельстве и приговорен к смертной казни. Через несколько часов он взошел на эшафот, задрапированный черной тканью. Гревская площадь была заполнена парижанами, пришедшими посмотреть на конец человека, которого они ненавидели больше всего на свете. Сен-Поль был арестован сеньором де Сен-Пьером, и в столице шутили, что "на небесах идет война, потому что Святой Петр схватил Святого Павла". Рыдая, несчастный Луи де Люксембург отдал Богу душу и, наконец, положил голову на плаху. Какой бы назидательной она ни была, его смерть должна была стать не столь величественной.

Герцогу Бургундскому сообщили о казни графа де Сен-Поль на Рождество. Выслушав посланников, принесших ему эту новости, Карл поначалу проявил сдержанность, но "когда он сел обедать, то начал смеяться и смеялся всю трапезу". "Это прекрасный пример того, — сказал герцог, — насколько можно доверять королю и как король относится к тем, кто хочет быть его другом".

Судя по всему, Солеврский договор не принес Людовику XI ничего, кроме головы коннетабля. Однако, вынужденно отказавшись от своих немецких союзников, король пошел на огромный риск. К концу 1475 года герцог Бургундский вторгся в Лотарингию и основал крупную базу в Нанси. Если бы ему удалось изгнать швейцарцев и занять Савойское герцогство, которое удерживало альпийские перевалы, он получил бы Ломбардию с одной стороны Альп и Германию с другой, и тогда ему оставалось бы только провозгласить себя королем Лотарингии. Тем временем город Берн и его союзники установили контроль над кантоном Во, чьи очаровательные виноградники, пшеничные поля и пастбища образовывали обширную территорию между Женевским озером и Мортеном, которая находилась под контролем савойцев. Согласившись на месячное перемирие, которое должно было истечь 1 января 1476 года, швейцарцы показали, что начинают не доверять Людовику XI, однако, столкнувшись с унизительными требованиями герцога, они сразу же отказались от продолжения переговоров с Бургундией. В Плесси-ле-Тур, куда он удалился на отдых, Людовик провел Совет. На его дело работали не только характер Карла, но и силы, приведенные в действие Солеврским договором. В течение нескольких лет французский король вел финансово-экономическую войну против своего врага в сочетании с пропагандистской кампанией.

Сокровища, унаследованные им от отца, сделали герцога Бургундского самым богатым государем на Западе. Нидерланды были высокоразвитой индустриальной страной и торговали со всей Европой, обменивая свою дорогую продукцию на необходимое им сырье. Во Фландрии четыре большие ярмарки каждый сезон привлекали большое количество иностранных купцов. В главных городах этого региона не только процветала промышленность и торговля, но они постепенно становились финансовыми центрами, где открывались филиалы великих итальянских банков. Когда в начале 1470-х годов Карл Бургундский потратил большую часть состояния, оставленного ему отцом, и был вынужден, как и все остальные, брать в долг, Людовик XI, который хорошо понимал нарождающуюся силу буржуазии и ее денег, и который во время своего пребывания в Женапе внимательно изучал международный финансовый рынок, приступил к подрыву кредита Карла. Будучи другом Флоренции и Медичи, он оказывал все большее давление на Пьеро Медичи и его преемника Лоренцо Великолепного, чтобы они не ссужали деньгами его врагов, короля Англии и герцога Бургундского. Король так искусно действовал, что в 1473 году Карл, которому банк Медичи в Брюгге был готов предоставить лишь незначительные суммы, был вынужден искать кредиторов по всей Италии. Когда был подписан Солеврский договор, Лоренцо Медичи собирался закрыть все кредиты для него.

Более того, Людовик использовал все имеющиеся в его распоряжении средства, чтобы помешать торговле и промышленности в Нидерландах. Учредив ярмарки в Лионе, он нанес решающий удар по ярмаркам в Женеве, а значит, и по торговле бургундских купцов и финансам Савойского дома, сюзерена Женевы и союзника Бургундии. В большинстве перемирий, заключенных с Карлом в 70-е годы, король старался не предоставлять ему торговых привилегий. Однако в марте 1473 года он не смог избежать их предоставления, однако, обеспечил смягчение их последствий, приказав своим офицерам выдавать бургундским купцам как можно меньше конвоев сопровождения. Мера за мерой, он вскоре свел к нулю торговые обмены между Францией и Бургундией, представители которой были вынуждены постепенно отказаться от маршрутов, пролегавших через королевство в торговле с другими странами. В Ла-Манше и у испанского побережья королевские каперы грабили венецианские, генуэзские и неаполитанские суда, идущие из Нидерландов или в Нидерланды. К 1475 году морские перевозки резко сократились, и торговые суда, которые больше не решались отправиться в плавание, теперь теснились в портах Карла Бургундского.

Но именно удар по снабжению продовольствием был самым губительным для Нидерландов действием Людовика. Сосредоточившись на промышленности и торговле, Нидерланды не могли прокормить себя и поэтому зависели от сельди и пшеницы из Франции, Балтийского региона, Испании и даже Италии. В начале 1470-х годов король наложил эмбарго на продажу и транспортировку зерна и вина бургундцам, в то время как его каперы были заняты атаками на их сельдяные флотилии. Таким образом Нидерланды вскоре начали ощущать нехватку продовольствия. Людовик объяснил свою политику еще в 1470 году, когда он говорил делегатам городов, которые жаловались на то, что не могут свободно торговать:

Король не хочет, чтобы его подданные продавали пшеницу или вино во владения герцога Бургундского с единственной целью, чтобы жители Голландии, Зеландии и Фландрии, отчаянно нуждающиеся в пшенице, получили прекрасный повод для восстания против своего господина.

К концу 1475 года Людовик XI увидел, что его политика приносит плоды, на которые он надеялся. Не имея денег на оплату наемников, герцог Бургундский, чувствовал, как с каждым днем ухудшается моральный дух его войск. Его подданные, видя, что их интересы игнорируются, их ресурсы, торговля и поставки находятся под угрозой, начали проявлять непокорность и больше не желали голосовать за субсидии своему господину, если их к этому не принуждали. В 1475 году, когда в ответ на их недовольство Карл Бургундский обвинил Фландрские Штаты в трусости и недоброжелательности, они осмелились ответить, что "все они были купцами, торговцами, ремесленниками, рыбаками и рабочими", и что "война несовместима с торговлей".

В своей кампании против Бургундии Людовик также использовал самое тонкое оружие, а именно пропаганду. Зверства, в которых герцог был виновен в Динане и Льеже, презрение, с которым он относился к населению своих городов, жестокость, с которой он привык обращаться с захваченными им крепостями, — все это дало королю возможность представить Карла противником буржуазии и врагом мира, того мира, без которого не могут процветать ни торговля, ни сельское хозяйство, ни все, что делает жизнь приятной. Это было мнение, которое король и его агенты старались распространить по всей Европе, и особенно среди подданных герцога Карла.

К декабрю 1475 года Людовик XI закончил плести паутину, в которую намеревался поймать герцога Бургундского. В ходе своей кропотливой работы он пришел к тому, что сейчас мы называем "холодной войной" — тонкой и сложной войне, из которой исключены только непосредственные военные действия. Людовик, который намеревался довести свою игру до конца, был готов пожертвовать всем, включая свою честь. На рассвете 1476 года он ждал в Плесси-ле-Тур новостей с востока.

21. Швейцарцы

I

На второй неделе января 1476 года герцог Бургундский покинул Лотарингию и повел свою армию во Франш-Конте. Он прибыл в Безансон 22 января, в то время как Берн и его конфедераты были заняты спешным сбором своих доблестных горцев. Западная Европа затаила дыхание.

В Ле Плесси Людовик XI следил за ходом событий благодаря своей шпионской сети. "У него было много шпионов и посланников в каждой стране — большинство из них были отправлены моей рукой", — отмечает Коммин. В качестве гонцов он отправлял в Швейцарию "нищих, паломников и тому подобное". Он завалил свою сестру Иоланду, герцогиню Савойскую, депешами, но она, казалось, полностью перешла на сторону герцога. Через своих посланников он также пытался оторвать короля Рене от Бургундии, но тот "с большим трудом выслушал его посланников и отправил все герцогу".

Неожиданно герцог Бургундский, решив переправиться через Юру, несмотря на плохую погоду, снова направился со своей армией на юг. Наказание, которое он намеревался обрушить на своих врагов, нельзя было откладывать. Он был полон решимости добраться до кантона Во, чтобы окончательно свести счеты со швейцарцами.

Грансон и Муртен

Подобно Ганнибалу, перешедшему через Альпы со своими карфагенскими слонами, герцог несколько дней просидел в снегу на вершине перевала Жунь, наблюдая за своими войсками. Погода была ужасной. "Я проводил кампании и в худших условиях", — заметил Карл мимоходом миланскому послу Жан-Пьеру Панигароле. 12 февраля его армия перешла горы Юра, а сам он основал свой штаб в Орб, в кантоне Во. Его авангард уже очистил большую часть региона. В десятке миль к северу находились укрепленные форпосты швейцарцев: Ивердон у западного берегу озера Невшатель и Грансон на северном берегу.

Когда войска герцога начали продвигаться на север, гарнизон Ивердона сжег город, а затем отступил к Грансону, стены которого венчал мощный замок. 19 февраля, в "самую плохую погоду, какую только можно себе представить", Карл Бургундский разбил лагерь на плато над городом. Через три дня его войска штурмом взяли Грансон, а пятьсот швейцарцев, составлявших гарнизон, укрылись в замке, который в течение пяти дней выдерживал огонь бургундской артиллерии. Однако 28 февраля, испытывая острую нехватку продовольствия и боеприпасов, защитники были вынуждены безоговорочно капитулировать. Лишенные оружия и личных вещей, побежденные должны были пройти строем перед шатром завоевателя. Герцог Бургундский приказал немедленно казнить их, и "в течение четверти часа все до одного были повешены на деревьях". Сообщая об этом событии, Панигарола не мог скрыть своих чувств: "Было страшно и ужасно видеть такие повешения", — отметил он в депеше. Затем Карл объявил, что любого швейцарца, которого он сможет захватить, постигнет та же участь.

Теперь герцог Бургундский был полон решимости продвинуться на восток, чтобы вызвать противника на бой. Однако несколько его капитанов пытались отговорить его от этого. В это время швейцарцы сосредоточили мощную армию в окрестностях Невшателя, на восточном берегу озера. Их укрепленный лагерь находился в идеальной оборонительной позиции, в то время как окружающая местность не давала достаточно пространства для маневра полевой армии. Более того, войска герцога, особенно итальянские наемники, жаловались на то, что им не платят и что им приходится разбивать лагерь в таких тяжелых условиях. Но Карл Бургундский отмахнулся от возражений своих военачальников. Он не мог поверить, что швейцарцы осмелятся напасть на него. Поэтому утром 2 марта герцог отправился на восток со своей армией, которая должна была насчитывать около 15.000 пехоты и кавалерии, а также частью артиллерии. Ожидая немедленной победы, он не потрудился разбить укрепленный лагерь и оставил в поле багаж с посудой, гобеленами и драгоценностями, которые он привез, чтобы придать завоеванию Лотарингии заслуженную пышность.

Между горами слева от Карла и Невшательским озером лежало изрезанное плато, которое, будучи шириной в милю у Грансона, вскоре сужалось. Менее чем в двух милях к северу это плато было рассечено лесистым отрогом, который спускался с гор Юры к озеру. Две дороги вели из Грансона в Невшатель, одна из которых петляла вдоль берега озера, а другая шла по остаткам древнеримской дороги на склонах гор. Вдоль последней Карл отправил вперед отряд всадников, которых поддерживали лучники и пикинеры. Что касается остальной части его армии, то он даже не позаботился о том, чтобы выстроить ее в боевой порядок, поэтому его люди как попало продвигались по плато или вдоль берега озера. Вскоре герцог приказал поставить шатер на возвышенности, где он расположился, чтобы наблюдать за движением своего авангарда. Когда бургундская конница вошла в узкий проход, по которому римская дорога пересекала лесистые предгорья, она неожиданно оказалась лицом к лицу со швейцарской пехотой, выстроившейся в боевой порядок.

Именно тогда герцог Бургундский впервые получил возможность услышать страшный рев рогов своих противников. Вынужденная отступить, бургундская кавалерия была быстро отброшена к основной части армии, в то время как тысячи швейцарских пехотинцев при поддержке нескольких сотен кавалеристов спустились по склону. Горцы продвигались вперед, ощетинившись грозной стеной длинных пик. На флангах и с тылу их фалангу прикрывали алебардисты, угрожающе размахивавшие своим оружием. Швейцарцы были вооружены до зубов, носили пластинчатые доспехи и стальные шлемы. "Более тридцати зеленых знамен" развевались вокруг огромного белого штандарта. Швейцарцев возглавлял предводитель люцернцев, горбатый человек с длинной бородой, одетый в длинный плащ, которого Панигарола, остававшийся рядом с герцогом Бургундским, смог хорошо разглядеть.

Когда швейцарцы вышли на плато, герцог бросил часть своей кавалерии против их правого фланга, а сам возглавил пехоту для атаки левого. Бургундская артиллерия была спешно введена в бой и послала свои первые снаряды в ряды врага. Спустившись со склонов Юры, кавалерия бургундских жандармов атаковали швейцарскую фалангу. Доблестный Луи де Шалон, сеньор де Шатель-Гийон, командующий бургундской кавалерией, попытался проломить плотный строй швейцарцев, но был убит напоровшись на длинные пики горцев. Кавалерийская атака захлебнулась и вскоре была отбита. На другом фланге импровизированные атаки Карла Бургундского не смогли поколебать ряды грозных алебардистов. Швейцарцы продолжали свое неумолимое наступление. И вдруг, когда герцог наконец решил направить основную часть своих войск на левый фланг противника, справа от бургундцев сквозь деревья у озера показались зеленые знамена. Снова зазвучали боевые трубы, и новая швейцарская фаланга вышла из леса, чтобы двинуться на плато с криками: "Берн! Берн!".

Предупрежденный об опасности, герцог Бургундский предпринял новый маневр: артиллерии он приказал направить огонь на новоприбывших; кавалерии, прикрывавшей пушки, — отойти в сторону; пехоте, преграждавшей путь фаланге, — отступить, чтобы оставить больше пространства для маневра. Однако слева швейцарцы сметали все на своем пути, а справа на плато надвигались бернцы, поэтому момент для выполнения таких сложных маневров был выбран крайне неудачно. В войсках, приказы Карла привели к замешательству, так что бургундцы находившиеся в тылу вскоре убедились, что их товарищи стоявшие впереди пытаются бежать и вскоре паника охватила всю армию. Раздались крики "беги, если твоя жизнь тебе дорога!", и ряды бургундской армии рассеялись как по волшебству. Тщетно Карл пытался остановить поток бегущих. Несмотря на свою гордость, ему пришлось отступить в лагерь, где он снова попытался сплотить своих людей. Но горцы приближались неумолимо и уже почти настигли его, когда Карл, в свою очередь, был вынужден спасаться бегством. Отсутствие у швейцарцев кавалерии и избыток добычи в бургундском лагере спасли армию герцога от полного уничтожения.

Пока бургундцы бежали в сторону Женевы или через горы Юры, швейцарцы занялись грабежом. В их руки попала большая часть великолепной артиллерии герцога, доспехи и оружие всех видов, богато украшенные знамена, отрезы золотой ткани, сундуки с серебром и посудой, драгоценности, которые были гордостью Бургундии[111]. Горцы были настолько плохо осведомлены о ценности захваченных ими предметов, что некоторые из них, как говорят, продавали драгоценные камни за франк или два. Набив карманы добычей, швейцарцы поспешили вернуться по домам.

Герцог Бургундский прешел через Юру в Нозеруа в графстве Бургундия. По дороге, вспомнив о страсти Карла к великим завоевателям древности, его шут, Ле Глорье, сказал ему насмешливым тоном:

Монсеньёр, нас сегодня "ганнибализировали"!

Узнав, что бургундцы перешли Юру, король Франции направился в Лион, ворота в Савойю, где он приказал сосредоточить свои войска. Людовик воспользовался этой поездкой, чтобы вознести свои молитвы в Нотр-Дам-дю-Пюи, и именно там, около 9 марта, он получил первые известия о поражении герцога Бургундского. Как только Людовик оказался в Лионе, он отправил теплое письмо с поздравлениями епископу и Совету Берна. Несмотря на то, что швейцарцы были названы "очень славными господами" и "очень дорогими и особенными друзьями, непобедимыми по милости Божьей", они не были впечатлены и отправили Людовику просьбы принять участие в борьбе и разделить с ними тяготы войны. Здесь же король узнал, что герцог Бургундский, мечтавший теперь только о резне и мести, снова пересек Юру, чтобы разбить лагерь в Лозанне. Поэтому он дал бернским советникам ответ, полный сочувствия, если не искренности, в котором объяснил, что, поскольку швейцарцам не удалось продвинуться дальше на территорию Савойи, он сам не смог послать свои войска, на помощь их армии. Однако он заверил их, что, если они продолжат борьбу, он тоже готов принять соответствующие меры. Швейцарским эмиссарам, прибывшим для дальнейших переговоров, король оказал самый теплый прием, пообещал предоставить кантонам новые субсидии и назначить их лидерам специальные пенсии, после чего "отослал их с полными кошельками и одетыми в шелковые ткани". По оценкам Коммина, к моменту своей смерти Людовик XI выплатил швейцарским кантонам около 1.000.000 рейнских флоринов.

Разгром бургундской армии при Грансоне уже начал оказывать влияние на всю Европу. Один за другим города и княжества империи объявляли себя противниками герцога Бургундского. Через тайного посланника Иоланда Савойская предложила королю заключить франко-савойское примирение в надежде, что если дела у ее бургундского союзника пойдут плохо, то она сможет вернуть себе расположение брата. Почувствовав, что он поставил не на ту лошадь, Галеаццо-Мария Сфорца, герцог Миланский, поспешно отправил эмиссара в Лион, чтобы объяснить королю свое вероломство. Последний отказался от денег, предложенных ему Джованни Бьянки, миланским послом, и просто сказал:

Передай своему господину, что мне не нужны его деньги, и что я за месяц могу собрать в три раза больше, чем он за год, а в делах мира и войны я буду делать то, что захочу. Но если он раскаивается в том, что отверг союз со мной, чтобы вступить в союз с герцогом Бургундским, я готов вернуться к тому, что было.

В это же время старый король Рене прибыл в Лион для примирения с Людовиком, который радушно его принял[112]. Через несколько дней Рене согласился оставить Прованс Карлу, графу дю Мэн, своему племяннику, но, поскольку у последнего не было детей, провинция должна быть присоединена к королевству Франция после его смерти. Рене также согласился порвать все связи с герцогом Бургундским, в обмен на что король Франции назначил ему щедрую пенсию в 60.000 франков в год, наградил его главных офицеров и предоставил ему всевозможные развлечения в компании множества красивых женщин. Когда они расставались, дядя и племянник были самыми лучшими друзьями в мире.

Однако у короля не было таких же хороших отношений со всеми пэрами королевства. Показания коннетабля о измене герцога Немурского окончательно истощили терпение Людовика. Осажденный королевскими войсками в своей крепости Карла, Жак д'Арманьяк сдался 9 марта, через несколько дней после того, как его жена умерла при родах. Последние дни жизни она провела, сжигая уличающие документы, которые ее муж, видимо, будучи слишком слабым и бесхребетным не смог уничтожить сам. Пока король и его дядя пировали, герцог Немуркий томился в лионском замке Пьер-Сиз, где он проводил ночи, запертый в железной клетке. Перевезенный в Париж, он, 4 августа, в ожидании суда был заключен в Бастилию. Доказательств его вины, конечно же, хватало, а неуклюжесть, с которой он пытался защищаться, только усугубляла его положение. Однако прошел целый год, прежде чем ему был вынесен приговор. 4 августа 1477 года перед Парижским Парламентом он был окончательно признан виновным в измене и приговорен к смертной казни. Отвезенный на площадь Ле-Аль, большой крытый рынок столицы, он имел достаточно времени, чтобы исповедаться, прежде чем его отвели на эшафот, где он и был быстро обезглавлен. Казнь герцога Немурского состоялась в рыбном складе, стены которого были выкрашены в черный цвет, пол выметен, а воздух освежен ароматическими травами[113].

Изменения в Европе, вызванные битвой при Грансоне, отразились и на отношениях герцога Бургундского с Людовиком XI. Вскоре Карл отправил сеньора де Конте в Лион "со смиренными и милостивыми словами, что было против его натуры". Король оказал де Конте очень радушный прием, однако бургундскому посланнику пришлось вынести много насмешек по всему городу, где раздавались песни "в похвалу победителям и позор побежденным". Перед отъездом из Лиона сеньор де Конте также имел возможность увидеть примирение короля Рене с королем Людовиком.

Во главе армии, состоящей из 2.000 копий кавалерии, 8.000 лучников и около 200 артиллерийских орудий, король Франции ждал в Лионе, где благодаря своей шпионской сети он мог следить за маневрами герцога Бургундского на берегах Женевского озера.

II

Всего через одиннадцать дней после поражения при Грансоне Карл Бургундский снова пересек Юру и разбил свой лагерь на плато перед Лозанной. Пока его лейтенанты обшаривали сельскую местность в поисках беглецов, герцог был занят сбором продовольствия, артиллерии и войск, необходимых ему для продолжения войны. Когда армия собралась, он разразился горькой тирадой перед своими людьми, "обвиняя их в том, что они предатели и бежали, чтобы нанести ему позорное поражение и отдать его на милость короля Франции, а то и убить".

Находясь в очень дурном настроении его войска начали строить грубые деревянные хижины, в которых им предстояло жить. Вскоре в лагере собралась разношерстная армия численностью около 15.000 человек, почти такая же, как и та, что была у герцога раньше. Охваченный гневом и измученный усталостью, Карл так серьезно заболел, что в конце апреля его пришлось перевезти в Лозанну в более комфортабельные условия. Из-за задержки жалованья и плохой кормежки, его люди начали воевать между собой. В начале мая между английскими и итальянскими наемниками вспыхнула кровавая ссора, которую удалось прекратить только благодаря вмешательству выздоровевшего герцога.

Однако Карл Бургундский теперь думал только о том, как отомстить швейцарцам, поэтому 27 мая он сжег свой лагерь у Лозанны и двинулся через кантон Во к небольшому укрепленному городу Муртен, который, находясь на восточном берегу одноименного озера, контролировал дорогу в Берн. 9 июня герцог прибыл к Муртену, который защищал швейцарский гарнизон численностью 1.580 человек. Город, крепостные стены и замок которого сохранились до сих пор, стоял на небольшом холме, между озером и изрезанными склонами, которые поднимаются к лесистым вершинам, господствующими над долиной река Сарин, через которую перекинуты мосты, ведущие из Берна в Муртен. Разбив лагерь на высотах к югу и юго-востоку от города, герцог Бургундский установил артиллерию и осадные машины и начал бомбардировку города. 18 июня, когда в городской стене была проломлена брешь, герцог бросил войска на штурм, который был отбит. Тем временем со стороны Берна приближалась армия численностью около 18.000 пехоты и 2.000 кавалерии.

Как только герцогу сообщили о приближении врага, он вывел основную часть своей армии из осадного лагеря и занял укрепленную позицию на плато над лагерем. Во второй половине дня в пятницу 21 июня, потратив несколько дней на подготовку местности к сражению, он получил сообщение, что противник перешел на другую сторону леса. Поскольку швейцарцев было немного и они практически не двигались, Карл решил, что они лишь пытаются заставить его отказаться от осады. Поэтому, убедившись, что они не собираются вступать с ним в полевое сражение, он оставил караул сторожить свои позиции и приказал своим войскам вернуться в лагерь. На рассвете следующего дня начался дождь. По настоянию своих капитанов герцог согласился снова вывести большую часть своих людей на плато. С утра они провели долгие часы под дождем в ожидании швейцарцев. Но враг не появлялся, и Карл, все больше убеждаясь, что он не нападет, отправил свои войска обратно в лагерь, чтобы они могли укрыться и перекусить. Для охраны плато он оставил только 1.800 всадников, 1.000 пехотинцев (включая английских лучников) и свою артиллерию.

Около полудня дождь прекратился. Почти в тот же миг раздался грозный рев вражеских боевых труб, и вскоре из леса вышли две грозные фаланги пикинеров и мощный отряд кавалерии. Рене II, молодой герцог Лотарингский, который присоединился к швейцарской армии всего несколько часов назад, выступал во главе 300 всадников (король Людовик снабдил его деньгами и достаточным эскортом, чтобы он мог добраться до места сражения в полной безопасности). Пока меньшая из двух фаланг слева от бургундцев спускалась для атаки осаждающих, другая численностью около 10.000 человек, из чьих рядов поднимались "многочисленные знамена", наступала прямо на позиции герцога Карла. Защищенные укреплением, английские лучники и бургундские артиллеристы открыли такой сильный огонь, что швейцарцы на какое-то время остановились. Но вскоре отряд вражеской пехоты, пройдя по оврагу, атаковал бургундцев с фланга под многократные крики "Грансон!".

Только после нескольких сообщений от своих капитанов герцог Бургундский наконец захотел поверить, что враг его все-таки атакует. Карл приказал своим войскам подняться на плато, а затем вооружился сам с помощью своего врача и Жан-Пьера Панигаролы. Однако, чтобы показать, что торопиться некуда, он отказался ехать верхом и к тому времени, когда он добрался пешком до плато, беспорядочная масса его пехоты уже пыталась бежать. В то время когда швейцарцы наседали на его войска со всех сторон, Карл выкрикивал непонятные приказы. "Никогда прежде, — замечает Панигарола, — я не видел герцога растерянным и не знающим, что делать". Немногочисленные отряды латников, пытавшиеся оказать сопротивление, были быстро подавлены грозными пиками противника. Вынужденные оставить свои позиции, кавалерия и пехота устремились вниз по склону, пока войска из лагеря пытались подняться плато. Вскоре потоки бегущих людей устремились к озеру. "Все это, — писал миланский посол, — произошло за меньшее время, чем требуется для произнесения Miserere".

В этот момент появилась третья швейцарская фаланга, которая, наступая справа от бургундцев, отрезала беглецам дорогу к озеру, ведущую на запад. Кроме того, швейцарцы, оборонявшие Муртен, сделали вылазку через западные ворота города, тем самым захлопнув врага в ловушку. В то время как герцог Бургундский скакал в сторону Лозанны, швейцарцы начали резню бургундцев, которые все еще находились внутри осадного лагеря. Антуану, Великому Бастарду Бургундии, удалось бежать, в то время как граф де Марль был казнен, несмотря на 25.000 дукатов, которые он предложил в обмен на свою жизнь. Пока швейцарская кавалерия преследовала беглецов, несчастные бургундские пехотинцы вскоре были загнаны на берег озера, где те, кто не утонул, были быстро истреблены. В тот день погибло 10.000 человек, то есть почти половина бургундской армии. В сопровождении всего 300 всадников Карл добрался до города Морж, на берегу Женевского озера, а затем пересек горы Юры и прибыл во Франш-Конте, где обосновался в городе Жексе, недалеко от Сен-Клода[114].

В понедельник 22 июня, всего через два дня после битвы, Филипп де Коммин и сеньор дю Бушаж поспешили в кабинет Людовика XI с депешей, сообщающей о победе при Муртене[115]. Какую бы радость ни вызвала эта новость у короля, нет никаких свидетельств о том, что он испытывал триумф, он ни на секунду не задумался о том, чтобы использовать поражение своего врага и начать войну. В тот же день Людовик отправил войска к границе Савойи, чтобы показать, что готов поддержать правительство герцогства, кроме того, он отправил письмо Великому магистру двора, который в то время находился в Пикардии, с предписанием любой ценой сохранять перемирие с Бургундией. На следующий день король отправился в паломничество, чтобы возблагодарить Бога в Нотр-Дам-де-Пюи. В поздравительном послании, адресованном епископу и Совету Берна, "его особым друзьям и по милости Божьей очень непобедимым", он подчеркнул, что благодаря своей победе швейцарцы сделали возможным возвращение к миру. "Король полностью предан делу мира", — отметил новый миланский посол. Людовик твердо решил следовать сценарию придуманной им драмы до конца, однако последний ее акт еще не был сыгран. В конце июля, когда герцог Бургундский застрял во Франш-Конте, король снова отправился на Луару.

Новый миланский посол, Франческо Пьетрасанта, был отправлен во Францию Галеаццо-Мария Сфорца, как только последний узнал о результатах битвы при Муртене. Как и многие другие, герцог Миланский теперь думал только о том, чтобы поскорее забыть о своем неудачном союзе с Бургундией и возобновить связи с Францией. К счастью для него, он выбрал в качестве своего посла опытного и мудрого человека, ценность которого Людовик XI вскоре оценил[116]. Союз с Миланом союз был возобновлен, и Франческо Пьетрасанта стал одним из приближенных короля. Именно он первым понял, что успех бургундской политики Людовика был также и триумфом Филиппа де Коммина:

Сеньор д'Аржантон, был началом, серединой и концом наших дел. Он один принимает участие в делах и спит в королевской спальне. Он является всем во всех областях и для всех вещей.

В течение всего лета сеньор де Конте, эмиссар герцога Бургундского, курсировал между своим господином и Людовиком XI. У последнего, однако, были лучшие источники информации о Карле Бургундском. Первое, что сделал герцог на следующий день после поражения, было результатом вспышки неконтролируемой ярости. Ему нужно было кого-то обвинить в своей неудаче. Имея под рукой свою союзницу, герцогиню-регентшу Иоланду Савойскую, он выбрал ее в качестве козла отпущения и решил, что она заключила тайный союз со своим братом, королем Франции. Как только герцогиня покинула Карла в Жексе, чтобы вернуться в Женеву со своими четырьмя детьми, герцог приказал капитану своей охраны Оливье де ла Маршу арестовать ее ночью и увезти ее и ее детей во Франш-Конте. В своих "Мемуарах" несчастный Оливье писал: "То, что я сделал, я сделал, чтобы спасти свою жизнь". Однако по возвращении с задания он не досчитался одного пленника, так как в темноте один из его итальянских офицеров позволил сбежать Филиберу, маленькому 11-летнему герцогу Савойскому, которого слуги его матери позаботились спрятать в пшеничном поле. Когда герцог Бургундский услышал это, он был так взбешен, что Оливье де ла Марш едва не лишился жизни. Иоланда и трое ее детей были помещены под надзор английской стражи (Карл теперь с подозрением относился к своим подданным) в крепость близ города Доль, а затем в замок Рувр. В гневе герцог Бургундский назвал герцогиню шлюхой и поклялся, что заставит ее "искупить свои грехи".

Сам герцог оставался в Салене до конца июля, после чего отправился в Ла-Ривьер, все еще во Франш-Конте, где занялся сбором новой армии. От своих владений в Бургундии и Нидерландах он требовал денег, поставок и войск. Но он уже потерял доверие многих своих подданных и больше не мог рассчитывать на их послушание. К концу лета ему удалось собрать около 1.100 копий кавалерии, но его люди были плохо снаряжены, плохо вооружены и деморализованы. Их лидер был слаб телом и духом и не внушал доверия. За некоторое время до этого Карл лишился зубов в верхней челюсти в результате падения, кроме того, он позволил себе отрастить бороду и не хотел ее сбривать до тех пор, пока врачам не удалось убедить его, что она вызывает меланхолию, его ногти "длиннее, чем когда-либо прежде" стали похожи на когти. Находясь в основном в отчаянии или ярости, Карл иногда испытывал приступы смеха, и именно во время одного из них он заверил Жан-Пьера Панигаролу, что скоро снова появится на европейской сцене с армией в 150.000 человек[117]. Теперь же его гнев был направлен на Рене II Лотарингского, человека, который сражался на стороне швейцарцев при Муртене. Подданные молодого герцога поддержали своего господина, поэтому в сентябре, несмотря на размещенные там бургундские гарнизоны, Рене удалось отвоевать несколько городов своего герцогства.

Наблюдая со стороны за герцогом Бургундским, король Франции с пониманием отнесся к сеньору де Конте, который в начале августа вновь появился при дворе с туманными протестами, явно призванными успокоить врага, который в этом не нуждался. Перед отъездом бургундского посланника Людовик не удержался от удовольствия весьма грубо пошутить над ним. Он приказал, чтобы возобновление союза с Миланом было провозглашено при звуках труб, прямо под окнами де Конте. Однажды ночью де Конте был грубо разбужен от сна шумом и грохотом барабанов, а из-за двери его комнаты донесся крик: "Швейцарцы идут!" Сам Людовик XI относился к нему с презрительной иронией. До наступления середины сентября де Конте вернулся и предложил королю разделить Савойское герцогство между Францией и Бургундией. В ответ на это предложение Людовик довольствовался притчей:

Однажды лев пригласил своих соседей-зверей присоединиться к нему на охоте, с которой каждый, как он обещал, вернется домой со своей долей дичи.

"Сир, — спросил заяц, — какая мне выгода сопровождать вас, если я не ем мяса?" — "Мы будем ловить всяких пушных зверей и тебе достанутся их меха", — ответил лев. — "Сир, — сказал заяц, — мне не нужна такая добыча, мне достаточно моего собственного меха".

Пьетрасанта король еще более ясно сказал, что он думает о Карле:

Герцог Бургундский настолько неуравновешен, что постоянно меняет свое мнение. Иногда он говорит тебе одно, иногда другое, и он так сильно колеблется, что я никогда не знаю, что именно он хочет мне сказать. По моему мнению, он сумасшедший. Я знаю, что неправильно использую это слово, но он действительно такой. Несомненно то, что однажды ему повезло, но тем, что он нажил до сих пор, он обязан не своему уму, а случайности, силе денег и тому факту, что еще никто всерьез не пытался помешать его планам.

В конце сентября, когда де Конте уехал, Людовик решил освободить герцогиню Савойскую. Он поручил эту миссию своему губернатору Шампани Шарлю д'Амбуазу, человеку достаточно опытному, чтобы выполнить ее. Во главе двухсот копий губернатор быстро подошел к замку Рувр, нейтрализовал его охрану, и не менее быстро увез Иоланду и ее детей на французскую территорию, "не причинив и не получив ни малейшего вреда". Людовик написал своей сестре:

Приезжайте как можно скорее, ибо я клянусь Вам своей верой, что никогда не желал видеть красивую женщину так сильно, как желаю видеть Вас.

29 октября, узнав о приближении сестры, он отправил главных членов своего двора встретить ее, а сам ожидал в местечке Монтиль, небольшой резиденции, принадлежавшей ему у ворот Тура, рядом с Ле Плесси.

Когда герцогиня прибыла, король подошел к ней и, сияя, сказал:

Мадам бургундка, вы здесь очень желанны.

"В самых нежных выражениях" герцогиня заявила, что она вовсе не бургундка, но как хорошая француженка будет рада повиноваться королю во всем, что он сочтет нужным ей приказать. Держа ее за талию, Людовик проводил ее в дом, непринужденно болтая. Когда они поужинали, он отвел ее в свою спальню, где она оставалась до тех пор, пока он не лег спать. Следующие десять дней они провели в обществе друг друга. Сеньору д'Аржантон было поручено найти для герцогини необходимую сумму денег и предоставить ткани на 4.000 экю для ее гардероба. 4 октября, после того как они поклялись в дружбе, а Людовик пообещал защищать ее и ее дом, они расстались с признаниями в любви, которые тронули всех присутствующих. На самом деле, как объясняет Коммин, король "очень хотел поскорее избавиться от нее, а она была мудрой женщиной, прекрасно понимала своего брата, и ей самой хотелось поскорее уехать… При расставании оба были очень рады, что увидели друг друга в последний раз, и до самой смерти жили как добрый брат и добрая сестра".

Хотя было неизвестно, каким будет следующий шаг герцога Бургундского, Людовик провел тот год на берегах Луары наслаждаясь спокойным и безмятежным летом, подобного которому ему больше никогда не суждено было испытать. Однако его старая болезнь продолжала беспокоить его, и у него были очень странные мысли по этому поводу. Вечером в пятницу 9 августа, когда он возвращался в Плесси-ле-Тур после небольшой прогулки по долине, он послал за королевой, которая не сопровождала его в Лион, и провел с ней ночь — редкий случай, о котором не преминул упомянуть миланский посол. На следующее утро, еще в халате, он имел приватную беседу с Пьетрасанта. Сидя у окна, он объяснил Пьетрасанта, что плохо себя чувствует. Узнав, что миланцы привезли метра Панталеоне, итальянского врача, который когда-то работал на него, Людовик послал за ним. Говоря на латыни, он обратился к этим двум людям:

Я страдаю от геморроя. Он у меня уже давно, но никогда не были такими болезненными, как сейчас. Я считаю, что причина кроется в интеллектуальных и физических усилиях, которых мне стоила эта экспедиция [в Лион в первой половине 1476 года], а также в отсутствии сексуальной активности, из-за долгого отсутствия моей жены.

Затем, продолжая по-итальянски, он добавил:

Эта болезнь вызывает помутнения в моей голове и провоцирует сердцебиение, которое сильно меня беспокоит.

После этого он протянул руку Панталеоне, чтобы тот мог пощупать его пульс, и объяснил Пьетрасанта, что знает врача уже тридцать лет и считает его настолько способным, что назначил его королевским советником.

Очевидно, лечение предпринятое Панталеоне было эффективным, так как Людовик провел август и сентябрь без жалоб на недомогание. Он совершил паломничество в Нотр-Дам-де-Беюар, находившийся на острове посредине Луары, недалеко от Анжера. В середине августа, по случаю своего праздника Невинноубиенных, он три дня воздерживался от всех дел и, как это было у него в обычае, посвящал каждый день чтению и обсуждению определенных интеллектуальных вопросов с несколькими избранными собеседниками. Среди избранных, составлявших ему компанию в то время, он особенно предпочитал неаполитанца Боффиля де Жюж, "человека очень приятного в общении, хорошо разбирающегося в истории, как древней, так и современной", который за последние два года быстро продвинулся по службе. Как обычно, король развлекался тем, что устраивал браки. В Лионе он был впечатлен двумя горожанками, обе они были вдовами купцов. Взяв их с собой в долину Луары, он выбрал им в мужья двух способных молодых парижан и в качестве приданого обязался обеспечить им доходные должности.

Людовик любил прогуливаться по парку замка Плесси, чтобы посмотреть на свои вольеры и кроличьи норы, осмотреть коров, которых он привез из Фландрии, и увидеть, как фламандская доярка, привезенная вместе с ними, делает масло. Согласно легенде происходящей из Тура, однажды, когда он посетил замковую кухню, он остановился перед маленьким кухонным мальчиком, занятым поворотом вертела. Последний не узнал государя и невозмутимо продолжал свою работу. "Сколько ты зарабатываешь?", — спросил его Людовик. "Не меньше, чем король, — весело ответил ребенок, — мы с ним вместе зарабатываем на жизнь. Бог кормит короля, а он кормит меня". Очарованный таким ответом, Людовик немедленно взял мальчика к себе на службу в качестве пажа. Хотя эта история является явно вымышленной, она тем не менее дает представление о том, каким народ Турени представлял себе своего государя. Более того, Людовик XI был очень обеспокоен благополучием жителей. Предыдущей весной, в Лионе, несмотря на занятость, он приказал в Туре, где люди жаловались, что еда слишком дорогая, снизить цену на пшеницу, чтобы пекари могли выпекать большие буханки за те же деньги.

В конце августа Людовик отправился на охоту к северу от Луары, в район Вандома. Он остановился в деревне, настолько маленькой, что ее жители были вынуждены на время переселиться в соседние деревни. Местность была очень подходящей для охоты, дикой и красивой, и король, вдали от двора и его суеты, был в своей стихии. 1 сентября он провел девять часов, преследуя оленя. Людовик думал, что упустил животное, как вдруг снова увидел его, и на обратном пути был так доволен собой, что с радостью спел балладу, высмеивающую поражения герцога Бургундского.

III

В начале октября король Франции снова был в Туре, а в Лотарингии события развивались стремительно. Потворствуя к своим страстям, герцог Бургундский снова взялся за оружие. Вскоре Людовик узнал, что Рене II с армией швейцарцев и эльзасцев из Базельского союза осадил Нанси, бургундский гарнизон которого сдался 6 октября. Карл Бургундский уже шел на Лотарингию, чтобы вернуть столицу герцогства. Рене II, не имея достаточных сил для противостояния противнику, создал мощный гарнизон в Нанси и обратился за помощью к своим друзьям швейцарцам. 22 октября герцог Бургундский осадил город, несмотря на предупреждения своих капитанов о том, что его армия слишком слаба для успеха этого предприятия.

Швейцарцы, эльзасцы и немцы были готовы предоставить людей для Рене, но для их оплаты требовались деньги. Посланники Людовика содействовали Рене в кантонах и сообщили своему господину о ходе событий, поэтому король без промедления выделил необходимые средства. 1 января 1477 года герцог Лотарингский двинулся на Нанси с десятитысячной армией швейцарцев, в которую также входило множество немцев и конный отряд французских добровольцев. Капитаны Карла умоляли его отступить в Люксембург, где он мог найти необходимые припасы и подкрепления, но лишь навлекли на себя его гнев и были названы трусами. В морозный день, расположив свои войска к юго-востоку от Нанси на плато, которое пересекала дорога, по которой должны были подойти его враги, герцог Бургундский провел смотр своей армии — армии неоплаченной, состоявшей из менее чем 3.000 удрученных, плохо экипированных и зачастую больных людей.

На рассвете в четверг 9 января король Людовик услышал громкий стук в дверь своей комнаты в замке Плесси. Вошел сеньор дю Люд, держа в руке депешу от сеньора де Краона, королевского лейтенанта на границе Лотарингии.

5 января, то есть в предыдущее воскресенье, армия Рене II, разделенная на два корпуса, чтобы взять бургундцев в клещи, разгромила войска Карла Бургундского с первой попытки. Сотни бургундцев были убиты во время бегства, а Великий Бастард Бургундский и другие знатные сеньоры были взяты в плен. Что касается самого герцога, то о нем на данный момент не было никаких известий. Коммин сообщает:

Король был так поражен этой новостью, что едва смог сдержать себя.

Людовик лихорадочно размышлял вслух о том, какие последствия можно ожидать от этой победы: все зависело от того, что случилось с Карлом Бургундским. Он созвал тех своих капитанов и советников, которые находились тогда в Туре, показал им депешу, сделал несколько замечаний и отправился слушать мессу. Выйдя из часовни, он приказал накрыть стол в своей комнате и пригласил всю компанию позавтракать.

Коммин, который рассказал об этой сцене двенадцать лет спустя, все еще со злорадством смаковал ее. Было бы удивительно, если бы сам король не чувствовал всей иронии сложившейся ситуации, и, возможно, он организовал эту совместную трапезу только для того, чтобы продлить комедию, которая разыгрывалась на его глазах.

Услышав от своего государя о результатах битвы при Нанси, его гости проявили величайшую радость, но большинству из них это проявление радости, далось не без усилий. За завтраком, пока Людовик обсуждал последствия бургундской катастрофы, его гости изо всех сил старались казаться довольными предложенными блюдами, однако "ни один из них не съел и половины своей порции, и вряд ли они стеснялись есть вместе с королем, ибо не было ни одного, кто бы не ел там часто!"

Знатные люди королевства не могли без скрытых мотивов аплодировать успехам повелителя, которому они были обязаны своим могуществом. Они видели, как рушились, казалось бы, незыблемые государства, видели, как сбывались мечты, в которые они никогда не осмелились бы поверить, и вдруг они, внесшие свой вклад в успех этих огромных предприятий, почувствовали дрожь тревоги. Если такая великая фигура, как герцог Бургундский, была сломлена, кто мог быть уверен в будущем? Чего они могли ожидать от своего государя, когда он устранил единственного человека, стоявшего на пути его воли? В этот момент триумфа Людовик оказался так же одинок, как и во время многочисленных неудач.

На следующий день король получил известие, что его могущественный враг погиб в бою. Через два дня после битвы тело Карла Бургундского было обнаружено итальянским пажом. Герцог, ярый последователь Марса, обладавший всеми качествами великого полководца, кроме познаний в стратегии, и всем арсеналом завоевателя, кроме побед, лежал обнаженный, лицом вниз, посреди замерзшего пруда. От макушки до подбородка его голова была рассечена швейцарской алебардой, а пики горцев пронзили его тело насквозь. То, что осталось от его лица, было неузнаваемо, но слуги смогли с уверенностью опознать его по длинным ногтям, отсутствию зубов и многочисленным шрамам[118].

В январе Людовик отправился в Нотр-Дам-де-Беюар, чтобы воздать Богоматери благодарность. Незримые нити, сплетенные "всемирным пауком", оказались мощными канатами. Он не только не потерял ни одного человека, но и в его королевстве не было ни одной сожженной деревни. Ни одна держава на Западе не могла теперь соперничать с этим королевством, чей государь был самым успешным из монархов. В возрасте 53-х лет Людовик имел за плечами восемь лет правления. Он не мог знать, что его выдающаяся политическая победа, последствия которой трудно оценить станет триумфом, подобного которому западный мир, возможно, никогда не знал. Но еще предстояло узнать, как король воспользуется преимуществами холодной войны, которую он так умело вел.

Часть четвертая

Сбор урожая

22. Бургундское наследие

I

18 января 1477 года, в суровую зимнюю погоду, король Франции сел в седло и отправился в обширные северные территории, которые так долго находились под контролем Бургундии[119]. Теперь удача ему сопутствовала, и больше не требовалось ни терпения, ни мастерства, которые когда-то были необходимы. Для его стремлений, больше не было границ, которые ранее существовали. В возрасте 53-х лет он также по-новому осознал хрупкость человеческого бытия и быстроту течения времени. Мир и он сам изменились, и с этого момента он должен был обо всем заботиться и все делать все сам. По дорогам сновали гонцы, чтобы собрать его войска и его капитанов. Он позаботился о том, чтобы в Пикардии, Артуа, Фландрии и Эно местные жители, которым он многое пообещал сами взялись за дело. Чтобы завоевать расположение жителей Гента, король послал в город своего фламандского цирюльника, знаменитого Оливье Ле Дэна и разослал письма в свои добрые города с просьбой предоставить продовольствие, боеприпасы, лошадей, каменщиков и деньги.

В начале февраля, когда король вошел в Перон, города Пикардии и почти все земли вдоль Ла-Манша подчинились его представителям. Герцогство Бургундия согласилось на присоединение к короне. Что касается Франш-Конте, то оно также уступило вскоре после этого, но не без возражений, так как жадность сеньора де Краона, который отвечал за переговоры о подчинении бургундских территорий, вскоре вызвала там волнения. В то время у Людовика не было другого оружия, кроме иронии, чтобы сдержать грубую жадность де Краона. Король писал ему:

Я получил Ваши письма и благодарю Вас за честь, которую Вы желаете мне оказать, разделив со мной добычу… Что касается вин герцога Бургундского, которые находятся в его погребах, я счастлив, что они достались Вам.

Еще до гибели Карла Бургундского Людовик рассматривал возможность присоединения его владений, женив Дофина на единственной дочери герцога, Марии. Однако теперь, когда поступили хорошие новости и события разворачивались даже лучше, чем он надеялся, он считал возможным захватить все бургундское наследство, не вступая в столь неопределенный союз. 2 февраля, накануне вступления в Перон, Филипп де Коммин предупредил короля, что отсутствие защитников повергло графство Артуа в состояние паники и что Филипп де Кревкёр, д'Экерд, капитан Арраса, его столицы, кажется, готов поступить на службу к королю.

Однако за ужином в тот же день Людовик понял, что сеньор д'Аржантон не разделяет ни его оптимизма, ни больших надежд, выраженных другими приближенными. После трапезы он попытался склонить на свою сторону мудрого советника, к чьей поддержке он уже привык, но было ясно, что Коммин, который был сторонником примирения и поддерживал проект брака, считает поспешным и неразумным военный захват бургундских владений. В тот же вечер Людовик назначил его капитаном Пуатье, столицы провинции, сенешалем которой он уже был, а на следующий день приказал ему отправиться в Пуату, чтобы присматривать за бретонцами. Людовик больше не был в настроении прислушиваться к голосу мудрости[120].

До конца месяца, снедаемый нетерпением, король снова отправился в путь. Поручив своему старому преданному Великому магистру двора начать военные действия на границах Эно, он теперь намеревался отправиться на северо-восток, чтобы попытать счастья в Артуа. Из Фландрии же он получил ряд путаных донесений, в которых ему еще предстояло разобраться.

"Мадемуазель [Мария, бургундская наследница] была тогда в большой беде", — с трогательной простотой отмечает бургундский хронист Жан Молине, преемник Жоржа Шателена. Опечаленная трагическими новостями, теперь, когда ее отец погиб, Мария оказалась без войска, без денег и без власти. Более того, она даже оказалась пленницей города Гента. Узнав о смерти Карла Бургундского, жители города поспешили казнить своих главных магистратов и многих богачей, обвиненных в поддержке тиранического режима герцога. Они также потребовали, чтобы Мария созвала Генеральные Штаты Фландрии, которым она была вынуждена предоставить право собираться, когда они пожелают, и накладывать вето на любое решение об объявлении войны. 11 февраля жители Гента добились от нее восстановления муниципальных свобод и привилегий, которые герцог Карл и его отец у них отобрали. Однако в городе продолжались волнения, которые постепенно распространились на другие крупные города, такие как Брюгге и Ипр, а также на различные населенные пункты в Брабанте и Эно. В этих ужасных обстоятельствах у Марии не было другой поддержки, кроме той, которую предлагала небольшая группа постоянно ссорящихся друг с другом советников, остававшихся на ее стороне. Среди них были канцлер ее отца Гийом Югоне, ее дядя, епископ Льежский Людовик де Бурбон, сеньор Ги д'Эмберкур, который был одним из лучших советников и капитанов герцога, и Маргарита Йорк, вдовствующая герцогиня, которая, будучи бездетной, всегда относилась к Марии как к собственной дочери. Но гентские бунтовщики не хотели никого слушать. Их заботило только сохранении своих вновь обретенных свобод, и совершенно не интересовало то, что может произойти с бургундским государством: все, что они знали, это то, что они не желали находиться под управлением короля Франции, их номинального сюзерена.

Советники Марии сошлись в одном: молодую принцессу, которая в двадцать лет была самой богатой наследницей в Европе, нужно было выдать замуж, и как можно скорее. Югоне и д'Эмберкур выступали за Дофина, как и епископ Льежа. Ее мачеха, со своей стороны, выбрала кандидата из семьи Йорков в лице своего брата Джорджа, честолюбивого герцога Кларенса, который по счастливой случайности как раз овдовел в декабре прошлого года. Однако Мария была не более заинтересована в том, чтобы стать женой английского герцога не имевшего и гроша в кармане, чем в том, чтобы выйти замуж за брата королевы Англии, которого Эдуард IV рассматривал в качестве замены Джорджа. На самом деле, похоже, что она уже положила глаз на перспективного девятнадцатилетнего молодого человека, которого уже имел в виду ее отец, а именно на Максимилиана, сына императора Фридриха III, которому герцог Карл в конце концов пообещал ее руку в надежде получить военную помощь от империи.

Город Аррас на границе с Фландрией, известный своими текстильным производством, в то время был разделен на две отдельные части: нижний город, находящийся под юрисдикцией архиепископа, и верхний город, укрепления которого возвышались над первым. 4 марта Людовик XI вступил в город, который Филипп де Кревкёр передал королю в обмен на предложенные ему высокие должности и щедрую пенсию. Но, что касается самого города, то все, что удалось сделать Людовику, это подписать с ним перемирие, по которому он признавался сюзереном Арраса, но не должен был входить в него со своими войсками.

В то же время королю сообщили, что миссия Оливье Ле Дэна потерпела провал: двор Марии был возмущен грубым хвастовством цирюльника, а жители Гента, которых ему тайно поручили привлечь на сторону своего господина, были настроены настолько враждебно, что Оливье был вынужден поспешно покинуть город. Людовик совершил большую ошибку в выборе своего посла и в своих надеждах на победу над фламандцами. Однако, когда в Аррас прибыла делегация из Фландрии, король продолжил свою кампанию. Посланники, которым он предложил немедленно заключить брак между Дофином и Марией при условии, что она отдаст себя под его защиту, заявили этот проект "немыслим". Затем король попытался воспользоваться разногласиями между фламандцами и двором Марии, чтобы заручиться поддержкой той из двух партий, которая обратилась к нему. Когда его советники показали письмо, в котором бургундская наследница заявила, что хочет, чтобы всеми ее делами руководили Югоне, д'Эмберкур и еще два ее приближенных, фламандские послы, утверждавшие, что их Генеральные Штаты обладают всей верховной властью, пришли в такой гнев, что 9 марта покинули Аррас, прихватив с собой письмо, которое они поспешили предъявить герцогине. После этого вожди Гента бросили Югоне и д'Эмберкура в тюрьму и, несмотря на смиренные мольбы Марии, предали их смерти на городском рынке, как преступников. Людовик немедленно выдал их наследникам грамоты, гарантирующие сохранность их собственности и жестко осуждающие казнь. Но это была еще одна ошибка, поскольку ненависть, которую толпа питала к Югоне и д'Эмберкуру, частично объяснялась их профранцузскими настроениями.

Разочарованный и раздраженный тем, что ему пока не удалось вернуть обширные французские территории, на которые он рассчитывал, король решил прибегнуть в военным действиям. Пройдя Артуа без сопротивления, он осадил Эден, который взял за сорок восемь часов. Через десять дней он вошел в Булонь, знаменитую своей церковью Богородицы, которой преподнес, после того как воздал ей почести на коленях, "сердце из чистого золота стоимостью в две тысячи экю". Однако горожане Арраса, нарушив перемирие, заключенное с Людовиком, отправили посольство к Марии с просьбой о поддержке. Арестованные в Лансе и доставленные в Эден, члены посольства были немедленно обезглавлены. Король прибыл в Булонь на следующий день. В письме от 20 апреля он писал с мрачной иронией:

Среди делегатов был магистр Удар де Бюсси, которому я дал высокую должность в Парижском Парламенте [от которой Бюсси отказался]; и, чтобы все узнавали его голову, я украсил ее красивым меховым шапероном [такие носили члены Парламента], и теперь он председательствует на рынке Эдена.

Жители Арраса выступили с ответными памфлетами[121] и установили на городских стенах виселицы, на которых повесили белые кресты, символы Франции.

Людовик же тщательно готовился к осаде города. Миланский посол отмечает:

Король лично заботился о мельчайших деталях, он руководил установкой бомбард, строительством редутов и всем остальным. Один из сыновей сеньора де Конте был убит рядом с ним.

Людовик и сам был ранен, когда руководил операциями вблизи стен. Но вскоре Аррас капитулировал, и 4 мая король вошел в город через один из проломов в стенах, проделанных его пушками. "Вы были очень негостеприимны ко мне. Но я прощаю вас. Если вы будете моими добрыми подданными, я буду вашим добрым господином", — сказал он жителям Арраса, собравшимся на рыночной площади. Он потребовал ссуду в 50.000 экю, которую жители города смогли собрать и которую он впоследствии вернул, как и обещал. Из наиболее непримиримых горожан более ста были казнены "в назидание другим городам".

4 мая Людовик написал Великому магистру двора, который в то время командовал в Эно:

Слава Богу и Богородице! Я взял этот город и еду в Нотр-Дам-де-ла-Виктуар [близ Санлиса]. По возвращении я посещу Ваш район и составлю Вам хорошую компанию. И для этого Вам нужно побеспокоиться только о том, чтобы дать мне хороший совет, ибо я надеюсь, что там мы будем действовать так же хорошо, как я действую здесь. Что же касается моей раны, то ее нанес мне герцог Бретонский, потому что он назвал меня "трусливым королем". Но Вы представляете на что я способен, ибо знаете меня на протяжении многих лет.

Тем временем герцогиня Мария наконец-то выбрала себе мужа. 19 апреля эмиссары императора прибыли в Гент с письмом и бриллиантом, который ей отправил Максимилиан в ноябре прошлого года в знак помолвки. Девушка покорно заявила, что готова выйти замуж за человека, которого ей предназначил отец. Через два дня пара обвенчалась по доверенности, а 18 августа Максимилиан въехал в Гент, где сразу же была организована свадебная церемония[122].

Однако 21 мая, соединившись с Великим магистром двора на границе Эно, французский король возобновил свою военную кампанию. Он осадил Бушен, где возглавил штурм и сражался на передовой, как молодой дворянин, которому еще предстояло сделать карьеру. Таннеги дю Шатель был смертельно ранен во время штурма, и Людовик, глубоко опечаленный смертью своего бретонского "компаньона", приказал похоронить его в церкви Нотр-Дам-де-Клери, где он и сам хотел быть похороненным. После 16-часовой бомбардировки Бушен наконец согласился открыл ворота. На следующий день, 23 мая, капитулировал и Кенуа-ле-Конт. Однако гарнизон и горожане Авена отказались подчиниться, поэтому королю удалось взять город только ценой кровавого штурма. "Защитники, ― лаконично написал король 12 июня жителям Абвиля, ― были преданы мечу, город разграблен и затем разрушен, чтобы послужить примером другим".

Чтобы склонить к капитуляции мощные крепости Дуэ и Валансьен, король на некоторое время отказался от меча в пользу косы. 25 июня он написал Великому магистру двора:

Я посылаю Вам три или четыре тысячи жнецов, чтобы они, как следует, опустошили поля. Прошу Вас, проследить за их за работой и не пожалейте для них пять или шесть бочек вина, чтобы они хорошенько выпили. Затем, на следующее утро, пораньше, приступите к делу, и так чтобы я услышал, что о результатах кругом говорят. Монсеньор Великий магистр, друг мой, уверяю Вас, что это будет единственным в мире делом, которое быстрее всего заставит жителей Валансьена произнести слово "капитуляция".

Когда в тот же день Шабанн предупредил короля, что у него не хватает людей для осуществления этого предприятия, Людовик, который, несомненно, подозревал его в нежелании выполнять эту миссию, резко ответил ему:

Прошу Вас, не откладывайте больше это предприятие, ибо Вы такой же офицер короны, как и я сам, и если я король, то Вы — Великий магистр.

Через несколько дней Шабанн выпустил тысячи жнецов "для атаки на созревающую пшеницу". Под защитой 400 копий и 4.000 лучников они систематически опустошали поля между Валансьеном и Дуэ. Однако два города сдаться отказались.

К концу июня Людовик XI вернулся в Аррас и возобновил свою кампанию в регионе. В начале августа он узнал, что фламандцы собирают армию ниже канала Нейфоссе, который от Эра до Сент-Омера образует границу между Фландрией и Артуа и сразу же перешел в наступление. Враг был быстро разбит, и город Кассель, принадлежавший Маргарите, вдовствующей герцогине Бургундской, вскоре перешел в руки королевской армии. В конце сентября Людовик разместил гарнизоны в завоеванных им местах в Артуа и Эно, а в начале следующего месяца снова отправился в долину Луары, чтобы провести там зиму.

Пришло время отдохнуть и поразмыслить.

В первобытные времена было принято, чтобы победитель съедал только что убитого врага, чтобы приобрести его силу. Точно так же Людовик XI, похоже, перенял поспешность и жестокость Карла Бургундского. Возможно, в самых потаенных уголках своей сознания он мстил своей натуре дипломата (чей триумф, также ознаменовал конец великого замысла всей его жизни), перенимая упрямство человека, которого оно уничтожило.

В любом случае, в 54 года Людовик был еще достаточно гибким, чтобы задавать вопросы самому себе и объективно отвечать на них. Зимой 1477–1478 годов он осознал, что отказался от хитрости ради действия и от долговременных выгод ради сиюминутных успехов, что опьянение удачей исказило его точную оценку реальности и расшатало дисциплину, которая соответствовала его истинной природе. В нем произошла корректировка приобретенного "я" и переосмысленного "не-я" — задача, тем более сложная, что ему мешали возраст и власть. Людовик понимал, что его миссия заключается в восстановлении королевства в его прежних границах, а не в завоевании новых территорий. Он также осознал, насколько близок к смерти и насколько юн его наследник, Карл, которому в то время было всего семь с половиной лет. Он должен был найти соглашение с Максимилианом и Марией, которое обеспечило бы ему подчинение герцогства Бургундия, Франш-Конте, Артуа и северных территорий, которые он ранее отвоевал. Размышлял ли он в своих прогулках по зимней сельской местности или сидя у огня камина в своей маленькой комнате, изучал ли свои депеши или слушал своих собеседников, король ничем не выдавал занимавших его мыслей, и когда наступила весна 1478 года, он снова стал самим собой.

В апреле Людовик снова отправился в путь, но на этот раз военные действия были подкреплены дипломатией. После вторжения в Эно он отошел к Аррасу, чтобы пригласить противника к переговорам. В начале июня Максимилиан и Мария попросили о перемирии, которое Людовик поспешил предоставить. Он немедленно отправился в Камбре, чтобы обсудить с бургундским посольством условия мира, на который все надеялись. К всеобщему изумлению, еще до заключения соглашения король согласился вывести гарнизоны, которые он разместил в имперском городе Камбре, а также в Кенуа и Бушане. Коммин поясняет:

Некоторые были поражены, поскольку он не потребовал никакой платы… но сказал, что ему кажется, что король имеет больше силы и добродетели в своем королевстве, где он помазан и священен, чем за его пределами, а это [эти города] находится за пределами его королевства…

10 июня после обеда король приготовился покинуть Камбре. Он подарил церкви Нотр-Дам 1.200 золотых крон, приказал гарнизону эвакуироваться и потребовал, чтобы сир Луи де Мараффин, сеньор де Ла-Шарите, "совершивший ужасное вымогательство", вернул церкви потиры, реликвии, серебряную сосуду и другие драгоценные предметы, "из которых он сделал цепи и ожерелья для украшения своего тела". Когда он покидал Камбре, Людовик приказал заменить герб Франции на "святейшего имперского орла", который украсил городские ворота. Уезжая, он сказал жителям:

Мы хотим, чтобы вы были нейтральными и оставались такими, какими были всегда… Что касается нашего герба, то как-нибудь вечерком тихонько снимете его и поселите там свою птицу и скажете, что она улетала немного поиграть и вернулась на свое место, как это делают ласточки, когда они возвращаются в весной.

За зиму он также вернул себе чувство юмора.

В начале июля король подписал в Аррасе перемирие сроком на один год, которое должно было начаться 11 июля и в течение которого 1 сентября в Камбре должна была собраться конференция для обсуждения условий окончательного мира. В конце месяца Людовик снова отправился на Луару. Он больше никогда не не возглавит войска. Те силы, которые у него оставались, должны были быть потрачены на дипломатию.

II

Во время своих походов 1477–1478 годов Людовик XI никогда не терял из виду Англию. Нидерланды, союзник и лучший клиент англичан, оказались под угрозой, как и Кале, который теперь был окружен французской территорией, а у французского короля теперь не осталось достаточно сильного вассала, чтобы тот осмелиться бросить ему вызов[123]. Однако Людовик знал, что в Англии у него есть несколько друзей в лице королевских советников, которым он ежегодно выплачивал щедрые пенсии, и что, кроме того, вместе с королем он мог рассчитывать на крупного союзника, так как Эдуард IV, которого чары Джейн Шор, казалось, сделали в то время совершенно счастливым, наслаждался своим положением больше, чем когда-либо. Английский король рассматривал деньги как лучший способ укрепления своей власти, поэтому он высоко ценил свою французскую пенсию. Более того, он надеялся, что однажды его старшая дочь, прекрасная Елизавета, станет королевой Франции.

Оставалось выяснить, удастся ли, несмотря на протесты его подданных, удержать Эдуарда IV в том мирном состоянии духа, в котором он находился до тех пор, пока Максимилиан и Мария не склонят его на свою сторону. В эту новую политическую игру Людовик XI включился с тем же азартом, что и раньше.

Менее чем через два месяца после смерти Карла Бургундского король Эдуард начал свою игру начав с небольшого невинного шантажа. Два английских эмиссара прибыли во Францию, чтобы предложить продлить Пиквиньийский мир (1475), который теперь должен был действовать до смерти одного из государей плюс один год, в течение которого, как предполагалось, будет выплачено 50.000 экю. Не получив ответа, посланники заявили, что, если герцог Бретонский начнет причинять неприятности своему королю, англичане помогут Людовику добиться его повиновения, и что переговоры, ведущиеся в то время между Эдуардом IV и Испанией, не носят и никогда не будут носить антифранцузской направленности. Однако у Людовика были доказательства тесных контактов между Англией и Бретанью, а также официальные сведения о том, что Испания предлагала Эдуарду брак в обмен на финансовую поддержку в случае войны с Францией[124]. Если король Англии тратил свое время на подобные обманы, то у Людовика были дела поважнее, и задача присоединения бургундских территорий к королевству Франция была для него в приоритете.

Он с готовностью принял предложенное продление мира. Однако он заставил Эдуарду подождать несколько месяцев, прежде чем отправить в Лондон посольство с измененным договором. В этот раз Людовик не смог удержаться от удовольствия доказать свою дружбу Эдуарду и в то же время причинить ему большое неудовольствие. Через одного из своих посланников Людовик сообщил ему, что если его брат Джордж с помощью своей сестры Маргариты пытался добиться руки Марии Бургундской, то, по крайней мере, частично, в надежде стать королем Англии[125]. Вскоре после получения этого предупреждения Эдуард арестовал своего брата, чтобы тот никогда больше не покинул лондонский Тауэр живым[126].

Чтобы еще больше укрепить свои связи с Эдуардом IV, Людовик XI, следуя примеру итальянской политики, решил учредить постоянного посла в Англии. Он назначил на эту должность Шарля Мартиньи, епископа Эльна, несколько нервного, но очень гибкого и быстро соображающего человека. Ему было поручено всеми возможными способами развлекать Эдуарда и срывать планы эмиссаров, посланных к нему враждебными Франции державами. Мартиньи вступил в должность в конце октября 1477 года и трудился так усердно, что вскоре нажил себе много врагов среди недовольных англичан, которые обвиняли его в отказе их государя помочь Максимилиану в его борьбе против Людовика, князя Тьмы и узурпатора прав Англии.

Чтобы разрядить обстановку, Людовик XI применил старый проверенный метод, который уже сослужил ему хорошую службу в отношениях с графом Уориком. Через своего посла он предложил Эдуарду IV принять участие в его кампании против Бургундии, предложив, что в этом случае тот сможет сохранить за собой Голландию, Зеландию, Брабант и другие имперские территории. Вскоре после этого английские посланники пересекли Ла-Манш, чтобы более тщательно изучить эту возможность, которой, кстати, так и не суждено было реализоваться. Однако в течение десяти драгоценных месяцев она занимала внимание англичан, в то время как Людовик оккупировал северную и восточную Францию и разместил сильные гарнизоны на границах Фландрии и Эно. Когда в середине апреля 1478 года английские эмиссары вернулись домой с полными сундуками подарков, настал черед Эдуарда устроить еще одно развлечение. Его капеллан, Томас Дан, вскоре прибыл во французский штаб, чтобы объявить, что его государь не равнодушен к правам Маргариты Йорк, которая попросила у него войска на том основании, что Франция вторгается на ее земли. Людовик отправил Дана с умиротворяющим письмом к его господину, которого в июне посетил новый эмиссар, мэтр Ив де Ла Тильяж, офицер Парламента. ("Мэтр Ив, друг мой, я слышал, что вы хороший клерк и умелый человек, и мне сказали, что вы знаете, как сделать так, чтобы вышло хорошо", — писал король де Ла Тильяжу 24 июня). Ив и Шарль Мартиньи заверили Эдуарда, что его сестре нечего бояться за свои владения, и что если она отдаст себя под защиту Франции, то ей будет выплачиваться пенсия. Такова была ситуация, когда Людовик вынудил Максимилиана подписать перемирие на год с 11 июля 1478 года.

Однако Эдуард IV, досадуя на своих подданных, которые хотели, чтобы он помог Максимилиану, и недовольный тем, что не воспользовался успехами французского короля, задумал увеличить цену своей благосклонности. Вскоре к Людовику XI прибыло английское посольство с требованием немедленно отпраздновать помолвку принцессы Елизаветы и Дофина, после чего, на следующий день Франция должна будет начать выплачивать ежегодную сумму в 60.000 экю в качестве аванса на приданое принцессы, как было оговорено по договору в Пиквиньи. Юристы и советники короля, сам Людовик и, наконец, посольство, отправленное им в Лондон, терпеливо объясняли, что по условиям договора выплаты должны были начаться с момента заключения брака, и что, поскольку Дофину сейчас было всего восемь лет, не может быть и речи о брачном союзе и выплате приданого. Эдуард IV, со своей стороны, провел жесткую дипломатическую кампанию против Шарля Мартиньи. В надежде угомонить денежный аппетит английского короля Людовик предложил ему продлить срок действия договора в Пиквиньи до ста лет, в течение которых Франция будет продолжать выплачивать Англии "дань" в размере 50.000 экю в год. Эдуард ответил на это предложение просьбой включить герцога Бургундского, то есть Максимилиана, и герцога Бретонского в новое соглашение в качестве союзников Англии.

Заваливая своего господина сообщениями, Шарль Мартиньи использовал все возможные уловки, чтобы затянуть переговоры. Он утверждал, что не существует другого герцога Бургундии, кроме самого короля Франции, и что включение Максимилиана под этим титулом в новое соглашение лишит его господина прав, которые он мог бы по праву предъявить на бургундские территории. Но советники Эдуарда настояли на том, чтобы договор был подписан с внесенными ими изменениями. Кроме того, давление со стороны подданных английского короля становилось все более неприятным. Как только епископ и его домочадцы покидали свои апартаменты, толпа освистывала их и обзывала "французскими собаками". Позже Мартиньи признался, что не проходило и дня, чтобы он не опасался за свою жизнь. В середине февраля 1479 года, под страхом разрыва франко-английских отношений, епископ был вынужден подписать навязанное ему соглашение, однако он позаботился уточнить, что документ должен быть ратифицирован его господином. По крайней мере, Мартиньи было приятно осознавать, что ему удалось выиграть драгоценное время.

Довольный проделанной епископом работой, Людовик XI небрежно сообщил английским посланникам, прибывшим за его подписью на договоре, что он в восторге от нового продления перемирия, и что он отправит в Англию посольство, чтобы обсудить некоторые моменты, которые он хотел бы пересмотреть перед ратификацией соглашения. Когда Эдуард настоял на выплате первого взноса в размере 60.000 экю из приданого принцессы Елизаветы, Людовик торжественно созвал свой Совет на заседание, после чего отказал прибавив "тысячу добрых слов". К счастью, Эдуард IV обратился к нему и с другими просьбами, которые Людовик с радостью выполнил, так, он согласился созвать конференцию для установления обменного курса денег между Францией и Англией, использовать все свое влияние в пользу брака принца Уэльского с одной из дочерей герцога Миланского, и, наконец, объединить усилия с Эдуардом в предложении выступить посредником между соперничающими лигами, которые в то время угрожали миру в Италии[128]. Несмотря на все более угрожающий тон англичан, Людовик, несомненно, решил, что предложения Эдуарда IV означают, что на данный момент французский король может оставить все как есть.

В то же время, понимая, что Максимилиан и Мария не примут его условия мира, Людовик XI отказался продлить перемирие. Когда в июле 1479 года истек его срок, он взялся за повторное завоевание Франш-Конте, которое он потерял в конце 1477 года по глупости сеньора де Краона, которого теперь заменил Шарль д'Амбуаз, губернатор Шампани. Благодаря дипломатическому искусству Луи д'Амбуаза, епископа Альби (которому король написал: "Вы более доблестны, чем когда-то был епископ Турпен") и военному искусству его брата Шарля, к концу лета Людовик стал практически хозяином графства. На севере, надеясь, что войны на истощение и стычек будет достаточно, чтобы привести Максимилиана к покорности, он приказал своим капитанам оставаться в обороне. Однако в начале августа Людовик XI получил дурные вести. Предупрежденный о том, что Максимилиан вторгся в Артуа с армией, Филипп де Кревкёр немедленно приступил к сбору войск, с которыми 7 августа атаковал бургундцев у деревни Гинегат (ныне Ангинегат). Со своими мощными конными эскадронами Кревкёр быстро разгромил противостоящую конницу противника, но вместо того, чтобы бросить своих людей против фламандских пикинеров, он и его капитаны пустились в погоню за беглецами, в то время как бургундская пехота, прочно закрепившись на своих позициях, нанесла тяжелые потери французским вольным стрелкам. Жажда славы и выкупа стоила Франции победы, которая, несомненно, была бы решающей.

Услышав эту новость, король сначала испугался, что за один день потерял преимущества, которые получил за два года военных и дипломатических маневров. Но вскоре поступившая информация успокоила его. Тем не менее, он по-прежнему сильно переживал, поскольку, как заметил Коммин, "он не привык проигрывать". Когда гонец, пытаясь утешить его, сказал королю:

Сир, поле битвы осталось за нами.

Людовик ответил:

Пойди и скажи моим капитанам, раз они завоевали для меня поле, чтобы они посадили на нем бобы [символ глупцов], ибо я хорошо знаю, что в ночь битвы они были слишком утомлены и не имели свободного времени для этого.

Приняв к сведению сообщение, которое пришло к нему как раз в тот момент, когда он ложился спать, король обратился к сеньору дю Люд:

Если я захочу иметь хороших и быстрых лошадей, я пошлю за ними в Пикардию, потому что там есть некоторые из моих капитанов, которые хорошо испытали их в скачках, когда возвращались к себе домой.

После чего добавил:

Я не сомневаюсь, что они не позаботились сохранить мою выгоду и свою честь.

Однако вскоре он понял, что Гинегат был поражением лишь постольку, поскольку не был победой. Его войска были теперь настолько сильны, его пограничные города так хорошо охранялись, что Максимилиан не мог обоснованно ожидать чего-либо еще на поле боя.

Однако Людовик XI со свойственной ему ловкостью продолжал уклоняться от просьб Англии и посылать в Лондон гонцов с весьма красноречивыми инструкциями для епископа Эльна. Когда послы Эдуарда прибыли во Францию, Людовик, как объясняет Коммин:

отослал их с такими добрыми словами и такими прекрасными подарками, что они уехали счастливыми […] Всем им он сделал подарки в дополнение к их пенсиям, и я уверен, что милорду Говарду, в дополнение к его пенсии, он дал не менее чем 24.000 экю серебром и посудой […]. И когда эти послы уехали, через три недели или месяц […] король отправил к их господину, тех, кто не был там во время предыдущей поездки, чтобы, если бы англичане предприняли какие-либо увертки, последние не знали, что ответить […] Таким образом, месяц или два, выигранные за счет поездок туда и обратно, были потеряны для его врага в сезоне, в течение которого он мог нанести королю вред.

Дважды в год представитель Людовика приезжал в Лондон, чтобы с традиционной задержкой в несколько месяцев выплатить 25.000 экю и другие пенсии, которые король обязался выплачивать Эдуарду IV и его главным советникам на Пасху и в Михайлов день.

Весной 1480 года Людовик XI понял, что его уговоров больше не достаточно: английское общественное мнение требовало, чтобы Эдуард был более категоричен в своих требованиях и угрозах. Людовик получил от него письмо, в котором он настаивал на немедленном прекращении войны против Максимилиана и назначении короля Англии арбитром в конфликте. Французский король с порога отверг это абсурдное предложение:

Вы не можете принять решение, которое бы поддержало мои права, не навлекая на Себя недовольство Вашего народа, что меня очень огорчает. С другой стороны, чтобы избежать этого недовольства, Вы, совершенно очевидно, были бы вынуждены лишить меня положенного мне по справедливости, на что, как я знаю, Вы совершенно не желаете идти.

Затем Людовик отозвал во Францию епископа Эльна, своего постоянного посла в Лондоне. В июне лорд Говард прибыл в Париж с ультиматумом: если король Франции будет упорно отказываться от арбитража Эдуарда IV, последний будет свободен от всех обязательств и встанет на сторону Максимилиана и Марии. Людовик отрывисто сообщил Говарду, что он не намерен заставлять Максимилиана принять его условия мира, а затем он предложил членам посольства посуду и золотые монеты и оставил английского лорда (по выражению бретонского шпиона) "топтать мостовую Парижа". Вскоре королю сообщили, что Эдуард IV собирается перейти от слов к делу. Неугомонная Маргарита, вдовствующая герцогиня Бургундская, отправилась в Лондон, чтобы договориться со своим братом о возобновлении англо-бургундского союза, который уже не раз ставил Францию в опасное положение.

Однако еще до того, как угроза материализовалась, Людовик XI принял определенные меры. Обратившись к Шотландии, традиционному союзнику Франции и давнему врагу Англии, он легко убедил Якова III, которому он обещал скромную поддержку, что пришло время напасть на своего соседа. Как только шотландцы были готовы предоставить Эдуарду (который быстро догадался, кто за ними стоит), чем занять себя дома, в Париже, король Людовик приступил к разработке небольшого акта, с помощью которого он мог бы дать понять всем, кто будет слушать, что Бургундия никогда не будет упоминаться в качестве союзника по договору в Пиквиньи. В присутствии герольда Эдуарда IV он обрушился с упреками на епископа Эльна, который был достаточно глуп, чтобы подписать продление мира, включавшее Максимилиана. Публично он сказал Мартиньи:

Я был уверен, что ты лучший игрок, чем любой из англичан, и за это теперь наказан.

В конце июля Парижский Парламент обвинил епископа в том, что он серьезно ущемил интересы Франции, и возбудил против него судебное дело. Со своей стороны Мартиньи стал красноречиво рассказывать о плохом обращении англичан с ним. Достигнув своей цели, Людовик прекратил это дело, и Шарль Мартиньи смог спокойно вернуться в свою епархию, его карманы были полны, несомненно, золотом, подаренным ему королем.

В то же время Людовик прилагал все усилия, чтобы по-своему досадить Эдуарду IV. Проводя кампанию набегов на суше и на море, а также постоянную экономическую и финансовую войну, он постепенно усиливал свое давление на Нидерланды. Были проведены специальные операции по уничтожению посевов. Вице-адмирал Коломбе уничтожил сотни судов с сельдью, не говоря уже о кораблях, доставлявших пшеницу из Италии и Балтики. Французским купцам запретили участвовать в больших ярмарках во Фландрии, куда они вывозили продовольствие, поэтому в Генте, Брюгге и Ипре среди голодающих ремесленников росло недовольство. По просьбе своего друга, короля Франции, Лоренцо Медичи запретил своим банкам в Брюгге выдавать кредиты Максимилиану и Марии, а затем и вовсе закрыл их, а кроме того, он согласился ликвидировать свой бизнес и в Англии. Однако, несмотря на все его маневры, а также переговоры герцогини Маргариты о союзе в Лондоне, Людовик, вероятно, не смог бы убедить Максимилиана принять перемирие, если бы не получил информацию, которая позволила ему лучше понять личность молодого человека. Спустя годы, когда он займет место Фридриха III, своего отца, на троне империи, Максимилиан увидит, как вся Европа будет насмехаться над его слабостями, о которых Людовик уже давно догадывался. Планы Максимилиана всегда превышали его средства, а его энтузиазм — его искренность. Он любил хитрость, но его уловки, задуманные и исполненные в спешке, быстро разоблачались. Наконец, он постоянно менял свои взгляды и союзы, чтобы приступить к новым проектам.

В конце августа 1480 года Эдуард IV заключил союз с Марией и Максимилианом. В обмен на пенсию, эквивалентную той, что выплачивала Франция, он подтвердил старый договор о дружбе между Бургундией и Англией, согласился на брак своей дочери Анны с сыном Максимилиана Филиппом, предоставил заем в 10.000 экю с погашением через три месяца, собрал контингент из 1.500 лучников, оплаченных Максимилианом, и обязался открыто выступить на стороне Бургундии, если Людовик XI откажется пойти на компромисс. Король Англии наконец-то решил действовать.

Но первый шаг сделал все же Людовик. Несмотря на хорошие новости, которые герцогиня Маргарита постоянно присылала ему из Лондона, у Максимилиана не хватало решимости дальше сопротивляться сильному давлению, которое оказывала на него Франция. 21 августа Жак, граф де Ромон, подписал от своего имени трехмесячное перемирие с сеньором дю Люд. 15 октября должна была начаться мирная конференция, и если она не состоится, было решено продлить перемирие до конца марта 1481 года. Это была новость, которую Эдуард получил всего через несколько дней после того, как его сестра покинула Англию с обязательствами и обещаниями, это была также новость, с которой Людовик XI приветствовал английских послов, прибывших в долину Луары в начале сентября.

Не удовлетворившись этим Людовик продолжал наносить удары. Он разрешил своим придворным подшутить над посланниками своего дорогого кузена из Англии, сообщив им, что в Михайлов день никто не получит пенсию. Король также лично рассказал им, что ему известно о лучниках, которых их господин поставлял в Бургундию, и предупредил, что считает это актом открытой вражды в отношении Франции. Англичане отказывались верить, как говорили при дворе, что у короля прекрасные отношения с Максимилианом, поэтому Людовик предоставил эмиссарам Эдуарда последнюю переписку с ним. Они сомневаются, что он был в тесном контакте с бургундцами? Неважно! Он покажет им полученную корреспонденцию. И Людовик предъявил недоверчивым послам пачку писем (разумеется, оригиналы)которые Эдуард IV написал Максимилиану и Марии![129]

Дома же у Эдуарда возникла новая проблема: шотландцы только что пересекли границу и сожгли могущественный замок Бамбург в Нортумберленде. В этих обстоятельствах у короля Англии не было другого выхода, кроме как принять извинения Максимилиана за подписание перемирия с Францией и согласиться на его приглашение принять участие в мирной конференции в октябре. Со своей стороны, Людовик категорически отказался назначить представителей на эту конференцию, если посредниками будут англичане[130]. В октябре, потакая своему чувству юмора, он послал своему английскому кузену бивень кабана, "самый большой из когда-либо виденных", и голову загадочного животного, смутно напоминающего оленя, чтобы пополнить его естественно-историческую коллекцию. Если Эдуард и не понимал точного символизма этого подарка (а никто так и не придумал верного толкования), он мог, по крайней мере, догадаться, что над ним насмехаются.

Наступил решающий момент. Страдая, нервничая, рискуя всем, исходя из своей интерпретации фактов, французский король бросил перчатку Эдуарду и невозмутимо ждал, когда король Англии сделает следующий ход.

Пять месяцев спустя, 2 марта 1481 года, Людовик XI дал частный прием эмиссару Эдуарда. Томас Лэнгтон заявил, что его господин желает восстановить договор в Пиквиньи на твердой основе, на что Людовик ответил простым предложением вернуть соглашение к состоянию 1478 года, согласно которому оно должно закончиться через год после смерти того из двух королей, кто умрет первым. После отъезда Лэнгтона Людовик спокойно объявил, что перемирие с Англией будет продолжено. Затем последовали очередные переговоры, но за кулисами. Эдуард не хотел, чтобы его возможное согласие было слишком публичным, как и Людовик не хотел, чтобы его считали людоедом. Более того, Людовик не изменил своей позиции в отношении франко-бургундского перемирия, которое было продлено с конца марта до июня.

Со своей стороны, Максимилиан забрасывал короля Англии мольбами вторгнуться во Францию летом или хотя бы прислать ему несколько тысяч человек. Эдуард без колебаний ответил, что он сделает то или другое, если французский король не предложит ему удовлетворительные условия[131]. Однако Людовик XI уже научил его остерегаться герцога Австрийского. Кроме того, Эдуард знал, что шотландцы, подстрекаемые Францией, готовятся начать летом против него войну. Более того, потеря 50.000 золотых экю в год была для него очень неприятной перспективой. Наконец, хотя он пообещал сражаться вместе со своим братом Ричардом, герцогом Глостером, в предстоящей кампании против шотландцев, он почувствовал, что здоровье начинает его подводить.

Тайные гонцы курсировали туда-сюда между Лондоном и долиной Луары. Будучи полностью осведомленным об состоянии дел в Англии и Нидерландах, французский король был вежлив, но непоколебим.

В июне 1481 года Людовик все же добился капитуляции Эдуарда IV. Последний согласился подтвердить продление перемирия 1475 года, в котором ни герцог Бретонский, ни герцог Бургундский не упоминались как союзники Англии. Очевидно, что больше не было никаких упоминаний о приданом принцессы Елизаветы или об арбитраже Эдуарда во франко-бургундском конфликте. Со своей стороны, Людовик пообещал продолжать выплачивать английские пенсии и выполнять в установленном порядке обязательства, которыми он был связан брачным договором, кроме того, он обязался не поощрять действия своего друга Якова III против Англии. 14 августа 1481 года Пьер Ле Руа прибыл в Лондон, чтобы выплатить пенсии, которые должны были быть выплачены на Пасху того же года. Не торопясь, Людовик подписал подтверждение перемирия 28 сентября, а Эдуард ратифицировал акт месяц спустя.

В январе 1482 года Максимилиан, которому Эдуард старался ничего не сообщать, был проинформирован о том, что король Англии подтвердил перемирие с Францией, из которого исключены Бургундия и Бретань. Сразу же его посланники объявили Эдуарду, что, если полученная ими информация верна, такой договор означает для него самую полную катастрофу. Он искренне умолял короля спасти его из лап Людовика XI. На эти мольбы Эдуард лишь ответил, что, находится в состоянии войны с шотландцами, и может лишь посоветовать ему заключить новое перемирие. 16 марта Пьер Ле Руа снова привез в Лондоне различные пенсии, предназначенные для короля и его советников. В конце того же месяца французское посольство торжественно въехало в английскую столицу, где было принято мэром и всеми корпорациями города. На этот раз посланникам предоставили королевские апартаменты, и им не пришлось терпеть освистывание лондонцев. 10 мая король Эдуард, занятый сбором средств для новой кампании против шотландцев, написал Людовику XI:

Сэр, мой кузен, я отдал приказ моему верному слуге Уильяму Лаверолсу попросить у Вас сумму, причитающуюся за прошедшее полугодие. Сэр, мой кузен, я прошу Вас сделать этот платеж со всем возможным усердием и сообщить мне, если я могу что-нибудь для Вас сделать…

Эдуард уже и так многое сделал. Однако король позволил своему кузену ждать до августа[132].

23. Итальянский вопрос

I

В разгар своей борьбы с Максимилианом и деликатной дуэли с Эдуардом IV Людовик XI неожиданно обнаружил, что вынужден заниматься проблемами Итальянского полуострова.

В его международной политике Италия была побочным направлением, но не обделенным его вниманием. Мы не знаем, в какой степени он был восприимчив к возрождению искусства и знаний, которое происходило в то время и которое мы сейчас называем Ренессансом. Людовик проявил явный интерес к идеям некоторых гуманистов, таких как Альберико Малетта или Томмазо да Риети. Среди его друзей были Боффиль де Жюж и другие итальянские деятели культуры. Хотя он, вероятно, мало знал о Марсилио Фичино и Платоновской академии, Боттичелли, Верроккьо и Полициано, его особая привязанность к Лоренцо Великолепному (с которым он никогда не встречался) и его восхищение Флоренцией, кажется, указывают на то, что он знал о художественном и интеллектуальном превосходстве блестящего города на Арно.

Людовик прекрасно знал, что в отношениях между итальянскими государствами все преувеличено. Он знал, что малейший жест, подвергнутый тщательному анализу, малейший инцидент, изученный с неумолимой дотошностью, приобретает опасные масштабы. В Италии политик должен был иметь мраморное лицо, потому что подрагивание щеки, дрожание губ, малейшее нахмуривание бровей могли быть неправильно истолкованы собеседником. Прекрасные коммуникации, самая сложная сеть дипломатов и секретных агентов, которую когда-либо знал мир, вместо того, чтобы быть полезной, часто мешала взаимопониманию. Теснившиеся на небольшом пространстве, где политическая конкуренция была более интенсивной, чем где-либо еще, пять великих держав полуострова (Венеция, Милан, Флоренция, Папское государство и Неаполитанское королевство) и дюжина или около того меньших государств, которые жили с ними в более или менее тесном симбиозе, постоянно меняли свои союзы в стилизованном балете, в который магнитное поле их взаимного недоверия постоянно привносило новую энергию. В этом замкнутом пространстве дипломатия развилась до такой степени, что была способна на все, искусство расчета достигло такой тонкости, что от него можно было ожидать всего, кроме гармонии. Итальянская лига, возникшая в результате Лодийского мира (1454) и включавшая пять основных государств, переживала двойную перестройку, обусловленную, с одной стороны, конкуренцией внутри лиги, а с другой — преобразованиями, повлиявшими на внешний мир.

В течение первого десятилетия своего правления, отказываясь поощрять территориальные устремления анжуйцев или орлеанистов, Людовик XI осуществлял покровительство над Италией, которое он использовал в основном для поддержания баланса между различными державами на полуострове. Однако первые успехи Карла Бургундского неизбежно изменили ситуацию. Венеция и Святой Престол обрели надежду, что в один прекрасный день герцог предпримет крестовый поход против турок. На некоторое время король Ферранте Неаполитанский также стал союзником Бургундии. Наконец, герцог Миланский, преодолевая страх, решил порвать с Людовиком XI и последовать за герцогом Карлом.

Как только звезда Бургундии начала угасать, Людовик вернул себе весь престиж, которым он когда-то пользовался в Италии. Он был готов вернуть Милан в качестве союзника, он приветствовал брачные предложения, представленные ему Ферранте, и дал Папе время забыть о своем восхищении Карлом. Спокойно подождав, пока Венеция, видя, что ее торговле угрожают французские каперы, поймет, где лежат ее истинные интересы, в январе 1478 года он подписал с ней договор о дружбе, восстановив связи, которые когда-то объединяли ее с Францией.

Однако в 1477 году в Итальянской лиге произошли новые политические изменения. Венеция, Милан и Флоренция создали тройственный союз, который, будучи отвергнут Папой Римским и Ферранте Неаполитанским, разделил Италию на два блока. Весной 1478 года антагонизм, который тлел между ними, внезапно разгорелся.

Именно амбиции Папы положили начало этому процессу. Прокладывая путь Александру VI (знаменитому Папе Борджиа) за двадцать лет до этого, Сикст IV в то время пытался с помощью интриг и силы соорудить княжество для одного из своих племянников, Джироламо Риарио, или "графа Жерома", как его называли французы[133]. Эти планы угрожали Флоренции, поэтому Лоренцо Великолепный препятствовал им и вызвал ненависть Папы. Вскоре Сикст IV забрал папские активы у Медичи и доверил их Пацци, богатым флорентийским банкирам и политическим соперникам Лоренцо. Когда архиепископская кафедра в Пизе стала вакантной, Папа, даже не посоветовавшись с флорентийцами, передал ее Франческо Сальвиати, также принадлежавшему к семье враждебной Медичи.

Именно в этих условиях в начале 1478 года семья Пацци, новый архиепископ Пизы и Джироламо Риарио решили свергнуть дом Медичи. Сикст IV одобрил их план, но благочестиво предостерег от кровопролития. В воскресенье 16 апреля кардинал Риарио отслужил пасхальную мессу в соборе Флоренции, где присутствовали Лоренцо Великолепный и его младший брат Джулиано. Выбрав момент двое убийц набросились на последнего и изранили кинжалами до смерти. Однако Лоренцо, который также был ранен, сумел убежать от двух напавших на него убийц и укрыться за окованными бронзой дверями ризницы. Как и ожидалось, народ Флоренции поднял восстание, но против Пацци, а не против Медичи. Пойманные в здании флорентийской Синьории, Палаццо Веккьо, при попытке захвата власти, архиепископ Пизы и несколько его последователей были немедленно повешены в окнах здания, где архиепископ был виден раскачивающимся в своем священническом облачении. Взбешенный, Папа, который знал, что может рассчитывать на военную поддержку короля Ферранте, взялся за оружие, объявив отлученными от церкви всех флорентийцев и Лоренцо Медичи в частности, а Милан и Венеция приготовились защищать своего партнера по Тройственному союзу.

Такова была новость, дошедшая до Людовика в начале мая 1478 года, когда он сражался в Артуа против Максимилиана. Почти сразу же за этим последовал призыв о помощи от Лоренцо Великолепного.

Без лишних слов король поручил Филиппу де Коммину ("нашему любимому советнику […], которому мы доверяем больше всего") отправиться к Лоренцо, чтобы обсудить с ним, что делать, и 12 мая он тепло пообещал флорентийцам поддержку дома Медичи, "наших родственников, друзей и союзников". Через несколько дней король отправил посольство в Рим, которое должно было убедить Папу отказаться от военных действий в Италии, чтобы противостоять угрозе, которую в то время в западном Средиземноморье представляли турки, и предложить свою помощь в возможных мирных переговорах. 10 августа, после того как Сикст IV, воодушевленный своими первыми военными успехами, презрительно отверг предложения французских посланников, Людовик XI написал ему на латыни резкое письмо:

Святейший Отец. Я получил Ааши письма […] Да дарует Небо, чтобы Ваше Святейшество осознал, что он делает, и чтобы, если он не хочет противостоять туркам, он, по крайней мере, отказался от причинения вреда кому-либо, чтобы не потерпеть неудачу в своем служении! Ибо я знаю, что Вашему Святейшеству хорошо известно, что беды, предсказанные в Апокалипсисе, сейчас обрушиваются на Церковь, и что виновники этих скандалов не выживут, но встретят самый ужасный конец, как в этом мире, так и в следующем. Дай Бог, чтобы Ваше Святейшество было невиновно в этих мерзостях!

Шесть дней спустя король издал указ, запрещающий церковнослужителям под страхом больших штрафов ездить в Рим или отправлять туда деньги из своих бенефиций, и тем самым предпринял меру, имевшую серьезные последствия для папских финансов.

К началу ноября Филипп де Коммин вернулся из Флоренции с важной информацией которая явно польстила Людовику. Лоренцо писал королю, что "во Франции и Италии мало кто был ему ровней". Вскоре в Тур прибыло внушительное посольство, отправленное Тройственным союзом и включающее С. A. Каньола (к которому вскоре присоединился Карло Висконти) из Милана, Франческо Гадди из Флоренции, Бертучио Габриэле из Венеции и Николо ди Роберти, представителя Эрколе I д'Эсте, герцога Феррары, первого капитана Лиги. В то же время Лансалиото Македонский, которого вскоре поддержал второй эмиссар, прибыл ко двору, чтобы защищать интересы короля Ферранте, а папские посланники сновали туда-сюда между Римом и долиной Луары.

Послы Тройственного союза потребовали от короля немедленной военной помощи. "На смеси французского и итальянского языков Людовик XI сказал им, что он сделает все возможное для защиты Союза и умиротворения Италии. Неделю спустя, по согласованию с итальянцами, Коммин и другие королевские советники составили список инструкций для французского посольства, которое было решено отправить к Папе. Если бы Сикст IV отказался прекратить войну, представители Людовика должны были предложить арбитраж своего суверена. Если и это предложение будет отвергнуто, послы должны были объявить Папе, что будет созван церковный собор для расследования злоупотреблений папства, и что французским прелатам будет приказано покинуть Рим.

Как только его посольство уехало, Людовик XI, безуспешно предлагавший посланникам Тройственного союза отдохнуть несколько дней в Париже, уехал в Шинон. Страдающий от болезни и озабоченный английскими делами, он объяснил послам, что передал сеньору д'Аржнтону и неаполитанцу Боффилю де Жюж всю полноту власти над их делами. Несмотря на то, что он чувствовал, что отступление "в дикие места" было необходимо для поддержания сил, его постоянно заваливали просьбами об аудиенциях, и в конце концов ему пришлось решиться еще раз принять итальянских посланников. Встреча состоялась 3 декабря, в дождливый день, "в маленькой жалкой хижине" в сельской местности недалеко от Туара. Итальянцы снова умоляли Людовика о военном вмешательстве, но король терпеливо объяснял им "по-итальянски, иногда приправляя свою речь латинскими словами", что он хочет сначала узнать, какие результаты даст дипломатическое давление, которое он пытается оказать на Папу. Король смотрел дальше, чем его импульсивные союзники, и прекрасно понимал, что окончание войны с помощью войны же нанесет ущерб как Франции, так и Тройственному союзу, не принеся истинного мира Италии.

Людовик XI не питал иллюзий относительно того, как Сикст IV отреагирует на его уговоры, и он оказался прав. Действительно, ответ, полученный им в начале февраля 1479 года, не был обнадеживающим. Через посла Папа высокомерно напомнил ему, что долг короля Франции — поддерживать Святой Престол, а не такого вульгарного торговца, как Лоренцо Медичи, защищать Церковь, как это делали его предки, и таким образом трудиться на спасение своей души и своей земной славы, а не вызывать гнев Божий и готовить себе печальный конец, который Бог уготовил тем, кто восстает против Святого Престола здесь, на земле.

Людовик дал папскому посланнику язвительный ответ: если он и оказывает помощь и поддержку Тройственному союзу, то только потому, что последний был угнетен Папой и королем Ферранте, а Сикст IV несправедливо начал военные действия. Поэтому он считал свое отношение ко всему этому угодным Богу и достойным похвалы в глазах мира. На самом деле, именно Папе следовало опасаться будущего, тем более, что он был свидетелем печального конца Павла II (умершего от несварения желудка 28 июля 1471 года) из-за его плотских аппетитов, а теперь, когда к пороку плоти добавился вкус крови, его смерть могла быть еще более плачевной, чем у его предшественника. Если бы он был среди кардиналов, избиравших его, он никогда бы не одобрил их выбор, так как знал его злую натуру и знал, что он вероломен, как и большинство генуэзцев, его соотечественников. Поэтому он гордился тем, что является гораздо более лучшим христианином, чем Сикст и его кардиналы, и особенно те из них, кто давал ему дурные советы. Король был самым покорным и преданным слугой Святой Церкви, а Папа — нет.

Когда через два дня представитель Сикста осмелился вернуться к этому вопросу, Людовик упрекнул его так сурово, что "все его лицо побледнело". Затем, отослав его, король вызвал послов Тройственного союза, подробно рассказал им о беседе и закончил просьбой игнорировать папского эмиссара: "Предоставьте французу отвечать ему!"

Король не был более терпелив и с послами Ферранте. Однажды, желая дать им понять, что он думает об их господине, он потерял всякую меру. Лансиалото Македонский пожаловался на проблемы, созданные Тройственным союзом в Италии, а Людовик ответил, что истинной причиной всех бед является привычка короля Неаполя вмешиваться в чужие дела. Затем, в любопытном отступлении, Людовик заявил, что Карл VI, его родной дед, был сумасшедшим, что его жена, знаменитая Изабелла Баварская, была шлюхой, и что в результате он сам не знает, чей он сын (или, скорее, внук)! Затем, повернувшись к своему собеседнику, он сказал:

А ваш король, учитывая то, кем он является [то есть внебрачным сыном Альфонсо V Арагонского], верите ли вы, что он сын короля Альфонсо?

На этот вопрос Лансиалото не нашел что ответить[134].

Как бы ни были язвительны его высказывания, Людовик никогда не забывал о цели, которую он поставил перед собой, никогда не способствовать полной победе одной из двух итальянских коалиций, а обеспечить умиротворение полуострова под его благосклонным покровительством.

Однако время шло, а Сикст IV продолжал колебаться. В начале 1479 года он отклонил предложение об арбитраже, сделанное ему Людовиком, гордо заявив, что "наместник Иисуса Христа не может быть никем судим", и объявил, что намерен изгнать Лоренцо Медичи из Флоренции. Затем, когда послы короля сообщили Папе, что все отношения с Францией разорваны, тот поспешил написать их господину, чтобы сообщить, что примет его в качестве посредника, если тот разделит эту роль с папским легатом и, если понадобится, с Фридрихом III или Максимилианом! Узнав, что некоторые из его советников и членов Тройственного союза поддерживают это гротескное предложение, Людовик устало позволил себя уговорить. На самом деле, он надеялся, что Святой Отец откажется от своего предложения и тем самым даст ясное доказательство своего двуличия. В конце августа прибыл папский посланник, чтобы подтвердить его надежды. Теперь Сикст IV предложил, чтобы король Франции один взял на себя арбитраж, но на условиях, которые должен был определить Святой Престол. Даже не посоветовавшись с представителями Тройственного союза, Людовик отослал папского эмиссара: теперь было ясно, что переговоры не спасут ни Лоренцо Великолепного, ни поспособствуют восстановлению мира в Италии.

Однако Людовик не был бы собой, если бы, не имел запасной вариант.

II

Людовик XI старался не ссориться с королем Ферранте. Даже когда герцог Иоанн Калабрийский и его анжуйские сторонники требовали субсидий, необходимых для завоевания Неаполитанского королевства, даже когда Ферранте решил помочь своему дяде Хуану II Арагонскому против французов в Руссильоне, даже встав на сторону герцога Бургундского и отправив своего второго сына, Федериго, принца Таранто, занять командный пост в бургундской армии и попытать счастья с Марией, наследницей Карла, Людовик был осторожен, и не разрывал дипломатические отношения с королем Неаполя. В предыдущем году, то есть в 1478, он, к великому отчаянию Тройственного союза, согласился женить принца Федериго на Анне Савойской, дочери его сестры Иоланды, которой он дал в приданое графство Вильфранш и доход в 12.000 ливров в год. Брак был отпразднован во Франции в начале июня 1479 года, и с этого момента Федериго поселился при королевском дворе[135]. Людовик приложил немало усилий, чтобы убедить своих итальянских союзников, что брак Анны с сыном Ферранте не представляет для них угрозы. Во ужина с принцем он высказал некоторые критические замечания в адрес его отца последнего и проследил за тем, чтобы они были доведены до сведения представителей Тройственного союза, а также за осторожной манерой поведения Федериго в подобных случаях. Кроме того, принц поддерживал связь с неаполитанскими послами, находившимися в то время при дворе и король надеялся, что его упорство в продолжении отношений с Ферранте наконец-то принесет плоды.

К лету Людовик почувствовал, что король Неаполя, исходя из личных интересов, должен быть готов прислушаться к его советам. Союз Ферранте с Папой до сих пор не принес ему никакой пользы, и, похоже, не принесет и впредь. С другой стороны, ему угрожали турки, которые, продвигаясь на запад, избрали его королевство своей первой целью. Чтобы изменить свою позицию, Ферранте нужен был лишь предлог, который позволил бы ему сохранить лицо.

Весной 1479 года Якопо Дентиче, представитель Ферранте, с длинной речью против Лоренцо Медичи и Чикко Симонетты, двух главных виновников беспорядков в Италии. Симонетта была государственным чиновником герцогини Бонны, которая в то время исполняла обязанности регента в Милане от имени своего маленького сына. Дентиче объявил, что дядя младенца-герцога, Лодовико Моро (Мавр, так его называли за смуглый цвет лица), ставленник Ферранте, которого Симонетта изгнала из герцогства, является законным правителем Милана до совершеннолетия племянника. У Людовика не было причин любить Чикко Симонетту, который ранее подстрекал Галеаццо-Марию присоединиться к бургундскому лагерю и тайно помогал Венеции в ее действиях против Франции. Поэтому он решил сообщить Ферранте, что, хотя он твердо решил защищать Лоренцо Медичи, он не будет возражать, если его друг Лодовико попытается свергнуть Симонетту. Этой скромной уступкой (которая не была уступкой, поскольку в любом случае он бы не вмешался) Людовик дал Ферранте предлог, необходимый для заключения мира.

21 сентября, получив ответ, на который он надеялся, от короля Неаполя, Людовик XI поручил Пьеру Пальмье, одному из своих секретарей, организовать переговоры между Ферранте и флорентийцами. Франческо Гадди, посланник Флоренции при французском дворе, вместе с ним объяснил ситуацию Лоренцо Медичи. Через день или два Людовик узнал, что 8 сентября Лодовико Моро триумфально въехал в Милан. Через три дня Чикко Симонетта был заключен в тюрьму (где его казнили в следующем году), а Лодовико взял власть от имени своего юного племянника. В начале октября в послании Пьеру Палмье Людовик напомнил Ферранте, что пришло время выполнять свои обязательства[136]. Затем он оказал давление на Лодовико Моро, чтобы тот категорически обязался поддержать Тройственный союз.

В декабре Людовику XI сообщили, что Ферранте "готов сделать все, что пожелает король Франции для установления мира в Италии". Папа согласился отозвать своих капитанов, и оставалось только дождаться прибытия флорентийского посланника с полными полномочиями. 24 ноября было объявлено перемирие, во время которого должны были состояться переговоры. 5 декабря Лоренцо Медичи сам покинул Флоренцию и отправился в Неаполь, чтобы лично защищать интересы своего города. Его сограждане были встревожены, и он сам понимал, какому риску подвергается, отдавая себя в руки такого человека, как Ферранте, но он считал себя ответственным за мир во Флоренции и чувствовал, что у него больше шансов, чем у любого эмиссара, выполнить такую миссию.

Если благодаря ему Лоренцо теперь мог справиться с врагом, то французский король прекрасно знал, какие трудности ждут его впереди. В середине февраля (1480) Людовик еще не получил никаких известий из Неаполитанского королевства. Он не скрывал от миланских послов беспокойства, которое испытывал по поводу длительного пребывания там своего друга, и опасения, что "с ним случилось что-то плохое"[137]. Только в конце марта в Плесси наконец-то пришло письмо из Неаполя. Затем Людовик узнал, что, помимо мира, Лоренцо Медичи практически завоевал восхищение короля Ферранте. 6 марта оба подписали соглашение об окончании войны и скрепили печатью договор о восстановлении Итальянской лиги. Таким образом, Папа тоже был вынужден подписать мир, хотя только в конце года он согласился снять отлучение, наложенное им на флорентийцев.

Не отправив ни одного солдата за Альпы, Людовик сумел защитить Лоренцо Медичи и вывести из войны своих союзников, не разрывая отношений с противоборствующим лагерем, тем самым умиротворив Италию и подтвердив покровительство, которое он хотел продолжать осуществлять в делах полуострова.

Это был ошеломительный успех, но политическая стабильность на полуострове вскоре была поставлена под угрозу. Почти сразу же Людовику пришлось изменить свою позицию в свете новых изменений и изобрести другие уловки, чтобы как можно лучше сохранить хрупкий мир в Италии.

Венеция так и не смогла принять договор между Неаполем и Флоренцией, который давал слишком много власти королю Ферранте. Более того, ни предложения Милана и Флоренции, готовых возобновить Тройственный союз, ни обнадеживающие слова Людовика не смогли укротить недоверчивого Льва Адриатики, который, вскоре удалился в свое логово. Оставшись один, Сикст IV воспользовался возможностью возобновить свои отношения с Венецией. В середине апреля 1480 года они заключили союз против Флоренции и Неаполя, которые, ранее отвернувшись от Милана, поспешили возобновить свои связи с Лодовико Моро. Итальянская лига вновь разделилась на два противоборствующих блока. Умело адаптируя свою политику к этим изменениям, Людовик XI пытался восстановить атмосферу доброго взаимопонимания между Папой и собой, создавая тем самым впечатление, что он продолжает защищать интересы Венеции. И тут уже венецианцы создали новые проблемы для короля Франции: ведь именно он был организатором сближения между Венецией и папством!

В начале августа турки высадились в Италии, и захватили неаполитанский порт Отранто.

Неутомимый пастух, Людовик ухватился за возникшую возможность, чтобы перегруппировать свое стадо и объединить две вражеские коалиции в Лигу против турок. Осенью 1480 и весной 1481 года французские послы пересекли Альпы, чтобы проповедовать дело единства в Италии. Сам Людовик предложил щедрую ежегодную субсидию для организации согласованных действий против мусульман. Однако на этом пути встала Венеция. В январе 1479 года Венеция подписала мир с турками, который позволил ей оправиться от только что проигранной войны в Леванте. Однако, несмотря на защиту, обещанную ей королем Франции в случае, если ее итальянские союзники покинут ее и оставят в одиночестве противостоять туркам, она упорно отказывалась разорвать договор с ними. Венеция уже отправила Джентиле Беллини на Восток, чтобы тот написал портрет Мехмеда II, блестящего стратега, завоевавшего Константинополь. К счастью для христианства, его смерть в сентябре 1481 года позволила королю Ферранте отбить Отранто в том же месяце. Вскоре Венеция столкнулась с Неаполем, Флоренцией и Миланом в скоротечной войне против Феррары. Наконец, она выразила желание, чтобы король Франции сыграл роль арбитра, которую он так долго ей предлагал.

Все дороги итальянского полуострова вели к французскому двору. До конца своей жизни Людовик XI оставался покровителем Италии. Это была неблагодарная и трудная задача, огромные масштабы которой ускользали от его предшественников, и которую, к гибели Италии и мучениям Европы, его преемники так и не смогут выполнить. С первых лет своего правления, когда, вопреки всем средневековым представлениям и к большому неудовольствию анжуйцев и орлеанистов, он утверждал, что Италия принадлежит итальянцам, Людовик старался защитить полуостров от опасностей вторжения и внутренних раздоров. В тяжелые годы иностранного завоевания Никколо Макиавелли и Франческо Гвиччардини будут вспоминать Италию 1454–1494 годов как "золотой век", когда благодаря гениальной политике итальянские государства сумели сохранить чудесное равновесие между собой. Однако ни два флорентийца, ни более поздние историки не смогли признать, какую роль в этом чуде сыграло влияние короля Франции, который сделал все возможное, чтобы этот "золотой век" не угас. В течение двадцати решающих лет, позволив благоприятным условиям для развития искусства и науки сохраняться за Альпами, Людовик также стал защитником итальянского Ренессанса[138].

24. Суверен и королевство

I

После двадцати лет правления Людовик XI создал для себя во Франции такую власть, какой не знал до этого ни один из его предшественников. Сословия королевства, то есть буржуазия, духовенство и дворянство были полностью подчинены короне. Король относился к буржуазии, которая постепенно становилась олигархией, с льстивой фамильярностью, он заботился о ее процветании и осуществлял определенный контроль над ее муниципальными органами власти. В некоторых городах он выбирал мэра из трех предложенных ему кандидатов, а в Туре сам занимал этот пост. Людовику удалось подчинить своей власти всю французскую Церковь[139]. Церковный клир представлял собой параллельную власть, а король не хотел, чтобы во Франции властью обладал кто-либо еще, поэтому он не использовал Святую инквизицию. Отменяя и восстанавливая по очереди Прагматическую санкцию, с помощью которой его отец установил свободы Галликанской церкви, он использовал Папу для препятствования притязаниям духовенства, а духовенство — для обуздания папских злоупотреблений, вызванных экспортом золота в Рим. Такие политические повороты должны были привести к некоторому замешательству в церковном мире.

Кроме того, Людовику XI наконец удалось разрушить феодальную иерархию во Франции и взять под контроль короны недовольных баронов и принцев, которые теперь были вынуждены сожалеть о старых добрых временах, когда их предшественники осуществляли высшее, среднее и низшее правосудие и могли считать себя независимыми государями. Удача и мастерство позволили Людовику пополнить королевский домен важными фьефами. Когда король Рене умер в июле 1480 года, он оставил Людовику герцогства Анжу и Бар, а Карл дю Мэн, племянник Рене, унаследовал графство Прованс. Но, не имея детей, Карл уже составил завещание в пользу короля, и после его смерти, которая наступила через год после смерти дяди, графства Прованс и Мэн отошли к короне, так что Людовик получил во владение сказочно богатый порт Марсель и раздвинул свои владения на Луаре вплоть до границ Бретани[140]. После смерти Карла Смелого Франциск II Бретонский поклялся на частице Истинного Креста отказаться от всех союзов и служить только своему королю, и хотя в 1480 году он подписал новые договоры с Максимилианом и Эдуардом IV, прошло время, когда его герцогство могло оспаривать суверенитет Франции над собой. Десять лет спустя (1491) Анна, его наследница, отдаст себя и свою провинцию сыну Людовика, будущему Карлу VIII.

Людовик, молодой герцог Орлеанский, владел герцогством, финансовое положение которого было серьезно подорвано тяжелым выкупом, который его отец, герцог-поэт Карл, был вынужден заплатить своим английским пленителям. Однако его владения пересекали долину Луары, и в случае смерти Дофина корона Франции перешла бы к нему. С беспринципностью, которая, возможно, сделала этот поступок единственным по-настоящему жестоким в его жизни, король решил принести в жертву своим желаниям свою младшую, дочь, набожную Жанну Французскую. В 1476 году он заставил вдовствующую герцогиню Орлеанскую подписаться на брачный союз ее сына и Жанны. Король писал своему Великому магистру двора Антуану де Шабанну:

Я решил выдать замуж мою дочь Жанну за маленького герцога Орлеанского, потому что мне кажется, что потомство, которое они произведут, не потребует больших затрат на воспитание.

Впоследствии он заставил молодую пару заключить брак, чтобы лишить герцога оснований для его аннулирования. Не без иронии можно сказать, что надежда короля на то, что герцогство вернется в королевский домен из-за отсутствия наследника, однажды осуществится, но совсем не так, как это себе представлял Людовик и, чтобы эта мечта стала реальностью, нужно было сначала умереть его сыну Карлу VIII, который, не имея наследников, оставил корону Людовику Орлеанскому.

На юге Франции, который раньше делили между собой полунезависимые бароны, больше не было ни одного принца, который бы мог бросить вызов королевской власти. Графство Арманьяк было присоединено к королевскому домену, сеньор д'Альбре был верным слугой короны, а что касается вдовствующей графини де Фуа, то она управляла владениями своего сына в полном согласии со своим братом-королем. Наконец, и герцогиня Савойская безропотно подчинилась воле Людовика.

В пределах королевства только Иоанн, герцог Бурбонский, все еще обладал значительной территориальной властью. В 1465 году, в конце Войны за общественное благо, Людовик ценой огромных жертв склонил его на свою сторону, и в течение десяти лет Иоанн оставался на стороне короля. Однако в 1474 году, несомненно, устав служить слишком требовательному королю, герцог удалился в свои обширные владения.

Чтобы укрепить свою власть за счет феодальных амбиций своего вассала, король нашел подходящего слугу в лице Жана де Дуа, человека незнатного происхождения и состояния из Бурбонне. Как и многие другие, он смог найти себе место в новом мире Людовика XI, где "карьера была открыта для талантов". Он так ревностно и умело обеспечивал торжество королевского правосудия во владениях герцога Бурбонского, что после продвижения его на высокий пост король сделал его одним из своих приближенных и включил в круг своих личных советников[141].

При Людовике XI функции правительственных органов выросли до масштабов, доселе во Франции невиданных, а расходы на содержание государственного аппарата, несмотря на простоту королевского двора, росли вместе с ним. Вся сеть, составлявшая его чудесную разведывательную службу, то есть дипломаты, частные сыщики, секретные агенты, иностранные чиновники, находившиеся на его содержании, охватывала не только территорию королевства, но и всю остальную Европу[142]. Никто, даже итальянцы, не понимал лучше Людовика важность точной информации для успешного осуществления внешней политики. Более того, Людовик тратил значительные суммы, чтобы склонить своих врагов на свою сторону, так каждый год из Франции уходило большое количество золота для выплаты английских пенсий. Но король справедливо считал, что эти расходы гораздо меньше, чем могли бы быть в случае вражеского вторжения или феодального мятежа.

Кроме того, существовали щедрые субсидии, предоставляемые королем своим главным офицерам, против которых один хронист осмелился протестовать не потому, что расходы были слишком высоки, а потому, что получатели субсидий были "ничтожными" людьми. Многие из них, правда, обогащались за счет государственного бюджета, и, хотя король благосклонно смотрел на своих людей, получавших большие взятки от богачей, он, казалось, не замечал коррупции, которая творилась вокруг него. Однако слуги Людовика были, вероятно, не хуже, чем слуги его предшественников или преемников, и если они и зарабатывали много денег, то им и трудиться приходилось не мало. Жан Бурре построил себе прекрасные замки, такие как Ланже, но у него было мало времени, чтобы насладиться жизнью в них, Филипп де Коммин редко посещал принципат Тальмон, который ему подарил король, а Жан де Дуа если и занимался поборами, то только не с бедняков. Деньги и энергию своего народа король также использовал для восстановления городов своего королевства, стены и башни которых часто находились в плачевном состоянии, когда он вступил на трон. Теперь же Людовик был занят созданием новой военной машины: он увеличил 1.500 кавалерийских копий, доставшихся ему от отца, до 4.500, кроме того, путем полной реорганизации пехоты он заменил большинство зачастую не обученных вольных стрелков ротами пикинеров, набранных как из местных, так и из швейцарских наемников, создал инженерные войска и высокоэффективный артиллерийский корпус.

Такое расширение штата государственных структур закономерно привело к увеличению налогов. Поэтому Людовик XI провел налоговые реформы, в том числе разрешил некоторым территориям самим собирать налоги с продаж — эды (aides), а также облегчил налоговое бремя крупных городов в обмен на различные финансовые и другие взносы. Однако короля мало интересовало управление финансами, поэтому он предоставил своим офицерам самим находить необходимые деньги и при необходимости даже из "шкатулки чародея".

В хрониках, городских регистрах и отчетах королевских офицеров упоминаются жалобы (в основном из деревень) французского народа на налоговое бремя. Однако в Англии подданные Эдуарда IV жаловались на высокие налоги точно так же. В XV веке считалось, что король должен "жить на свои", то есть на доходы, которые он получал от своих личных земельных владений и феодальных бенефиций. Хотя налоги уже давно регулярно взимались, они всегда рассматривались как единовременный взнос, как помощь королю для ведения войны или других конкретных целей. В то время люди еще не понимали, что правительство не может расширять свои властные функции без увеличения своих доходов.

В последние годы правления Людовика выдалась череда ужасно суровых зим, за которыми последовали катастрофические неурожаи. Все это бросило тень на образ короля, который сложился у народа. Зимой 1478–1479 годов непрекращающиеся дожди привели к наводнению. На следующий год плохая погода продолжалась до поздней весны. В декабре 1480 года начался "величайший из когда-либо известных холодов", который продлился до 8 февраля следующего года. Сена и Марна были покрыты слоем льда такой толщины, что по нему без опаски могли ездить повозки и всадники. После короткого перерыва снова начались заморозки, которые закончились только в мае. Виноградники, фруктовые деревья и посевы вымерзли. Два катастрофических года привели к голоду, от которого пострадала вся Европа. В таких условиях продолжать собирать с населения возросшие налоги было бесчеловечным. Магистратам Тура, которые требовали поставок продовольствия, Людовик написал, что предоставит мясо и вино, которые просили их представители, но что касается пшеницы, король вынужден был признать:

Вы знаете, каким был год, и мы настолько в нужде […], что не можем сделать ничего лучшего.

В январе 1482 года муниципалитет Лиона сообщил королю, что "из-за тяжелого бремени, а также из-за голода и нищеты, царящих в городе и окрестностях", у города не хватает денег, чтобы инвестировать в предложенное им коммерческое предприятие. Год спустя, "для утешения и облегчения бедных", Людовик приказал королевским офицерам и духовенству Парижа организовать процессии и молиться Богу о прекращении северо-восточного ветра, "который в течение года делал погоду такой плохой".

К концу правления Людовика общий доход от налогов увеличился более чем в два раза по сравнению с тем, что было после смерти Карла VII[143]. Однако это сравнение вводит в заблуждение, поскольку король получал свой доход от королевства, которое он сделал более крупным и процветающим. Людовик понимал, что торговля и промышленность — это не неподвижные элементы статичного общества, а динамичные силы, способные увеличить богатство и ресурсы государства. Осознавая важность специалистов на службе государства, он часто созывал собрания "людей понимающих и знающих" в области экономики. Он был рад видеть процветание шелковой промышленности, которую он основал в Лионе, а затем перевел в Тур. Он взял под свою защиту книгопечатание. В 1471 году для стимулирования горнодобывающей промышленности он назначил "генерального магистра рудников", обязал владельцев месторождений металла эксплуатировать свою собственность или сдавать ее в аренду в обмен на определенный процент прибыли, освободил рабочих от налогов и, наконец, поощрял иностранцев, особенно немцев, которые были лучшими рудокопами в Европе, селиться во Франции. Хотя он старался поддерживать справедливый платежный баланс, он открыл свое королевство для иностранных купцов и благодаря соглашению, включенному в договор в Пиквиньи, дал Бордо возможность создать процветающую торговлю с Англией вином и тканями.

Самый оригинальный, но отнюдь не самый удачный эксперимент короля Людовика в области государственного "планирования" был направлен на превращение большого сукнодельческого города Арраса, жители которого упорно выступали против Франции, во французский город, населенный лояльными подданными, производящими тончайшие ткани, сделавшие Аррас легендарным — город даже переименовали в Франшиз (Franchise), то есть Свободу (от налогов). По совету экспертов Людовик разработал тщательно продуманные социальные и экономические меры по колонизации города, но, как и многие другие подобные "планы", эксперимент провалился столкнувшись с непокорностью человеческой натуры, и к концу его правления прежние жители вернулись в Аррас[144].

Теперь, когда Людовику удалось покорить своих врагов как за пределами королевства, так и внутри него, у него возникли амбициозные планы по улучшению благосостояния своих подданных. Что касается торговли, то теперь в центре его забот находился великий порт Марсель. В декабре 1481 года он обратился к своим добрым городам с настоятельным призывом прислать по два делегата, "знающих и хорошо информированных", к Мишелю Гайяру, одному из первых финансовых агентов короля, "капитану и великому покровителю галер Франции", чтобы вместе с ним изучить возможности развития "знаменитого Марселя". Людовик хотел сделать Францию центром огромного международного судоходства, где его корабли, построенные или планируемые к постройке, будут играть ведущую роль.

С помощью больших свобод и льгот, которые мы намерены предоставить, купцы из разных стран, как христианских, так и неверных […] будут прибывать в упомянутый порт Марсель в Провансе и выгружать свои товары, чтобы затем распространить их по всему нашему королевству, в Бордо, Париж, Руан и в другие местах, а оттуда в Англию, Шотландию, Зеландию, Германию и другие страны мира, что принесет бесчисленные прибыли и преимущества для всех купцов, которые захотят часто совершать такие плавания […] для увеличения и приумножения доходов нашего королевства, страны и подданных.

Людовик также мечтал о создании национального единства посредством таких радикальных реформ, которые были реально осуществлены лишь в XIX веке. Так Коммин отмечает:

Он всем сердцем хотел бы, чтобы в этом королевстве была создана единая центральная власть.

Прежде всего, король надеялся "реорганизовать парламентские суды, но не уменьшать их число и власть", а преобразовать их деятельность, чтобы обеспечить более быстрое и справедливое вынесение судебных решений для своих подданных. По его приказу все больше и больше дел передавалось из Парижского Парламента в Большой Совет, судебную палату Королевского Совета, который постепенно начал функционировать подобно судам общей юрисдикции и "Звездной палате", которые развивались в то время в Англии. В 1479 году он постановил, что отныне все апелляции в Парламент должны рассматриваться в течение двух лет.

Но самой большой мечтой Людовика было заменить нагромождение иррациональных и экономически вредный "обычаев", унаследованных от прошлого, которые менялись от провинции к провинции и от города к городу, чтобы управлять жизнью во всех ее формах, единой системой законов, правил, мер и весов. Король попытался реализовать этот амбициозный план уже в 1480 году, когда приказал всем своим бальи и сенешалям отправить в канцелярию "обычаи и стили" своих регионов, чтобы их можно было свести к "новому обычаю". В следующем году он написал сеньору дю Бушажу:

Вам хорошо известно мое желание навести порядок в таможенном деле, в отправлении правосудия и в охране порядка в королевстве. Для этого необходимо знать нравы и обычаи других стран. Я прошу Вас послать за маленьким флорентийцем, чтобы он узнал обычаи Флоренции и Венеции, и пусть он поклянется хранить это дело в тайне, откровенно расскажет Вам обо всем и изложит это письменно.

Как понял Филипп де Коммин, король пожелал, "чтобы все эти обычаи были переведены на французский язык и собраны в красивой книге […] И если бы Бог дал бы ему милость прожить еще пять или шесть лет, не болея, он бы сделал много хорошего для своего королевства".

II

Почитание святых, паломничества, пожертвования святыням, утренняя месса, еженедельная исповедь, размышления и "приятные беседы" в день Невинноубиенных, десятки специальных месс в месяц — все это продолжалось изо дня в день. Забота короля о небесах, выражавшаяся в пожертвованиях на святыни и церкви, достигла таких сумм, что даже в этот благочестивый век народ роптал на непомерные расходы. Кульминацией стал подарок святому воину-миссионеру Мартину Турскому, покровителю Франции, блестящей металлической решетки для ограждения его могилы, изготовленной из 11.000 фунтов чистого серебра и стоившей 200.000 ливров.

Людовик продолжал ездить на охоту в любую погоду. Он без устали скакал по холмам и лугам, останавливаясь то тут, то там в крестьянской хижине или какой-нибудь скромной деревушке[145]. Жалобы итальянских послов, недовольных тем, что их "приютили, как собак", в "диких местах", к которым благоволил король, походили на жалобы Альберико Малетты в 1467 году. С возрастом и пришедшими с ним болезнями король все чаще путешествовал по воде на огромных барках, на которых были построены комфортабельные деревянные дома с каминами и застекленными окнами, которые он сам спроектировал.

Но королю было трудно уединиться на свежем воздухе и предаться своим мыслям: столько людей ждали указаний или просили об услугах, столько назойливых гостей, убежденных, что их дело не терпит отлагательств, не могли, подобно иностранным послам, вынести, чтобы их не приняли немедленно. В ноябре 1479 года король, не чувствуя себя хорошо, Людовик решил покинуть Тур, где было слишком влажно, ради более здорового климата а Шиноне. Когда он готовился к отъезду, ему сообщили, что посланники Тройственного союза хотят его видеть, и он попросил Филиппа де Коммина сообщить им, что он уделит им время в Сен-Мартене, где он посетит мессу, как это было в его обычае перед отъездом из Тура. Затем Коммин предупредил послов, чтобы они не беспокоили государя до окончания церемонии. Вскоре Людовик XI, в сапогах и шпорах, одетый в свою обычную серую мантию, подбитую белой овчиной, с головой, покрытой монашеским чепцом и увенчанной широкополой шляпой, вошел в переполненную народом церковь и прошел к одному из приделов. Не обращая внимания на толпу, он направился к хорам, а затем скрылся в маленькой комнате, где мог спокойно совершить свои молитвы. После мессы он собрал итальянцев перед алтарем и сказал:

Господа послы, я решил уехать в более теплое место, чем этот город, чтобы избавиться от простуды, которую я подхватил. Если вам есть что обсудить, скажите об этом монсеньору д'Аржантону, и он передаст мне все, что надо. Я отдаю вас в его руки.

После этого он оставил изумленных послов и вышел из церкви. Пройдя через рыночную площадь, он зашел в ближайший трактир под вывеской Сен-Мартен и неторопливо пообедал, после чего вскочил на лошадь, чтобы отправиться в Шинон. В церкви придворные и слуги бросились за ним с такой поспешностью, что Франческо Гадди, флорентийский посол, оказался зажат в центре нефа.

Когда жизнь короля Людовика стала подходить к концу, он стал менее бодрым, кости, суставы и мышцы часто болели, он все больше стремился отгородиться от шумного мира, от сутолоки при дворе, от разочарований, от напоминаний о неизбежности смерти, и все чаще обращался за утешением к ласке, грации и естественному поведению своих животных и птиц. Во всех своих убежищах в долине Луары он устраивал вольеры, клетки и загоны, а в лесу под Амбуазом разместил свой зверинец — слона, верблюдов, леопардов, страусов и других экзотических животных. Из разных уголков к нему прибывали драгоценные грузы живых существ, которые радовали его сердце: "несколько красных свиней", "несколько черных зверей", "две маленькие испанские выдры", и всегда лошади и собаки, а также горлицы, голуби, павлины, сороки, канарейки, зяблики, цапли, луни, куропатки, чайки, даже вороны и совы, индюки, тунисские белые птицы и всевозможные ястребы. Любимцами оставались борзые собаки, окружавшие короля как в помещениях, так и на улице, в ошейниках из красной ломбардской кожи и на поводках из крашеной шерсти. Аптекари постоянно поставляли мази, примочки, порошки и пластыри для их лечения. Одну борзую суку с пятью щенками король держал при себе во время путешествий вверх и вниз по Луаре, в Париж и обратно. Его любимых кобелей звали Парис, Плесси, Артус, появился и новый любимец — Бовуазьен. Была также коза по имени Миньон (Дорогуша) с шестью козлятами.

Король пользовался своим драгоценным одиночеством, чтобы читать, обычно священные книги и труды по медицине, праву или истории. Он любил повторять, что не знает по латыни ни слова, но тем не менее, он без труда читал на этом языке, а также на итальянском, которым свободно владел. Как и Коммин, Шателлен назвал его "грамотным государем". Миланский посол Карло Висконти, в 1479 году, отметил:

Пережив множество испытаний и болезней, король посвящает свободное время молитве, а также удовольствиям охоты. Он любит одиночество и, хотя это трудно для государя, избегает толпы, которая одиозна для любого доброго человека. Более того, он иногда учится; по крайней мере, так мне говорили, и я верю в это, поскольку его речь свидетельствует об этом, когда он цитирует величайших авторов[146].

Не будучи ни художником, ни меценатом (Франции еще не коснулось итальянское Возрождение) Людовик умел привлекать лучших музыкантов, художников и скульпторов своего времени и благодаря более чем щедрым пожертвованиям, которые он делал церквям, он поощрял усилия многих ремесленников. Жан Фуке получил титул "королевского художника", кроме того, Людовик заказал множество работ Жану Бурдишону, молодому художнику из Тура, который прославился иллюминированием Часослова Анны Бретонской. Кроме того, он не имел привычки забывать об услугах оказанных ему простыми людьми, так, он дал три экю "Жаку Лои, мальчику с кухни, за то, что тот провел целую ночь, поддерживая огонь в комнате короля".

Круг приближенных короля с течением лет менялся. Его придворными фаворитами стали Жан де Дуа и Оливье Ле Дэн, "цирюльник", который теперь в своем доме принимал кардиналов, но чья заносчивость однажды приведет к тому, что он будет повешен. Из трех "компаньонов", которым Людовик доверял больше всего, бургундца Филиппа де Коммина, неаполитанца Боффиля де Жюжа и Имбера де Батарне, сеньора дю Бушаж — только де Батарне был другом короля, когда тот был еще только "императором" Дофине. Бретонец Таннеги дю Шатель был убит пушечным ядром во время осады Бушена в 1477 году, Жан де Монтеспедон, спутник его юности, погиб в битве при Гинегате в 1479 году и наконец, Жан де Дайон, жесткий и остроумный сеньор де Люд, умер в 1482 году. После гибели Карла Смелого Людовик взял к себе на службу многих бургундцев, среди которых были Филипп де Кревкёр, ставший первым капитаном королевства, Антуан, Великий бастард Бургундский, и Гийом де Рошфор, который вскоре станет канцлером Франции и видя вокруг себя так много рыцарей Ордена Золотого Руна, он заговорил об восстановлении этой организации. Подержав в плену несколько бургундцев, он освободил их, чтобы предложить им должности и доход. Его старый враг Симон де Кенже некоторое время просидел в железной клетке, где он познакомился со знаменитыми "королевскими девушками", тяжелыми цепями, которые днем и ночью сковывали движения узников, но и он был освобожден, чтобы почувствовать милость Людовика, который не был злопамятен и всегда умел ценить добрые услуги, независимо от того, был ли он их получателем или нет.

Для Антуана де Шабанна, сурового воина, бывшего живодера и Великого магистра королевского двора, который сражался с англичанами еще до рождения Людовика, скоро наступило время отставки. В конце 1477 года граф де Даммартен, которому тогда было уже за семьдесят, с грустью писал одному из своих друзей:

Сегодня я больше не фаворит.

Он действительно боялся, что Кревкёр и сеньор дю Люд оттеснят его от короля, и был еще слишком бодр, чтобы понять, что состарился, однако месяц спустя Людовик написал ему письмо, полное добрых слов:

Я заверяю Вас верой своего тела, что очень рад, что Вы так хорошо управляете делами в Кенуа… ибо [в противном случае] можно было бы сказать, что Вы, остарели, уже не понимаете, что такое военное дело, и нам, молодым, пришлось бы взять на себя эту честь. Я всегда говорил, что Вам не нужно просить у меня разрешения заняться своими делами, ибо я уверен, что Вы никогда не оставите моих, не убедившись, что все в порядке. Поэтому я оставляю это дело на Ваше усмотрение, и Вы можете удалиться в любое время.

Но старый добрый солдат не понимал, что время прошло, поэтому в 1479 году король был вынужден принять решение лишить его командования копьями кавалерии:

Поскольку я знаю, какие труды и тяготы службы Вы постоянно несли как для моего отца, так и для меня, я решил, чтобы дать Вам облегчение и успокоение, чтобы вы больше не воевали, несмотря на то, что я хорошо знаю, что в моем королевстве нет человека, который лучше Вас разбирался бы в военном деле или которому я мог бы больше доверять, если на меня обрушится какая-нибудь беда… Что же касается Ваших должностей и пенсии, которую Вы имеете от меня, то я никогда не отберу их у Вас, а только прибавлю к ним, и я никогда не забуду тех великих услуг, которые Вы мне оказали, кто бы что ни говорил.

Это было почти элегическое прощание, но старый Антуан де Шабанн, который, усыпанный почестями, пережил своего государя, вполне заслужил его благодаря той роли, которую он сыграл в жизни Людовика и в истории самой Франции.

Однако в повседневной жизни Людовика по-прежнему отсутствовал один человек, самый важный — Дофин Карл, который, родившись в 1470 году, постепенно взрослел. Но не из-за отсутствия чувств к сыну король так редко видел своего наследника, которого он так долго и искренне желал и о котором теперь так трогательно заботился. Карл был мальчиком со слегка перекошенными плечами, он был не очень смышленым и часто болел, что причиняло его отцу большое беспокойство. Дофин жил при дворе своей матери, доброй и скромной королевы Шарлотты, в великой крепости Амбуаз, где сам Людовик обрел счастье после мрачных лет проведенных в Лоше. Король доверил заботу о ребенке своему верному Жану Бурре, а мадам де Турнель стала его гувернанткой. Его первые учителя нам неизвестны, но позже образованием Карла занимались Роберт Гоген, Гийом Пот, который был одним из самых близких друзей Людовик, и Гийом Кузино, адвокат и дипломат.

Людовик постоянно осведомлялся о здоровье Дофина, его занятиях и интересах, заваливал Бурре советами и вопросами, на которые тот терпеливо отвечал:

Слава Богу и Богородице! Дофин находится в прекрасном состоянии и получает огромное удовольствие.

Но король всегда хотел знать, как его сын ест и спит, хорошо ли его укрывают ночью? Не перенапрягся ли он? На что Бурре отвечал:

Он хорошо спит, он хорошо ест, он прекрасно отдыхает под своими теплыми одеялами, он ухаживает за своими птицами, не слишком утомляя себя.

В ноябре 1480 года Людовик, которого очень беспокоила погода, написал:

Не возите Дофина в луга до февраля и дайте мне знать завтра, в каком состоянии он сегодня вечером, потому что сегодня он туда ездил.

Узнав, что Карл кашляет, король завалил Бурре новыми рекомендациями и новыми вопросами, на которые получил ответ:

Сир, мы получили Ваши письма, предписывающие нам не выпускать Дофина на улицу, пока не прекратится его кашель и мы позаботимся о том, чтобы его вылечить, и сообщим Вам, как и где он подхватил эту простуду.

Бурре был озадачен тем, что не мог предоставить королю достоверную информацию: некоторые считали, что Карл простудился в четверг, когда ездил в луга, но мадам де Турнель сказала, что ничего не заметила до понедельника и не видит другого объяснения этому кашлю, кроме изменения погоды. Такая гувернантка была слишком легкомысленной для Людовика, поэтому вскоре он написал сеньору дю Бушажу:

Поскольку мадам де Турнель не может больше терпеть хлопоты вокруг Монсеньёра Дофина, я прошу Вас, как только прочтете эти письма, прийти ко мне, чтобы помочь мне советом, что я должна буду делать.

Однако король все еще опасался, что его сын переутомляется, и Бурре попытался его успокоить:

Сир, нет причин для беспокойства, потому что Дофин совершенно здоров […] Что касается подбрасывания мелких птиц своим соколам и изнурения себя их кормлением, то он делает это очень редко, потому что сейчас все его птицы в линьке.

Бедный Бурре! Его должность была для него тюрьмой, которую король не часто позволял ему оставлять. Однажды, когда он смиренно попросил у Людовика разрешения оставить службу на неделю, чтобы заняться своими делами, уточнив, что в будущем не позволит себе повторить просьбу, Людовик строго ответил:

Монсеньор дю Плесси, я прочитал ваши письма. Ни в коем случае не возвращайтесь домой.

Возвышаясь над Луарой своими высокими стенами, у подножия которых приютилась деревушка, настолько маленькая, что путник не мог там остановиться, замок Амбуаз и его парк были отрезаны от всего мира. Никому не разрешалось приезжать туда, а сам город был под запретом для чужаков. Латники и лучники охраняли стены и патрулировали окрестности, а жители деревни несли вахту днем и ночью, в обмен на освобождение от всех повинностей. Для встречи с Дофином требовалось специальное разрешение, которое король давал редко, и границы которого он заботился установить сам. Так, дав Эймару де Пуатье, сеньору де Сен-Валье (мужу своей внебрачной дочери Марии), разрешение навестить наследника трона, Людовик написал Жану Бурре:

Монсеньёр дю Плесси, завтра я отправляю Монсеньёра де Сен-Валье в Амбуаз. Прошу Вас спуститься в город и пригласите его на обед, а после обеда отведите его к Монсеньёру [Дофину], чтобы он мог повидаться с ним незаметно.

Именно из страха Людовик держал сына вдали от себя, из страха, что он пострадает в результате контакта с миром, из страха, что он заразится какой-нибудь инфекционной болезнью или станет жертвой чумы, из страха также, что он станет, как и он сам во время Прагерии, объектом для интриг принцев, желающих найти предлог для мятежа против короны, именно так он сказал Коммину. Однако, возможно, причина такого его поведения была глубже, чем страх: Карл — это будущее; Карл — это Франция, но Франция перешедшая в другие руки, Карл — это то, чем он был вчера, когда готовился взойти на трон (и кто тогда думал о покойном государе?), Карл напоминал Людовику, что скоро ему придется оставить свое королевство вместе с жизнью.

25. Последнее отступление

I

Филипп де Коммин вернувшись из Италии в октябре 1478 г. писал: "я нашел короля, нашего господина, несколько постаревшим и подверженным болезням. Однако это еще не слишком проявлялось, и он управлял всеми своими делами с большой энергией". В течение следующего года посланники Тройственного союза сообщали, что Людовик XI "с каждым днем становится все более отстраненным" и склонным к противоречивым или вспыльчивым настроениям, "как это свойственно пожилым людям, которые находятся в состоянии угасания". Король страдал от лихорадки и простуды, у него, по-видимому, были приступы подагры и его начала беспокоить кожная болезнь, возможно, нервное воспаление, похожее на опоясывающий лишай.

В конце февраля 1481 года король удалился в окрестности Шинона, в Ле-Форж, один из своих любимых замков. В начале следующего месяца он отправился в приходскую церковь Сен-Бенуа, где хотел посетить мессу. Во время ужина после церемонии у него произошло, по-видимому, кровоизлияние в мозг. Людовик внезапно упал, и хотя был в сознании, некоторое время не мог говорить или понимать, что ему говорят. К счастью, вскоре прибыл неаполитанский врач и астролог Анджело Като[147], и под его присмотром Людовик постепенно пришел в себя. Несмотря на свое болезненное состояние, он настоял на том, чтобы вернуться в Ле-Форж. Вскоре Коммин был рядом с ним и отметил:

Король слышал очень мало из того, что ему говорили […] и почти ничего не говорил.

Пока длилась болезнь:

Мы мало занимались делами королевства… ибо он был господином, с которым нужно было правильно вести себя осторожно.

Через две недели, хотя Людовик был еще слаб, он практически восстановил все свои способности

В сентябре (1481 г.) в галерее в Плесси с ним снова случился удар, его положили на соломенный тюфяк, "и в течение двух часов считали, что он умер". Сеньоры д'Аржантон и дю Бушаж взывали к небесам о помощи:

Мы поклялись королю святым Клодом, и все остальные, кто там был, тоже дали этот обет. Тотчас же к нему вернулась речь, и вскоре он уже мог передвигаться по дому, хотя был очень слаб.

В ноябре-декабре король провел месяц в доме Коммина в Аржантоне, где "был очень болен", а оттуда он отправился в Туар, где оставался до конца февраля 1482 года и где "был так же болен". 19 декабря он написал настоятелю монастыря Салле в Бурже:

Прошу Вас непрестанно молиться за меня Богу и Богоматери Саллесской, чтобы они избавили меня от лихорадки, ибо у меня болезнь, от которой, как говорят врачи, без этого не излечиться. Когда я излечусь от лихорадкой, я сразу же сообщу Вам об этом…[148]

В середине марта 1482 года, по настоянию Коммина и Бушажа, Людовик XI отправился в дальний путь, который должен был привести его в Сен-Клод, в горах Франш-Конте. Король явно учитывая возможность, что он может не вернутся оттуда живым, назначил, на время своего отсутствия, своего зятя Пьера де Божё, младшего брата герцога Бурбонского, генерал-лейтенантом королевства, а перед отъездом посетил Амбуаз, чтобы навестить своего сына и наследника Карла. Около 10 апреля Филипп де Коммин, который находился с миссией в Савойе, присоединился к нему в Божё, в провинции Божеле:

Я был поражен его видом, он так исхудал, что я удивился, как он еще может ездить по стране, но его великое сердце все еще билось.

Около 20 апреля король добрался до церкви Сен-Клод. Его приближенные хорошо понимали устремления своего господина, дававшего обет этому святому. Людовик уже бывал здесь после своего бегства из Дофине в 1456 году и с тех пор неоднократно приносил этому святилищу подношения. Во времена молодости его отца здесь жил святой отшельник Жан Гентский, который предсказал Дофину Карлу, когда англичане оккупировали половину его королевства, что у Карла будет наследник мужского пола, который станет королем Франции.

Выполнив свой обет, Людовик короткими переходами добрался до верховьев Луары, где, по-видимому, пересел в барку, чтобы облегчить свое путешествие. 8 июня 1482 года он прибыл в Клери, где оставался в своей любимой резиденции до середины сентября. Там находилась церковь, в которой он решил быть похороненным. Он уже превратил ее в здание со стройными сводами, в котором построил изящную каменную часовню для хранения Девы Клери, древней деревянной статуи, обнаруженной в соседней деревне. Людовик очень ценил это святое место, потому что сама Жанна д'Арк приходила туда молиться.

В разгар своих горестей Людовик думал о своем наследнике, которому тогда было всего двенадцать лет, и об опасностях, которые период регентства будет представлять для Франции. Он приказал устроить торжественную встречу с сыном, чтобы дать ему советы по искусству управления государством. 21 сентября, помня о том, что смерть рано или поздно приходит как к королям, так и к их подданным, Людовик XI прибыл в Амбуаз, чтобы передать Карлу свое завещание. В сопровождении графа де Божё, маршала Жье, сеньора дю Бушажа, Жана де Дуа и других советников, король вскоре оказался лицом к лицу со своим наследником, окруженным Жаном Бурре и офицерами его скромного двора. Затем Людовик начал рисовать мрачную картину "заговоров и предательства, совершенных принцами и баронами нашей крови и рода и другими сеньорами нашего королевства […] почти со времени нашего вступления на трон до настоящего времени […] которые после окончания наших дней могут начаться снова и продолжаться долгое время, если не будут приняты соответствующие меры".

Именно поэтому он приехал к Дофину, чтобы "посоветовать и повелеть ему, как отец должен с сыну", руководствоваться советами тех, кто уже доказал свою преданность короне. Он сам однажды совершил серьезную ошибку, отстранив советников своего отца и это стало причиной "больших бед, несчастий и непоправимого ущерба", и если его сын будет вести себя так же, то "с ним может случиться то же самое или даже хуже".

После этого Людовик, подчеркнув, что говорит от имени всей королевской семьи, попросил сына обсудить только что сделанные ему наставления со своими советниками. Со своей стороны, юный Карл торжественно поклялся подчиниться наставлениям отца. Протокол всей церемонии был составлен секретарем и разослан в форме королевского приказа во все судебные учреждения и главным должностным лицам королевства.

Нет никаких свидетельств того, что до или после церемонии король оставался с Дофином наедине, пытаясь сблизиться с ним или оставить в его памяти образ, который отец часто стремится передать своему сыну. Возможно, Людовик был слишком слаб, чтобы сделать это, возможно, он чувствовал себя неспособным найти подходящие слова и возможно, простая идея пойти с Карлом на прогулку в сады Амбуаза даже не пришла ему в голову. Мир был единственным даром, который он мог оставить своему сыну и королевству, которое вскоре станет его. Отныне король посвятит этому всю свою энергию и предусмотрительность, которые у него еще оставались.

В апреле 1482 года, во время остановки в Божё в ходе своего паломничества, Людовику XI сообщили о смерти Марии Бургундской, которая скончалась 27 марта в результате падения с лошади, тремя неделями ранее. Несмотря на угрозу смерти, нависшую над ним в то время, король был "очень рад этой новости". Для него это означало мир и уверенность в том, что вскоре он станет неоспоримым господином бургундских владений. Король прекрасно знал, что Гент и другие города Фландрии и Брабанта не сильно захотят подчиняться Максимилиану теперь, когда их суверенной герцогини Марии больше нет в живых. Бургундское наследство должно было достаться двум детям Марии и Максимилиана, Филиппу, родившемуся в июне 1478 года, и Маргарите, родившейся в феврале 1480 года. Людовик сразу же решил, что самый верный способ добиться своего — сделать Дофина, которого он никогда всерьез не рассматривал в качестве супруга английской принцессы Елизаветы, мужем маленькой Маргариты.

Начав переговоры с городской олигархией, в руках которой тогда находился Гент, Людовик XI вскоре обнаружил, что города Фландрии не остались равнодушными к его предложениям. При посредничестве делегации, прибывшей в Клери в июле, он с удовлетворением узнал, что фламандцы желают мира, нравится это Максимилиану или нет, и одобряют план брака Дофина и маленькой Маргариты. В конце того же месяца большая крепость Эр, расположенная в Артуа и являвшаяся одним из ключей к Фландрии, сдалась осаждавшим ее французам. Без сомнения, не зная, что король Англии продлил перемирие с Францией, Максимилиан продолжал умолять Эдуарда IV о помощи. Но последний ничего не мог для него сделать, так как его ресурсы были полностью поглощены кампанией, которую он предпринял против шотландцев и в которой его слабеющее здоровье не позволило ему лично участвовать. Теперь, когда пелена начала спадать с его глаз, ему оставалось только надеяться, что Максимилиану все же удастся выпутаться из сети, в которую он попал. Однако 25 августа он узнал, что в Лондон прибыла пенсия, которую ему должны были выплатить на Пасху, и это стало бальзамом на его душевные раны.

В конце сентября, вскоре после встречи с Дофином, Людовик, тщательно выбрав момент, нанес смертельный удар Максимилиану, обнародовав продление франко-английского перемирия. Теперь, когда все узнали, что Англия его бросила, герцог Австрийский больше не мог надеяться хоть как-то сопротивляться. В начале ноября, столкнувшись с настоятельными требованиями своих Генеральных Штатов, он был вынужден отправить эмиссаров в Аррас, чтобы обсудить капитуляцию с представителями Людовика XI.

23 декабря был торжественно подписан Аррасский договор: мир был окончательно восстановлен, без какого-либо упоминания Бургундского герцогства, Пикардии, графств Понтье и Булонь, возвращение которых под власть короны Франции Людовик отказался обсуждать, юрисдикция Парижского Парламента по апелляциям из графства Фландрия была подтверждена и наконец, Маргарита Австрийская должна была воспитываться во Франции, где она повзрослев станет невестой Дофина. Людовик XI разослал эту славную новость во все добрые города своего королевства. Он приказал повсеместно петь Те Deum, организовывать процессии и зажигать костры на улицах. Король позаботился о том, чтобы условия договора стали известны в Европе как можно шире и быстрее, благодаря новому изобретению — печатному станку. Во Франции и Нидерландах народ испытывал искреннюю радость.

В январе прибыли фламандские послы, чтобы присутствовать на церемонии, на которой король и Дофин должны были поклясться соблюдать договор. Людовик тщетно пытался избежать этой церемонии, потому что очень боялся быть увиденным в своем нынешнем плачевном состоянии и когда пришло время, он был вынужден принести присягу левой рукой, так как правая была на перевязи.

Эдуард IV был раздавлен унижением, а его гнев усугублялся бессилием. Его дочь теперь не только никогда не станет королевой Франции, но и он больше никогда не получит денег на ее приданное и теперь, как он понял, было слишком поздно нападать на Францию с помощью Нидерландов. Теперь Эдуард был вынужден ограничиться только военными приготовлениями против шотландцев. Но в начале апреля 1483 года он внезапно потерял сознание, вероятно, из-за инсульта или острого несварения желудка и 9 числа того же месяца умер. Коммин предполагал, что английского короля погубил Аррасский договор. Но несомненно то, что Эдуард узнав, что его ловко провели потерял весь свой энтузиазм и, возможно, даже желание жить.

Известие о его смерти не доставило королю Франции[149] ни малейшего удовольствия. В июле брат покойного короля Ричард предложил Людовику дружбу. Сместив своего племянника, малолетнего Эдуарда V, который навсегда таинственно исчез вместе со своим младшим братом, бывший герцог Глостер взошел на английский трон под именем Ричарда III. На его предложения Людовик XI дал ледяной отказ, так как считал, что новое столь хрупкое английское правительство не могло создать проблем для Франции, а бедный Максимилиан, над которым насмехались все фламандцы, тоже не может ничего предпринять.

Однако в воскресенье 22 июня 1483 года в Амбуаз прибыла маленькая принцесса Маргарита. Чтобы приветствовать ее, Дофина и великих людей королевства, король Франции пригласил по два делегата от каждого из своих самых важных городов. Людовик устроил специальное огражденное место, внутри которого, защищенные от толпы барьерами и королевскими лучниками, представители его добрых городов могли наблюдать за помолвкой Карла и Маргариты Австрийской (которой тогда было три года), прежде чем отправиться в часовню замка, где должна была состояться свадебная церемония. После этого представители городов были приглашены в Тур для обсуждения мер по реформированию правосудия и развитию торговли. В пятницу 26 июня канцлер Рошфор рассказал им о целях, которые поставил перед собой государь.

Король придавал такое большое значение этому великому начинанию, что, несмотря на жалкое состояние, в котором он находился, он не смог удержаться и сам рассказал о нем своему народу. В следующую среду, то есть 1 июля, он пригласил делегатов в Плесси. В надежде скрыть последствия своей болезни, он облачился в тот день в торжественное королевское одеяния, которые до этого всегда презирал. Людовик предстал перед своими гостями в длинном пурпурном атласном плаще, подбитом соболем, с алым чепцом и шапочкой того же цвета на голове. Когда делегаты сняли свои шляпы и преклонили перед ним колени, Людовик в свою очередь обнажил голову, и все увидели, что теперь он полностью лыс, за исключением короткой челки седых волос. Король сказал:

Господа, добро пожаловать. Я благодарю вас за то, что вы прибыли ко мне. А теперь наденьте свои шляпы.

Так они и сделали, но "сам добрый господин король остался с непокрытой головой". К большому удивлению собравшихся, которые ожидали услышать канцлера, заговорил сам Людовик. С убежденностью он пытался внушить им свое видение единой и процветающей Франции, где каждый должен иметь равные шансы на успех. Он хотел, по его словам, "трех главных вещей для блага всего королевства": чтобы каждый мог беспрепятственно торговать по своему усмотрению, чтобы правосудие было реформировано, с целью устранения проволочек и коррупции и чтобы Франция подчинялась единому закону и отныне знала только одни вес, меру и одну валюту. Король признал, что "его королевство было настолько велико, что его можно было объехать только с большим трудом". В заключении Людовик предложил каждому из своих добрых городов в течение шести недель прислать к нему своего представителя для дальнейшего обсуждения этого вопроса. Прощаясь с гостями, король сказал им, что "он знает, что они предпочитают видеть его стариком, чем мертвецом".

Чувство юмора его не покидало. Однако это был последний раз, когда он и его подданные видели друг друга.

II

За несколько месяцев до этого, после наставлений Дофину в сентябре 1482 года, Людовик переехал в Плесси-дю-Парк-ле-Тур. Это было последнее из его многочисленных уединений, уединение, из которого как он, так часто возвращавшийся к жизни, знал, что ему никогда не придется уехать. Против смерти не могли помочь все умения его все еще пылкого мозга. Однако он будет бороться до тех пор, пока сможет, и всеми возможными способами. Так закончилась жизнь, первые дни которой прошли в тени замка Лош, и которая теперь завершалась в его изможденном теле покоящемся в кресле.

Людовик превратил Плесси в крепость, куда допускались лишь избранные. Окрестные дороги были усеяны ловушками, в которые попадали лошади любого, кто пытался приблизиться к замку окольными путями. Замок был окружен рвом и стеной с острыми шипами, вделанными в кладку. Ворота закрывались железной решеткой. Само двухэтажное жилище короля находилось внутри крепостного двора. По четырем его углам находились передвижные железные сторожевые башни ― "удивительные и чудесные сооружения обошедшиеся в более чем 20.000 ливров". Сорок лучников, постоянно находившиеся в них на страже, имели приказ стрелять во все, что движется, как только ворота будут закрыты, а разводной мост поднят. 400 человек патрулировали стены и территорию вокруг замка днем и ночью. Как только в восемь часов утра открывались въездные ворота и опускался подъемный мост, в замок прибывали офицеры для организации дневной охраны, "как в тщательно охраняемой пограничной крепости".

Внутри, однако, Людовик превратил замок в удобную и очаровательную резиденцию с просторными и светлыми апартаментами[150]. Стены украшали картины знаменитого Жана Бурдишона, а также, вероятно, Жана Фуке, "королевского художника". Все помещения освещали пятьдесят больших светильников, каждый из которых поддерживали три ангела высотой в три фута, раскрашенные золотом и лазурью, с надписями на постаментах: Misericordias Domini in Aeternam Cantabo (Я буду вечно воспевать милость Божью).

Людовик проводил свои дни в огромной галерее, окна которой выходили во внутренний двор и на окрестности. Компаньонами ему служили его любимые борзые и птицы, чье пестрое щебечущее множество резвилось в клетках или свободно летало вокруг него. Чтобы не дать ему задремать, сельский оркестр, в который входили несколько пастухов из Пуату, играл под его окнами популярные мелодии, которые напоминали ему о старых добрых временах, когда он мог спокойно разъезжать по лугам и лесам своей любимой Франции.

Находясь в плену своей болезни, он также был в плену своих страхов. Прежде всего, он боялся, что кто-то воспользуется его слабостью, чтобы вырвать у него власть и заставить его жить "как человека, потерявшего рассудок". Ни один барон или принц не жил в замке Плесси, куда никому не разрешалось входить со своей свитой. Из крупных феодалов только Пьер де Божё, его зять, был допущен к королю и именно ему и своей дочери Анне Людовик решил доверить регентство и опеку над Дофином. Те, кто хорошо знал королевскую семью, считали госпожа де Божё своим умом и силой характера очень походит на своего отца-короля.

Подозрительность заставила Людовика заменить многих старых слуг иностранцами. Король постоянно обновлял свою охрану и слуг: "Природа, — говорил он, — любит новизну". Слишком слабый, чтобы заниматься государственными делами, если они не носили срочного характера, он постепенно начал бояться, что его подданные и соседние правители сочтут его мертвым и поэтому он прибегал к всевозможным уловкам, чтобы показать другим, что он по-прежнему господин Франции. Повышая и понижая в должностях чиновников, уменьшая или увеличивая пенсии, "он проводил время, ― устало признавался он Коммину, ― перетасовывая людей". Чтобы соседи думали, что он все еще жив и здоров, король использовал свою известную любовь к животным и приобретал все новых, за которых "заставлял платить дороже, чем владельцы хотели продать". Везде он заказывал собак. "На Сицилию он послал разыскать определенную разновидность мулов и если такое животное принадлежало какому-либо сеньору, он платил вдвое". В Неаполе король заказывал лошадей, в Берберии — редкую разновидность мелкого волка, называемого адивом, в Дании и Швеции — лосей и северных оленей, и "чтобы получить по шесть штук каждого из этих животных, выдал купцу 4.500 немецких флоринов". Однако, когда эти животные попадали к Плесси, он часто был слишком болен, чтобы уделить им внимание, и чаще всего даже не разговаривал с теми, кто их ему привозил.

Он никогда особенно не доверял врачам, но теперь стал жертвой одного из них, некоего Жака Коитье, жестокого, хитрого и наглого человека обладавшего ненасытной жаждой власти и денег. В 1476 году Коитье был обычным клерком Счетной Палаты, но вскоре стал вице-президентом, а затем, в октябре 1482 года, Людовик, одолеваемый страхом смерти, назначил его президентом Палаты и освободил от обязанностей, связанных с его должностью. Земельные владения и доходные должности, которые он получил, говорят о печальном влиянии, которое этот беспринципный приспособленец постепенно приобрел на короля. В начале 1483 года ему удалось продвинуть своего племянника на должность епископа Амьенского и получить от Людовика в виде жалованья ежемесячный доход в размере 10.000 золотых экю. Коммин по этому поводу замечает:

Этот лекарь так грубо обходился со своим господином, что однажды сказал ему такие грубые и возмутительные слова, какие нельзя говорить слуге, но король так его боялся, что не посмел прогнать.

С каждым днем силы Людовика убывали все больше и больше. "Тот, кто казался более подходящим для управления миром, чем королевством", теперь был настолько худым и иссохшим, что едва мог поднести руку ко рту. Он отказался лечь на смертный одр и остался сидеть в галерее, которую любил. Чтобы уберечься от болезней, он одевался в богато раскрашенные шелка и атласы, подбитые драгоценными мехами. Своим приближенным он признался, что не рассчитывает дожить до 60-и лет и по его словам, в течение столетия ни один король Франции не доживал до этого возраста. Эти знаменитые 60 лет он должен был отметить 23 июля. По словам Коммина:

Ни один человек не боялся смерти так сильно и не делал столько вещей, чтобы предотвратить ее. И все время своей жизни он молил своих слуг и меня, чтобы, если его сочтут умирающим, ему не говорили об этом и лишь подвигли его к исповеди, не произнося этого жестокого слова "смерть", ибо, как ему казалось, у него не хватит духа выслушать столь жестокий приговор.

25 мая, получив послание от своего канцлера, Людовик написал ему:

Я благодарю Вас за Ваше письмо […] но прошу Вас не присылать мне больше писем с тем, кто их доставил, ибо я обнаружил, что его лицо ужасно изменилось с тех пор, как я его видел, и я уверяю Вас, что он сильно напугал меня.

Король не пренебрегал никакими способами, небесными или иными, которые могли бы продлить его жизнь. В последний год жизни он потратил несколько сотен тысяч ливров на пожертвования, которые раздал не только своим любимым часовням и церквям во Франции, но и святыне "Трех волхвов" в Кельнском соборе, Богоматери в Ахенском соборе, Святому Серватию в Утрехте, святому Бернардину в Аквилее, различным святым Неаполитанского королевства, Сантьяго-де-Компостела и святому Иоанну Латеранскому в Риме. Людовик получил все реликвии и лекарства, которые могла предложить Западная Европа. У Папы Римского он позаимствовал "корпорал" — алтарный платок, на котором, как считалось, Святой Петр служил мессу. Он поручил Георгию Палеологу Диссипату, известному как "Жорж Грек", одному из своих лучших морских капитанов, проследовать на трех кораблях вдоль западного побережья Африки до островов Зеленого Мыса (Кабо-Верде), на краю известного тогда мира, "чтобы найти некоторые вещи, имеющие большое значение для его здоровья". Эти "вещи", несомненно, были большими морскими черепахами, ведь врачи того времени считали, что нет лучшего средства от проказы, чем купание в крови этих животных, и, похоже, последние месяцы жизни Людовика были омрачены явно беспричинной мыслью о том, что воспаление кожи, от которого он страдал, было ничем иным, как результатом этой ужасной болезни[151]. Этот страх заставил его обратиться за помощью к Лоренцо Великолепному, которого он попросил предоставить ему одну из самых ценных реликвий святого покровителя Флоренции: пастырское кольцо епископа Зенобия, которое по поверью излечивало от проказы. Это кольцо принадлежало одной флорентийской семье, которая после нескольких месяцев обсуждения согласилась отдать его Лоренцо, который поспешил отправить его королю вместе со многими другими священными предметами. Таким образом, Людовик имел возможность носить его некоторое время, после чего он вернул его во Флоренцию в золотой шкатулке, инкрустированной драгоценными камнями.

Среди средств, с помощью которых Людовик надеялся восстановить свое здоровье, было священное масло (елей), которым помазывали на царство королей Франции во время их коронации. Согласно легенде, сосуд со священным маслом был принесен белым голубем Сен-Реми (Святому Ремигию) в Реймсе во время коронации Хлодвига в 496 году. Еще в апреле 1482 года Людовик обратился к аббату Сен-Реми с просьбой дать ему "маленькую каплю святого масла […] если это можно сделать без греха и опасности…". Однако прошло больше года, прежде чем король, который тем временем получил разрешение от Папы, осмелился отправить делегацию баронов и прелатов в Реймс с задачей привести священный сосуд в Тур. Завернутый в золотую ткань, он прибыл в Плесси 1 августа 1483 года вместе с крестом Карла Великого и жезлами Аарона и Моисея, которые были доставлены из Сент-Шапель в Париже. Эти предметы культа хранились в шкафу в королевской спальне до самой смерти короля. Однако не похоже, чтобы Людовик когда-либо осмелился взять хоть каплю из священного сосуда, чтобы помазать себя.

Кроме того, король искал поддержки у святых мужчин и женщин, которые могли бы улучшить его состояние. Хороший христианин попросил бы милости и спасения, но Людовик, который, возможно, совсем не был христианином, скромно пожелал продления жизни:

Наш господин король, который по смирению обошел всех других государей мира, искал религиозного или доброго человека […], чтобы он стал посредником между Богом и ним, чтобы продлить его дни, [ибо] Богу и святым он передал свою надежду на жизнь, зная, что он вряд ли сможет протянуть без чуда.

Оказалось, что в таких людях не было недостатка, "и со всех концов света они потянулись к нему". За некоторыми король посылал сам. Другие приходили поговорить с ним, но король хотел знать только о продлении своей жизни. Большинство из них ответили мудро, сказав, что у них нет такой власти.

Прежде всего, король жаждал общения с одним особенно известным святым человеком — Франческо ди Паола, отшельником, жившим в небольшой пещере под скалой в Калабрии, в Неаполитанском королевстве. Впоследствии ставший основателем ордена монахов-минимов (Minimi — наименьший из слуг Божиих), Франческо жил в постоянных молитвах, не ел ни мяса, ни рыбы, ни молока, ни сыра, ни масла, ни яиц, а питался кореньями и небольшим количеством фруктов. В последние месяцы 1482 года Людовик отправил одного из своих рыцарей с заданием убедить "Святого человека", как его все называли, отправиться в Плесси. Однако прежде чем Франческо покинул свою пещеру, принцу Неаполитанскому Федериго пришлось умолять его отправиться в путь, а Папа Сикст дважды посылал к нему от имени короля Франции. Наконец, отправившись в путь, 60-летний отшельник в сопровождении трех учеников остановился в Риме, где Папа, очарованный его праведной жизнью, дал ему три продолжительные аудиенции. Затем на корабле Франческо добрался до Марселя и на барке по Роне отправился в Лион. 24 февраля (1483 г.) Людовик обратился к городским властям с просьбой построить удобную повозку, "чтобы Святой человек мог путешествовать с большим комфортом". 27 марта король с тревогой приказал им:

Когда Святой человек прибудет туда, примите его и отпразднуйте его приезд, как если бы он был нашим Святым Отцом, ибо так мы желаем ради чести его личности и святой жизни, которую он ведет.

После краткого пребывания в Лионе, куда он прибыл 24 апреля, отшельник был доставлен в верховья Луары, откуда по реке отправился в Тур.

Когда Франческо прибыл в Плесси, Людовик встал перед ним на колени "как перед Папой" (нелегкая задача для такого тяжелобольного человека) и попросил его "помолиться за него Богу, чтобы он продлил его жизнь". На эту просьбу Франциск ответил, что король должен думать о своей душе и уповать на Бога. Затем его с почетом отвезли в скит, который Людовик построил для него рядом с часовней Сен-Матье[152]. Коммин считал, что "никогда не видел человека, живущего такой святой жизнью, так что казалось, что Святой Дух говорит его устами". 29 июня король с тревогой написал своему генералу финансов Лангедока:

Я прошу вас прислать мне лимоны, сладкие апельсины и пастернак […] для святого человека.

Хотя Франческо никогда не пытался ходатайствовать перед небесами за земное существование Людовика, его присутствие очень утешало короля, который часто внимательно прислушивался к словам святого человека.

Занятый созерцанием своих реликвий или цветущей сельской округой, панораму которой лето разворачивало перед его глазами, слушанием сладкой песни свирелей или тявканьем своих собак и щебетанием птиц, король теперь имел время подумать: вспомнить удовольствия, тревоги и комедии, из которых состояла его жизнь, огромные предприятия, в которых он участвовал, тяжелую борьбу с Карлом Бургундским, с которым он когда-то охотился в лесу под Женапом, Франческо Сфорца, графа Уорика, подумать о дворянах Дофине, сражавшихся рядом с ним в крови и пыли под Монлери, о своем отце, который, как и он сегодня, однажды оказался в одиночестве, пока его сын ожидал его смерти и наконец подумать о Дофине, ставшем принцем живодеров, о шестилетнем мальчике, однажды увидевшем лицо Жанны д'Арк. Но пока Людовик был жив, он никому не рассказывал о тех мыслях, которые посещали его в тот момент, когда его странная и удивительная жизнь подходила к концу. Только один поступок, казалось, вызывал у него сожаление: казнь герцога Немурского, казнь "бедного Жака".

Одну подсказку он оставил своим современникам и потомкам, хотя сам и не предполагал этого. Его гробница. Он не мог лежать в помпезном погребении вместе со своими предшественниками в королевской усыпальнице Сен-Дени похороненным в пышные королевские одеяния. Он был чужд этому и будучи, как он с удовольствием вспоминал, внуком блудницы, считал, что королевские одежды не для него. Он создал для себя отдельное погребение, в своей собственной прекрасной церкви, Нотр-Дам-де-Клери. Там его ждало надгробное изваяние, в натуральную величину, на гробнице из позолоченной меди украшенной алой и лазурной эмалью. Первый эскиз был сделан Колином Амьенским, затем исправлен по указанию короля Жаном Бурре, а отливка и позолота были выполнены двумя немецкими мастерами — "Конрадом Кельнским, мастером по металлу" и "Лореном Райном из Тура, литейщиком пушек для короля", что обошлось в 1.000 золотых крон. Людовик был изображен преклонившим колено перед своей покровительницей, Богоматерью Клерийской в одежде, простого егеря, и выглядел, как в молодости, с длинными черными волосами, спадающими почти до плеч. На нем была простая куртка, сапоги до колен со шпорами, шляпа, прижатая обеими руками к груди, длинный меч на перевязи с левого бока, охотничий рог за спиной, а на шее — цепь Ордена Святого Михаила. Рядом с ним присела маленькая борзая в шипованном кожаном ошейнике. Егерь. Именно так он решил запечатлеть себя, вечно поклоняясь Клерийской Богоматери. Возможно, ничто в жизни Людовика не является более загадочным, чем это надгробное изваяние и все же оно, как и многое в его сложном характере, могло возникнуть из той абсолютной простоты, которая озадачивала людей больше, чем все его таланты. Когда он искал под взором небес себя, то, по-видимому, нашел охотника.

В понедельник, 25 августа, Людовик перенес еще одно кровоизлияние в мозг. До четырех часов следующего дня он оставался лежать "почти как мертвый" но все же пришел в себя. Однако, осознав, что он при смерти, он решил официально заявить, что его конец близок. К своему сыну Карлу, которого он теперь настойчиво называл "королем", он отправил Пьера де Божё, канцлера, большую часть своей королевской гвардии и, что самое пикантное и, возможно, самое важное, всех своих псарей и сокольников.

Однако неизлечимый оптимизм еще не покинул его, и он продолжал надеяться, особенно доверяя молитвам Франческо ди Паола, которого он часто призывал к себе. Но внезапно его богослов Жан д'Арли, цирюльник Оливье Ле Дэн и Жак Котийе положили конец его иллюзиям, сказав ему прямо:

Сир, не надейся больше на святого человека и на прочее, ибо с Вами все кончено, а лучше подумайте в своей совести, ибо нет средств, что-либо исправить.

И каждый из них добавил еще несколько слов, чтобы он понял, что все кончено.

Однако король все же сумел ответить:

Я надеюсь, что Бог поможет мне, потому что по воле случая [возможно] я не так болен, как вы думаете.

Возможно, это был последний ответ, последняя реплика актера. Ведь впоследствии он сумел принять неизбежное и "во всем остальном до самой смерти был более добродетелен, — говорит нам Коммин, — чем любой человек, которого я когда-либо видел умирающим".

Утром в субботу, 30 августа, Людовик XI был в агонии. Он сам просил о святых таинствах, "очень хорошо исповедовался" и произносил молитвы, соответствующие каждой из этих церемоний. Король оставался "в сознании, здравом уме твердой памяти, не испытывая боли, которую кто-либо мог заметить", и продолжал произносить молитвы. Его последние слова были обращены к Богоматери Эмбрунской, возвращаясь тем самым к тому времени, когда Дофине было для него всей вселенной: "Богоматерь Эмбрунская, — умолял он, — моя добрая госпожа, помоги мне!" Затем он повторил слова псалмопевца: "In te, Domine, speravi, non confundar in aeternum, misericordias Domini in aeternum cantabo" (На Тебя, Господи, я возложил надежду мою; да не смущусь я вовек; буду воспевать милости Божьи в вечности).

Король Франции Людовик XI скончался в субботу вечером, между восемью и десятью часами.

Лето выдалось особенно хорошим и жаркая, сухая погода обещала обильный урожай. Урожай того года "был лучшим из всех, что мы помним".

2 сентября тело Людовика XI было доставлено в церковь Сен-Мартен, где должна была состояться торжественная похоронная служба. Через четыре дня король был похоронен в Нотр-Дам-де-Клери, под своим надгробным изваянием, как он и желал. 1 декабря Шарлотта Савойская, его жена, последовала за ним в могилу. На следующий год, во время собрания Генеральных Штатов, когда принцы королевства радовались тому, что наконец-то избавились от человека, который так успешно их покорил, один оратор осмелился заявить:

Он оставил нам в наследство мир.

Без сомнения, Людовик не пожелал бы лучшей эпитафии.

Во время религиозных войн XVI века, его гробница была разрушена. Однако церковь Клери по-прежнему стоит, как каменный гимн, и там и сегодня можно увидеть массивный череп Людовика XI, чьи огромные глазницы и выступающие надбровные дуги все еще сохраняют внушительный вид.

У него хватало смелости предпочесть хитрость силе, и у него хватало изящества использовать свое чувство юмора, которое сделало его чужаком в свое время. Хотя он преобразовал великое королевство и оставил потомкам блестящий пример как вести политику, возможно, он более важен не тем, что он сделал, а тем, кем он был: одной из самых необычных личностей всех времен.

Эпилог

Известие о смерти Людовика XI вызвало во Франции всплеск надежды. Тринадцать лет правления молодого Карла VIII были хорошим предзнаменованием будущего! Народ мечтал о снижении налогов; духовенство считало, что уже вернулось к счастливым временам галликанской церкви, где оно единолично управляло своими делами, что касается дворян, которые были счастливее всех, то они надеялись восстановить старый добрый феодальный мир, для которого, по их мнению, они были рождены. Наконец-то пришло время для мести. Оливье Ле Дэн, амбициозный цирюльник Людовика, вскоре был арестован и приговорен Парижским Парламентом к смерти через повешение. По наущению герцога Бурбонского Жану де Дуа, бывшему фавориту короля, проткнули язык раскаленным железом, отрезали ухо и подвергли порке до такой степени, что он едва не лишился жизни. С этого момента, как и Коммин, близкие советники покойного короля оказались в опасном положении[153].

В период с января по март 1484 года Генеральные Штаты (а именно в протоколе этого собрания впервые был использован термин "третье сословие" для обозначения тех, кто не принадлежал ни к дворянству, ни к духовенству) собрались для обсуждения реформ, которые необходимо было провести. Ораторы, взявшие слово, без колебаний громили "деспотизм" Людовика XI и бесчинства его офицеров. Бароны жаловались на короля, который довел их до бессилия. Но снова конкретные интересы столкнулись с конкретными интересами. Третье сословие добилось почти полной отмены тальи (taille), но лишь на время, так как его представители были слишком озабочены местными делами, чтобы проявлять реальный интерес к управлению Францией. Стремясь вернуть свои старые привилегии и осуществить свое господство над молодым государем, дворяне смогли доказать в лучшем случае свою политическую неспособность. Благодаря своему уму и силе воли Анне и Пьеру де Божё удалось преодолеть кризис и сохранить в неприкосновенности могущественное правительство, которое Карл VIII унаследовал от своего отца. В 1485 году Людовик, герцог Орлеанский, наследник короны (его дед был младшим братом Карла VI), встал во главе недовольных принцев и попытался начать новую Войну за общественное благо. Но королевство осталось безучастным к этой затее, и даже сам город Орлеан отказался открыть перед принцем свои ворота. Этот плохо организованный мятеж, который вскоре получил название Безумная война, закончился полным провалом. Б. де Мандро, редактор "Мемуаров" Коммина заметил:

Слабость феодализма, глубокая неспособность его представителей сблизила средние классы с королевской властью, чье иго, каким бы тяжелым оно ни было, они предпочитали капризам и причудам принцев.

Даже в руках слабого правителя национальная монархия, созданная Людовиком XI, оказалась незыблемой.

Однако, к несчастью для Франции и Италии, новый король не смог следовать мудрой политике своего отца, который осуществлял благосклонное покровительство над Итальянским полуостровом с помощью дипломатии. Когда в 1491 году Карл VIII, изнеженный любитель удовольствий, достиг 20-летнего возраста и получил бразды правления, его фавориты легко убедили его заявить свои претензии на Неаполитанское королевство как наследника Анжуйского дома. Тщетно Филипп де Коммин, который вновь занял пост советника, но пользовался лишь ограниченным влиянием, пытался отговорить своего государя от этой военной авантюры. В сентябре 1494 года Карл VIII перешел Альпы во главе французской армии. В феврале следующего года, после триумфального марша по политически раздробленной Италии, он занял Неаполь, не встретив никакого сопротивления. Однако пять месяцев спустя французы столкнулись с коалицией различных государств полуострова, а также Испании и Священной Римской империи. Когда 5 июля они отбили итальянскую армию, ожидавшую их при Форново на реке Таро, Неаполитанское королевство было уже потеряно.

Так началась серия войн, которым предстояло опустошать Италию почти полвека. После Карла VIII Людовик Орлеанский, ставший Людовиком XII в 1498 году и также умерший без наследника в 1515 году, а затем Франциск I, его двоюродный племянник, правивший до 1548 года, организовывали кампанию за кампанией с большими затратами, пытаясь завоевать Неаполь и Милан, тем самым давая Пьеру Байярду, рыцарю "без страха и упрека", возможность отличиться в бою. Однако в конечном итоге Франция была изгнана с полуострова испано-имперской армией Карла V, а итальянские государства, за исключением Венеции, в свою очередь, потеряли свою независимость. Мудрость политики Людовика XI была продемонстрирована слишком жестоко.

До конца XVI века Францию раздирали религиозные войны, из которых она вышла под руководством импульсивного Генриха IV, некогда гугенота ("Париж стоит мессы") и основателя династии Бурбонов. Национальная монархия пережила и внешние катастрофы, и внутренние потрясения. Вскоре она достигла своего пика во времена правления Людовика XIV (1643–1715) и продолжала царствовать до тех пор, пока Великая Французская революция не положила ей конец.

Именно в это время писатели эпохи романтизма ухватились за Людовика XI, чтобы превратить его в чудовище и сделать из его жизни кошмаро. Истина, которую XIX век так старался исказить, была восстановлена историками XX века. Однако "всемирный паук" остается противоречивой фигурой — и, возможно, это отчасти потому, что он был человеком, который помог сформировать наш современный мир, мир, в котором мы научились не доверять иллюзиям.

Приложения

Приложение I

Правдивость Филиппа де Коммина

На протяжении веков "Мемуары Филиппа де Коммина" были оценены по достоинству. В прошлом ими восхищались прежде всего за их политическую проницательность (хотя уже Монтень нашел в них более тонкие качества, которые можно было бы похвалить); в последнее время — за блестящий способ изображения людей и событий, за их достоинства как произведения биографической литературы. Однако в XIX веке Коммин стал объектом личных нападок, а с середины XX века он подвергся еще более разрушительной форме критики. Благодаря бесстрастному голосу барона Кервина де Леттенхове, бельгийская гордость, отголосок бургундского наследия, яростно осудила мемуариста как человека, виновного в предательстве своей страны, Бургундии, и поэтому недостойного как доверия, так и уважения. Хотя Кервин де Леттенхове позаботился о том, чтобы собрать массу документов в поддержку своей работы, которые, хотя и не всегда представленные со скрупулезной честностью, тем не менее полезные и сегодня, три тома его "Письма и беседы Филиппа де Комина" (Брюссель, 1867–1874) представляют собой работу, явно искаженную предвзятостью. Однако в XX веке три историка предприняли менее предвзятую атаку на правдивость Коммина, прикрытую обильным анализом и научным жаргоном, чтобы отрицать историческую ценность основной части "Мемуаров".

В 1966 году Жан Дюфурне опубликовал в Женеве La Destruction des Mythes dans les Mémoires de Philippe de Commynes — 710-страничный труд, который уже является самым длинным исследованием, когда-либо посвященным Коммину, и который автор объявил первым в серии из пяти томов. Повторяя, дорогие для Бельгии, обвинения в измене и искажая свидетельства, оставленные современными хрониками, Дюфурне старательно пытается доказать, что Коммин, нечистоплотный ренегат, виновный в недобросовестности на каждом шагу, фальсифицировал историю с единственной целью оправдать себя. Кажется, что Дюфурне не потрудился обратиться к многочисленным документальным материалам или поинтересоваться работой своего непосредственного предшественника Карла Биттмана (Ludwig XI und Karl der Kühne: die Memoiren des Philippe de Commynes als historische Quelle, I, Göttingen, 1964). В этом труде едва ли меньше страниц, чем в предыдущем, и его автор также представляет свое произведение как первый из серии будущих томов. С достойным восхищения рвением Биттман собрал множество значительных современных материалов для исследования, посвященного трем основным кризисам в борьбе Людовика XI и Карла Бургундского. К сожалению, он не довольствуется тем, чем его исследования представляют истинную ценность. Вместо того чтобы представить собранные им современные источники в качестве критического аппарата для историков, заинтересованных в оценке точности рассказа Коммина, Биттман использует их для поддержки тезиса (не совсем отличного от тезиса Дюфурне) о том, что сознательно или бессознательно Коммин использовал уловки, чтобы дать окружающим и себе удовлетворительные объяснения. С какой бы тщательностью Биттман ни относился к своей работе, он, похоже, не знал, что для понимания недостаточно накопить документы. Он не верит, что течение времени может служить достаточным оправданием для провалов в памяти, он забывает, что в материале, на котором он основывает свое суждение о работе Коммина, также могут быть ошибки и искажения и наконец, увлекшись своим тезисом, он слишком быстро осуждает Коммина и намеренно забывает, как часто тот бывает честен и ценен в своем изложении фактов.

Очень богатый материал, который Биттман собрал, чтобы лучше осудить рассказ мемуариста, по большей части уже цитировался или издавался в специальных исследованиях или старых изданиях "Мемуаров", так что исследователь этого периода найдет лишь очень скромное количество новой информации. В этих обстоятельствах ученый вправе заключить, что Биттман более виновен в фальсификации, чем Коммин, и что тщательный способ, которым демонстрируются пропуски и случайные ошибки хрониста, только подтверждает общую честность, правдивость, отстраненность и проницательность человека, который двадцать лет спустя излагает на бумаге свои воспоминания о множестве сложных событий и страстей, в которые он оказался тесно вовлечен. При изучение "Мемуаров" как альманаха кажется несколько беспричинным, если не сказать странным, и подозрительным, что при их написании Коммин не вел себя как историк, опирающийся на массу документов, которые предоставляет в его распоряжение современная наука, как Карл Биттман. Если судить по таким критериям, кто из нас, используя вопрос Гамлета, "избежит наказания"?

Что касается третьей, американской, работы, то она еще более плачевна, чем две предыдущие, хотя ее нельзя обойти вниманием, так как она является английским переводом "Мемуаров". Этот перевод, опубликованный под названием "Мемуары Филиппа де Коммина" (Издательство Южно-Калифорнийского университета, 1969) и основанный на французском издании Изабеллы Казе, был отредактирован Самуэлем Кинсером. Критический аппарат содержит несколько ценных замечаний о свойствах ума Филиппа де Коммина, но в целом он остается наивным, недостаточно информативным, а научный жаргон, которым пользуется его автор, не может скрыть слишком ограниченное видение. Жесткий и неубедительный, перевод часто неумелый, а иногда досадно неточен. В своем введении, а также в примечаниях комментатор, жертва определенных заблуждений, демонстрирует весьма фрагментарные знания о современных документах и даже о мире XV века в целом, и полагается на работу Карла Биттмана или на другие недавние исследования с уверенностью, которая свидетельствует о явном недостатке критического взгляда[154]. Аналогично, неточности, за которые он несет ответственность, показывают, что переводчик не знаком с рассматриваемым периодом.

Краткая биографическая справка Кинсера, как она есть, также неприемлема. Коммин представлен как человек, "не знающий латыни" (утверждение, не подкрепленное никакими доказательствами и даже неправдоподобное, учитывая положение Коммина), как "бургундский дворянин", избравший своей профессией "карьеру парвеню". Чтобы нарисовать столь ложную картину этого исторического персонажа, необходимо игнорировать тот факт, что крестным отцом Филиппа де Коммина был не кто иной, как Филипп Добрый, что его отец (который на самом деле происходил из городской буржуазии и умер весь в долгах, как и многие сеньоры его времени) был суверенным бальи Фландрии и что, став рыцарем Ордена Золотого Руна, он также стал членом высшего ордена Бургундского государства, что Коммин начал свою карьеру в качестве оруженосца Карла де Шароле, должности, которой жаждали сыновья величайших бургундских баронов, что на службе у герцога Бургундского он занял завидное и надежное место и что, продолжая в том же духе, он наверняка добился бы дальнейших отличий, что, перейдя в лагерь Людовика XI, он вскоре занял высокое положение как влиятельный сеньор д'Аржантон, а его должность советника, одного из самых близких и влиятельных известных королю людей, обеспечила ему еще более высокий статус, что им восхищался Лоренцо Медичи, и что для миланского посла он был самым важным человеком при Людовике XI. В рецензии на работы Дюфурне (Renaissance Quarterly, XXI (1968), № 4, pp. 464–469) Кинсер упрекает его за "раздражающий вкус к импрессионистской психологии", однако это замечание не мешает ему делать такие наблюдения, как: "Если за писателем чувствуется раздвоение личности, то это, несомненно, связано с тем, что он потерял родителей, когда был еще совсем маленьким". Утверждая, что Коммин "демонстрирует грубое знание человеческой природы", "ограниченное понимание исторической причинности" и "отсутствие чувствительности к институциональным факторам", профессор Кинсер, похоже, получает больше удовольствия от критики, чем от понимания личности человека, чья миссия — просвещать. Его настойчивое стремление показать, чем "Мемуары" не являются, заставляет задуматься, чем же они все-таки являются.

Что касается категоричного утверждения Кинсера о том, что "Мемуары не являются литературным произведением", то оно показывает, насколько ограничен автор в своем подходе к труду Коммина. Уходящие корнями в европейскую литературную традицию предыдущих четырех столетий, "Мемуары" не нуждаются в защите от таких экстравагантных утверждений. Каждый, кто берется за публикацию Коммина, будь то историк или литературовед, должен быть способен расширить свой кругозор настолько, чтобы рассматривать "Мемуары" и как исторический документ, и как произведение выдающееся литературы. Одним из самых ярких и очевидных литературных талантов Коммина является превосходное использование иронии, иронии не менее яркой, но более тонкой, чем у Мора в "Ричарде III", иронии, которая выдает в авторе человека, опередившего свое время, а также ответственного художника. Кинсер же указывает на свою пристрастность в другом замечании — "мемуары находятся между дневником и городской или династической хроникой", — которым он низводит жанр, используемый Коммином, до ранга исторического документа. Очевидно, комментатор не знает, что мемуары являются формой биографического повествования и находятся где-то между дневником и автобиографией, будучи предназначенными для чтения посторонними, в отличие от первого, и имея менее искусственную структуру и менее личный тон, чем второе. В то время как автобиография обычно сообщает прохождении человеком этапов жизненного пути, мемуары, как в случае с Коммином, посвящены описанию самого опыта такого прохождения. Наряду с двумя современными работами — "Комментариями", то есть мемуарами, Папы Пия II и "Историей Ричарда III" Томаса Мора (незаконченной), работа Коммина фактически является одной из первых великих биографий современного мира.

Мемуары Филиппа де Коммина обладают бесчисленными достоинствами, однако в настоящее время все еще не существует удовлетворительного перевода на современный английский язык.

Приложение II

Скорость передачи новостей Людовику XI

Историки выражают удивление тем, что в некоторых случаях важные новости доходили до Людовика XI за странно долгое время (даже для XV века). Однако, согласно некоторым депешам (опубликованным или нет) миланских послов при французском дворе, мы понимаем, что это впечатление иногда является результатом неверной датировки. Таким образом, на основании шести писем Людовика XI французские ученые смогли утверждать, что 9 марта 1473 года король еще не был проинформирован о падении Перпиньяна, который капитулировал 1 февраля. Шесть писем, о которых идет речь, три из которых датированы 9 марта, а остальные три не датированы, были классифицированы редакторами "Письма" как написанные в марте 1473 года. Все они касаются угрозы для Руссильона, исходящей от Хуана II. Одно из них предлагает Бернару д'Ому (арагонцу, которого Людовик назначил сенешалем Руссильона) предстать перед королем и объяснить свое двусмысленное поведение, два других приказывают сеньору дю Ло принять все необходимые меры для борьбы с подрывной деятельностью. К счастью, свет на эту загадку проливает неопубликованная депеша из Милана, датированная предыдущим годом. В этой депеше, написанной 8 марта 1472 года, сообщается, что "недавно король Рене отправил Его Величеству [Людовику XI] письмо [перехваченное], адресованное его внебрачному сыну королем Арагона". Кроме того, благодаря депеше (цитируется по J. Calmette, Louis XI, Jean II, et la Révolution catalane, p. 327), которую Людовик отправил королю Рене 9 марта 1472 года, мы знаем, что в это время государь поручил сеньору дю Ло принять определенные меры предосторожности и послал ему 300 копий и 2.000 лучников, то есть то же количество людей, которое упоминается в шести из пяти упомянутых выше писем короля, включенных в переписку за март 1473 года. Поэтому очевидно, что здесь допущена ошибка, и что эти письма относятся не к 1473, а к предыдущему году. Поэтому нет причин сомневаться в правдивости заявления миланского посла о том, что Людовик XI был проинформирован о падении Перпиньяна только через две недели после этого, то есть 13 февраля.

Эта проблема с датировками проливает свет на другой аспект характера Людовика. Что, по-видимому, утвердило французских ученых в мысли, что эти письма были написаны в 1473 году, так это заявление в пяти из них, в котором король утверждает, что достиг соглашения с герцогом Бургундии и поэтому смог укрепить свои силы в Руссильоне. Действительно, эта декларация полностью соответствует ситуации 1473 года, поскольку в середине марта того года Франция добилась продления перемирия с Бургундией на один год. С другой стороны, в 1472 году Людовик увидел, что его усилия по заключению франко-бургундского договора закончились полным провалом. Однако миланская депеша от 8 марта 1472 года, упомянутая выше, говорит нам о том, что король все еще не отказался от переговоров. Поэтому ложное заявление, сделанное Людовиком в пяти из шести рассмотренных здесь писем, является еще одним примером склонности короля искажать правду, чтобы ободрить своих людей и создать атмосферу оптимизма, которая, по его мнению, больше способствовала работе.

Приложение III

Датировка первого инсульта Людовика XI

Единственные два документа, которыми мы располагаем для датировки первого инсульта Людовика XI, предоставлены Коммином (Mémoires, ed. Mandrot, vol. II, p. 39) и парижским хронистом Жаном де Руа (Chronique scandaleuse, vol. II, p. 104). Последний относит это происшествие к марту 1481 года (хотя и в Плесси-ле-Тур). Коммин, чьи даты иногда бывают неточными, сначала утверждает, что болезнь поразила короля в марте 1480 года, когда он находился в Ле-Форж, недалеко от Шинона, однако всего через три предложения он заявляет, что это произошло в марте 1481 года. Хотя эта дата (1481 г.) когда-то была общепринятой, французские историки XX века, такие как Б. де Мандро (ed. Commynes, II, 39, note 3) и Ж. Дюби ("Louis XI", Revue Histo-rique, CLXVIII [1931], 55–57), отвергли это свидетельство, датировав инсульт мартом 1479 г., что не имеет под собой никаких оснований, кроме того, что Людовик XI в марте того года находился в Ле-Форж, или, подобно Шарлю Пти-Дютайлю (в Lavisse, Histoire de France, t. IV, 2 часть, 418) и Пьеру Шамбону (Louis XI, II, 309-10), они датируют инсульт 1480 годом, для которого нет никаких доказательств, кроме первого утверждения Коммина

В случае с последним неясно, было ли это так, как выразились Шарль Пти-Дютай (в Lavisse, Histoire de France, т. IV, deuxième partie, p. 418) и Пьер Шампион (Louis XI, т. II, pp. 309–310) в марте 1480 года, после первого заявления Коммина. Что касается марта 1479 года, у нас есть доказательства того, что эта дата неверна. Если верить Коммину (т. II, с. 40–42), среди присутствовавших при первом инсульте были епископ Альби и Адам Фюме, королевский врач. В марте 1479 года епископ находился в Савойе или где-то на бургундских территориях: три письма, адресованные ему Людовиком 17 февраля, 24 и 26 марта (Lettres, vol. VII, pp. 259–61, 277–78, 281–82), говорят о том, что в это время он выполнял миссию в графстве Бургундия (Франш-Конте), которое он только что привлек на сторону короля. Кроме того, в своем письме от 17 февраля Людовик XI сообщает, что он находится в процессе подготовки поездки Адама Фюме в Савойю для встречи с герцогом Филибером. Наконец, Коммин сообщает, что во время болезни короля королевские советники пытались избежать увеличения налога, который тогда взимался для оплаты его новой "полевой армии", которая появилась только после битвы при Гинегате, состоявшейся в августе 1479 года. Аналогичным образом, дата 1480 года может быть исключена по разным причинам. Во-первых, согласно его "маршруту" (Lettres, XI), Людовик XI не мог находиться в Ла-Форж в марте того года. Во-вторых, то, что Коммин рассказывает нам о налоге, взимаемом для содержания "полевой армии", не соответствует этой дате. В-третьих, опять же согласно Коммину, инсульт произошел в период перемирия между Максимилианом и Людовиком XI, тогда как в марте 1480 года они все еще находились в состоянии войны.

Что касается даты марта 1481 года, которую мы здесь приняли, то она не только соответствует свидетельству Жана де Руа, а также второму утверждению Коммина, но есть и другие причины для ее подтверждения. Из его "маршрута" мы знаем, что король находился в Ле-Форж с конца февраля по начало марта 1481 года. К этому времени "полевая армия" стала реальностью, и между Людовиком и Максимилианом действительно было заключено перемирие. Более того, в конце весны 1481 года Максимилиан сообщил Эдуарду IV, что во время пребывания во Франции германские послы, которых Людовик принимал сидя, смогли заметить, что король выглядит очень больным. Наконец, жесткость, с которой Людовик отказался предоставить аудиенцию посланникам Максимилиана в апреле того года (Lettres, IX, 24–26), а также подношение, которое он сделал в следующем месяце Сантьяго-де-Компостела (настолько большое, что выплату некоторых пенсий пришлось отложить) также, кажется, подтверждают наш тезис. Поэтому, кажется, нет причин сомневаться в том, что март 1481 года был датой, когда Людовик XI пережил свой первый инсульт.

Генеалогическая таблица

Королевский дом Франции

Государи и главные аристократы

Государи

Дом Валуа

Дофин Людовик, будущий Людовик XI (1423–1483).

Отец: Карл VII, "нежный Дофин" Жанны д'Арк (годы правления 1422–1861).

Мать: Мария Анжуйская, сестра "доброго короля Рене".

Его первая супруга: Маргарита (ум. в 1445 году), дочь короля-поэта Якова I Шотландского.

Его вторая супруга: Шарлотта, дочь Людовика, герцога Савойского.

Сын и наследник: Карл, будущий Карл VIII (1470–1498).

Дочери: Анна, супруга Пьера де Божё из дома Бурбонов; Жанна, супруга Людовика, герцога Орлеанского (будущего Людовика XII).

Брат: Карл, герцог Беррийский, будущий герцог Нормандии и Гиени (1446–1472).

Сестры: Жанна, супруга Иоанна, герцога Бурбонского; Иоланда, супруга Амадея, принца и позже герцога Савойского; Мадлен, супруга Жана, наследника графа де Фуа; другие сестры.

Дом Ланкастеров

Генрих VI (1421–1471); правил с 1422 по 1461 и с 1470 по 1471.

Отец: Генрих V, победитель при Азенкуре и завоеватель Северной Франции (ум. в 1422 году).

Мать: Екатерина Французская, дочь Карла VI и сестра Карла VII.

Его супруга: Маргарита Анжуйского, дочь "доброго короля Рене".

Сын: Эдуард, принц Уэльский (убит в битве при Тьюксбери, 1471).

Единоутробный брат: Джаспер Тюдор, граф Пембрук, сын Екатерины Французской и Оуэна Тюдора.

Дом Йорков

Эдуард, граф Марч; будущий Эдуард IV (1442–1483); правил в 1461–1470 и 1471–1483 гг.

Отец: Ричард, герцог Йорк, убит в битве при Уэйкфилде в 1460 году.

Мать: Цецилия Невилл, тетя Ричарда Невилла, графа Уорика ("Делателя королей").

Супруга: Елизавета Вудвилл, дочь Ричарда, лорда, а затем графа Риверса, и Жаккетты, вдовствующей герцогини Бедфорд, сестры Луи де Люксембурга, графа де Сен-Поль.

Сыновья: Эдуард (позже Эдуард V) и Ричард, герцог Йорк, убиты (?) в 1483 г. его сменил их дядя Ричард, герцог Глостер, который взошел на трон в июне 1483 года как Ричард III.

Дочь: Елизавета, обрученная с Карлом, Дофином Франции; другие дочери.

Братья: Эдмунд, граф Ратленд, убит при Уэйкфилде в 1460 году; Джордж, герцог Кларенс, казнен в 1478 году; Ричард, герцог Глостер, впоследствии Ричард III (1452–1485).

Его сестра: Маргарита, супруга Карла Смелого, герцога Бургундского, в 1468 году.

Арагонский дом

Альфонсо V, король Арагона и Неаполя (1385–1458).

Его внебрачный сын: Ферранте, король Неаполя (1423?–1494); его сыновья: Альфонсо, герцог Калабрийский, женат на Ипполите Сфорца; Федериго, принц Таранто, женат на Анне Савойской, свояченице Людовика XI.

Его брат: Хуан, король Наварры, позже Хуан II, король Арагона (годы правления 1458–1479); его сыновья: Дон Карлос (ум. в 1461); Фердинанд, женат на Изабелле Кастильской и правил Испанией вместе с ней; его третья дочь: Элеонора, наследница Наварры, замужем за Гастоном, графом де Фуа.

Дом Габсбургов

Фридрих III, император Германии (1451–1493).

Сын: Максимилиан (впоследствии император Максимилиан I), женат на Марии, наследнице Карла Смелого, герцога Бургундского; их дети: Филипп, женат на Хуанне Безумной, наследнице Испании; Маргарита, помолвленная с Дофином Карлом, наследником Людовика XI (помолвка позднее была расторгнута).

Его двоюродный брат: Сигизмунд, герцог Австрии, правитель Тироля и части Эльзаса.

Папы

Николай V (1447–1455).

Каликст III (1455–1458).

Пий II (Энеа Сильвио Пикколомини) (1458–1464).

Павел II (1464–1471).

Сикст IV (1471–1484).

Принцы и бароны

Бургундский дом

Филипп Добрый, герцог Бургундский.

Его третья супруга: Изабелла Португальская (потомок Джона Гонта, герцога Ланкастера).

Его сын и наследник: Карл, граф де Шароле, будущий Карл, герцог Бургундский (герцог с 1467 по 1477 год); его наследница: Мария, супруга Максимилиана Габсбурга; вторая супруга Карла: Маргарита Йорк, сестра Эдуарда IV.

Его самый прославленный внебрачный сын: Антуан, Великий Бастард Бургундии.

Анжуйский дом

"Добрый король Рене" (умер в 1480 году), герцог Анжуйский, Барский и Лотарингский, граф Прованса, титулярный король Неаполя.

Его первая супруга: Изабелла Лотарингская.

Его сын: Иоанн, герцог Калабрийский; сын последнего: Николя, маркиз Понт-а-Муссон и будущий герцог Лотарингии (ум. в 1473 году, а его кузен Рене стал Рене II, герцогом Лотарингии).

Его дочь: Маргарита Анжуйская, супруга Генриха VI Английского.

Брат: Карл, граф дю Мэн.

Сестра: Мария, супруга Карла VII.

Орлеанский дом

Карл, герцог Орлеанский, поэт (плененный в битве при Азенкуре и остававшийся в плену у англичан в течение 25 лет).

Его сын: Людовик, будущий герцог Орлеанский, ставший королем Франции под именем Людовика XII.

Его единокровный брат: бастард Жан, граф де Дюнуа (соратник Жанны д'Арк).

Дом Бурбонов

Иоанн, герцог Бурбонский.

Отец: Карл, герцог Бурбонский (лидер мятежа Прагерия в 1440 году).

Мать: Агнесса, сестра Филиппа Доброго, герцога Бургундского.

Его супруга: Жанна, сестра Людовика XI.

Братья: Карл, архиепископ Лиона; Пьер де Божё, женат на Анне, дочери Людовика XI, стал герцогом Бурбонским; Людовик, принц-епископ Льежа.

Его единокровный брат: Людовик, бастард Бурбонский, женат на Жанне, внебрачной дочери Людовика XI.

Дом Арманьяк

Жан, граф д'Арманьяк (убит в 1473 году).

Его сестра и "супруга": Изабелла.

Дядя: Бернар, граф де Пардиак, губернатор Дофина.

Кузен: Жак д'Арманьяк, сын Бернара, графа де Ла Марш и будущий герцог Немурский, казненный в 1477 году.

Бретонский дом

Франциск II, герцог Бретани.

Его дочь и наследница: Анна, супруга Карла VIII (сына Людовика XI), затем Людовика XII.

Савойский дом

Амадей, герцог Савойский.

Его отец: Людовик, герцог Савойский.

Мать: Анна Кипрская.

Его супруга: Иоланда, сестра Людовика XI, герцогиня и позже регент Савойи.

Сын и преемник: Филибер, герцог Савойский.

Его брат: Филипп, граф де Брессе; много других братьев.

Дом Сфорца

Франческо Сфорца, граф Павии, герцог Милана (1450–1466).

Его супруга: Бьянка, внебрачная дочь последнего Висконти, герцога Милана, Филиппо-Мария (ум. в 1447 году), сестра которой, Валентина, была матерью Карла, герцога Орлеанского.

Его сын и наследник: Галеаццо-Мария, герцог Милана (убит в 1476 году); Бонна Савойская, супруга Галеаццо и свояченица Людовика XI, стала регентшей Милана от имени своего сына Джангалеаццо.

Дочь: Ипполита, супруга Альфонсо, герцога Калабрийского, сына короля Неаполя Ферранте.

Его брат: Лодовико Моро ("Мавр"), отвоевал герцогство у своего племянника Джангалеаццо; много других братьев.

Дом Невиллов

Ричард Невилл, граф Уорик ("Делатель королей"), убит в битве при Барнете в 1471 году.

Отец: Ричард, граф Солсбери, брат Цицилии, герцогини Йорк.

Его супруга: Изабелла, наследница Ричарда Бошампа, графа Уорика.

Дочери: Изабелла, супруга Джорджа, герцога Кларенса; Анна, супруга Эдуарда, ланкастерского принца Уэльского, затем Ричарда, герцога Глостера, будущего Ричарда III.

Братья: Джон, лорд Монтегю, впоследствии граф Нортумберленд, а затем маркиз Монтегю, убитый при Барнете в 1471 году; Джордж, епископ Эксетерский, впоследствии канцлер Англии и архиепископ Йоркский (лишен канцлерства в 1467 году).

Иллюстрации

1. Людовик XI, (медаль работы Франческо Лаурано).

2. Замок Лош.

3. Людовик XI, голова статуи из Туля (The Art Institute of Chicago. Lucy Maud Buckingham Medieval Collection).

4. Карл VII, (портрет работы Жана Фуке. Лувр).

5. Филипп Добрый и Карл Смелый, (рисунок 1477 г.). Филипп изображен с Орденом Золотого руна (Museum of Arras).

6. Карл Смелый с Орденом Золотого Руна (Портрет кисти Рогира ван дер Вейдена, 1460 г.)

7. Филипп де Коммин (Museum of Arras).

8. Морское сражение с флотом графа Уорика.

9. Битва при Муртене из хроники Дибольда Шиллинга (Burgerbibliothek, Bern).

10. Франческо Сфорца (National Museum, Florence).

11. Лоренцо Медичи (Florence, Maria del Fiore).

12. Лодовико Моро Сфорца (Museum of Andri).

13. Жан де Дюнуа, великий Бастард Орлеанский.

14. Жан V, граф д'Арманьяк.

15. Генрих VI Английский (National Portrait Gallery).

16. Эдуард IV Английский (National Portrait Gallery).

17. Рене Анжуйский (Портрет работы Николя Фромана)

18. Иоанн Анжуйский, герцог Калабрии и Лотарингии, (Bibliotheque Nationale, Paris).

19. Нотр-Дам де Клери.

20. Дева Мария Клерийская.

Библиография

Список работ, которые могут быть полезны для изучения жизни Людовика XI (список, включающий не только источники и трактаты, проливающие свет на всю европейскую политическую сцену в XV веке, но и, что вполне естественно, документы, затрагивающие социальные, экономические и административные аспекты правления) сам по себе составил бы книгу. Поэтому в данной библиографии я ограничился указанием основных рукописей, источников, статей и научных книг, на которых непосредственно основана эта биография. Его следует рассматривать как практическую замену тому, что в противном случае было бы громоздким аппаратом заметок. Таким образом, после цитирования работ, посвященных жизни Людовика XI в целом, я разделил эту библиографию на различные разделы, соответствующие тем, из которых состоит книга, где я перечисляю источники, которые были особенно полезны для меня при написании той или иной части. В отличие от драгоценных итальянских дипломатических документов (см. Предисловие), рукописи французских архивов, в особенности обширная коллекция Национальной библиотеки в Париже, были тщательно изучены; наиболее важные записи были опубликованы в качестве приложений к целой серии научных изданий других основных трудов, таких как издание "Mémoires de Commynes" XVIII века в 4-х томах, опубликованное Н. Ленгле дю Френуа. В библиографии исторические работы, в которых документы из первых рук воспроизведены таким образом, отмечены звездочкой.

В своем исследовании я проследил маршруты, пройденные королем Людовиком во время его путешествий и походов по Франции, и посетил основные места, которые в долине Луары или в других регионах по-прежнему связаны с его именем. Для основных описанных сражений (при Монлери (июль 1465 года), к югу от Парижа; при Грансоне (март 1476 года), на берегу озера Невшатель, и при Муртене (июнь 1476 года), которое, как и предыдущее, относится к современной Швейцарии) я изучил местность в свете рассказов, которые были сделаны в то время. Монлери, несомненно, был предметом более подробных рассказов из большего числа различных источников, чем любое другое сражение на Западе в то время. По каждому из трех сражений, свидетелем которых он был, сообщения Джованни Пьетро (Жан-Пьера) Панигаролы, миланского посла при французском дворе с 1465 по 1468 год и при бургундском дворе с 1475 по 1476 год, представляют бесценный интерес.

Основная литература

I. Рукописи

Bibliothèque nationale, Paris: Le Grand Mss., B. N. fonds français 6963–6990. B. N. fonds italiens 1585–1588; — 1593–1595, 1649 (documents diplomatiques italiens).

Archivio di Stato, Milan: Archivio Sforzesco, Potenzi Estere: Borgogna, cart. 514–521 (1450–1481); — Savoya, cart. 491–497 (1474–1476); — Francia, cart. 524–525 (1450–1461), cart. 532–545 et 1312 (1466–1482).

II. Документы, книги и статьи

Arnaud (Eugène): "Louis XI et les Vaudois du Dauphiné" (documents inédits de 1479), Paris, Impr. Nat., 1896. (Extr. du Bulletin historique et philologique, 1895.)

Asse (E.): Louis XI et Charles le Téméraire, Paris, 1889.

Barante (de): Histoire des ducs de Bourgogne, 12 vol., Paris, 1824–1826.

Barbé (Louis A.): Margaret of Scotland and the Dauphin Louis, Londres, 1917.

Basin (Thomas): Histoire des règnes-de Charles VII et de Louis XI, éd. J. Quicherat, 4 vol., Paris, 1855–1859.

Bazin (Arthur): Compiègne sous Louis XI…, Compiègne, 1907.

Beaurepaire (Charles de): Notes sur six voyages de Louis XI à Rouen, Rouen, 1458. (Egalement in: Travaux de l'Académie de Rouen, 1856–1857.)

Bernus (P.): Louis XI et Pierre de Brézé, Angers, 1912.

Bittman (Karl): Ludwig XI und Karl der Kühne: die Membiren des Philippe de Commynes als historische Quelle, I, Göttingen, 1964.

Bonnafous (M.): Toulouse et Louis XI, Toulouse, 1927.

Bossebœuf (L.): Dix Ans à Tours sous Louis XI…, Tours, 1890; — "Comptes royaux inédits", in Bulletin de la Société archéologique de Touraine, XII, 1900.

Boulieu: "Louis XI à Lyon", in Revue d'histoire de Lyon, II, 1903.

Bricard* (G.): Un serviteur et compère de Louis XI, Jean Bourré, Paris, 1893.

Bulletin de la Société archéologique du Finistère, X, pp. 100–133 (correspondance, etc., de Louis XI et de François II de Bretagne).

Buser (B.): Die Beziehungen der Mediceer zu Frankreich, 1433–1494, in ihrem Zusammenhang mit den allgemeinen Verhälnissen Italiens, Leipzig, 1879.

Caillet (Louis): Etude sur les relations de la commune de Lyon avec Charles VII et Louis XI, 1417–1483. Annales de l'Université, de Lyon, fasc. 21, Lyon-Paris, 1909.

Calmette*: Joseph, Louis XI, Jean II, et la révolution catalane, Toulouse, 1903; — et Périnelle* (G.): Louis XI et l'Angleterre, Paris, 1930.

Carrière (V.): Nicole Tilhart, secrétaire et général des Finances de Louis XI, Le Moyen Age, Paris, 1905.

Cerioni (Lydia): "La Politica Italiana di Luigi XI", dans Archivio Lombardo, sér. 8, vol. I–II (1949–1950), pp. 58–156.

Chabannes (H. de): Preuves… Histoire de la Maison de Chabannes, 4 vol., Dijon, 1890–1898:

Champion (Pierre): Vie de Charles d'Orléans, Paris, 1911; — François Villon, sa vie et son temps, 2 vol., Paris, 1913; — Louis XI, Paris, 1927.

Champollion-Figeac (J.-J.), éd.: Documents historiques inédits, 4 vol., Paris, 1843–1848.

Chantelauze (R.): Portraits historiques: Philippe de Commynes, 2e édition, Paris, 1887.

Charavay (E.), Vaesen (J.) et Mandrot (B. de), éd.: Lettres de Louis XI, 11 vol., Paris, 1883–1909.

Chastellain (Georges): Œuvres, éd. Kervyn de Lettenhove, 8 vol., Bruxelles, 1863–1866.

Chevalier (Ulysse): Répertoire des sources historiques du Moyen Age, 2 vol., Paris, 1907.

Chmel (Joseph): "Briefe und Actenstücke zur Geschichte der Herzog von Mailand von 1450 bis 1503", dans Notizenblatt, VI (1856).

Cimber (M. L.) et Danjou (A.): Archives curieuses de l'histoire de France, sér. i, I, Paris, 1834.

Comebt (J.): Louis XI et le Saint-Siège, Paris, 1903.

Commynes* (Philippe de): Mémoires, éd. N. Lenglet du Fresnoy, 4 vol., Paris, 1747; — Mémoires*, éd. Mlle Dupont, 3 vol., Paris, 1840–1847; — Mémoires, éd. B. de Mandrot, 2 vol., Paris, 1901–1903; — Mémoires, éd. J. Calmette et G. Durville, 3 vol., 1924–1925.

Courteault (H.): Gaston IV, comte de Foix, Bibliothèque méridionale, sér. ii, vol. III, Toulouse, 1895.

Degert (Antoine): "Louis XI et ses ambassadeurs", dans Revue historique, 154 (1927), pp. 1–19.

Desjardins (A.) et Canestrini: Négociations diplomatiques de la France avec la Toscane, I, Paris, 1859.

Diesbach (M. de): Louis de Diesbach, page de Louis XI, Paris, 1901 (trad.).

Dodu (Gaston): "Louis XI", dans Revue historique, CLXVIII (1931), pp. 55–57.

Doucet (R.): "Le gouvernement de Louis XI", dans Revue des cours et conférences, 1922–1923 et 1923–1924.

Douet d'arcq (L.): Comptes de l'hôtel des rois de France aux xive et xve siècles, Paris, 1863.

Du Clercq (Jacques): Mémoires, éd. F. A. F. T. de Reiffenberg, 4 vol., 2e édition, Bruxelles, 1835–1836.

Duclos: Histoire de Louis XI, 4 vol., Paris, 1745; — Recueil de pièces pour servir de suite à l'histoire de Louis XI, Paris, 1746.

Dufournet (Jean): La Destruction des mythes dans les Mémoires de Philippe de Commynes, I, Genève, 1966.

Dupont-Ferrier (G.): Etudes sur les institutions financières de la France à la fin du Moyen Age, 2 vol., Paris, 1930–1932.

Dupuy (A.): Histoire de la réunion de la Bretagne à la France, 2 vol., Paris, 1880.

Duyse (Prudent van) et Busscher (Edmund de): Inventaire analytique des chartes et documents appartenant aux archives de la ville de Gand, Gand, 1867.

Fawtier (R.): "Organisation de l'artillerie royale au temps de Louis XI", dans Essays in Medieval History, Manchester, 1925.

Florio (Francesco): Description de Tours, éd. A. Salmon; — Mémoires de la Société archéologique de Tours, VII (1854), p. 82.

Forgeot (Henri): Jean Balue, cardinal d'Angers, Paris, 1895.

Gachard (Louis-Prosper): Collection de documents inédits concernant l'histoire de la Belgique, 3 vol., Bruxelles, 1833–1835; — Compte rendu des séances de la Commission d'histoire de Belgique, II, 2, pp. 269–448; II, 3, pp. 193–324 (1852–1853); — Notices et extraits des manuscrits qui concernent l'histoire de la Belgique, 2 vol., Bruxelles, 1875–1877.

Gandilhon (A.): Contribution à l'histoire de la vie privée et de la cour de Louis XI, Bourges, 1906.

Gandilhon (René): "Louis XI, fondateur du service des postes en France", dans Revue historique, 183 (1938), pp. 37–41; — Politique économique de Louis XI, Paris, 1941.

Ghinzoni (P.): "Galeazzo Maria Sforza e Luigi XI", dans Archivio Storico Lombardo, sér. 2, II (1885), pp. 17–32.

Guerin (P.) et Celier (L.) éd.: Recueil de documents concernant le Poitou…, vol. X–XII, Poitiers, 1906–1919.

Guillaume: Histoire de l'organisation militaire sous les ducs de Bourgogne (Mémoires couronnés par l'Académie de Bruxelles), XXII (1847–1848).

Harcourt (Louis d') et Naumené (C.): Iconographie des rois de France de Louis XI à Louis XIII, Paris, 1929.

Haynin (Jean de): Mémoires, éd. R. Chalon, Société des bibliophiles de Mons, 2 vol., Mons, 1842.

Huizinga (J.): "L'Etat bourguignon, ses rapports avec la France et les origines d'une nation néerlandaise", dans Le Moyen Age, XL, XLI, Paris, 1930–1931.

Hardi (Vincent): "Fifteenth-Century Diplomatie Documents in Western European Archives and Libraries (1450–1494)", dans Studies in the Renaissance, IX (1962), pp. 64–112.

Jaurgain (J.): Deux comtes de Comminges: Jean de Lescun et Odet d'Aydie, Paris, 1919.

Kendall (Paul Murray): Richard the Third, Londres et New York, 1955; — The Yorkist Age, Londres et New York, 1962; — et Ilardi (Vincent), éd.: Dispatches, with Related Documents, of Milanese Ambassadors in France and Burgundy, 1450–1483, Ohio, 1970.

Kirk (J. F.): History of Charles the Bold, Duke of Burgundy, 3 vol., Londres, 1863–1868.

La Marche* (Leçoy de): Le Roi René, 2 vol., Paris, 1879.

La Marche (Olivier de): Mémoires, éd. H. Beaune et J. d'Arbaumont, 4 vol., Paris, 1838–1888.

La Mure (J. M. de): Histoire des ducs de Bourbon, éd. R. Chan-lauze, Paris, 1868, vol. II.

La Trémoille (duc de): Archives d'un serviteur de Louis XI, Louis de La Trémoille, 1451–1481, Nantes, 1888.

Lauer (Philippe): Les Chapeaux de Louis XI, Paris, 1926.

Lavisse (E.): Histoire de France, Paris, 1902, vol. 4, deuxième partie.

Legeay (U.): Histoire de Louis XI, Paris, 1874.

Lesellier (J.): "Une curieuse correspondance inédite entre Louis XI et Sixte IV", dans Mélanges d'archéologie et d'histoire, XLV, 1928, Ecole française de Rome.

Leseur (Guillaume): Histoire de Gaston IV, comte de Foix, éd. H. Courtenault, 2 vol., Paris, 1893–1896.

Letenhove (Kervyn de): Lettres et négociations de Philippe de Commynes, 3 vol., Bruxelles, 1867–1874; — Chroniques relatives à l'histoire de la Belgique sous la domination des ducs de Bourgogne, 3 vol., Bruxelles, 1873.

Lincey (Leroux de): Chants historiques et populaires du temps de Charles VII et de Louis XI, Paris, 1857.

Lincy (Le Roux de) et Tisserand: Paris et ses histoires, Paris, 1867 (dans cet ouvrage: Antoine Astesan: "Eloge descriptif de la ville de Paris et des principales villes de France).

Lot (Ferdinand) et Fawtier (Robert), éd.: Histoire des institutions françaises au Moyen Age, 2 vol., Paris, 1957.

Louandre: Lettres et bulletins des armées de Louis XI aux officiers municipaux d'Abbeville, Abbeville, 1837.

Luce (S.), éd.: Chronique du Mont Saint-Michel, 1443–1468, 2 vol., Paris, 1879–1883.

Mandrot (Bernard de): Jacques d'Armagnac, duc de Nemours, Paris, 1890. (Egalement dans Revue historique, XLIII, XLIV, 1890.) — Les relations de Charles VII et de Louis XI avec les cantons suisses, 1444–1483, Zurich, 1881; — Louis XI, Jean d'Armagnac, et le drame de Lectoure, Paris, 1888. (Egalement dans Revue historique, XXXVIII, 1888.)

Marchegay (P.), éd.: "Lettres de Marie de Valois à Olivier de Coëtivy, 1458–1472", Annuaire départemental de la société d'émulation de la Vendée, 1874.

Marneffe (E. de): Itinéraire de Charles le Hardi, comte de Charolais, puis duc de Bourgogne. Bulletin de la Commission royale d'histoire, 4e série, XII (1885).

Mattingly (Garret): Renaissance Diplomacy, Londres, 1955.

Maulde (R. de): Procédures politiques du règne de Louis XI, Paris, 1885.

Maupoint (Jean de): Journal parisien, éd. G. Fagniez; — Mémoires de la Société d'histoire de Paris et de l'Ile-de-France, IV, Paris, 1878.

Mazzatinti (Giuseppe): Inventorio dei Manoscritti Italiani delle Biblioteche di Francia, 3 vol., Rome, 1886–1888.

Menabrea (L.), éd.: Chronique de Yolande de France, Chambéry, 1859.

Meschinot (Jean): "Satires contre Louis XI", éd. A. La Borderie, dans Jean Meschinot, sa vie et ses œuvres, bibliothèque de l'Ecole des Chartes, 1895.

Michelet (Jules): Louis XI et Charles le Téméraire, Paris, 1853.

Molinet (Jean): Chroniques, éd. J. Buchon, 2 vol., Paris, 1827–1828.

Molinier (A.): Les Sources de l'histoire de France des origines aux guerres d'Italie (1494), Paris, 1901–1906.

Morice* (P. H.): Mémoires pour servir de preuves à l'histoire de Bretagne, 3 vol., Paris, 1742–1746.

Natale (A. R.): "I Diari di Cicco Simonetta", dans Archivo Storico Lombardo, série 8, vol. I, 1949, pp. 80–114; vol. 2, 1950, pp. 157–180.

Œuvres complètes de Duclos, IV (Preuves), Paris, 1806.

Ordonnances des rois de France de la troisième race, vol. XV–XIX, Paris, 1811–1835.

Pasquier (F.): "Un favori de Louis XI, Boffile de Juge", dans Documents inédits de Chartier de Léran (Archives historiques de l'Albigeois X), Paris, 1956.

Perret (P. M.): Histoire des relations de la France avec Venise du xiiie siècle à l'avènement de Charles VIII, 2 vol., Paris, 1898.

Phabrey (G.): L'Ami du Téméraire (Chronique du règne de Louis XI), Paris, 1956.

Pirenne (H.), Renaudet (A.), Perroy (E.), Handelsmann (M.) et Halphen (L.): La fin du Moyen Age, 2 vol., Paris, 1931.

Pie II (Aeneas Sylvius Piccolomini): Commentaires.

Plancher (D.): Histoire de… Bourgogne, 7 vol., Dijon, 1773–1785.

Pocquet Du Haut-Jussé (B. A.): François II, duc de Bretagne, et l'Angleterre (1458–1488), Paris, 1929.

Prarond (E.): Abbeville aux temps de Charles VII, des ducs de Bourgogne, maîtres du Ponthieu, de Louis XI (1426–1483), Paris, 1899.

Reilhac (A. de): Jean de Reilhac, secrétaire, maître des comptes, général des finances et ambassadeur des rois Charles VII, Louis XI et Charles VIII, 3 vol., Paris, 1886–1889.

Roye (Jean de): Journal connu sous le nom de "Chronique scandaleuse", éd. B. de Mandrot, 2 vol., Paris, 1894–1896.

Samaran* (Charles): La Maison d'Armagnac au xve siècle…, Paris, 1908.

Scofield (Cora L.): The Life and Reign of Edward the Fourth, 2 vol., Londres, 1923.

See (H.): Louis XI et les villes, Paris, 1891.

Sorbelli (A.): Francesco Sforza a Genova (1458–1466), Bologne, 1901.

Stein* (Henri): Charles de France, frère de Louis XI, Paris, 1921.

Wavrin (Jean de): Anciennes chroniques d'Angleterre, éd. Mlle Dupont, 3 vol., Paris, 1859–1863.

Zeller (Gaston): "Un faux du xviie siècle. Edit de Louis XI sur la Poste", dans Revue historique, 180 (1937), pp. 286–292.

Книга I: Дофин

Ardant (Maurice): "Relations des passages de Charles VII à Limoges", dans Bulletin de la Société historique et archéologique du Limousin, V.

Basin (Thomas): Histoire de Charles VII, éd. Charles Samaran, Paris, 1933.

Beaucourt* (G. Du Fresne de), éd.: Chronique de Mathieu d'Escouchy, 3 vol., Paris, 1863; — Histoire de Charles VII*, 6 vol., Paris, 1881–1891.

Boudet (M.): "Charles VII à Saint-Flour et le prélude de la Praguerie (1437)", dans Annales du Midi, VI (1894), pp. 301–326.

Breuils (A.): "La campagne de Charles VII en Gascogne, une conspiration du dauphin en 1446…", dans Revue des questions historiques, B-XIII (1895), pp. 104–139.

Bueil* (Jean de): Le Jouvencel, éd. C. Favre et L. Lecestre, 2 vol., Paris, 1877.

But (Adrien de): Chronique, éd. Kervyn de Lettenhove, Bruxelles, 1870.

Champion (P.), éd.: Chronique Martiniane, Paris, 1907; — La Dauphine mélancolique, Paris, 1921; — Agnès Sorel, la Dame de Beauté, Paris, 1931.

Charavay (Etienne): Louis XI en Dauphiné (Positions des thèses de l'Ecole des Chartes).

Chartier (Jean): Chronique de Charles VII, éd. Vallet de Viriville, 2 vol., Paris, 1858.

Chevalier (Ulysse): Itinéraire de Louis XI dauphin, Voiron n.d.

Colville (A.): "La jeunesse et la vie privée de Louis XI", dans Journal des Savants, mai-juin, 1908.

Cousinot (Guillaume): Chronique, éd. Vallet de Viriville, 2e édition, Paris, 1892.

Devie (C. dom) et Vaissette (J. dom): Histoire générale de Languedoc, IX, Toulouse, 1885.

Dodu (Gaston): "Le Roi de Bourges", dans Revue historique, 159 (1928), pp. 38–78.

Douet-D'arcq (L.), éd.: Chronique d'Eguerran de Monstrelet, Paris, 1860, vol. IV et V.

Dusevel (H.): Instructions de Louis dauphin à l'archevêque d'Embrun et autres ses envoyés vers le roi (14 octobre 1452), éd. Champollion-Figeac, Documents historiques inédits, II, n, p. 189, 1843.

Dussert (A.): Les Etats du Dauphiné de la Guerre de Cent Ans aux guerres de religion, Grenoble, 1923.

Freminville (de): Les Ecorcheurs en Bourgogne (1435–1445), Dijon, 1888.

Godefroy (D.): "Berry l'Hérault, les Chroniques du feu roi Charles septiesme de ce nom", dans Histoire de Charles VI, Paris, 1661, pp. 411–444, et Histoire de Charles VII, Paris, 1661, pp. 3 69–424.

Gruel (Guillaume): Chronique d'Arthur de Richemont, éd. A. Le Vavasseur, Paris, 1890.

Ilardi (Vincent): "The Italian League, Francesco Sforza, and Charles VII (1454–61)", dans Studies in the Renaissance, VI (1959), pp. 129–166.

Leroux (Alfred): "Passage de Charles VII et du dauphin Louis à Limoges en 1439…", Bibliothèque de l'Ecole des Chartes, XLVI (1885), pp. 303–314.

Mandrot (B. de): "Jean de Bourgogne, duc de Brabant, et le procès de sa succession", dans Revue historique, XCIII (1907); — "Un projet de partage du Milanais en 1446", dans Bibliothèque de l'Ecole des Chartes (1883), pp. 179–191.

Max (J.): L'Inquisition en Dauphiné, Bibliothèque de l'Ecole des Hautes Etudes, Paris, 1914.

Moranville (H.), éd.: Chroniques de Perceval de Cagny, Paris, 1902.

"Naissance de Louis XI", dans Bibliothèque de l'Ecole des Chartes, XXXIX (1878), p. 586.

Pasquier (Félix): Louis dauphin et les routiers en Languedoc, Foix, 1895.

Péchenard (P. L.): Jean Juvénal des Ursins…, Paris, 1876.

Peyronnet (Georges): "La Politica Italiana di Luigi Delfino di Francia (1444–1461)", dans Revista Storica Italiana, 1952, pp. 19–24.

Poitiers (Alienor de): "Les honneurs de la cour", dans Mémoires sur l'ancienne chevalerie, Lacurne de Sainte-Palaye, II, première édition, pp. 183–267.

Quicherat (Jules): Rodrigue de Villandrando, Paris, 1879.

Reiffenberg (F. A. F. T. de): Mémoires sur le séjour que Louis dauphin… fit aux Pays-Bas, Bruxelles, 1829.

Thibault (Marcel): La Jeunesse de Louis XI, Paris, 1907.

Thorey (E. Pilot de): Catalogue des actes du dauphin Louis II, devenu le roi de France Louis XI, relatifs à l'administration du Dauphiné, vol. I, II (Société de statistique de l'Isère), Grenoble, 1899, vol. III, suppl., éd. G. Vellein, Grenoble, 1911.

Tuetey* (A.): Les Ecorcheurs sous Charles VII, 2 vol., Montbéliard, 1874.

Tuetey (A.), éd.: Journal d'un bourgeois de Paris, 1405–1449, Paris, 1881.

Vaissette (dom): Histoire générale du Languedoc, éd. Molinier, vol. IX.

Книга II: Король

Трудное начало

Anchier (C.): Charles Ier de Melun…. Le Moyen Age, Paris, 1892.

Bittman* (Karl): Die Ursprünge der französisch-mailandischen Allianz von 1463, Wiesbaden, 1952.

Borgnet (A.): Sac de Dinant par Charles le Téméraire (1466); — Annales de la Société archéologique de Namur, III (1853).

Champollion-Figeac (J.-J.), éd.: Lettres, Mémoires et Autres Documents relatifs à la Guerre du Bien public en 1465, dans Documents historiques inédits…, vol. II.

Chazaud (M. A.): Une campagne de Louis XI… Bulletin de la Société d'émulation de l'Allier, Moulins, 1872.

Couderc (C.): L'Entrée solennelle de Louis XI à Paris, Nogent-le-Poitou, 1896.

Dupont (Gustave): "Louis XI et la Basse-Normandie de 1461 à 1464", dans Mémoires de l'Académie des sciences, arts et belles lettres de Caen, XXXV (1880), pp. 330–364.

Finot (J.): L'Artillerie bourguignonne à la bataille de Montlhéry, Mémoires des sciences de Lille, 5e série, fasc. V, 1896.

Ghinzoni (P.): "Spedizione Sforzescane in Francia, 1465", dans Archivio Storico Lombardo, XVII (1890).

Mandrot* (B. de) et Samaran (C.), éd.: Dépêches des ambassadeurs milanais en France sous Louis XI et Francesco Sforza, 4 vol., Paris, 1916–1923.

Milane (si M.): "Viaggio a Parigi degli Ambasciatori Fiorentini nel 1461", dans Archivio Storico Italiano, 3e série, 1re partie, 1865.

Pelissier (L. G.): "Una relazione dell'entrata de Luigi XI a Parigi", dans Archivio Storico Italiano, XXI (1898), 5e série, pp. 123–131.

Perroy (Edouard): "L'artillerie royale à la bataille de Montlhéry", dans Revue historique, CXLIX (1925), pp. 187–189.

Wratislaw (A. H.): Diary of an Embassy from King George of Bohemia to King Louis XI of France in… 1464…, Londres, 1871.

Первые шаги

Adigard (Pierre): Le Voyage de Louis XI en Normandie et dans le Maine aux mois d'août et de septembre 1470, Alençon, 1902.

Champion (Pierre): Calendrier royal pour l'an 1471, Abbeville et Paris, 1928.

Cust (Mrs. Henry): Gentlemen Errant, New York, 1909 (Ambassadeurs bohémiens à la cour de Louis XI au printemps 1466).

Плетение паутины

Chabeuf (Henri): L'Entrée de Charles le Téméraire, etc., en janvier et février 1474, Dijon, 1903.

Gingins La Sarraz (F.), éd.: Dépêches des ambassadeurs milanais sur les campagnes de Charles le Hardi, 2 vol., Genève et Paris, 1858.

Marchal (l'Abbé): Recueil de documents sur l'histoire de Lorraine, V, Nancy, 1859.

Panigarola (J. P.): Dépêche racontant la bataille de Morat (25 juin 1476-Saint-Claude), publiée par P. Ghinzoni dans Archivio Storico Lombardo, sér. 2, vol. IX (1892), pp. 103–109.

Samaran (C.): "Les frais du procès et de l'exécution de Jacques d'Armagnac, duc de Nemours", dans Mémoires de la Société de l'histoire de Paris, XLIX (1927), pp. 142–154.

Toutey (E.): Charles le Téméraire et la Ligue de Constance, Paris, 1902.

Сбор урожая

Bardoux (Agénor): "Les grands baillis au quinzième siècle", dans Revue historique de droit français, IX (1863), pp. 5–44.

Boutiot: "Louis XI et la ville d'Arras", dans Mémoires de l'Académie d'Arras, XXXIX (1867).

Brachet (Dr Auguste): Pathologie mentale des rois de France: Louis XI et ses ascendants, Paris, 1903.

Champion (Pierre): Louis XI et ses physiciens, Lyon, 1935.

Choisnet (Pierre): Le livre des trois sages et le rosier des guerres, éd. C. Samaran, Bibliothèque de l'Ecole des Chartes, 1926.

Foisset (Th.): Causes secrètes de la chute de Charles le Téméraire, Mémoires de l'Académie de Dijon, 1851–1852, pp. 109–135.

Giraudet: "Documents inédits sur les prisonniers du roi Louis XI à Tours", dans Bulletin de la Société archéologique de Touraine, III (1877), Tours.

Héricourt (A. de): Les Sièges d'Arras, Paris, 1844.

Jarry (E.): "Conditions d'établissement d'un marchand d'Orléans à Franchise en 1479", dans Bulletin de la Société historique et archéologique de l'Orléanais, XX (1929), pp. 224–231.

Laroche (A.): Une vengeance de Louis XI. Mémoires de l'Académie d'Arras, XXXVII (1865), pp. 237–384.

Périnelle (G.): "Dépêches de Nicolas de Roberti", dans Mélanges d'Archéologie et d'Histoire, XXIII (1903), Paris, pp. 139–203.

Petit-Dutaillis (Ch.): (Maladie de peau de Louis XI), Revue Historique, 157 (1928), p. 85.

Pompadour (M. de): "Lettre de M. de Pompadour à Alain d'Albret, du samedi matin 30 août 1483", dans Archives historiques du département de la Gironde, VI (1864), pp. 3–4.

Salmon (A.): "Essai de poison sur un chien fait par l'ordre de Louis XI", dans Mémoires de la Société archéologique de Touraine, VII (1854–1855), pp. 109–111.

Stein (Henri): "Les habitants d'Evreux et le repeuplement d'Arras en 1479", dans Bibliothèque de l'Ecole des Chartes, 84 (1923), pp. 284–297.

"Une ambassade de Lucerne", dans Bulletin de la Société archéologique de Touraine, XVIII (1911–1912), pp. 366–380.

Примечания

1

В этом отношении Перси и Невиллы на севере и Мортимеры на востоке были чем-то вроде исключения, так как было важно, чтобы семьи, управлявшие пограничными провинциями, обладали значительными территориальными ресурсами, чтобы они могли защитить свои владения от шотландских и валлийских вторжений.

2

Мы не менее хорошо осведомлены о жизни и характере Папы Пия II (Энео Сильвио Пикколомини), который жил в то же время и которого мы знаем из сотен писем, речей и книг, и прежде всего из автобиографии, качество которой делает ее одним из шедевров мировой литературы.

3

Вопрос о том, действительно ли он его изобрел, является спорным; однако, независимо от того, был ли он первым, кто придумал этот способ, он придал его реализации ранее неизвестный размах.

4

Возможно, у него была возможность увидеть ее снова, когда она отправилась на Луару с двором между неудачной попыткой захвата Парижа в сентябре 1429 года и ее пленением под Компьене в марте 1430 года.

5

Через свою мать, Изабеллу, которая была дочерью короля Франции Филиппа IV Красивого.

6

Так называли сторонников сына, убитого герцога, Карла Орлеанского, из-за брака, который он заключил с дочерью коннетабля Франции, графа Бернара д'Арманьяка.

7

Столетие спустя, показывавший Франциску I череп убитого герцога монах, указывая на дыру в нем, заметил королю: "Сир. Это отверстие, через которое англичане вошли во Францию".

8

Люди того времени часто путали название морского животного с титулом наследника Франции.

9

Первым из этих фаворитов был Пьер, сеньор де Жиак, жестокий, хвастливый и бездарный молодой человек. После отравления своей жены во время беременности Жиак ухаживал за Екатериной де Л'Иль-Бушар, графиней де Тоннерр, крестной матерью Людовика, но в качестве условия на заключения брака честолюбивая графиня заставила своего жениха лишить наследства своих детей, чтобы сделать ее единственной наследницей. Уверенный в своем влиянии на короля, чей кошелек был в его распоряжении, высокомерный фаворит больше не беспокоился о том, чтобы сблизиться с кем-либо, и даже совершил ошибку, вступив в конфликт с Жоржем де Ла Тремуем, человеком с ненасытным аппетитом к обогащению и влиятельными связями. Устав от мужа, чьи границы возможностей ей стали ясны, и очарованная Жоржем, которого, как ей казалось, никакие угрызения совести не остановят, супруга Жиака вступила с ним в сговор. Со своей стороны, Ла Тремуй заключил союз с коннетаблем, который также устал от фаворита. Однажды ночью в феврале 1427 года Жиак был вытащен с супружеского ложа группой вооруженных людей (его супруга выскользнула из постели, чтобы спрятать деньги) и был немедленно приговорен импровизированным судом к смерти. Напрасно он умолял отрубить ему перед смертью руку, которую он поклялся отрубить дьяволу; связанный, он вскоре был брошен в воду, а Ла Тремуй спокойно наблюдал на берегу за его утоплением. Затем последний встретился с вдовой Жиака, которая отдала ему большую часть сокровищ, оставшихся от ее мужа, и вскоре после этого вышла за него замуж.

Маленький король пришел в ярость от такого грубого обращения с Жиаком, но быстро нашел себе другого фаворита, который успокоил его расстроенные чувства. Это был простой офицер гвардии по имени Ле Камю де Болье. Он был еще более глупым и невыносимым, чем Жиак, и не подпускал никого к королю, чтобы легче было вымогать у него земли и деньги, которых он жаждал. Когда в начале июня 1427 года коннетабль вернулся ко двору в Пуатье после очередной военной экспедиции (экспедиции, которая была столь же неудачной, как и обычно), он отдал приказ об устранении Ле Камю. Когда фаворит мирно ехал верхом по полю мимо замка, два вооруженных человека набросились на него, проломили ему голову и отрубили руку, от чего он мгновенно умер. Вскоре король увидел, как в замок привели мула Ле Камю, а затем привезли и самого Ле Камю в корзине. Этот инцидент вызвал у короля новый приступ ярости.

Однако коннетабль решил, что во время следующей военной кампании именно Ла Тремуй будет отвечать за опеку над королем. Карл ненавидел Ла Тремуя, в котором видел лишь высокомерного грубияна и ненавидел его даже больше, чем бретонца, но когда коннетабль стал настаивать, он довольствовался замечанием: "Дорогой кузен, это вы предлагаете мне его и вы раскаетесь в этом, потому что я знаю его лучше вас". Через несколько недель Карл полностью попал под влияние Ла Тремуя. Со своей стороны, новый фаворит поспешил доказать, что король был хорошим пророком и обратился против своих союзников присвоив себе всю власть.

10

Когда 2 марта 1439 года Людовик и его отец въехали в Лимож, король отправился в замок, а его сын — в аббатство Сен-Мартьяль. Один из монахов пожаловался лекарю Дофина, что аббат несправедливо отобрал у него должность, полученную от Папы. Людовик немедленно провел расследование и приказал аббату восстановить монаха в должности. Апеллируя к своему достоинству церковника, аббат долго говорил о поддержании дисциплины и заявил, что он не может отменить свое решение, не отягощая свою совесть. Однако Людовик сурово указал, что ему не нужно беспокоиться о своей совести и что его единственной заботой должно быть исполнение воли Дофина. С собой Людовик привез молодую львицу, восьми месяцев от роду, которую он поселил в одну из монастырских келий. Однажды ночью животное попыталось сбежать, выпрыгнув из окна, а на следующий день его нашли повешенным на веревке, которой оно было привязано. Глубоко пораженный, Дофин приказал убрать хвост, кожу и жир зверя в свой багаж. Однако он, по-видимому, не извлек из этого злоключения должной морали.

11

Во всей этой биографии все цитируемые диалоги взяты без изменений (за исключением перевода) из достоверных современных источников. Колебания, которые читатель может в дальнейшем почувствовать в тоне разговора Людовика, вероятно, объясняются неизбежными различиями в мышлении тех, кто его записывал. Даже самый добросовестный хронист воспроизводит не то, что было сказано, а то, что он услышал.

12

В Рюффеке, где двор праздновал Пасху, 18-летний Дофин едва не лишился жизни. В Страстную пятницу, когда он с Карлом, графом дю Мэн, и еще одним сеньором прогуливались за городом по лугам, он увидел лодку, пришвартованную на берегу Шаранты. Тут же все трое решили воспользоваться случаем и покататься по реке. Однако, когда течение стало ускоряться, они поняли, что их тащит в сторону мельницы. Лодка опрокинулась и Дофин со своими спутниками, как щепки, кружились в пенящейся воде. Когда Людовик пытался избавиться от тяжелых одежд, которые он надел на Пасху, он поклялся посвятить себя Деве Марии, если она поможет ему спастись. Вдруг неожиданный поток выбросил троих незадачливых путешественников на узкую отмель, с которой, сняв промокшую одежду, они наконец смогли вернуться на берег.

13

При английском дворе две группировки боролись за власть над слабым Генрихом VI. Поддерживаемые своими сторонниками, великие лорды соперничали друг с другом в хитрости и вероломстве. У правительства не было ни людей, ни денег для обороны завоеванных территорий во Франции. В то время как французы медленно выходили из анархии, англичане неизбежно двигались к Войне Роз.

14

К семи часам утра швейцарцы, жаждущие победы, достигли восточного берега Бирса. Не слушая доводы своих командиров, они настаивали на переправе через реку и нападении на армию, которая была в пять раз больше. Они даже дошли до того, что изрубили на куски гонца, которого Совет Базеля послал предостеречь их от такого глупого предприятия. Наконец, сформировав мощную фалангу, они переправились через реку, а затем, не обращая внимания на град стрел, сыпавшихся на них, стали подниматься по склону, отделявшему их от плато. Одетые в стальные доспехи и шлемы, их передние шеренги выставили в сторону врага лес пик, а те, кто находился в тылу, орудовали своими страшными алебардами и моргенштернами (боевыми цепами).

Когда они достигли края плато, Бюэль бросил против них свою тяжелую кавалерию. Завязалась кровавая и жестокая битва. Без устали швейцарцы наносили удары по вклинившимся в их ряды кавалеристам, атаковавших фалангу. Как волки, пытающиеся съесть ежа, живодеры обрушились на вражеские пики со всех сторон. В конце концов, однако, сами швейцарцы поняли, что не смогут одолеть врага. Им все же удавалось маневрировать своей фалангой и отбивать атаку за атакой, пока очередной ожесточенный натиск живодеров не расколол их строй так, что они были вынуждены с боем пробиваться вдоль реки Бирс в поисках убежища в колонии прокаженных, оставив 600 своих товарищей погибать под ударами врага. Разъяренные живодеры не смогли помешать швейцарцам найти убежище за мощными стенами хосписа Сен-Жак.

Затем Жан де Бюэль выдвинул вперед свою артиллерию. Когда залпы пушек обрушили участок стены, живодеры, теперь уже пешие, устремились в пролом, где началась ожесточенная рукопашная схватка. Разъяренные понесенными потерями, французы оказались в хосписном комплексе перед врагом, настроенным на смертельную схватку. Буркхардт Мунк, командующий австрийской кавалерией, был убит в стычке, как и Роберт де Брезе, брат Пьера, королевского министра. Поздним вечером оставшиеся швейцарцы были перебиты в винограднике, прилегающем к хоспису, или погибли в огне, охватившем башню, в которой некоторые из них забаррикадировались. За несколько часов до этого 600 соратников, которых они оставили на милость врага на берегу Бирса, погибли все до последнего. Из 2.500 человек, составлявших швейцарскую армию, в живых осталось около 200 израненных бойцов, которым удалось пробиться из колонии прокаженных и укрыться в Базеле. Горцы остались верны клятве, которую они дали накануне, заявив: "Мы отдаем наши души Богу, а наши тела — живодерам". Вечером, когда измотанные усталостью бойцы Бюэля возвращались в свой лагерь, некоторые из них остановились перед австрийским замком, чтобы объявить о своей победе. Когда их спросили, сколько из них погибло, они ответили: "Четыре тысячи".

15

Его дед, Людовик I, герцог Анжуйский, второй сын короля Иоанна II, находившегося в плену у англичан, был усыновлен королевой Неаполя, которая сделала его наследником королевства и графства Прованс (в то время являвшегося имперским фьефом). Это усыновление также дало герцогу потерявший всякий смысл титул короля Иерусалима и даже определенные права на королевство Венгрия. Женившись на Изабелле, наследнице герцогства Лотарингия, Рене получил во владение герцогства Бар и Лотарингию. Поэтому, когда его старший брат, Людовик III, умер в Италии в 1434 году, Рене смог называть себя королем Неаполя (и Иерусалима), а в пределах Франции — герцогом Анжуйским, Барским и Лотарингским.

К сожалению, в то время Рене был пленником герцога Бургундского. В битве при Бюльневиле в 1431 году его пристрастие к турнирам и рыцарству заставило его возглавить кавалерийскую атаку против смертоносного огня пушек и лучников, что вскоре привело к его пленению. Рене провел несколько лет в тюрьме, занимаясь живописью, чтением и написанием стихов, пока в 1437 году герцог Бургундский не назначил за него выкуп в 400.000 золотых крон и не позволил ему уехать в Неаполитанское королевство, которое в то время подверглось нападению Альфонса V Арагонского, также заявившего права на эту корону.

Тогда король Рене мог рассчитывать на поддержку Папы, Флоренции и Генуи, но он неправильно оценил итальянских владык, высокомерно обращался со своими могущественными союзниками и вел свою кампанию вопреки здравому смыслу. Он поступил так, как поступил бы паладин XIII века: послал Альфонсу V свою перчатку с вызовом и предложил тому выбрать время и место битвы. Но если его армия и была вдвое меньше, чем у его врага, то король Арагона был вдвое более искусным полководцем и политиком, и поэтому в 1442 году Рене был вынужден вернуться во Францию без гроша в кармане, с перспективой того, что ему придется выплатить большую часть выкупа, который он все еще был должен герцогу Бургундскому.

16

Однажды ночью во время рождественских праздников, когда Дофин находился в Монбельяре, Жаме де Тилле, бретонский солдат, пользовавшийся большим расположением короля, вместе с магистром двора Дофина вошел в "апартаменты" Маргариты и застал ее лежащей на диване в окружении молодых дворян-поэтов, а комната освещалась лишь огнем камина. Жаме дерзнул поставить свою свечу поближе к дофине, чтобы полюбоваться этой картиной, и, выйдя из комнаты, обрушился на магистра за то, что тот позволил себе такое неосмотрительное поведение. Он также не постеснялся высказаться о неких распутных принцессах. Подобные слова он говорил и другим. Был ли он просто злостным сплетником или же пытался затеять какую-то коварную придворную интригу ― неизвестно.

О некоторых его нескромных высказываниях было доложено Дофине. После возвращения мужа она приписывала холодность к ней Людовика проискам Жаме и считала, что бретонец также настраивает против нее и короля. Хуже всего, ужаснее и невыносимее для нее были его слова, осквернявшие невинные поэтические вечера. Жаме и его сплетни разрослись в ее сознании до ужасающих размеров. Когда она входила в какую-либо комнату и видела его там, она поспешно поворачивалась и убегала. В своей комнате она разражалась горькими обвинениями в его адрес. Ее фрейлины, более закаленные в придворной жизни, не испытывали такого же негодования, хотя и обожали свою госпожу. Когда Жаме, видимо, несколько испугавшись своего успеха, проявил желание загладить свою вину перед Дофиной, дамы убеждали ее выслушать его, но она решительно отказалась.

Во время своей последней болезни, охваченная лихорадкой и сотрясаемая приступами кашля, Маргарита лежала на кровати, став жертвой кошмара, которым стал для нее Жаме де Тилле. Пытаясь облегчить ее мучения, ее первая фрейлина сказала ей, что она не должна быть такой меланхоличной. Но юная страдалица с горечью ответила, что у нее есть все основания для этого, потому что слова, порочащие ее, были совершенно ложными. В порыве отчаяния она поклялась бессмертием своей души, что никогда не делала и даже не думала делать ничего такого, что можно было бы поставить ей в вину.

Ее лихорадка усилилась. Посторонний шум настолько угнетал ее, что в Шалоне запретили звонить в церковные колокола. К среде, 11 августа, она временами находилась в полубредовом состоянии. "Ах, Жаме! Жаме! ― кричала она ― Вы добились успеха! Если я умру, то только из-за вас и тех ужасных слов, которые вы говорили обо мне без причины и повода! Клянусь Богом, моей душой и крещением в купели, да поразит меня Бог, если я говорю неправду! Я не заслужила этого и не сделала ничего плохого моему господину!" Пьер де Брезе вышел из покоев Дофины очень растроганный, пробормотав: "Очень жаль, что эта дама так страдает от боли и гнева".

Состояние Дофины быстро ухудшалось. Она перестала говорить о Жаме. В понедельник 16 августа, в сумерках, Маргарита впала агонию. Незадолго до этого она приподнялась на постели и воскликнула: "Я клянусь своей бессмертной душой, что никогда не сделала ничего плохого Монсеньору!"

Уже стемнело, когда Дофина исповедовалась и приняла последние обряды. Затем одна из ее фрейлин вошла в комнату и громко сказала: "Мадам Дофина должна простить Жаме".

Роберт Пуатевин, ее духовник, а также врач, ответил, что Дофина уже сделала это, и что она всех простила. Однако принцесса нашла в себе силы возразить, что это не так. "Спасите вашу душу, Мадам, простите его, Вы должны это сделать", — заявил Роберт. "Нет, — задыхаясь повторяла Дофина, — нет!" Придворные дамы, которые были там, настаивали: "Мадам, Вы должны простить всех, если хотите, чтобы Бог помиловал Вас, и Вы должны сделать это добровольно". Маргарита на мгновение замолчала но затем, повысив голос, чтобы все могли ее слышать, она смогла сказать: "Тогда я прощаю его, от чистого сердца". Затем она вздохнула: "Если бы не моя вера, я бы раскаялась, что приехала во Францию". Чуть позже она в последний раз шевельнула губами и шепотом повторила: "Брось жизнь этого мира и больше не говори со мной о нем, он надоел мне больше, чем что-либо другое".

Решив наказать человека, чье злословие так серьезно навредило его жене, Дофин Людовик взялся за дело и провел его так гладко, что через шесть недель Королевский Совет приказал провести расследование. В ответ на показания многочисленных свидетелей против него (среди которых были фрейлины Дофины и даже некоторые вельможи двора) Жаме де Тилле все отрицал, пытался оправдаться и иногда утверждал, что не помнит, в чем его обвиняли. После этого расследование было прервано по какой-то загадочной причине. Однако в июне следующего (1466) года Дофин возобновил дело, и на этот раз в качестве свидетеля он привлек саму королеву. Ей нечего было сказать о Дофине и Жаме, однако ее показания подтверждают, что последний пытался распространять сплетни и об Агнессе Сорель. Он сообщил королеве, что ее муж-король хочет, чтобы она покинула Шалон раньше него из-за трудностей с жильем по дороге, однако он предположил, что это лишь предлог, и что на самом деле король хочет избавиться от нее. К сожалению, в то лето Дофин не пользовался влиянием при дворе, а Прекрасная Дама для всех была запретной темой. Поэтому расследование было окончательно прекращено, и Жаме де Тилле не потерял ни своего высокого поста, ни расположения короля.

В своей биографии Людовика XI Пьер Шампион утверждает, что Жаме де Тилле был приближенным Дофина и что Дофин использовал его для слежки за своей женой. Но это утверждение основано на неверном толковании единственного документа, устанавливающего связь между Людовик и де Тилле. Кроме того, это противоречит различным документам, которые ясно показывают враждебное отношение Людовика к Жаме.

На самом деле, документ, на котором Шампион основывает свою гипотезу о том, что Жаме де Тилле был приближенным Дофина, подтверждает следующие факты: 8 июня 1442 года Людовик выдал 3.000 флоринов некоторым из своих офицеров в Дофине. Половина этой суммы была разделена между одиннадцатью людьми, которые в свою очередь, решили, что четверо из их товарищей оказали такую большую услугу в Дофине, что оставшиеся деньги должны быть распределены между ними. Среди этих четырех человек был Жаме де Тилле, который был назначен "советником и камергером Дофина". Но сам Людовик не награждал Жаме, а Жаме был членом Совета Дофине, который не имел ничего общего с личным Советом Дофина, члены которого постоянно жили при его дворе. Что касается должности камергера, то она была чисто почетной, и именно король, а не Дофин, назначил Жаме де Тилле на эту должность в Дофине.

На самом деле Людовик и Жаме де Тилле никогда не имели никаких отношений ни до, ни во время, ни после 1465 года. Во время Прагерии Жаме принимал активное участие в борьбе против Дофина, и именно в награду за это он получил свой пост в Дофине. К 1443 году он настолько высоко поднялся в расположении Карла VII, что, по словам одного хрониста, вместе с Пьером де Брезе и другим сеньором стал одной из ведущих фигур при дворе. Вскоре он был назначен бальи Вермандуа и, таким образом, занял важное положение. Летом 1444 года он не сопровождал Дофина в его экспедиции в Швейцарию, а отправился в Лотарингию вместе с королем и Пьером де Брезе. Наконец, во время болезни Дофины Жаме был настолько близок к Карлу VII, что, когда врачи пришли доложить королю о состоянии принцессы, он остался с королем, в то время как всем остальным придворным было приказано удалиться. И хотя показания свидетелей во время следствия ясно показали его клевету, он был настолько в фаворе у короля, что, несмотря на этот скандал, сохранил свой высокий пост.

Более того, следственный протокол свидетельствует о том, что Людовик, вовсе не нанимал Жаме для слежки за своей женой, а был на самом деле тем, кто хотел заставить его искупить свою вину. Так, один из протоколов свидетельских показаний начинается так: "Жанна де Трю, дама де Сен-Мишель, в возрасте около сорока пяти лет, привлеченная господином, Монсеньёром Дофином, свидетельствовать против Жаме де Тилле, 11 октября 1445 года…". Конечно, нет необходимости искать дальнейшие доказательства, однако стоит отметить, что некоторые из самых ужасных показаний против Жаме были даны приближенными Дофина, такими как Луи де Лаваль, сеньор де Шатийон, и что когда расследование было возобновлено, именно Людовик убедил свою мать, королеву, дать показания против Жаме. Если Людовик и не был очень ласковым мужем, то он не был и человеком, который мог бы оставить безнаказанным зло причиненное его жене.

17

Однажды во время Пасхи Людовик отослал из своих покоев в замке Шинон всех, кроме своего близкого сторонника Антуана де Шабанна, графа де Даммартен. Взяв Шабанна под руку, он подвел его к окну. После нескольких минут непринужденного разговора дофин указал вниз. "Вот те, кто держит в подчинении Французское королевство", — заметил он. Шабанн увидел, что дофин указывает на гвардейцев короля, но предусмотрительно спросил: "Кого вы имеете в виду?" "Шотландцев, — ответил Людовик и добавил — но их можно обойти". "Как, милорд?" — спросил Шабанн. "О, это не займет много времени" — сказал Людовик.

Шабанн отмахнулся от этого рискованного разговора, сказав, что шотландская гвардия необходима для безопасности короля. Однако любопытство Шабанна было возбуждено, и вскоре он затронул больную для Дофина тему. По его словам, когда двор находился в Шалоне, люди думали, что король собирается наделить своего сына большими полномочиями и широко использовать его, поскольку он добился серьезной репутации.

"Если бы это было так, — ответил Людовик, — если бы я вел свою игру умно, я бы добился успеха. Но, как видно, меня обманули; король не сделал для меня того, на что я имел основания рассчитывать".

После этого Дофин перевел разговор на дела Савойи и поручил Шабанну миссию к герцогу, обещая хорошо вознаградить его за добрые услуги.

Несколько недель после возвращения Шабанна из Савойи Людовик не возобновлял их беседы, но однажды, вероятно, в конце мая, когда Дофин возвращался в Шинон из Разилли, где король расположился с Агнессой Сорель, ему передали, что он хочет поговорить с графом де Даммартен. Как только граф подъехал, Дофин резко пришпорил коня и, когда они оказались вне пределов слышимости, обнял Шабанна за плечи и сказал ему: "Послушай, избавиться от этих людей не составит труда". "Что вы имеете в виду?" — спросил Шабанн. "Да так, ничего сложного. У меня пятнадцать или двадцать арбалетчиков и тридцать лучников, или около того. У тебя ведь есть лучники, не так ли? Ты должен одолжить мне пять или шесть".

Они немного поболтали о мастерстве графских лучников, а потом Дофин вдруг сказал: "Пошлите за ними". "Но, государь, с этим делом так просто не справишься, ведь у короля наготове латники, и все они находятся неподалеку". "О, у меня достаточно людей". "Но как вы собираетесь провернуть это дело?"

"Замок Разилли не охранялся, — заметил Людовик, — любой желающий может войти в него". Дофину с его лучниками и рыцарями его двора не составило бы труда проскользнуть туда один за другим. Карл, граф дю Мэн, был на его стороне и обещал привлечь капитана королевских войск. "Меня также поддерживает дом Лаваль и другие бароны".

Шабанн возразил: "Я вполне допускаю, что люди Лаваля побуждают вас к этому, но это только в их собственных целях".

Дофин проигнорировал это замечание. "Поскольку у меня есть все те, кого я назвал, я не могу не победить, когда мы окажемся внутри замка. Правда, есть один-два небольших нюанса, когда нам придется быть начеку, но нам не о чем беспокоиться".

Шабанну не понравилась эта шаткая схема. Он указал, что как только Дофин овладеет Разилли, королевские латники с легкостью с ним справятся.

Людовик сказал ему, чтобы он не беспокоился, и что дело будет улажено, а Шабанн получит достойное вознаграждение. "Я буду к вам так щедр, как никогда прежде, и позабочусь о том, чтобы у вас было достаточно власти. Ибо я намерен сделать так, чтобы вы были так близки к королю, что будете спать в его покоях. Что касается королевских миньонов, то мы позаботимся о том, чтобы и они были довольны".

Дофин добавил: "Я знаю, что вы любите сенешаля [Пьера де Брезе], как и я сам. Я доволен, что он управляет так, как привык, но это все будет под моим контролем. Поверьте мне, это дело не представляет никаких трудностей. Ничего не может быть проще".

Ничего не могло быть проще, означало, что Дофин хотел отстранить короля от государственных дел и, не мешая правительству, встать во главе его. Впрочем Людовик вскоре отказался от этой идеи, которую он вряд ли когда-либо воспринимал всерьез.

Беседы Дофина с Шабанном, несомненно, были искажены, так как они взяты из показаний Шабанна уже после того, как он переметнулся на другую сторону.

18

Жан де Дайон, один из самых искусных членов его двора, начал вести долгие беседы с королем, после чего являлся с таинственными докладами к своему господину. Дайон и другие члены свиты Дофина, такие как Луи де Лаваль, сеньор де Шатийон, Жан де Бюэль, поступивший на службу к Дофину во время его экспедиции в Швейцарию, и Луи, брат последнего, проводили время в совместных заговорах. Поэтому, когда дело дошло до безрассудных предприятий и экстравагантных планов, его приближенные вскоре превзошли Дофина. Однако к середине лета, то ли устав от этой игры, то ли осознав, что постепенно теряет над ней контроль, Людовик временно отстранил де Бюэля и Дайона от занимаемых ими должностей. В то же время Антуан де Шабанн пришел к выводу, что Дофин должен спасать себя как может, и решил связать свою судьбу с королем и де Брезе.

Пока Дофин был занят составлением и разбором планов, король воспользовался изобретательностью анжуйцев вернувшихся ко двору, хотя и не в Тайный Совет короля. В июне на перекрестке дорог между Разилли и Шиноном они разыграли пассаж из романа артуровского цикла, под председательством самого короля и восхитительной Агнессы. Лагерь охранялся четырьмя великолепно одетыми сеньорами, и ни одна дама не могла пройти туда, если ее не сопровождал доблестный рыцарь или оруженосец, готовый преломить два копья ради ее любви. Король Рене, поэт своих несчастий, выступал на турнире в черных доспехах, на черногривом коне и с черным копьем в руке. Пьер де Брезе участвовал в турнире вместе со многими приближенными короля, но победа досталась печальному рыцарю ночи, Рене. Позже Рене организовал для короля и его двора еще один пассаж, на этот раз в Сомюре, где победителем был объявлен зять Рене, Ферри де Лоррен. Однако англичане во время этих забав все еще контролировали Гиень и Нормандию, с разграбленными церквями, опустошенной сельской местностью, обезлюдевшими городами с разрушенными домами. Северная Франция представляла собой печальное зрелище.

19

Людовик не ждал этого момента, чтобы всерьез воспользоваться властью, которой он обладал в Дофине. Уже, с 1440 года, когда отец передал ему частичное управление, он постоянно поддерживал связь с чиновниками провинции, заваливая их приказами и распоряжениями, несмотря на все дела, которые занимали его в других местах. Он работал над стимулированием экономики своих городов, изучал распределение налогов, реорганизовал существующую денежную систему и начал программу судебных реформ. Где бы он ни был и что бы ни делал, забота о хорошем управлении своей провинцией никогда не покидала его. Так, он составил некоторые из своих ордонансов "в городе Понтуаз" (лето 1441 года), "в местечке перед Эксом" (август 1442 года), в Л'Иль-Журден, где он осаждал графа д'Арманьяка (январь 1444 года), в Лангре, в июле того же года, где он собирал своих живодеров для похода к Базелю, в Альткирш, через три дня после поражения швейцарцев, в Эльзасе, в Монбельяре и, наконец, при дворе, где под давлением своего отца оставался праздным.

20

Две недели спустя он подтвердил привилегии Монтелимара, освободил город от налогов и субсидий, предоставленных Штатами, дал его жителям право избирать своих собственных чиновников юстиции и пообещал, что город никогда не будет подчиняться никакой другой власти, кроме власти Дофина. Чтобы стимулировать развитие города, он также решил, что те, кто поселится в нем, будут освобождены от налогов на десять лет. Наконец, он регламентировал некоторые сферы общественной жизни и, среди прочего, приказал удалить женщин дурной репутации из трактиров и таверн, разместить их в "публичном доме" и обязать их носить на их платьях красный бант, "который является отличительным знаком развратных девиц". Два года спустя Людовик также предоставил городу право организовывать две ярмарки, иметь апелляционный суд и привилегию быть местом расположения соляного склада, владельцы которого не должны были платить пошлину.

21

Увидев, что Кремьё обезлюдел и обнищал, Людовик обнаружил, что, как и в других городах, торговля, которая когда-то там процветала, по сути, была торговлей, которой занимались евреи. Но евреи были вынуждены покинуть Дофине, чтобы избежать тяжелых налогов, которыми их облагали. Поэтому, чтобы возродить Кремьё, Дофин решил, что в течение 20-и лет иностранцы, поселившиеся там, будут освобождены от налогов, установленных провинциальными Штатами, а евреи, живущие там или приехавшие туда жить, должны будут платить только унцию серебра вместо полумарки, которую они должны были платить в прошлом. Подобные меры также способствовали тому, что евреи стали селиться и в других городах провинции. Однако Людовику было трудно убедить своих подданных отказаться от давно существующих предрассудков. Штаты обратилось к Дофину с просьбой изгнать евреев, которых обвинили в разорении страны за счет ростовщичества (это была обычная жалоба в Средние века). Однако Людовик и его Совет не только отказались удовлетворить эту просьбу, но и в ответ подчеркнули, что евреям должно быть позволено жить там, где они пожелают, на всей территории Дофине.

22

Самой зрелищной из битв Людовика была битва с епископом Гапа, Гоше де Форкалькье. Этот прелат подстрекал жителей своей епархии нападать на французские войска, направлявшиеся в Италию, оказывал энергичное сопротивление офицерам, прибывшим для расследования его дела, отказывался допустить хождение денег Дофине в своих владениях, взимал любые налоги, какие ему заблагорассудится, и вообще не признавал никакой другой власти, кроме своей собственной. Похоже, что он перевоплотился в епископа города Гап, который в VI веке отправился в бой, вооружившись свинцовой булавой, чтобы убивать своих врагов, не опасаясь быть обвиненным в пролитии христианской крови. Однако Людовик продолжал оказывать давление с помощью своих следственных комиссий до тех пор, пока жители Гапа сами не потребовали его вмешательства. Поскольку епископ был упрям, Дофин конфисковал церковные бенефиции епархии и приговорил город к выплате штрафа в размере 3.000 экю. Возмущенный Гоше де Форкалькье объявил интердикт, массово отлучил от церкви офицеров Дофина и отправился искать поддержки в Риме. Однако вскоре Людовик добился от Папы очень выгодного соглашения: епископ был вынужден приехать и смиренно просить Дофина о прощении, признать его суверенитет и снять отлучение; что касается Людовика, то он освободил людей Форкалькье, которых держал взаперти, и отменил штраф, наложенный им на город Гап.

23

Взаимоотношения, между Дофине и королевским двором, были отравлены дерзкими, жадными и беспринципными паразитами, которые, живя за счет собственных интриг, были готовы на предательство ради денег и которые иногда оказывались пойманными в собственную ловушку. Гийом Мариетт, секретарь Дофина и нотариус короля, принадлежал к этой породе людей. В начале 1447 года он отправился с Людовиком в Дофине и вскоре был послан с миссией ко двору, что дало ему возможность попробовать свои силы в деликатной профессии двойного агента. После блестящего рассказа Пьеру де Брезе о деятельности Дофина, он вернулся в Дофине, чтобы поведать Людовику, как де Брезе настраивает его отца против него. Вернувшись к королевскому двору в июне, он добился аудиенции у короля. Дофин, объяснил он Карлу, планировал вернуться ко двору, чтобы захватить власть. Он и его сторонники утверждали, что король управлял страной настолько плохо, что ничего хуже сделать было нельзя, и что как только Франция избавится от своего государя и его глупостей, все будет хорошо. Карл VII, который умел здраво судить о людях, за исключением своего сына, холодно воспринял эти откровения. Однако он не знал, что Брезе сочувствовал Мариетту или, по крайней мере, с вниманием выслушивал его россказни. Четыре месяца спустя (октябрь 1447 года) обвиненный в подделке документов, Мариетт был заключен в тюрьму в замке Лош, затем переведен в Лион и посажен в кандалы. Сумев бежать, он был пойман Жаком Кёром, другом Людовика, но снова сбежал. Хотя он устроил заговор против своего господина и в его вине никто не сомневался, он все же отправился в Дофине, несомненно, надеясь искупить "откровения", которые он сделал де Брезе и королю, предоставив Людовику еще более важную информацию.

Как только он ступил на территорию Дофине, его арестовали и бросили в тюрьму. Людовик, который немедленно послал людей допросить его, позаботился о том, чтобы приставить к ним королевского офицера: что бы Мариетт ни говорил, он не хотел подвергаться риску быть обвиненным в заговоре. Когда 3 марта 1448 года агенты Карла VII и Людовика подвергли Мариетта пыткам, он заявил, что все было делом рук де Брезе. Именно де Брезе поручил ему придумать историю о заговоре Дофина, чтобы он мог использовать ее в разговоре с королем.

С разрешения Дофина Мариетт был доставлен в Париж для суда. В какой-то момент ему пришлось столкнуться с де Брезе, но и тогда он остался при своем мнении. Приговоренный к смерти, он был переведен в Тур, где его обезглавили. Когда Мариетт был осужден, Дофин немедленно выступил против Пьера де Брезе. Основываясь на признании Мариетта, друзья Людовика в Королевском Совете обвинили де Брезе в том, что он настраивал короля против его сына. Тогда де Брезе обратился к Карлу VII с просьбой о немедленном судебном разбирательстве, которую тот удовлетворил, и дело было передано в Парижский Парламент. Возможно, не случайно, что Агнесса Сорель, которая использовала свое влияние на короля, чтобы служить де Брезе, прибыла в Париж в то же самое время. В любом случае, де Брезе вскоре был освобожден от ответственности Парламентом. Судя по тому, как Карл VII помиловал его, похоже, что он признался, что имел тайные переговоры с Мариеттом до встречи с королем. Карл ловко справился с этой проблемой. Он заявил, что, скрыв свои отношения с предателем, сенешаль Пуату совершил лишь незначительный проступок, который его заслуги перед Францией с лихвой искупают. Более того, поскольку Мариетт был упорен во лжи в своих обвинениях против де Брезе, король не беспокоился о том, насколько то, что он сказал о Дофине, было правдой или нет; поэтому он никогда не уточнял, считает ли он своего сына невиновным в обвинениях в заговоре против него.

24

Находясь в Шамбери, Дофин уговорил герцога Савойского женить своего наследника Амадея на сестре Людовика Иоланде Французской, с которым она уже была обручена и в то время проживала при герцогском дворе. Между Дофином и герцогом был заключен новый союзный договор, а молодой Амадей подписал декларацию, в которой он признавал Дофина своим "добрым и особенным господином и повелителем" и обязывался служить ему душой и телом против кого угодно, включая короля Франции. Затем Людовик вернулся в Дофине, за ним вскоре последовала его молодая невеста, Шарлотта, которая должна была проживать при его дворе, пока не станет достаточно взрослой, чтобы стать женой. Чтобы отпраздновать ее "радостное прибытие", несколько городов предложили щедрые суммы денег, а к тем, кто этого не сделал, Дофин послал своих офицеров напомнить об этом. Людовику всегда не хватало денег, потому что он любил щедро платить за хорошо выполненную работу. Он послал 1.000 флоринов фрейлине Иоланды, а в следующем году 1.000 ливров ее гувернантке. Кроме того, он дал 1.000 экю двум своим советникам, чтобы вознаградить их за рвение, с которым они трудились над ее замужеством. Что касается канцлера Савойи, то он получил из казны Дофина, в общей сложности, не менее 10.000 золотых экю.

25

Крестный отец Людовика, который присоединился к нему и герцогу Бурбонскому во время Прагерии.

26

Мишель Французская, тетя Людовика, была первой женой герцога. В то время не делалось различия между кровными и брачными отношениями. Дофин и герцог также находились в прямом родстве: Людовик был правнуком Карла V, а Филипп — внуком Филиппа Смелого, младшего брата Карла V.

27

17 января (1457 г.), в дождливый и холодный полдень, Дофин Людовик, удобно расположившийся "в своем уединении", был удивлен, увидев герцогиню Бургундскую и ее сына Карла, прибывавших в состоянии сильного волнения. Как только Людовик освободил комнату от посторонних, герцогиня начала рассказывать печальную историю.

Речь шла о злополучном деле о месте камергера, которое в то время было вакантным, при дворе графа де Шароле. С разрешения своего отца Карл передал его сыну канцлера Ролена, однако семья де Крой вмешалась и теперь интриговала, чтобы этот пост был передан сеньору де Семпи, сыну Жана де Крой. А сегодня, всего несколько минут назад, в часовне внизу, где он только что слушал мессу, герцог попросил молодого графа показать ему реестры его двора. Ему надоела суета вокруг этой должности камергера: "Карл, — сказал он сыну, — я хочу, чтобы ты положили конец этим распрям за должность камергера, а Семпи получил вакантное место". Но Шароле ответил: "Монсеньёр, Вы уже дали мне обещание по этому вопросу. О сеньоре де Семпи не было сказано ни слова, и я прошу Вас, сдержать свое обещание". "Вы говорите о сделке! — воскликнул герцог, — давайте больше не будем говорить об обещаниях. Это моя привилегия — давать и забирать. И я хочу, чтобы сеньор де Семпи занял эту должность". "Монсеньёр, — гневно воскликнул Карл, — прошу Вас, меня простить, но я не могу этого сделать. Я придерживаюсь того, что Вы мне обещали и я прекрасно вижу — это сеньор де Крой придумал этот заговор". "Что? Ты ослушаешься меня? Откажешься выполнять мои приказы?". "Монсеньёр, я с радостью повинуюсь Вам, но этого я не сделаю". "Ха, мальчик! Ты ослушаешься моей воли? Убирайтесь с глаз моих", — сказал наконец герцог, бросая в огонь дворовый реестр своего сына.

Сначала Филипп был смертельно бледен, затем вены на его лбу набухли кровью, а лицо приобрело ужасный цвет. Он вперил в графа де Шароле такой грозный взгляд, что герцогиня Бургундская опасалась за жизнь своего сына. Не смея сказать мужу ни слова, она просто взяла Карла за руку и повела его к одному из выходов, умолила священника открыть дверь часовни и пришла искать убежища со своим сыном в единственном месте, которое казалось ей безопасным: в комнате Дофина.

У Людовик были веские причины выслушать рассказ герцогини с опаской. Всего за пять или шесть дней до этого один из его слуг, астролог, шепнул ему на ухо, что, по его мнению, в доме герцога скоро произойдут большие перемены. Когда Дофин спросил его, стоит ли ему лично ожидать неприятностей, тот ответил, что, хотя это дело его не касается, оно действительно доставит ему много хлопот. Означало ли это, что все, к чему он прикасался, было проклято? Не обвинят ли его в том, что он опасен и вносит раздор в семью герцога?

Сказав несколько слов утешения герцогине и ее сыну, Людовик поспешил вниз по лестнице, постучал в дверь часовни и вошел. Вид старого герцога не предвещал ничего хорошего, однако Дофин взял быка за рога и представил дяде трогательную картину горя матери и смиренного раскаяния сына, умоляя простить их обоих.

Но то, что наследник Франции уже знал о только что произошедшем семейном споре, только подогрело гнев герцога. Борясь с желанием не разрыдаться, он сказал приглушенным голосом: "Довольно, Монсеньёр, простите меня, но я прошу Вас отказаться от вашей просьбы. Я хочу показать Карлу, что я его отец и что я могу распоряжаться назначением его камердинера. А что касается его матери, то было бы лучше, если бы она не доставляла Вам неприятности, а поскорее ложилась спать".

Опустившись на подушку для молитв, Людовик склонился перед своим дядей и попросил о помиловании графа де Шароле: "Ибо, если Вы этого не сделаете, беда обрушится на меня, и во всем мире будут говорить, что все это произошло из-за меня, и меня осудят и обвинят при королевском дворе, где будут сплетничать, что я всего лишь сеятель раздора, человек, который приносит неприятности и проклятия, куда бы ни явился. Я в Вашей власти, я в Ваших руках и я пришел сюда, чтобы найти в Вас отца. Умоляю Вас, сделайте это для меня". По его щекам текли слезы.

Однако старый герцог был не в духе: "Монсеньёр, — сказал он Людовику, — я не скажу Вам "нет", и если дело Карла так дорого Вашему сердцу и Вы желаете, чтобы я его простил, я это сделаю. А Вы можете присматривать за ним и заботиться о нем. Но пока мы оба живы, Вы никогда больше не увидите меня своими глазами".

Не говоря ни слова, Людовик поднялся на ноги и, все еще плача, медленно вышел из часовни.

Именно Жорж Шателлен, эта "жемчужина историографов", сообщает об этой и последующих сценах. Он прекрасно знал, что принцы (и особенно принцы Бургундского дома) более страстны, чем простые смертные, и должны проявлять свое величие в виде драматических жестов и помпезности. Диалог, который он передает здесь, несомненно, слишком красочен, а ответы Дофина приобретают бургундскую напыщенность; однако, если Шателлен придерживается литературного стиля, он достигает психологического реализма, отражающего те масштабы, которые придал ссоре бургундский двор.

Это настоящая оперная сцена.

Скрыв лицо в капюшоне плаща, Людовик поспешил вернуться в свою комнату. По одному только выражению его лица герцогиня и ее сын поняли, что он потерпел неудачу. Герцогиня удалилась, чтобы пойти поплакать в другом месте; что касается графа де Шароле, то он выскочил из комнаты, оседлал своего коня и галопом помчался в Дендермонде. При дворе уже ходили слухи, что Филипп намерен лишить наследства своего сына в пользу Дофина, а озлобленный Карл говорил своим приближенным: "Любой, кто ступит на мою землю, навлечет на себя погибель".

Пока Людовик размышлял над странным делами Бургундского двора, некоторые слуги герцога в панике пришли предупредить его, что их господин пропал. День уже подходил к концу. Замок наполнился суетой и причитаниями. Людовик поспешно собрал несколько своих приближенных, вскочил на коня и отправился на поиски своего дяди. Он останавливал прохожих на улицах Брюсселя, чтобы спросить, не видел ли кто-нибудь пожилого человека, едущего к одним из городских ворот. Но никто не видел никого, подходящего под это описание. Люди, узнавшие Дофина, удивились, что он спрашивает о человеке, имени которого не называет. Отчаявшись, Людовик выехал за город, но ни один из путников, встреченных им на дороге, ни один из жителей деревни, которых он расспрашивал, не смогли дать ему никакой информации. Наступала ночь, опускался туман, начинал накрапывать дождь. Из-за незнания местности, Людовик вскоре был вынужден вернуться в город.

Но тут он увидел неподалеку небольшую церковь, посвященную Богородице, и отправился туда просить о помощи. Его люди позже заявили, что никогда не слышали более жалобной просьбы. Когда, наконец, Дофин вернулся в брюссельский замок, он так сожалел о своей неудаче, что на него было жалко смотреть, и все от герцогини до последнего камердинера разразились причитаниями. Расхаживая по своей комнате, Людовик сам вторил им — в причитаниях, которые сохранил Шателлен, — провозглашая, что более несчастного сына короля, чем он, еще не рождалось.

Наконец, поступила информация проливающая свет на тайну: камердинер герцога объявил, что, тайно подготовив лошадь для своего господина, принес семье де Крой послание, предписывающее им присоединиться к Филиппу в Галле. Людовик немедленно распорядился, чтобы два его придворных на следующее утро выехали из Брюсселя в Галле сопровождая маршала Бургундии.

На рассвете Дофин с нетерпением ожидал новостей. Он пригласил молодого рыцаря-острослова Филиппа Пота, разделить с ним завтрак и сказал, что он выбрал его как человека, способного успокоить гнев герцога. Пока Людовик объяснял Поту, какую роль он хочет ему отвести, было объявлено о возвращении придворных, которые уезжали в Галле. Они не нашли там герцога, но получили информацию о нем: один крестьянин рассказал им, что "богатый господин" послал его передать господам де Крой послание с просьбой присмотреть за делами.

В это время люди Людовика начали задаваться вопросом, не было ли все это дело, экстравагантное и неправдоподобное, придумано Филиппом Добрым, чтобы показать Дофину, что его ссора с отцом аукается при бургундском дворе.

Тем не менее, Филипп Пот приступил к выполнению своей миссии. На следующее утро он обнаружил, что герцог находится в замке Женап, и что с ним произошло приключение, достойное романа. Когда в гневе старый Филипп покидал Брюссель, он старался ехать окольными путями, чтобы замести следы; но он сделал это так, что в итоге сам заблудился. Спустилась ночь, и он, как рыцарь-изгнанник из новелл, блуждал по "огромному густому бездорожному лесу" Ла-Суань. Дороги были обледенелыми. Четыре раза его лошадь падала. Филипп, поранил ногу о меч и наконец решил вести лошадь за собой. К счастью, вскоре он нашел крестьянскую хижину, где ему дали перекусить и указали дорогу к деревне Халсенберге, где он провел ночь в домике одного из своих егерей. Прибыв в Женап, Филипп Пот нашел герцога, растирающего раненую ногу. "Доброе утро, Монсеньёр, доброе утро! — бодро начал он, — что все это значит? Вы теперь король Артур или мессир Ланселот? Неужели Вы подумали, что Тристанов, бродящих по дорогам, недостаточно? Как я вижу, вы не обошлись без приключений".

Пот попал в точку. Герцог рассмеялся, и они оба начали шутить. Вернувшись в Брюссель, посланник Людовика смог доложить ему, что, если герцога не будут донимать мольбами о прощении сына, Филипп Бургундский вернется через несколько дней. Дофин немедленно составил документ, который графиня де Шароле подписала, и в котором она обязывалась соблюдать это условие. Оливье де ла Марш, служивший тогда при дворе графа де Шароле, рассказывает о многочисленных поездках, которые он совершил между Брюсселем и Дендермонде, чтобы убедиться, что Карл действительно раскаялся.

Через несколько дней Людовик приветствовал вернувшегося герцога в Брюсселе. Вскоре после этого Филипп дал понять, что готов выслушать, что Дофин скажет о его сыне. В сопровождении фаворита герцога Людовик предстал перед своим дядей, держа под руку графиню де Шароле, которая в то время ожидала ребенка. Филипп упал на колени, а его невестка бросилась к его ногам и разрыдалась. Дофин в красочных выражениях рассказал о смиренном раскаянии Карла, и герцог, наконец, согласился его простить. Затем графиня покрыла поцелуями руки своего свекра.

Людовик немедленно послал за графом де Шароле, которого он сопроводил к его отцу. После небольшой комедии, во время которой Филипп протестовал, что Дофину не следует заниматься делами, в которые вовлечены люди столь низкого ранга, герцог позволил убедить себя простить сына: "Монсеньёр, — сказал он Дофину, — Ваши просьбы для меня — приказ, я сделаю все, что Вы прикажете". "Хорошо, — ответил Людовик, — и я приказываю Вам это сделать, раз Вы так хотите".

Великая ссора была закончена — по крайней мере, на время. Однако герцог все же выставил условие для помилования: он потребовал, чтобы его сын уволил двух своих придворных, которых Филипп считал смутьянами, Гийо д'Уси и Гийома Бише, ловкого и очень умного человека.

28

В апреле 1458 года Филипп Бургундский был неожиданно приглашен своим государем, королем Франции, присутствовать в "ложе правосудия", где должны были судить герцога Алансонского, обвиненного в вероломном сговоре с Англией. После того как ленивый крестный отец Людовика принял английского агента, лежа полуголым на кровати и поглаживая берберийскую козу, он поручил компрометирующее сообщение одному пьянице, который вскоре, в приступе жадности, предал его гласности. Филипп Добрый категорически отказался присутствовать на суде, что вскоре заставило обе стороны собрать войска; однако затем король Карл отправил герцогу Бургундскому сообщение о том, что он может быть представлен на суде посольством, и Дофину, который поспешил в Брюссель, удалось убедить своего дядю не затевать войны. Суд был отложен, пока королевские следователи пытали слуг герцога Алансонского, надеясь получить откровения, которые позволили бы им обвинить Дофина и герцога Бургундского в сговоре с англичанами — и им это не удалось. А герцога Алансонского, приговоренного к смерти, снова посадили в тюрьму на неопределенный срок.

29

В историографии мало внимания уделено странному имени, которое Дофин выбрал для ребенка, который, как он надеялся, однажды станет королем — имя, совершенно неизвестное в ряду французских государей. Будучи набожным поклонником Девы Марии, Людовик, вероятно, крестил своего сына таким образом в честь святого Иоакима, отца женщины, которая должна была родить Христа. Святой Иоаким упоминается в древнем апокрифическом Протоевангелии Иакова, почитание которого было широко распространено в XV веке и который сохраняет свое место в католической традиции (например, в The Divine Office for August 16: Matins, Lesson IV).

30

Если он еще и не объявил этого, то сам герцог Йорк имел серьезные претензии на трон: по женской линии он был прямым потомком второго сына Эдуарда III, Лайонела, в то время Генрих VI был внуком его третьего сына, Джона Гонта, герцога Ланкастера.

31

Если Франческо Сфорца и Козимо Медичи сами пригласили короля Рене в Италию в 1453 году, то только потому, что он был нужен им в то время для борьбы с Венецией.

32

Альфонсо V, король Неаполя и Арагона, умер в 1458 году, оставив Неаполь своему внебрачному сыну Ферранте, а Арагон — своему брату Хуану II.

33

Джакомо ди Вальперга принадлежал к плодовитой семье авантюристов, владевшей землями в савойском Пьемонте. Представители семьи Вальперга пошли разными путями, служа Дофину, королю Франции, герцогу Милана и Савойскому дому. Что касается Джакомо, то он решил следовать за Карлом VII, и в 1452 году, когда последний смилостивился над шурином Дофина, король назначил Джакомо ди Вальперга канцлером Савойского герцогства, к большому неудовольствию самих савойцев. Однако Людовику не потребовалось много времени, чтобы склонить Джакомо на свою сторону, и новый канцлер Савойи вскоре подписал договор с герцогом Миланским, который предотвратил полное попадание Савойи в политическую орбиту Франции. В результате, когда Дофин бежал к герцогу Бургундскому, Карл VII бросил Вальперга на произвол судьбы савойцам, а Джакомо, в свою очередь, был вынужден искать убежища у Дофина в Женапе. Однако, когда в конце весны 1460 года герцог Савойский начал кампанию по захвату владений Вальперга, Людовик совместил свои переговоры с герцогом Миланским с горячими просьбами о военной помощи от имени их общего друга; но Сфорца, которому король Карл угрожал из-за его антифранцузской политики, мог сделать не больше, чем тайно собрать небольшую армию для сопротивления и сделать представления герцогу Савойскому, которые остались безрезультатными.

34

Когда Дофин стал королем, Вальперга в качестве символического жеста временно получил должность канцлера Франции. Вскоре после этого Людовик заставил герцога Савойского не только вернуть разбойнику его имущество, но и поручить ему канцлерство в герцогстве.

35

Гипокра́с (др. — греч. hypokras) — алкогольный напиток из вина, сильно подслащенного медом или сахаром и приправленного "королевскими", то есть благородными, пряностями (корицей, имбирем, гвоздикой).

36

Однажды, когда де Крой и граф де Сен-Поль находились вместе в присутствии короля, Людовик взял одного из них за правую, а другого за левую руку, и встал между ними. Затем, введя их в пустую комнату, он сказал им: "Итак, стойте здесь, заключайте мир и прекратите войну, как вам угодно; но не выходите отсюда, пока я не увижу, что вы стали добрыми друзьями и в добром согласии". Затем Людовик удалился и поставил перед дверью двух оруженосцев, которым приказал, чтобы господам не разрешали выходить, пока они не помирятся. Через несколько мгновений де Крой и граф де Сен-Поль появились вновь, рука об руку, как два брата. Затем Антуан де Крой примирил графа де Сен-Поля и герцога Бургундского, причем с таким успехом, что уже через несколько дней они вместе принимали ванну.

37

Как и некоторые из порой слишком оптимистичных реформ, которые он провел в налоговой сфере, административные изменения, которые он ввел, пришлось пересматривать несколько лет спустя.

38

До конца июля (1462 г.) французская армия из 700 жандармов и 4.000 стрелков под командованием графа де Фуа перешла Пиренеи и продвигалась к Барселоне. Людовик хорошо знал, что столетием ранее Испания была кладбищем для иностранных войск, и поэтому, как он повторял в своих письмах капитанам, он хотел, чтобы кампания была быстрой, и чтобы, как только он овладеет Серданью и Руссильоном, его люди вернулись домой как можно быстрее. Однако осенью, когда король возвращался на Луару, чтобы провести там зиму, ему сообщили, что дела начинают идти не так как хотелось бы. Как раз в то время, когда граф де Фуа и Хуан II осаждали Барселону, они узнали, что осажденные каталонцы доверили судьбу своего государства Энрике IV Кастильскому. Затем, получив информацию о приближении кастильской армии, они поспешно вывели свои войска из Каталонии, войска, которые теперь были менее многочисленны, чем войска противника. К концу года французские и кастильские войска столкнулись друг с другом, но поскольку никто не хотел начинать военные действия, было заключено перемирие.

Людовик понимал, что если он хочет получить хоть какую-то пользу от этой экспедиции, ему необходимо укрепить свои позиции в Сердани и Руссильоне. В конце осени он отправил армию из 5.000 человек, чтобы завладеть Перпиньяном, столицей Руссильона. В то же время он начал оказывать давление на разум короля Кастилии, которого, по многим причинам, современники знали как Энрике Бессильного. Людовик уже позаботился о том, чтобы привлечь на свою сторону дона Хуана Пачебо, маркиза Вильены, и архиепископа Толедо, которые совместно управляли королем Кастилии. Хотя каталонское посольство призывало Энрике IV провозгласить себя королем Арагона и избавиться от Хуана II, архиепископ и маркиз сумели отговорить его от осуществления столь безрассудного проекта и склонили к согласию принять посла от короля Франции. Людовик, который теперь скакал галопом на юг, чтобы быть ближе к происходящим событиям, узнал, что Перпиньян сдался накануне Дня Святого Мартина (8 января 1463 года). Его представитель в Испании и испанские друзья уже работали над тем, чтобы убедить Энрике IV рассмотреть возможность диалога с французским королем.

Однако к концу января (1463 года) европейские державы стали всерьез обеспокоены кампанией Людовика XI, а враги Франции громко выражали свое недовольство. Йоркистское посольство отправилось к испанскому двору, чтобы предложить союз против него. Легат, посланный Папой Пием II, который был категорически против вторжения Анжуйского дома в Неаполь, убеждал Энрике IV принять союз с англичанами и предлагал включить в него Итальянскую лигу. Каталонцы умоляли короля Энрике не поддаваться на уговоры французского короля и открыто провозгласить себя королем Арагона. Наконец, в это же время заговорщики в Руссильона тайно дали понять, что готовы расправиться со всеми французами, находившимися в то время в их провинции.

Людовик был в курсе недовольства в Европе. Несмотря на сложность своей политики в то время, он был озабочен каждой деталью кампании в Руссильоне. В марте он написал молодому герцогу Немурскому, своему губернатору в Руссильоне: "Я посылаю Вам копию письма, только что полученного от адмирала […], из которого Вы ясно узнаете, что в городе Перпиньян существует заговор изменников. Поэтому, как только Вы прочтете эти письма, если Вы еще не в Перпиньяне, немедленно отправляйтесь туда. Если Вы сможете выяснить правду и докопаться до сути этой измены, позаботьтесь о том, чтобы немедленно арестовать тех, кого в ней подозревают, и, если Вы обнаружите, что измена действительно имеет место, свершите правосудие над всеми, от мала до велика… Мне кажется, что, во-первых, не было принято достаточных мер для охраны этого места; и поэтому хорошенько подумайте об этом, ибо Вы находитесь там и знаете, что делать. Я недоволен тем, что не было проявлено больше усердия, чтобы разместить всю артиллерию внутри замка; поэтому, если она еще не вся собрана внутри, позаботьтесь о том, чтобы разместить ее там, не упуская ни одной пушки — за исключением двух городских бомбард, которые, если еще не перевезены в замок, то я хочу, чтобы Вы отправили их в Нарбон. Следите, чтобы не было никаких промахов, и не медлите ни дня, ни часа".

"Я посылаю Вам Рено дю Шастеле, чтобы вы поверили, что это дело для меня очень важно. Поэтому доверьтесь тому, что он Вам скажет. Хотя я и разрешил Вам на время уехать домой, тем не менее прошу Вас не подводить меня в этой нужде, а оставаться до тех пор, пока положение не будет вне опасности и пока Вы повсюду не уладите дела так хорошо, чтобы не возникло никаких неприятностей; ибо, если все будет благополучно, Вы сможете оставаться дома тем дольше и с большей легкостью на сердце"

39

Когда весной 1463 года Людовик ехал на север, он не терял надежды получить еще больше от своего испанского триумфа. Во время арбитражных переговоров он возобновил контакты с лидерами каталонского восстания и его настойчивое требование подтвердить привилегии каталонцев в случае их подчинения королю Арагона должно было сблизить их с ним. Брошенная Энрике IV и непримиримо настроенная против Хуана II, Каталония вполне могла теперь обратиться к Людовику XI.

Вскоре после этого каталонское посольство попросило его гарантировать их стране торговые привилегии и военную помощь. Хотя Людовику сообщили, что Каталония "скорее примет неверного турка в качестве своего суверена", чем подчинится королю Арагона, он также вскоре узнал, что посланники посылают панические предупреждения своему правительству о французских замыслах в отношении Каталонии. Тогда он немедленно созвал послов, чтобы разобраться в ситуации. Они не должны удивляться, сказал он им любезно, что в ответ на их просьбу о военной помощи "он пожелал узнать, на каком языке говорят в Барселоне, так как он узнал, что на нескольких. Некоторые говорили на кастильском… другие на арагонском. Что касается его, то, что бы он ни сделал, он хотел бы знать, для кого он это делает. Если в графстве и в городе […] говорят не на каталанском, а на других языках, он намерен не вмешиваться, потому что его помощь принесет пользу не каталонцам, а тем, чей язык они приняли. С другой стороны […] если бы они говорили только по-каталонски, он, который через свою бабушку был настоящим каталонцем (мать его матери, Иоланда Сицилийская, была дочерью короля Арагона), сделал бы все возможное, чтобы помочь Каталонии". Это было бы очень легко, добавил он, "потому что, как всем известно, между ним и каталонцами нет гор". Наконец, он попросил своих слушателей отправить одного из них домой, чтобы получить скорейший ответ на интересующий его вопрос. Однако, когда последний, в конце января 1464 года, прибыл в Барселону, он узнал, что каталонцы уже выбрали своим королем дона Педру Ависского, коннетабля Португалии. В своей гордости каталонцы не понимали, что, выбрав короля, который, как они были уверены, сохранит их свободы, они выбрали человека, не способного гарантировать им ничего. Когда дон Педру, теснимый королем Арагона, отправил послов к французскому двору за помощью, Людовик приказал своему канцлеру ответить любезными общими словами, если только послы не станут жаловаться; в таком случае, заключил Людовик, "вы скажете им, что я не посягал на его дело, а это он посягнул на мое". Видимо, Людовик все еще не отказался от своей цели.

40

На протяжении веков итальянские государства стремились освободиться от феодальных уз, связывавших их с Папой и императором. У них не было других полномочий или территорий, кроме тех, которые они получили благодаря своей силе и уму. Отношения между Венецией, Миланом, Флоренцией и Неаполитанским королевством, и без того весьма непростые из-за царившего между ними духа соперничества, еще более осложнялись духовным и мирским претензиями Папского государства, а также массой мелких владений и квазинезависимых городов, которые все еще оставались в Италии.

В 1454 году в результате Лодийского мира была создана Генеральная лига Италии, которая под руководством Папы Римского должна была установить мир на полуострове, который все еще был очень хрупким из-за общей атмосферы недоверия и интриг. Однако это столкновение держав, находящихся в вечной конкуренции друг с другом, способствовало развитию реализма в политике, тонкости в переговорах и дипломатической интенсивности, неизвестной к северу от Альп — но очень хорошо отвечавшей характеру и талантам Людовика XI.

Еще будучи Дофином, Людовик научился читать и говорить по-итальянски — поразительный подвиг для французского короля, который свидетельствует о его интересе к итальянским делам. Хотя нет никаких свидетельств того, что он читал Боккаччо или Петрарку, в отчетах иностранных посланников есть множество свидетельств того, что он подробно изучал историю и политику Италии и был хорошо осведомлен об интеллектуальных потрясениях за Альпами. Хотя французская монархия традиционно была другом Флоренции*, а к началу XV века на некоторое время распространила свой суверенитет на Геную, французские вторжения в Италию, как правило, были делом рук отдельных принцев, надеявшихся увеличить свое личное состояние с помощью короля. На севере полуострова Орлеанский дом управлял графством Асти и претендовал на распространение своей власти на Милан; на юге Анжуйский дом более полувека боролся за свои права на Неаполитанское королевство.

Летом 1461 года Людовик XI отправил посольство к Франческо Сфорца, герцогу Миланскому, с которым он подписал Женапский договор, когда был еще Дофином, и когда часто выказывал свое презрение к анжуйцам. Теперь он просил герцога разорвать союз с королем Неаполя, отдать герцогу Иоанну свою дочь Ипполиту, уже обрученную с сыном Ферранте, и помочь Франции вновь завоевать Геную, из которой французы были изгнаны за несколько месяцев до этого**. Осенью того же года, когда Людовик обосновался в Туре, его посольство вернулось из Милана, чтобы сообщить, что герцог отказал ему во всех его просьбах. Сфорца фактически извинился за то, что не смог их выполнить из-за обязательств, которые, по его мнению, он имел как член Генеральной лиги Италии.

В декабре 1461 года, когда Людовик собирался отпраздновать свое первое Рождество в качестве короля, в город Тур прибыло такое количество итальянских посольств, какого Франция, да и, пожалуй, любая другая страна Европы, никогда не видела. Послы прибыли из Венеции, Флоренции и Милана, а Папу представлял его легат, Жан Жуффруа, епископ Арраса, который вскоре стал кардиналом. Своих эмиссаров прислали неаполитанский принц Таранто, Бартоломео Коллеоне и Якопо Пиччинино, два знаменитых кондотьера, Сигизмундом Малатеста, сеньор Римини, известный как своей культурой, так и дьявольским характером, и даже граф Эверсо д'Ангильярия, барон папских земель второстепенного значения. Отправленные во Францию под предлогом поздравления нового государя, посольства на самом деле были вызваны беспокойством, которое испытывала в то время Италия по поводу намерений заальпийского короля, который умел использовать как интеллектуальные таланты, так и политическую нестабильность полуострова, и который заявил, что хочет поддержать амбиции анжуйцев.

Людовик обращался с послами из Флоренции так, словно они представляли державу первой важности. В частных беседах он восхищался городом всех талантов, управляемым мудрым стариком Козимо Медичи; кроме того, он просил флорентийцев склонить миланского герцога к делу Анжуйского дома. С представителями могущественной Венецианской республики все было не так хорошо. Они требовали, чтобы король Франции принял участие в крестовом походе против турок, которые угрожали венецианской гегемонии в восточном Средиземноморье, но им нечего было предложить взамен. Венеция, холодно заявили они, предпочла бы сохранить нейтралитет в борьбе за обладание Неаполитанским королевством. С типично венецианским хладнокровием послы ответили на растущее раздражение Людовика, резко прервав свой визит и вернувшись домой. После их отъезда король не скрывал, что для него венецианец — это синоним слова "злодей".

Людовик прожил жизнь в лавировании, а лавировать перед лицом монолитного эгоизма, основанного на абсолютной уверенности в собственном превосходстве, было невозможно. Избежав борьбы политических группировок, ослабивших другие итальянские государства, например, Геную, венецианская торговая аристократия была полностью занята делом Республики. Будучи поклонником итальянской цивилизации, французский король разделял предубеждение большинства итальянцев по отношению к Венеции, предубеждение, которое нигде так ясно не выражено, как в мемуарах (Commentaires) Пия II: "Как среди животных водные существа наименее разумны, так и среди людей венецианцы наименее справедливы и наименее способны к человечности […] Они любят только себя, а когда говорят, то слушают и восхищаются только собой. Когда они говорят, они считают себя сиренами […] Они хотят казаться христианами в глазах всего мира, но правда в том, что они никогда не думают о Боге, и, за исключением своего государства, для них нет ничего святого […] Венецианцы стремятся к господству над Италией, и это лишь вопрос времени, когда они будут стремиться к господству над миром".

В конце 1463 года Людовик принял еще одного посла из Венеции, которому кроме всего прочего было поручено заручиться поддержкой французского короля в организации крестового похода. Николо Канале оказался человеком беспрецедентно высокомерным и неосмотрительным — качества, которые несколько лет спустя, когда тот командовал венецианским флотом, привели к тому, что он и его соотечественники проиграли морское сражение с турками. Хотя Людовик однажды высказал ему все, что он думает о венецианской наглости, с такой яростью, что когда Канале покинул кабинет короля, "он выглядел как мертвец", и хотя его вскоре отозвали, он задержался во Франции на несколько недель, сунув свой нос в дела королевства, даже не потрудившись скрыть столь недипломатичное поведение.

В мае 1464 года король Людовик, находившийся в то время в Париже, прервал свой разговор с Альберико Малеттой, чтобы сказать: "Дон Альберико, посмотрите, что это за люди венецианцы! Прошло три месяца с тех пор, как этого посла дважды отозвали, и все же он по-прежнему настаивает на том, чтобы остаться в моем королевстве, несмотря на мое нежелание и на то, что ему здесь нечего больше делать. По правде говоря, я боюсь, что он решил отравить меня. Вы знаете, что каждый вечер я ужинаю в городе со своими людьми; сейчас он пошел обедать в дом сира Жана Арнольфино ди Лукка, моего генерального сборщика налогов в Нормандии, где я буду обедать в следующее воскресенье. Поймите, что я ничего не боюсь находясь в доме сира Жана, но этот посол может подговорить кого-то из его слуг подсыпать мне что-нибудь в суп или убить меня каким-нибудь другим способом, ибо я убежден, что для венецианцев самая низкая измена кажется пустяком…". Когда Малетта "попытался немного оправдать дона Николо, Людовик прервал его словами: "Ни слова больше!".

Канале уехал через несколько дней, к большому облегчению Малетты, который боялся, что он вызовет скандал, последствия которого придется расхлебывать всем итальянцам. Когда Альберико сообщил Его Величеству, что, согласно новостям, прибывшим в Милан, турки готовятся начать новое нападение на Венецианскую империю, Людовик лишь сказал: "Будет ли это катастрофой, если турки нанесут им хорошее поражение?". Герцог Милана опасался, объяснил Малетта, что если никто не придет им на помощь, то венецианцы заключат мир с османами. Тогда король рассмеялся и сказал: "Клянусь своей верой, я тоже так считаю!" Прошло более десяти лет, прежде чем король согласился заключить соглашение с Венецией.

Но именно на миланских послах Пьетро ди Пустерла и Томмазо да Риети — с которыми Людовик XI познакомился еще будучи Дофином — была сосредоточена его дипломатическая кампания в пользу Анжуйского дома на Рождество 1461 года. Отбросив отговорки Сфорца о том, что он не может помогать французам, он вынужден был прибегнуть к угрозам и хитрости в общении с посланниками герцога Миланского. Король прямо заявил, что если Сфорца будет упорствовать в своем отказе, то он причислит его к своим врагам, ибо Si quis mecum non est, contra me est (Кто не со мной, тот против меня). Однако через несколько минут он сказал Пустерле: "Пьетро, я люблю герцога Милана как самого себя… и я ничего от него не жду — в Италии я не ищу ни владения, ни замков, ни даже клочка земли — кроме того, чтобы он отдал в жены мадам Ипполиту моему кузену [герцогу Иоанну]". Однажды, используя более привычное Ты, он объявил Пьетро ди Пустерла с сожалением: "Если герцог Милана откажется от моей дружбы, мне придется начать с ним войну… но только для того, чтобы заставить его отказаться от помощи королю Ферранте". И тут вдруг он сделал неожиданное замечание: "Заметьте: если я получу Геную, я намерен оставить управление городом герцогу Милана и сохранить за собой только суверенитет". Королю было известно, что Сфорца давно мечтал овладеть Генуей, которая была настолько же непригодна для управления, насколько блестящим был ее флот и процветающей торговля. Кроме того, он знал, что герцог поймет, что это не было пустым предложением.

Когда король покинул Тур в начале января 1462 года, его сопровождало миланское посольство, ожидавшее дальнейших указаний. Однако только 19 марта, в Бордо, послы сообщили королю, что наконец-то получили ответ от своего господина. В окружении нескольких членов Анжуйского дома, а именно графа дю Мэн и маркиза де Пон (соответственно дяди и сына герцога Иоанна Калабрийского), а также Жана де Косса, которого король Рене назначил сенешалем Прованса, Людовик оказал им очень официальный прием. Послы заявили королю, что обязательства перед Итальянской лигой обязывают герцога Милана поддерживать короля Ферранте. Однако, что касается Генуи, герцог был готов сделать для короля все, что в его силах, хотя Генуэзский договор не распространялся на эту ситуацию. Людовик холодно ответил, что его посол в Риме уже сообщил ему о неуступчивости Сфорца. После краткого опровержения причин, которые герцог привел для отказа от разрыва с Ферранте, он сообщил послам, что, хотя они практически ничего не стоят, король Франции принял и оценил предложения Сфорца относительно Генуи и ценит их тем более, что они исходили от такого принца, как герцог Миланский, повелителя гораздо более могущественного, чем он сам, который является всего лишь бедняком (в своем отчете послы сочли разумным указать своему господину, что это замечание было сделано в ироническом тоне). Наконец, Людовик указал послам на то, что если герцог Миланский не готов предоставить ему место на небесах, то, по его мнению, он сможет найти себе место в аду. В таком случае, возможно, послы могли бы отправиться домой.

В конце этой встречи Людовик подошел к окну и позвал Томмазо да Риети присоединиться к нему. Уже зная, как Томмазо завидовал Пьетро ди Пустерла, он не смог отказать себе в удовольствии разыграть небольшую комедию, используя имеющийся в его распоряжении сведения. Двумя днями ранее, когда Риети пришел засвидетельствовать свое почтение королю по возвращении из поездки к бургундскому двору, король указал ему на то, что его отсутствие неблагоприятно сказалось на работе посольства. Доверительным тоном он даже сообщил ему, что Королевский Совет решил отослать миланцев, тем самым заставив своего собеседника поверить, что только его коллеги ответственны за неудовольствие, которое он прочел на лице короля. Однако на глазах у других послов — но без возможности быть услышанным — Людовик разыгрывал второй акт придуманной им маленькой комедии: "Хотя я знаю, что вы не друг Дома Франции, — начал он, — вы нравитесь мне больше, чем любой итальянец, которого я когда-либо знал". И именно из благодарности за прием, оказанный его послам в Милане, он был добр к Пустерле во время отсутствия Риети. "Если я правильно понял, — прошептал он на ухо послу, — герцогиня Милана невзлюбила Вас, потому что Вы не были уроженцем Ломбардии". В таком случае, почему бы ему не принять хорошую пенсию и высокую должность от короля Франции? Если бы он предпочел жить в Италии, герцог Иоанн Калабрийский с радостью предоставил бы ему подходящие владения в Неаполитанском королевстве.

Как король и ожидал, у Риети хватило благоразумия отказаться от этого любезного предложения.

На следующий день Людовик внес последние штрихи в свою комедию. Оставшись с Пьетро де Пустерла наедине, король начал рассказывать ему о браке Ипполиты и герцога Иоанна Калабрийского. Затем, очень доверительно, он сказал послу: "Я хочу поговорить с вами как с благородным человеком, который мне дорог и которому ваш господин очень доверяет. Я прошу вас сохранить этот секрет. Анжуйцы просили меня откровенно поговорить с Риети, ибо он […] хочет примирения с королем Рене и предложил убедить герцога Миланского склониться к моей воле, ибо он точно знает, как вести себя с герцогом". Сбитое с толку и разобщенное, миланское посольство взяло ложный след. В то время как Пьетро и другие посланники писали своему господину, что подозревают Томмазо в тайных переговорах с анжуйцами, Риети сообщил Сфорца, что если с французским королем и возникли какие-то трудности, то в них виновата исключительно неспособность его коллег.

Поступив таким образом и продемонстрировав Франческо Сфорца, что, как бы ни были они обучены дипломатической игре, его послы не застрахованы от мистификаций, король, наконец, открыл герцогу Милана через Пьетро свои намерения. Герцог, заявил он, "не имеет себе равных ни среди христиан, ни среди сарацин, поэтому, поверьте, я не хотел бы делать ничего, что могло бы вызвать его неудовольствие, и именно поэтому я не буду предпринимать ничего против него, если он не будет бороться с моими планами относительно Генуи". Таким образом, Людовик намекнул Франческо Сфорца, что он готов принять поражение анжуйце в Неаполитанском королевстве.

*Более яркий рассказ об этой традиционной дружбе см. в инструкциях, данных Анджело Аччаюоли, флорентийскому посланнику во Франции в 1451 году: Dans Dispatches, with Related Documents, of Milanese Ambassador in France and Burgondy, 1450–1483, édité par Paul Murray Kendall et Vincent Hardi, 1970, tome I.

**Овладев Генуей от имени Карла VII в 1458 году, герцог Иоанн Калабрийский использовал город как базу для кампании, которую он должен был начать против Неаполя в следующем году. Однако в начале 1461 года, при тайной поддержке Франческо Сфорца, генуэзцам удалось избавиться от французов, из которых в цитадели остался только осажденный гарнизон. Спасательная экспедиция под руководством короля Рене потерпела неудачу в попытке отбить город.

41

В рождественское утро, после мессы, Людовик посвятил в рыцари двух сыновей посланника Сфорца; затем, без соблюдения протокола — что не преминуло смутить миланцев — он дважды представил Альберико перед своим братом, Карлом, герцогом Беррийским, и принцем Наваррским, сыном графа де Фуа, и пригласил его в свой кабинет раньше остальных, чтобы иметь возможность поговорить с ним наедине. "Там, перед огнем камина, Людовик обсудил с Малеттой англо-бургундские дела, расспросил его о последних передвижениях турок, "ибо хотел знать их точное положение", и обрисовал такую точную картину положения короля Ферранте в Неаполитанском королевстве, отмечает миланский посол, что "из его глубокого знания итальянских дел можно было заключить, что король вырос в Италии". В конце концов, Людовик попросил придворных удалиться из кабинета и настоял на том, чтобы Малетта присутствовал, пока он проводит совет с тремя своими близкими советниками.

В конце этого заседания король придумал небольшую хитрость, совершенно беспричинную, но которая должна была удовлетворить его вкус к комедии. Он предложил, чтобы во второй половине дня, когда Жорж Гавар и адмирал Монтобан будут беседовать с посланниками короля Кастилии, дон Альберико прервал их беседу и под предлогом просьбы предоставить бумаги с информацией подчеркнул преимущества, которые король Франции должен ожидать от союза с герцогом Милана. "Больше ничего не говорите, Ваше Величество, — ответила Малетта, — и позвольте мне сделать это!" Альберико сыграл свою роль безупречно. Войдя в комнату, где проходила встреча, он заявил перед изумленными испанскими послами, что, клянется небесами, но ему нужно, чтобы бумаги были подписаны этим вечером. Затем он начал говорить о преимуществах, которые принесет королю эта инфедерация, и подтвердил, что заручился поддержкой Неаполя. Но адмирал прервал его и сказал, смеясь: "Мы не хотим об этом знать". Удивленный испанец воскликнул: "Король Ферранте — наш большой друг!". Малетта ответил, что он также является другом герцога Милана, и что то, что герцог Милана готов сделать для короля, сделает и для Ферранте. После этого Людовик сказал Альберико, что он сыграл свою роль абсолютно безупречно.

42

В 1463 году, более чем через десять лет после изгнания англичан из королевства, миланский посол с трудом нашел жилье в Понтуазе, где многие дома, разрушенные во время войны, все еще лежали в руинах. Людовик XI открыто сообщил Папе Римскому, что пройдет сто лет, прежде чем ущерб, нанесенный франко-английской войной, будет полностью восстановлен.

43

Узы, связывавшие Франческо Сфорца с Флоренцией, объединяли не только двух самых способных государственных деятелей итальянского полуострова — его и Козимо Медичи, но и два государства, в которых процветало движение, вскоре получившее название Ренессанс. Хотя внук Козимо Лоренцо (будущий Лоренцо Великолепный) был еще ребенком, хотя Леонардо да Винчи, в 1462 году, было всего двенадцать лет, хотя Микеланджело и Макиавелли еще не родились, пламя Ренессанса уже охватило Италию; и если старый Козимо, покровитель искусств, имел вокруг себя целую группу бесценных ученых и писателей, то Франческо Сфорца был блестящим примером нового идеала культурного принца — umo universale, превратившегося в мудрого правителя.

Непоседливые и красивые, дети Сфорца, отданные в руки знаменитых гуманистов, были воспитаны так, чтобы не разочаровать надежды, которые возлагало на них время. Галеаццо-Мария, его старший сын (который позже докажет, что самое лучшее образование не может сгладить несовершенную натуру), восхищал своим "красноречием и мастерством […] мудростью, превосходящей мудрость взрослого человека […]". Его импровизированные речи вряд ли могли сравниться с другими, даже если на их подготовку уходило много времени. Что касается дочери Сфорца, прекрасной Ипполиты, которая была обручена с сыном короля Ферранте, то она произнесла речь перед Пием II "на такой изящной латыни, что все, кто ее слышал, были поражены удивлением и восторгом". (Похоже, что речь, о которой говорится, действительно была ее собственной, а не работой ее наставников; текст дошел до нашего времени, потому что им так восхищались, что сочли нужным записать а анналы).

В своих Commentaries (Комментариях) Пий II относится к Франческо Сфорца с уважением, которого он не оказывал ни одному современному государственному деятелю (кроме себя). Он описывает прибытие этого "прославленного в мирное и военное время принца" на папский конгресс в Мантуе (1459) в таких выражениях. "Он сидел на коне, как молодой человек [хотя ему было тогда шестьдесят лет]; он был очень высокого роста и демонстрировал большое достоинство; выражение его лица было серьезным, манера говорить спокойной, осанка грациозной, а общее поведение — подобающим принцу. Казалось, он был единственным мужчиной своего времени, которым Фортуна дорожила. Он обладал прекрасными качествами, как физическими, так и интеллектуальными. Не было ничего, чего бы он не желая, не получая этого […] Толпа народа вышла из города, чтобы увидеть этого знаменитого герцога […] Когда он вошел […] отовсюду слышались возгласы: "Посмотрите, насколько […] возрастает величие епископа Рима, когда такой великий принц приходит целовать ноги его святейшества" (Отмечая, что Фортуна любила герцога, Папа не принижает качества Сфорца, а отмечает его счастье. Сам Пий с большим уважением относился к удаче: когда он заболел чумой в Базеле, он узнал, что "в городе есть два знаменитых врача, один […] ученый, но невезучий, другой удачливый, но невежественный; [он] предпочел удачу знанию — обнаружив, что никто по-настоящему не знает, как лечить чуму").

44

На конференции Джордж Невилл и другие посланники были непреклонны в том, что до начала переговоров король Франции должен согласиться отказаться от поддержки дела Ланкастеров.

Настроение англичан было усугублено неудачным вторжением, которое, согласно его письму королю, герцог Бургундский старался предотвратить всеми средствами.

Подобно одной из диких богинь, спустившихся на шумные равнины Трои, чтобы спутать дела людей, неукротимая Маргарита Анжуйская отправилась из Шотландии в Слейс, чтобы прервать конференцию в Сент-Омере, на которой прозвучал смертельный звонок для ее дела. Без гроша в кармане, зависящая от Пьера де Брезе даже в расходах на хлеб, она игнорировала попытки Филиппа Бургундского преградить ей путь; и в совершенстве играя свою романтическую роль, она переоделась в "деревенскую девушку" и села в скромную карету, чтобы отправиться к герцогу в сопровождении верного де Брезе.

Когда Филипп встретил ее в Сен-Поль, она бросилась в его объятия и сразу же завалила его своими жалобами и мольбами. В тот вечер рыцарственный герцог удостоил ее пира и всячески старался успокоить ее гнев; однако он дал понять, что не предпримет ничего, что могло бы нарушить ход конференции. Филипп поспешно уехал на рассвете следующего дня и, как только оказался вне пределов досягаемости, послал Маргарите подарки в виде денег и драгоценностей. Но путешествие Маргариты Анжуйской продолжилось и закончилось в Брюгге, несколько дней спустя, жарким спором с графом де Шароле о том, следует ли ему или ей вперед омыть руки, прежде чем идти к столу.

Людовик, который в это время находился в Эдене, намеревался лично встретиться с англичанами; однако они наотрез отказались предстать перед человеком, узурпировавшим титул короля в их континентальных владениях.

Но Людовик был не из тех, кто унывает. При поддержке своего дяди Филиппа, который всегда был лучшим из хозяев, он придумал небольшую хитрость. В понедельник утром, 3 октября (1643 года), когда англичане прибыли в Эден, куда их вежливо пригласили, герцог Бургундский, указав, что от короля их отделяет всего одна дверь и что приветствовать его следует только из вежливости, крепко взял канцлера Джорджа Невилла под руку и провел всех в соседнюю комнату, где Людовик терпеливо их ждал. На этот раз король был одет с полным достоинством и сообщил своему дяде, что рад принять участие в этих англо-бургундских переговорах, как тот просил и хотел, чтобы все знали, что он обязан выполнить просьбу герцога. Однако Людовик вскоре оставил всякую чопорность и смешался с посланниками, которых он брал под руку и обращался с ними как со старыми знакомыми. Канцлер, брат Уорика, произнес импровизированную короткую речь на латыни, и вовлек коллег по посольству в легкую и привычную беседу. Людовик же проявил особый интерес к молодому Эдуарду IV и задавал множество вопросов о нем, ответы на которые, казалось, его завораживали. Он откровенно заявил, что желает государю англичан только добра, хотя тот является врагом Генриха VI, его двоюродного брата. До того, как король Эдуард — который, на самом деле, был "нежным принцем" — поднялся до тех высот, на которых он сейчас находится, они двое были добрыми друзьями; но теперь, когда положение Эдуарда изменилось, Людовик не был уверен, хочет ли король Англии продолжать их дружбу или нет. Со своей стороны, он хотел быть в хороших отношениях с англичанами. Он так много говорил, что дошел до того, что предложил свою помощь против шотландцев (заявление, которое не могло не расстроить традиционных союзников Франции, когда англичане его обнародовали). Что касается его поддержки Дома Ланкастеров, Людовик с улыбкой и взмахом руки сказал им, что они не должны слишком беспокоиться об этом. Итак, брат Уорика и его спутники покинули Эден в приподнятом настроении, готовые возобновить переговоры.

45

Людовик сообщил Этьену Шевалье, своему казначею, что вместе с Жаном Бурре, своим секретарем и доверенным лицом, и адмиралом де Монтобаном он должен немедленно найти 200.000 экю и передать их герцогу Бургундскому в качестве первого взноса за выкуп Пикардии и городов на Сомме. Столкнувшись с таким неожиданным приказом, Шевалье запротестовал и заявил, что это невозможно. Но Людовик довольствовался только повтором своих указаний.

"Похоже, — писал канцлер Бурре, который в то время находился в отпуске, — что выкуп этих захваченных территорий и вопрос о перемирии [с англичанами] являются сейчас самыми важными вопросами королевства. Однако король дал нам с монсеньором адмиралом так мало времени на выполнение его приказов, что мы едва успели надеть сапоги; и он сказал мне, что, пока денег в избытке, он знает, что может рассчитывать на вас, что вы одолжите ему то, что у вас есть, а также найдете в Париже людей, готовых дать нам взаймы; и, если быть кратким, это все, что я смог от него узнать". После чего Шевалье добавил: "Нам придется использовать все наши пять чувств, потому что мы должны быть в Париже как можно скорее".

46

Хотя, по просьбе короля, Филипп Бургундский обещал остаться в Эдене, Людовик счел нужным предложить своему дяде развлечение. Поэтому в середине июля он отправил королеву Шарлотту и всех ее придворных в гости к герцогу. Чтобы придать этой поездке большую значимость, он поручил руководство ею Карлу, графу д'Э, пэру Франции, а также Луи, сеньору де Крюссоль, который, разделив пять лет ссылки Дофина в Женапе, был прекрасно знаком с обычаями бургундского двора. Людовик дал очень строгие указания, чтобы гости герцога провели в Эдене только две ночи и снова отправились в путь утром третьего дня. Несомненно, он рассчитывал, что, ограничив таким образом время их пребывания, он предоставит Филиппу прекрасную возможность продемонстрировать свой рыцарский характер.

Королева и ее свита въехали в Эден в воскресенье после вечерни. С момента их прибытия и до вечера вторника чудесный замок Филиппа был местом проведения тысячи и одного развлечения, которые смог придумать изобретательный двор Бургундии. Вечером, в большом зале, был дан бал до полуночи, под председательством королевы "для величия праздника". Герцог расположился справа от нее, а слева сидела его сестра, вдовствующая герцогиня Бурбонская. Очаровательная Иоланда, принцесса Пьемонтская, сестра короля Людовика, сидела у ног королевы на подушке, задрапированной золотом. Рядом ней была Шарлотта, внебрачная дочь, которую Агнесса Сорель подарила Карлу VII и которая теперь была женой Жака, сына Пьера де Брезе. Стоя на коленях между герцогом Бургундским и королевой, Филипп Пот посредничал в разговоре своего господина с королевой. Бонна и Мария, две сестры королевы Шарлотты, с удовольствием танцевали, и придворные Филиппа не уставали восхищаться их красотой. Все дамы и господа танцевали до потери дыхания. Своей грацией и обаянием супруга одного из великих сеньоров двора королевы заимела не менее дюжины поклонников среди бургундцев. Сама Шарлотта заявила, что никогда в жизни не проводила время так приятно. Принцесса Пьемонтская без колебаний объявила, что при одной только мысли об отъезде она думает, что умрет от скуки, и это заявление вскоре повторили все остальные дамы.

Людовика, несомненно, позабавил разговор, который состоялся в понедельник, в последний вечер, когда королева объявила, что должна уехать на следующее утро. Герцог Бургундский сказал ей с улыбкой: "Мадам, уже слишком поздно говорить о завтрашнем отъезде. Об этом скучно говорить; а здесь место и время для праздника. Если Богу будет угодно, Вы завтра встанете ото сна и пообедаете, а потом, время покажет". "Мой прекрасные дядюшки, Вы должны простить меня, — ответила расстроенная королева, — но король повелел нам уехать, и ни за что на свете мы не посмеем ослушаться Его приказа". "Мадам, — ответил Филипп, — Монсеньёр послав Вас сюда оказал мне великую честь и я надеюсь, что Он уповает, что у Вас все хорошо. Одним днем больше или меньше проведенным у меня не станет причиной Его недовольства Вами".

Хотя граф д'Э и сеньор де Крюссоль (последний дрожал от страха, бросившись на колени к ногам герцога) протестовали, и заявили, что они непременно должны уехать утром следующего дня, но герцог, все еще улыбаясь, повторил, что об отъезде можно будет говорить, когда королева пообедает.

Стоит ли говорить, что во вторник после ужина Филипп отказался отпустить своих гостей. В шутку он приказал Адольфу Клевскому, своему племяннику, следить за тем, чтобы никто не покидал дворец без его разрешения.

Принцесса Пьемонтская и другие дамы были в полном восторге, но сеньор де Крюссоль с тревогой заметил, что если королева не уедет в тот же день, она сможет отправиться в путь только на следующий день, в четверг, так как среда была Днем Невинноубиенных. Филипп небрежно ответил на это, что они поговорят обо всем этом на следующий день, и что в любом случае, поскольку дамы сами себе закон, они могут отправиться в путешествие и в День Невинноубиенных. Наконец, королева и ее свита покинули город только в четверг после обеда, с эскортом торжествующего герцога.

Впоследствии Людовик XI отправил в Эден одного из сыновей герцога Савойского, который носил титул короля Кипра. Будучи скромным молодым человеком, он был страшно смущен пышностью двора своего дяди, Великого герцога Запада; и когда Филипп Добрый сделал вид, что обращается с ним как с королем, его испуганные протесты послужили прекрасным развлечением для бургундского двора.

Наконец, в последнюю неделю августа в Эдене появился человек, также посланный Людовиком XI, который был настолько оригинален, что этого было достаточно, чтобы Филипп и его двор обсуждали это в течение месяца. Это был Людовик, герцог Савойский, тесть короля Франции. Один только способ его передвижения был настолько экстравагантным, что, как только он прибыл, жители Эдена собрались на улицах, чтобы увидеть его проезд, пока герцог и большая свита бургундских сеньоров проезжали в замок. Он путешествовал в кресле из синего бархата, увенчанном балдахином из золота и шелка, которое покоилось на плечах носильщиков. Его плоть, которой у него было в избытке, была скрыта под длинной мантией, подбитой соболем, а шею украшало большое золотое ожерелье с драгоценными камнями. По словам Шателлена, герцог, казалось, прибыл из какой-то далекой страны. Он страдал от подагры и других болезней, вызванных беспутной жизнью. Однако его лицо сохранило красоту молодости, и он считался очень интересным собеседником. По словам Шателлена, Боккаччо, несомненно, зарезервировал бы для него место среди своих персонажей.

Герцог Савойский пробыл в Эдене двадцать пять дней, а все расходы оплатил Филипп Бургундский. Все свое время он проводил в постели или в кресле. Он ужинал в восемь или девять утра, а затем ложился спать "совершенно голым". Затем, в середине дня, он вставал, чтобы поесть и попить, возвращался в свою постель и вставал только, чтобы поужинать. Такой образ жизни давал бургундскому двору неисчерпаемые темы для пересудов. Когда герцог Савойский наконец уехал, в воздухе уже витала осень. Теперь король Франции мог быть уверен, что его дядя останется в Эдене, чтобы дождаться прибытия графа Уорика.

47

Король Людовик, вероятно, не получил бы большой пользы от встречи с Энео Сильвио Пикколомини, который принял имя Пий II в честь вергилиевского Пия Энея, однако встреча двух таких сложных и властных личностей, несомненно, послужила бы назиданием для потомков. Энео Сильвио, гуманист с университетским образованием, прославился благодаря своему блестящему перу и красноречию. К моменту восшествия на престол Святого Петра в 1458 году он был известен всей Европе как поэт, романист, историк, полемист и дипломат. Пий II одновременно исполнял роли искусного политика и знаменитого Папы, обреченного на борьбу с христианами, недостойными своего пастыря. Он обладал настолько утонченной чувствительностью, что в области культурных экспериментов, видимо, зашел так далеко, что организовал пикник перед римскими руинами Тиволи и археологическую экспедицию, чтобы потомки занесли их в папские анналы.

Пий II поддержал короля Ферранте против Анжуйского дома, поскольку, как и Франческо Сфорца, не желал допустить французов в Италию. Что касается продажи должностей и даже надежд на должности, он продолжал политику своих предшественников, чтобы получить деньги, необходимые для финансирования его войн против восставших против него баронов. Когда, наконец, верный своей миссии распространителя веры, он попытался восстановить древнее главенство папства, возглавив крестовый поход против турок, то обнаружил, что не обладает достаточным моральным авторитетом, чтобы пробудить великих государей Запада от их эгоизма.

Хотя Папа был смертельно болен в начале лета 1464 года, он был прекрасным актером, который играл свою роль до конца. Пий II отправился на Адриатику, в порт Анкона, где его ждали тысячи смиренных крестоносцев, но где не было ни одного государя. Он умер 14 августа 1464 года. Местные жители были настолько не в восторге от крестового похода, что носили по улицам носилки с соломенными манекенами, чтобы Анкона выглядела как город, пораженный чумой, который следует избегать любой ценой.

48

Людовик счел нужным разыграть небольшую сцену в пользу герцога Бургундского. В пятницу 31 августа, вернувшись с охоты, после обеда в каком-то ветхом деревенском жилище, как это было в его обычае, он послал за своим братом Карлом, Жаном де Крой и Альберико Малеттой. Когда они явились, он сказал им, с нажимом: "Вы, Монсеньёр Беррийский, мой брат, а вы, Монсеньёр де Крой, мой спутник и верный друг; что касается вас, дон Альберико, то вы посол герцога Миланского, которого я считаю своим добрым отцом и братом, и вы также мой верный советник. Я должен сказать вам что-то очень важное, но сначала я хочу дать аудиенцию английскому посланнику в вашем присутствии".

Оказалось, что англичанин приехал только для того, чтобы пожаловаться на пиратство, совершаемое французами, и король пообещал лично разобраться в этом. Однако Людовик хотел обратить внимание присутствующих на то, как английский канцлер Джордж Невилл, брат графа Уорика, написал верительную грамоту своему послу. Оно было адресовано "светлейшему королю Франции", и, прочитав его, Людовик заметил: "Англичане называют меня королем Франции, но они никогда не соглашались дать этот титул моему отцу".

Затем Людовик кратко напомнил о различных этапах своей ссоры с герцогом Бретани и привел аргументы в защиту занятой им позиции. Ссылаясь на клеветнические письма, которые герцог использовал против него, он ответил на все обвинения Франциска II и довел разговор до герцога Бургундского, который также получил аналогичное послание из Бретани. Он сказал, что чувствует не меньше обязательств перед дядей, чем перед собственным отцом. Если бы он не доверял ему, то не ездил бы так часто в Эден, чтобы отдать себя в руки Филиппа. В самом деле, теперь, когда он остановился в этой деревне, всего в шести лье от герцога Бургундского, последний мог бы легко захватить его: "И если бы он действительно думал отдать Гиень и Нормандию англичанам, герцог был бы совершенно оправдан в стремлении навредить ему; но герцог прекрасно знал, что он не намерен позволить скомпрометировать титул короля Франции, как это делали некоторые из его предшественников". Что касается предполагаемой враждебности, которую он проявлял к другим принцам, например, к герцогу Бурбонскому, то тот был его шурином, а одна из его сестер соединила свою кровь с королевской кровью Орлеанского дома, поэтому он никогда бы не стал искать гибели Бурбонов. Подробно остановившись на этом моменте, Людовик заключил: "Я хотел, чтобы Вы, мой брат, и Вы, мой компаньон [де Крой], и Вы, дон Альберико, поняли, каково нечестивое поведение моего соседа [герцога Бретани], а также каково мое положение, положение, которое я стараюсь оправдать каждый день всеми силами". После этого де Крой отправился с докладом к герцогу Бургундскому.

49

Похоже, что Людовик говорил правду. Сам Шателлен не говорит ничего, кроме намека на то, что поведение бастарда было "подозрительным". Что касается Малетты, то он поверил рассказу короля. Более того, каким бы импульсивным он ни был, представляется маловероятным, что Людовик поручил бы бастарду миссию, которая могла бы дискредитировать его и незамедлительно привести к войне. Тот факт, что граф де Шароле во всей своей последующей пропаганде против короля Франции не обвинил Рюбампре в попытке убить или похитить его, может быть воспринят как верное свидетельство невиновности Людовика. Его ошибка, похоже, заключалась в его выборе — выборе слишком безрассудного авантюриста, который, возможно, задумал осуществить какой-то собственный план.

50

Невилл нашел в Луи Тристане Лермите, маршале-прево короля Людовика, "самый острый и тонкий ум в королевстве"; и еще до того, как он полностью осознал, что происходит, он доверил ему все, что знал о конфликте в Англии между королем Эдуардом и графом Уориком. Впоследствии один из его друзей тайно предупредил его, чтобы он остерегался Лермита. Встревоженный этим предупреждением, секретарь Уорика отправил срочную депешу Ричарду Уэтхиллу в Кале, что если Лермит прибудет в порт, за ним следует внимательно следить, поскольку тот все подмечает, он даже может читать мысли людей, и все, что он узнаёт, он немедленно докладывает королю Людовику. "По правде говоря, — заключил Невилл, — это ужасный человек". Однако Людовик и его маршал-прево произвели на него такое впечатление, что, даже державшийся начеку, секретарь Уорика не видел причин менять свою оценку могущества короля Франции.

51

Как будто все разом поняли, что прибытие посольства короля ознаменовало собой решающий этап в развитии растущего соперничества между Бургундским и Французским домами, повсюду были составлены длинные отчеты. Шателлен излагает это дело в выдержанном стиле; бургундец дю Клерк и другие хронисты сообщали об этом событии в мельчайших подробностях. Но был еще один хронист, само присутствие которого на месте событий представляет определенный интерес. Всего через три или четыре дня после прибытия послов к бургундскому двору в Лилле явился молодой человек лет восемнадцати, "достаточно взрослый, чтобы ездить на лошади", с твердым взглядом и вытянутым лицом. Его отец, бальи Фландрии и член Ордена Золотого Руна, умерший, когда сыну было около семи лет, постепенно стал одной из самых важных фигур при герцогском дворе, а сам Филипп Добрый стал крестным отцом его наследника. Молодой сеньор де Ренескюр, Филипп де Коммин, получивший рыцарское воспитание и не изучавший гуманитарные науки, приехал в Лилль, чтобы начать придворную карьеру в качестве оруженосца при дворе графа де Шароле. Поэтому неудивительно, что много лет спустя, когда он писал свои мемуары, он сохранил особенно яркие воспоминания о первой великой исторической сцене, свидетелем которой ему суждено было стать.

Во вторник 5 ноября герцог Бургундский и граф де Шароле, окруженные своими главными придворными и советниками, дали аудиенцию королевским посланникам в огромном зале, заполненном зрителями. Канцлер Франции начал встречу с яростной атаки на поведение Бургундского дома. Объяснив истинную миссию бастарда де Рюбампре, Морвилье заявил, что у графа де Шароле не было веских причин для его ареста и предполагаемые подозрения графа были совершенно необоснованными. Возможно, иронично предположил канцлер, он сделал это потому, что король лишил его пенсии.

Старый Филипп Бургундский прервал канцлера и высказался в защиту своего сына в несколько легкомысленном тоне. Он заявил, что бастард был арестован именно из-за своего очень странного поведения. Если граф де Шароле был подозрительным по натуре, то это качество он получил не от своего отца, который всегда был доверчив, а унаследовал его от своей матери, "которая была самой подозрительной дамой, которую он когда-либо знал…". При этом, какими бы разными ни были их характеры, при схожих обстоятельствах и он сам почти наверняка арестовал бы бастарда.

Но канцлер уже возобновил атаку, на этот раз направив выпад против самого герцога. Филипп Бургундский обещал не покидать Эден, не предупредив короля. "Однако Вы поспешили уехать на следующее утро, и при этом вели себя как граф де Шароле, поскольку создавалось впечатление, что Вы боитесь, что король захватит Вас, если Вы останетесь еще хоть на минуту; такое поведение показалось очень странным Его Величеству, который никогда не думал о подобном и был поражен тем, что Вы могли внушить ему такие опасения, когда он почитал Вас больше, чем любого другого человека в этом мире".

И снова герцог прервал канцлера. Несколько обеспокоенный, он громко сказал: "Я хочу, чтобы все знали, что я никогда никому не давал обещаний, не пытаясь выполнить свою клятву в меру своих возможностей". Затем рассмеявшись герцог добавил: "Я никогда не нарушал своего слова — разве что в отношении дам". Он сказал, что покинул Эден средь бела дня и без малейшей спешки, просто потому, что у него были срочные дела в другом месте и он точно знал, что граф Уорик не приедет.

Яростно осудив поведение герцога Бретани, канцлер вновь напал на графа де Шароле, которого он обвинил в том, что тот объединился с Франциском II, "и сделал из упомянутого Морвилье такое огромное дело, такое преступное, что ничего, что можно сказать в этой связи, чтобы опозорить и очернить принца, он не сказал". Взбешенный граф де Шароле попытался остановить его, но канцлер грозно указал пальцем в его сторону и воскликнул: "Месье де Шароле, я пришел поговорить не с вами, а с Монсеньором, вашим отцом!" Карл попросил герцога позволить ему ответить на выдвинутые против него обвинения, Филипп спокойно сказал: "Я ответил за тебя, как мне кажется, ведь отец должен отвечать за сына. Однако, если ты так сильно переживаешь по этому поводу, подумайте об этом сегодня, а завтра выскажи все, что хочешь".

На самом деле только через два дня, в четверг 30 ноября, граф де Шароле, преклонив колено на черной бархатной подушке, гневно заявил, что ничего не знает о миссии Рувиля. Он арестовал бастарда только из-за его подозрительного поведения и никогда не пытался оклеветать короля. Его союз с герцогом Бретани был невинной дружбой двух сеньоров, поклявшихся быть братьями по оружию. Король Франции, заявил он тоном оскорбленной добродетели, должен был желать, чтобы между принцами царило такое взаимопонимание, ибо тогда ему не пришлось бы искать иностранных союзов. Что касается его пенсии, то, поскольку он никогда не просил о ней и не нуждался в ней, для него является вполне приемлемым, что король отказался от ее выплаты. Наконец, хотя Людовик XI публично объявил, что считает графа де Шароле врагом и встал на защиту его противника, графа де Невер, Карл торжественно подтвердил, что никогда не будет враждовать с королем Франции, и умолял отца не верить ни одному из несправедливо выдвинутых против него обвинений.

На следующий день, в пятницу 9 ноября, аудиенция наконец-то закончилась. Настроение герцога несколько изменилось, и теперь его внимание было сосредоточено на северо-востоке. Когда один из бургундских придворных с гордостью перечислил все владения своего господина за пределами королевства Франция, воинственный канцлер отрывисто заметил, что он может быть господином этих территорий, но не королем. Однако герцог выступил вперед и жестко сказал: "Я хочу, чтобы все знали, что, если бы я захотел, я бы стал королем". После этого он высказал свои собственные претензии: во время переговоров о выкупе городов на Сомме король дал понять Филиппу, что тот сохранит эти владения до своей смерти; но как только деньги были выплачены и расписка выдана, герцог был лишен всех полномочий; и хотя он неукоснительно соблюдал все пункты Аррасского договора, его племянник не следовал его статьям до конца. Затем он заявил, что надеется, что король не подумает ничего плохого ни о нем, ни о его сыне. Поскольку Людовик XI направил к нему трех послов, сам он должен был отвечать через трех представителей. Наконец, всем подали вино и пряности, что означало окончание церемонии.

Когда посольство вернулось в Ножан-ле-Руа, архиепископ Нарбонский передал Людовику личное послание такого рода, которое король не скоро должен был забыть. Из тех, кто оставил отчет об этой аудиенции, только молодой Филипп де Коммин отметил горькую отповедь, которая последовала, когда посланники покинули зал; и именно он отметил для потомков открытую угрозу, которую граф де Шароле высказал в адрес своего сюзерена.

52

Только итальянские государства, которые в своем соперничестве были вовлечены в бесконечную борьбу и постоянно заключали и перекраивали свои хрупкие союзы, использовали тогда систему постоянных посольств, которая в последующие века должна была стать наиболее яркой чертой международной дипломатии. В первые годы своего правления Людовик XI не имел возможности ощутить преимущества этой новой политики. В 1464 году Франческо Сфорца предложил ему назначить постоянного представителя при французском дворе; но Людовик, который прекрасно знал, что Анжуйский и Орлеанский дома, оба враги миланского герцога, расценят такое соглашение как смертельное оскорбление, поспешил сказать Малетте: "Я хочу, чтобы ты написал своему господину и объяснил ему, что во Франции обычай не такой, как в Италии. Здесь наличие посла-резидента — это не знак дружбы, а проявление недоверия. В Италии, конечно, все наоборот. Скажи своему господину, что сейчас нет необходимости отправлять еще одного посла. Если что-то случится, пусть он пришлет Мануэля [Эммануэля ди Якоппо] или того, кого пожелает, но пусть его посольства приезжают и уезжают, и пусть они не остаются здесь постоянно".

Однако Людовик вынужден был держать миланских послов при французском дворе в течение двадцати лет: по сути, они были профессиональными государственными деятелями, как и он сам, и ему нравилось оттачивать свой ум общением с их гибким интеллектом. Однако, если Людовик не мог принять постоянное посольство при своем дворе, он не видел причин не делегировать его. Поэтому он сообщил Малетте, что решил отдать приказ сеньору де Гокуру остаться в Милане, "чтобы все знали о союзе Дома Франции" и Франческо Сфорца. Получив это известие, герцог Милана в смятении попросил своего посла позаботиться о том, чтобы "король отказался от этой идеи". "Мы не желаем, чтобы она была осуществлена, ибо это было бы позором для Папы, венецианцев и других…". Сами итальянцы с опаской относились к своим новым дипломатическим приемам, когда речь заходила об их использовании за пределами полуострова.

53

Джованни Пьетро Панигарола, представитель старинной миланской семьи — дом Панигарола сохранился до сих пор — отправился во Францию в 1464 году, чтобы уладить некоторые личные дела. Он был хорошо знаком с герцогом, которому, очевидно, оказывал определенные услуги, бывал при дворе и неоднократно беседовал с французским королем. Должность, которую Малетта оставил ему в середине марта, стала чрезвычайно опасной — миланский посол теперь мог ожидать чего угодно, если попадет в руки герцога Иоанна Калабрийского, — и требовала столько же мужества и силы, сколько и умения. Согласно тому, что Малетта написал своему господину, Панигарола был "молодым, умным и энергичным" человеком, который имел некоторый дипломатический опыт и чей характер идеально подошел бы королю. Джованни Пьетро принял свою миссию с энтузиазмом: "Я останусь здесь, даже если потеряю свою жизнь", — сказал он дону Альберико. В Сомюре он вскоре столкнулся с враждебностью анжуйцев: "Когда они видят меня, — отмечал он, — они ведут себя так, словно у них перед глазами враг рода человеческого".

54

Он провел несколько дней в тюрьме после того, как навлек на себя гнев Дофина в 1456 году, но с тех пор Людовик признал в нем доблестного и верного капитана.

55

"Когда мы прибыли…, Его Величество немедленно повел меня на бастионы, где были готовы к стрельбе бомбарды и другие артиллерийские орудия. По правде говоря, для тех, кто не видел все своими глазами, в это трудно поверить: в бою человек менее важен, чем военные машины. Король, который следит за всем, с восхитительным умом исправляет ошибки, которые были допущены при организации осады, и меняет, например, местоположение бомбард…". Отметив, какое впечатление произвел на него Людовик, Жан-Пьер, указал на то, что "он был воспитан в разгар войны".

Затем они продвинулись к другой крепости, которая сразу же сдалась. "Когда король сделал все необходимые приготовления, назначил губернатора и разместил гарнизон, он отправился в церковь, чтобы возблагодарить Всемогущего Бога. Вечером мы вернулись в Монлюсон, и на протяжении всего пути Его Величество раздавал приказы своим войскам, причем с величайшей тщательностью". Наконец, в заключение Панигарола отметил: "Его люди способны на самую тяжелую работу, качество, которое ему очень помогает".

56

Граф де Шароле и Франциск II договорились встретиться во главе своих армий 24 июня в Сен-Дени, недалеко от Парижа.

57

В тот же день Карл де Шароле получил три срочных послания от герцога Беррийского, призывавших его к быстрому продвижению вперед, чтобы бретонцы и бургундцы, объединившись, могли легче разбить войска короля — войска, "которые он имел досуг собрать", пренебрежительно добавил граф де Шароле в письме к своему отцу. Что касается того, почему сами бретонцы не двинулись с места, то причину подсказывает анекдот — неправдивый, без сомнения, но имеющий неоспоримую символическую ценность — в котором герцог Бретани находится в Шатодене днем 16 июня: Портной герцога, который имел привычку говорить со своим хозяином с большой фамильярностью, сказал, примеряя платье: "Монсеньёр, это Вша вина, что Монсеньёр герцог Беррийский не является сегодня королем Франции". " Почему ты так думаешь?" — спросил герцог. "Мой господин, несомненно, что сегодня король нападет на бургундское войско, и, если бы Вы этого хотели, Вы были бы там со своим войском, и король был бы побежден навсегда, так что мой господин стал бы королем". Что бы ни думали такие опытные капитаны, как де Лоэак, де Бюэль или де Дюнуа, герцоги Беррийский и Бретонский предпочли оставить боевые действия графу де Шароле.

58

Людовик, вероятно, не знал, что Жан де Монтобан тайно примирился с герцогом Бретани.

59

На самом деле, граф де Сен-Поль получил разрешение продвигаться к Монлери только в качестве оборонительной меры: было решено, что если королевская армия продолжит наступление, он отступит к Лонжюмо, где бургундцы, занятые строительством лагеря для обоза и артиллерии, заняли укрепленную позицию на вершине холма. Когда ночью де Сен-Поль сообщил в Лонжюмо, что его разведчики обнаружили передовые части королевской армии менее чем в четырех милях от Монлери, граф де Шароле немедленно отдал ему приказ отступить. Но граф де Сен-Поль, понимая всю важность роли, которую ему предстояло сыграть, заявил, что не отступит, "даже если умрет". Поэтому он приказал своим людям двигаться вниз с холма и из деревни занять позицию на северной части равнины, к востоку от дороги Париж-Орлеан, чтобы оставить достаточно места для остальной части армии. Нет никаких сведений о том, что граф де Шароле думал о храбрости графа де Сен-Поль. С наступлением утра он послал Антуана, Великого Бастарда Бургундского, помочь графу с арьергардом, и тот, "поспорив с самим собой, идти ему или нет, в конце концов, отправился вслед за остальными…".

60

Антуан де Ролен, из-за которого граф де Шароле поссорился с своим отцом в 1457 году.

61

Отсутствие пехотинцев также было препятствием для атаки. Лучники и пехотинцы с тесаками и свинцовыми булавами должны были после первой атаки рыцарей броситься в бой, чтобы добить врагов, сброшенных с коней.

62

По поводу разгрома войск де Сен-Поля и отрядов графа дю Мэна Коммин оставил саркастический комментарий, ставший теперь знаменитым: "На стороне короля один государственный деятель бежал без оглядки до Люзиньяна, а на стороне графа [де Шароле] — другой государственный деятель до Кенуа-ле-Конте [в Эно]: эти двое не собирались грызть друг друга!"

63

Четверть века спустя, во время написания своих мемуаров, Коммин очень хорошо помнит лошадь, на которой он ехал в тот день: "Он был очень изможден, мой старый конь. Случайно он сунул морду в ведро с вином. Я дал ему напиться. И никогда позже я не видел его таким бодрым".

64

Тысячи парижан также вышли из столицы с намерением захватить богатых пленников или набить свои карманы добычей; а жители деревень к югу от Сены, вооружившись самодельным оружием, рыскали по лесам и копнам в полях в поисках бургундцев. В тот день или накануне сеньор де Муи отправился в Пон-Сен-Максанс, на Уазе, с гарнизоном Компьеня, и сумел вернуть мост, захваченный бургундцами, так что те, кто решил пройти через Сен-Клу, попали в их руки. Точно так же французы захватили мост через Сену в Марли.

Все бургундцы, бежавшие с поля боя в сторону Сены, были взяты в плен. Согласно парижскому хронисту Жану де Мопуэну, несколько тысяч пленников (что, конечно, является преувеличением) и более двухсот богато снаряженных лошадей были приведены в столицу в тот же вечер. Тех, кто не мог гарантировать за себя выкуп, связывали, прежде чем бросить в воду. По словам Панигаролы, более 700 пленных были утоплены или казнены иным способом. Деньги, посуда, драгоценности и другие ценности (включая походную часовню графа де Шароле, "вещь большой ценности"), найденные на поле боя или вырванные у беглецов, составили несколько тысяч экю добычи.

65

Коммин, который не отличался особой экспансивностью, отметил: "Я искренне верю, насколько мне известно, что если бы не король, все бы сбежали". Что касается Жан-Пьера Панигаролы, то он писал своему господину, одному из величайших военачальников того времени: "Можно утверждать, что Его Величество вел себя с такой же храбростью, какую приписывают Александру или Цезарю".

66

Людовик постоянно трудился над тем, чтобы развалить коалицию мятежных принцев, создавая врагов за их спинами и играя в игру предложений и контрпредложений, чтобы их разобщить. Он обещал деньги и войска жителям Льежа, если они решат взяться за оружие против герцога Бургундского. Он даже подумывал использовать агента короля Ферранте при английском дворе, чтобы убедить графа Уорика совершить нападение на Нидерланды. Чтобы уладить дела с анжуйцами, которые тоже не прочь были пойти на хитрость, он использовал короля Рене, который проповедовал мир для обеих сторон, чтобы попытаться заключить сепаратное соглашение с герцогом Иоанном Калабрийским. Он также убеждал герцога Миланского заставить Ферранте послать флот против Марселя, порта принадлежавшего королю Рене, что заставило бы отца и сына отказаться от мятежа и защищать Прованс. Людовику сообщили, что если он начнет войну против короля Ферранте и Франческо Сфорца, герцог Иоанн обязуется убедить остальных принцев подчиниться. Несколько королевских советников призывали короля отказаться от миланского герцога, поскольку, по их мнению, миланский союз был одной из главных причин недовольства принцев; но Людовик заявил, что никогда не откажется от Франческо Сфорца, в котором "он нашел больше любви и верности, чем во многих сеньорах своего королевства…". Что касается "предложений" других принцев, то "эти господа, — сказал он Панигароле, — требуют контроля над доходами королевства, армией и церковными благами, и я предпочел бы скорее умереть, чем согласиться на них…".

67

Когда принцы еще находились в Этампе, Шарль де Мелён отправил тайное послание одному из своих дальних родственников, человеку по имени Павиот, который в то время был магистром двора герцога Беррийского, предупредив его, что он жаждет потрудиться для умиротворения королевства. Отчаянно пытаясь казаться добродетельным, хотя на самом деле он пытался добиться расположения Карла Беррийского, он написал Павиоту, что "не желает никакого другого блага, кроме своей рубашки, и что его единственное стремление — стать монахом, чтобы примирить короля и его брата — и что после короля он готов сделать для монсеньёра Беррийского все, что будет ему приятно и полезно". Если Коммин категоричен в утверждении, что Мелён оказывал своему государю "хорошую службу весь тот год", то представляется несомненным, что в день битвы при Монлери он препятствовал атаке, которая должна была начаться из Парижа, что он тайно поддерживал связь с принцами, и что, следовательно, у короля были прекрасные основания подозревать его в измене. Коммин редко ошибается, однако он не является непогрешимым. Тот факт, что он приложил столько усилий, чтобы защитить верность Мелёна — и он делал это неоднократно — кажется, выдает его более позднюю тайную неприязнь к человеку, который должен был первым извлечь выгоду из падения Мелёна, Антуану де Шабанну, графу де Даммартен, который, благодаря благосклонности и аудиенции у короля, должен был стать соперником Филиппа де Коммина.

68

После того как герцог Иоанн Калабрийский и маршал Бургундии (10 августа), герцог Бурбонский, Немурский и графа д'Арманьяк (12 августа) присоединились к бургундцам и бретонцам, их объединенная армия — вероятно, от 30.000 до 40.000 человек — стала медленно продвигаться вниз по правому берегу Сены, останавливаясь то тут, то там на несколько дней. Несмотря на старую вражду их домов, граф де Шароле и герцог Иоанн Калабрийский вскоре стали неразлучными боевыми товарищами. Вооруженные с ног до головы, они скакали галопом вдоль колонны войск, отдавая приказы, в то время как герцоги Беррийский и Бретонский ехали на кротких невысоких лошадках и носили только очень легкие бригандины, которые, как говорили, были сшиты только из атласа с золотыми заклепками. Когда принцы достигли богатых земель Бри, там остались отряды графа д'Арманьяка и герцога Немурского, которые могли дать волю своей жажде грабежа в этой провинции, а также в Шампани, в то время как остальная часть армии продолжала двигаться на запад к Парижу.

69

В пятницу 30 августа король приказал вынести Орифламму, священный символ французской монархии, из аббатства Сен-Дени. Подержав его перед алтарем церкви Сен-Катрин-дю-Валь, "долго и хорошо помолившись", он вернулся в свой Турнельский Отель, а его капеллан нес перед ним Орифламму. В тот день парижане получили и материальное ободрение. На продажу прибыли две партии угрей, а со стен артиллерия открыла такой точный огонь по врагу, что бургундцы были вынуждены оставить предместье Гранж-о-Мерсье. В воскресенье 1 сентября отряд из 400 арбалетчиков и пикинеров из Анжу вошел в город и сразу же поучаствовал в стычке, чтобы показать свою храбрость. Несколько дней спустя, во время перемирия, около 2.000 бретонцев и бургундцев, одетых в свои лучшие одежды, "с большой помпой явились к Парижу до рва за Сент-Антуан-де-Шам". Многие люди вышли из столицы, чтобы увидеть их и поговорить с ними, хотя король запретил это делать. Людовик был так недоволен этой опасной встречей, что приказал своим капитанам выстрелить из пушек в качестве предупреждения; "и когда упомянутые парижане вернулись в город, он приказал записать имена нескольких из них".

70

К перемирию было несколько прелюдий. Дважды пушки повреждали резиденцию графа Шароле в Конфлане, убив трубача, который поднимался по лестнице, чтобы принести блюдо с мясом своему господину. Без приказа короля, граф дю Мэн позаботился о том, чтобы герцог Беррийский получил для себя два мюида красного вина, четыре полубочонка кларета и целый воз капусты и редиски. Кроме того, Людовик принял Эдмунда Бофорта, графа Сомерсета (брата Генри, друга графа де Шароле и фаворита королевы Маргариты, убитого в 1464 году), который нашел убежище при бургундском дворе и теперь командовал бургундской армией. Людовик и он "долго беседовали" в Бастилии Сент-Антуана. "Потом ему предложили вина, и он ушел от короля, который, поскольку шел дождь, подарил ему свой плащ, сшитый из черного бархата".

71

Два месяца спустя он сообщил миланскому послу, что если бы он не вернулся в Париж, то мог бы потерять свою столицу, поскольку граф дю Мэн тайно оставил открытыми одни из городских ворот, чтобы впустить бургундцев.

72

Накануне вечером Жан Ла Балю, епископ Эврё, возвращавшийся с бог знает какого ночного развлечения, попал в засаду, устроенную для него на улице Барре-дю-Бек группой вооруженных людей. Слуги епископа спасались бегством, а сам Жан Ла Балю, раненный мечом в голову и руку, был обязан жизнью только быстроте своего мула, который, оторвавшись от преследователей, благополучно доставил его в монастырь Нотр-Дам, где епископ тогда проживал. Нападавшие так и не были найдены. Однако Шарля де Мелёна подозревали в том, что он сам организовал нападение в надежде избавиться от соперника. Он и епископ вели беспощадную борьбу за расположение Жанны де Блуа, жены королевского офицера. По свидетельству одного из врагов, Мелён, "еще один Сарданапал", также умел ценить прелести женщин и дочерей буржуа, и "оказал королю не больше услуг, чем если бы он был в бане, которая для него была земным раем".

73

Утром в пятницу, 11 октября, граф де Шароле, получивший от отца конвой с золотом, торжественно осмотрел свою армию, чтобы выдать жалование своим войскам. Король Франции воспользовался этой возможностью, чтобы оказать честь своему новому другу. После того, как он с несколькими спутниками отправился в Конфлан, где остановился граф де Шароле, он вместе с графом де Сен-Полем отправился на парад бургундской армии. В тот день сеньор де Хейнин находился рядом с Людовиком. "Я видел, как король приехал на маленькой серой лошадке, одетый в черную мантию, без видимых доспехов, — писал он, — с ним было очень мало людей […] Двигаясь вдоль строя, он расспрашивал де Сен-Поля, интересовался, чей был этот штандарт, чей — тот, чья та рота. Он продолжал задавать вопросы своему спутнику, пока не дошел до места, где находился граф де Шароле…". После смотра Людовик долго беседовал с графом де Сен-Полем, герцогом Иоанном и графом де Шароле — беседа, которая, по большей части, вращалась вокруг дел герцога Иоанна. На следующий день, в субботу 12 октября, граф де Сен-Поль присягнул на верность королю, который вручил ему меч коннетабля Франции и "поцеловал его в уста".

74

В богато украшенной витражами Сент-Шапель граф д'Арманьяк и герцог Немурский поклялись на Евангелии служить королю Франции вопреки всему — особенно его брату Карлу — отказаться от всех своих прежних союзов и сообщать королю обо всех нелояльных действиях, совершенных против него. В ответ Людовик простил им их мятеж и с радостью пообещал защитить их от репрессий со стороны тех, кто был их сообщниками. Когда герцог Иоанн Калабрийский, со свойственным ему высокомерием, вновь потребовал, чтобы ресурсы Франции были направлены на то, чтобы посадить Анжуйский дом на трон Неаполя, Людовик отрывисто предложил ему представить его дело в Парижский Парламент или, если он предпочитает, в Совет тридцати шести, который его союзники основали "для блага королевства…".

Урок, который Людовик преподал сыну короля Рене, принял форму совершенно естественной маленькой драмы. Когда государь беседовал с миланскими посланниками в комнате, переполненной сеньорами, он вдруг увидел вошедшего герцога Иоанна и сразу же поманил его к себе. Указывая на Панигаролу и Боллате, он провокационным тоном заметил, что анжуйцы и миланцы замешаны в одном деле, и что между герцогом Иоанном и герцогом Милана должен быть заключен мир.

Герцог Иоанн дрогнувшим голосом ответил, что если дома Сфорца и Анжу когда-то были союзниками, то "теперь они настолько далеки друг от друга, что нет никакой надежды на примирение между ними — и в этом виноват герцог Миланский!"

Затем Людовик напомнил своему кузену, что в 1454 году, пока он и Сфорца нападали на венецианцев, король Рене неожиданно вернулся во Францию. Миланские послы поспешили добавить, что если герцог Милана испытывает какую-либо вражду к Анжуйскому дому, то ответственность за это лежит на герцоге Иоанне и его отце. Людовик еще подлили масла в огонь, указав на то, что герцог Миланский обладал самым приятным характером. Несмотря на печальные обстоятельства прошлого, он мог заверить своего кузена, что Франческо Сфорца с радостью одолжит ему 10.000 дукатов, если они ему понадобятся. Он чувствовал себя вправе говорить так, потому что в королевстве Франция он был в некотором роде представителем Сфорца, и то, что он обещал от его имени, можно было считать сделанным! Наконец, говоря о герцоге Иоанне, Людовик снова заметил, что он был "несколько странным и возвышенным".

Сделав над собой усилие, герцог заявил, что он из герцогства Лотарингия, которое не подчиняется ни Папе, ни императору, ни королю, и что, будучи его единственным господином, он не имеет начальника, которого можно бояться. После этого на помощь королю пришел кардинал Жан Жуффруа, объяснивший, что "то, что он говорил о герцогстве Лотарингия, было неверно, поскольку на самом деле он владел им от короны". Герцог Иоанн, чей гнев все возрастал, выдвинул свою версию фактов и заявил, что единственная причина, по которой Папа утвердил Ферранте королем Неаполя, заключается в том, что король Франции подтолкнул его к этому. Но с помощью кардинала Людовику не составило труда доказать, что утверждения герцога были полностью ложными.

Затем герцог Иоанн набросился на кардинала, заявив, что ему незачем вмешиваться в это дело, и что в Римской курии у него репутация человека, который пытается всех обмануть. На это обвинение Жан Жуффруа ответил, что он не обманщик, и что если бы в этой жестокой войне король последовал его совету, а не позволил бы себе поддаться на обманные слова принцев, то последние вскоре покинули бы поле боя и вернулись домой.

Герцог Иоанн решительно протестовал против этих инсинуаций: принцы никогда бы так не поступили; никто из них не хотел, чтобы их считали лжесвидетелями, и все теперь были полны решимости довести предприятие до конца!

Людовик мудро заметил, что если кто-то из них будет признан виновным Советом тридцати шести, герцог вполне может оказаться среди них, и даже в числе первых, по причинам, которые ему хорошо известны. Оставалось надеяться, что Бог поможет Совету тридцати шести, добавил кардинал с благочестием; в конце концов, когда афиняне основали Совет Тридцати, это учреждение принесло больше смятения, чем когда-либо знало государство.

Разгневанный, герцог Иоанн "спросил кардинала, правда ли, что, когда тот жил в Брюгге, он прославился плотскими грехами, которые он совершил". На этот вопрос "король и те, кто стоял рядом с ним, начали смеяться".

К концу этой жаркой ссоры, которая "продолжалась около двух часов", Людовик решил перейти к делу. Он сообщил своему кузену, что сделает все возможное для примирения анжуйцев и герцога Миланского. Хотя он был полон решимости помочь герцогу Иоанну против Ферранте, "время, усилия и мастерство, которые герцог потратил на то, чтобы заставить своего государя разорвать союз с герцогом Миланским, оказались напрасными, ибо он скорее умрет, чем разорвет его". В конце концов, заключил он, Франческо Сфорца служил ему гораздо лучше, чем Анжуйский дом.

Герцог иронично поблагодарил короля за предложение, но заявил, что не желает дружбы герцога Миланского, по вине которого он был лишен дохода, который обычно должен был получать от Неаполитанского королевства — убыток, который он оценил в миллион золотых и за который он возлагает прямую ответственность на враждебность Сфорца. Не рассердившись, Людовик ответил, что не думает, что Сфорца имеет к этому какое-то отношение. Просто добрые люди Неаполитанского королевства проснулись и стали смотреть на свою ситуацию совсем не так, как ее видел герцог. На самом деле его кузен потерял Неаполитанское королевство потому, что после победы при Сарно в 1460 году, последовал плохому совету принца Таранто и тем самым упустил все свои шансы.

Герцог Иоанн ответил, что если бы король присутствовал там, все было бы совсем по-другому.

Людовик рассмеялся. По его словам, он был благодарен Богу за то, что теперь у него появился новый источник развлечений!

Оставив шутливый тон, чтобы говорить как государственный деятель, он потратил несколько минут на умиротворение герцога, а затем объявил, что готов выполнить сделанные им предложения. Затем он обратился к своему казначею и попросил его отсчитать герцогу 3.000 экю, а одному из своих секретарей приказал немедленно составить договоры дарения королевских земель.

Но королю все еще было что сказать, что-то связанное с той несгибаемой убежденностью, которая позволила ему победоносно встретить столько опасностей. Первый президент Парламента, объявил он герцогу, заявил, что эти королевские земли не могут быть юридически отделены от короны. Никто никогда не брал ничего, что по праву принадлежало короне, и не отдавал обратно. "А теперь, — весело заключил Людовик, — пусть герцог проявит свою добрую волю, ведь он получил то, о чем просил!"

Очевидно, несколько потрясенный, герцог Иоанн заявил, что у него есть 5.000 швейцарцев и 500 копий, кавалерии чтобы предоставить их в распоряжение короля. Но Людовик холодно ответил, что швейцарские кантоны уже на его стороне и что, кроме того, дружеские узы связывают их с герцогом Милана. "Его Величество, решив положить конец дискуссии, затем извинился за то, что было сказано против герцога Иоанна, и, процитировав слова евангелиста, сказал: Я открыто говорил миру".

Когда герцог удалился, Людовик, указав на двух анжуйских сеньоров, которые находились в зале, сказал миланским послам, что это все политические советники, которыми располагает герцог, и что в данной ситуации сам герцог "не в состоянии причинить королю никакого вреда или даже попытаться причинить ему вред". Оглядевшись по сторонам, Панигарола заметил присутствие нескольких сторонников анжуйцев, которые "казалось, упивались его словами".

75

В среду 30 октября, около десяти часов утра, в особенно мрачную погоду, король Франции под дождем и в сильный ветер покинул Париж, чтобы отправиться в замок Буа-де-Венсен, где его ждали собравшиеся принцы. Людовик планировал взять с собой только своих придворных и усиленный отряд гвардии, но его подданные в столице и слышать об этом не хотели. "Жители Парижа остаются в добром союзе, любви и почтении к королю, а король в большой любви к ним, к смятению всех бретонцев, всех бургундцев и их союзников"; и они не собирались позволять своему государю рисковать жизнью, отправляясь в руки своих врагов.

Поэтому Анри де Ливре и четыре эшевена тайно собрали 22.000 человек парижского ополчения, 10.000 из которых были назначены для охраны стен. И когда король отправился по дороге в Венсенский лес, его сопровождала гвардия из 200 жандармов и 300 лучников, за которыми на расстоянии следовали 12.000 солдат, принадлежавших к ополчению, "лучше всех экипированных, самых молодых и самых сильных". Когда Людовик проходил через ворота замка, эти войска заняли позиции вокруг Венсенского леса, чтобы напомнить принцам, что король Франции не испытывает недостатка в защитниках.

Около одиннадцати часов, в присутствии великих баронов, собравшихся в большом зале, молодой Карл Французский принес оммаж своему брату за герцогство Нормандия. После церемонии Карл, находившийся в крайне нервном состоянии, заикаясь, сказал королю, что война сделала его очень несчастным… что он не должен забывать, как молод он был и как жестоко обошелся с ним его королевский брат… что он очень благодарен за предложенную ему долю королевства и что он всегда будет преданно служить своему государю.

Людовик отрывисто ответил, что если Карл будет вести себя правильно, король будет обращаться с ним так, как заслуживает обращения хороший брат.

Вместо того чтобы пообедать вместе (они боялись, что их отравят), король и каждый из великих баронов удалились, чтобы поесть отдельно. После обеда они снова встретились, и около десяти часов вечера, после импровизированной церемонии прощания, король Франции отправился в Париж, за ним следовали его верные солдаты, простоявшие под дождем десять часов.

76

Панигарола прекрасно понимал, чем чревато для короля настаивание на том, чтобы сделать все самому. Стремясь изучить французские военные методы, он вместе со своим другом миланским рыцарем наблюдал за приготовлениями на фронте, когда "вражеский снаряд прошел очень близко от меня и сильно напугал меня…". Его друг рассмеялся, "потому что он был дальше от пролета ядра, чем я. Мы решили не подходить ближе".

77

Днем 16 января, узнав, что эмиссары из Руана вернулись, Людовик решил, что неплохо было бы напомнить им о величии короны. Послы вошли в комнату, стены которой были увешаны богатыми шелковыми тканями. "В окружении советников, сеньоров и высших магистратов" король сидел "на стуле, установленном на платформе, затянутой золотой тканью […] над которой возвышался золотой балдахин". Посланники, "стоя на коленях на полу с непокрытой головой, смиренно заявили […] что город наделил их всеми полномочиями признать Его Величество своим законным суверенным государем […] и просить его проявить к жителем свою благорасположенность".

"Король утешил их, призвал их оставаться в хорошем настроении и сказал им, что он будет жить и умрет вместе с ними. Затем канцлер, преклонив колени у ног Его Величества, чин за чином принимал присягу послов". "И, — продолжает Панигарола в своем докладе своему господину, — если бы Ваше Высочество услышали, как король жонглирует статьями и оговорками [тонкости юридической церемонии], вы бы приняли его не только за юриста, но и за одного из тех императоров, которые устанавливают и вводят законы…"

78

В Онфлёре произошла небольшая сцена разочарования, когда Франциск и Карл начали осознавать, насколько глупо они поступили. Обсуждение вопроса об апанаже ни к чему не привело; Карл был так напуган, что думал только о побеге; что касается Франциска II, то теперь, когда его гнев на Карла угас и сменился страхом перед королем, он начал задаваться вопросом, какой демон побудил его ввязаться в такую передрягу. Наконец, нервы Карла сдали, и, сев на корабль, который один из его слуг приготовил для этой цели, он послал Франциску весть, что собирается искать убежища у графа де Шароле. Когда корабль был готов к отплытию, Франциск уговорил Карла на последнюю беседу. Карл неохотно согласился, и оба герцога так увлеченно дискутировали, что не заметили, как море отступило, оставив корабль на мели до следующего прилива. Затем, похоже, пришло известие, что король Франции, чьи поначалу немногочисленные посланники вскоре превратились в сплошной поток, идет на Онфлёр, чтобы захватить их. В панике Карл и Франциск немедленно вскочили на коней, чтобы укрыться в Кане.

79

Однако его поклонение Богу не простиралось до того, чтобы заставить его уважать Его земных слуг. Давая Панигароле совет передать герцогу Милана дипломатическую депешу, он заявил, что "считает необходимым, чтобы в этот проект были включены некоторые священники, монахи или прелаты, потому что без них, кажется, никогда не может быть вероломства или обмана среди сеньоров, так же как ни один мошеннический акт не возможен без их вмешательства".

80

В декабре 1466 года король писал жителям Лиона: "Нас предупредили, что по случаю того, что из нашего королевства подобает привозить и вывозить золотые и шелковые ткани, ежегодно из него вытягивается сумма от 4.000 до 5.000 золотых экю или около того, что наносит большой ущерб нам и общественному делу. И по той причине, что мы были предупреждены о том, что было бы очень возможно и легко ввести искусство изготовления упомянутых золотых и шелковых тканей в нашем королевстве, и особенно в нашем городе Лионе, в котором с помощью некоторых лиц это искусство, как сказано, уже осуществляется, мы, для того, чтобы устранить большую утрату золота и серебра, которая ежегодно производится в нашем королевстве из-за упомянутых золотых и шелковых тканей и вещей, которые от них зависят, и учитывая большое благо, которое может произойти от упомянутого общественного дела, и особенно для нашего упомянутого города Лиона и всей окружающей страны […] Мы приказали, чтобы искусство изготовления золотых и шелковых тканей было поставлено во главу угла и практиковалось в упомянутом городе Лионе, и по этой причине пригласить сюда мужчин и женщин, опытных в этом искусстве. И нам советуют, учитывая, что это почетное и честное дело, которым могут законно заниматься мужчины и женщины всех состояний, что 10.000 человек, как из упомянутого города, так и из окрестностей, и как церковники, так и дворяне, верующие женщины и другие, которые в настоящее время бездельничают, будут иметь там честное и прибыльное занятие. Но это дело нельзя запустить без каких-либо затрат. По этой причине […] мы приказали и уполномочили нашей жалованной грамотой вложить в упомянутом городе Лионе на год, который начнется в первый день следующего января (1467), сумму в 2.000 турских ливров, которая будет использована для оплаты и заработной платы, которую будет уместно выдать упомянутым рабочим и работницам…". Однако жители Лиона не были готовы, как их государь, к принятию новых методов, и через несколько лет Людовику пришлось принять различные меры, чтобы спасти свой эксперимент.

81

Графу также были предоставлены все полномочия для ведения дел с графом де Шароле, которого он встретил в Булони. Но у обоих были слишком высокомерные характеры, чтобы ужиться друг с другом, и вскоре они отказались от переговоров.

82

Хотя Нидерланды были лучшими клиентами Англии, англичане так и не простили Филиппу Доброму того, что он бросил их в 1435 году ради заключения мира с Францией, а затем запретил ввоз тканей из Англии; кроме того, они знали, что граф де Шароле дал убежище герцогам Сомерсету и Эксетеру, двум ланкастерским беженцам.

83

Изгнанная королева, которая жила лишь надеждой на месть, поселилась со своим сыном и жалким маленьким двором в отцовском герцогстве Бар, а несчастный Генрих VI, который был схвачен в 1465 году во время скитаний по северу Англии, почти без сопровождения, теперь томился в лондонском Тауэре.

84

В январе 1467 года Людовик уже рассматривал возможность примирения Уорика и Дома Ланкастеров. В первых числах месяца он отправился в паломничество со своим кузеном герцогом Иоанном Калабрийским. Когда они остановились перекусить, Людовик завел совершенно безобидный разговор об охоте, его любимом занятии. Затем, позабавившись тем, что вызвал гнев своего собеседника, восхваляя достоинства маршала Бургундии, большого врага герцога, он неожиданно перевел разговор на Ричарда Невилла, графа Уорика, "первого лорда короля Англии". В то время как он источал похвалы в адрес "Делателя королей", герцог Иоанн резко прервал короля, заявив, что Уорик был никем иным, как предателем самого низкого пошиба! Герцог не терпел, когда о графе говорили что-то хорошее, так как тот всю жизнь обманывал людей! Он был злейшим врагом Анжуйского дома; именно он способствовал низвержению короля Генриха и изгнанию сестры герцога, Маргариты, королевы Англии. "Лучше бы король, — продолжал герцог в гневе, — помог своей кузине вернуть королевство, чем оказывать благосклонность таким, как Уорик!" После этого он разразился яростной диатрибой против тысячи и одной подлости графа.

Невозмутимый, Людовик ответил, что граф Уорик дал ему веские основания для похвалы, что было не со всеми, даже с некоторыми из его родственников, поскольку тот, по крайней мере, всегда показывал себя верным другом французской короны. В то время как король Генрих, зять герцога Иоанна, развязал несколько войн против французского королевства, Уорик выступал против английской агрессии. Уже по одной этой причине Уорик стоил того, чтобы укреплять с ним дружбу. Однако, когда король продолжил восхвалять графа, герцог снова прервал его, сказав, что раз король так любит Уорика, тем более он должен восстановить сестру герцога на английском троне, так как с Уориком и Ланкастрами на его стороне он может рассчитывать на дружбу Англии больше, чем когда-либо!

Людовик сразу же взялся за эту тему. С горькой иронией он спросил, каких доказательств дружбы ему следует ожидать от королевы Маргариты и ее народа: будут ли они действовать так же, как во время Войны за общественное благо, поддерживая его врагов? Или они предложат ему сына Маргариты, маленького принца Эдуарда, который в тринадцать лет уже говорил только об отрубании голов и войне, как будто судьба всех была в его руках, как будто он был богом битв или свободно владел королевством Англия? И даже если им будут взяты определенные обязательства, насколько они будут выполнены?

В порыве гнева герцог заявил, что если принц Эдуард по его просьбе даст слово, а затем нарушит его, то он, герцог Иоанн, лично вырвет его глаза! "В течение всего обеда, в тоне, граничащем с шуткой, двое мужчин продолжали обмениваться колкими репликами. Помимо удовольствия, которое он получал, изводя своего импульсивного кузена, Людовик XI выяснял у герцога его отношение к возможному союзу между Уориком и ланкастерцами".

85

Только английский аналитик Уильям Вустерский и французский хронист Жан де Ваврен помнят содержание этого проекта соглашения, но нет причин сомневаться в его точности. Чтобы пощадить чувства англичан, перемирие было представлено как арбитражный договор, по которому Папа должен был в течение четырех лет решить, кто является законным владельцем герцогств Гиень и Нормандия; но всем было ясно, что Папу можно легко склонить к тому, чтобы продлить его раздумья на столетие.

86

Жак д'Арманьяк, герцог Немурский, был настолько впечатлен демонстрацией силы короля при захвате Нормандии, что решил отправиться в паломничество в Иерусалим. Вместо этого, в обмен на помилование, он согласился признаться в измене во время Войны за общественное благо. Ему незачем было что-то скрывать, ведь он прекрасно знал, что сеньор де Брезон, один из его приближенных, продал королю все его секреты. После этого очаровательный, но слишком слабый Жак поспешил вернуться в свою крепость Карла, практически неприступный замок, расположенный на скалистом отроге. Однако он не мог не устроить новый заговор. Как только брат Людовика Карл вступил с ним в тайную связь, он пообещал, что если не сможет сделать ничего другого, то будет "топтать перед ним землю, как бык". Летом 1467 года герцог Немурский, получил поразительные новости. Через бретонца, сеньора де Вилларе, Карл и Франциск II сообщили ему, что новый герцог Бургундский готов предоставить в их распоряжение свою армию, чтобы избавиться от Людовика XI. По словам бретонца, Карл сказал, что "когда придет время распределять добычу, герцог может взять то, что ему нравится, а остальное раздать". Обрадованный, Жак д'Арманьяк призвал де Вилларе к немедленным действиям, поскольку астрологи сказали ему, что тот, кто первым выйдет с войсками в поле, станет победителем. Однако Жак по-прежнему так боялся короля, что договорился о встрече с бретонским агентом на деревенской мельнице и, попросив его передать герцогу это пожелание, сказал в конце разговора с ним: "Если со мной случится несчастье и мне придется бежать, я надеюсь, что он зарезервирует для меня в своих владениях маленький уголок, где я смогу спрятаться". Когда де Вилларе вернулся в Бретань, он стал чувствовать себя настолько тревожно, что отправился к королю Франции, чтобы рассказать ему всю эту историю.

87

Вот как легат, приглашенный Людовиком XI для достижения мира, описал герцога за некоторое время до этого. Тот же легат так испугался Карла, что пытался завоевать расположение врагов короля, пока король не понял это и не отправил его обратно в Италию.

88

В 1464 году, после убийства канцлера Савойи Джакомо ди Вальперга, близкого друга Людовика, и погружения герцогства в сильные беспорядки, Филипп де Брессе был арестован королевским офицером на пути во Францию, хотя ему и был предоставлен безопасный проезд. Однако в конце Войны за общественное благо король не только освободил его, но и решив, что завоевал его преданность, назначил его губернатором Гиени и доверил ему командование сотней копий. Но, как и его братьев, Филиппа неудержимо влекло военное великолепие бургундского двора, поэтому он снова перебежал из лагеря короля к герцогу Карлу, который сделал его членом Ордена Золотого Руна.

89

Гораздо позже Коммин отметил: "По правде говоря, я считаю, что он оставил бы их там, если бы не вернулся".

90

Король в сопровождении графа де Сен-Поль и его войск провел ночь на 27 октября в укрепленном фермерском доме, расположенном в четверти мили от разрушенных стен, а герцог расположился у самых ворот города. Около полуночи, когда в пригороде прозвучал сигнал тревоги, Людовик был внезапно разбужен ото сна. Он немедленно послал за графом де Сен-Полем, вскочил на его лошадь и поскакал под проливным дождем к покоям герцога, которого нашел на улице, занятого расспросами своих людей и отдачей приказов, в то время как вокруг, бургундцы, охваченные паникой, кричали, что враг настигает их. Не было человека храбрее герцога Карла; но он стоял ошеломленный под дождем, не в силах ни думать, ни принимать решения: "По правде говоря, — отмечает Коммин, — в то время, о котором я говорю, он не выглядел так уверенно, как многим хотелось бы, потому что там присутствовал король".

Не теряя ни секунды, Людовик взял ситуацию в свои руки. "Он приказал Монсеньёру коннетаблю: Бери всех людей какие у тебя под рукой, и отправляйся в такое-то и такое-то место, ибо, если они [враги] нападают, то они сделают это оттуда. Тем кто слышал его слова, и видел его лик, казалось, что это государь великой добродетели и великого смысла, и что в другие времена он неоднократно бывал в таких делах". Однако вскоре оказалось, что это была ложная тревога, и Людовик вернулся в свои апартаменты. Но без сомнения, он почувствовал облегчение, ведь если бы льежцы действительно атаковали и добились бы хоть малейшего успеха, герцог Бургундский не преминул бы обвинить в этом короля. В тот день, когда они приблизились к Льежу, у ворот были замечены люди в королевских ливреях по французскими знаменами, кричавшие "Vive le roi!" Не сомневаясь в том, что лучше быть в пределах досягаемости на случай дальнейших недоразумений, король на следующее утро переехал в скромное жилище на окраине, недалеко от дома герцога Карла. Сотня лучников из его шотландской гвардии и некоторые жандармы графа де Сен-Поля были размещены в соседней деревне. Однако Людовик не сразу понял, что снова вызвал подозрения Карла. Герцог опасался, что король может войти в город, чтобы помочь его защитникам, или что он может бежать, прежде чем Льеж будет взят, или даже что он может попытаться что-то сделать против него теперь, когда он разместился в двух шагах от его покоев. Поэтому Карл Бургундский разместил 300 латников, "цвет своей армии", в огромном сарае между королевскими и герцогскими апартаментами, и Людовик мог видеть, что через отверстия, проделанные в стенах здания, они наблюдают за ним.

За исключением нескольких безобидных стычек, все было спокойно в течение дня и ночи пятницы 28 октября; однако ни король, ни герцог не собирались разоружаться. На следующий день большинство мужчин, женщин и детей бежали из Льежа через восточные ворота в поисках убежища в Германии или в дебрях Арденн. Погода резко испортилась, начался ледяной дождь. Многие горожане умерли от холода, голода и истощения. Другие были убиты местными дворянами, третьи попали в плен или утонули в реке Мез. Вечером Карл Бургундский приказал своим людям, включая 300 солдат, которых он разместил в амбаре, снять доспехи, чтобы они могли отдохнуть перед штурмом. Герцог сам подал пример, но король, похоже, так и не снял свою бригандину.

Незадолго до десяти часов вечера король был разбужен шумом и звуками битвы, когда группа вооруженных людей попыталась ворваться в его дом. У дверей и окон его шотландцы доблестно сопротивлялись незваным гостям, с которыми они вели рукопашный бой. Вскоре темноту развеял огонь факелов. Раздались крики "Бургундия! "Бургундия!", "Да здравствует король!" и "Убить!" Однако шотландцы успели занять свои места, чтобы использовать свои луки, и в ночи на нападавших обрушился ливень стрел. Через несколько минут король оказался снаружи в свете факелов. Шотландцам удалось обратить нападавших в бегство с помощью королевских стрелков, на земле вокруг лежали убитые и раненые, а 300 бургундцев, размещенных в амбаре, разбегались во все стороны. Окруженный своей охраной, Людовик отправился к герцогу Карлу. Его апартаменты также подверглись нападению. Нападавшие проникли в кухню и добрались до лестницы прежде, чем герцогские лучники смогли их отразить.

Оказалось, что два отряда из примерно 700 льежцев, нацепивших бургундские знаки отличия, предприняли эту самоубийственную атаку в надежде убить или захватить герцога и короля. Если бы некоторые из них не совершили ошибку, просунув свои пики через отверстия в сарае, и не убили одного или двух слуг в небольшом здании по соседству, тревога не была бы поднята. Они были очень близко к успеху!

91

Когда король объявил о подписании договора, эта новость вызвала взрыв радости в Париже, Амьене и других городах. Начали звонить церковные колокола, священники проводили процессии и пели Te Deum. На улицах зажигали костры, а зажиточные люди выставляли столы со снедью, за которыми их соседи могли досыта есть и пить. Однако вскоре после этого по королевству поползли слухи о том, что Людовик XI был заключен в тюрьму или даже убит. В панике некоторые из его пикардийских капитанов явились в Совет тридцати шести в Париже, чтобы спросить, что им делать. Под председательством графов де Фуа и де Дюнуа Совет, заседавший дважды в день, делал все возможное, чтобы правительство продолжало нормально функционировать. В столице даже поговаривали, что брат короля снова разжигает смуту, и эти новости, дополненные сообщением о морской экспедиции, организованной англичанами, только усилили общую тревогу. К счастью, английский флот вскоре убрался в своих порты, и, если у него и была такая возможность, брат Людовика, очевидно, не счел нужным ею воспользоваться.

В городе Орийак, где у герцога Немурского было несколько сторонников, один торговец отличился тем, что кричал на улицах: "Идите и проведайте своего короля! Он мертв или в плену!" Сам герцог Немурский, узнав, что король находится в плену у бургундцев, послал гонцов в Перон, чтобы получить свою долю добычи. По возвращении, когда ему сказали, что король, теперь свободен и возвращается во Францию, Жак д'Арманьяк воскликнул: "Что это такое? Неужели дьявол сохранил ему жизнь? Неужели мы никогда не увидим конца нашим бедам?"

92

В субботу 19 ноября королевские глашатаи обнародовали на площадях столицы мир, подписанный королем и герцогом Бургундским. В тот же день было провозглашено, что никто не должен говорить ничего "в укор этому господину [Карлу Бургундскому], будь то устно, письменно, знаками, картинами, рондо, балладами, виршами, клеветническими пасквилями, шансон де жест или иным образом". Еще 19 числа королевские комиссары взяли на себя ответственность собрать всех "сорокопутов, соек, сов в клетках или содержащихся иным образом" в Париже и доставить их к королю, который записал имена их владельцев и слова, которым этих птиц научили говорить (например, "Вор! Мерзавец! Сын шлюхи! Бей его! Перретта, налей мне выпить!").

93

Использование клеток не было новшеством. Поскольку в то время побеги случались довольно часто, важных заключенных в качестве меры безопасности помещали на ночь в железные клетки. Филипп де Коммин, который сам был подвергнут такому режиму заключения в течение пяти месяцев после смерти Людовика, говорит о своем пребывании в тюрьме с горечью, но без жалоб на эту практику.

94

В его кампании против графа д'Арманьяка Людовику помогал его друг граф Уорик — по крайней мере, согласно истории, детали которой кажутся очень убедительными, рассказанной через много лет после смерти короля англичанином по имени Джон Бун, в то время находившимся в заключении во Франции. В конце 1468 года Эдуард IV поручил этому грубому авантюристу из Дартмута доставить послание графу д'Арманьяку с предложением поддержать англичан при вторжении в Гиень. Однако, как только Джон Бун получил письма, которые ему было поручено доставить, он рассказал о своей миссии графу Уорику. Когда герольд графа сообщил королю о заговоре против него, Людовик попросил Буна продолжить путешествие как ни в чем не бывало, но при этом лично информировать его о результатах своей миссии.

Весной 1469 года Людовик однажды вечером узнал, что человек Уорика только что прибыл в Амбуаз. Подозрительный, как это было в его привычке, король попросил своего придворного Жана де Дайона, очень проницательного сеньора дю Люд (которого в письмах он называл "Жан Ловкач"), занять его место. Одетый в малиновый бархат, с надвинутой на глаза черной шляпой, дю Люд сидел на скамье в маленькой спальне, освещенной единственной свечой. Король же находился в соседней комнате. Когда Бун вошел в спальню, он сказал, что граф д'Арманьяк отказался взять письма или даже поговорить с человеком, который их принес. На следующий вечер, убедившись, что этот человек действительно тот, за кого себя выдает, Людовик принял Джона Буна в той же комнате. Взяв его привычно под руку, он попросил его повторить свой рассказ под предлогом того, что накануне он был слегка болен и не помнит подробностей. Когда англичанин закончил, король сказал ему: "Я запрещаю тебе на всю жизнь рассказать хоть одной живой душе, что ты ездил к графу д'Арманьяку. Теперь же ты должен оказать мне одну услугу". Эта услуга заключалась в том, что Бун должен был притвориться, что еще не навещал графа д'Арманьяка, а прибыл из Англии прямо в Амбуаз с письмами Эдуарда IV. На следующий вечер, все в той же комнате, король принял Джона Буна в присутствии господина дю Люд, Таннеги дю Шателя и еще двух своих приближенных. Когда последние заняли свои места, король пригласил англичанина сесть на скамью рядом с ним: "Вот рыцари, которым я доверяю больше всего на свете", — прошептал он ему на ухо. Затем он сказал вслух: "Это человек, который привез письма. Я хочу, чтобы он сделал с них копию, а затем запечатал их и передал графу д'Арманьяку". Вполголоса он сказал Буну, что должен отлучиться на некоторое время и таким образом польстил Буну, внушив ему, что только они двое знают секрет.

Однако на следующий день, когда король вошел в галерею замка Амбуаз, где он особенно любил гулять, он нашел Джона Буна за беседой с придворным, который его привел. Спросив, в чем дело, он узнал, что англичанин очень недоволен, потому что понял, что его разыграли: он прекрасно знает лицо и голос государя, сказал он, и человек в черной шляпе, который принял его в первый вечер, не был королем. Людовик одарил Буна своей самой любезной улыбкой: он был в восторге, сказал он, что посланник его кузена, графа Уорика*, оказался достаточно умен, чтобы разгадать его маленькую уловку. На самом деле у него были некоторые сомнения относительно личности Джона Буна, поэтому во время первой беседы он попросил сеньора дю Люд сыграть его роль, а сам остался в соседней комнате. Окончательно успокоенный льстивым доброжелательством короля и золотыми монетами, которые, к счастью, пополнили его кошелек, англичанин покинул Амбуаз под предлогом, что ему нужно ехать к графу д'Арманьяку.

Когда он вернулся ко двору в августе, Людовик, который к тому времени покинул Амбуаз, чтобы присоединиться к своему брату, отправил его с пакетом сфальсифицированных бумаг — якобы ответом графа д'Арманьяка Эдуарду, — которые Бун должен был передать английскому королю, когда тот потребует. Во время охоты в окрестностях Ниора Людовик заметил англичанина и воскликнул: "Ты приехал, Джон Бун?", но больше ничего не сказал. Однако на следующий вечер, во время ужина, король вызвал к себе Буна и приказал сеньору де Краону распаковать пакет с подделками, заметив: "Вы можете подтвердить, что письма были у вас еще до того, как я их увидел!" Через несколько дней, отправившись в путь после беседы с братом, король снова вызвал англичанина, чтобы сказать ему, чего он от него ждет. Он должен был сказать, что после доставки писем короля Эдуарда графу д'Арманьяку его отправили в Бордо, пока граф совещался с герцогом Немурским — "который еще хуже, чем Арманьяк", — добавил Людовик. А когда он вернулся в Лектур, где проживал граф д'Арманьяк, Бун получил от него письма к королю Англии, которому граф обещал предоставить 15.000 человек, чтобы помочь ему завоевать Гиень.

Нервничая, Бун пробормотал, что не знает, справится ли он с ролью, которую доверяет ему король. "О, продолжайте без страха", — весело ответил Людовик. После этого он послал за Гийомом де Серизе, одним из своих советников, чтобы тот записал показания Джона Буна; затем он созвал собрание сеньоров и знатных людей, чтобы ознакомить их с историей англичанина, письмами Эдуарда IV и "ответом" графа д'Арманьяка. Чуть позже король предупредил Буна, что если граф д'Арманьяк поклянется, что не писал никаких писем королю Англии, то он, конечно, должен предложить встретиться с ним в поединке. Бун растерялся и ответил, что у него на это не хватит смелости. На самом деле у Людовика было более чем достаточно доказательств измены графа д'Арманьяка; но, как и на войне, он любил иметь в своем распоряжении больше сил, чем ему действительно было нужно, и ему определенно нравилось затягивать этот фарс дольше, чем это было необходимо.

Король предложил Буну щедрую пенсию, а также сосватал ему в жены богатую даму из Нанта. Однако англичанин, видимо, не смог устоять перед искушением ввязаться в дальнейшие интриги. Семь лет спустя он признался в заговоре, "при поддержке герцога Бургундского", с целью отравления королевского наследника (Карла, родившегося в 1470 году) и был приговорен к обезглавливанию. Однако ему все же заменили смерть на ослепление; и когда пришло время экзекуции, палач сделал это так (предположительно по приказу короля), что спустя годы Бун все еще мог видеть, "особенно когда погода была ясной". Несмотря на ужасные обвинения в его адрес, Людовик не мог не проявить великодушие к плуту, который его забавлял. Король отдал Буна на попечение его жены, которой он продолжал выплачивать пенсию, назначенную им Джону.

*Фактически, очень дальний "кузен". Оба они были потомками Людовика Святого, Уорик — через свою бабушку, Джоану, внебрачную дочь (но позже узаконенную) Джона Гонта, сына Эдуарда III, мать которого, Изабелла, была дочерью короля Филиппа Красивого.

95

Более подробную информацию можно найти в книге Р. М. Kendall Warwick, le faiseur de rois, Fayard, 1981.

97

Уже тот факт, что Эдуард IV женился на Елизавете Вудвилл "по любви", вызвал скандал среди их современников. Средневековая этика существовала в мире, который уже имел с ней мало общего: к тому времени политический цинизм стал нормой, но он все еще вступал в противоречие с приличиями.

98

Людовик подготовил почву для этого, отправив к бургундскому двору своего конюшего чтобы выразить свое искреннее желание урегулировать конфликт и попросить прислать с этой целью бургундское посольство. Вернувшись к королю, конюший отправил герцогу меморандум, который, судя по всему, был продиктован самим Людовиком, в котором вперемешку с лестью и грустными замечаниями о прошлом было напоминание о сепаратном мире, который герцоги Гиени и Бретани подписали в 1468 году, и предупреждение герцогу, что король прекрасно осведомлен об их интригах против него. Но что делает этот документ особенно интересным, так это комментарии, добавленные к нему на полях самим Карлом Бургундским.

"Во-первых, — писал конюший, — когда я вернулся, то обнаружил, что мой господин [то есть Людовик XI] намерен сделать для Вас, Монсеньёр, все, что будет возможно с его стороны, и с самой доброй волей, которую можно представить". Этот отрывок, Карл прокомментировал такими словами: "Без реституции городов [Амьена и Сен-Кантена] ничего хорошего не получится".

"Во-вторых, — продолжает автор, — я заверил моего господина, что Вы предпочитаете его дружбу, тем кто обманул Вас [то есть герцоги Гиени и Бретани], чем мой господин был доволен больше, чем когда-либо прежде. Он сказал мне, что хорошо знает, что Вы надежны и что если, Вы даете кому-то слово, то никогда не отступают от него, и добавил, что не желает ничего другого для себя, ибо хорошо знает, что во всех остальных нет верности, и они не достойны доверия, ни с Вашей, ни с его стороны. Он также сказал, что и Вы, и он не поступили бы так немудро, если раньше начали бы осознавать эти вещи, ибо тогда у Вас не было бы тех неприятностей, которые мы оба пережили". Герцог прокомментировал: "Вы уверили своего господина в истине. Ничего не зависит от простой веры, ибо события покажут это, и тот, кто мудр, не останется в убытке".

"В-третьих, он [король] послал бы к Вам Монсеньёра дю Бушажа [отправленного в Гиень 18 августа], если бы не известие, которое прислал ему Монсеньёр Гиеньский и которое он посылает Вам". Герцог: "Мелочь не отвлекает от того, чего очень хочется".

"В-четвертых, герцог [Бретани] и Монсеньёр де Лекен [Оде д'Эди] сообщили моему господину, что этот герцог посылает к вам Понсе [де Ривьера], отчасти по поводу женитьбы моего господина [герцога Гиеньского], а также чтобы предложить себя Вам, объявив, что он соберет свои силы к дню Святого Михаила [29 сентября]; но герцог [Бретани] также сообщает моему господину, что он посылает в Бургундию только для того, чтобы развлечь Вас, как это у него принято; и что мой господин не должен опасаться, что герцог хочет предпринять что-либо против него". Комментарий Карла Бургундского: "Слова этого пункта ничего не значат, ибо дело все покажет и пусть гуси пока пасутся".

"В-пятых, мой господин знает о поездках Годе и метра Итье Маршана [посланники герцога Гиеньского] к бургундскому двору и обо всем, что они сделали". Герцог: "Если вы знаете все это и многое другое, вам следовало бы это предусмотреть".

99

После смерти Людовика эти обвинения снова стали циркулировать при европейских дворах. Однако сейчас уже четко доказано, что король стал жертвой политической пропаганды своих врагов, которые часто принимали желаемое за реальность. Позже Людовик сам призвал герцога Бретани привлечь двух обвиняемых к ответственности; но хотя они закончили свои дни в герцогских тюрьмах, Франциску II, который, должно быть, был готов использовать против них все, что попадет под руку, так и не удалось доказать их вину. За год до смерти здоровье Карла уже начало ухудшаться; приступы лихорадки, сопровождавшиеся обильным потоотделением, свидетельствовали о туберкулезе. Однако вскоре вторая болезнь усугубила первую, в конечном итоге унесшую его жизнь. В последние недели жизни брат короля потерял волосы, ногти и зубы — симптомы, которые, наряду с "испорченной кровью", за полгода до его собственной смерти, были у Колетты де Шамб, его любовницы, указывают на то, что, как и она, он был поражен венерическим заболеванием.

100

Коммин начал готовиться к этой смене лагеря по крайней мере с начала лета 1471 года. Герцог Бургундский поручил ему миссию в Бретани и Испании — миссию, которую он должен был выполнить под предлогом паломничества в Сантьяго-де-Компостела, — он организовал получение инструкций, которые должны были привести его к королю Франции. Он отправился в Тур, где положил 6.000 ливров на хранение Жану де Боме, городскому торговцу, который также был финансовым агентом короля. Вероятно, у него была тайная встреча с Людовиком XI, во время которой он согласился поступить к нему на службу. Чтобы предотвратить любые подозрения, которые могли возникнуть у герцога Бургундского, по возвращении с миссии к герцогу королевский посланник отправил последнему меморандум (см. примечание 2), в котором он, среди прочего, отметил, что, вопреки тому, что ему сообщили, Филипп де Коммин не посещал короля — что герцог прокомментировал следующим образом: "Коммина видели в Орлеане, так что по этому случаю он, должно быть, отправился к французскому двору". Однако, насколько нам известно, этот инцидент не доставил Коммину никаких неприятностей. В 1472 году, когда началась война, Людовик приказал конфисковать деньги Коммина, с одной стороны, чтобы отвести от него подозрения, а с другой — чтобы более ощутимо обязать его не нарушать своих обязательств. Впоследствии эта сумма сеньору д'Аржантону, разумеется, была возвращена.

101

Брат короля, бывший герцог Беррийский.

102

Людовик сам был ответственен за некоторые трудности, которые поставили под угрозу франко-миланский альянс. Когда летом 1466 года он порвал с королем Арагона, чтобы помочь Анжуйскому дому в Каталонии, он неоднократно призывал Галеаццо-Марию Сфорца поддержать анжуйцев. Однако в то же время король Неаполя Ферранте, племянник и союзник Хуана II Арагонского, напомнил герцогу, что это противоречит статьям Лиги Италии. Спустя некоторое время, при новых политических переменах, Людовик снова поставил Сфорца в безвыходное положение. Побудив его к войне с Савойей, когда казалось, что военные действия с Бургундией вот-вот начнутся, но добившись соглашения с герцогом Карлом, он поспешил попросить Галеаццо-Марию отказаться от этого предприятия. Опасаясь, что его союз с Францией в конечном итоге полностью изолирует его от остальной Италии, так как Венеция и Неаполь были в союзе с Бургундией, герцог Миланский интриговал с герцогиней Иоландой Савойской, чтобы иметь возможность вести переговоры с Карлом Бургундским, и, по-видимому, даже пытался установить контакт с герцогом Гиеньским. Он держал рядом с собой Чикко Симонетту, главного министра своего отца; но либо тот был не в состоянии противостоять политике своего господина, либо, будучи искусным слугой старался выполнить все его желания позволяя втянуть себя в интриги. В любом случае, оказавшись между зачастую неуклюжими уловками Сфорца и растущим презрением, которое они вызывали у Людовика, миланский посол оказался в особенно щекотливом положении.

Во второй половине 1472 года миланский герцог почувствовал, что его положение настолько опасно, что, чтобы доказать свою верность, предложил королю Франции 50.000 дукатов при условии, что в течение трех лет тот не будет просить о дальнейшей помощи и, чтобы не навлечь на себя гнев Ферранте, не будет использовать эти деньги для проведения военной кампании против короля Арагона. Людовик охотно принял это предложение и принял оба из условий Сфорца, но попросил, чтобы деньги были доставлены не к нему, а в Лион, город, для которого он их предназначал — для оплаты войск, которые собирал Филипп де Брессе, прежде чем вести их в Руссильон. Герцог же вопреки просьбе короля поручил Кристоферо да Боллате, который отправлялся во Францию вместо Сфорца де Беттини, привезти дукаты непосредственно королю. 2 ноября, когда Кристоферо собирался покинуть Лион, он внезапно столкнулся с посланником Филиппа де Брессе, злейшего противника герцога Миланского, который потребовал, чтобы он передал деньги его господину или вернулся в Лион, иначе "он будет разрублен на куски по дороге!" (Длинное письмо, адресованное королем Филиппу, свидетельствует, что последний действительно был уполномочен получить эти деньги в Лионе). Кристоферо укрылся со своими дукатами в Фурсе, небольшом городке в 12-и милях к северу от Лиона, который вскоре был окружен войсками Филиппа. Это было началом того, что можно назвать "Делом пойманного посла". Несмотря на трагичность своего положения и смертельную опасность, в которой он находился, один посреди жестоких врагов, с одним лишь изворотливым умом и преданностью герцогу, Кристоферо, однако, смог ежедневно отправлять сообщения к своему господину, протесты французскому двору и письма Лионетто де Росси, директору отделения банка Лоренцо Медичи в Лионе и агенту Людовика. Население города очень заботилось о Кристоферо; его никак не притесняли, и ему не пришлось страдать ни от чего, кроме угроз, "в нестерпимых выражениях", одного из оруженосцев Филиппа. Без сомнения, при содействии Лионетто де Росси, друга короля, ему удалось — с непревзойденным мастерством, как он сам сообщил герцогу Милана, — тайно вернуть дукаты в Лион. Наконец, Людовик послал двух человек сопровождать его в этот город, куда он прибыл вечером 26 ноября. Вскоре после этого 50.000 дукатов были должным образом переданы представителям короля, а затем выплачены Филиппу де Брессе. Добравшись наконец до двора, Кристоферо позаботился о том, чтобы отправить герцогу подробный список непредвиденных расходов, которые ему пришлось понести, чтобы, с риском для жизни, сохранить доверенные ему деньги.

103

Когда группа парижских врачей и хирургов сообщила королю, что появилась уникальная возможность изучить на живом человеке желчные камни, "от которых многие люди жестоко страдают", Людовик сразу же вспомнил о господине дю Бушаже, "который был очень болен этой болезнью", и разрешил врачам провести эксперимент, который они хотели осуществить. Этим заболеванием страдал один лучник, приговоренный к смерти. Поэтому ему был предоставлен выбор между повешением, результат которого не оставлял сомнений, и операцией, которая, хотя и была рискованной, все же давала ему некоторый шанс на выживание. Лучник выбрал последний вариант. Ему был сделан разрез, "обнаружен и изучен очаг болезни", а затем, после удаления камней, пациент был благополучно зашит. По приказу короля об этом лучнике очень хорошо заботились, так что он полностью излечился за две недели и получил помилование и денежное вознаграждение. История не сообщает, способствовала ли эта операция, возможно, первая в своем роде, проведенная во Франции, выздоровлению сеньора дю Бушажа или нет, но факт остается фактом: он восстановил свое здоровье и пережил своего государя на много лет.

104

Он уже дал это имя своему первому сыну, который родился в декабре 1466 года и умер через несколько часов после рождения.

105

Все его главные замки носили его имя: Sigismundsburg, Sigismundseek, Sigismundsfreud, Sigismundskron, Sigismundslust, Sigismundsfried.

106

Так назвал его бургундский хронист Молине.

107

Людовик и все преданные ему люди ненавидели коннетабля за интриги, которые он затевал в мирное время, а также за то, как он лавировал во время войны. "А герцог Бургундский, — сообщает Коммин, — ненавидел его еще больше, и у него были для этого более веские причины, ибо мне доподлинно известно о причинах с обеих сторон. Герцог не забыл, что упомянутый коннетабль был причиной взятия Амьена и Сен-Кантена, и ему казалось, что он был причиной и истинным инициатором этой войны между королем и ним, ибо во время перемирия он говорил самые лучшие слова о мире, но, как только начинались споры, он становился его главным врагом или хотел заставить его выдать замуж свою дочь [за сына короля]".

Во время переговоров, которые проходили между Францией и Бургундией в 1473 и начале 1474 года, обе стороны имели претензии к графу де Сен-Полю; и "таким образом, начали практиковаться в способах победы над упомянутым коннетаблем", люди короля сообщали бургундцам, которых он имел в качестве врагов, об обвинениях, которые они должны были выдвинуть против него, и каждая из двух сторон сообщала другой о своих интригах. В конце 1473 года, почувствовав опасность, граф де Сен-Поль вторгся со своими войсками в Сен-Кантен и заставил королевский гарнизон эвакуироваться из города. Он думал, что заполучил пешку, которую можно использовать для натравливания короля и герцога Бургундского друг на друга. Затем он отправил Людовику XI очень любезное письмо, в котором предупредил его, что взял Сен-Кантен только для того, чтобы обеспечить своим войскам лучшее жилье, и что он ни в коем случае не должен сомневаться в его верности. Скрывая свое недовольство, король посылал ему послание за посланием, но коннетабль довольствовался тем, что умножал свои заверения в верности. В то же время король призвал герцога Карла объединить с ним усилия против графа де Сен-Поля, который делал и Бургундии заманчивые предложения. Однако, несмотря на подозрения, которые его действия вызвали в обоих лагерях, переговоры продолжались. Неаполитанскому послу герцог Бургундский с гордостью объяснил — хотя это был конец апреля 1474 года и Петер фон Хагенбах находился в тюрьме в Брайзахе, — что "король Франции и коннетабль соперничают друг с другом за его расположение, первый предлагает ему Сен-Кантен и голову де Сен-Поля, второй — Сен-Кантен и свои ценные услуги". Он готов принять любое из этих двух предложений, которое поступит первым, — добавил герцог, заявив, что не доверяет ни одной из партий. "Король не сдержал ни одного из своих обещаний, а что касается коннетабля, то он является человеком, который не может принять ни одного сюзерена и не заботится ни о чем, кроме своих собственных интересов…".

Через несколько дней, в начале мая 1474 года, французский и бургундский посланники заключили соглашение, по которому граф де Сен-Поль, объявленный врагом обоих государей, должен был быть предан смерти в течение восьми дней первым, кто его схватит, или передан другому для казни. Людовик не замедлил дорого заплатить за это сотрудничество: он обязался снабжать герцога войсками и передать ему, помимо Сен-Кантена, все земли и владения, которые коннетабль имел в пределах его королевства. Однако де Сен-Полю, который теперь осознавал грозившую ему опасность и продолжал делать предложения обеим сторонам, удалось убедить короля, который, подозревал, что герцог Карл готовится предать своего государя, и склонить графа на свою сторону. В результате Людовик отправил краткое послание своим уполномоченным и добился аннулирования соглашения против графа де Сен-Поля. "И если мы правильно воспринимаем действия короля, — замечает Коммин, — то его поступок имел большой смысл, ибо я полагаю, что упомянутый коннетабль был бы принят герцогом Бургундским, получив от него Сен-Кантен, какие бы обещания сам ни давал".

Две недели спустя, 14 мая, Людовик имел беседу с графом де Сен-Полем в деревне Фарнье, между Нуайоном и Амом, опорным пунктом коннетабля. Полный опасений, граф принял все меры предосторожности, чтобы обеспечить свою безопасность. На дамбе, перегораживающей болотистый ручей, было установлено не одно, а два заграждения на расстоянии около двенадцати футов друг от друга. Король заставил де Сен-Поля ждать довольно долго. Затем, заблаговременно отправив Коммина для принесения извинений, он вошел в деревню в сопровождении своих главных офицеров, шотландской гвардии и около 600 латников, под командованием злейшего врага коннетабля, Антуана де Шабанна, графа де Даммартен, Великого магистра королевского двора.

За вторым заграждением находился коннетабль, сидя на лошади в окружении полудюжины сторонников, а за дамбой стоял отряд численностью около 300 человек. Сопровождавшие графа де Сен-Поля не носили доспехов, но и Коммин, и Кристоферо да Боллате могли видеть, что шелковая мантия коннетабля скрывает кирасу. Вместе с некоторыми своими советниками король подошел к первому заграждению. Громким голосом, "из-за расстояния между ними", Луи де Люксембург, который склонился в глубоком почтении, но не сходя с места, сказал государю: "Сир, я пришел к Вам, чтобы показать всем, что я не бургундец и никогда им не был, как Вам внушили, но Ваш слуга и добрый француз, которым я всегда буду с Вашего позволения; и я хочу довести до Вашего сведения, что истинные бургундцы — это те, кто обвинил меня в том, что я не такой, как все". Людовик с легкостью ответил: "Мой брат [то есть "свояк", поскольку граф был женат на Марии Савойской, свояченице Людовика], я всегда считал Вас верным и поэтому проявил доброжелательность. Давай забудем о прошлом и перейдем к другому, более важному, как для Вас, так и для меня". После этого король, а вскоре и граф, дали знак своим советникам удалиться, а их секретари составили охранные грамоты и обещания дружбы. Затем коннетабль приказал открыть ворота со своей стороны и подошел к воротам Людовика. Все еще верхом на лошадях, они обнялись и, обменявшись грамотами, составленными их секретарями, начали беседовать "в очень интимной и дружеской манере" в течение более получаса. Стоявший в стороне Коммин, не преминул заметить: "Людовик увидел, что коннетабль внезапно вышел из себя. Он поспешно попросил открыть королевские ворота и поспешил встать рядом с государем. Он громко извинялся за то, что взял с собой вооруженных людей и принял столько мер предосторожности, объяснив это близостью к бургундской территории, и, кроме того, боязнью, что страшный старый живодер де Даммартен может попытаться что-то предпринять против него. Он смиренно предложил королю пройтись с ним немного, но тот заявил, что это не к чему, добавив, что прекрасно знает, что коннетабль является верным подданным. Поэтому Людовик вернулся один к своим приближенным, чьи мрачные взгляды и раздраженный ропот выдавали их недовольство. Им надоело высокомерие де Сен-Поля, и король с удовольствием дал им понять, что встреча с коннетаблем только усилила его антипатию к графу".

"В тот день он [граф де Сен-Поль] был в большой опасности", — лаконично заметил Филипп де Коммин. Через несколько дней коннетабль, одетый по этому случаю очень просто, встретился с королем и графом де Даммартен. Под проливным дождем Людовик приказал двум врагам примириться. После этого, он больше никогда не видел коннетабля Франции.

108

Летом 1472 года король Арагона Хуан II окончательно подавил восстание в провинции Каталония — восстание, которое было обречено на поражение с момента смерти герцога Иоанна Калабрийского в декабре 1471 года. На рассвете 1 февраля 1473 года король Хуан II появился перед Перпиньяном с небольшой армией; население города поспешило открыть перед ним ворота, а французский гарнизон под командованием Антуана, сеньора дю Ло, был вынужден искать убежища в цитадели. Людовик XI немедленно отправил подкрепления и припасы на юг, и еще до конца апреля ему сообщили, что его войска осадили Перпиньян. Однако штурмы города французами не увенчались успехом, а сам дю Ло вскоре попал в плен; жара, болезни и недостаток продовольствия подорвали моральный дух осаждающих и проредили их ряды, так что к середине июля французская армия была вынуждена отступить. Было подписано перемирие, которое должно было истечь 1 октября и во время которого должны были состояться мирные переговоры.

Однако Людовик остался равнодушен к угрозам, с помощью которых герцог Бургундский надеялся отговорить его от продолжения войны с Арагоном. 28 июня он написал Антуану де Шабанну: "Монсеньёр Великий магистр, два герольда Бургундии, то есть Золотая измена и Люксембург, прибыли сообщить мне, то есть: Золотая измена призвать меня к заключению перемирия с королем Арагона, а Люксембург — отправиться к упомянутому королю Хуану Арагонскому, чтобы сообщить ему об этом. Я ответил им, что, со своей стороны, я хотел бы соблюдать перемирие, если король Арагона его соблюдет, но что это он нарушил его и отнял у меня места, и, если он хочет вернуть их мне, я готов соблюдать перемирие. И по этому поводу я велю отвести упомянутого Люксембурга к губернатору Дофине и поручаю ему держать его у себя, пока его не затребуют обратно; и, в это время, герцог Бургундский будет считать, что его герольд выполняет самую лучшую миссию в мире".

Герцог Карл в это время был занят в Германии, овладевая герцогством Гельдерн, поэтому Людовик воспользовался этим, чтобы как можно быстрее уладить свои дела в Руссильоне. Чтобы обеспечить удовлетворительные условия, он выбрал своим представителем отца де Рокаберти, арагонца, "который пользовался большим авторитетом у Хуана II" и который в то время был пленником короля. Согласившись обменять его на Антуана дю Ло, Людовик пригласил де Рокаберти отобедать за своим столом и переночевать в королевской прихожей; он польстил его амбициям и, несмотря на неодобрительный ропот своих советников, отправил его с французским делегатом на переговоры с королем Хуаном*. В середине сентября 1472 года он достиг соглашения, которое дало ему время передохнуть: нейтральный Руссильон будет управляться самим де Рокаберти, а если в течение года король Арагона не вернет 300.000 экю, которые он задолжал с 1462 года за выкуп провинции, французы смогут вновь ее занять. Весной следующего года, встречаясь с арагонскими посланниками, прибывшими узнать о мерах, которые Франция предпримет против Руссильона по истечении годичной отсрочки, король Людовик блестяще разыграл комедию обмана.

Великолепное посольство Хуана II, прибывшее в Париж в марте (1474), уже задержалось в своей миссии из-за "ошибки", допущенной королем Людовиком в формулировке их охранных грамот. Послы сразу же объявили, что прибыли подтвердить договор, просить о продлении срока выплаты долга и предложить дочь принца Фердинанда в жены дофину Карлу. Людовику не составило труда догадаться, что погашение никогда не будет произведено, что старый хитрец Хуанн II просто пытается отсрочить военные приготовления Франции, пока некоторые посланники продлевают свой путь, чтобы обратиться за помощью к союзникам Хуана ― Бретани, Бургундии и Англии. Пока король задерживал послов в Париже, он продолжал наращивание сил на руссильонской границе. 9 апреля из Санлиса Людовик написал Таннеги дю Шателю, находившемуся в Дофине и готовившемуся к подкреплению растущей французской армии в Нарбоне, что двое людей, которых он отправил в Париж, чтобы "выяснить" истинные цели посланников, сообщили, что те "не принесли никаких стоящих новостей, и их намерение ― лишь отвлечь меня словами, пока зерно [в Руссильоне] не будет собрано". "Поэтому я должен играть роль мэтра Людовика [то есть старого хитреца], а вы ― метра Жана [то есть простака], и, вместо того чтобы они нас обманывали, мы покажем себя умнее их. Что касается меня, то я буду развлекать их здесь до первой недели мая, а вы тем временем отправляйтесь [в Руссильон], как только сможете". С переброской войск для участия в экспедиции "у вас будет достаточно людей, чтобы сжечь урожай и опустошить всю деревню". Это был первый раз, когда Людовик приказал применить столь суровую тактику. В отношениях с Руссильоном, который не затрагивала его коронационная клятва ― он был частично французским по языку, полностью французским по географии и когда-то принадлежал королевству, ― он был не совсем в своей стихии; и теперь он жертвовал всем ради плетения своей паутины.

Через пять дней после письма Таннеги дю Шателю Людовик вызвал арагонских послов в деревню близ Санлиса, где, наконец, должен был дать им аудиенцию. Он намеревался сделать эту аудиенцию впечатляющей церемонией, и сам руководил приготовлениями. Стоя между своими принцами и прелатами, с одной стороны, и капитанами и советниками — с другой, он серьезно выслушал вступительную речь графа Хуана-Рамона де Кардона-и-де-Прадес. По его словам, он был рад приветствовать посланников Хуана II при условии, что они не приехали замышлять что-то против него или его интересов. На протесты де Прадеса о том, что у короля Арагона нет другого желания, кроме как жить в мире с Францией, он ответил, что король Арагона уже нарушил некоторые статьи договора, но тем не менее, он согласился назначить представителей для переговоров с ними. Скоро он сам будет в Париже, где с радостью примет их, добавил он приветливо. Для этой церемонии Людовик надел ожерелье Ордена Святого Михаила, и, одетый в шелка и атлас, он был в "более роскошном костюме, чем когда-либо за последние десять лет", отмечает Боллате, который считал, что король таким образом "выглядел на десять лет моложе".

В столице король предложил арагонским послам всевозможные приемы и развлечения, включая смотр парижского ополчения. Однако посланники стали волноваться, повторяя, что если соглашение не будет достигнуто, то они вынуждены будут уехать. Граф де Прадес заболел, но это была уловка, сказал Людовик Боллате, предлог, чтобы покинуть Париж. В конце концов, однако, король отпустил послов. В связи с этим он со злорадством писал Таннеги дю Шателю и другим капитанам, находившимся тогда на границе с Руссильоном: "Я продержал каталонских послов здесь все время, которое обещал Вам, и даже дольше; был вторник [5 мая], когда они уехали". Под охраной почетного, но строгого эскорта посланники медленно поехали по дороге, которая должна была привести их домой. Король, приказавший хорошо с ними обращаться, но задержать их в Лионе и Монпелье, позаботился о том, чтобы они прибыли в Арагон не раньше августа. К этому времени его войска уже были заняты уничтожением урожая в Руссильоне, чтобы уморить Перпиньян голодом.

*Такое случалось нередко, поскольку многие королевские советники, как и миланский посол, считали, что Людовик действует вопреки здравому смыслу. По их мнению, де Рокаберти взял на себя обязательства перед королем только для того, чтобы обмануть его, как только он вновь обретет свободу. По словам Боллате, он был "очень искусным придворным, умевшим вставлять мудрые замечания в любой разговор; но его хитрая внешность, а также шрамы, которыми было отмечено его лицо", говорили о том, что лучше ему не доверять.

109

Опора йоркистов Джон, лорд Говард, стал одним из главных советников Эдуарда IV, а Томас, лорд Стэнли, умело лавировавший во время Войны Роз, теперь был стюардом королевского двора.

110

После подписания Солеврского договора герцог Бургундский со своей армией направился на юг, чтобы вторгнуться в Лотарингию. Атаковав и захватив Водемон и Эпиналь, 24 октября он осадил Нанси, столицу герцогства, куда Карл триумфально въехал двумя годами ранее, но которую молодой герцог Рене II в итоге отвоевал. Однако Людовик отправлял сообщение за сообщением с требованием передать ему коннетабля и получал в ответ различные отговорки. Пока он был занят осадой Нанси — действие, которое явно нарушало Солеврский договор, включавший и Рене II Лотарингского, — герцога Бургундского одолевали всевозможные заботы. Королевские войска в Шампани представляли угрозу для его собственной армии, что еще более усугублялось его отказом выдать графа де Сен-Поля, как он обязался это сделать. С одной стороны, его честь была скомпрометирована, с другой стороны, коннетабль имел при себе охранную грамоту. Однако Карл придумал способ, который позволил бы ему выйти из затруднительного положения, в которое он себя поставил, и, возможно, даже лишить Людовика удовольствия отомстить коннетаблю. Эта мера заключалась в двух декларациях, адресованных королю Франции: во-первых, он сообщил, что слишком неопределенный способ, который решал вопрос о собственности графа де Сен-Поля в их общем договоре, больше его не удовлетворяет и что отныне он требует все его владения; во-вторых заявив, что, мирно пересекая Лотарингию, как это было разрешено Солеврским договором (Эпиналь и Водемон попали в его руки, очевидно, случайно), он находился перед Нанси, когда несколько солдат, внезапно совершили вылазку из города, и таким образом герцог Лотарингский, очевидно, потерял защиту, которую ему давало включение в договор, и тогда в ответ на этот акт насилия он посчитал себя вправе осадить столицу Лотарингии. Людовик ответил на это двумя документами (оба датированы 12 ноября), которыми он сорвал планы Карла Бургундского. С одной стороны, он временно принял объяснения, данные ему герцогом в оправдание осады Нанси, а с другой — предоставил ему выбор между владением всеми землями коннетабля и правом удержать завоеванные им города в Лотарингии. Герцог поспешил выбрать второй вариант и, таким образом, был вынужден взять на себя новые обязательства перед королем в отношении графа де Сен-Поль. Поэтому он приказал взять коннетабля под арест в Монсе, доставить его в Перон и передать представителям короля, 26 ноября. Судя по всему, он надеялся захватить Нанси до этого срока и таким образом не быть обязанным отдавать пленника королю. Однако городу удалось продержаться до этого дня, и граф де Сен-Поль был должным образом передан французам. Услышав эту новость, Людовик очень метко заметил, что "его кузен Бургундский поступил с коннетаблем, как поступают с лисой: как мудрый человек, он оставил себе шкуру, а ему оставил только мясо, которая мало что стоит".

111

Среди них была герцогская корона и великолепный меч, инкрустированные драгоценными камнями; Ле-Санси, огромный бриллиант герцога; две большие жемчужины, "каждая размером с грецкий орех"; и пять рубинов, "самых красивых в мире".

112

Верный сторонник Рене, неаполитанец Жан Косса, сенешаль Прованса, хорошо знавший короля Франции, сумел найти нужные слова, чтобы оправдать своего господина: "Сир, — объявил он, как только оказался в присутствии короля, — не удивляйтесь, что мой господин, король, Ваш дядя, предложил сделать герцога Бургундского своим наследником, ибо ему посоветовали это сделать его слуги, и особенно я, поскольку Вы, сын его сестры и его родной племянник, причинили ему столь великую обиду, отобрав у него замки Анжер и Бар, и так плохо обошлись с ним в других его делах. Мы хотели заключить эту сделку с упомянутым герцогом, чтобы Вы услышав эти новости, захотели поступить с нами правильно и узнали, что у короля, моего господина, — Вашего дяди, никогда не было желания выполнить эту сделку до конца". Людовик, умевший ценить хорошего слугу, проявил снисходительность к дерзости, которую проявил Косса, защищая таким образом своего господина, и поэтому приветствовал его слова "очень хорошо и очень мудро".

113

Нежелание канцлера и некоторых членов Парламента осудить герцога Немурского, несмотря на его очевидную вину, свидетельствует об огромном престиже, которым все еще пользовались высокородные особы во Франции Людовика XI, а также о беспокойстве и страхе, которые внушала революционная личность короля. Со своей стороны, Людовик уволил трех членов Парламента, которые проявили наибольшую непокорность в действиях против герцога Немурского. Когда их коллеги попытались выступить в их защиту, король ответил: "Я думал, что, поскольку вы подданные короны и обязаны ей своей верностью, вы не одобрите, если кто-то заключит столь выгодную сделку с моей совестью".

114

Хотя уже давно было известно, что Жан-Пьер Панигарола, посол миланского герцога к герцогу Карлу, отправил своему господину подробный отчет о битве при Муртене — оба они ссылались на этот документ в более поздних сообщениях. Этот отчет, хранившийся в миланских архивах без подписи и даты, был обнаружен только в 1892 году П. Гинзони, который опубликовал его в Archivo Storico Lombardo, 2nd series, I, Milan, 1892. Написанный 25 июня в Сен-Клоде, во Франш-Конте, у подножия гор Юры, он является лучшим рассказом очевидца о сражении. Живой и личный рассказ, он тем более интересен, что его автор принадлежит к лагерю герцога Бургундского:

"После того, как из города Орб я сообщил Вашему Высочеству о поражении, нанесенном швейцарцами этому господину [герцогу Бургундскому] и его армии в прошлую субботу, 22 числа сего месяца, я отправился в Жун, во Франш-Конте, где узнал, что упомянутый господин накануне вечером выехал из Женевы, чтобы отправиться в Жекс к мадам [Иоланде, герцогине Савойской, которая, покинув герцога в Лозанне, остановилась в Жексе]. Я скакал ночью и днем до Сен-Клода, и здесь, у подножия горы, в пяти лье от Жекса, услышав, что упомянутый господин должен прибыть сюда в этот самый день, я остановился — что был бы вынужден сделать в любом случае, поскольку мои лошади не могли двигаться дальше из-за большого расстояния, которое они преодолели. Здесь я встретил Монсеньёра [Антуана], Бастарда [Бургундского, единокровного брата герцога Карла], который прибыл в Жекс. Он сказал, что является вашим должником, потому что лошадь, которую вы ему подарили, спасла ему жизнь — без этой лошади он никогда бы не смог выбраться из той опасной ситуации, в которой я сам его видел, окруженного швейцарцами. Это, конечно, было чудо, но он приписывает свое спасение выносливости коня…

Чтобы Ваше Высочество могли быть полностью информированы об этом поражении, которое я, конечно, в состоянии описать, так как я был в центре всего, я объясню, как это произошло — теперь, когда я снова могу дышать немного свободнее, потому что в тот день я был так напуган тем, что меня преследовали швейцарцы, что этой ночью мое сердце и душа все еще трепетали во мне, и чем больше я думаю об опасности, которой я тогда подвергся, тем более непостижимым кажется мне, что я ее избежал.

В пятницу 21-го числа противник перешел через мост […] и расположился в деревне в полумиле от него, в местности, настолько полной болот, лесов и густых изгородей с переплетенными ветвями, что его войска не могли быть там атакованы. Вооруженный с ног до головы, господин герцог провел день со всем своим войском [за исключением тех своих людей, которые остались в осадном лагере] на прекрасном открытом месте над своим лагерем, где он разместил свои эскадроны и баталии. Услышав о появлении врага, он решил пойти и посмотреть, где тот расположился. Я тоже пошел, осмотрел лагерь и врага, который вступал лишь в редкие стычки и, не выходя из леса изредка стрелял. Основывая свое суждение на размере лагеря, который нельзя было четко разглядеть от того, что он находился внизу, упомянутый господин решил, что там было всего несколько отрядов, которые прибыли, чтобы ободрить швейцарцев, осажденных в Муртене, и побудить его светлость снять осаду и собрать свои силы, а не давать ему сражение, поскольку их было недостаточно.

С этим мнением он отправился к своей армии, а затем попросил Бастарда, монсеньора де Клесси, Антуана д'Орлье, монсеньора де Нефшатель, [Франческо] Тройло [одного из главных итальянских капитанов герцога] и некоторых других, к которым он пригласил меня присоединиться, оставить своих лошадей, чтобы посоветоваться, что делать. После изложения дела его светлостью было решено оставить на плато, где мы находились, 2.000 пехотинцев и 300 копий, а поблизости расположить несколько кавалеристов для наблюдения. Остальная часть армии была возвращена в лагерь, чтобы отдохнуть, ведь люди провели весь день верхом, не расставаясь с оружием.

После ужина мы еще раз встретились с упомянутым господином, чтобы обсудить, не следует ли полностью снять осаду, перегруппировать все силы и пойти и сбить врага с позиций. На этом военном совете [то есть на том, который состоялся после того, как Карл отправился на разведку противника] каждый мог высказать свое мнение, и я имел большое удовольствие сказать, как представитель Вашего Высочества, то, что казалось мне наилучшим, а именно, что хорошо было оставить большой отряд на плато, но не следует забывать, что явное желание не сражаться может стать ловушкой для врага, и что, поскольку он находился так близко (в миле от нашей армии), следовало ожидать, что он может атаковать в любой час, пытаясь застать врасплох наши войска, когда они не были готовы к бою — и он действительно это сделал, воспользовавшись возможностью подойти [незамеченным] под прикрытием леса. Поэтому я предложил, чтобы еще до рассвета вся армия в боевом порядке заняла позицию на плато для ожидания противника и даже провела там ночь, если потребуется. Все собравшиеся обсудили мое замечание, и упомянутый господин оставил решение до ужина.

После ужина упомянутый господин решил подождать до следующего дня, будучи твердо уверенным, как я уже объяснял выше, что враг пришел только для демонстрации. В ту ночь чуть позже полуночи начался дождь, а на следующий день [суббота 22 июня] дождь продолжался почти до полудня. Утром, увидев, что враг не напал ночью, упомянутый господин не только пришел к выводу, что его взгляд на ситуацию был правильным, но и стал придерживаться его как абсолютной истины, не желая менять свое мнение о том, что враг не нападет. Он еще больше утвердился в своем мнении, когда услышал, что швейцарцы разряжают свои пушки, что они сделали, потому что из-за дождя порох намок и медленно горел, но они перезарядили свое оружие, что и доказало дальнейшее. С полуночи швейцарцы продвигались через лес в нашу сторону, шаг за шагом, не показываясь и не производя никакого шума. Но чем больше упомянутый господин получал сообщений о передвижениях врага, тем меньше он им верил. Он был готов биться об заклад, что враг не нападет, говоря, что эти сообщения предназначены для того, чтобы убедить его снять осаду, чего он никогда не сделает, и что авторы этих сообщений — французские агенты и так далее.

Однако Бастард и остальные теперь посылали ему так много сообщений, предупреждая о приближении врага, что он начал отдавать им должное и приказал всем своим людям быть готовыми к бою. Было уже около полудня. В этот момент дождь прекратился. Тут же из леса над плато вышел авангард баталии швейцарцев, вооруженных длинными, острыми пиками, все пешие, с арбалетчиками впереди. Затем [справа от бургундцев], ниже, со стороны равнины, появилась вторая баталия, менее многочисленная, чем первая. Между ними шли около 400 кавалеристов, которые, немного продвинувшись вперед, остановились, чтобы подождать баталии пехоты, которые несли много знамен. Как только швейцарцы вышли из леса, наши пушки и лучники начали обстрел, но швейцарцы, выстроившись в плотную фалангу, продолжали наступать шаг за шагом. По моему мнению — и это также мнение других — эти две баталии, которые, согласно тому, что было сказано впоследствии, составляли авангард [на самом деле, первая появившаяся фаланга с ее "многими знаменами" была не чем иным, как "баталией", или центром, швейцарской армии], могли насчитывать от 8.000 до 10.000 человек, самое большее — 12.000.

О появлении врага было немедленно доложено упомянутому господину, который подал сигнал "К оружию!" и сам начал вооружаться. Я подошел к его светлости и [призвал его] без промедления сесть в седло, чтобы посмотреть, что следует делать, так как тех, кто находился выше на плато, было не более 200 копий и около 1.000 пехотинцев. Затем он приказал всем идти на плато, а мастер Маттео [де Кларичи, врач герцога] и я остались при нем, чтобы помочь ему вооружиться, но никак не удавалось убедить его, что враги уже близко, и он напрасно медлил, что когда мы добрались до плато, наши войска уже отступали. Швейцарцы, видя, что наши войска подходят лишь понемногу и с трудом формируют фронт, и видя, что [слева от бургундцев], со стороны города, Франческо Тройло уже собрал около 3.000 человек на небольшом холме, начали стрелять из своих аркебуз с расстояния, более чем в три раза превышающем дальность полета стрелы; поэтому бургундские пехотинцы побежали, осознав, что их так мало перед лицом такой опасности. Заняв позицию за небольшой изгородью, некоторое количество бургундских латников [конных] на некоторое время сдержали наступление противника. Но швейцарцы, у которых не было шлемов [они носили только стальные колпаки], бросились на всадников, защищая руками лица от их копий. Швейцарская кавалерия немедленно ринулась в атаку, а когда бургундские пехотинцы обратились в бегство, то и латники повернулись спиной к врагу. Увидев это, прибывшие на плато отряды, у которых, в любом случае, не было желания сражаться, также развернулись и побежали. Так, вся бургундская армия была расчленена за меньшее время, чем требуется для произнесения Miserere, и это без того, чтобы большинство бургундцев сражались или даже показывались врагу. Если бы бургундцы собрались на плато и удерживали свои позиции, потребовалось бы не менее трех дней, что бы они позволили себя истребить. Короче говоря, застигнутая врасплох, армия была разбита и разгромлена. Никогда я не видел упомянутого господина таким растерянным, таким неспособным принять решение, как в тот момент, когда он вооружился и приготовился к сражению. Поскольку он обычно быстро и мудро мыслит, я приписываю это состояние воле Божьей или превратности судьбы. Если бы враг напал накануне, когда армия расположилась на плато в боевом порядке, то последовало бы жестокое зрелище, настолько ужасной была бы резня с обеих сторон.

Швейцарцы, защищавшие Муртен, предприняли вылазку, которая была отбита. Однако, увидев, что все войска герцога обратились в бегство, в том числе и осаждающие город, они вышли снова. На этот раз они застали бургундцев врасплох, совершив маневр, отличавшийся грозной эффективностью: они добежали до моста, расположенного в лиге от них [на западе, на дороге к озеру], через который нужно было пройти [чтобы спастись], и захватили его после кровопролитного боя, ибо каждый бургундец знал, что если этот путь будет отрезан, то он потеряет все шансы на спасение. Именно с этого места швейцарцы бросились в погоню. Когда я покинул поле боя, враг уже начал резню в бургундском лагере. Все пехотинцы оказались в ловушке — иначе и быть не могло — как и лучники: я видел, как многие из них сбросили свои стальные шлемы, легли прямо на землю и осенили себя крестным знамением. Что касается пехоты и тех, кто отвечал за снабжение лагеря, то они оставили на поле боя около 10.000 тел; погибло также много всадников, но пока о них рассказывают разные истории, в частности о том, кто нес штандарт упомянутого герцога, который, как говорили, погиб — и через два-три дня мы в этом убедились. Вся артиллерия была потеряна, так что во время этого поражения и предыдущего [при Грансоне] враг захватил почти двести орудий — достаточно, чтобы совершить великие дела. Что касается флагов, палаток, повозок, денег и одежды, то о них говорить бесполезно, ибо, будучи застигнутым врасплох, как я уже сказал, и не желая верить, что враг так близко, каждый имел достаточно забот, чтобы беспокоиться только о своей жизни. Короче говоря, все попало в руки врага, и не меньшая честь для швейцарцев — приобрести такую репутацию за счет этого господина, который имел обыкновение противостоять королям и императорам и разрушать великие города. Что его светлость решит теперь делать, я сообщу Вам, когда с ним увижусь. Я знаю, что его шлем, богато инкрустированный драгоценными камнями, и другие ценные вещи находятся в безопасности. Некоторые из ее сундуков с деньгами были утеряны. Без всякого сомнения, это поражение превосходит предыдущее, и это вскоре выяснилось, по потерям как в материальной части, так и в пеших воинах — потери в конных латниках по сравнению с этим незначительны.

Через два часа после битвы я оказался с двумя швейцарцами, пленниками двух моих друзей, которые казались благородными людьми. Они клялись, что во всей Швейцарии не осталось ни одного человека, которых не пошел сражаться, готовый отдать жизнь за спасение своей страны. Два швейцарца сказали, что их армия насчитывает 30.000 пехотинцев и 1.600 кавалеристов, включая самого герцога Рене Лотарингского и не менее 300 человек герцога [Сигизмунду] Австрийского, и что все они намерены во что бы то ни стало сразиться с нами. Дон Федериго [принц Таранто, младший сын Ферранте Неаполитанского] покинул бургундский лагерь накануне, то есть 21 числа, чтобы отправиться к мадам [Иоланде, герцогине Савойской] перед отплытием в Ниццу, чтобы добраться до Рима, и он взял с собой всех своих людей. Епископ Себенсио, [нунций] при Папе, в тот же день уехал в Бургундию. [За несколько дней до этого произошел другой, не менее предусмотрительный отъезд: Энтони Вудвилла, графа Риверса, брата королевы Елизаветы Английской, которого герцог Бургундский презрительно назвал трусом]. [Что касается иностранных послов], то остались только я и протонотарий, [доктор де] Лусена, эмиссар короля Кастилии, который прибыл просить этого господина [герцога Бургундского] отправить посланника к королю Франции, чтобы отговорить Его Величество от поддержки короля Португалии. Лусена, который в своем бегстве оказался рядом со мной, был дважды ранен мечом в голову, а его лошадь тоже была ранена. Я боюсь, что его убили, что касается меня, то я дал своему коню шпор, и по милости Божьей был избавлен от гибели. Но я никогда не забуду ту огромную опасность, в которой я оказался.

115

Поскольку Муртен от Лиона отделяли 175 миль, скорость, с которой эта новость достигла короля, говорит о поразительной эффективности его почтовой службы. Людовик любил говорить: "Я дам очень много тому, кто первым принесет мне хорошую новость". За то, что они быстро доставили это сообщение королю, Коммин и Имбер де Батарни получили от него по 200 серебряных марок.

116

Именно Филиппу де Коммину Людовик поручил выяснить, чего хочет миланский посол, и только после получения от него нескольких докладов король, оставшись один в своем кабинете, принял посла в сопровождении господина д'Аржантона. Когда Пьетрасанта сообщил королю, что его господин желает возобновить союз с Францией, Людовик сказал ему сухим тоном: "Герцог Миланский обманул меня в прошлом и нанес мне серьезный ущерб, который он предложил исправить через посланника, прибывшего в Лион некоторое время назад. Какая у меня может быть уверенность в том, что он сдержит свое обещание и выплатит деньги, которые он должен мне в качестве компенсации за тот вред, который он причинил мне, вступив в связь с моим врагом?"

117

Вскоре после того, как король вырвался из лап Карла в Пероне и Льеже, Шателлен впервые сообщил о любопытных приступах отчаяния, которым иногда подвергался герцог. Возможно, уже тогда в него закралось темное желание смерти.

118

За несколько дней до этого Людовик получил известие, что Галеаццо-Мария Сфорца был убит в Милане на следующий день после Рождества в церкви Святого Стефана — церкви, которую герцог очень любил посещать, чтобы поглазеть на хорошеньких девушек. Как и все остальные, король не был слишком опечален смертью слабого и распутного герцога — его жена, герцогиня Бонна, свояченица Людовика, написала римскому прелату, чтобы узнать, есть ли надежда, что ее муж мог чудесным образом попасть в чистилище. Именно в письме к горожанам Пуатье король сделал свой первый комментарий на эту тему: "Мы уже несколько дней знаем, — писал он, — об отвратительной и жестокой смерти нашего покойного свояка герцога Миланского" — но эта фраза была не более чем реакция одного государя на убийство другого.

Однако 12 января Людовик написал тем же горожанам Пуатье: "Мы приказываем и прямо предписываем вам, чтобы вы, не ожидая и не откладывая, устроили общую процессию, как вы привыкли устраивать торжественные празднества по случаю добрых и приятных вестей, которые принесли нам гонцы о смерти герцога Миланского и герцога Бургундского, наших бывших врагов". Исчезновение в течение двух недель этих двух герцогов, один из которых предал интересы королевства Франции, а другой долгое время стремился к его гибели, было слишком сильным символом, чтобы не поразить воображение Людовика.

119

Сеньории, составлявшие Бургундское государство, были либо французскими фьефами, либо территориями, номинально находившимися под сюзеренитетом императора. Даже первые представляли различные виды владения. Бургундское герцогство было апанажем и должно было отойти к короне, если герцог умирал, не имея наследников мужского пола (хотя впоследствии этот аргумент был игнорирован, Мария смогла унаследовать герцогство: см. De Ridder, Les Droits de Charles Quint au duché de Bourgogne, Travaux… de Louvain, III, 1890). Графства Артуа и Фландрия, были подвассальны королю Франции, как и Бретань, и были подчинены юрисдикции Парижского Парламента. Пикардия, купленная Людовиком XI в 1463 году, была отторгнута у него договорами в Конфлане (1465) и Пероне (1468). За основные имперские владения — графство Бургундия (Франш-Конте), Люксембург, Эно, Брабант, Голландия и Зеландия — герцог Карл никогда не приносил оммаж и не добивался имперской инвеституры. Границы фьефов не соответствовали языковым границам. Так, имперский Франш-Конте и большая часть Эно были франкоязычными, в то время как крупные города Фландрии — Гент, Брюгге, Ипр — были населены фламандцами.

120

Рассказ Коммина об этом показательном моменте спустя дюжину лет выдает несомненную заботу о благоразумии, но также и определенную пристрастность. Игнорируя опасности, связанные с браком Дофина с Марией, и вполне реальную возможность того, что политика дружбы и примирения могла бы просто позволить бургундскому государству восстановить свои силы, Коммин, тем не менее, скромно излагает свою версию. "Я ни в коем случае не собираюсь обвинять нашего короля, говоря, что он ошибся в этом вопросе, ибо другие, кто знал и понимал его лучше меня, могли быть (и некоторые были) того же мнения, что и он". "Однако ум нашего короля был столь обширен, что ни я, ни другие из его окружения не сумели бы с такой ясностью предвидеть результаты его действий, как он сам". Но Коммин по-прежнему убежден в правильности своего взгляда на вещи, поэтому он приходит к выводу, что Бог, чтобы наказать недостойный мир, хотел помешать королю добиться полной и мирной ассимиляции бургундских территорий.

Когда сеньор д'Аржантон готовился к отъезду в Пуатье, к нему пришел Жан Дайон, сеньор дю Люд. О нем Коммин говорит, что "в некоторых отношениях король к нему очень благоволил, но это был человек, весьма озабоченный своей личной выгодой и всегда спокойно злоупотреблявший доверием людей, хотя сам при этом был очень легковерным и его частенько обманывали; он воспитывался в детстве вместе с королем, умел ему угождать и был очень обходительным".

"Итак, — сказал ему дю Люд насмешливым тоном, — Вы уезжаете в тот момент, когда только и нужно заниматься своими делами? Ведь королю в руки плывет такая добыча, что он сможет наградить и озолотить всех, кого любит. А я вот думаю стать губернатором Фландрии и озолотиться с головы до ног!" И громко рассмеялся. "Мне же было не до смеха, ибо я боялся, не подсказаны ли эти слова королем, и потому сказал, что буду рад, если это сбудется, и что надеюсь на то, что король меня не забудет, и уехал".

121

Когда крысы съедят всех кошек,

Король будет господином Арраса.

Когда глубокое и широкое море,

Замерзнет в день Середины лета,

Тогда жители Арраса покорятся.

122

Суждение Коммина о том, что король Людовик совершил серьезную ошибку, не выдав Марию Бургундскую замуж за Дофина, как это повторяют некоторые современные французские историки, весьма сомнительно. То, что Мария согласилась бы на такой союз и отдалась бы вместе с фламандцами под защиту короля, кажется весьма проблематичным. Любопытно, что Коммин не принимает во внимание тот факт, что Дофин уже был помолвлен с принцессой Елизаветой Английской. Правда, пять лет спустя, Людовик без колебаний расторг эту помолвку, но в 1482 году ситуация в Англии была совсем иной, чем в 1477 году. То, что король тщательно избегал публично просить ее руки от имени Дофина, похоже, означает, что, в отличие от Коммина, он полностью осознавал, что брачный союз, соединяющий его сына с Марией, или даже просто предложение такого союза, рискует втянуть его в войну с англичанами. Что касается обстоятельств в начале 1477 года, то сам Коммин утверждает, что король "был в мире с англичанами и был полон решимости всеми силами добиваться сохранения упомянутого мира в Англии". Если он хотел добиться такого результата, то вряд ли мог позволить себе нанести столь явное оскорбление старшей дочери Эдуарда IV.

123

14 февраля 1477 года сэр Джон Пастон написал из Лондона одному из своих братьев: "… вчера начался Большой Совет, на котором должны присутствовать все представители [то есть дворяне и духовенство] страны, если только у них нет какого-нибудь веского предлога уклониться; и я полагаю, что основной причиной этой встречи является обсуждение того, что следует предпринять теперь, после больших перемен, вызванных смертью герцога Бургундского, для сохранения Кале и его округа, и поддержания хороших отношений с Францией, а также с графством Фландрия впредь; поэтому я не сомневаюсь, что герцоги Кларенс и Глостер прибудут в спешке…. Сегодня я узнал, что есть все основания полагать, что лорд Гастингс отправится в Кале в большой компании […] Кажется, что весь мир дрожит…".

Раздражение, смешанное со злобой, которое испытывали англичане, когда Людовик вторгся в соседние с Кале бургундские территории, прекрасно выражено в письме, написанном 14 апреля 1477 года в том же городе Джоном Пастоном, который в то время служил под началом губернатора, лорда Гастингса: "Что же касается того, что происходит здесь, то король Франции захватил многие города, принадлежавшие герцогу Бургундскому, такие как Сен-Кантен, Абвиль и Монтрей; а теперь, наконец, он захватил Бетюн и Эден с его замком, который является одним из самых величественных замков в мире. В субботу вечером [13 апреля] французский адмирал осадил Булонь и сегодня говорят, что туда едет король, а вчера вечером говорили, что на стенах Булони появилось видение, в виде женщины, окруженной дивным светом. Люди говорят, что это Богоматерь хочет показать, что она защищает город. Боже упаси, чтобы она была француженкой! Она стоила бы 40.000 фунтов стерлингов, если бы была англичанкой".

124

Морис Гурмель, бретонский гонец, скопировал все письма, которые он перевозил между Эдуардом IV и Франциском II, доставил копии адресатам и продал оригиналы Людовику XI по 100 экю за штуку. В ответ на заверения герцога Бретани в полной преданности, Людовик отправил ему несколько таких писем с очень краткой запиской, в которой предупредил, что больше не потерпит подобных заявлений, пока герцог не разорвет все отношения с Англией, как он поклялся. Что касается испанских переговоров Эдуарда IV, то де Лусена, кастильский посланник в Англии, скопировал инструкции, данные ему королем Фердинандом, и поспешил продать оригинал королю Франции.

125

Во время краткого пребывания Генриха IV на английском троне в 1470–1471 годах Парламент подтвердил соглашение между Уориком и Маргаритой Анжуйской о том, что Кларенс унаследует корону в случае, если брак принца Эдуарда (сына Маргариты) с Анной (дочерью Уорика) останется бездетным.

126

Согласно интерполятору парижской хроники Жана де Руа, которому в целом можно доверять, и который очень подробно описывает ситуацию, после получения письма Людовика Эдуард IV немедленно отправил посланника во Францию, чтобы спросить совета у короля, какие меры ему следует предпринять в отношении Кларенса. Людовик спросил: "Вы абсолютно уверены, что мой брат, король Англии, держит герцога Кларенса в своей власти?" "Да, сир", — ответил посол. Процитировав строчку из Лукана, король сказал: "Tolle moras, saepe nocuit differe parates" (Никогда не медлите, отсрочка часто обходится очень дорого). Посол попросил разъяснений, "но больше ничего не смог добиться от короля". В феврале следующего (1478) года Парламент приговорил Кларенса к смертной казни за государственную измену. Вскоре после этого он был тайно казнен в Тауэре, утоплен (согласно представлениям современников) в бочке с мальвазией.

128

В Италии война между соперничающими лигами началась одновременно с тем, как турецкое продвижение в Средиземноморье угрожало христианству. Зная, что Людовик XI направляет все свои усилия на умиротворение Италии, Эдуард IV поручил Джону Догету, казначею Чичестерского собора, обсудить с ним, что можно сделать, и, если король пожелает, отправиться в Рим, чтобы помочь усилиям Франции. С великодушием король сообщил Догету, что, хотя он уже предложил себя в качестве посредника, он будет рад, если его царственный брат Эдуард поможет ему в этом деле. 16 марта он выбрал Луи Тустена, одного из своих секретарей, чтобы тот сопровождал Догета в Рим. Миссия Тустена заключалась не только в том, чтобы представить это новое предложение о совместном посредничестве, но и в том, чтобы, где бы он ни находился, донести до итальянских держав, "в какой любви и благосклонности объединены короли Англии и Франции", и сообщить им, что отныне "чего желает один, того желает и другой". До конца марта Догет и Тустен отправились в Италию.

Тем самым король Франции не только доказал свою преданность королю Англии, но и поставил желание последнего себе на службу. Как он и предполагал, император Фридрих III, отец Максимилиана, кипел от бессильной ярости при мысли, что не он, глава христианского мира, должен выступать посредником. Сам Максимилиан, отчаянно искавший поддержки Эдуарда IV, был сильно огорчен этой демонстрацией англо-французской дружбы и изводил Эдуарда напрасными причитаниями и предложениями продемонстрировать англо-имперскую дружбу в Италии. Год спустя внезапный интерес Эдуарда к Милану и его желание играть роль в Италии угасли, но Людовик уже извлек пользу из странного порыва своего союзника.

129

Поначалу лорд Гастингса создал некоторые трудности. Отказавшись подписать расписку в получении денег, он сказал французскому казначею: "Если хотите, положите деньги мне в рукав, но ни один документ, подтверждающий, что я был пенсионером Франции, никогда не останется во французском казначействе". Несколько раздраженный Людовик, тем не менее, приказал своим агентам не требовать расписки с Гастингса, и некоторое время спустя веселый камергер Эдуарда IV отправил в подарок собак и лошадей королю Франции и обязался сделать все, что в его силах, чтобы быть ему полезным.

130

Вместо этого Людовик отправил в Аррас господина дю Бушажа и двух других переговорщиков, чтобы посмотреть, какого результата они смогут добиться, заручившись поддержкой людей Максимилиана и создав "разногласия". В письме за письмом, отвечая на частые сообщения с этого дипломатического фронта, Людовик ободрял, советовал и предупреждал своих людей. 9 октября: "Откажитесь дальше слушать аргументы о праве женщин на наследство; пока вы будете обращать на них внимание, они не внесут разумных предложений". 29 октября (в письме к сеньору дю Бушажу, которого Людовик называет "богатым графом" в насмешку над его любовью к деньгам): "Поступайте так, как вы посчитаете нужным, и, если вы не можете совершить великих дел, не презирайте малых. И держитесь подальше от англичан". 3 ноября: "Не пренебрегайте мелочами; давайте обещания людям, которые готовы их принять, пусть они будут и невыгодны. Выясните, кто из них готов заключить разумный договор и каковы их полномочия — Максимилиан показывает, что он против мира". 8 ноября: "Избегайте поездок в город, где вас могут удивить англичане. Не берите на себя никаких обязательств, если только речь не идет о том, чтобы избежать разрыва. Не думайте, что на этом великом собрании говорят о чем-либо разумном, ибо там вдовствующая герцогиня [Маргарита Йорк], и она там только для того, чтобы причинить неприятности. Кроме того, при большом стечении народа послы ведут себя очень официально и намеренно предъявляют жесткие требования, ибо им стыдно признаться перед таким количеством людей, что это вопрос крайней необходимости… Я бы не стал связываться с герцогом Австрийским первым, если бы на это не было особой причины. Если его намерения добры, как и мои, пусть он пошлет человека или двух, а вы с сеньором де Сольес [Паламедом де Форбеном] вместе с ними ищите путь к хорошему концу, как для одной, так и для другой стороны, работайте вместе, как если бы вы четверо служили одному господину, ради мира и дружбы". 10 ноября: "Вам остается только позволить этому [бургундскому] собранию распасться самому по себе; некоторые прелаты и сеньоры прибыли в Лилль только для того, чтобы убедиться, что ничего не делается, так что не сожалейте, если они ничего не сделают. Но когда эти люди уедут, вы сможете вести переговоры, если есть желание мира, с теми, кто в Генте, или с канцлером". 13 ноября: "Люди Максимилиана никогда не выдвигают одни и те же требования дважды, но всегда представляют новые предложения. Вы прекрасно видите, что он не сдержит обещаний, поэтому доверяйте только тому, что видите. Они, без сомнения, лгут вам, а вы, в свою очередь, сами хорошо умеете лгать". 11 декабря: "Монсеньёр дю Бушаж, Вы взяли на себя слишком много хлопот; но я поражаюсь, насколько они ловкие лжецы […] Если кто-то из них готов что-то действительно сделать, я прошу Вас принять предложение, чтобы Ваши труды не пропали даром; если же ничего хорошего не выходит, отправляйтесь в свое паломничество".

В этот момент страсть Людовика к собакам еще больше усложнила эти тонкие интриги. Французы некоторое время занимали замок, принадлежавший бургундскому сеньору де Боссю, и один из них обратил внимание на качество превосходных борзых, которыми владел де Боссю, и доложил об этом королю. Боссю причислял к своим друзьям одного из главных фаворитов Максимилиана, Вольфганга фон Польхейма, который был взят в плен при Гинегате, но которого Людовик условно освободил, чтобы дать ему возможность собрать деньги на выкуп и в надежде, что он сможет убедить Максимилиана пойти на соглашение. Однако король, который теперь загорелся идеей приобретения собак де Боссю, решил получить их, одновременно увеличив благодарность, причитающуюся ему от фон Польхейма. В первом из двух писем от 13 ноября он писал дю Бушажу: "Если Польхейм не может быть полезен, по крайней мере, постарайтесь заполучить двух или трех самых красивых борзых, которые есть у сира де Боссю, и двух молодых борзых, или все, что есть хорошего; и узнайте, что у него есть […] Я знаю, что сир де Боссю не отдаст их, если не получит двух или трех сотен марок серебром; не скупитесь, потому что я все оплачу". Через месяц король снова написал: "Монсеньёр дю Бушаж, у Вас есть вся власть в отношении Польхейма; но будьте осторожны, чтобы он не обманул Вас и не всучил Вам кастрированных и не крупных борзых, а тех что заполучите, отправьте ко мне так, чтобы они не пострадали в пути". Четыре дня спустя (17 декабря) король попытался объяснить и, возможно, оправдать свою заботу о собаках де Боссю: таким образом, заявил он дю Бушажу, у него появился предлог для того, чтобы обратиться к фон Польхейму и склонить его к более благосклонному отношению к делу Франции. Однако его страстный интерес к борзым был не менее очевиден. "Я дам сиру де Боссю сто или двести марок серебром, в зависимости от того, что он мне предоставит, — написал он дю Бушажу, — и передайте сиру де Боссю, что я не хочу его борзых, не дав ему того, что он потребует". Однако в начале 1481 года де Боссю намекнул, что потребует особой компенсации за своих несравненных животных, а фон Польхейм почему-то оказался бесполезен, и переговоры вскоре были прекращены.

131

Когда, полный надежд, Максимилиан сообщил Эдуарду, что по возвращении из миссии во Францию его посланники, рассказывая об аудиенции, предоставленной им Людовиком, заявили, что в течение всей беседы король не покидал своего кресла и выглядел очень больным, Эдуард ухватился за возможность посоветовать Максимилиану добиваться длительного перемирия, в надежде, что, их противник скоро умрет.

132

Людовик упоминает о своей победе в письме, которое он написал в июне лорду Гастингса: "Мой добрый кузен, некоторые нормандские купцы, прибывшие из Англии, сообщили мне о распространившемся там слухе, что я нахожусь в Булони и собираюсь осадить Кале. Мой добрый кузен, поскольку это дело близко касается меня и моей чести, я прошу Вас любезно передать милорду моему кузену [Эдуарду IV], что я вовсе не думал о подобном и не собираюсь этого делать, не позволю тронуть даже самую маленькую деревню в Кале; и если кто-нибудь предпримет нападение на Кале, я буду защищать его в меру своих сил и возможностей. Я выехал из Плесси-дю-Парк только 26 мая, и отправляюсь осмотреть свой военный лагерь у Пон-де-л'Арк, который я еще не видел, и я приказал монсеньёру д'Эскерду [Филиппу де Кревкёру] и пикардийцам быть там в конце этого месяца. Уверяю вас, что это чистая правда, и никогда монсеньёр, мой кузен, не посчитает меня неисполнившим то, что я ему обещал". (курсив добавлен автором.) Это последнее предложение свидетельствует о том, что Людовик склонил Эдуарда IV к уступке.

133

Другой его племянник, кардинал Джулиано делла Ровере, однажды станет Папой-воином Юлием II. Что касается Джироламо Риарио делла Ровере, который приходился ему внучатым племянником, то он стал кардиналом, когда был еще очень молод.

134

Вполне правдоподобно, что Ферранте через испанскую любовницу Альфонсо V был сыном мавританского полукровки из Валенсии.

135

Принц Федериго был лучшим из неаполитанского семейства, так как, его старший брат, Альфонсо, герцог Калабрийский, был столь же жесток как отец, но к тому же еще и глуп.

136

3 октября Коммин отправил Палмье письмо, текст которого он предварительно дал миланским посланникам возможность тайно скопировать: "После Вашего отъезда в Милане произошло то, о чем Вы, несомненно, уже узнали. Необходимо, чтобы Вы как можно скорее отправились к королю Ферранте, ибо от него зависит все, и чтобы Вы узнали, каковы его намерения в отношении того, что сообщил ему принц, его сын. Среди прочего, речь шла об исключении мессира Чикко из правительства… чтобы поставить у власти тех, кто там сейчас находится. Теперь все готово. Но ни за что на свете король не потерпит, чтобы трогали флорентийцев или лично мессира Лоренцо; и если в Милане кто-нибудь задумает начать войну с Флоренцией, король намерен сделать все возможное, чтобы помочь Лоренцо и флорентийцам". Это послание сопровождалось письмом принца Таранто, написанным в том же духе.

137

Сегодня некоторые ученые считают нелепой идею о том, что глава дома Медичи рисковал, отправляясь в Неаполь. Возможно, они забыли, что едва не случилось с Людовиком XI, когда в Пероне он попал в ловушку, расставленную для него Карлом Бургундским, который был образцом добродетели по сравнению с Ферранте. Людовик лучше любого современного историка знал, в какие жестокие руки попал Лоренцо Великолепный.

138

Об этом периоде наиболее убедительно пишет Гарретт Маттингли (в книге Renaissance Diplomacy (Дипломатия эпохи Возрождения), 1955, стр. 96): "В эти сорок лет наблюдался поразительный расцвет итальянского, и особенно флорентийского, гения. Кажется вероятным, что без этого щедрого и благодатного источника, некоторые из лучших плодов итальянского Возрождения никогда бы не созрели. С другой стороны, если бы города-государства не сумели сохранить свою независимость… не исключено, что некоторые из этих плодов также не достигли бы зрелости. Все, что можно сказать с уверенностью, это то, что поддержание равновесия, которое тогда царило между различными государствами полуострова, помогло создать питательную среду для итальянского Возрождения".

139

Иногда он мог быть тираничным в своих требованиях. Так, в пользу епископа Авранша, своего духовника, он написал монахам аббатства Ле-Бек, которые в то время искали нового аббата: "Не будьте настолько лишены разума, чтобы приступить к избранию или назначению кого-либо другого, кроме нашего упомянутого духовника".

140

С Маргаритой Анжуйской, умершей в 1482 году, умерла последняя представительница Анжуйского дома. Эта принцесса, чья жизнь была полна страстей и несчастий, была освобождена англичанами за выкуп в 50.000 экю, уплаченный Людовиком XI, и с тех пор жила в печальном уединении благодаря пенсии, которую она получила от короля, после отказа от любых прав, которые она могла иметь на анжуйское наследство. Узнав о ее смерти, Людовик написал ее первой фрейлине: "Мадам, я посылаю своего конюха Жана де Шатодро, чтобы он привез мне всех собак, которых вы получили от покойной королевы Англии. Вы знаете, что она сделала меня своим наследником, и что собаки — это единственное, что я желаю получить от нее, а также то, что я предпочитаю иметь. Я прошу Вас, не утаивайте ни одной из них, ибо тем самым Вы доставите мне страшное неудовольствие; и если Вы знаете кого-нибудь еще, у кого есть хоть одна, скажите об этом Шатодро".

141

Возможно, потому, что его отец был мелким королевским офицером в те времена, когда людям такого статуса часто было трудно жить в баронских владениях, Жан де Дуа с ранних лет проявил себя как верный сторонник Людовика XI. Во время кампании, которую последний предпринял в Бурбонне весной 1465 года, он оказал ценные услуги королевской артиллерии. Король не забыл его, и на следующий год в благодарность за преданность вызвал его из Кюссе, где он родился, к себе на службу в качестве камердинера. В 1477 году его ум и верность показали, что он способен склонить герцога Бурбонского к авторитету королевского правосудия. Назначенный бальи и капитаном Кюссе, Дуа фактически стал представителем Людовика в Бурбонне. Он так умело приводил в повиновение служителей правосудия и чиновников герцога Бурбонского, что король вскоре сделал его "камергером-советником", бароном де Монреаль и губернатором Оверни. В 1480 году, в результате расследований и судебных тяжб организованных де Дуа, главные офицеры герцога были вызваны в Парижский Парламент для ответа на внушительный ряд обвинений (их обвиняли, в частности, в выдаче грамот о помиловании, организации ярмарок, чеканке денег, принуждении людей к отказу от подписанных королем охранных грамот и ведении судебных процессов, касающихся имущества соборных церквей). По этому случаю король обратился к Парламенту с суровым предупреждением: "У нас нет ни малейшего желания лишать их прав во владениях, которыми пользовались покойный герцог Карл Бурбонский и наш очень дорогой и любимый брат, нынешний герцог, во время царствования нашего покойного повелителя и отца. Однако мы не желаем, чтобы нам мешали пользоваться правами на этих территориях, которыми владел наш отец на момент его смерти, равно как и не желаем, чтобы нынешний герцог пользовался дополнительными правами. Поэтому вы должны действовать именно так, и не допускайте никаких промахов. Если вы поступите иначе, мы все отменим, ибо мы решили, что дело останется в силе". Процесс длился год, по окончании которого герцогские офицеры были все же освобождены. Однако Парламент постановил, что их действия явно посягали на королевскую власть, и подтвердил принцип, согласно которому все правосудие исходит от короля. Кроме того, Людовик приказал проводить во владениях герцога специальные судебные заседания — Великие дни (Grands Jours). Парламент также выдвинул определенные обвинения против Жоффруа Эбера, ученого епископа Кутанса, близкого советника герцога Бурбонского, которого обвинили в занятиях некромантией для осуществления планов герцога. Брошенный по приговору Парламента в тюрьму, он был освобожден через пять месяцев по приказу Людовика XI. Когда архиепископ Тура осмелился протестовать против подобного обращения с прелатом, король ответил: "Что касается монсеньёра епископа Кутанса, который был арестован в Париже, передайте монсеньёру архиепископу Тура, что это было сделано по справедливости, и что если бы я не приказал его освободить, он был бы сварен в котле. Он вызывал демонов на греческом, латинском и французском языках и таким образом служил монсеньёру герцогу Бурбонскому, и он сделал для него больше, чем тот хотел бы". Нет сомнений, что демоны, о которых думал Людовик, были демонами феодализма, поскольку он сам с удовольствием консультировался с астрологами, как и герцоги Бурбонский, Бретонский и покойный герцог Немурский.

Жан де Дуа вернулся к работе с прежним рвением и на этот раз обосновался в Клермоне, в оверньских владениях герцога Бурбонского. На протяжении веков жители этого города боролись за свои права против епископа, которым в то время был брат герцога, Карл, архиепископ Лиона. Убедив их обратиться к королю с просьбой о выдаче хартии, которая возвела бы их город в ранг муниципалитета (хартия вскоре была выдана) Жан де Дуа занялся укреплением правосудия, развитием торговли и, наконец, созданием университета. Когда зимой 1480–1481 годов голод и чума поразили Клермон, он покинул двор и поспешил на помощь городу, расширяя больницы, раздавая милостыню и обеспечивая поставки пшеницы. Однако вскоре Людовик захотел иметь этого верного слугу при себе и отозвал де Дуа ко двору, где тот стал одним из его главных советников. Когда король умер, де Дуа пришлось дорого заплатить за свои прошлые заслуги. Арестованный герцогом Бурбонским, он был приговорен к показательному наказанию: лишенный всего имущества, он был изгнан из королевства после порки, отрезания уха и протыкания языка раскаленным железом. Однако Жан де Дуа прожил достаточно долго, чтобы поступить на службу к сыну Людовика XI и отличиться в кампании, предпринятой Карлом VIII в Италии. Он провел французскую артиллерию через Альпы, не потеряв ни одного орудия, и погиб во время переговоров о капитуляции небольшого городка в Неаполитанском королевстве.

142

В конце 1470-х годов для ускорения передачи сообщений Людовик XI ввел новую почтовую систему, учредив вдоль главных дорог Франции, через регулярные интервалы, конные эстафеты.

143

В конце правления Карла VII талья приносила 1.200.000 ливров в год, а общий доход казны составлял 1.800.000 ливров. Через 20 лет Людовик XI получил от своего королевства общий доход в размере 4.655.000 ливров, из которых 3.900.000 приходилось на талью, 655.000 — на эды и габель, а 100.000 — на домен.

144

Непримиримость жителей Арраса, усугубляемая поборами сеньора дю Люд и его офицеров, привела к ряду актов неповиновения, заговоров и небольших восстаний. В начале 1479 года король решил изгнать нарушителей спокойствия и учредил план колонизации города. Общая идея была не совсем новой. В предыдущем веке англичане превратили Кале в английскую колонию, а после смерти Генриха V они предприняли несколько попыток колонизации Нормандии; однако никогда еще не предпринимались такие масштабные социально-экономические меры, как те, которые спланировал Людовик. После составления общих направлений со своими финансовыми советниками, представителями купцов и рядом членов муниципалитетов, Людовик назначил комиссию, которая должна была подготовить созыв ассамблеи в Туре из представителей главных городов королевства. На этом собрании проект был обсужден, дополнен и детально проработан. Людовик позаботился о том, чтобы проконсультироваться с экспертами и заранее заручиться одобрением, если не энтузиазмом, всей французской буржуазии; но, именно он должен был позаботиться о ее реализации и разработать основные положения и оговорки, которые сделали бы ее возможной. К середине мая (1479 г.) жители Арраса начали покидать город, а к концу июня, по собственному выбору или по принуждению, большинство из них уехали. Одни нашли пристанище и помощь в других французских городах, другие искали убежища на территории Бургундии. Аррас отныне стал называться Франшиз, и, чтобы побудить новых поселенцев создать образцовый город и вложить все силы в производство сукна, их освободили от всех налогов. В июне региональные ассамблеи по всей Франции информировали представителей окрестных городов о последних деталях эксперимента короля.

Франшиз должны были заселить 3.000 семей ремесленников и лавочников, к которым добавились несколько богатых купцов. Каждый из главных городов королевства должен был предоставить свою долю переселенцев: Орлеан — 70 глав семейств, Тур — 50, Труа — 48, Эврё — 25 и так далее. Восемь провинций Юга должны были прислать по 29 купцов и 200 рабочих. Особое внимание уделялось работникам обрабатывающей шерсть промышленности и производителям сукна. Помимо рабочих и купцов, Орлеан предоставил Франшизу двух цирюльников, трех пекарей, двух изготовителей свечей, портного, двух плотников, трех каменщиков, двух мельников и трактирщика. За счет соответствующих городов новоселам выдавались пособия, тщательно рассчитанные в зависимости от стоимости оставляемого имущества, длительности путешествия и количества членов их семей. Кроме того, им выдали двухмесячную зарплату, установленную в размере шести ливров на семью. С 5 по 14 июля в Санлисе и Мёлане, к западу от Парижа, все муниципальные контингенты переселенцев были подвергнуты смотру королевскими комиссарами. Затем они были сформированы в колонны и продолжили движение на север. На пути между Амьеном и Аррасом за их защиту от возможных нападений бургундцев, отвечал военный эскорт.

Проблема заключалась в том, что объект этой заботы, новые колонисты, упорно не хотели вести себя как предприимчивые люди, упуская выгоды и возможности и демонстрируя вопиющее пренебрежение ко всей концепции колонизации. Хотя некоторые ремесленники и купцы с радостью откликнулись на зов приключений и наживы, большинство колонистов не хотели срываться с насиженных мест и искать новую жизнь. Миланский посол сообщал из Парижа, что видел 1.500 человек, отправлявшихся во Франшиз "со слезами на глазах". Никола ди Роберти, посланник Феррары, писал, что "большая часть [колонистов] едет только потому, что их заставляют, и король сильно ожесточил сердца своих людей из-за этого". Города, конечно, воспользовались ситуацией, чтобы избавиться от менее желательных членов общества. Офицеры города Орлеана, опасаясь, что двенадцать человек из их отряда будут отклонены королевскими комиссарами в Мёлане, предложили им в качестве подарка вино и 100 золотых крон. Отказались только шестеро, но пришлось срочно искать им замену, к которой присоединились несколько жен с детьми, каким-то образом уклонившихся от сопровождения мужей. Это была жалкая кавалькада, которая медленно пробиралась через Пикардию: мужчины верхом, женщины и дети, трясущиеся в телегах, набитых соломой, а повозки, заваленные домашним скарбом и ремесленными инструментами, следовали позади. В Франшизе дома пополнялись семьями, лавки — ремесленниками. Но ничего не происходило. Город не начинал жить. Колонисты, в большинстве своем, не были заинтересованы в работе, товары для торговли не производились, люди предпочитали голодать и сетовать на свою судьбу.

Не желая признавать поражение, король Людовик созвал своих экспертов и снова ринулся в бой. Он решил, что традиционной отрасли города — производству тканей — уделялось недостаточно внимания, и приказал провести новый набор, на этот раз только из купцов и текстильщиков. Франшиз все же начал производить ткань, но в недостаточном количестве и зачастую низкого качества. В 1481 году Людовик разработал новый план. Чтобы восполнить недостаток капитала, он создал компании, каждая из которых имела капитал в 5.000 экю. Но в королевстве отказывались покупать ткань, произведенную этими компаниями, потому что она была слишком дорогой, а качество ее всегда оставляло желать лучшего. Затем король предоставил городу муниципалитет, увеличил его привилегии и льготы и постановил, что другие города Франции должны потреблять текстильную продукцию, производимую рабочими Франшиза. Каждая штука ткани опечатывалась свинцовой пломбой с буквой F. Однако эта мера вдохновила колонистов на всевозможные ухищрения, но оказалась неспособной побудить их к труду. В конце концов, Людовик неохотно позволил новым жителям Франшиза вернуться в свои прежние места проживания, а бывшему населению города разрешил вернуться в Аррас.

145

"Я забыл попросить вас купить мне плащ, — писал он одному из своих финансовых генералов, — такой же, как тот, что подарил мне епископ Валансьенский [по крайней мере, пятнадцать лет назад]. Он сказал мне, что привез его из Рима. Мне кажется, что плащ была не из бобра, а из какого-то другого меха… Он полностью закрывал плечи и спину, более того, даже лошадиный крестец… так что не было необходимости в плаще от дождя; а в жаркую погоду он был хороша, как маленький домик. Пожалуйста, постарайтесь достать для меня такой плащ и прислать его поскорее, чтобы я получил его до наступления жаркой погоды".

146

Людовик всегда стремился к расширению своих знаний в самых разных областях. Получив информацию о смерти человека, причины которой остались загадочными, он приказал провести вскрытие и тщательное изучение трупа умершего. В субботу в феврале 1480 года он приказал провести научный эксперимент иного рода. В присутствии мэра и четырех магистратов Тура, некоторых королевских чиновников и священников города "были испытаны некоторые яды, и собаку заставили поглотить их в жареной баранине и в омлете". Мэр и его заместители торжественно подписали свидетельство о смерти животного. На следующий день, в комнате, где горел огонь и где их ждал обильный ужин "на случай, если они пропустят обед", семь хирургов взялись за вскрытие этой собаки на глазах у чиновников. Впоследствии животное было захоронено на берегу Луары. Отчет королю об этом эксперименте, к сожалению, не сохранился.

147

Именно по просьбе Като, который вскоре должен был стать архиепископом Вьенны, Коммин взялся за написание своих мемуаров. Даты этого заболевания см. в Приложении III.

148

Распространенной ошибкой в то время было то, что врачи короля, очевидно, спутали апоплексию с эпилепсией. Интересно отметить, что в XX веке Нобелевская премия по медицине была присуждена за открытие средства, которое излечивало некоторые формы паралича с лихорадкой.

149

В действительности и по дате судьбы двух государей странным образом переплелись. Людовик стал королем через 140 дней после того, как Эдуард взошел на трон, и умер через 143 дня после него.

150

Гротескный популярный образ короля, живущего как злой монах в мрачном замке, который становится еще более зловещим благодаря армии жестоких прихлебателей и трупам висящим на деревьях в парке, пришел прямо из воображения сэра Вальтера Скотта (романа Квентин Дорвард) и других "исторических" романистов XIX века.

151

Тот факт, что он использовал это лекарство, может быть причиной истории, распространенной недругами после его смерти, о том, что он пил кровь младенцев.

152

Франческо ди Паола до конца жизни оставался в Ле-Плесси, где позже служил в церкви, которую Карл VIII построил для него на территории замка. Он родился в 1416 году, умер в 1507 году и был канонизирован Львом X в 1519 году.

153

После смерти Людовика XI дела Филиппа де Коммина пошли плохо. Могущественная семья де Ла Тремуй подала иск, чтобы вернуть себе обширный принципат Тальмон, который Людовик XI отдал Коммину за оказанные им услуги, и который Коммин пытался удержать не всегда щепетильными способами — не без оснований указывая Парижскому Парламенту, что он стал принцем де Тальмон не по своей воле, а по воле умершего государя. Надеясь спастись, он, естественно, стал сторонником Людовика, герцога Орлеанского, который встал во главе принцев, желавших восстановить старый феодальный режим. В результате после Безумной войны он провел пять месяцев в железной клетке в замке Лош, а затем был переведен в парижскую тюрьму. В 1489 году Парламент присудил принципат Тальмон семье де Ла Тремуй и приговорил Коммина к выплате значительных судебных издержек и ссылке в свои оставшиеся владения. Именно в течение этого и следующего года он написал первую часть своих "Мемуаров", биографию Людовика XI. В 1491 году, вернув себе расположение двора, он снова стал членом Королевского Совета. В 1494 году, после перехода через Альпы вместе с Карлом VIII, фавориты последнего избавились от Коммина и его ценных советов, отправив его умиротворять венецианцев, пока король продолжал свой путь в Неаполь. Имея мало новостей и практически никаких указаний, он беспомощно наблюдал за тем, как весной 1495 года формировалась коалиция против Франции. Присоединившись к Карлу VIII по пути домой, он принял участие в битве при Форново, которую блестяще описал в своих "Мемуарах", и, несмотря на свой низкий статус, сыграл решающую роль в достижении временного соглашения, которое позволило королю вернуться во Францию. Между 1497 и 1498 годами, когда его таланты не были использованы, он посвятил свое время завершению и пересмотру своих "Мемуаров". Когда в 1498 году на престол взошел Людовик XII, Коммин снова стал королевским советником и сопровождал нового короля в экспедиции против Генуи в 1507 году. Четыре года спустя, 18 декабря 1511 года, после "внезапного несчастного случая", он умер в Аржантоне в возрасте около 65-и лет.

154

Так, комментатор, слепо следуя за Биттманом, приводит в Коммине в качестве примера ошибки из-за упущения, причем умышленного упущения, тот факт, что мемуарист избегает упоминания о попытке бегства, которую Людовик XI воображал в ночь на 13 октября, чтобы скрыться из замка Перон — попытке, которая, вопреки версии событий Коммина, вызвала бы новый приступ гнева герцога Бургундского. Это упущение, как нам говорят, "нельзя объяснить провалом в памяти". Однако профессору Кинсеру не приходит в голову, что если бы Коммин или даже Карл Смелый знали об этой попытке побега, то такой сенсационный факт стал бы предметом страстного обсуждения при бургундском дворе, так что наблюдатели, которые в хрониках или письмах оставили нам рассказы о том, что произошло в Пероне, в свою очередь, наверняка были бы проинформированы. Очевидно, одна из причин, по которой эта возможность ускользает от профессора Кинсера, заключается в том, что он не знает или плохо знает депеши миланских послов к французскому двору, депеши, которые не были опубликованы, но которые, тем не менее, являются необходимыми документами для изучения Коммина. В качестве доказательства этой попытки побега Биттман приводит фрагмент депеши, написанной 18 октября Жан-Пьером Панигаролой (которого Людовик объявил персоной нон грата и который тогда задержался в Париже в надежде вскоре вернуть расположение короля): "…ultra che una nocte havesse vestita una veste dissimulata per fugire in quello habito, ma vedendo el designo non reuscire resto li in la terra…". ― то есть: "…однажды вечером он переоделся, под прикрытием чего намеревался бежать, но, видя, что его план не удастся, остался, в городе…". Сам отрывок ясно показывает, что Людовик отказался от своего предприятия до того, как его обнаружили, что он отказался от него после того, как понял, что его план обречен на провал. Во фрагменте того же письма, который Биттман не цитирует, Панигарола далее утверждает, что эта информация была передана ему конфиденциально "per el conte de Fois che a suo figlio che dorme in la guardacamera del Re, et de gente che de la sono venute…". ― то есть "графом де Фуа [который в то время председательствовал в Королевском Совете в Париже, который пытался помешать нормальному функционированию правительства], чей сын [его младший сын, виконт Нарбонский] спал в комнате охраны короля, и людьми, которые оттуда [из Перона] приехали [в Париж]…". (Несомненно, это были те члены королевского двора, которых Людовик не взял с собой в экспедицию, которая вскоре должна была быть предпринята против Льежа).) Короче говоря, единственными людьми, знавшими о том, что король задумал скрыться в замаскированном виде, были приближенные из его покоев, которые, как и виконт Нарбонский, видели, как он надевал одежду, призванную скрыть его личность, а затем благоразумно отказался от этого плана еще до того, как сделал малейшее движение к его осуществлению. Поэтому Кинсер прав, когда утверждает, что упущение Коммина нельзя объяснить "дефектом памяти"; но он сильно ошибается, когда утверждает, что Коммин и герцог слышали о попытке побега короля, и что эта новость стала причиной новой вспышки гнева Карла Бургундского. В действительности, это "упущение", которое комментатор представляет как преднамеренное, объясняется просто тем, что Коммин не мог сообщить о плане, о котором он не знал и который, в данном случае, так и не был реализован.

Content

Пол Мюррей Кендалл
Людовик XI

Предисловие

Пролог

Книга I Дофин

Часть первая Незнакомец

1. Дитя стыда

2. Недостойный сын

3. Принц живодеров

4. Недовольство

Часть вторая Изгнание

5. Император Дофине

6. Не раскаявшийся бунтарь

7. Бегство

Часть третья Беженец

8. Благодарный племянник

9. Сеньор Женапа

10. В соответствии с обстоятельствами

Книга II Король

Часть первая Трудное начало

11. Поспешность

12. Гордость принцев

13. Лига общественного блага

14. Монлери

15. Штаб-квартира в Париже

16. Хитрец

Часть вторая Первые шаги

17. Перон

18. Бове

Часть третья Плетение паутины

19. Германские дела

20. Английское вторжение

21. Швейцарцы

Часть четвертая Сбор урожая

22. Бургундское наследие

23. Итальянский вопрос

24. Суверен и королевство

25. Последнее отступление

Эпилог

Приложения

Приложение I Правдивость Филиппа де Коммина

Приложение II Скорость передачи новостей Людовику XI

Приложение III Датировка первого инсульта Людовика XI

Генеалогическая таблица

Государи и главные аристократы

Иллюстрации

Библиография

Примечания