Элизабет Колберт

Под белым небом. Как человек меняет природу

Переводчик Константин Рыбаков

Научные редакторы Мария Казакова, Сергей Киселев, д-р биол. наук

Редактор Валентина Бологова

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Тарасова

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры Н. Витько, Е. Рудницкая, О. Петрова

Компьютерная верстка А. Ларионов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Иллюстрация на обложке Shutterstock.com

© Elizabeth Kolbert, 2021

Published by arrangement with The Robbins Office, Inc., Susanna Lea Associates and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Моим мальчикам

…он только иногда слегка чиркает этим молотком по стене, словно способен подать им дирижерский знак вступления, который приведет в движение всю гигантскую ожидающую машинерию спасения. Это будет не совсем так, в свое время спасение вступит независимо от взмаха молотка, но что-то он все-таки собой представляет: нечто осязаемое, некое ручательство, что-то такое, что можно поцеловать, тогда как само спасение поцеловать никогда нельзя.

Франц Кафка

Вниз по течению

1

Реки вызывают у нас много образов и ассоциаций, пожалуй даже слишком много. Они бывают мутными и полными скрытого смысла, как Миссисипи, которая для Марка Твена представляла собой «текст, в высшей степени серьезный и угрожающий»{1}[1]. И напротив, они бывают ясными и прозрачными, сверкающими как зеркало. Торо отправился в недельную поездку по рекам Конкорд и Мерримак и уже на следующий день погрузился в размышления о танцующих в воде отражениях. Реки могут символизировать судьбу, или тайну, или постижение, возможно случайное, того, чего лучше бы и не знать. «Поднимаясь по этой реке, вы как будто возвращались к первым дням существования мира, когда растительность буйствовала на земле»{2}, — вспоминает конрадовский Марлоу[2]. Реки служат символами времени, перемен или самой жизни. «В одну и ту же реку нельзя войти дважды», — сказал Гераклит, на что его последователь Кратил якобы ответил: «В одну и ту же реку нельзя войти и один раз».

Сейчас ясное утро после нескольких дождливых дней, и я плыву не совсем по реке, а по Чикагскому санитарно-судовому каналу. Он 62 м в ширину и прямой, будто начерчен по линейке. Его воды цвета упаковочного картона пестрят фантиками от конфет и кусками пенопласта. В это утро по нему плывут баржи, перевозящие песок, гравий и нефтепродукты. Единственное исключение — судно, на котором я нахожусь, прогулочный катер под названием «Городская жизнь».

Катер оснащен белоснежными скамейками и брезентовым тентом, который громко хлопает на ветру. Кроме меня, на борту находятся капитан, он же владелец судна, а также несколько человек из организации «Друзья реки Чикаго». «Друзья» не особенно привередливы, ведь им частенько приходится искать фекальные бактерии типа кишечной палочки, стоя по колено в грязной воде. Но сегодня нам предстоит пройти по каналу гораздо дальше, чем им когда-либо приходилось бывать. Мы взволнованы и, по правде говоря, слегка нервничаем.

Мы вошли в канал из озера Мичиган через южный рукав реки Чикаго и теперь идем на запад, мимо холмов из технической соли, гор металлолома, нагромождений ржавых контейнеров. Сразу за чертой города мы проходим мимо сливных труб станции очистки сточных вод в Стикни: говорят, это крупнейшее водоочистное сооружение в мире. С палубы «Городской жизни» станции не видно, зато ощутимо чувствуется запах. Разговор заходит о недавних ливнях. Из-за них местная водоочистная система оказалась перегружена, поэтому городские и ливневые сточные воды хлынули из канализации в реки и каналы. Все гадают, что несут эти мутные потоки. Кто-то задается вопросом, попадутся ли нам «белые рыбки» реки Чикаго — так на местном сленге называют использованные презервативы. Наш кораблик, пыхтя, плывет дальше. Наконец Чикагский санитарно-судовой канал соединяется с другим каналом, под названием Кал-Саг. В месте их слияния расположился парк с живописными водопадами. Как и почти все остальное, что мы встречаем на нашем пути, водопады рукотворные.

Если Чикаго — «широкоплечий гигант»{3}, то Санитарно-судовой канал — его огромный сфинктер. Пока его не вырыли, все городские отходы — человеческие экскременты, коровий и овечий навоз, гниющие потроха со скотных дворов — стекали в реку Чикаго, в которой плавало столько отбросов, что, как говорили, курица могла по ним перейти с берега на берег, не замочив ног. Из реки нечистоты попадали в озеро Мичиган. При этом озеро было — и остается — единственным источником питьевой воды в городе. Вспышки брюшного тифа и холеры тут были обычным делом.

Канал, который спроектировали в конце XIX в. и ввели в эксплуатацию в начале XX в., буквально повернул реку вспять. Она изменила направление течения, а городские отходы перестали попадать в озеро Мичиган и потекли в другую сторону, в реку Дес-Плейнс, а оттуда в Иллинойс, Миссисипи и, в конечном итоге, в Мексиканский залив. «Вода в реке Чикаго теперь похожа на жидкость», — гласил заголовок в The New York Times[3].

Разворот реки Чикаго стал крупнейшим проектом общественных сооружений своего времени, хрестоматийным примером того, что раньше без всякой иронии называлось «управлением природой». Строительство канала заняло семь лет и потребовало разработки нескольких новых технологий: конвейера Мейсона и Гувера, наклонного конвейера Хайденрайха, которые легли в основу Чикагской школы земляных работ[4]. В общей сложности строители извлекли примерно 33 млн кубометров породы — как подсчитал один восхищенный комментатор, этого хватило бы, чтобы построить остров площадью более 2 км^2 и высотой более 15 м[5]. Река создала город, а город переделал реку.

Но поворот реки вспять не просто направил сточные воды в сторону Сент-Луиса. Полностью изменилась вся гидрологическая картина примерно двух третей территории Соединенных Штатов. Это повлекло за собой экологические последствия, а следовательно, и финансовые, из-за чего пришлось проводить дополнительные инженерно-технические работы на реке, чье течение было повернуто вспять. К этим сооружениям и движется наш катер «Городская жизнь». Мы приближаемся очень осторожно — хотя, пожалуй, недостаточно осторожно, так как чуть не оказываемся зажатыми между двумя здоровенными баржами. Матросы выкрикивают команды, сначала просто непонятные, а затем и вовсе непечатные.

Пройдя примерно километров 50 вверх — или вниз? — по реке, мы приближаемся к цели. Первый признак того, что мы уже близко, — появившийся впереди особый знак. Размером он с рекламный щит, а по цвету как пластмассовый лимон. «Внимание, — написано на нем. — Купаться, нырять, рыбачить и швартоваться запрещено». Почти сразу за ним виднеется другой знак, белый: «Не оставляйте без присмотра всех пассажиров, детей и домашних животных». Через несколько сотен метров появляется третий знак, вишнево-красный. «Осторожно, — гласит он. — Вы приближаетесь к электрическому рыбозаградительному барьеру. Высокий риск поражения электрическим током».

Все участники поездки достают телефоны и фотоаппараты. Мы фотографируем воду, предупреждающие знаки и друг друга. Кое-кто из присутствующих на борту шутит, предлагая нырнуть в наэлектризованную реку или хотя бы сунуть туда руку и посмотреть, что будет. Шесть больших голубых цапель в надежде на легкий обед собрались на берегу крыло к крылу, как студенты в очереди в столовой. Их мы тоже фотографируем.

Человек будет владычествовать «над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле»{4} — это пророчество, ставшее былью. Как ни считай, цифры говорят об одном и том же. К настоящему времени люди непосредственно преобразовали больше половины свободной ото льда суши на планете[6] (около 70 млн км^2) и косвенно — половину того, что осталось. Мы перегородили плотинами большинство крупных рек мира или изменили направление их течения. Наши заводы по производству удобрений и бобовые культуры фиксируют из воздуха больше азота, чем все земные экосистемы, вместе взятые, а наши самолеты, автомобили и электростанции выделяют примерно в 100 раз больше углекислого газа, чем вулканы. Наша деятельность регулярно приводит к землетрясениям. (Особенно разрушительное землетрясение, вызванное антропогенными факторами, сотрясло городок Пони (штат Оклахома) утром 3 сентября 2016 г.; оно ощущалось до самого Де-Мойна (штат Айова){5}[7]. Что касается чистой биомассы, цифры говорят сами за себя: сегодня вес людей превосходит вес всех диких млекопитающих более чем в восемь раз. Прибавьте к этому вес наших домашних животных — в основном коров и свиней, — и это соотношение вырастет до 22:1. «В действительности, — отмечалось в недавней статье в журнале Proceedings of the National Academy of Sciences, — люди и домашний скот весят больше всех позвоночных, вместе взятых[8], за исключением рыб». Мы стали основной причиной вымирания современных биологических видов, а также, вероятно, появления новых. Влияние человека настолько велико, что, по мнению многих, мы живем в новую геологическую эпоху — антропоцен. В эту эпоху от нашего влияния некуда деться, и где бы вы ни оказались, даже на дне глубочайшего океанического желоба или посреди Антарктического ледяного щита, вы увидите наши следы, как Робинзон следы Пятницы.

Очевидный урок, который следует извлечь из сложившейся ситуации: человеку стоит быть осторожнее в своих желаниях. Потепление атмосферы, потепление и закисление океанских вод, повышение уровня моря, таяние ледников, опустынивание, эвтрофикация — вот лишь некоторые побочные следствия успеха нашего вида. Эти «глобальные изменения», как их весьма нейтрально называют, настолько масштабны, что в истории Земли можно найти лишь несколько сравнимых примеров, самый последний из которых — столкновение с астероидом 65 млн лет назад, положившее конец господству динозавров. Люди создают не имеющий аналогов в истории климат, не имеющие аналогов экосистемы, не имеющее аналогов будущее. Нам следовало бы проявить осмотрительность и не менять окружающий мир так сильно. Но нас уже так много — во время написания этой книги почти 8 млрд — и мы зашли так далеко, что пути назад практически нет.

Так что мы оказались в беспрецедентно сложной ситуации. У проблемы, возникшей из-за чрезмерного управления природой, есть только одно решение — еще больше усилий по ее управлению. Только теперь нужно управлять не природой, которая существует — или мы думаем, что существует, — отдельно от человека. В наших попытках решить эту проблему мы должны иметь дело с уже преображенной планетой, а значит, нам придется вернуться на круги своя — не столько управлять природой, сколько регулировать это самое управление. Сначала вы поворачиваете реку вспять. Затем вы пускаете по ней ток.

Штаб-квартира Инженерного корпуса сухопутных войск США находится в здании в стиле неоклассицизма, на Ласаль-стрит в Чикаго. Мемориальная доска на здании гласит, что здесь в 1883 г. прошла Всеобщая конвенция по согласованию времени, целью которой была синхронизация часов по всей стране. В результате вместо десятков часовых поясов осталось четыре, из-за чего во многих городах этот день прозвали «днем с двумя полуднями».

Со времени своего основания при президенте Томасе Джефферсоне Инженерный корпус служил для осуществления масштабных работ. Среди многих изменивших мир проектов, к которым он «приложил лопату», — Панамский канал, Морской путь Святого Лаврентия, плотина Бонневиль и Манхэттенский проект. (Для разработки атомной бомбы в Инженерном корпусе пришлось создать новое подразделение, которому было присвоено кодовое название «Манхэттенский инженерный округ», чтобы скрыть истинную цель проекта[9].) Показательно, что сегодня Инженерный корпус все чаще привлекают к дополнительным работам, связанным с прошлыми проектами, например к созданию и обслуживанию электрических барьеров на Чикагском санитарно-судовом канале.

Однажды утром, вскоре после поездки на катере с «Друзьями реки Чикаго», я посетила чикагский офис Инженерного корпуса, чтобы поговорить с Чаком Ши — инженером, отвечающим за барьеры. Первое, что мне бросилось в глаза, — пара пластиковых азиатских карпов на камнях возле стойки администратора. Как и у всех азиатских карпов, глаза у них были расположены в нижней части головы, поэтому казалось, что они установлены кверху брюхом. Представленная там искусственная фауна была эклектичной: пластиковые рыбины были окружены маленькими пластиковыми бабочками.

— Много лет назад, когда я учился на инженера, то и представить себе не мог, что буду столько времени думать о рыбах, — сказал Ши. — Зато у меня всегда есть тема для разговоров на вечеринках.

Ши — худощавый мужчина с седеющими волосами, очками в тонкой металлической оправе и той застенчивостью, которая появляется в результате работы над задачами, которые не решаются с помощью словесного общения. Я спросила его, как действуют барьеры, и он вытянул руку, словно собираясь пожать мою.

— Мы подаем электричество в воду, — объяснил он. — По сути, нужно подать в воду ток достаточной силы, чтобы гарантированно получить электрическое поле по всему участку. Напряженность электрического поля увеличивается по мере того, как вы двигаетесь вверх по течению или обратно, поэтому, если бы моя рука была рыбой, ее нос был бы здесь, — продолжал он, указывая на кончик среднего пальца, — а хвост здесь. — Он указал на основание ладони, а затем пошевелил рукой. — Происходит вот что: рыба заплывает в запретную зону, электрическое напряжение на ее носу и хвосте разное. Поэтому через ее тело проходит ток, который ударяет рыбу или даже убивает ее. У крупной рыбы разность потенциалов между носом и хвостом выше. У мелкой рыбешки это расстояние меньше, поэтому и удар слабее.

Он откинулся в кресле и уронил руку на колени.

— Хорошая новость в том, что азиатский карп — очень крупная рыба. Ведь это враг общества номер один.

— Люди тоже довольно крупные, — заметила я.

— На электричество все реагируют по-разному, — ответил Ши. — К сожалению, удар действительно может быть смертельным и для человека.

По словам Ши, Инженерный корпус занялся барьерами в конце 1990-х гг. по распоряжению Конгресса.

— Они дали довольно расплывчатые указания, — заметил он. — Типа «Сделайте что-нибудь!».

Перед военными инженерами стояла непростая задача: сделать Чикагский санитарно-судовой канал непроходимым для рыбы, не мешая движению людей, грузов и отходов. Специалисты Корпуса рассмотрели более десятка вариантов[10], в том числе введение ядовитых веществ в канал, облучение воды ультрафиолетом, озонирование, использование сточных вод тепловых электростанций для нагрева воды и установку гигантских фильтров. Рассматривался даже вариант введения в канал азота, чтобы создать своего рода бескислородную среду, похожую на неочищенные сточные воды. (Этот вариант отклонили, в том числе из-за высоких расходов — примерно $250 000 в день.) Выбор сделали в пользу проекта, связанного с электрификацией, потому что он был недорогим и казался наиболее гуманным вариантом. Предполагалось, что барьер будет отпугивать рыб, не убивая их.

Первый электрический барьер ввели в эксплуатацию 9 апреля 2002 г. Он должен был защитить от рыбок с лягушачьей мордочкой, которые называются бычки-кругляки. Эти бычки родом из Каспийского моря активно поедают икру других рыб. Они обосновались в озере Мичиган, и появилось подозрение, что через Санитарно-судовой канал рыбы проникнут в реку Дес-Плейнс. Оттуда бычки могли добраться до реки Иллинойс и дальше в Миссисипи. Но, как сказал Ши, «мы еще не запустили проект, а бычок уже был на другой стороне».

Тем временем другие захватчики — азиатские карпы — двигались в противоположном направлении, вверх по Миссисипи, в сторону Чикаго. Возникло опасение, что если карп пройдет через канал, то посеет хаос в озере Мичиган, а потом продвинется дальше и причинит еще больший вред в озерах Эри, Верхнем, Гуроне и Онтарио. Один мичиганский политик предупреждал, что рыба может «полностью разрушить наш образ жизни»[11].

— Азиатский карп — отличный инвазивный вид, — сказал мне Ши. И тут же поправился: — Ну, не то чтобы «отличный» — просто у этих рыб отлично получается быть инвазивными. Они легко адаптируются и выживают в любых условиях. Поэтому-то с ними так трудно справиться.

Позже инженеры Корпуса установили на канале два дополнительных барьера, что значительно повысило напряжение в воде, и во время моего визита как раз велись работы по замене первоначального барьера на более мощный вариант. Планировалось также вывести борьбу на совершенно новый уровень и установить барьер, производящий громкий шум и пузыри. Стоимость такого пузырькового барьера сначала оценивалась в $275 млн, а потом выросла до $775 млн.

— Мы в шутку называем его дискотечным барьером, — сказал Ши.

А я подумала, что эта фраза тоже была бы вполне уместна на вечеринке.

Хотя об азиатском карпе часто говорят как об одном виде рыб, на самом деле их четыре вида. Они родом из Китая, где их всех вместе называют 四大家鱼, что переводится примерно как «четыре основные рыбы». Китайцы разводят их всех вместе, причем еще с XIII в. Считается, что это «первый описанный пример интегрированной поликультуры в истории человечества»[12].

У каждого вида из этой четверки семейства карповых свой особый талант, а когда они объединяют силы, то их, как супергероев комиксов «Фантастическая четверка», практически невозможно остановить. Белый амур (Ctenopharyngodon idella) питается водорослями. Белый толстолобик (Hypophthalmichthys molitrix) и пестрый толстолобик (H. nobilis) — по сути фильтраторы; они засасывают воду через рот, а затем выцеживают из нее планктон с помощью гребенчатых образований в жабрах. Черный амур (Mylopharyngodon piceus) питается моллюсками, например улитками. Бросьте отходы в пруд, и их съест белый амур. Его выделения будут способствовать росту водорослей. Водоросли служат кормом для белого толстолобика, а еще для крошечных водных животных, например водяных блох, которых с удовольствием поедает пестрый толстолобик. Эта система позволяет китайцам вылавливать огромное количество карповых рыб; например, только в 2015 г. они выловили почти 23 млн т[13].

По иронии судьбы, на которую так богат антропоцен, диких карпов в Китае стало гораздо меньше, а вот популяция искусственно выращиваемых рыб в прудах резко выросла. Из-за таких проектов, как плотина «Три ущелья» на реке Янцзы, речной рыбе все труднее найти место для нереста. Таким образом, карпы являются одновременно и орудиями человеческого контроля, и его жертвами.

Эти четыре вида рыб оказались в Миссисипи, по крайней мере отчасти, благодаря нашумевшей книге Рейчел Карсон «Безмолвная весна» (Silent Spring, 1962){6} — еще один пример иронии антропоцена. В этой книге (рабочее название «Управление природой», The Control of Nature[14]) Р. Карсон осудила саму идею такого управления.

«„Управление природой“ — фраза, задуманная в высокомерии[15], возникшая вследствие допотопного подхода, бытовавшего на заре биологии и философии, когда предполагалось, что природа существует для удобства человека, — писала она. — Гербициды и пестициды — худший пример мышления „пещерного человека“, дубина, обрушившаяся на ткань жизни».

Бездумное применение химикатов, предупреждала Р. Карсон, наносит вред людям, убивает птиц и превращает водные артерии страны в «реки смерти». Вместо того чтобы продвигать пестициды и гербициды, правительственные учреждения должны были бы их ликвидировать; ведь было доступно «поистине огромное разнообразие вариантов». В особенности Карсон рекомендовала использовать один биологический вид против другого. Например, можно завезти паразита, который будет питаться вредным насекомым.

— В этой книге главным источником зла выставлялось массовое, почти неограниченное применение химических веществ, особенно хлорированных углеводородов вроде ДДТ, — сказал мне Эндрю Митчелл, биолог из исследовательского центра аквакультуры в Арканзасе, который изучал историю азиатских карпов в Америке. — Речь шла о том, как перестать массово использовать химикаты, но все-таки сохранить хоть какой-то контроль. Скорее всего, это не меньше других причин повлияло на импорт карпа. Рыбы должны были послужить инструментом биологического контроля.

В 1963 г., через год после публикации «Безмолвной весны», Служба охраны рыбных ресурсов и дикой природы США (U. S. Fish and Wildlife Service) официально привезла в Америку первую партию азиатского карпа[16]. Идея состояла в том, чтобы, как и рекомендовала Карсон, при помощи карпов бороться с разросшимися водными сорняками. (Некоторые водные растения, например уруть колосистая — еще один интродуцированный вид, иногда так сильно разрастаются в озерах и прудах, что по ним не могут проплыть ни лодки, ни даже пловцы.) Для этой цели был выбран белый амур — мальки, выращенные на экспериментальной станции по разведению рыбы в Штутгарте (штат Арканзас). Три года спустя местным биологам удалось заставить одного из карпов — теперь уже взрослого — нереститься. В результате появились тысячи мальков. Почти сразу же некоторым удалось сбежать. Они попали в Уайт-Ривер, приток Миссисипи.

Позже, в 1970-е гг., Арканзасская комиссия по охоте и рыболовству (Arkansas Game and Fish Commission) нашла применение белому и пестрому толстолобику[17]. Незадолго до этого был принят Закон о чистой воде, и местные органы власти вынуждены были соблюдать новые стандарты. Но не все могли позволить себе модернизировать очистные сооружения. Комиссия решила, что проблему можно решить, если завести в очистных прудах карпов. Карпы могли бы съесть лишние водные растения, которые разрослись в условиях избытка азота. В рамках одного такого исследования белого толстолобика запустили в очистные водоемы Бентона, пригорода Литл-Рока. Рыбы действительно объели всю растительность, а потом тоже сбежали. Никто точно не знает, как именно, просто потому, что за ними никто не следил.

— Тогда все думали, как бы очистить окружающую среду, — сказал мне Майк Фриз, биолог, работавший с карпом в Арканзасской комиссии по охоте и рыболовству. — Вышла «Безмолвная весна» Рейчел Карсон, и все переживали из-за химикатов в воде. Ввезенные животные почти никого не волновали, а жаль.

* * *

Рыба — в основном белые толстолобики — лежала окровавленной горкой. Их было несколько десятков, живьем брошенных в лодку. Я смотрела, как куча рыбы все росла; в самом низу рыбины уже наверняка были мертвы, а верхние бились в агонии, разинув рты. Мне даже чудился обвинительный блеск в их низко посаженных глазах, но я понятия не имела, видят ли они меня на самом деле.

Это происходило знойным летнем утром — спустя несколько недель после поездки на катере «Городская жизнь». Задыхающиеся карпы, три биолога, нанятые штатом Иллинойс, несколько рыбаков и я — все мы плыли по озеру у городка Моррис, километрах в ста к юго-западу от Чикаго. Озеро не имело названия, так как возникло на месте гравийного карьера. Чтобы получить сюда доступ, мне пришлось подписать официальный бланк от компании — владельца карьера и среди прочего подтвердить, что я не ношу огнестрельного оружия и не буду ни курить, ни применять «устройства, производящие пламя». На бланке был изображен силуэт бывшего карьера, похожий на детский рисунок тираннозавра. Там, где у тираннозавра был бы пупок (если бы у тираннозавров вообще были пупки), находился канал, соединяющий озеро с рекой Иллинойс. Вот почему здесь водились карпы. Карпу нужна проточная вода для размножения — ну, или инъекция гормонов, — но, как только нерест заканчивается, они уходят кормиться обратно в стоячую воду.

Моррис можно считать Геттисбергом в войне против азиатского карпа. К югу от города карпов целый легион; к северу они редки (хотя насколько редки — вопрос спорный). Тратится огромное количество времени, денег и рыбьего мяса, чтобы все так и оставалось. При этом используется так называемая система заграждений; предполагается, что она не дает крупным карпам добираться до электрических барьеров. Если бы электрошок работал безотказно, эта система заграждений была бы не нужна, но никто из тех, с кем я разговаривала, в том числе Ши из Инженерного корпуса, не слишком рвался всерьез испытать эту технологию в деле.

— Наша цель — не дать карпу попасть в Великие озера, — сказал мне один из биологов, когда мы проплывали над бывшим гравийным карьером. — Нельзя, чтобы мы зависели от электрических барьеров.

Рано утром рыбаки выставили многометровую жаберную сеть, а сейчас выбирали ее, подплыв на трех алюминиевых лодках. Если в сеть попадали местные рыбы — оливковые сомики и окуни-барабанщики, — их вынимали и отпускали обратно в озеро. Азиатских карпов бросали в центр лодки умирать.

Для крохотного безымянного озерца запас карпов казался бесконечным. Моя одежда, а также ноутбук и диктофон были забрызганы кровью и слизью. Рыбаки выбрали сети и тут же забросили их обратно. Когда рыбакам нужно было перебраться с одного конца лодки на другой, они шли по щиколотку в извивающихся карпах. «Кто слышит рыб, когда они плачут?[18] — вопрошал Торо. — Хотя бы память сохранится, что мы были современниками».

Те самые качества, благодаря которым «домашние рыбы» стали знаменитыми в Китае, сделали их печально известными в Соединенных Штатах. Откормленный белый амур может весить больше 40 кг[19]. За день он съедает пищи лишь в два раза меньше веса своего тела и откладывает за раз сотни тысяч икринок. Пестрые толстолобики дорастают до 50 кг. У них выпуклый лоб, нависающий над сдвинутыми вниз глазами, и поэтому кажется, что они постоянно обижены. Полноценного желудка у них нет, и едят они, по сути, безостановочно.

Белые толстолобики столь же прожорливы; их фильтровальный аппарат такой совершенный, что они могут отфильтровывать планктон до четырех микрон в диаметре — четверть толщины тончайшего человеческого волоса. Почти везде, где появляются карпы, они настолько превосходят местных рыб, что вскоре никого, кроме карпов, и не остается. Как выразился журналист Дэн Иган: «Толстолобики не просто вторгаются в экосистемы. Они покоряют их»[20]. В настоящее время азиатский карп в реке Иллинойс составляет почти три четверти всей биомассы рыбы, а в некоторых водоемах его доля еще выше[21]. Экологический ущерб, между тем, затрагивает не только рыбу; есть опасения, что черный амур, который питается моллюсками, может привести к вымиранию беззубок, существование которых и так уже находится под угрозой.

— Разнообразие беззубок в Северной Америке выше, чем где-либо в мире, — сказал мне Дуэйн Чэпмен, биолог-исследователь из Геологической службы США, специализирующийся на азиатском карпе. — Многие виды находятся под угрозой исчезновения или уже вымерли. А мы, по сути, подселили к ним самого эффективного в мире пресноводного пожирателя моллюсков.

Один из рыбаков, которых я встретила в Моррисе, Трейси Сейдеман, был одет в непромокаемый комбинезон, заляпанный кровью, и футболку с обрезанными рукавами. На его загорелой руке я заметила татуировку с карпом. Сейдеман сказал мне, что это обыкновенный карп. Обыкновенный карп — тоже инвазивный вид. Его завезли из Европы еще в 1880-е гг., и, вероятно, тогда он тоже посеял хаос. Но он живет здесь так давно, что к нему уже все привыкли.

— Наверное, надо было азиатского карпа наколоть, — сказал Сейдеман, пожимая плечами.

Он рассказал, что ловил в основном буффало, которые водятся в Миссисипи и ее притоках. (Буффало — рыба, немного похожая на карпа, но относящаяся к совершенно другому семейству.) Когда появился азиатский карп, популяция буффало резко сократилась. Теперь Сейдеман получает бо́льшую часть дохода от вылова рыбы по заказу Департамента природных ресурсов Иллинойса. Мне показалось невежливым спрашивать его, сколько ему удавалось зарабатывать, но позже я узнала, что рыбаки-контрактники могут получать больше $5000 в неделю.

В конце дня Сейдеман и остальные погрузили лодки на прицепы и поехали в город. Рыб, уже неподвижных, с остекленевшими глазами, вывалили в полуприцеп.

Эти работы продолжались еще три дня. Всего выловили 6404 белых толстолобика и 547 пестрых. Общий вес рыб составил более 25 т. Их так в полуприцепе и отправили на запад, чтобы пустить на удобрения.

Бассейн реки Миссисипи — третий по величине в мире и уступает по площади только бассейнам Амазонки и Конго. Он занимает почти 3 млн км^2 и охватывает 31 штат и две канадские провинции. По форме он напоминает воронку, воткнутую носиком в Мексиканский залив.

Огромен также и водосборный бассейн Великих озер. Он простирается на 700 000 км^2 и содержит 80 % всех запасов пресной поверхностной воды в Северной Америке. Он имеет форму перекормленного морского конька и на востоке соединяется с Атлантикой через реку Святого Лаврентия.

Эти два огромных бассейна находятся совсем рядом, но являются — вернее, являлись — отдельными водными мирами. Рыбы (а также моллюски и ракообразные) не могли перебраться из одной системы в другую. Когда был прорыт Чикагский санитарно-судовой канал, решивший проблему со сточными водами, открылся портал, и два водных царства соединились. На протяжении почти всего XX в. это никого не беспокоило; в наполненном сточными водами канале рыба просто не выживала. Но с принятием Закона о чистой воде и благодаря работе таких общественных организаций, как «Друзья реки Чикаго», условия в канале улучшились, и через него начали проникать рыбы типа бычков-кругляков.

В декабре 2009 г. инженеры Корпуса отключили один электрический барьер на канале для планового техобслуживания. Все были уверены, что ближайшая популяция азиатских карпов находится в 20 с лишним километрах вниз по течению. Тем не менее в качестве меры предосторожности сотрудники Департамента природных ресурсов Иллинойса спустили в воду 9000 литров ядовитых веществ. В результате они получили 24 т дохлой рыбы[22]. Среди них был обнаружен один азиатский карп — полуметровый пестрый толстолобик. Несомненно, многие рыбы опустились на дно и не попали в сети. Но были ли среди них другие азиатские карпы?

Соседние штаты отреагировали незамедлительно. Пятьдесят членов Конгресса подписали письмо, обращенное к Инженерному корпусу, в котором выразили свое крайнее беспокойство. «Величайшая угроза для экосистемы Великих озер — это азиатский карп»[23], — говорилось в нем. Власти Мичигана обратились в суд с требованием разорвать связь между водосборными системами[24]. Специалисты Корпуса изучили возможные варианты, а потом, в 2014 г., выпустили отчет на 232 страницах.

По их оценке, повторное введение «гидрологического раздела» может действительно стать самым эффективным способом не допустить карпа в Великие озера[25]. А еще оно займет 25 лет — втрое больше, чем рытье канала, — и обойдется в $18 млрд.

Многие эксперты, с которыми я беседовала, считают, что миллиарды будут потрачены с пользой. Они отмечают, что в каждом водосборном бассейне есть собственный список инвазивных видов: некоторые из них, как, например, карпы, были завезены намеренно, но большинство — случайно, в балластной воде. В Миссисипи к ним относятся нильская тилапия, перуанская водная трава лузиола и чернополосая цихлазома из Центральной Америки. В системе Великих озер водятся морская минога, трехиглая и четырехиглая колюшка, новозеландская грязевая улитка, затворка обыкновенная, прудовик ушковый, горошинка речная, горошинка островерхушечная, горошинка озерная, флоридский красный рак, два вида ветвистоусых рачков и рачок мизида аномальная[26]. Самый верный способ сдержать захватчиков — перекрыть канал.

Но даже сами сторонники «гидрологического раздела» на самом деле не думали, что это когда-нибудь будет сделано. Чтобы снова развернуть реку, придется перенаправить городское движение судов, перестроить всю систему борьбы с наводнениями и систему очистки сточных вод. Слишком многие избиратели были заинтересованы в сохранении статус-кво.

— С политической точки зрения это гиблое дело, — сказал мне лидер одной группы, которая настаивала на разделе, но в конце концов отказалась от этой идеи. Куда легче представить очередное преобразование реки: добавить электричество, пузыри, шумовую завесу, что угодно, — чем изменить жизнь людей вокруг нее.

* * *

Удар карпа я впервые ощутила недалеко от городка Оттава (штат Иллинойс). Меня как будто бейсбольной битой по голени ударили.

Самая примечательная особенность белого толстолобика — буквально бросающаяся в глаза — это его прыжки. Прыгать карпа заставляет в том числе гул лодочного мотора, поэтому катание на водных лыжах в кишащих карпом районах Среднего Запада стало отдельным видом экстремального спорта. Вид летящего по дуге толстолобика одновременно вызывает восхищение — ты как будто пришел на рыбий балет — и ужас — в тебя словно летит снаряд. Один рыбак в Оттаве рассказывал, что потерял сознание от столкновения с летящим карпом. Другой отметил, что давно не ведет счет травмам от ударов, потому что «карпы врезаются в тебя чуть ли не каждый день». Я читала историю о женщине[27], которая была сбита карпом с гидроцикла и выжила только потому, что проплывающий мимо лодочник заметил ее спасательный жилет, качающийся на воде. Бесчисленные ролики в YouTube с прыжками карпов носят названия вроде «Азиатский карпокалипсис» и «Атака прыгающего азиатского карпа». Жители города Бат (штат Иллинойс), расположенного на особенно богатом карпами участке реки, даже попытались нажиться на этом хаосе и проводят ежегодный «деревенский рыболовный турнир», участникам которого рекомендуется приходить в специальных костюмах. «Настоятельно рекомендуем использовать защитное снаряжение!» — советует сайт турнира.

В тот день, когда выпрыгнувший из воды карп ударил меня, мы отправились на реку Иллинойс с другой группой рыбаков-контрактников, занимавшихся «системой заграждений». С нами увязались еще несколько человек, в том числе профессор Патрик Миллс. Миллс преподает в Общественном колледже в городе Джолиет (штат Иллинойс), расположенном всего в нескольких километрах от того места, где Инженерный корпус планирует возвести свой «дискотечный» шумовой и струйный барьер.

— Джолиет, можно сказать, находится на острие копья, — сказал мне Миллс. На нем была бейсболка с эмблемой колледжа и камерой GoPro на козырьке.

Миллс — один из тех нескольких людей, повстречавшихся мне в Иллинойсе, которые по не всегда понятным причинам решили примкнуть к борьбе с азиатским карпом. Химик по образованию, он разработал особый вид ароматизированной приманки, которая должна была привлекать карпа в сети. С помощью местного кондитера он изготовил целый грузовик опытных образцов. По форме и размеру они походили на кирпичи и состояли в основном из расплавленного на огне сахара.

— Пришлось проявить смекалку, — признал Миллс.

В этот раз испытывался чесночный вариант. Я попробовала одну из приманок, вкус у нее был вполне приятный, как у леденцов с запахом чеснока. Миллс сообщил мне, что следующая неделя будет посвящена анису.

— От него вся река будет приятно пахнуть, — сказал он.

Работа Миллса привлекла интерес Геологической службы США, и из города Колумбия (штат Миссури) приехал биолог-исследователь, чтобы посмотреть на испытания. Кондитер, который помогал делать приманки, тоже пришел вместе с женой. Река Иллинойс в этом месте, примерно в 130 км от Чикаго, была широкой, и суда встречались очень редко. В небе парила пара белоголовых орланов, и вокруг нас из воды выпрыгивали карпы, иногда шлепаясь прямо в лодку. Все, казалось, пребывали в праздничном настроении, за исключением рыбаков, для которых это был просто очередной рабочий день.

Несколькими днями раньше рыбаки поставили пару десятков сетей, по внешнему виду и принципу работы похожих на флюгеры-конусы. (Сети расширяются, когда сквозь них течет вода, и опадают, когда ее нет.) Половина сетей была снабжена сахарными кирпичами Миллса, которые висели в маленьких сетчатых мешочках. Оставалось надеяться, что сети с наживкой привлекут больше карпов. Рыбаки были настроены скептически. Один из них пожаловался на запах приготовленных для карпов «леденцов» — жалоба показалась мне забавной, потому что альтернативой был запах дохлой рыбы. Другой закатил глаза при виде такой, по его мнению, пустой траты денег.

— Как по мне, это просто курам на смех, — сказал Миллсу самый прямолинейный из рыбаков, Гэри Шоу.

Сахар растворялся так быстро, что было непонятно, как карп успеет почуять и найти приманку. Миллс ответил дипломатично:

— Мы тоже об этом думали, но улучшить наши решения мы можем, только обсуждая их, — сказал он.

Когда все сети были опустошены, рыбаки перетащили улов в другой полуприцеп. Эти рыбы тоже шли на удобрения.

Предложений, как удержать азиатских карпов подальше от Великих озер, кажется, не меньше, чем самих карпов.

— Нам звонят каждый день, — сказал мне Кевин Айронс. — О чем нам только не приходилось слышать — от барж, в которые все рыбы должны запрыгивать, до летающих по воздуху ножей. Люди на выдумки горазды.

Айронс — помощник начальника отдела рыболовства в Департаменте природных ресурсов штата Иллинойс, и потому мысли о карпе занимают бо́льшую часть его рабочего времени.

— Я стараюсь не отвергать ничего сразу, — сказал он, когда я впервые позвонила ему. — Никогда не знаешь, где и когда попадется интересная идея.

Со своей стороны Айронс считает, что наилучший способ остановить вторжение карпа — это использовать то, что с некоторой натяжкой можно было бы рассматривать в качестве биологического агента. Представители какого вида могут оказаться достаточно крупными и прожорливыми, чтобы серьезно сократить численность карпов?

— Чрезмерным выловом рыбы издавна отличаются люди, — сказал Айронс. — Вопрос лишь в том, как использовать это в наших интересах.

Несколько лет назад Айронс организовал мероприятие, призванное побудить людей «полюбить карпа до смерти». Он назвал его Карпфестом. Я присутствовала на торжественном собрании, которое проходило в государственном парке недалеко от Морриса. Рядом с лодочным причалом парка стояла огромная белая палатка; внутри волонтеры раздавали всевозможные сувениры с инвазивными видами. Мне вручили карандаш, магнитик для холодильника, карманный путеводитель под названием «Захватчики Великих озер», полотенце для рук с надписью «Борьба с распространением водных захватчиков» и листовку с советами по защите от прыгающих карпов.

«Закрепите на одежде устройство для дистанционного отключателя двигателя, — гласит совет из листовки Иллинойсского института естественной истории (Illinois Natural History Survey). — Так лодка не уплывет, если вы окажетесь без сознания или вас выбросит из нее». От компании, которая использует карпа для производства корма для домашних животных, я получила бесплатную упаковку собачьего лакомства, похожего на мумифицированных змей.

Я нашла Айронса возле карты, показывающей, как азиатский карп может проникнуть в озеро Мичиган через санитарно-судовой канал. Этот дородный мужчина с редкими седыми волосами и белой бородой был бы похож на Санта-Клауса, если бы тот в межсезонье носил коробку с рыболовными снастями.

— Люди любят Великие озера, саму эту экосистему, хотя она сильно изменилась, — сказал он. — Стоит с осторожностью относиться к фразам вроде «О, эта первозданная природа», потому что на самом деле теперь она не такая уж и «первозданная».

Сам Айронс рос в Огайо и рыбачил на озере Эри. В последние годы в озере происходит «цветение воды» — водоросли окрашивают огромные пространства в тошнотворный зеленый цвет. Если бы азиатские карпы пробрались в озеро Мичиган, а оттуда в другие озера, то, по опасениям биологов, водоросли обеспечили бы рыбам прекрасный шведский стол. Прожорливый карп мог бы съесть водоросли и очистить озеро, но в процессе он вытеснил бы таких рыб, как, например, судак и окунь, использующихся для спортивного рыболовства.

— Сильнее всего, очевидно, пострадало бы озеро Эри, — заметил Айронс.

Пока мы разговаривали, в центре палатки крупный мужчина разделывал здоровенного белого толстолобика. Несколько человек подошли поближе, чтобы посмотреть.

— Видите, как я держу нож под углом, — объяснил собравшимся зрителям мужчина по имени Клинт Картер. Он снял с рыбы кожу и теперь срезал длинные полоски мяса с боков. — Можно их пропустить через мясорубку и приготовить рыбные котлеты или бургеры, — сказал Картер. — Вы не отличите его от бургера с лососем.

Конечно, в Азии люди веками с удовольствием ели азиатских карпов. По этой причине четыре основных вида «домашних рыб» там и разводили, и, видимо, поэтому они и привлекли внимание американских биологов еще в 1960-е гг. Несколько лет назад, когда группа американских ученых посетила Шанхай, чтобы узнать больше об этих рыбах, газета China Daily опубликовала статью под заголовком «Азиатский карп: яд для американцев, деликатес для китайцев».

«Китайцы издревле едят эту вкусную и питательную рыбу», — отмечает газета. Статья сопровождалась фотографиями аппетитных с виду блюд, в том числе молочного супа из карпа и тушеного карпа с соусом чили. «Подача карпа целиком в китайской культуре является признаком достатка, — говорилось в статье. — Во время праздничных застолий было принято подавать это блюдо последним».

Китай — очевидный рынок для азиатского карпа из Америки. Загвоздка, как объяснил мне Айронс, заключается в том, что для транспортировки рыбу придется замораживать, а китайцы предпочитают свежую. Самих же американцев отпугивает костлявость рыбы. У толстолобика есть два ряда так называемых внутримышечных костей; они имеют форму буквы Y, и из-за них получить филе без костей почти невозможно.

— Люди слышат слово из четырех букв — «карп» — и сразу нос воротят, — сказал Айронс. — Но стоит им попробовать, как они меняют мнение.

Айронс вспомнил, что однажды Департамент природных ресурсов Иллинойса организовал на ярмарке продажу корн-догов на основе мяса карпа: «Все от них были без ума».

Картер, владелец рыбного рынка в Спрингфилде, как и Айронс, ярый сторонник карпоедства. Он рассказал мне, что однажды выпрыгнувший из воды карп сломал нос его приятелю, в результате чего тому пришлось сделать операцию на глаза.

— Их нужно взять под контроль, — говорит он. — Если вылавливать их тоннами, десятками тысяч тонн, это поможет, но единственный способ провернуть такое — создать спрос.

Он взял нарезанные полоски, обвалял их в сухарях и поджарил во фритюре. Стоял теплый летний день, и к этому времени он уже обливался потом. Когда полоски были готовы, он раздал их окружающим на пробу, к всеобщему одобрению.

— На вкус как курица, — услышала я комментарий одного мальчика.

Около полудня в палатке появился человек в белом поварском халате. Все называли его Шеф Филипп, хотя его полное имя — Филипп Парола. Сам из Парижа, он теперь живет в Батон-Руже (Луизиана) и приехал в северный Иллинойс (12 часов езды, хотя Парола сказал, что управился за 10), чтобы предложить свое убойное блюдо.

Парола курил толстую сигару. У него были с собой сувениры: футболки с изображением карпа с толстой сигарой в зубах, с тревогой глядящего на сковородку. На спине футболки была надпись «Спасите наши реки». Еще Филипп привез большую коробку. На одной стороне коробки было написано «Решение проблемы азиатского карпа», а ниже — «Не можешь победить — съешь!». Внутри были рыбные котлеты совершенно гигантского размера.

— Если добавить чуть-чуть шпината и сливочного соуса, получится отличная закуска, — сказал Парола с сильным французским акцентом, передавая мне тарелку с котлетами. — С картошкой фри и соусом их вполне можно продавать на футбольном стадионе. Или выложить на подносы на свадьбе. Из этого продукта можно приготовить невероятное количество разнообразных блюд.

Парола рассказал мне, что посвятил рецепту котлет из карпа почти десять лет жизни. Большую часть этого времени он ломал голову, пытаясь разобраться с Y-образными костями. Он пробовал использовать специальные ферменты и высокотехнологичные машины для обвалки, импортированные из Исландии: единственным результатом стала каша из карпа. «Каждый раз, когда я пытался что-нибудь приготовить из этого фарша, он становился серым и на вкус напоминал пастрами», — вспоминал он. В конце концов он пришел к выводу, что кости из рыбы нужно вынимать вручную, но, поскольку рабочая сила в Соединенных Штатах стоит непомерно дорого, придется прибегнуть к аутсорсингу.

Котлеты, которые он привез на Карпфест, были сделаны из рыбы, выловленной в Луизиане. Ее заморозили и отправили во Вьетнам. Там, по словам Паролы, карпа разморозили, обработали, упаковали в вакуум, снова заморозили и погрузили на другой контейнеровоз, направлявшийся в Новый Орлеан. Чтобы не бороться с американским предубеждением против карпа, он переименовал рыбу в «серебрянку»{7} — название, которое он запатентовал.

Трудно сказать, сколько километров серебрянки Паролы преодолели по пути из реки на поднос, но, по моим прикидкам, не меньше 30 000 км. И это не считая путешествия их предков в Соединенные Штаты. Неужели это и правда «решение проблемы азиатского карпа»? Сомневаюсь. И все же, когда котлеты проносили мимо меня, я взяла парочку. Они действительно оказались довольно вкусными.

2

Новоорлеанский аэропорт Лейкфронт стоит на насыпи, которая вдается в озеро Пончартрейн. Его терминал — великолепное здание в стиле ар-деко, которое считалось ультрасовременным во время постройки в 1934 г. Сегодня терминал сдается в аренду для проведения свадебных торжеств, а взлетное поле принимает только небольшие самолеты. На одном из них, четырехместном «пайпер-уорриор», я и прилетела туда через несколько месяцев после Карпфеста.

Владельцем и пилотом «пайпера» был частично отошедший от дел юрист, который с радостью воспользовался поводом полетать. Он рассказал мне, что часто помогал развозить по приютам спасенных животных. Судя по намекам, хотя прямо он этого и не говорил, его любимыми пассажирами были собаки.

«Пайпер» взял курс на север, над озером, а затем повернул обратно к Новому Орлеану. Мы поравнялись с Миссисипи на Английской излучине, там, где река делает резкий разворот. Затем мы продолжили путь вниз по ее течению в сторону прихода Плакеминс.

Этот приход расположен на крайней юго-восточной оконечности Луизианы. Здесь находится носик огромной воронки бассейна Миссисипи, и здесь чикагские сточные воды со всеми отбросами наконец выливаются в море. На картах приход похож на сильную мускулистую руку, воткнутую в Мексиканский залив, а река, как вена, бежит по его центру. В самом конце руки Миссисипи делится на три части, похожие на пальцы или когти, отсюда и название местности — Птичья Лапка.

С воздуха приход выглядит совсем иначе. Если это рука, то она ужасно исхудала. Почти по всей длине — более 100 км — она практически вся покрыта жилами. Жалкие остатки твердой земли цепляются за реку двумя узкими полосками.

С высоты 600 м на этих полосках земли я видела дома, фермы и нефтеперерабатывающие заводы, но не могла разглядеть людей, которые там живут или работают. А дальше была только открытая вода и отдельные пятна болот. Во многих местах болотистые участки пересечены каналами. Вероятно, их вырыли, когда земля была тверже, чтобы добраться до нефти, залегающей внизу. Кое-где виднелись очертания бывших полей, превратившихся в озера прямоугольной формы. Огромные белые облака, вздымавшиеся над самолетом, отражались в черной воде внизу.

Плакеминс знаменит — можно сказать, печально знаменит — тем, что это одно из самых быстро исчезающих мест на Земле. Каждый, кто живет в приходе, а таких тут становится все меньше и меньше, может указать на какой-нибудь участок воды, где раньше был дом или охотничий лагерь. Даже подростки. Несколько лет назад Национальное управление океанических и атмосферных исследований официально отменило 31 топоним в приходе, например залив Джэкин и протоку Драй-Сайпресс, потому что объектов с такими названиями больше не существовало[28].

И то же самое происходит по всему побережью. С 1930-х гг. территория штата Луизиана сократилась более чем на 5000 км^2. Если бы столько потерял Делавэр или Род-Айленд, в Америке осталось бы всего 49 штатов. Каждые полтора часа Луизиана лишается куска земли размером с футбольное поле. Каждые несколько минут исчезает клочок земли с теннисный корт. На картах этот штат с виду все еще похож на сапог. На самом же деле нижняя часть сапога вся в лохмотьях, не хватает не только подошвы, но и пятки, и немалой части подъема.

Так называемый Кризис утраты земельных ресурсов вызван целым рядом факторов. Главный из них — чудеса человеческой инженерной мысли. Как и прыгающие карпы в районе Чикаго, затонувшие поля вокруг Нового Орлеана говорят об экологической катастрофе, которую вызвал человек. Чтобы взять Миссисипи под контроль, были возведены тысячи километров береговых укреплений, дамб и защитных стен. Как однажды похвастались представители Инженерного корпуса: «Мы обуздали реку, выпрямили, привели в нужное нам состояние и сковали»[29]. Гигантская система, выстроенная, чтобы сохранить южную Луизиану сухой, привела к тому, что весь регион распадается, разваливается, как старый башмак.

И вот начинается новый виток проектов в области гражданского строительства. Если проблема возникла из-за попыток управления природой, то, по логике антропоцена, для ее решения нужно еще больше контроля над ней.

Начните копать в каком-нибудь месте в Плакеминсе, да почти где угодно в южной Луизиане, и вы наткнетесь на торфяной ил; здешние почвы по консистенции часто сравнивают с теплым желе. Очень скоро ямка заполнится водой. В земле мало что задерживается, в том числе гробы, поэтому покойников в Новом Орлеане хоронят в специальных хранилищах. Продолжайте копать, и в конце концов вы наткнетесь на песок и глину. Копайте дальше, и будет еще больше песка и глины, которые идут на глубину в десятки — а кое-где и сотни — метров. В Луизиане нет камней, кроме тех, что завезли для укрепления дамб и дорог.

Слои песка и глины, если можно так сказать, тоже занесенные. Река Миссисипи в том или ином виде течет уже миллионы лет, и ее широкий поток все время несет с собой огромную массу осадочных горных пород — ко времени покупки территории Луизианы у Франции их вес составлял около 400 млн т ежегодно[30]. «Не так уж много знаю о богах; но кажется река могучею богиней», — писал Томас Элиот. Всякий раз, когда река выходила из берегов, — то есть практически каждую весну — она выбрасывала наносы на равнину. Сезон за сезоном, слой за слоем накапливались глина, песок и ил. Так «могучая богиня» собрала побережье Луизианы из кусочков Иллинойса, Айовы, Миннесоты, Миссури, Арканзаса и Кентукки.

Так как Миссисипи всегда приносит песок и землю, ее русло постоянно меняется. Когда отложений становится достаточно много, они начинают мешать течению реки, и она прокладывает себе новое русло в поисках кратчайшего пути к морю. Самые резкие изгибы называются авульсиями. За последние 7000 лет такое происходило шесть раз: река выходила из берегов, и каждый раз появлялся новый клочок земли. Приход Лафурш сложен из осадков, скопившихся со времен правления Карла Великого. Западный Тербон — это остатки дельты, образовавшейся во времена финикийцев. Сам Новый Орлеан, как и приход Сен-Бернар, стоит на отложениях, образовавшихся во времена строительства египетских пирамид. Многие еще более древние отложения уже ушли под воду. А на дне залива лежит конус выноса Миссисипи — огромный конус из наносов, сформировавшийся еще во времена ледниковых периодов; он больше, чем весь штат Луизиана, и местами достигает толщины в три километра.

Таким же образом появился и приход Плакеминс. С геологической точки зрения он еще младенец. Его территория начала формироваться около полутора тысяч лет назад, после последнего большого скачка реки. Поскольку это самые молодые отложения, можно подумать, что они продержатся дольше других, но все обстоит как раз наоборот. Мягкие, желеобразные почвы дельты со временем теряют воду и спрессовываются. Более влажные новые слои теряют массу быстрее всего, поэтому, как только отложения перестают накапливаться, они начинают погружаться под воду. Цитируя Боба Дилана, в южной Луизиане любое место, которое «перестает рождаться, начинает умирать».

В такой изменчивой местности жить трудно. И все же коренные американцы жили в дельте, когда она только формировалась. Их стратегия борьбы с причудами реки, насколько удалось установить археологам, заключалась в приспособлении к меняющимся условиям. Когда Миссисипи разливалась, они переселялись на возвышенности. Река меняла течение, и они следовали за ней.

Прибывшие в дельту реки французы посоветовались с людьми из местных племен. Зимой 1700 г. они возвели деревянный форт на том месте, где сейчас находится восточный берег Плакеминса. Проводник Байогула заверил командира форта, Пьера Лемуана д’Ибервиля, что здесь сухо[31]. Неизвестно, было ли это намеренное искажение фактов или простое недопонимание (в южной Луизиане «сухо» — понятие относительное), но местность вскоре затопило. Священник, прибывший следующей зимой, увидел, что солдаты по пути к хижинам бредут «по колено в воде»[32]. В 1707 г. форт был заброшен. «Не представляю, как вообще можно поселиться у этой реки», — писал брат Ибервиля Жан-Батист Лемуан де Бьенвиль властям в Париже, объясняя отступление французов[33].

В 1718 г. Бьенвиль основал Новый Орлеан, несмотря на замерзшие промокшие ноги. Из-за того что новый город был окружен водой, его назвали L’Isle de la Nouvelle Orléans — Остров Новый Орлеан. Неудивительно, что французы предпочитали строить дома там, где повыше. Вопреки здравому смыслу город возник прямо в дельте Миссисипи, на узких пойменных грифах, возведенных самой рекой. Во время наводнений песок и другие тяжелые частицы оседают на дно, создавая так называемые естественные дамбы.

Через год после основания Новый Орлеан пережил первое наводнение. «Все покрыто водой на полфута»[34], — писал Бьенвиль. Поселение оставалось затопленным шесть месяцев. Вместо того чтобы снова отступить, французы окопались. Они возвели искусственные дамбы поверх естественных и начали прорезать дренажные каналы через торфяные наносы. Бо́льшую часть этого непосильного труда выполняли африканские рабы. К 1730-м гг. возведенные рабами дамбы протянулись вдоль обоих берегов Миссисипи почти на 80 км[35].

Те первые дамбы, построенные из земли, укрепленной деревом, часто рушились. Но тогда родилась закономерность, существующая и поныне. Поскольку город не мог перемещаться вместе с рекой, нужно было заставить реку оставаться на месте. С каждым наводнением дамбы улучшались — становились выше, шире и длиннее. К войне 1812 г. они растянулись более чем на 240 км[36].

Через несколько дней после полета над Плакеминсом я снова смотрела на приход с высоты. Уровень воды в Миссисипи быстро поднимался, и были опасения, что сломались запорные ворота водосброса выше Нового Орлеана. Если бы вода продолжила подниматься, а водосброс не открылся, город и приходы ниже по течению реки были бы затоплены. Несколько инженеров рядом со мной начали нервничать. Тревожилась и я, но не слишком, потому что Миссисипи, на которую мы смотрели сейчас сверху, была шириной всего сантиметров десять.

Центр речных исследований — форпост Университета штата Луизиана. Он расположен недалеко от самой Миссисипи, в городе Батон-Руж, в здании, напоминающем хоккейный каток.

В центральной части Центра находится точная копия дельты в масштабе 1:6000, от города Дональдсонвилл в приходе Асеншен до кончика Птичьей Лапки. Модель сделана из плотного пенопласта, который особым образом обработали, чтобы имитировать топографию региона и все дополнительные сооружения: дамбы, водосбросы, защитные стены. Размером эта модель с два баскетбольных поля и может выдержать вес взрослого человека. Но когда ее запускают, как было в день моего приезда, по ней трудно сделать больше пары шагов, чтобы не замочить ноги. Большие лужи на ней имитируют озера Пончартрейн и Борн, которые на самом деле не озера, а скорее солоноватые лагуны. Другие лужи — это заливы Баратария и Бретонский, вместе с устьевой зоной, а множество луж поменьше представляют различные протоки и заводи. Я сняла ботинки и попробовала дойти пешком от Нового Орлеана до побережья. Не успела я добраться до Английской излучины, как уже вымочила ноги. Мокрые носки пришлось снять и сунуть в карман.

Предполагается, что копия дельты, представляющая собой своего рода рельефную карту будущего, должна имитировать потерю суши и повышение уровня моря и помогать тестировать разные стратегии борьбы с ними. На одной из стен центра красовалась фраза, приписываемая Альберту Эйнштейну: «Невозможно решить проблему на том же уровне, на котором она возникла».

Во время моего визита модель дельты Миссисипи была настолько новой, что ее все еще отлаживали. В том числе это касалось и моделирования подробно описанных катастроф прошлого, например наводнения 2011 г. Тогда весной обильное таяние снега и многодневные ливни на Среднем Западе привели к тому, что вода поднялась до рекордного уровня. Чтобы спасти Новый Орлеан, Инженерный корпус сухопутных войск США открыл водосброс Бонне-Карре, примерно в 50 км вверх по реке от города. (Бонне-Карре отводит воду в озеро Пончартрейн; когда все ворота открыты, через этот водосброс проходит больше воды, чем через Ниагарский водопад.) На модели водосбросные ворота представляли собой небольшие полоски латуни, прикрепленные к медным проводам. В предыдущих испытаниях ворота заклинило, поэтому теперь за ними наблюдал инженер, сидящий рядом на складном стуле. Он был похож на современного Гулливера, склонившегося над тонущей Лилипутией. Я заметила, что у него тоже были мокрые носки.

В смоделированном мире уменьшено не только пространство, но и время. По его ускоренному графику год проходит за час, месяц — за пять минут. На моих глазах бежали недели, а река все поднималась. К большому облегчению инженеров, на этот раз ворота на миниатюрном Бонне-Карре открылись. Вода потекла из Миссисипи туда, и Новый Орлеан был спасен, по крайней мере пока.

Вода для мини-Миссисипи поступала из двух отдельных чанов. Из одного поступала чистая вода. В другом была грязь для Миссисипи, хотя и не настоящая. Это был искусственный осадок, привезенный из Франции и состоящий из тщательно измельченных кусочков пластика — маленькие гранулы шириной в полмиллиметра имитировали крупные частицы, а совсем крошечные — мелкую взвесь. Осадок был угольно-черным и выделялся на фоне пенопластового русла реки и окружающей местности, выкрашенной в ярко-белый цвет.

Во время мнимого наводнения часть гранул смыло по водосбросу в озеро Пончартрейн. Другие осели в русле реки, где образовали миниатюрные отмели и песчаные косы. Большинство пронеслось мимо Нового Орлеана и прошло Английскую излучину. Каналы Птичьей Лапки были густо покрыты искусственным осадком, словно чернилами. Иссиня-черная смесь темными вихрями текла к заливу, где, будь это настоящие отложения, исчезла бы с континентального шельфа.

Здесь черным по белому была отображена сложнейшая проблема Луизианы, связанная с потерей земли. Во времена, когда еще не были построены шлюзы и водосбросы, весна с высоким уровнем осадков, подобная той, что была в 2011 г., заставила бы Миссисипи и ее рукава выйти из берегов. Наводнения могли бы вызвать хаос, но они разнесли бы десятки миллионов тонн песка и глины на тысячи квадратных километров территории. Новые отложения осадков образовали бы свежий слой почвы и таким образом замедлили бы потерю суши.

Но из-за вмешательства инженеров разливы прекратились, как и хаос, как и намывание новой почвы. Вместо этого будущее южной Луизианы теперь утекает в море.

* * *

Буквально рядом с Центром речных исследований находится штаб-квартира Управления по укреплению и восстановлению прибрежных районов Луизианы (CPRA). Управление основано в 2005 г., через несколько месяцев после урагана «Катрина», затопившего Новый Орлеан и унесшего жизни более полутора тысяч человек. Официальная миссия данного ведомства заключается в реализации «проектов, связанных с защитой, сохранением, улучшением и восстановлением прибрежной зоны штата» — в переводе с официального языка это значит, что Управление должно предотвратить исчезновение региона.

Однажды в городе Батон-Руж возле этой модели я встретила двух инженеров из СPRA. Пока мы болтали, кто-то щелкнул переключателем управления проекторами на потолке. Внезапно поля Плакеминса окрасились в зеленый цвет, а залив — в синий. В излучине между Миссисипи и озером Пончартрейн засветилось спутниковое изображение Нового Орлеана. Эффект был ошеломляющим, хотя и немного пугающим, как когда Дороти из серого и пыльного Канзаса попадает в зеленую страну Оз.

— Как видите, в Плакеминсе не так уж много земли, — заметил один из инженеров, Руди Симоно. На нем была рубашка с эмблемой Управления: круг с болотной травой с одной стороны, волны — с другой и черная защитная стена между ними. — Страшновато становится, когда смотришь на модель и понимаешь, насколько мы близко от воды.

Симоно и его коллега Брэд Барт в тот вечер собирались на встречу с общественностью в Плакеминсе, так что, еще немного полюбовавшись на миниатюрную Миссисипи, мы отправились к настоящей реке. Нашей целью был Бурас, город, расположенный в 15 км к северу от Птичьей Лапки. Мы добрались до самого большого города в Плакеминсе Белль-Шасс, купили там мясных сэндвичей на перекус, а затем продолжили путь на юг по шоссе 23, единственной транзитной дороге на западном берегу прихода. Мы миновали нефтеперерабатывающий завод «Филлипс-66», питомник цитрусовых деревьев и поля, ровные и зеленые, как бильярдные столы.

Большая часть Плакеминса лежит ниже уровня моря — на глубине могилы, как иногда говорят. Так получилось благодаря четырем системам дамб. Две дамбы идут вдоль реки, по одной на каждом берегу. Еще две — так называемые задние дамбы — проходят между территорией прихода и заливом и не позволяют морю захлестывать сушу. Дамбы не дают воде войти внутрь, но они же и не выпускают ее наружу. Когда они разрушаются или происходит перелив через их гребни, Плакеминс заполняется водой, как пара длинных узких ванн.

Приход Плакеминс был опустошен ураганом «Катрина», который обрушился на Бурас, а всего через несколько недель снова пострадал от урагана «Рита» — сильнейшего в заливе за всю историю наблюдений. Даже спустя несколько месяцев по шоссе 23 было не проехать из-за выброшенных на берег рыбацких лодок. С деревьев свисали дохлые коровы. В ожидании очередного бедствия общественные здания в приходе стоят на сваях невероятной высоты. У школ в других штатах на первом этаже расположены тренажерный зал или кафетерий, а под средней школой в Южном Плакеминсе можно припарковать целый автопарк из фур. (Эмблема школы — торнадо.) Многие дома в приходе имеют ту же конструкцию. Один дом, мимо которого мы проезжали, был поднят на особенно головокружительную высоту; Симоно прикинул, что сваи были высотой 9 м.

— Вот уж подняли так подняли, — заметил он.

Мы ехали вдоль реки, но за дамбами, так что подолгу не видели Миссисипи. Время от времени в поле зрения появлялся корабль. С дороги казалось, что он плывет не по воде, а по воздуху, как дирижабль.

Недалеко от городка Айронтон Симоно свернул с шоссе на гравийную дорожку. Мы припарковались и перелезли через колючую проволоку на грязное поле. День был жаркий, и покрытое лужами поле пахло гнилью. В густом послеполуденном воздухе лениво жужжали мухи.

Участок земли, на котором мы стояли, был обозначен как BA-39. Симоно объяснил, что, как и вся дельта, BA-39 появился благодаря реке Миссисипи, хотя и не совсем обычным способом.

— Представьте себе здоровенное двухметровое сверло на дне реки, — сказал он.

Когда оно вращается, то разбрасывает во все стороны песок и грязь. Огромные дизельные насосы направляют эту жижу по стальной трубе диаметром 75 см. Труба протянулась на несколько километров от западного берега Миссисипи, через дамбы, под шоссе 23, через несколько пастбищ для скота, через задние дамбы и, наконец, в неглубокий бассейн бухты Баратария. Там грязь скапливалась, образуя огромную кучу, пока бульдозеры ее не разровняли.

История BA-39 показала, хотя едва ли такая демонстрация была нужна, чего можно достичь с помощью достаточного количества труб, насосов и дизельного топлива. Почти миллион кубометров наносов были перекачаны на несколько километров, и в результате было создано — или, вернее, воссоздано — 75 га болотистой земли. Налицо все преимущества наводнения, но без побочных эффектов: затопленных цитрусовых рощ, утонувших людей, свисающих с деревьев коров.

— Что природа делает за сотни лет, мы сделали за год, — заметил Симоно.

Стоимость проекта составила $6 млн, то есть, по моим прикидкам, каждый гектар земли обошелся в $80 000. Согласно документу, который Управление несколько преувеличенно назвало «комплексный генеральный план», необходимо создать десятки таких «искусственных болот», каждое из которых обойдется в миллионы, а то и десятки миллионов долларов. Но Луизиана уже бежит наперегонки с Черной королевой, и ей нужно бежать вдвое быстрее, просто чтобы оставаться на месте. Чтобы компенсировать потерю земли, штат должен создавать по участку, подобному такому BA-39, каждые девять дней. Тем временем, когда сверло убрали, насосы отключили, а трубы увезли, искусственное болото уже начало оседать. По прогнозам властей, еще лет через десять BA-39 снова утонет.

Мы добрались до Бураса около трех часов дня и свернули на боковую дорогу, возле которой стоял рекламный щит «Луизианские рыболовные приключения». На нем были изображены утки и рыбы, подпрыгивающие в воздух, словно испуганные взрывом. За пальмовой рощей стоял небольшой коттедж А-образной формы с бассейном на заднем дворе.

Райан Ламберт, гид и владелец коттеджа, вышел нам навстречу.

— Я хочу, чтобы люди перестали верить пропаганде, — сказал он, объясняя, почему вызвался провести вечернее собрание. — Хочу, чтобы они увидели все сами.

С этой целью он организовал целую флотилию лодок, чтобы вывезти участников этой встречи на Миссисипи. Я присоединилась к группе, в которую также входили репортер местной радиостанции Fox News и большая черная собака Ламберта.

На воде было на несколько градусов прохладнее, чем на берегу. От сильного ветра уши собаки хлопали, как флажки. Мы случайно зацепили корму другой лодки, и от удара репортер чуть не выпал за борт, пытаясь удержать камеру на плече.

В отличие от западного берега Плакеминса, где дамбы тянутся до самой Птичьей Лапки, на восточном берегу они заканчиваются примерно там, где находился бы локоть, если бы приход в самом деле был рукой. К югу от «локтя» река регулярно разливается. Иногда она прорезает новое русло, направляя воду и осадки в новые места и попутно создавая новую землю.

— Все это раньше было открытой водой, — сказал Ламберт, когда мы скользили мимо широкой полосы зелени. — А теперь смотрите, какая красота. — Его зеркальные солнцезащитные очки отражали низкое послеполуденное солнце и реку цвета чая. — Только посмотрите на эти молодые ивы! — Одной рукой он управлял, а другой жестикулировал. — А птиц сколько!

Репортер из Fox спросил, как называется это место.

— Трудно сказать, у него нет названия, оно же совсем новое, — сказал Ламберт. — Это самая новая земля в мире!

Мы проходили одну безымянную протоку за другой. Крупный аллигатор, греющийся на бревне, плюхнулся в воду, когда мы проносились мимо.

— Разве это не прекрасно? — неустанно повторял Ламберт. — Приезжаю сюда и радуюсь. А когда бываю на западном берегу, блевать хочется.

Новорожденное болото сладко пахло свежескошенной травой. Вдалеке я увидела силуэт гигантской нефтяной платформы, возвышающейся над заливом.

Собрание в коттедже на западном берегу вот-вот должно было начаться. Экран установили в комнате, украшенной головой лося, чучелом белки и несколькими рыбами, установленными в эффектных позах. Собралось около 50 человек, одни сидели на диванах, другие стояли, прислонившись к стенам под лосем и рыбой.

Барт начал с демонстрации слайдов. Он коротко обрисовал геологию региона — как побережье формировалось на протяжении тысячелетий, одна полоса земли за другой, пока Миссисипи меняла русло за руслом. Затем он изложил проблему: как два миллиона человек будут жить в регионе, который погружается в небытие? Сильнее всего потери были заметны именно в их приходе, отметил он. Площадь вокруг Плакеминса уже сократилась примерно на 1800 км^2.

— Мы ведем неравный бой, пытаясь бороться с повышением уровня моря и отступлением суши, — сказал Барт. — Управление продолжит бурить и прокладывать трубы. Мы постараемся отнять у реки столько земли, сколько сможем, — пообещал он. Но такие проекты, как BA-39, несоизмеримы с масштабом задачи. — Необходимо действовать более смело.

Иногда Миссисипи прорывается через дамбы, природные или искусственные. На протяжении большей части истории Нового Орлеана такие прорывы всегда означали катастрофу.

В 1735 г. наводнение, вызванное прорывом плотины, затопило практически весь Новый Орлеан, в котором тогда было 44 квартала[37]. Из-за пролома в дамбе в районе плантации Сове в мае 1849 г. город затопило снова. Месяц спустя репортер из газеты The Daily Picayune, обозревая Новый Орлеан с купола отеля «Сент-Чарльз», видел «сплошную поверхность воды, усеянную бесчисленными домами»[38]. В 1858 г. в дамбах Луизианы произошло 45 прорывов, в 1874 г. — 43, а в 1882 г. — 284[39].

Во время так называемого Великого наводнения 1927 г. сообщалось о 226 проломах[40]. Тогда вода залила 70 000 км^2 в нескольких штатах. Из-за наводнения пришлось переселить более полумиллиона человек, ущерб составил около $500 млн (более $7 млрд в сегодняшних деньгах)[41], и людская чаша терпения в буквальном смысле переполнилась. «Я проснулась сегодня и не смогла даже выйти на улицу», — пела Бесси Смит в «Провинциальном блюзе» («Backwater Blues»).

Усвоив уроки Великого наводнения, Конгресс, по сути, национализировал борьбу с подобными бедствиями на Миссисипи и поручил Инженерному корпусу заняться этим делом. Джозеф Рэнсделл, в то время старший сенатор США от Луизианы, назвал Закон о борьбе с наводнениями 1928 г. самым важным «от начала времен» законодательным актом, связанным с водными ресурсами[42]. Специалисты Корпуса расширили дамбы — за четыре года добавили 400 км[43] — и укрепили их. (В среднем дамбы были подняты на метр, а их объем почти удвоился[44].) Были также добавлены сооружения нового типа — водосбросы, например в Бонне-Карре. Когда река разливалась, ворота водосброса открывались, и тем самым уменьшалось давление на дамбы. В стихотворении, посвященном деятельности Корпуса[45], есть такие строки:

Не план, а шедевр инженерии,

Мастерами рожденный большой барельеф.

Дамбы, каналы, водоотводы —

Такой полезный и нужный проект.

Благодаря «полезному и нужному проекту» прорывы больше не случались. Но когда река перестала выходить из берегов, она перестала и приносить новую почву. Как кратко, но емко выразился Дональд Дэвис, географ из Университета Луизианы: «Миссисипи под контролем; земля потеряна; окружающая среда изменилась»[46].

«Более смелый план» по спасению Плакеминса, разработанный Управлением укрепления и восстановления прибрежных районов Луизианы, состоит в том, чтобы теперь, когда опасность прорывов исчезла, создавать их искусственно. Согласно генеральному плану Управления, нужно будет пробить восемь гигантских отверстий в дамбах на Миссисипи и еще два — в дамбах на главном рукаве ее дельты, Атчафалайе. Отверстия будут перекрыты воротами, от них разойдутся каналы, тоже укрепленные дамбами. В Управлении предпочитают называть проект своего рода возвращением к корням — попыткой «восстановить естественный процесс осадконакопления». И это верно, но только в том смысле, в каком естественными можно назвать электрические барьеры на реках.

Что касается искусственных прорывов, в перспективе будет осуществлен проект по строительству Средне-Баратарийского отводного канала. Это гигантское сооружение — 180 м в ширину, 9 м в глубину — будет выложено таким количеством бетона и щебня, что ими можно было бы замостить весь квартал Гринвич-Виллидж. Этот канал будет начинаться на западном берегу Миссисипи, примерно в 90 км вверх по реке от Бураса, а затем, откровенно попирая законы гидрологии, пройдет 4 км по совершенно прямой линии на запад к бухте Баратария. Когда он будет работать на максимальной мощности, через него ежесекундно будет проходить более 2000 кубометров воды. Если говорить о речном стоке, это будет двенадцатая по величине река в Соединенных Штатах. (Для сравнения, средний сток реки Гудзон составляет 550 кубометров в секунду.) Ничего подобного раньше не предпринималось. «Этот проект единственный в своем роде», — сказал мне Барт.

Стоимость проекта в настоящее время оценивается в $1,4 млрд. Следующий отводной канал, Средне-Бретонский, который планируется построить на восточном побережье Плакеминса, оценивается в $800 млн. Предполагается, что финансирование обоих каналов будет осуществляться из фонда для покрытия ущерба от разлива нефти в Мексиканском заливе, созданного компанией ВР. Именно она в 2010 г. допустила утечку в залив более 3 млн баррелей нефти, что привело к загрязнению побережья от Техаса до Флориды. (Проектирование остальных восьми отводных каналов все еще находится на ранней стадии, и эти проекты пока не обеспечены финансированием.)

Многие жители Плакеминса, например Ламберт, считают отводные каналы последней надеждой региона. «Все дело в речных наносах», — сказала мне Альбертина Кимбл, ярая сторонница этих проектов и одна из немногих людей в приходе, которые живут за пределами дамб. Но и против строительства каналов выступают многие. За несколько недель до встречи в Бурасе глава прихода Плакеминс устроил Управлению громкий скандал и запретил им брать образцы почвы на предполагаемом месте строительства отводного канала. Впрочем, Управление все равно их собрало, выставив на охрану территории полицейских[47].

На вечернем собрании в «Луизианских рыболовных приключениях» Барт демонстрировал слайд за слайдом, на которых было показано, где пройдет Средне-Баратарийский отводной канал и как он будет устроен. Судя по анимационному видеоролику, проект будет просто невероятно сложным: придется переместить железную дорогу, изменить направление шоссе 23 и собрать из плавающих секций огромные ворота. По словам Барта, когда проект будет закончен, Управление сможет имитировать наводнения. Когда река разливается и несет больше всего осадков, ворота будут открываться. Насыщенная твердыми частицами вода хлынет через Плакеминс в бухту Баратария. Через несколько лет песка и ила наберется достаточно, и начнет формироваться полутвердая земля. Отводной канал будет питаться за счет течения самой реки, без использования насосов. И в отличие от таких проектов, как BA-39, осадки будут накапливаться постоянно, из года в год.

— Если говорить об отводе осадков, какова наша главная цель? — спросил Барт. — Максимально увеличить наносы почвы и минимизировать приток пресной воды.

Мужчина в углу комнаты поднял руку.

— Предположим, вы его построите, — сказал он. — Но каков будет ущерб?

Несмотря на заверения Барта, мужчина явно был обеспокоен тем, сколько пресной воды попадет в воды залива и как она повлияет на любительское рыболовство.

— Пятнистому горбылю точно каюк, — заявил он. — Будь это естественный прорыв дамбы, я был бы только за, — добавил он. — Но когда мы, люди, вмешиваемся, это редко заканчивается хорошо. Потому мы и дошли до жизни такой.

Еще немного — и будет слишком жарко.

Очередным душным днем я вернулась в Новый Орлеан, чтобы встретиться с геологом Алексом Колкером, специалистом по прибрежным отложениям. Колкер преподает в Морском консорциуме университетов Луизианы, а помимо педагогической деятельности иногда организует велосипедные экскурсии по городу. В отличие от более традиционных экскурсий, рассказывающих о призраках, вуду и пиратах, он делает акцент на гидрологию. Он согласился взять меня с собой, хотя и предупредил, что придется встать пораньше, так как к полудню улицы превратятся в сауну.

— Город в основном построен у реки, — заметил Алекс, когда мы выехали из крепко спящего Садового района. — Если говорить коротко, то более высокие районы идут вдоль ее берегов, а более низкие — это бывшие топи и болота.

Мы бодро крутили педали на север по Джозефин-стрит, удаляясь от Миссисипи и незаметно спускаясь все ниже. Высокие особняки уступили место одноэтажным домам на различных стадиях обветшания и ремонта.

Колкер затормозил перед огромной ямой на дороге. Ее залатали асфальтом, но на том же месте образовалась новая выбоина.

— Оседание идет сразу на нескольких уровнях, — пояснил Алекс. — Если смотреть шире, то мы видим деградацию болот. А в более мелком масштабе имеется вот такое проседание почвы.

Чуть дальше мы увидели канализационный люк, который возвышался над дорогой, как башня танка.

— Его, видимо, укрепили, чтобы не оседал или хотя бы не оседал так быстро, как земля вокруг, — заметил Колкер. Рядом висела табличка с надписью «Маршрут эвакуации».

В туристических буклетах Новый Орлеан называют «Городом-полумесяцем» из-за изгиба реки, вдоль которого он построен, или «Беззаботным городом» из-за царящей там непринужденной атмосферы. Местные жители не такие оптимистичные, они прозвали город «чашей». Сегодня «чаша» почти вся расположена на уровне моря или ниже, местами — на четыре-пять метров. Находясь в городе, трудно представить, что он весь опускается вниз прямо под вашими ногами, но это именно так. Недавнее исследование, основанное на спутниковых данных, показало, что некоторые районы Нового Орлеана за 10 лет просели почти на 15 см[48]. «Это один из самых быстрых процессов проседания грунта на Земле», — отметил Колкер.

Мы еще несколько раз остановились полюбоваться на разные ямы и впадины — вон, смотри, еще провал! — и наконец приехали на насосную станцию «Мельпомена». Она находится в Бродмуре, низинном районе, который иногда называют Floodmoor (Потопмур). Станция была заперта, но через окна виднелись длинные предметы, похожие на лежащие на боку ракеты. Это были винтовые насосы Вуда, названные в честь их изобретателя Альберта Болдуина Вуда. Вуд запатентовал свою разработку в 1920 г., когда вера во всемогущество технического прогресса была особенна сильна.

«Ситуация со сточными водами Нового Орлеана ужасна»[49], — говорилось на первой странице газеты Item, вышедшей в мае того же года. Чтобы решить проблему, Новый Орлеан построил самую большую дренажную систему в мире.

«Каждый день Человек одерживает верх над Природой, — говорилось в статье. — Он обуздал гигантскую реку Миссисипи и заставил ее течь туда, куда она течь не желает».

В 1920 г. в Новом Орлеане было шесть насосных станций, включая «Мельпомену». Они позволили осушить «старые болота» и построить на их месте жилые районы, например Лейквью и Джентилли. Сегодня здесь 24 станции и 120 насосов. Во время штормов дождевая вода наполняет каналы, достойные Венеции. Эта вода затем перенаправляется в озеро Пончартрейн. Без этой системы целые районы города быстро стали бы непригодными для жизни.

Но великолепная дренажная система Нового Орлеана, как и великолепная система дамб, имеет и обратную сторону. Так как болотистые почвы уплотняются за счет дренирования, откачка воды из земли усугубляет ту самую проблему, которую необходимо решить. Чем больше воды откачивается, тем быстрее оседает город. А чем ниже он опускается, тем больше воды приходится откачивать.

— Это серьезная часть проблемы, — сказал мне Колкер, когда мы снова забрались на наши влажные велосипеды. — Откачка ускоряет оседание, и получается замкнутый круг.

Пока мы ехали, разговор зашел об урагане «Катрина». Колкер переехал в Новый Орлеан примерно через полтора года после этого бедствия. Он вспомнил, что еще несколько лет след от поднявшейся воды по всему городу был хорошо виден на стенах большинства зданий.

— Вот здесь вода поднялась от полутора до двух метров, — сказал он мне в какой-то момент.

«Катрина» была исключительно сильным ураганом, но далеко не самым страшным из возможных. Когда она шла на север ранним утром 29 августа 2005 г., «глаз бури» прошел через восточную часть города. А значит, самый сильный ветер был еще восточнее, над городами Уэйвленд и Пасс-Кристиан, в штате Миссисипи. На короткое время показалось, что Новому Орлеану повезло.

Но ураган нагнал воду в сеть каналов вдоль восточной окраины города. Эти каналы — Промышленный канал, Соединительный канал и выходной канал Миссисипи — Залив (в народе известный как «Выход») — были вырыты для судоходства, чтобы обеспечить кратчайший путь между рекой и морем. Примерно в 7:45 утра дамбы на Промышленном канале рухнули, и шестиметровая стена воды обрушилась на район Лоуэр-Найнт-Уорд. Погибло по меньшей мере 60 человек, преимущественно афроамериканцев.

Вода также хлынула в озеро Пончартрейн. Когда ураган продвинулся вглубь страны, эта вода была вытеснена на юг, из озера в дренажные каналы города. Эффект был такой, словно в гостиную вылили целый бассейн воды. Вскоре дамбы на каналах 17-й стрит и Лондон-авеню рухнули. На следующий день под водой оказалось 80 % «чаши».

Сотни тысяч людей эвакуировались из Нового Орлеана перед ураганом. Поскольку город оказался затоплен, было неясно, когда они вернутся и вернутся ли вообще. «Доводы против восстановления погрузившегося под воду Нового Орлеана», — гласил заголовок в газете Slate через неделю после урагана[50].

«Пора взглянуть в лицо геологическим реалиям и начать тщательно спланированную деконструкцию Нового Орлеана», — говорилось в статье, напечатанной в The Washington Post[51]. В качестве временного решения автор статьи Клаус Джейкоб, геофизик и эксперт по управлению рисками, предложил переделать часть Нового Орлеана «в город плавучих домиков». Тогда можно было бы дать Миссисипи разлиться снова, «чтобы наполнить „чашу“ свежими наносами». (В 2011 г. Джейкоб предупреждал, что метро Нью-Йорка затопит во время сильного урагана, что и произошло через год во время мощнейшего урагана «Сэнди».)

Консультативная группа, назначенная мэром Нового Орлеана[52], рекомендовала снова заселить только самые высокие районы города Джентилли и Метейри — те, что расположены вдоль реки, на прирусловых гривах. Затем следовало провести процесс планирования с привлечением общественности и определить, какие низко расположенные районы следует вновь заселить, а какие забросить.

Одно за другим выдвигались предложения уступить воде ту или иную часть города, но все их отклонили. Отступление могло бы иметь смысл с точки зрения геофизики, но не политики. И поэтому Инженерному корпусу снова было поручено укрепить дамбы, на этот раз против штормовых волн из залива. К югу от города Корпус построил самую большую в мире насосную станцию, ставшую частью сооружения стоимостью $1,1 млрд, называемого Западным запорным комплексом. На востоке было построено защитное заграждение от штормового нагона на озере Борн — бетонная стена длиной больше 3 км и толщиной 1,5 м, которая обошлась в $1,3 млрд. Корпус перекрыл Выходной канал Миссисипи — Залив каменной плотиной шириной 300 м и установил массивные ворота и насосы между дренажными каналами и озером Пончартрейн. Насосы у начала канала на 17-й стрит, самого важного дренажного канала города, были рассчитаны на откачку 340 кубометров воды в секунду[53] — это поток, превосходящий реку Тибр.

Эти циклопические сооружения сохранили город сухим во время нескольких недавних ураганов, и в каком-то смысле сегодня Новый Орлеан защищен гораздо лучше, чем в то время, когда на него обрушилась «Катрина». Но то, что, с одной стороны, выглядит как защита, с другой — больше похоже на ловушку.

— Нужно достраивать побережье, — сказал мне Джефф Хеберт, бывший заместитель мэра Нового Орлеана. — Потому что, если не будет побережья, не станет и Нового Орлеана. Когда прорывы плотин прекратились, земля на юге ушла под воду, и залив приблизился к городу примерно на 32 км[54]. Есть данные, что на каждые 5 км, которые урагану нужно пройти по суше, высота приливной волны уменьшается на 30 см[55]. Если это так, то угроза Новому Орлеану возросла на два метра.

«Вилой природу гони, она все равно возвратится, — писал Гораций в 20 г. до н. э. — Тайно прорвавшись, она победит пресыщенье больное»{8}.

Ближе к концу нашей экскурсии по оседающим районам города мы с Колкером проехали на велосипеде через Французский квартал, где, несмотря на ранний час, улицы были полны туристов с напитками в руках. В парке Вольденберга мы поднялись на вершину дамбы и посмотрели на Миссисипи, в сторону района Алжир-Пойнт.

Я спросила Колкера, каким он видит будущее.

— Уровень моря будет расти и дальше, — сказал он. — Отводы возле Плакеминса добавят немного земли к болотам, лежащим к югу от города, как и более традиционные проекты вроде BA-39. Но я думаю, что районы, которых не коснулась перестройка, будут затопляться все чаще и чаще. Мы будем терять землю и дальше.

По предсказанию Колкера, город, некогда известный как Остров Новый Орлеан (L’Isle de la Nouvelle Orleans), в ближайшие годы «будет все больше и больше походить на остров».

Остров Жан-Шарль в приходе Тербон находится в 80 км к юго-западу от Нового Орлеана и на несколько десятилетий опережает его. До острова можно добраться по единственной узкой дамбе, которая раньше шла по суше. А сейчас, если выбрать удачный момент, можно рыбачить прямо из машины.

— Весной на дороге всегда стоит вода, когда дует южный ветер, — сказал мне Бойо Биллиот.

Мы стояли на заднем дворе дома, в котором он вырос и в котором до сих пор живет его мать. Он покачивался над нами на четырехметровых сваях. Несколько американских флагов развевались на крыльце. Была зима и конец сезона охоты на оленей. Биллиот был одет в камуфляж. Его телефон то и дело позванивал: друзья-охотники интересовались, где он находится.

Биллиот — широкоплечий мужчина с хриплым голосом и козлиной бородкой с проседью. Он может проследить свою родословную до Жана-Шарля Накина, который дал острову название в начале XIX в. (Этот самый Жан-Шарль был сообщником легендарного пирата Жана Лафита.) Сын Накина Жан-Мари женился на туземке и сбежал на остров после того, как отец отрекся от него. Дети Жана-Мари, в свою очередь, женились на потомках трех племен: билокси, читимача и чокто[56]. Большинство их детей остались на острове, где они сформировали собственное сплоченное, во многом самодостаточное общество.

— Это общество существовало много лет, и никто не знал, что здесь кто-то живет, — сказал мне Биллиот. — О Великой депрессии они понятия не имели, на них она никак не сказалась.

Биллиот вырос на острове Жан-Шарль в 1950-х гг. и говорил на смеси луизианского французского и чокто. «На острове все друг друга знали», — вспоминал он. Люди по-прежнему зарабатывали на жизнь в основном охотой, рыболовством и сбором устриц. У его отца была лодка для ловли креветок, которую он пришвартовал прямо перед домом. В те дни через весь остров тянулась глубокая протока, и люди ловили в ней крабов. Недавно построенная дорога на большую землю не пользовалась большим спросом, потому что на острове были собственные продуктовые магазины.

Теперь их здесь нет. Осталось около 40 стоящих на сваях домов, многие из которых заброшены. С тех пор как Биллиот был ребенком, остров Жан-Шарль сократился с 90 до 1,5 км^2 — он потерял больше 98 % площади.

Причины все те же. Это часть древней дельты, почва которой уплотняется. Уровень моря повышается. В начале XX в. новые наносы перестали накапливаться из-за мер по борьбе с наводнениями. Затем пришли нефтедобытчики и прорыли каналы через заболоченные районы. Каналы наполнились соленой водой, и по мере того, как соленость повышалась, тростник и другие болотные травы исчезали. Из-за гибели растительности каналы расширились еще больше, впуская еще больше соленой воды, что привело к еще большему вымиранию растений и еще большему расширению каналов.

— Почти как на старом видеоплеере, когда надо было держать кнопку перемотки, чтобы найти нужное место в фильме, — сказала мне дочь Биллиота, Шантель Комардель. Она сидела на кухне высоко стоящего на сваях дома с матерью Биллиота, которую она называла «маман». Стены были увешаны семейными фотографиями. — Каналы как будто нажали кнопку быстрой перемотки затопления острова.

После того как череда ураганов в 1980-х гг. затопила трейлер, в котором жили Биллиот с дочерью и другими членами семьи, они уехали с острова. С каждым последующим ураганом исчезал очередной кусок земли, и все больше семей уезжало. В начале XXI в. вокруг остатков острова Жан-Шарль было возведено кольцо дамб. Они превратили протоку, где люди когда-то ловили рыбу и крабов, в узкий стоячий пруд. Внутри дамб потеря земли замедлилась. Снаружи и вдоль дороги стало только хуже.

Даже тогда остатки острова Жан-Шарль еще можно было сохранить. В то время разрабатывались планы создания мощной системы защиты от ураганов под названием «Проект Морганза», и в нее можно было бы включить и этот остров. Но специалисты Корпуса порекомендовали отказаться от дополнительных инженерных работ. Если расширить проект, пришлось бы добавить к его миллиардной стоимости еще $100 млн, а спасли бы всего 120 га раскисшей земли[57]. За такие деньги можно купить в пять раз больше земли, скажем в Чикаго.

Жители острова, а также семьи, которые покинули его, практически все являются членами группы «Остров Жан-Шарль», в которую входят потомки племен билокси, читимача и чокто. Комардель — секретарь группы, Биллиот — заместитель руководителя, а сам руководитель — дядя Биллиота. Когда стало ясно, что дорогу смоет, как в конце концов и сам остров, был разработан план перемещения всей общины в глубь континента. На первом этапе строительства группа подала заявку на федеральный грант в размере $50 млн, который был предоставлен в 2016 г. Однако во время моего визита деньги завязли где-то в бюрократических недрах штата, и жители острова не знали, что с ними будет дальше.

Когда я бродила мимо пустых домов, оклеенных табличками «Посторонним вход воспрещен», то могла понять экономическую логику «запланированной деконструкции острова». И все же несправедливость была вопиющей. Билокси и чокто пришли в Луизиану после того, как их лишили земель предков, расположенных дальше на востоке. Люди мирно жили на этом самом острове только потому, что он был слишком отдаленным и не имел коммерческого значения, так что им просто больше никто не интересовался. Их мнения никто не спрашивал, когда принимались решения по дноуглубительным работам нефтяных каналов и по «Проекту Морганза». Они никак не участвовали в попытках контролировать Миссисипи, а сейчас, когда были введены новые формы контроля, чтобы противостоять последствиям старых, они по-прежнему ни на что не влияют.

— Трудно представить, что здесь больше никто не будет жить, — сказал мне Биллиот. — Но я сам был свидетелем тому, как остров исчезает прямо на глазах.

Издалека Комплекс контроля Олд-ривер похож на ряд сфинксов, которые срослись ушами. Сооружение имеет 130 м в длину и 30 м в высоту. Если подойти достаточно близко, то видно, что головы сфинксов — это краны, а задние ноги — стальные ворота. Если и есть хоть одно инженерное сооружение, которое воплощает в себе многовековые усилия по укрощению Миссисипи, перенаправлению ее «туда, куда она течь не желает», — то это именно Комплекс. В отличие от дамб или водосбросов, которые останавливали разливы реки, Комплекс призван остановить время.

Он стоит на широкой равнине примерно в 200 км вверх по течению от города Батон-Руж. Где-то здесь, примерно 500 лет назад, Миссисипи разбушевалась и породила гидрологическую и номенклатурную путаницу. Река так сильно отклонилась на запад, что слилась с рекой Атчафалайя, в то время притоком другой реки, Ред-ривер, которая сама была притоком Миссисипи. Атчафалайя намного короче, а ее уклон — сильнее, чем у Миссисипи на последних сотнях километров ее течения, и теперь у последней появился выбор. Она могла течь старым путем к заливу, через Новый Орлеан и Птичью Лапку, или же изменить маршрут и пойти коротким путем по руслу Атчафалайи. До середины XIX в. этот выбор усложнялся из-за огромного затора на Атчафалайе, такого плотного, что по нему можно было бы перейти реку пешком. Но когда затор разобрали — в том числе с помощью нитроглицерина, — по руслу Атчафалайи из Миссисипи стало течь все больше и больше воды. По мере того как поток на Атчафалайе увеличивался, ее русло все больше расширялось и углублялось.

При обычном ходе событий русло Атчафалайи становилось бы все шире и глубже и в конце концов река полностью вобрала бы в себя все воды Миссисипи в ее нижнем течении. В этом случае Новый Орлеан остался бы без воды, а все промышленные объекты, выстроенные вдоль реки, — нефтеперерабатывающие и очистительные заводы, элеваторы, контейнерные порты — оказались бы бесполезными. Это сочли недопустимым, и в 1950-х гг. в дело вмешался Инженерный корпус. На боковом рукаве Миссисипи под названием Олд-ривер был установлен навигационный шлюз и были прорыты два огромных канала оттока с плотиной и водосбросом. Так что у Атчафалайи не осталось другого выбора, как только сохраниться в том виде, в котором она была еще в эпоху Эйзенхауэра.

Задолго до того, как я увидела Комплекс контроля, я прочитала о нем в классическом произведении Джона Макфи «Атчафалайя», поучительном рассказе, полном черного юмора. По словам Макфи, Корпус вкладывает все свое сердце — и миллионы тонн бетона, — чтобы не дать Миссисипи поменять русло, и считает, что ему это удалось.

«Инженерный корпус может заставить Миссисипи течь туда, куда надо»[58], — сказал некий генерал после того, как в 1973 г. контроль над Олд-ривер был почти потерян и едва не случилась беда. Макфи с восхищением пишет об упорстве, решимости и даже гениальности инженеров Корпуса, но через все эссе красной линией проходит сомнение. А вдруг они просто обманывают сами себя? Как и все мы?

«Атчафалайя, — пишет Макфи. — Теперь это слово будет напоминать о любых эпизодах борьбы человека с природными силами — героической или корыстной, безрассудной или хорошо обдуманной, — когда люди мобилизуются, чтобы сражаться против земли, брать то, что им не принадлежит, надеясь наголову разбить врага, взять Олимп в осаду и ожидать капитуляции богов»[59].

Я приехала в Комплекс контроля чудным воскресным днем в конце зимы. Офис Инженерного корпуса, спрятанный за внушительной железной оградой, выглядел пустым. Но когда я нажала кнопку звонка у подъездной дорожки, интерком с треском ожил и к воротам подошел Джо Харви, специалист по управлению ресурсами. Он был одет так, словно собирался на рыбалку: непромокаемые штаны, заправленные в зеленые резиновые сапоги. Харви привел меня к беседке, откуда открывался вид на Комплекс и водосбросный канал.

Под шум бурлящей в канале воды мы поговорили об истории речных потоков.

— В 1900 г. около десяти процентов воды из Ред-ривер и Миссисипи, вместе взятых, уходило в Атчафалайю, — объяснил Харви. — В 1930 г. отток составил около двадцати процентов. К 1950 г. — уже тридцать. Тенденция была налицо, и тогда Корпусу пришлось вмешаться.

Мы все еще соблюдаем соотношение семьдесят к тридцати, — заметил Харви. — Каждый день инженеры измеряют поток Ред-ривер и Миссисипи и соответствующим образом регулируют шлюзовые ворота. В это воскресенье они пропускали около 1100 кубометров в секунду.

Отсюда до устья Миссисипи около 500 км, — продолжал он. — А до устья Атчафалайи — где-то 225. Примерно вдвое меньше. Значит, река хочет идти в этом направлении. Но если так случится… — Он замолчал.

Два человека рыбачили в водосбросном канале с маленькой моторной лодки, и я спросила Харви, что здесь можно поймать.

— Да все то же, что водится в Миссисипи, — сказал он. — Конечно, сейчас тут много карпа, и это плохо. Его все еще стараются держать подальше от Великих озер, — добавил он. — Здесь-то он просто повсюду.

Макфи включил очерк «Атчафалайя» в свою книгу «Управление природой» (The Control of Nature), опубликованную в 1989 г. С тех пор значение слова «управление» сильно усложнилось, не говоря уже о самой «природе». Дельту Луизианы гидрологи часто называют «единой системой природы и человека» (coupled human and natural system, сокращенно CHANS).

Так себе аббревиатура — и очередная номенклатурная путаница, — но о том, что мы тут натворили, простыми словами не расскажешь. Миссисипи, которая была укрощена, выпрямлена, упорядочена и скована, все еще может проявлять божественную силу; хотя это уже и не совсем река. Трудно сказать, кто сегодня живет на Олимпе и есть ли там вообще кто-нибудь.

В дикой природе

1

За пару недель до Рождества 1849 г. Уильям Льюис Мэнли поднялся на перевал и увидел «самую поразительную картину бескрайней безжизненной пустыни, какая когда-либо открывалась людским глазам». Мэнли стоял на территории нынешней юго-западной Невады, недалеко от горы Стирлинг[60]. Он представил своих родителей дома, в Мичигане, с «хлебом и бобами, в изобилии на столе»[61], и сравнил это со своим положением — «пустой желудок и пересохшее саднящее горло». Когда он спускался, садилось солнце, земля погружалась в сумрак, и мысли его становились все мрачнее. Мэнли заплакал, потому что, как он позже вспоминал, «мне казалось, что я вижу будущее, и оно представлялось мне горьким».

Мэнли заблудился в пустыне из-за ряда неудачных решений. Тремя месяцами ранее он и еще примерно 500 других «аргонавтов» собрались в Солт-Лейк-Сити, планируя вместе отправиться в страну золота, в северную Калифорнию. Они прибыли в Солт-Лейк слишком поздно, чтобы идти прямым путем через горы Сьерра-Невада, поэтому, чтобы избежать снегопада на перевалах, они двинулись на юг, по вьючной тропе в сторону Лос-Анджелеса. Через несколько недель после начала путешествия они столкнулись с другой группой золотоискателей, которую возглавлял разговорчивый житель Нью-Йорка по имени Орсон Смит. У Смита с собой имелся грубый набросок карты, на котором был отмечен другой, якобы более короткий путь на запад. Большинство членов группы Мэнли и он сам решили последовать за Смитом, но через несколько дней многие отказались от этой затеи и вернулись на прежний путь, так как дорогу им преградил каньон, настолько глубокий, что его нельзя было пересечь в фургонах[62]. (Вскоре назад повернул и сам Смит.) Однако Мэнли и еще несколько десятков человек двинулись в обход каньона, надеясь выйти на этот сомнительный короткий путь.

Вскоре выяснилось, что каньон был наименьшей из бед. Пытаясь его обойти, они попали в одно из самых негостеприимных мест на континенте — каменистую пустыню, где, наверное, никогда еще не ступала нога белого человека. (Через сто лет большая часть этих мест будет отведена под ядерные испытания.) Воды было мало, а та, что им попадалась, была слишком соленой и не годилась для питья.

Для быков не хватало корма, они ослабли и отощали. Когда одного закололи, чтобы съесть, его кости, как заметил Мэнли, были наполнены не костным мозгом, а кровянистой жижей, «напоминающей гниль»[63].

Мэнли путешествовал с другом, с которым ехали жена и трое маленьких детей. Сам Мэнли занимался рекогносцировкой, шел впереди каравана, чтобы разведать путь. Его рассказы об увиденном были настолько безрадостными, что через некоторое время друг попросил его ничего больше не говорить[64]; жена была не в состоянии все это слушать. Когда отряд добрался до Долины Смерти — тогда еще неизведанного участка пустыни, — все окончательно пали духом. Через несколько дней после того, как Мэнли плакал на перевале, один из членов их небольшого отряда назвал эти места «свалкой Создателя»[65], куда тот выбросил «мусор, оставшийся после сотворения мира». Другой сказал, что это, должно быть, «то самое место, где жену Лота превратили в соляной столп», только столп был «разбит и разбросан по округе».

Лишь добравшись до края Долины Смерти, они ненадолго оживились. На каменистом выступе группа случайно наткнулась на расщелину, в которой обнаружили водоем с теплой чистой водой. Несколько мужчин нырнули в воду; один из них записал позже в дневнике, что «насладился освежающей ванной»[66]. Мэнли вгляделся в воду и заметил нечто странное. Озерцо было окружено камнями и песком. До любого другого водоема было много километров. И все же вода в нем кишела рыбой. Десятилетия спустя он будет вспоминать этих крошечных «пескарей», каждый «не более дюйма длиной»[67].

Расщелина, на которую наткнулись золотоискатели, сегодня известна как Дыра Дьявола, а «пескари» — как дьявольские карпозубики, или, говоря научным языком, Cyprinodon diabolis. Дьявольские карпозубики, как и описал их Мэнли, около 2,5 см в длину, сапфирово-голубые, с ярко-черными глазами и довольно крупными для их размера головами. Их легче всего отличить по тому, чего у них нет: у них отсутствуют брюшные плавники, которые есть у остальных карпозубиков.

Как карпозубики оказались в Дыре Дьявола — это, по выражению одного эколога, «восхитительная загадка»[68]. Расщелина представляет собой геологическую аномалию — портал в огромный, похожий на лабиринт водоносный слой, который проходит глубоко под землей и содержит воду, оставшуюся с плейстоцена. Вряд ли предки рыб могли перемещаться через водоносный слой; наиболее правдоподобное предположение ихтиологов состоит в том, что их смыло в эту расщелину в то время, когда вся эта территория была более влажной. Водоем около шести метров в длину и три с половиной в ширину — вот и вся среда обитания вида Cyprinodon diabolis. Считается, что это самый маленький ареал в мире среди всех позвоночных.

Впервые я узнала о Дыре Дьявола благодаря преступлению, которое там произошло. Теплым вечером весной 2016 г. трое мужчин, все, по-видимому, пьяные, перелезли через сетчатый забор, окружающий расщелину. Один разделся, полез купаться и оставил нижнее белье плавать в бассейне. Другого туда стошнило. На следующий день один карпозубик был найден мертвым, провели вскрытие. В итоге было заведено уголовное дело. В конце концов полиция опубликовала записи с камер наблюдения, которые я смотрела снова и снова. На видео было видно, как мужчины подъезжают к забору на квадроцикле. Затем с подводной камеры были сделаны нечеткие снимки двух ног, идущих по выступу скалы, поднимая пузыри[69].

Все в этом преступлении вызвало у меня любопытство: рыбка, которой делали вскрытие; водоем с охраной, как у окружной тюрьмы; водный мирок, непонятно как оказавшийся посреди пустыни Мохаве. Я начала изучать литературу по этому вопросу и случайно наткнулась на мемуары Мэнли «Долина смерти в 49-м» (Death Valley in ’49). Я узнала, что в пустыне обитает много разных видов рыб. Каждый год Совет по пустынным рыбам проводит заседание где-нибудь в северной Мексике или на западе Соединенных Штатов; как правило, программа занимает около 40 страниц. В одной только Долине Смерти когда-то существовало одиннадцать видов и подвидов карпозубиков. Один из них вымер, другой считается вымершим, а все остальные находятся под угрозой уничтожения. Дьявольский карпозубик вполне может считаться самой редкой рыбой в мире. Чтобы его сохранить, был построен своего рода рыбий «Мир Дикого Запада» — точная копия настоящего водоема, вплоть до скального выступа, по которому прошел тот злополучный купальщик. Тем временем со стороны испытательного ядерного полигона в Неваде к пещере все ближе подходят радиоактивные воды. Чем больше я читала обо всем этом, тем сильнее хотела своими глазами увидеть Дыру Дьявола.

Карпозубиков пересчитывают четыре раза в год. Перепись производится командой биологов из Службы национальных парков, Службы охраны рыбных ресурсов и дикой природы США и Департамента охраны дикой природы штата Невада — агентств, которые сотрудничают (а иногда и ссорятся) в борьбе за будущее рыб. Пока я готовилась к поездке, настало время летнего подсчета рыб и сорокаградусной жары.

Я встретилась с командой в ближайшем к расщелине городке — Парампе (штат Невада). В Парампе всего одна дорога, вдоль которой выстроились магазины фейерверков, гипермаркеты и казино. Оттуда до Дыры Дьявола — 45 минут езды через пустыню, кое-где покрытую зарослями колючего кустарника.

Во времена Мэнли эту расщелину было трудно заметить, пока вы практически не падали в нее. Сегодня ее нельзя не увидеть из-за трехметрового забора с колючей проволокой наверху. У одного из биологов был ключ от ворот. За ними начиналась крутая, скользкая тропинка. Несмотря на палящее солнце, в расщелине было сумрачно. Даже в середине лета водоем днем освещается прямыми солнечными лучами в течение всего лишь нескольких часов.

Некоторые биологи тащили куски металлических лесов, из которых потом были сложены узкие мостки. Другие несли баллоны и снаряжение для дайвинга. За всей операцией наблюдал Кевин Уилсон, эколог из Службы национальных парков. Уилсон провел большую часть взрослой жизни, работая с Cyprinodon diabolis, и считается своего рода заведующим Дырой Дьявола. (Хотя она находится не в Долине Смерти, а расположена за Погребальными горами, в долине Амаргоса, — с административной точки зрения она считается частью Национального парка «Долина Смерти».) Незадолго до моего приезда Уилсон стал героем статьи в газете High Country News, в которой говорилось о последствиях того самого злостного вторжения в водоем. В значительной степени благодаря его усилиям мужчина, искупавшийся там голышом, угодил в тюрьму. (Второй, которого стошнило, получил условный срок.) Журналистка изобразила Уилсона героем — этаким упорным детективом Коломбо пустыни, — хотя при этом назвала его пузатым и угрюмым[70]. Уилсон все еще озадаченно раздумывал над этим описанием. В какой-то момент он повернулся боком, чтобы я посмотрела на его живот в профиль.

— Разве ж это пузо? — спросил он.

Я сказала, что больше подошло бы слово «животик». В обычных обстоятельствах Уилсон был бы среди тех, кто готовился к погружению, но недавно он провалил какую-то проверку уровня физической подготовки сотрудников. Это стало темой для новых шуток.

Когда все оборудование было привезено и собрано, другой биолог Службы парков, Джефф Голдштейн, зачитал инструктаж по технике безопасности. Если кто-то пострадает, его придется вывозить на вертолете, а вертолет прилетит только через 45 минут. «Так что поосторожнее там», — сказал он. Затем он провел опрос: сколько карпозубиков, по нашему мнению, будет там обнаружено?

— Думаю, 148, — предположил Уилсон.

Амбре Шодуан, тоже из Парковой службы, назвала число 140. Олин Фейербахер и Дженни Гамм из Службы охраны — 160 и 175 соответственно. Брэндон Зенгер из штата Невада решил, что их будет 155. Шодуан и Фейербахер, как я узнала, были семейной парой. Фейербахер рассказал, что сделал предложение своей невесте в Дыре Дьявола. Уилсон изобразил, что его сейчас стошнит.

Как у обычного городского бассейна, у Дыры Дьявола есть мелкая и глубокая часть. Глубокая часть и в самом деле очень глубока. По данным Парковой службы, она уходит вниз «более чем на 150 м». Насколько более, остается только догадываться, потому что никто не добирался до дна живым. В 1965 г. двое молодых дайверов отправились на разведку, но так и не вернулись. Скорее всего, их тела все еще где-то там, внизу. В мелкой части на глубине примерно 30 см находится наклонный известняковый выступ, который называют «полкой». Как раз там рыбы обычно мечут икру и там же находят больше всего пищи.

Гольдштейн и Зенгер, в масках, шортах и футболках, с кислородными баллонами, погрузились в воду. Через несколько секунд они исчезли в темноте. Тем временем Шодуэн, Фейербахер и Гамм опустились на четвереньки на мостках и стали считать рыбу на наклонном выступе. Они называли числа, а Уилсон вносил их в специальный бланк.

Как только перепись рыб на «полке» закончилась, все отошли в тень, чтобы дождаться, когда ныряльщики всплывут на поверхность. В скалах визгливо прокричал сыч. Солнечные лучи ползли по западному краю расщелины.

— Не забывайте пить, — предупредил Уилсон.

Я заметила по периметру водоема кольцо засохшей грязи, как на ванне, и спросила о нем Амбре. Она объяснила, что кольцо образовалось из-за притяжения Луны; водоносный слой под нами был настолько велик, что в нем происходили приливы и отливы.

Хотя карпозубики обитают только в верхних слоях водоема — они редко встречаются ниже 20 м, — громада водоносного слоя все же повлияла на них. В пустыне очень большие перепады между ночной и дневной температурой, а также зимней и летней. Но в этой пещере вода нагревается от геотермальной энергии и круглый год имеет температуру 34 °C и постоянную, хотя и очень низкую, концентрацию растворенного кислорода. Обычно высокая температура и низкое содержание кислорода смертельны для рыб. Но дьявольские карпозубики каким-то образом приспособились к этим условиям, и, что особенно важно, только к ним. Считается, что именно суровая среда вынудила рыбу потерять брюшные плавники; отращивание дополнительных придатков просто не стоило затраченной энергии.

Наконец появились сполохи света от фонарей дайверов, пронизывающие водоем, как лучи прожекторов. Гольдштейн и Зенгер выбрались из воды. Зенгер держал в руках специальный планшет для записей под водой, испещренный колонками цифр.

— На этом планшете — ключ к целой вселенной, — объявил Уилсон.

Все поднялись по каменистой тропинке, прошли через дыру в заборе и вышли на стоянку. Зенгер зачитал цифры на планшете. Уилсон сложил их с числом рыб, посчитанных на «полке», и получил общую сумму: 195. На 60 карпозубиков больше, чем в предыдущей переписи, и больше, чем кто-либо осмеливался предположить. Все кинулись обниматься и поздравлять друг друга. Гольдштейн исполнил, как он выразился, «танец счастья».

— Если рыбы много, мы в шоколаде, — сказал он.

Позже я подсчитала. В общей сложности все дьявольские карпозубики весили около ста граммов[71]. Чуть меньше одного филе-о-фиш из «Макдоналдса».

В те времена, когда первопроходцы отправились на золотые прииски, считалось, что человек с метким глазом никогда не умрет с голоду. Мэнли вручили его первую винтовку, когда ему было четырнадцать; отец торжественно сказал ему, что она «подходит хоть для дроби, хоть для пуль»[72]. Вскоре он отлично научился охотиться, и голуби, индюки и олени, которых он убивал, были желанным дополнением к семейному столу. В свои двадцать с небольшим Мэнли отправился в Висконсин, по пути питаясь лишь за счет охоты. Как-то раз он убил четырех медведей за три дня. Он съел столько медвежатины, что весь следующий день его тошнило. «Пока у меня было оружие и патроны, я всегда мог настрелять дичи, чтобы не умереть с голоду», — напишет он позже. В 1849 г. он и его спутники таким же образом добрались до Солт-Лейк-Сити. Мэнли убил лося весом более 200 кг, из которого получилась «превосходнейшая еда, достойная гурмана»[73].

Но бесконечных кладовых не бывает. Такие, как Мэнли, продвигались через континент, попутно добывая себе пищу, но при этом лишая такой же возможности других. В 1850-е гг. Торо сетовал на исчезновение в Новой Англии лосей, пум, бобров и росомах: «Не понаслышке я знаком с нарушенной, изувеченной природой»[74]. Дикие индейки, которые когда-то кишели в лесах, почти исчезли к 1860-м гг. Канадские олени вапити, некогда в изобилии водившиеся от Атлантики до Миссисипи, исчезли к 1870-м гг. Странствующие голуби, стаи которых были такими огромными, что затмевали солнце, были полностью истреблены примерно в то же время; последнее их огромное гнездовье — оно же стало и местом последней грандиозной бойни — было замечено в 1882 г.[75]

«Подсчитать количество бизонов, живших в любой момент времени до 1870 г., так же легко, как пересчитать все листья в лесу»[76], — писал Уильям Хорнадей, который служил главным таксидермистом в Смитсоновском институте, а затем директором зоопарка Бронкса. К 1889 г., по подсчетам Хорнадея, число бизонов, живущих «дикими и незащищенными», сократилось до менее чем 650 голов. Он предсказал, что через несколько лет «едва ли останется хоть одна кость на земле, чтобы свидетельствовать о существовании самого плодовитого вида млекопитающих из всех известных человеку»[77].

Уже во времена палеолита люди отправили в небытие множество животных: мамонтов, шерстистых носорогов, мастодонтов, глиптодонтов и североамериканских верблюдов. Позже, когда полинезийцы заселили острова Тихого океана, они уничтожили таких существ, как гигантские птицы моа, обитавшие в Новой Зеландии, и крупные дикие утки моа-нало, жившие на Гавайях. Когда европейцы достигли островов Индийского океана, они стали причиной гибели, среди прочих, дронта, рыжего маврикийского пастушка, маскаренской лысухи, родригесского дронта и ибиса острова Реюньон.

Что изменилось в XIX в., так это сам темп уничтожения видов. Если раньше потери происходили постепенно — настолько, что участники даже не осознавали происходящее, то появление таких технологий, как железная дорога и скорострельная винтовка, превратило вымирание в легко наблюдаемое явление. В Соединенных Штатах, да и во всем мире, стало возможным наблюдать за исчезновением существ в реальном времени. «Чтобы один вид оплакивал другой — это нечто новое под солнцем»[78], — заметил Альдо Леопольд в эссе, посвященном кончине странствующего голубя.

В XX в. кризис биоразнообразия, как его в конечном итоге стали называть, только ускорился. Сегодня темпы вымирания в сотни, а то и в тысячи раз превышают так называемые фоновые показатели, которые существовали на протяжении большей части геологического времени[79]. Вымирание затронуло все континенты, все океаны и все таксоны. Кроме видов, которые уже официально считаются находящимися под угрозой исчезновения, эта тенденция затрагивает бесчисленное множество других. Американские орнитологи составили список «широко распространенных птиц, численность которых резко снижается», включив в него, например, серебристых чаек, полевых овсянок и дымчатых иглохвостов[80]. Сильно сокращается даже число насекомых, которых долгое время считали неподвластными вымиранию[81]. Целые экосистемы находятся под угрозой, и эти потери влекут за собой потери еще бо́льшие.

Если мерить по прямой, то от искусственной Дыры Дьявола до настоящей — всего пара километров. Искусственная Дыра находится в здании, похожем на ангар без опознавательных знаков. У входа висит пара плакатов. Один гласит: «Внимание! Без средств индивидуальной защиты проход запрещен», а второй: «Внимание! Монооксид дигидрогена: соблюдайте крайнюю осторожность».

Во время первого посещения я спросила, что означают эти надписи. Мне сказали, что их там разместили, чтобы удержать излишне активных, но не имеющих особых познаний в химии протестующих от попыток ворваться и разгромить это место. (Монооксидом дигидрогена в шутку называют воду.) Прежде чем мне позволили войти, пришлось наступить в емкость с чем-то похожим на мочу (оказавшимся дезинфицирующим средством).

Внутри вдоль стены тянулись стальные балки, пластиковые трубы и электрические провода. Бетонная дорожка огибала бассейн, тоже сделанный из бетона. Место было столь же «живописным», как заводской цех. Больше всего оно походило на резервуар с отработанным топливом, который я как-то видела во время экскурсии по атомной электростанции. С другой стороны, искусственная пещера была создана, чтобы «очаровывать» рыб, а не меня.

В точности воспроизвести водоем, дна которого никто так и не смог достичь, явно невозможно, так что глубокая часть копии Дыры Дьявола опускается всего на семь метров. Но во всех остальных отношениях модель очень похожа на оригинал. Так как водоем в природной расщелине почти всегда находится в тени, у дубликата есть решетчатый потолок, который наподобие жалюзи открывается и закрывается в зависимости от времени года. Так как температура воды в природном водоеме всегда равна 34 °C, в симуляторе есть резервная система отопления. Есть и расположенный на небольшой глубине выступ такой же формы, в данном случае сделанный из пенополистирола, покрытого стекловолокном. (Для изготовления копии использовались изображения, полученные с помощью лазерного сканирования настоящей «полки».)

В искусственный водоем перевезли не только самих карпозубиков, но и большую часть элементов пищевой цепочки Дыры Дьявола. На пенопластовом уступе колышутся облака таких же ярко-зеленых водорослей, как и на известняковом. В воде плавают те же крошечные беспозвоночные: улитка из рода Tryonia, крошечные раковинные рачки, столь же крошечные веслоногие рачки и несколько видов жуков.

Условия в резервуаре постоянно контролируются. Если, скажем, рН или уровень воды начинает падать, сотрудники получают сигналы от компьютерной системы оповещения. Когда происходят серьезные скачки, система рассылает телефонные звонки. Не раз Фейербахеру, работающему на этом объекте, приходилось выезжать туда из дома в Парампе посреди ночи.

Создание этого симулякра началось в 2006 г. В ту мрачную для карпозубиков весну перепись показала рекордно низкую численность популяции: 38 особей. «Мы были более чем обеспокоены», — рассказывал Фейербахер. Пока объект стоимостью $4,5 млн находился в стадии строительства, численность карпозубиков немного восстановилась. Затем, в 2013 г., произошло еще одно сокращение популяции. В результате весенней переписи было обнаружено всего 35 рыбок, и объект, все еще находящийся на стадии испытаний, был срочно введен в эксплуатацию. «Нам позвонили сверху и спросили: „Что нужно, чтобы вы были готовы через три месяца?“», — вспоминал Фейербахер.

В природе карпозубики живут около года; в резервуаре они могут продержаться вдвое дольше. Ко времени моего приезда «Дыра Дьявола — младшая» действовала уже шесть лет. В ней содержалось около 50 взрослых рыб. В зависимости от точки зрения, можно сказать, что это много — на 15 больше, чем общая численность карпозубиков на Земле в 2013 г., — или же, наоборот, очень мало. Кроме Фейербахера здесь работают еще три человека на полной ставке, то есть примерно один сотрудник на каждые тринадцать рыб. Рыб, конечно, меньше, чем рассчитывала Служба по охране рыбных ресурсов и дикой природы США. Фейербахер предположил, что дело может быть в жуках.

Жука из рода Neoclypeodytes привезли из Дыры Дьявола вместе с другими беспозвоночными, и бетонная версия водоема пришлась ему даже слишком по вкусу. Он размножался гораздо быстрее, чем в дикой природе, и где-то в этом процессе полюбил вкус мальков-карпозубиков. Однажды Фейербахер просматривал кадры со специальной инфракрасной камеры, которая используется для отслеживания мальков, и увидел, как жучок размером с маковое зернышко пошел в атаку.

«Он был похож на собаку, почуявшую запах еды, — вспоминал Фейербахер. — Жук кружил вокруг малька, все ближе и ближе, а потом бросился на него и разорвал пополам». (Если продолжить сравнение с собакой, это как если бы спаниель напал на лося.) Чтобы удержать численность жуков под контролем, сотрудники начали устанавливать для них ловушки. Чтобы опорожнить каждую ловушку, ее содержимое нужно было просеять через мелкую сетку, а затем вытащить каждого крошечного насекомого пинцетом или пипеткой. На моих глазах два сотрудника примерно час занимались этой работой, которую приходилось выполнять каждый день. Я в который раз поразилась, насколько легче разрушить экосистему, чем управлять ею.

В зависимости от того, кого вы спросите, вы получите разные даты начала антропоцена. Геологи-стратиграфы, которые любят ясность, предпочитают отсчитывать его начало с 1950-х гг. Во времена, когда Соединенные Штаты и Советский Союз соперничали за господство в мире, как в фильме о докторе Стрейнджлаве, наземные ядерные испытания стали обычным делом. От них остался практически вечный след — повышенное содержание радиоактивных частиц, период полураспада которых достигает десятков тысяч лет[82].

Не случайно, что проблемы Cyprinodon diabolis тоже восходят к этому периоду. В январе 1952 г. президент Гарри Трумэн сделал Дыру Дьявола частью Национального парка «Долина Смерти». Трумэн объявил, что его цель состоит в том, чтобы защитить «особую группу пустынных рыб», которые жили в «поразительном подземном водоеме» и «больше нигде в мире»[83]. Той же весной Министерство обороны взорвало восемь ядерных бомб на полигоне в Неваде, примерно в 80 км к северу от Дыры Дьявола[84]. Следующей весной было взорвано еще 11 бомб. Грибовидные облака, которые были видны из Лас-Вегаса, привлекали внимание туристов.

Когда наступили 1950-е гг. — и было взорвано еще больше бомб, — застройщик по имени Джордж Суинк начал скупать участки земли вокруг Дыры Дьявола. Он планировал построить с нуля новый город для размещения сотрудников испытательного полигона[85]. В конце концов он скупил около 2000 га и начал бурить колодцы, причем один всего в 200 м от пещеры.

Затем план Суинка застопорился, и в середине 1960-х гг. землю выкупил другой застройщик, Фрэнсис Капперт. Он мечтал, чтобы по всей пустыне цвела люцерна. Когда он начал откачивать воду из водоносного горизонта, уровень воды в Дыре Дьявола стал падать. К концу 1969 г. он упал на 20 см. К следующей осени — еще на 25 см. С каждым снижением обнажалась все большая часть «полки». К концу 1970 г. нерестилище карпозубиков сократилось до размеров небольшой кухни[86]. Тогда биологу из Университета Невады пришла в голову мысль построить дополнительный выступ для размножения рыбы. Его сделали из пиломатериала и пенопласта и установили в глубоком конце водоема. Поскольку глубокая часть получает еще меньше света, чем мелкая, Служба национальных парков установила несколько ламп мощностью 150 ватт, чтобы компенсировать разницу[87]. (Искусственный выступ в конце концов был разрушен землетрясением, произошедшим в 2500 км отсюда, на Аляске; водоносный слой настолько велик, что в Дыре Дьявола бывают сейсмические сейши — по сути, мини-цунами.)

Тем временем несколько десятков карпозубиков были вывезены из пещеры в попытке создать резервные популяции. Некоторых увезли в Салин-Вэлли, к западу от Долины Смерти, других — в Грейпвайн-Спрингс, в самой Долине Смерти[88]. Третью группу отправили в место возле Дыры Дьявола, известное как Источник Чистилища, а четвертую — к профессору из города Фресно (штат Калифорния), который планировал вырастить их в аквариуме. Все эти попытки увеличить популяцию рыбок провалились.

К 1972 г., когда более трех четвертей «полки» показалось из воды, федеральное правительство решило, что у него нет другого выхода, кроме как подать в суд на компанию Cappaert Enterprises. Как утверждали юристы Министерства юстиции, когда Трумэн говорил о сохранении Дыры Дьявола, он подразумевал, что должно быть гарантировано достаточное количество воды для выживания карпозубиков. Дело «Капперт против Соединенных Штатов» в конечном итоге дошло до Верховного суда США. Пока дело переходило из инстанции в инстанцию, оно разделило жителей Невады на два лагеря. Одни видели в рыбке символ хрупкой красоты пустыни. Другие рассматривали этот случай как символ чрезмерного вмешательства со стороны правительства. На бамперах автомобилей появились наклейки «Спасите карпозубиков». Затем появились другие наклейки. «Смерть карпозубикам», — гласили они[89].

В конце концов Фрэнсис Капперт проиграл дело. (За сохранение рыбки высказались все девять судей.) В последующие десятилетия его земля была приобретена Службой охраны рыбных ресурсов и дикой природы и преобразована в Национальный заповедник дикой природы Эш-Медоуз. В заповеднике есть несколько столов для пикника, ряд маршрутов для пеших прогулок и сувенирный магазин, где среди прочего можно купить плюшевого карпозубика, похожего на сердитый воздушный шарик. Пара знаков за пределами центра указывают, что владения Капперта занимали земли двух коренных народов: пайютов и шошонов. В дамской комнате (и, возможно, в мужской тоже) есть табличка с отрывком из романа Эдварда Эбби «Отшельник пустыни» (Desert Solitaire). Хотя в книге рассказывается о том, как Эбби работал рейнджером в Национальном парке «Арки» в штате Юта, большую часть ее он написал, сидя в баре борделя всего в нескольких километрах от Дыры Дьявола. «Вода, вода, вода…» — писал он.

В пустыне нет недостатка в воде, ее здесь столько, сколько нужно: идеальное соотношение воды и камня, воды и песка, обеспечивающее то широкое, свободное, открытое, щедрое расстояние между растениями и животными, домами, поселками и городами, которое делает засушливый Запад таким непохожим на любую другую часть страны. Здесь нет недостатка в воде, если только вы не хотите возвести город там, где ему не место[90].

Кабинет Дженни Гамм, которая управляет искусственной Дырой Дьявола, находится в информационно-туристическом центре, но в той части здания, которая закрыта для посторонних. Однажды утром я зашла к ней поболтать. Эколог по образованию, Гамм только что переехала в Неваду из Техаса и была полна энтузиазма по поводу своей новой работы.

— Природная Дыра Дьявола — особенное место, — сказала она. — Мы на днях снова туда спускались, и я всех спрашивала: «Это вообще может надоесть?» Мне пока не надоело, и вряд ли это когда-нибудь случится.

Гамм вытащила сотовый телефон. На экране было изображение икринки карпозубика. Накануне вечером один из сотрудников объекта извлек икринку из водоема. «Сегодня уже должно биться сердце, — сказала она. — Вам надо это увидеть». Яйцо, сфотографированное через микроскоп, походило на стеклянную бусину.

Многие рыбы — например, толстолобик — откладывают тысячи икринок за один раз. Поэтому их легко разводить в неволе. Дьявольский карпозубик откладывает всего одну икринку размером с булавочную головку. Часто икринки съедают сами карпозубики.

Мы подъехали к искусственной Дыре Дьявола на грузовике Гамм и нашли Фейербахера в питомнике карпозубиков — комнате, заполненной рядами стеклянных резервуаров, разнообразным оборудованием и журчанием проточной воды. Фейербахер отыскал икринку, которая плавала в собственной пластиковой тарелочке, и поднес ее к микроскопу.

Когда искусственный водоем был срочно введен в эксплуатацию в 2013 г., одной из первых задач было выяснить, как его заселить. С учетом того, что на планете осталось всего 35 дьявольских карпозубиков, Служба национальных парков отказалась рисковать одной размножающейся парой. Даже икру она отдавала с неохотой. После нескольких месяцев споров и расчетов Службе охраны наконец разрешили собирать икру в межсезонье, когда шансы на выживание мальков в природе в любом случае были низкими. В первое лето была собрана одна икринка; она погибла. Следующей зимой было собрано 42 икринки; 29 из них были успешно выращены до взрослых особей.

Икринка под микроскопом доказывала, что, несмотря на проблемы с жуками, карпозубики в резервуаре размножались. Икринку нашли на маленьком коврике, который был установлен на искусственном уступе специально для этой цели. Коврик походил на кусок потрепанного ворсистого ковра.

— Хороший знак, — сказала Гамм. — Надеюсь, вокруг коврика есть и другие еще не съеденные икринки.

У зародыша в икринке действительно появилось сердцебиение. Еще там появились ярко-фиолетовые завитки — будущие пигментные клетки. Когда крошечное сердечко в крошечной икринке запульсировало, мне вспомнились первые УЗИ моих собственных детей и еще одна строчка из книги Эдварда Эбби: «Все живое на Земле — родня»[91].

Гамм сказала, что она каждый день подходит к краю бассейна и просто смотрит на рыбок. В тот день я тоже пошла посмотреть. Дьявольские карпозубики по-своему довольно яркие. Я заметила пару рыбок, которые резвились или, возможно, флиртовали в глубине. Рыбы — синие полоски, будто светящиеся на вид, — кружили друг вокруг друга в причудливом синхронном танце. Затем па-де-де прервалось, и одна рыбка метнулась в сторону радужной струйкой.

«Наблюдать, как стайка рыбок кружит в крошечном водоеме среди пустыни, — значит понять для себя что-то важное о чуде», — писал Кристофер Нормент, эколог, после посещения природной Дыры Дьявола[92]. «То же самое верно, — подумала я, глядя на резвящихся в искусственном водоеме рыбок, — даже если вода продезинфицирована и течет по трубам». Хотя, с другой стороны, что можно считать чудом?

Часто можно услышать, что природа — или, по крайней мере, наше представление о ней — тесно связана с культурой. Пока не было чего-то, что можно было ей противопоставить, — технологии, искусства, сознания, — существовала только «природа», и поэтому никакой реальной пользы от этой категории не было. Скорее всего, верно и то, что, когда придумали понятие «природа», культура уже была ею пронизана. 20 000 лет назад люди одомашнили волков. В результате появился новый вид (или подвид) животных, а также две новые категории живых существ: «домашние» и «дикие». С одомашниванием пшеницы, около 10 000 лет назад, раскололся растительный мир. Одни растения стали «культурными», другие «сорняками». В дивном новом мире антропоцена появляются все новые и новые категории.

Возьмем, например, «синантропные виды». Это животные, которые не одомашнены, и все же по какой-то причине им привольно живется в деревне или в городе. К синантропным видам (от греческого syn — «вместе» и anthropos — «человек») относятся еноты, американские вороны, серые крысы, азиатские карпы, домовые мыши и пара десятков видов тараканов. Койоты получают выгоду от человеческого присутствия, но обходят районы, где деятельность человека проявляется особенно сильно; их окрестили «синантропами-мизантропами»[93]. В ботанике существуют понятия «апофиты» — это местные растения, которые процветают там, где поселились люди; и «антропофиты» — растения, которые попали в местную флору благодаря человеку. Антропофиты можно дополнительно разделить на «археофиты», которые были распространены до того, как европейцы прибыли в Новый Свет, и «кенофиты» («неофиты»), которые распространились позже{9}.

Конечно же, на каждый вид, жизнь которого улучшилась с появлением человека, приходится множество тех, которые пострадали от этого, и поэтому есть другой набор терминов, куда более мрачный. По данным Международного союза охраны природы (МСОП), который ведет так называемую «Красную книгу», вид считается «уязвимым», если его вероятность исчезнуть в течение столетия оценивается как один к десяти. Вид называется «исчезающим», когда его численность сократилась более чем на 50 % за десятилетие или три поколения (в зависимости от того, что дольше). В категорию «находящихся на грани полного исчезновения» вид попадает, если он потерял более 80 % популяции за тот же период времени. На языке МСОП растение или животное может считаться полностью «исчезнувшим», или «исчезнувшим в дикой природе», или «возможно, исчезнувшим». Вид считается «возможно, исчезнувшим», если, по «совокупности данных», он, скорее всего, вымер, но это пока не подтверждено[94]. Среди сотен животных, которые сегодня считаются «возможно, исчезнувшими»: летучая мышь цусимский трубконос, красный колобус мисс Уолдрон, чешуехвостая крыса Эммы и новокаледонский козодой. Несколько видов, в том числе птичка пооули (чернолицая гавайская цветочница) с острова Мауи, больше не ходят (и не прыгают) по земле, а существуют только в виде клеток, сохраненных в жидком азоте. (Для такого своеобразного состояния, как анабиоз, термина еще не придумали.)

Один из способов разобраться с кризисом биоразнообразия — просто принять его. В конце концов, вымирания случались и раньше, как большие, так и очень, очень большие. Удар астероида в конце мелового периода уничтожил около 75 % всех видов на Земле. Никто их не оплакивал, и, в конце концов, вместо них появились новые виды. Но по какой-то причине — назовите ее биофилией, заботой о Божьем творении или просто страхом — люди не хотят играть разрушительную роль астероида. Поэтому мы создали еще одну категорию животных. Это существа, которых мы подтолкнули к краю пропасти, а затем выдернули обратно. Профессиональный термин для них — «зависимые от усилий по сохранению»[95], хотя их стоило бы назвать «стокгольмскими видами», ведь они не могут существовать без тех, кто приносит им вред.

Дьявольский карпозубик — классический «стокгольмский вид». Когда уровень воды в пещере упал в конце 1960-х гг., рыбы не погибли только благодаря искусственному уступу и лампам, установленным Службой национальных парков. После того как по решению суда откачка воды возле пещеры прекратилась, уровень воды снова поднялся, но водоносный слой так и не восстановился полностью. Сегодня уровень воды в пещере все еще сантиметров на 30 ниже, чем нужно. Как следствие, экосистема в бассейне изменилась, и пищевая цепь была нарушена. С 2006 г. Парковая служба подвозит рыбкам прикорм — разные виды жаброногих рачков — этакий рыбий сервис доставки еды на дом.

Что же касается карпозубиков в 400-тонном дополнительном резервуаре, то они не продержались бы и сезона без помощи Гамм, Фейербахера и других «заклинателей рыб». Условия в искусственном водоеме максимально точно имитируют природные, за исключением одного аспекта, который и делает настоящую Дыру Дьявола такой уязвимой. Копия защищена от разрушения человеком, потому что она изначально создана человеком.

Нет точного списка видов, которые, как карпозубики, полностью зависят от человека. Но их как минимум тысячи. Форм помощи, необходимых для их выживания, тоже легион. Помимо прикорма и разведения в неволе, это выведение яиц в инкубаторах, реинтродукция, закрытые и открытые вольеры, встречный пал, хелатирование воды, управляемые миграции, ручное опыление, искусственное осеменение, обучение избеганию хищников и выработка отвращения к определенному вкусу. Список растет с каждым годом. «Старому поколению — старые дела, а новому — новые»[96], — как когда-то писал Торо.

* * *

Национальный заповедник дикой природы Эш-Медоуз занимает площадь в 93 км^2. Здесь обитают 26 видов, которые не встречаются больше нигде в мире. Согласно брошюре, которую я взяла в информационно-туристическом центре, это «самая большая концентрация эндемиков в Соединенных Штатах и вторая по величине во всей Северной Америке».

Суровые условия порождают разнообразие, это классика дарвинизма. В пустыне население становится физически, а затем и репродуктивно изолированным, как это происходит на архипелагах. Рыбки в Мохаве и в соседней пустыне Большого бассейна в этом смысле как галапагосские вьюрки; каждая из них населяет собственный островок воды в море песка.

Несомненно, многие из этих «островов» пересохли еще до того, как кто-либо удосужился записать, какие существа там жили. Как заметила Мэри Остин в 1903 г., «судьба каждого более или менее заметного ручья на Западе — стать оросительной канавой»[97]. Среди тех существ, которые продержались достаточно долго, чтобы мы заметили их исчезновение, можно назвать следующие: паранагатский американский гольян (последний раз выловлен в 1938 г.), лас-вегасская плотва (последний раз видели в 1940 г.), эмпетрихт Мерриама (последний раз видели в 1948 г.), эмпетрихт ранчо Райкрафт (последний раз замечен в 1953 г.) и текопский карпозубик (никто не встречал с 1970 г.)[98].

Еще одна пустынная рыбка, овенский карпозубик, считалась вымершей, но ее снова обнаружили в 1964 г. К 1969 г. она кое-как существовала в озерце размером с жилую комнату, а потом по так и не объясненной причине озеро съежилось до размеров лужи. Кто-то предупредил Фила Пистера, биолога из Калифорнийского департамента рыб и дичи, который поспешил к этому месту, известному как Рыбья трясина. Пистер забрал оттуда всех карпозубиков и перенес их к ближайшему источнику. Они поместились в двух ведрах.

«Отчетливо помню охвативший меня смертельный ужас, — напишет он позже. — Я прошел метров пятьдесят и вдруг понял, что в буквальном смысле держу в руках существование целого вида позвоночных»[99]. Следующие несколько десятилетий Пистер занимался спасением овенского и дьявольского карпозубиков. Люди часто задавали ему вопрос, почему он тратит столько времени на таких незначительных животных.

— Какой толк от этих карпозубиков? — спрашивали они.

— А какой толк от вас? — вопросом на вопрос отвечал Пистер.

В Мохаве я постаралась увидеть столько рыб, сколько смогла, — так сказать, скакала с «острова» на «остров». В озерце недалеко от Дыры Дьявола живет невадский карпозубик реки Амаргосы (Cyprinodon nevadensis mionectes). Пейзаж вокруг озера такой иссохший, что мне невольно вспомнились злоключения Мэнли; я отошла всего на пару сотен метров от дороги и подумала: даже сегодня человек может погибнуть в Мохаве, и никто этого не заметит. В озере метались невадские карпозубики реки Амаргосы, которые выглядят как чуть более бледные дьявольские — опять же, трудно было сказать, заигрывали они друг с другом или сражались.

В 50 км отсюда, в крошечном городке Шошон (штат Калифорния), живет еще один подвид — шошонский карпозубик (Cyprinodon nevadensis shoshone). Как и овенского карпозубика, шошонскую рыбку считали вымершей, а потом нашли в дренажной трубе возле стоянки для автоприцепов. Хозяйка стоянки Сьюзен Сорреллс владеет также единственным рестораном и единственным магазином в городе. С помощью различных государственных учреждений она построила несколько водоемов для шошонских карпозубиков, которые оказались гораздо более приспособленными, чем их дьявольские сородичи.

«Из вымирающих они превратились во вполне благополучных», — рассказала мне Соррелс. Система горячих источников, питающая пруды с рыбками, также питает местный бассейн. Когда я в нем купалась, в бассейн залез бородатый мужчина. Он обернулся, и я с ужасом увидела, что на спине у него вытатуированы две большие свастики.

В городе Парамп также когда-то был свой вид рыб, широкий эмпетрихт (Empetrichthys latos), который все еще существует, хотя, к сожалению, не в Парампе. Изначально эти рыбы жили в пруду, питавшемся от родника, но потом туда кто-то вольно или невольно выпустил золотых рыбок. Золотые рыбки размножились, а вот эмпетрихты стали гибнуть. В 1960-е гг. откачка грунтовых вод усугубила их и без того тяжелое положение. В 1971 г., когда пруд уже почти высох, биолог по имени Джим Дикон из Университета Невады в последнюю минуту организовал спасение рыб. Как и Пистер, он вынес оставшихся эмпетрихтов в ведре. Ему удалось спасти тридцать две рыбки — по крайней мере, так гласит история[100].

С тех пор широкие эмпетрихты живут своей диаспорой и кочуют — вернее, их перевозят на грузовиках — из одного пруда-убежища в другое. Кевин Гваделупе, биолог из Департамента дикой природы штата Невада — этакий рыбий Моисей. Я встретилась с ним в его офисе в Лас-Вегасе, который был украшен плакатом с изображением 40 видов рыб Невады. «Почти все рыбы, которые тут показаны, исчезающие», — сказал он, указывая на плакат. Когда он протянул мне визитную карточку, я заметила на ней миниатюрную фотографию рыбы.

Во плоти парампские рыбки сантиметров пять в длину, темные, с желтыми прожилками и желтоватыми плавниками. Как и дьявольские карпозубики, они появились в суровых условиях, где изначально были высшими хищниками. Большая часть работы Гваделупе заключается в том, чтобы не дать рыбкам встретиться с настоящими хищниками. По мере того как люди перемещают все больше видов в пустыню, возникают новые чрезвычайные ситуации.

«Большую часть времени мы тут носимся как угорелые», — говорит Гваделупе. На ранчо Спринг-Маунтин, заповеднике примерно в 80 км от Парампа, мы посетили остатки озера, в котором раньше обитало около 10 000 эмпетрихтов. (Ранчо некогда принадлежало Говарду Хьюзу, хотя, когда Хьюз его купил, он уже был одержим боязнью микробов и не выходил из своего гостиничного номера в Лас-Вегасе.) Люди выливали в озеро свои аквариумы, и эмпетрихты, не сумев справиться с наплывом новых хищников, почти вымерли. В попытке избавиться от других интродуцированных видов — хотя эмпетрихты и сами были привезенными — озеро полностью осушили. Его красное глинистое дно растрескалось под палящим солнцем. Как заметил специалист по истории окружающей среды Дж. Макнил, перефразируя К. Маркса: «Люди сами делают свою биосферу, но они ее делают не так, как им вздумается»[101].

В Национальном заповеднике дикой природы пустыни, километрах в шестидесяти от Парампа, мы осмотрели еще одно исчезающее озерцо, обитатели которого находились в опасности.

— Вон там, смотрите, — сказал Гваделупе и указал на нечто похожее на маленького омара, высунувшего голову из грязи.

Это был флоридский красный рак. Эти раки живут по всему побережью Мексиканского залива, от Мексики до Флориды. Люди любят их есть и потому часто завозят в разные места. Со своей стороны, раки любят есть эмпетрихтов. Чтобы помочь рыбкам, Гваделупе соорудил некое подобие рифов для нереста. Они были сделаны из гладких пластиковых цилиндров с пучками искусственной травы, торчащими сверху. Гваделупе надеялся, что цилиндры будут слишком скользкими, чтобы по ним не смогли забраться голодные раки.

Последнее убежище эмпетрихтов, которое мы посетили, находилось в парке в Лас-Вегасе. Когда мы туда приехали, было около полудня и стояла невыносимая жара, так что все разумные люди попрятались в тень.

В ту ночь, мою последнюю в Неваде, я остановилась в районе Стрип, в отеле «Париж», в номере с видом на Эйфелеву башню. Так как это Лас-Вегас, то башня поднималась прямо из плавательного бассейна. Вода была синей, как антифриз. Где-то рядом с бассейном звучала оглушительная музыка, однообразная и пульсирующая, она доносилась даже через закрытые окна седьмого этажа. Очень хотелось выпить. Но я не могла заставить себя спуститься в вестибюль и пройти мимо Le Concierge, Les Toilets, и La Réception в поисках пародии на французский бар. Я подумала о дьявольских карпозубиках в их искусственном водоеме. Интересно, они так же чувствовали себя в худшие моменты своей жизни?

2

Рут Гейтс влюбилась в океан благодаря телепередачам. Когда она училась в начальной школе, то, как зачарованная, смотрела документальный сериал «Подводный мир Жака Кусто». Цвета, формы, разнообразие стратегий выживания — жизнь под волнами казалась ей более захватывающей, чем жизнь наверху. Она почти ничего не знала о море, кроме того, что показали в этом сериале, но решила, что станет морским биологом.

«Даже в телевизионных фильмах Кусто смог показать океаны так, как никто другой», — сказала она мне.

Рут росла в Англии и продолжила учебу в Университете Ньюкасла, где занятия по морским наукам проходили на фоне Северного моря. Она прослушала курс по кораллам и снова была очарована. Преподаватель объяснил, что у крошечных животных — коралловых полипов — внутри живут еще более крошечные растения. Гейтс недоумевала, как такое возможно. «Никак не могла свыкнуться с этой мыслью», — рассказывала она. В 1985 г. она переехала на Ямайку, чтобы изучать кораллы и их симбионтов.

Для нее это был поистине волнующий день. Новые методы молекулярной биологии позволили рассмотреть жизнь на самом глубоком уровне. Но время тогда было тревожное. Рифы в Карибском море гибли. Одни из-за застройки побережий, другие — из-за чрезмерного вылова рыбы и загрязнения окружающей среды. В основном рифы были образованы двумя видами кораллов рода Acropora, и они оба были поражены болезнью, которую прозвали «белой чумой». (Сегодня эти виды относятся к категории исчезающих.) В течение 1980-х гг. в Карибском море исчезла примерно половина кораллового покрова[102].

Гейтс продолжила исследования в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, а затем в Гавайском университете. Все это время перспективы рифов становились все мрачнее. Изменение климата привело к тому, что температура океана стала слишком высокой для многих видов. В 1998 г. так называемое глобальное обесцвечивание, вызванное резким повышением температуры воды, погубило более 15 % кораллов по всему миру[103]. Еще одно обесцвечивание произошло в 2010 г. А в 2014 г. началось потепление океана, которое не прекращалось почти три года.

Его последствия усугубились масштабными изменениями химического состава вод Мирового океана. Кораллы процветают в щелочных водах, а из-за выбросов СО_2 в результате сжигания ископаемого топлива морская вода становится все более кислой. Одна группа исследователей подсчитала, что если выбросы продолжат расти такими темпами еще несколько десятилетий, то рифы «перестанут развиваться и начнут растворяться»[104]. Другая группа предсказала, что к середине XXI в. туристы, которые приедут посмотреть на Большой Барьерный риф, не найдут ничего, кроме «полурастворившихся руин»[105]. Рут не могла заставить себя вернуться на Ямайку; так много из того, что она любила, было потеряно.

Но она всегда говорила, что была одной «из тех, у кого стакан всегда наполовину полон». Она заметила, что некоторые рифы, брошенные на произвол судьбы, снова разрастаются. Среди них были и хорошо знакомые ей рифы. А вдруг есть свойства, благодаря которым одни кораллы оказываются прочнее других? И как можно определить эти свойства? Вот чем можно заняться морскому биологу, вместо того чтобы в отчаянии заламывать руки. Если вывести более выносливые кораллы, то можно было бы вырастить рифы Мирового океана заново, чтобы они сумели пережить закисление воды и изменение климата.

Гейтс описала свою идею и представила ее на конкурс под названием Ocean Challenge. И победила. Призовых денег — $10 000 — едва хватило, чтобы обеспечить исследовательскую лабораторию материалами, но фонд, спонсировавший конкурс, попросил представить более подробное предложение. На этот раз она получила грант в размере $4 млн. В сообщениях об этом в СМИ говорилось, что Гейтс с коллегами планировали создать «суперкоралл». Гейтс ухватилась за эту концепцию. Один из ее аспирантов нарисовал логотип: ветвистый коралл с большой красной буквой S на том месте, которое условно можно было бы считать грудью.

Я познакомилась с Рут Гейтс весной 2016 г. Это было примерно через год после того, как она получила грант на создание суперкоралла, и, как выяснилось, вскоре после того, как ее назначили директором Гавайского института морской биологии. Институт занимает собственный маленький остров Моку-о-Лоэ в заливе Канеохе, недалеко от побережья Оаху. (Если вы смотрели телесериал «Остров Гиллигана», то Моку-о-Лоэ там показан в первой серии.) До Моку-о-Лоэ нельзя добраться на общественном транспорте; посетители просто приходят на причал, и если лодочник института оказывается там, он их забирает.

Когда я сошла на берег, Рут встретила меня, и мы прошли в ее кабинет, очень скромный и очень белый. Окна выходили на залив, за которым виднелась база американской морской пехоты на Гавайях. (Именно эту базу разбомбили японцы за несколько минут до нападения на Перл-Харбор.) Гейтс объяснила, что залив Канеохе послужил источником вдохновения для проекта «Суперкоралл». Большую часть XX в. сюда сливали сточные воды. К 1970-м гг. рифы в заливе почти полностью разрушились. Водоросли сильно размножились, и вода в заливе приобрела жутковатый ярко-зеленый цвет. Но потом заработала станция очистки сточных вод. Позже власти штата объединили усилия с Управлением охраны природы и Гавайским университетом, и в результате было разработано хитроумное приспособление — по сути, баржа с гигантскими вакуумными шлангами, — чтобы отсасывать водоросли с морского дна. И рифы начали оживать. Сегодня в заливе более 50 так называемых изолированных рифов.

— Залив Канеохе — превосходный пример сильно разрушенной экосистемы, в которой остались только отдельные особи, — рассказывала Гейтс. — Если взять здешние коралловые полипы, которые выжили, то у них самые сильные гены. То, что тебя не убивает, делает тебя сильнее.

В итоге я провела с Гейтс на Моку-о-Лоэ целую неделю. Как-то мы смотрели на кораллы в огромный лазерный сканирующий микроскоп. Гейтс показала мне то, что в студенческие годы представлялось ей неразрешимой загадкой. Внутри мелких клеток коралла я увидела их совсем крошечные симбионты, одноклеточные растения. В другой день мы плавали с масками. Прошло два года с начала периода потепления морской воды, начавшегося в 2014 г., и многие коралловые колонии в заливе были призрачно-белыми. По словам Гейтс, большинство из них не выживет. Другие все еще были яркими: бурыми, коричневыми или зеленоватыми. С этими все было в порядке. «Отрадно видеть, как эти рифы все выдерживают», — сказала Гейтс.

На третий день мы посетили множество находящихся под открытым небом резервуаров, где в строго контролируемых условиях выращивались кораллы, собранные в заливе. Цель была не в том, чтобы обеспечить оптимальную среду обитания, как в случае с карпозубиками, а как раз наоборот: кораллы выращивались в строго определенных стрессовых условиях. Кто будет прекрасно себя чувствовать — или хотя бы выживет, — тех скрестят между собой, а их потомство снова заселят в резервуары, чтобы подвергнуть еще большему стрессу. Ученые надеялись, что среди кораллов, находившихся под таким избирательным давлением, произойдет своего рода «управляемая эволюция». Затем этими кораллами можно будет засевать рифы будущего.

— Я реалистка, — как-то сказала мне Гейтс. — Нельзя надеяться, что наша планета не изменится радикально. Она уже изменилась. Людям остается либо «направить» эволюцию кораллов, чтобы те справились с изменениями, либо смотреть, как они гибнут. — Все остальное, по ее мнению, было заблуждением, продиктованным стремлением выдавать желаемое за действительное. — Многие люди хотят все вернуть, — говорила она. — Они думают, что если мы просто перестанем что-то делать, то рифы станут такими, как были. А вообще я футуристка, — сказала она в другой раз. — Участники нашего проекта признают, что наступает будущее, в котором природа уже не может быть полностью естественной.

Рут была настолько убедительна, что, хотя я приехала в Моку-о-Лоэ, полная сомнений, теперь я почувствовала воодушевление. Пару раз после ее рабочего дня в институте мы ходили куда-нибудь поужинать и поболтать и в конце концов доболтались до того, что из отношений журналиста и героя статьи перешли к настоящей дружбе. Я уже планировала новую поездку к Рут, чтобы посмотреть, как продвигаются дела с суперкораллами, когда она написала мне, что умирает. Правда, она выразилась иначе. Она написала, что у нее поражение мозга, что она едет в Мексику на лечение и что, каким бы ни был диагноз, она собирается победить.

Кораллы очаровали не только Рут Гейтс, но и Чарльза Дарвина, который впервые увидел риф в 1835 г. Он плыл на корабле «Бигль» с Галапагосских островов на Таити и заметил с палубы корабля «удивительные коралловые кольца»[106], торчащие из открытого моря, — сегодня мы называем их атоллами. Дарвин знал, что кораллы — это колонии животных, а рифы — результат их работы. Но форма рифов сбивала его с толку. «Эти низкие коралловые острова с лагунами посредине слишком малы по сравнению с необъятным океаном, из которого они круто поднимаются», — писал он. Как, спрашивал он себя, они могли возникнуть?

Дарвин много лет размышлял над этой загадкой, которая стала предметом его первой крупной научной работы «Структура и распределение коралловых рифов» (The Structure and Distribution of Coral Reefs). Объяснение, которое он предложил, — тогда оно казалось спорным, но сегодня мы знаем, что он был прав, — состоит в том, что в центре каждого атолла находится потухший вулкан. Кораллы росли вдоль края кратера, и по мере того, как вулкан угасал и медленно погружался в воду, риф продолжал расти вверх, к свету. Атолл, как заметил Дарвин, был своего рода памятником затерянному острову, «воздвигнутым мириадами крошечных архитекторов»[107].

В том же месяце, когда была опубликована монография о рифах (май 1842 г.), Дарвин впервые в общих чертах набросал свои революционные идеи об эволюции, или «преобразованиях», как называли это явление в то время. Черновик был написан карандашом и, по словам одного из его биографов, занимал «тридцать пять страниц, исписанных мелким округлым почерком»[108]. Дарвин сунул эссе в ящик стола. В 1844 г. он расширил его до 230 страниц и снова спрятал. Он не хотел предавать идею огласке по многим причинам, одна из которых — почти полное отсутствие доказательств.

Дарвин был убежден, что эволюцию невозможно наблюдать. Она происходит слишком медленно, чтобы ее можно было увидеть за одну человеческую жизнь или даже за несколько. «Мы ничего не замечаем в этих медленных переменах в развитии, пока рука времени не отметит истекших веков»{10}[109], — напишет он в конце концов. И как же тогда доказать его теорию?

Решение ему подсказали голуби. В Викторианской Англии было широко распространено выведение декоративных голубей. (Сама королева Виктория держала голубей.) Существовали клубы для любителей декоративных голубей, устраивались голубиные шоу, о голубях писали стихи. «Под сенью лавра, скрытый ласковым листом, / Спит голубиный патриарх, спит вечным сном»[110] — так начиналась эпитафия любимой птице, умершей в возрасте 12 лет. Селекционеры вывели десятки пород: веерохвостых голубей, которые, как следует из названия, щеголяли веером из перьев на хвосте; турманов, которые в полете делают сальто назад; английских крестовых «монахов», словно надевших капюшон; индианов со своеобразным кольцом вокруг глаз; и дутышей, которые могут так раздуть зоб, что кажется, будто они проглотили воздушный шар.

Дарвин устроил голубятню на заднем дворе и скрещивал птиц во всевозможных сочетаниях: английских крестовых с турманами, а индианов с веерохвостыми. Он вываривал тушки птиц, чтобы остался только скелет, — как он писал позже, от этой работы его «страшно тошнило»[111]. Когда он наконец решил опубликовать свой главный труд «Происхождение видов» в 1859 г., голуби важно «расхаживали» по его страницам.

«Я разводил все породы, какие только мог купить или достать, — сообщает он в первой главе. — Я находился в сношениях с некоторыми выдающимися знатоками, а два лондонских клуба любителей голубей приняли меня в свои члены»[112].

Для Дарвина существование крестовых, веерохвостых, турманов и индиан оказалось решающим, хоть и косвенным, доводом в поддержку эволюции. Просто выбирая, каким птицам давать возможность размножиться, голубеводы вывели породы, совсем не похожие друг на друга. «Если слабый человек мог достигнуть таких значительных результатов путем производимого им отбора», размышлял Дарвин, «нет предела для величины изменения», которой можно достичь «силой естественного отбора»[113].

Спустя полтора столетия после выхода в свет «Происхождения видов» аргумент Дарвина все еще остается убедительным, хотя сохранять ясность в терминах становится все труднее. «Слабый человек» меняет климат, и это создает сильнейшее давление отбора. Как и множество других форм глобальных изменений: вырубка лесов, фрагментация среды обитания, завезенные хищники, занесенные патогены, световое загрязнение, загрязнение воздуха, загрязнение воды, использование гербицидов, инсектицидов и родентицидов. О каком естественном отборе можно говорить в мире, где не остается ничего естественного?[114]

Мадлен ван Оппен познакомилась с Рут Гейтс на конференции в Мексике в 2005 г. Ван Оппен — голландка, но к тому времени она уже почти 10 лет жила в Австралии. Женщины были полными противоположностями по темпераменту — Мадлен была настолько же сдержанной, насколько Рут общительной; и тем не менее они тут же поладили. Ван Оппен тоже начала свою научную карьеру, когда появились новые методы молекулярной биологии, и тоже быстро осознала их силу. Несмотря на разницу в несколько часовых поясов, они начали регулярно общаться и написали вместе несколько статей. Затем, в 2011 г., Рут пригласила Ван Оппен на конференцию в Санта-Барбаре. Там они выяснили, что им обеим интересны механизмы, которые кораллы используют для борьбы с экологическим стрессом. Можно ли каким-то образом использовать эти механизмы, чтобы помочь им справиться с изменением климата?

— Мы много говорили о концепции «управляемой человеком эволюции» (human-assisted evolution), — рассказывала мне Ван Оппен. — В общем-то, мы этот термин и придумали.

Заявка, которую Рут подала в Ocean Challenge, была написана совместно с Ван Оппен. В ней оговаривалось, что в случае победы в этом конкурсе половина средств пойдет на Гавайи, а половина — в Австралию.

Я навестила Ван Оппен почти через год после смерти Рут. Мы встретились в офисе в Мельбурнском университете, который расположен в бывшем здании ботанического факультета университета, дальше по коридору от витража с изображением местных орхидей. Разговор быстро перешел к Рут.

— Она была такой веселой, такой энергичной, — сказала Ван Оппен. Ее лицо помрачнело. — До сих пор поверить не могу, что ее больше нет. Такие вещи заставляют по-настоящему осознать, насколько хрупка жизнь.

С тех пор как я побывала на Гавайях, проект «Суперкоралл» существенно продвинулся вперед, как и коралловый кризис. Потепление океанов, которое на Гавайях началось в 2014 г., достигло Большого Барьерного рифа в 2016 г. и вызвало еще одно глобальное обесцвечивание кораллов. В следующем году оно закончилось, но к тому времени было поражено более 90 % Большого Барьерного рифа[115], и примерно половина кораллов там погибла[116]. Особенно сильно пострадали быстрорастущие виды; по выражению некоторых исследователей, у них случился «катастрофический» коллапс[117]. Биолог Терри Хьюз, специалист по кораллам из австралийского Университета имени Джеймса Кука, провел аэрофотосъемку повреждений и показал ее студентам. «Все плакали», — написал он в твиттере.

При обесцвечивании разрушаются связи кораллов с их симбионтами. С повышением температуры воды метаболизм водорослей чрезмерно усиливается, и они начинают выделять слишком много кислородных радикалов. Чтобы выжить, кораллы избавляются от водорослей и, как следствие, белеют. Если повышение температуры вовремя прекратится, кораллы могут привлечь новых симбионтов и восстановиться. Если оно слишком затянется, они умрут с голоду.

В день моего визита Ван Оппен проводила встречу со студентами и аспирантами у себя в лаборатории. Они приехали из самых разных стран — Австралии, Франции, Германии, Китая, Израиля и Новой Зеландии — и вполне могли бы сформировать свой Совет Безопасности. Ван Оппен обошла вокруг стола, спрашивая участников, что у них нового. Люди главным образом сообщали о сложностях, с которыми они сталкивались при работе с тем или иным кандидатом на роль симбионтов, и в основном Ван Оппен просто их выслушивала. «А вот это странно», — сказала она одному молодому ученому, чьи трудности показались ей особенно необъяснимыми.

С точки зрения Ван Оппен и ее команды, любой представитель рифового сообщества, каким бы малым он ни был, потенциально мог все изменить. Некоторые бактерии, связанные с кораллами, по всей видимости, особенно эффективны в борьбе с кислородными радикалами; одна из идей, которую проверяла группа, заключалась в том, можно ли, вводя какой-то морской пробиотик, сделать рифы устойчивыми к обесцвечиванию. Симбионты кораллов тоже можно было использовать в этих целях. Их существует множество видов — несколько тысяч, — и некоторые, по-видимому, могут обеспечить своим хозяевам лучшую теплостойкость. Возможно, получится убедить коралловых полипов отказаться от менее выносливых симбионтов и объединиться с теми, что покрепче, — так же как мы уговариваем подростка найти более подходящих друзей. Или, может быть, стоит оказать помощь самим симбионтам. Один молодой ученый из команды Ван Оппен несколько лет выращивал разновидность симбиотических одноклеточных водорослей вида Cladocopium goreaui в условиях, с которыми рифы, как ожидается, столкнутся в будущем. (Когда он показал мне этих Cladocopium goreaui, я хотела было восхититься, но они выглядели просто как облачка пыли в банке.) Предположительно, организмы C. goreaui, которые выжили в таких суровых условиях, обладали генами, позволяющими им лучше справляться с перегревом. Возможно, «заражение» кораллов этими более выносливыми штаммами микроводорослей поможет им выдерживать более высокие температуры.

— Все климатические модели предполагают, что периоды аномальной жары к концу века станут ежегодным явлением на большинстве рифов по всему миру, — сказала мне Ван Оппен. — Рифы восстанавливаются не так быстро, чтобы с этим справиться. Поэтому я думаю, мы должны вмешаться и им помочь.

Надеюсь, мир одумается и начнет сокращать выбросы парниковых газов, — продолжала она. — Или, может, появится какое-нибудь технологическое чудо, которое решит эту проблему. Кто знает, что может случиться? Но нам нужно выиграть время. Наша «управляемая человеком эволюция» должна как раз заполнить этот разрыв, проложить мостик между сегодняшним днем и тем днем, когда мы остановим изменение климата, а то и обратим его вспять.

Национальный Морской симулятор Австралийского института морских исследований позиционируется как «самый высокотехнологичный аквариум в мире», предназначенный для научных исследований. Он расположен недалеко от города Таунсвилл, на восточном побережье Австралии, примерно в 2000 км к северу от Мельбурна. На объекте работают несколько членов команды Ван Оппен. Они как раз планировали начать эксперимент по «управляемой эволюции», и поэтому после лаборатории Ван Оппен я полетела в Таунсвилл.

Была середина ноября, и по всей Австралии полыхали пожары. Новости были полны историй о чудесных спасениях от огня, опаленных коалах и дымовой завесе над Сиднеем, из-за которой дышать в городе стало так же вредно, как выкуривать пачку сигарет в день. По дороге из аэропорта я заметила участки обгоревшей земли и билборд с изображением бушующего пламени. «А ты готов к катастрофе?» — гласила надпись. Я миновала цинковый и медный заводы, несколько ферм по выращиванию манго и парк дикой природы, где, согласно рекламному объявлению, можно было кормить крокодилов. Обочины трассы были усеяны мертвыми валлаби.

Морской симулятор стоит на косе, которая вдается в Коралловое море. Из него открывался бы прекрасный вид на океан, если бы не отсутствие окон. Весь свет здесь идет от управляемых компьютером светодиодных панелей, которые запрограммированы на имитацию циклов солнца и луны. Большую часть здания занимают резервуары с водой. Они установлены на уровне пояса, подобно витринам в универмаге. Как и в лаборатории Рут на Моку-о-Лоэ, состояние воды можно контролировать, чтобы создать нужные стрессовые условия. В одних резервуарах рН и температура соответствуют условиям в Коралловом море в 2020 г. Другие имитируют более теплые моря 2050 г., а третьи — еще более жесткие условия, которые ожидаются к концу нашего века.

На место я приехала уже далеко за полдень, и в помещении почти никого не было. Некоторое время я просто бродила среди резервуаров, практически уткнувшись носом в воду. Отдельные коралловые полипы так малы, что их трудно увидеть невооруженным глазом. В куске коралла размером с детский кулачок живут тысячи полипов, все они соединены друг с другом и образуют тонкий слой мягкой живой ткани. (Твердая часть колонии состоит из карбоната кальция, который полипы постоянно выделяют.) В Морском симуляторе множество резервуаров заполнены ветвящимся кораллом Acropora tenuis, который быстро растет, и поэтому его легче изучать. Коралловые полипы Acropora tenuis образуют колонии, похожие на миниатюрные сосновые леса.

С заходом солнца как внутри, так и снаружи симулятора людей становилось все больше. Чтобы не нарушать световой режим, все носили специальные головные фонарики, испускающие зловещий красный свет. Это казалось вполне уместным, ведь вся эта толпа пришла посмотреть на «величайшую оргию на Земле», которая, как мы все надеялись, должна была скоро начаться.

Коралловый секс — редкое и удивительное зрелище. На Большом Барьерном рифе оно случается раз в году, в ноябре или декабре, вскоре после полнолуния. В период массового размножения миллиарды полипов синхронно выпускают крошечные бусинки, в которых содержатся гаметы, как сперматозоиды, так и яйцеклетки. Эти розоватые округлые связки гамет всплывают на поверхность и распадаются под действием волн. Большинство освободившихся гамет становятся пищей для рыб, или же их уносит прочь. Но те, кому повезло, находят гамету противоположного пола и, сливаясь, производят коралловый эмбрион.

У кораллов в аквариуме, если их содержать в правильных условиях, этот своеобразный «нерест» будет происходить синхронно с «нерестом» их родственников в океане. Массовый выброс гамет предоставил команде Ван Оппен уникальную возможность подтолкнуть эволюцию. План состоял в том, чтобы подловить кораллы в процессе, собрать гаметы, а потом, подобно тому как это делают голубеводы, выбрать, кому с кем скрещиваться. Одна группа надеялась соединить гаметы вида Acropora tenuis, собранные в более теплой северной части рифа, с гаметами того же вида, собранными на юге. Вторая группа планировала скрестить разные виды акропор и создать гибриды. Предполагается, что потомство от этих противоестественных связей будет более устойчивым к неблагоприятным условиям, чем родители.

В тот вечер исследователи провели несколько часов, склонившись над резервуарами. «Сегодня все должно получиться, — сказал мне один из ученых, стоявших на страже. — Я это чувствую». В преддверии «нереста» у каждого полипа появляется крошечный бугорок, из-за чего кажется, что колония покрыта гусиной кожей. Это называется «настройкой». Пока мы наблюдали за происходящим, несколько колоний настроились на размножение. Потом, то ли из скромности, то ли переволновавшись, они остановились. Постепенно люди теряли терпение и расходились поспать. В Морском симуляторе на этот случай есть общежитие, но оно было заполнено, поэтому я направилась на парковку, чтобы вернуться в Таунсвилл. Было слышно, как в темноте на деревьях попискивают летучие лисицы. Меня заверили, что завтра ночью все непременно свершится.

Большой Барьерный риф — это на самом деле совокупность множества рифов. Всего их около 3000, и все вместе они занимают площадь 350 000 км^2, больше, чем территория Италии. Если и есть на Земле более впечатляющее место — или несколько мест, — я таких не знаю. Однажды я провела неделю на исследовательской станции на крошечном острове у южной оконечности рифа, расположенного вдоль Тропика Козерога. Я ныряла с маской возле острова Уан-Три и видела умопомрачительное многообразие кораллов: ветвистые, кустистые, похожие на мозг, пластинчатые, в форме вееров, цветов, перьев и пальцев. Еще я видела акул, дельфинов, мант, морских черепах, морских огурцов, осьминогов с испуганными глазами, гигантских моллюсков с распахнутыми створками и рыб, разноцветных, как детские мелки.

На одном клочке здорового кораллового рифа можно найти больше видов живых существ, чем на такой же площади где-либо еще на Земле, включая тропические леса Амазонки[118]. Исследователи однажды извлекли одну колонию кораллов и насчитали в ней более 8000 обитателей рифов, относящихся более чем к 200 видам[119]. Используя методы генетического секвенирования, другие исследователи подсчитали количество видов только среди ракообразных, которые они смогли там найти[120]. В одном куске коралла размером с баскетбольный мяч с северной оконечности Большого Барьерного рифа они обнаружили более 200 видов (в основном крабов и креветок), а в куске такого же размера с южной оконечности определили почти 230 видов. Подсчитано, что во всем мире на рифах обитает от одного до девяти миллионов видов[121], хотя ученые, проводившие исследование ракообразных, пришли к выводу, что даже самые высокие оценки, возможно, сильно занижены. Вполне вероятно, писали они, что «биоразнообразие рифов серьезно недооценено».

Это разнообразие особенно примечательно, если учитывать окружающие условия. Коралловые рифы встречаются только в полосе, которая идет вдоль экватора, примерно от 30° с. ш. до 30° ю. ш. В этих широтах верхний и нижний слои воды почти не смешиваются и наблюдается дефицит основных питательных веществ, например азота и фосфора. (Вода в тропиках так удивительно прозрачна потому, что в ней мало кто выживает.) Как рифы поддерживают такое разнообразие жизни в этих суровых условиях — давняя загадка для ученых; загадка, которая получила название «парадокс Дарвина». Наиболее правдоподобный на сегодняшний день ответ заключается в том, что обитатели рифов разработали идеальную систему утилизации: отходы одного существа становятся сокровищами для другого. «В коралловом городе нет отходов, — писал Ричард Мерфи, морской биолог, работавший с Кусто. — Продукты жизнедеятельности каждого организма являются ресурсами для других»[122].

Поскольку никто не знает, сколько существ зависит от рифов, нельзя предугадать, сколько из них пострадает от их разрушения; но очевидно, что это число огромно. Подсчитано, что каждое четвертое существо в океанах проводит по крайней мере часть жизни на рифе. По словам Роджера Брэдбери, эколога из Австралийского национального университета, если бы рифы исчезли, то моря выглядели бы во многом так же, как в докембрийские времена, более 500 млн лет назад, еще до того, как появились ракообразные. «Это была бы сплошная слизь»[123], — заметил он.

Большой Барьерный риф — национальный парк, которым заведует Администрация морского парка под тем же названием. За несколько месяцев до моего визита в Австралию администрация выпустила «прогнозный отчет», который обязана выпускать каждые пять лет. В нем говорилось, что долгосрочные перспективы рифа, которые раньше описывались как «плохие», ухудшились до «очень плохих».

Примерно тогда же, когда администрация опубликовала эти мрачные прогнозы, австралийское правительство одобрило строительство новой гигантской угольной шахты всего в нескольких часах езды к югу от Морского симулятора[124]. Ожидается, что шахта, которую часто называют «мегашахтой», будет отправлять большую часть добытого угля в Индию через порт Эббот-Пойнт, расположенный прямо рядом с рифом. Как отмечали многие комментаторы, сохранение кораллов и добыча большого количества угля — это виды деятельности, плохо согласующиеся друг с другом.

«Самый безумный энергетический проект в мире», — гласит статья в журнале Rolling Stone[125].

Оказалось, что штаб-квартира Администрации морского парка находится в Таунсвилле, в полупустом торговом центре. На второй день моего пребывания в городе я отправилась туда, чтобы поговорить с главным научным руководителем управления Дэвидом Вахенфельдом.

— Если бы мы были решительнее в отношении изменения климата тридцать лет назад, я не знаю, состоялся бы у нас этот разговор, — сказал мне Вахенфельд. На нем была темно-синяя рубашка поло с вышитым символом Австралийского содружества, на котором изображен кенгуру, пристально смотрящий на эму. — Скорее всего, мы бы сказали, что нам достаточно просто защищать морской парк, а риф сам о себе позаботится.

Однако, по его словам, положение сейчас таково, что людям придется вмешаться. Совместно с различными университетами и исследовательскими организациями администрация планировала потратить не менее 100 млн австралийских долларов (около $70 млн американских) на изучение различных способов помочь рифу. Среди них: запуск подводных роботов для повторного засева поврежденных рифов, разработка какой-то ультратонкой пленки для затенения рифов, подача воды из глубины на поверхность для охлаждения кораллов и метод, получивший название «осветление облаков». Последний вариант подразумевает распыление крошечных капель соленой воды в воздухе для создания своего рода искусственного тумана. Соленый туман, по крайней мере теоретически, должен образовывать светлые облака, которые будут отражать солнечный свет обратно в космос и тем самым противостоять глобальному потеплению.

Вахенфельд сказал мне, что новые технологии, вероятно, придется применять в комплексе, чтобы, например, робот мог доставить генетически улучшенных личинок на риф, затененный тонкой пленкой или искусственным туманом.

— У нас масса потрясающих инновационных идей, — сказал он.

В тот вечер я снова поехала в Морской симулятор. Рядом с парковкой копошилась в земле семейка диких свиней. Представители этого синантропного вида лоснились от жира и, похоже, были вполне довольны жизнью. Постепенно студенты и исследователи заполняли помещение. Когда искусственное солнце зашло над искусственным морем, все снова озарилось красными огоньками фонариков, которые метались в полумраке, как светлячки.

Пришли все, кто был здесь прошлой ночью. Помимо команды Ван Оппен я узнала группу, которая планировала заморозить гаметы кораллов, чтобы застраховаться на случай апокалипсиса, и еще одну, которая хотела изменить эмбрионы кораллов на генетическом уровне. Появились и новые лица. Из Сиднея прилетела команда кинематографистов. (Мне пришло в голову, что если все прочие были коралловыми вуайеристами, то киношников можно было назвать порнографами.)

Пол Хардисти, глава института, заведующего Морским симулятором, тоже пришел на шоу. Хардисти, родом из Канады, высокий и поджарый, как ковбой. Я спросила его о будущем рифа. Он казался хмурым и в то же время был полон энтузиазма.

— Мы же тут не коралловый садик вырастить хотим, — сказал он. — Речь о крупномасштабных вмешательствах, на уровне всего рифа. Так что, как нам кажется, задача действительно чрезвычайно сложная, но выполнимая — ведь здесь работают лучшие умы в мире.

Для продолжения исследований Морской симулятор будет расширяться; по словам Хардисти, если я снова приеду через несколько лет, он будет вдвое больше.

— Одной волшебной таблеткой делу не поможешь, — продолжал он. — Рифы можно спасти сочетанием нескольких методов, например «осветления облаков» и «управляемой эволюции». Нужно будет подключить инженеров, потому что в случае изменения ситуации понадобится действовать быстро. Еще придется позаимствовать технологии у крупных фармацевтических компаний, потому что нам потребуются механизмы массовой доставки наших средств к кораллам. Например, ну, не знаю, может, мы будем использовать мелкие гранулы.

Вокруг нас все кружились рубиновые огни.

— До чего же это самонадеянно и высокомерно — считать, что нам никто не нужен, кроме нас самих, — сказал в заключение Хардисти. — Мы же тоже жители Земли. Впрочем, что-то меня потянуло на философию. Поеду лучше домой, хоккей посмотрю.

Пока мы ждали, когда кораллы настроятся на нужный лад, делать было особо нечего. Я стояла в темноте, и меня тоже «потянуло на философию». Хардисти, конечно, был прав; весьма самонадеянно полагать, что люди могут довести Большой Барьерный риф до уничтожения и не столкнуться с последствиями. А разве не самонадеянно планировать «вмешательство на уровне всего рифа»?

Когда Дарвин сравнивал искусственный отбор с естественным, у него не возникало вопроса, какой из них мощнее. Голубеводы добились удивительных успехов и вывели породы, настолько отличающиеся друг от друга, что многим они казались совершенно разными птицами. (Все породы голубей, от веерохвостых до дутышей, как верно догадался Дарвин, произошли от одного вида, сизого голубя, Columba livia.)

Точно так же собаководы вывели борзых и корги, бульдогов и спаниелей. Список можно продолжать бесконечно: овцы в сарае, груши в саду, кукуруза в кормушке — все это результаты тщательной селекционной работы, проводившейся на многих поколениях животных и растений.

Но, по большому счету, искусственный отбор играет незначительную роль. Именно естественный отбор — бесстрастный, но бесконечно терпеливый — породил удивительное разнообразие жизни. В заключительном, часто цитируемом абзаце «Происхождения видов» Дарвин рисует «заросший берег, покрытый многочисленными разнообразными растениями, с поющими в кустах птицами, порхающими вокруг насекомыми, ползающими в сырой земле червями»[126]. Все эти «прекрасно построенные формы, столь отличающиеся одна от другой и так сложно одна от другой зависящие», были созданы одной и той же бессмысленной, нечеловеческой силой.

«Есть величие в этом воззрении», — уверяет Дарвин читателей, которые, по его мнению, даже после прочтения 490 страниц его труда настроены скептически. Из самых простых существ, блуждающих в первобытной тине, «развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм».

Большой Барьерный риф можно считать совершенным воплощением «заросшего берега». Для его появления потребовались десятки миллионов лет эволюции, и теперь даже кусочек размером с кулак кишит жизнью, переполнен существами, «так сложно одно от другого зависящими», что биологи вряд ли когда-нибудь полностью изучат эти взаимосвязи. А риф — по крайней мере пока — продолжает жить.

Все, с кем я разговаривала в Австралии, понимают, что на сохранение Большого Барьерного рифа во всем его величии вряд ли можно надеяться, даже исходя из неоправданно оптимистичного сценария, не говоря уже о пессимистичном. Чтобы сохранить хотя бы десятую часть, придется затенять и засеивать территорию размером со Швейцарию. Но и тогда останется лишь кусок рифа — этакий Средненький Барьерный риф.

— Если мы сможем продлить рифу жизнь на двадцать-тридцать лет, вероятно, этого хватит, чтобы мир справился с выбросами, и тогда у нас останется хоть какой-то риф вместо его полного отсутствия, — сказал мне Хардисти. — Грустно, конечно, говорить об этом в таких категориях. Но мы имеем то, что имеем.

Вторая ночь, проведенная в Морском симуляторе, тоже оказалась безрезультатной. Несколько колоний уже, казалось, достигли нужного состояния, но выпустили только, как выразился один из исследователей, «жалкие капельки». Так что и следующим вечером я снова отправилась в Симулятор.

Но теперь я уже знала, чего ожидать. Когда солнце садилось, исследователи вооружались фонариками и обходили резервуары. Если они замечали готовую к размножению коралловую колонию, ее вынимали из общего резервуара и помещали в отдельное ведро. В тот вечер к «нересту» приготовилось столько колоний Acropora tenuis, что просто негде было шагу ступить. На полу рядами стояли ведра. Одни колонии были родом из района островов Кеппел на самом юге Большого Барьерного рифа, другие — с рифа Дэвиса в сотнях километров к северу. При естественном ходе событий столь далекие друг от друга колонии никак не могли бы встретиться и скреститься. Но весь смысл эксперимента был как раз не в том, чтобы все происходило как в природе.

Молодой ученый Кейт Куигли отвечала за скрещивание кораллов и за работу команды студентов-волонтеров. Свой красный фонарик она носила на шее, как светящийся амулет. Куигли разложила десятки пластиковых контейнеров, в которых, если все пойдет хорошо, будет происходить скрещивание организмов, взятых из разных рифов. После того как в контейнерах образуются эмбрионы, их перенесут в отдельные резервуарчики с повышенной температурой. К тем, кто выживет, будут затем подсажены различные симбионты, включая несколько штаммов, эволюционировавших в лаборатории, которые я видела в Мельбурне, а затем эти кораллы подвергнут еще большему стрессу.

— Мы хотим довести их до предела возможностей, — сказала мне Куигли. — Нам нужны лучшие из лучших.

Во время поездки на остров Уан-Три мне посчастливилось понырять с маской ночью во время «нереста» кораллов. Картина напоминала снежную бурю в Альпах, только все было перевернуто вверх ногами. Но даже в обычном ведре этот процесс — настоящее чудо. Сначала свои «бусинки» выпускают всего несколько полипов; потом, словно по какому-то тайному сигналу, их примеру следуют все остальные. Эти шарики поднимаются вверх вопреки силе тяжести. На поверхности воды они образуют розовое пятно.

— Вот уж точно чудо природы, — услышала я слова ученого из группы редактирования генов, сказанные им скорее себе самому, чем обращаясь к кому-то еще.

По мере того как колония за колонией освобождалась от гамет, Куигли собирала добровольцев. Каждый студент получил чашу и мелкое сито. С помощью пипетки Кейт извлекла из ведер округлые связки гамет и распределила их по ситам. На рифе связки распались бы, а гаметы рассеялись по волнам; здесь же, в Морском симуляторе, работу волн пришлось выполнять руками. Куигли проинструктировала студентов, как процеживать упаковки гамет через сито. Сперма попадет в чашу, а более крупные яйцеклетки останутся в сите.

Студенты работали с серьезным видом. Яйца походили на горошинки розового перца. Чаши со спермой походили на… то, что и ожидалось.

— Хочешь, возьму твою сперму? — услышала я вопрос девушки.

— Да хоть всю забирай, — ответил молодой человек.

— Такое можно без всякой задней мысли говорить только здесь, — пошутил третий студент.

Куигли записала в планшете, какие скрещивания хотела провести. Под ее руководством студенты смешивали сперму и яйцеклетки из разных частей рифа. Так продолжалось до поздней ночи, пока каждый одинокий коралл не обрел пару.

3

В скандинавской мифологии Один — чрезвычайно могущественный бог, а еще хитрец и проказник. У него один глаз, другим он пожертвовал, чтобы испить из источника мудрости. Он обладает множеством талантов: может воскрешать мертвых, усмирять бури, лечить больных и ослеплять врагов. Нередко он превращается в животных; в облике змеи он добыл мед поэзии, но часть его случайно досталась людям.

В Окленде (штат Калифорния) есть свой «Один» — так называется компания, которая продает наборы для генной инженерии. У ее основателя Джосайи Зайнера копна обесцвеченных волос, пирсинг в самых разных местах и большая татуировка с призывом: «Твори красоту». Он обладатель кандидатской степени по биофизике и любит эпатировать публику. Среди его многочисленных чудачеств можно вспомнить следующие: он заставил свою кожу вырабатывать флуоресцентный белок, проглотил фекалии друга, чтобы изменить микробиом своего кишечника, и попытался деактивировать один из генов, чтобы увеличить себе бицепсы. (Последняя затея, по его собственному признанию, провалилась.) Он называет себя «генетическим дизайнером»[127] и говорит, что его цель — дать людям возможности и ресурсы, чтобы они могли в свободное время модифицировать свою жизнь.

Товары компании The Odin варьируются от рюмок с надписью «Biohack the Planet» (Биохакни планету) за $3 до «Набора для генной инженерии на дому», который стоит $1849 и содержит центрифугу, машину для полимеразной цепной реакции и коробку с гелем для электрофореза. Я выбрала нечто среднее: «Комбинированный набор бактериальных CRISPR и флуоресцентных дрожжей», который обошелся мне в $209. Он пришел в картонной коробке, украшенной логотипом компании в виде кривого дерева, окруженного двойной спиралью ДНК. Дерево, я полагаю, должно изображать Иггдрасиль, чей ствол в скандинавской мифологии проходит через центр мироздания.

Внутри коробки я нашла набор лабораторных инструментов: пипетки, чашки Петри, одноразовые перчатки, а также несколько пробирок с кишечной палочкой и всем необходимым для перестройки ее генома. Кишечная палочка отправилась в холодильник, расположившись рядом с пачкой масла, остальные пробирки — в морозилку, где лежало мороженое.

Можно сказать, что генная инженерия уже вполне достигла зрелости. Первая генно-модифицированная бактерия была получена в 1973 г. За ней в 1974 г. последовала генетически модифицированная мышь, а в 1983 г. — генетически модифицированный табак. Первый генно-инженерный продукт, одобренный для употребления в пищу, томат Flavr Savr, был лицензирован в 1994 г.; он принес столько разочарования, что через несколько лет был снят с производства. Генетически модифицированные кукуруза и соя появились примерно в то же время; в отличие от Flavr Savr, они получили в Соединенных Штатах почти повсеместное распространение.

В последние десять или около того лет генная инженерия претерпела собственную трансформацию благодаря CRISPR. Это сокращенное название набора методов, в основном заимствованных у бактерий, которые значительно облегчают исследователям и биохакерам манипулирование с молекулами ДНК. (Аббревиатура расшифровывается как «clustered regularly interspaced short palindromic repeats» — короткие палиндромные повторы, регулярно расположенные группами.) CRISPR позволяет надрезать участок ДНК, а потом либо отключить выбранный участок, либо заменить его другим.

В результате открываются, по сути, бесконечные возможности. Как выразилась Дженнифер Даудна, профессор Калифорнийского университета в Беркли и один из разработчиков CRISPR: теперь мы можем «переписать сами молекулы жизни так, как пожелаем»[128]. С помощью CRISPR биологи уже создали (помимо многих других существ): муравьев, которые не чувствуют запаха[129], гончих, которые наращивают мышцы, как супергерои, свиней, устойчивых к свиной чуме, макак с нарушениями сна[130], кофейные зерна без кофеина, лосося, который не откладывает икру, мышей, которые не толстеют, и бактерии, в геноме которых закодирована знаменитая серия фотографий Эдварда Мейбриджа[131], запечатлевших скаковую лошадь в движении. Несколько лет назад китайский ученый Хэ Цзянькуй объявил, что создал первых в мире людей, чьи гены были отредактированы с помощью CRISPR, — двух девочек-близнецов. По его словам, из-за модификации генов девочки невосприимчивы к ВИЧ, но, так ли это на самом деле, неясно. Вскоре после того, как он сделал это заявление, его поместили под домашний арест в Шэньчжэне.

У меня почти нет опыта в генетических исследованиях, а лабораторных работ я не выполняла со школы. Тем не менее, следуя инструкциям из коробки от The Odin, я за выходные сумела создать новый организм. Сначала я вырастила колонию кишечной палочки в чашке Петри. Затем добавила разные белки с фрагментами дизайнерской ДНК из морозилки. В результате изменилась одна «буква» генома бактерий: на место А (аденина) встал Ц (цитозин). Благодаря этому моя новая и улучшенная кишечная палочка, по сути, могла показать фигу антибиотикам вроде стрептомицина. Возможность создать устойчивый к лекарствам штамм кишечной палочки прямо на кухне вызвала у меня жутковатое ощущение, но в то же время и некое удовлетворение. Я вдохновилась настолько, что решила перейти ко второму проекту в наборе: вставить ген медузы в дрожжи, чтобы те начали светиться.

Австралийская лаборатория здоровья животных (Australian Animal Health Laboratory или просто AAHL[132]) в городе Джелонг — одна из самых передовых лабораторий с четвертым уровнем биологической безопасности в мире. Она находится за двумя воротами, причем вторые нужны, чтобы противостоять возможной атаке террористов-смертников на грузовиках, а бетонные стены лаборатории, как мне сказали, такие толстые, что могут выдержать падение самолета. На объекте 520 шлюзовых дверей и четыре уровня безопасности.

— Вот где хорошо пережидать зомби-апокалипсис, — сказал мне один из сотрудников.

В помещении с четвертым, самым высоким уровнем безопасности находятся пробирки с самыми опасными патогенами, какими только может заразиться человек от животных, в том числе лихорадкой Эбола (эта лаборатория упоминалась в фильме «Заражение» — Contagion). Сотрудникам, работающим в подразделениях с четвертым уровнем безопасности, нельзя носить собственную одежду в лаборатории, и перед уходом домой они должны принимать душ минимум три минуты. Что касается животных, они вообще не могут покинуть объект. Как сказал мне один сотрудник, «они могут выйти отсюда только через крематорий».

Джелонг находится примерно в часе езды к юго-западу от Мельбурна. В ходе той же поездки, когда я встречалась с Ван Оппен, я посетила и лабораторию AAHL. Я слышала, что там проводили эксперимент по редактированию генов, который меня заинтересовал. Из-за очередной неудачной попытки биоконтроля Австралия страдает от нашествия гигантских жаб под названием жабы-аги. В соответствии с рекурсивной логикой антропоцена исследователи из AAHL надеялись справиться с бедой при помощи еще одной попытки. В числе прочего они хотели отредактировать геном жабы с помощью CRISPR.

Биохимик Марк Тизард, который отвечал за проект, согласился показать мне лабораторию. Тизард — худощавый мужчина с седыми волосами и блестящими голубыми глазами. Как и многие ученые, с которыми я встречалась в Австралии, он не местный, работать сюда приехал из Лондона.

Прежде чем заняться амфибиями, Тизард работал в основном с домашней птицей. Несколько лет назад они с коллегами из AAHL ввели ген медузы в клетки курицы. Этот ген, вроде того, что я хотела внедрить в свои дрожжи, кодирует флуоресцентный белок. Как следствие, курица с таким белком будет жутковато светиться в ультрафиолетовом свете. Затем Тизард нашел способ внедрить ген флуоресценции таким образом, чтобы он передавался только потомкам мужского пола. В результате пол цыплят можно определять еще в яйце.

Тизард знает, что многих людей пугают генетически модифицированные организмы. Употреблять их в пищу кажется им отвратительным, а выпустить в мир — кощунством. Хотя он и не такой провокатор, как Зайнер, но тоже считает, что эти люди смотрят на вещи неправильно.

— У нас есть цыплята, которые светятся зеленым, — сказал мне Тизард. — И когда к нам приходят группы школьников и видят зеленого цыпленка, некоторые дети говорят: «Ух ты, как круто! А если я съем эту курицу, я позеленею?» Я отвечаю: «Ты ведь и так уже ешь кур, не правда ли? И где твои перья и клюв?»

В любом случае, по словам Тизарда, беспокоиться о парочке лишних генов уже слишком поздно.

— Если посмотреть на австралийскую природу, вы увидите эвкалипты, коал, кукабарр и все такое прочее, — сказал он. — Как ученый, я вижу здесь множество копий генома эвкалипта, множество копий генома коалы и так далее. Все эти геномы взаимодействуют друг с другом. И вдруг — бац! — вы добавили туда новый геном — геном жабы-аги. Раньше его здесь не было, и его взаимодействие с другими геномами ведет к катастрофе. Он уничтожает другие геномы на корню.

Но чего люди не видят, так это того, что вся биологическая среда теперь уже генетически модифицирована, — продолжил он. — Внедряющиеся виды изменяют окружающую среду, добавляя целые инородные геномы. А генные инженеры меняют лишь незначительные кусочки ДНК тут и там. По сути, мы добавляем, возможно, генов десять к тем двадцати тысячам жабьих генов, которых здесь вообще не должно быть, и наши десять будут вести подрывную деятельность против остальных, уберут их из системы и таким образом восстановят баланс, — пояснил Тизард. — Люди обычно говорят о молекулярной биологии: вы что, в Бога играете? Да нет же. Мы используем наше понимание биологических процессов, чтобы понять, как выправить уже нарушенную нами же систему.

Жаба-ага (Rhinella marina) покрыта коричневатыми пятнами, у нее толстые конечности и бугристая кожа. В любом описании обязательно упоминается ее размер. «Жаба-ага достигает огромных размеров и покрыта бородавками», — сообщают специалисты из Службы охраны рыбных ресурсов и дикой природы США[133]. «Крупных особей, сидящих на обочине дороги, легко принять за булыжники», — отмечают в Геологической службе США[134]. Самая крупная из когда-либо описанных жаб этого вида была длиной 40 см и весила более 2,5 кг — как весьма упитанный песик чихуа-хуа. Жаба по имени Бетт Дэвис, которая жила в Музее Квинсленда в Брисбене в 1980-е гг., имела 24 см в длину и почти столько же в ширину — то есть была размером примерно с обеденную тарелку[135]. Эти жабы едят почти все, что влезает в их огромную пасть, в том числе мышей, собачий корм и других жаб.

Изначально жаба-ага обитала в Южной и Центральной Америке, а также на самом юге Техаса. В середине XIX в. их завезли в страны Карибского бассейна[136]. Идея заключалась в том, что жабы станут поедать личинок жуков, которые наносили вред главной товарной культуре региона — сахарному тростнику. (Сам тростник, кстати, тоже был завезен, только из Новой Гвинеи.) Из Карибского бассейна жабы попали на Гавайи, а уже оттуда — в Австралию. В 1935 г. 102 жабы были погружены на пароход в Гонолулу. Все, кроме одной, пережили путешествие и оказались на исследовательской станции, на северо-восточном побережье Австралии, где выращивают сахарный тростник. За год они отложили более 1,5 млн икринок[137]. Появившихся на свет головастиков специально выпустили в реки и пруды региона.

Вряд ли от жаб была хоть какая-то польза для сахарного тростника. Личинки жуков сидят слишком высоко над землей, чтобы до них смогла дотянуться амфибия размером с булыжник. Но жаб это не смутило. Они легко нашли себе другую пищу и продолжили производить головастиков миллионами. Начав с клочка побережья в Квинсленде, они двинулись на север, на полуостров Кейп-Йорк, и на юг, в Новый Южный Уэльс. В 1980-е гг. они добрались до Северной территории. В 2005 г. достигли места, известного как Мидл-Пойнт, в западной части Северной территории, недалеко от города Дарвин.

По пути произошло кое-что любопытное. На ранней стадии вторжения распространение жаб шло со скоростью около 10 км в год. Несколько десятилетий спустя — уже 20 км в год. К тому времени, когда они достигли Мидл-Пойнта, они «разогнались» до 48 км в год. Когда исследователи измерили жаб, достигнувших передовых рубежей, то поняли, в чем дело. У этих северных жаб ноги были значительно длиннее, чем у квинслендских[138]. И этот признак передавался по наследству. Газета Northern Territory News опубликовала эту историю на первой полосе под заголовком «Супержаба». Статью украшало изображение Супермена с головой жабы. «Кошмарные жабы уже на нашей Территории, и теперь они эволюционируют», — в панике писала газета[139]. Вопреки всем предположениям Дарвина, казалось, что мы видим эволюцию в реальном времени.

Жабы-аги не только пугающе большие; с человеческой точки зрения они еще и уродливые: у них костлявые головы и на морде словно застыла злобная усмешка. Но что делает этих амфибий по-настоящему «кошмарными», так это то, что они ядовиты. Если взрослую жабу-агу кто-то укусит или испугает, она выпускает молочно-белую слизь, содержащую вещества, останавливающие сердце. Собаки часто страдают от отравления этим ядом, причем симптомы варьируют от пены из пасти до полной остановки сердца. Люди, которые по глупости съедят жабу-агу, обычно умирают.

Раньше в Австралии не было ядовитых жаб; собственно, там вообще не было жаб. Поэтому местная фауна в процессе эволюции не научилась их опасаться. Так что история жабы-аги — это история азиатского карпа наоборот. Если карпы являются проблемой в Соединенных Штатах, потому что их никто не ест, то жабы представляют угрозу в Австралии, потому что их едят почти все. Список видов, численность которых сократилась из-за поедания жаб, весьма длинный и разнообразный[140]. В него входят: австралийские узкорылые крокодилы, аргусовы вараны, которые вырастают до полутора метров в длину; гладкие ящерицы (синеязыкие сцинки); водяные ящерицы, похожие на маленьких динозавров; гадюкообразная смертельная змея, которая, как следует из названия, ядовита; а также мулга, одна из самых ядовитых змей на планете. Но больше всех, безусловно, пострадал симпатичный зверек под названием северная сумчатая куница. Это небольшое животное сантиметров 30 в длину, с заостренной мордочкой и пятнистой коричневой шерсткой. Когда молодые сумчатые куницы выбираются из материнской сумки, мать носит их на спине.

Чтобы сдержать распространение жаб, австралийцы придумали всевозможные способы, более или менее хитроумные. Например, жабинатор — ловушку, оснащенную портативным динамиком, воспроизводящим голос жабы-аги, который одни сравнивают с гудком в телефонной трубке, а другие — с гулом мотора. Исследователи из Университета Квинсленда разработали приманку, с помощью которой можно заманить жабьих головастиков на верную гибель. Люди стреляют в жаб из пневматических винтовок, бьют их молотками, колотят клюшками для гольфа, переезжают автомобилями, засовывают в морозилку, пока те не затвердеют, и распыляют на них состав под названием HopStop, который, как уверяют продавцы, «нейтрализует жабий яд за несколько секунд» и убивает их в течение часа. Организуются «противожабьи» отряды. Группа под названием «Кимберлийские охотники за жабами» рекомендовала австралийскому правительству предложить награду за каждую уничтоженную жабу[141]. Девиз группы звучит так: «Если бы на жаб охотились все, скоро было бы не на кого охотиться!»

Тизард заинтересовался жабами-агами еще до того, как их увидел. Джелонг находится в южной Виктории, регионе, который жабы пока не захватили. Но как-то на конференции он сидел рядом с молекулярным биологом, которая изучала этих жаб и рассказала ему, что, несмотря на все старания, жабы продолжают распространяться.

— Она заметила, что это очень печально и жаль, что нет какого-нибудь нового подхода к решению этой проблемы, — вспоминал Тизард. — Ну, я сел и принялся размышлять. Я рассудил так: токсины — продукт жабьего метаболизма. Значит, при их выработке задействованы ферменты, а у ферментов должны быть гены, которые их кодируют. При этом у нас есть инструменты, чтобы «выключать» гены. Так не можем ли мы «выключить» ген, который отвечает за выработку токсина?

На помощь Тизард привлек молодого ученого Кейтлин Купер, обладательницу каштановых волос до плеч и заразительного смеха. (Она приехала в Австралию из Массачусетса.) Никто никогда раньше не редактировал геном жабы-аги, так что Купер еще предстояло разобраться, как это сделать. Оказалось, что жабьи икринки нужно сначала промыть, а затем проколоть очень тонкой пипеткой, и это нужно сделать быстро, прежде чем клетки начнут делиться.

— Я довольно долго тренировалась делать микроинъекции, — рассказала мне Купер.

Для начала она решила изменить цвет жаб. Ключевой ген пигментации кожи у жаб (и у людей, кстати, тоже) кодирует фермент тирозиназу, контролирующий выработку меланина. Купер рассудила, что если этот ген отключить, то получатся жабы светлого, а не темного окраса. Она смешала несколько яйцеклеток и сперматозоидов в чашке Петри, ввела в полученные эмбрионы вещества, связанные с CRISPR, и подождала. Появились три необычно пестрых головастика. Один из них умер. Два других — оба самцы — выросли в пятнистых жаб. Их окрестили Спот и Блонди. «Я был в полном восторге, когда это произошло», — сказал мне Тизард.

Потом Купер занялась «выключением» токсичности жаб. Яд (буфотоксин) у жабы-аги вырабатывается в крупных околоушных железах, расположенных ближе к спине, а также в более мелких железах, разбросанных по всему телу. Выделенный в ее обычном состоянии, он просто вызывает у млекопитающих тошноту. Если жаба чувствует опасность, она вырабатывает особый фермент — гидролазу буфотоксина, — который стократно усиливает действие яда[142]. При помощи технологии CRISPR Купер отредактировала вторую партию эмбрионов и удалила часть гена, кодирующего гидролазу буфотоксина. В результате получилась партия неядовитых жаб.

После беседы Купер предложила мне посмотреть на самих жаб. Для этого мы отправились дальше вглубь AAHL, минуя несколько герметичных дверей и уровней безопасности. Мы все надели защитные костюмы поверх одежды и бахилы на обувь. Купер опрыскала мой диктофон какой-то дезинфицирующей жидкостью. Табличка на двери гласила: «Карантинная зона. Нарушителям грозит штраф». Я решила, что лучше не рассказывать компании The Odin о моих собственных, куда менее безопасных приключениях по редактированию генов.

За дверями было что-то вроде стерильного зверинца, заполненного животными в разных по размеру вольерах. Пахло одновременно больницей и контактным зоопарком. Возле нескольких клеток вокруг пластикового резервуара скакали лишенные яда жабы. Их было около десятка, примерно десяти недель от роду, и каждая длиной 7–8 см.

— Видите, какие они активные, — сказала Купер.

В резервуаре было все, что, по мнению человека, могло понадобиться жабе: искусственные растения, ванна с водой, светильник. Я подумала о доме мистера Жаба, «изобилующем всеми современными удобствами», из сказочной повести Кеннета Грэма «Ветер в ивах». Одна из жаб высунула язык и схватила сверчка.

— Они едят буквально все, — сказал Тизард. — Даже друг друга. Если большая жаба встретит маленькую, обед ей обеспечен.

Если стайку неядовитых жаб выпустить на свободу, вряд ли они продержатся долго. Кого-то съедят узкорылые крокодилы, ящерицы или гадюкообразные змеи, а остальные затеряются среди сотен миллионов ядовитых жаб, которые уже снуют повсюду.

Но Тизард задумал для них карьеру в сфере образования. Исследования, проведенные на сумчатых куницах, показывают, что зверьков можно научить держаться подальше от жаб. Если кормить их жабьими «сосисками», сдобренными рвотным средством, то они будут ассоциировать жаб с тошнотой и начнут их избегать[143]. Лишенные яда жабы, по словам Тизарда, могли бы стать еще лучшим инструментом обучения: «Если хищник их съест, то заболеет, но не умрет, и тогда он решит: „В жизни больше жабу не съем“».

Но чтобы таких жаб можно было использовать для обучения куниц — или для любой другой цели, — нужно получить целый ряд государственных лицензий. Когда я приехала, Купер и Тизард еще не приступили к оформлению документов, но уже прикидывали, какими бы еще генами заняться. Купер подумала, что, возможно, удастся изменить гены, которые отвечают за гелевую оболочку икры, и сделать так, чтобы яйца было невозможно оплодотворить.

— Когда она описала мне эту идею, я был в восторге! — сказал Тизард. — Если получится снизить их плодовитость — это просто находка.

(Самка жабы-аги за один раз откладывает до 30 000 икринок.)

В паре метров от неядовитых жаб в отдельном террариуме сидели Спот и Блонди. Их жилище было куда лучше обустроено, возле стены даже красовалась картинка с тропическим пейзажем, видимо чтобы жабы могли им наслаждаться. Спот и Блонди почти исполнился год, они стали полностью взрослыми, с толстыми складками плоти вокруг живота, как у борцов сумо. Спот — в основном коричневого цвета, разве что одна нога желтоватая; Блонди — более пестрый, с белесыми задними ногами и светлыми пятнами на передних конечностях и груди. Купер надела перчатки и вытащила из резервуара Блонди, называя его «красавцем». Красавец тут же на нее помочился. Казалось, он злорадно ухмыляется, хотя я, конечно, понимала, что это не так. Впрочем, подобную морду, мне кажется, мог полюбить только генный инженер.

Согласно принятому в генетике постулату, который дети учат в школе, наследование признаков — это своего рода игра в кости. Допустим, человек (или жаба) получил одну версию гена — назовем ее A — от матери и конкурирующую версию этого же гена — А1 — от отца. Тогда у любого его ребенка будут равные шансы унаследовать А или А1 и так далее. С каждым новым поколением А и А1 будут передаваться по наследству по законам теории вероятностей.

Как и многое другое в школьной программе, этот рассказ верен лишь отчасти. Есть гены, которые играют по правилам, и есть хулиганы, которые отказываются так поступать. Эти правонарушители стараются всеми правдами и неправдами увеличить свои шансы на выживание. Одни вмешиваются в репликацию генов-конкурентов[144]; другие делают дополнительные копии самих себя, чтобы повысить вероятность передачи себя любимых; третьи манипулируют процессом мейоза, в результате которого образуются яйцеклетки и сперматозоиды. Говорят, что у таких генов есть «драйв». Даже если они не дают никаких адаптивных преимуществ — и даже если ухудшают приспособленность, — они передаются более чем в половине случаев, а некоторые, особенно коварные гены — более чем в 90 % случаев[145]. Генный драйв обнаружен у многих существ, в том числе у комаров, жуков-чернотелок и леммингов[146], и считается, что его можно обнаружить еще у очень многих видов, если кто-нибудь задастся такой целью. (Также верно, что наиболее успешные гены с «драйвом» трудно обнаружить, потому что они довели своих конкурентов до полного исчезновения.)

С 1960-х гг. биологи мечтали использовать силу генного драйва. Благодаря CRISPR эта мечта сбылась, и еще как!

У бактерий, которые, можно сказать, обладают первоначальным патентом на эту технологию, CRISPR функционирует как иммунная система. Бактерии, у которых есть «локус CRISPR», могут включать куски ДНК вирусов в собственные геномы. По этим кускам, как по снимкам с места преступления, они распознают потенциальных агрессоров. Затем они запускают связанные с CRISPR ферменты (Cas-ферменты), которые работают как крошечные ножи. Они разрезают ДНК захватчиков в нужных местах и выводят их из строя.

Генные инженеры приспособили систему CRISPR-Cas, чтобы вырезать практически любую последовательность ДНК, которую пожелают, у любых живых существ. Они также научились заставлять ДНК заменять вырезанный кусочек новым, который ей подсовывают ученые. (Именно так я обманула кишечную палочку и заменила аденин на цитозин.) Поскольку система CRISPR-Cas биологическая по своей природе, она также кодируется ДНК. Поэтому можно создать генный драйв. Вставьте гены CRISPR-Cas в организм, и организм может быть запрограммирован так, что начнет перепрограммировать собственный геном.

В 2015 г. группа ученых из Гарварда объявила, что при помощи этой самоподдерживающейся системы они создали искусственный генный драйв у дрожжей[147]. (Они начали с нескольких дрожжей кремового цвета и нескольких — красного и получили колонии, которые через несколько поколений все были красными.) Через три месяца последовало заявление исследователей из Калифорнийского университета в Сан-Диего о том, что они использовали почти тот же способ для создания искусственного генного драйва у плодовых мушек[148]. (Обычно плодовые мушки коричневые; генный драйв способствовал распространению гена, отвечающего за своего рода альбинизм, в результате чего получилось желтое потомство.) А еще через шесть месяцев третья группа ученых объявила, что они создали комара Anopheles с генным драйвом.

Если CRISPR может «переписывать сами молекулы жизни», то при помощи искусственного генного драйва эта способность возрастает экспоненциально. Предположим, что исследователи в Сан-Диего выпустили своих желтых плодовых мух. Предположим, эти мухи найдут себе пару, роясь вокруг какого-нибудь мусорного контейнера в кампусе, и тогда их потомство тоже будет желтым. И если новые мушки выживут и начнут размножаться, то и их потомки будут желтыми. Этот признак продолжит распространяться от Тихого до Атлантического океана, пока желтые мухи не захватят весь континент[149].

Причем цвет — это не какой-то особенный признак. Практически любой ген любого растения или животного можно — по крайней мере, в принципе — запрограммировать так, чтобы он наследовался чаще других. В том числе и гены, которые сами были модифицированы или заимствованы у других видов. Например, можно создать генный драйв, который будет распространять ген снижения токсичности у жабы-аги. Возможно, в один прекрасный день удастся создать генный драйв для кораллов и подтолкнуть ген, отвечающий за их термоустойчивость.

В мире искусственного генного драйва и без того размытая грань между созданным человеком и естественным, между лабораторным и природным почти исчезает. В таком мире люди не только определяют условия, при которых происходит эволюция, но могут — опять же, в принципе — определять ее результат.

Первым млекопитающим, на котором испытают генный драйв на базе CRISPR, почти наверняка будет мышь. Мыши — это так называемый модельный организм. Они быстро размножаются, их легко выращивать, и их геном хорошо изучен.

Пол Томас — пионер в области генетических исследований мышей. Его лаборатория находится в Аделаиде, в Южно-Австралийском институте здравоохранения и медицинских исследований, в здании, имеющем форму ромба со скругленными углами, стены которого сплошь покрыты заостренными металлическими пластинами. (Жители Аделаиды называют его «теркой»; мне же показалось, что оно больше похоже на анкилозавра.) Как только в 2012 г. была опубликована прорывная статья по CRISPR, Томас понял, что правила игры изменились. «Мы сразу же взялись за дело», — сказал он мне. За год его лаборатория при помощи CRISPR создала мышей, страдающих эпилепсией.

Когда появились первые статьи по синтетическому генному драйву, Томас снова погрузился в работу: «Я всегда интересовался и CRISPR, и генетикой мышей, так что я не мог устоять перед новыми возможностями». Поначалу он просто хотел посмотреть, получится ли вообще заставить эту технологию работать.

— Финансирования почти не было, — сказал он. — Для исследований собрали последние крохи, а ведь эксперименты эти весьма дорогостоящие.

Пока Томас все еще, как он выразился, «баловался» с мышами, с ним связалась группа, которая называет себя GBIRd. Аббревиатура расшифровывается как Genetic Biocontrol of Invasive Rodents (Генетический биоконтроль грызунов-захватчиков), а идею группы можно описать так: доктор Моро вступает в ряды «Друзей Земли».

«Как и вы, мы хотим сохранить мир для будущих поколений, — говорится на сайте GBIRd. — И надежда еще есть»[150]. На сайте красуется фотография птенца альбатроса, который с любовью смотрит на свою мать.

Эта организация хотела, чтобы Томас помог разработать специфический тип генетического драйва у мышей — так называемый подавляющий драйв. Он помогает полностью победить естественный отбор. Его цель — распространить признак, настолько вредный, что может уничтожить всю популяцию. Исследователи в Великобритании уже разработали подавляющий драйв у малярийных комаров Anopheles gambiae. Их конечная цель — выпустить таких комаров в Африке.

Томас рассказал, что есть разные способы подавления популяции мышей, большинство из которых связано с сексом. Особенно ему понравилась идея использования технологии «Х-шредер».

У мышей, как и у других млекопитающих, пол определяют две хромосомы: XX — женский, XY — мужской. В мышином сперматозоиде присутствует только одна из хромосом: либо X, либо Y. Так вот, с помощью метода «Х-шредер» (что можно перевести как измельчитель Х-хромосомы) геном мышей редактируется так, что все сперматозоиды с X-хромосомами оказываются дефектными.

— Половина сперматозоидов просто исключается из гонки, — объяснил Томас. — Эти сперматозоиды перестают развиваться. Остается только сперма с Y-хромосомами, и в результате все потомство будет мужского пола.

Если поместить соответствующие инструкции в Y-хромосому, то получившееся потомство тоже произведет только сыновей и так далее. С каждым поколением половой дисбаланс будет расти, пока не останется ни одной самки, способной к размножению.

Томас объяснил, что работа над генным драйвом у мышей идет медленнее, чем он надеялся. И все же он считает, что к концу десятилетия кто-нибудь его разработает. Может, это будет нейтрализация X-хромосомы или какой-нибудь другой принцип, который еще предстоит придумать. Математическое моделирование показывает, что работающий подавляющий драйв будет чрезвычайно эффективным; сотня мышей с генным драйвом, выпущенных на острове, могла бы за несколько лет полностью уничтожить популяцию из 50 000 обычных мышей[151].

— Это и правда впечатляет, — сказал Томас. — Вот к чему стоит стремиться.

Если самый четкий геологический маркер антропоцена — это резкий рост числа радиоактивных частиц, то его самый четкий биологический маркер — резкий рост числа грызунов. Везде, где селились люди, — а порой и там, где люди ненадолго останавливались, — за ними следовали мыши и крысы, часто с жуткими последствиями.

Малая крыса (Rattus exulans) когда-то жила только в Юго-Восточной Азии. Но примерно 3000 лет назад мореплаватели-полинезийцы начали распространять ее почти по всем островам в Тихом океане. Появление крыс вызвало каскад нарушений, которые уничтожили по меньшей мере тысячу видов островных птиц[152]. Много позже европейские колонисты привезли на те же острова — и на многие другие — черных крыс (Rattus rattus) и запустили новые волны вымирания, которые продолжаются до сих пор. На новозеландском острове Биг-Саут-Кейп черные крысы появились только в 1960-е гг., и натуралисты уже смогли задокументировать результаты. Исчезли три эндемичных для острова вида — одна летучая мышь и две птицы, — несмотря на все усилия по их сохранению[153].

Домовая мышь (Mus musculus) появилась на Индийском субконтиненте; сегодня она встречается повсюду — от тропиков до полярных широт. По словам Ли Силвера, автора книги «Генетика мышей», «только люди умеют приспосабливаться так же хорошо (а кое-кто скажет, что хуже)»[154]. При определенных обстоятельствах мыши могут быть такими же свирепыми, как крысы, и столь же смертоносными. Остров Гоф, расположенный примерно посередине между Африкой и Южной Америкой, — дом для последних 2000 пар тристанских альбатросов. Видеокамеры, установленные на острове, зафиксировали, как стаи мышей нападают на птенцов альбатроса и поедают их живьем. «Работать на острове Гоф — все равно что работать в травмпункте для птиц», — писал Алекс Бонд, британский биолог, занимающийся охраной природы[155].

Последние десятилетия популярным оружием против агрессивных грызунов был бродифакум — антикоагулянт, вызывающий внутреннее кровоизлияние. Его добавляют в приманку и раскладывают по кормушкам, его разносят вручную или даже сбрасывают с воздуха. (Сначала вы развозите грызунов по всему миру, а потом травите их с вертолетов!) Так от мышей и крыс были очищены сотни необитаемых островов, а от вымирания были спасены десятки видов, например кэмпбельский чирок — мелкая нелетающая утка с новозеландского острова Кэмпбелл — и небольшая серая змея Alsophis antiguae.

Отрицательный момент бродифакума, с точки зрения грызунов, довольно очевиден: смерть от внутреннего кровотечения медленная и мучительная. Есть недостатки и с точки зрения экологов. Другие животные часто заглатывают наживку или едят грызунов, которые ее съели. Так яд распространяется вверх и вниз по пищевой цепи. И если после яда выживет хотя бы одна беременная мышь, ее потомки могут вновь заселить целый остров.

Генный драйв позволяет обойти эти проблемы. Его воздействие было бы целенаправленным. Больше никаких смертельных кровотечений. И что самое лучшее, грызунов с генным драйвом можно было бы выпускать на обитаемых островах, где, по понятным причинам, не одобряют сбрасывание антикоагулянтов с воздуха.

Но, как часто бывает, решение одной проблемы порождает новые. В данном случае большие, можно даже сказать — чудовищные. Технологию генного драйва уже сравнивали с придуманным Куртом Воннегутом «льдом-девять»{11}, одного осколка которого достаточно, чтобы заморозить всю воду в мире[156]. Есть опасения, что одна сбежавшая мышь с дефектной Х-хромосомой может дать такой же леденящий душу эффект — стать этакой «мышью-девять».

Для защиты от воннегутовской катастрофы предлагаются различные безопасные схемы с названиями вроде «Убойное спасение», «Мультилокусное разнообразие» и «Гирлянда»[157]. В основе их всех лежит одно оптимистичное допущение: что можно создать генный драйв, который будет эффективным, но не чересчур. Его можно было бы сконструировать таким образом, чтобы он переставал работать через несколько поколений, или же мог быть завязан на генном варианте, характерном для конкретной популяции на конкретном острове. Еще есть идея, что если генный драйв каким-то образом выйдет из-под контроля, то можно будет запустить другой драйв с так называемой последовательностью CATCHA, чтобы отключить первый[158]. Так что же может пойти не так?

Во время поездки по Австралии я захотела увидеть не только лаборатории, но и природу. Я подумала, что было бы забавно посмотреть на сумчатых куниц; на фотографиях в интернете они выглядели ужасно мило — почти как миниатюрные барсучки. Но, как оказалось, чтобы увидеть куниц, нужно гораздо больше опыта и времени, чем у меня было. Куда легче было найти жаб, которые их убивали. Итак, однажды вечером мы с биологом Лин Шварцкопф отправились на охоту за жабами.

Так случилось, что Шварцкопф была в числе изобретателей жабинатора, и мы зашли в ее офис в Университете имени Джеймса Кука, чтобы взглянуть на устройство. Это была клетка размером с тостер с пластиковой дверцей. Когда Шварцкопф включила маленький динамик ловушки, офис наполнился ворчанием жабы.

— Самцов жаб привлекает все, что хоть отдаленно напоминает жабу по звуку, — сказала мне Лин. — Если они услышат манок, пойдут к нему.

Университет имени Джеймса Кука расположен на северном побережье Квинсленда, в регионе, где впервые появились жабы. Шварцкопф решила, что хоть пару жаб мы найдем прямо на территории университета. Мы пристегнули налобные фонарики. В девять вечера в кампусе почти никого не было, за исключением нас двоих и снующих вокруг валлаби. Некоторое время мы бродили по территории, высматривая, не блеснут ли где-нибудь злобные глазки. Когда я почти уже пала духом, Шварцкопф заметила жабу в подстилке из листьев. Она подняла жабу и тут же определила, что это самка.

— Если сильно их не мучить, они не причинят вреда, — сказала она и указала на ядовитые железы жабы, которые выглядели как два набухших мешочка. — Вот почему не надо бить их клюшкой для гольфа. Если стукнуть по железам, яд брызнет во все стороны, а если он попадет в глаза, то можно ослепнуть на несколько дней.

Мы еще немного побродили по округе. Шварцкопф заметила, что было очень сухо и жабам, вероятно, не хватало влаги: «Они любят кондиционеры — все, что капает». Возле старой теплицы, где кто-то недавно протягивал шланг с водой, мы нашли еще двух жаб. Шварцкопф перевернула гниющий ящик, размером и формой напоминающий гроб. «Золотая жила!» — объявила она. В мелкой пенистой воде обнаружилась целая стая жаб — и не сосчитать. Некоторые даже сидели друг на друге. Я думала, что жабы начнут расползаться, но они и не думали трогаться с места.

Самый сильный — он же и самый простой — аргумент в пользу редактирования генов у жаб, домовых мышей и черных крыс: а какова альтернатива? Если даже просто отбросить все эти технологии как противоречащие природе, то природу-то все равно уже не вернуть. Мы выбираем не между «что было» и «что есть», а между «что есть» и «что будет» — а очень часто не будет ничего. В таком положении находятся дьявольский и шошонский карпозубики, широкий эмпетрихт и сумчатая куница, кэмпбельский чирок и тристанский альбатрос. Если мы будем придерживаться строгого определения «природного», то они — вместе с тысячами других видов — погибнут. Сегодня вопрос уже не в том, собираемся ли мы изменить природу, а в том, с какой целью мы будем это делать.

«Мы подобны богам, так давайте научимся пользоваться этим», — написал Стюарт Бранд, редактор сборника «Каталог всей Земли» (The Whole Earth Catalog), в первом его номере, опубликованном в 1968 г. Недавно, под впечатлением от происходящих с нашей планетой изменений, Бранд усилил свой лозунг: «Мы подобны богам и обязаны научиться пользоваться этим». Бранд стал соучредителем группы «Возрождение и восстановление» (Revive & Restore), которая объявила своей миссией «увеличение биоразнообразия с помощью новых методов генетического спасения»[159]. Среди наиболее фантастических проектов, которые поддержала группа, — попытка воскресить странствующего голубя. Идея состоит в том, чтобы перенастроить гены ближайшего нынешнего родственника птицы, полосатохвостого голубя, и тем самым повернуть историю вспять.

Гораздо более осуществимой представляется попытка вернуть американский каштан. Это дерево, когда-то распространенное на востоке Соединенных Штатов, было почти уничтожено каштановой гнилью. (Фитофтороз, грибковый патоген, занесенный в начале XX в., уничтожил почти все каштаны в Северной Америке — по оценкам исследователей, 4 млрд деревьев.) Ученые из Колледжа экологических наук и лесного хозяйства Нью-Йоркского государственного университета (Сиракузы, штат Нью-Йорк) создали генетически модифицированный каштан, невосприимчивый к болезням. Ключом к такой устойчивости является ген, взятый у пшеницы. Но из-за одного-единственного заимствованного гена дерево считается трансгенным, и для его распространения необходима федеральная лицензия. В итоге устойчивые к болезням саженцы сегодня растут только в теплицах и на огороженных участках.

Как указывает Тизард, мы постоянно перевозим гены по всему миру, обычно целыми геномами. Именно так фитофтороз впервые появился в Северной Америке; его занесли туда вместе с азиатскими каштанами, импортированными из Японии. Если мы можем исправить нашу трагическую ошибку, изменив один ген, разве мы не обязаны сделать это ради американского каштана? Можно утверждать, что умение «переписывать сами молекулы жизни» накладывает на нас определенные обязательства.

Конечно, аргументы против такого вмешательства тоже убедительны. Та же логика, что лежит в основе «генетического спасения», привела ко многим ошибкам, изменившим мир. (Вспомните ситуацию с азиатскими карпами или жабами-агами.) История биологических вмешательств, направленных на исправление предыдущих биологических вмешательств, напоминает эпизод из детской книги «Возвращение кота в шляпе» доктора Сьюза, когда Кот съел торт в ванной, и его попросили навести там порядок[160]:

— И чем же он все вытер?

МАМИНЫМ БЕЛЫМ ПЛАТЬЕМ!

В ванной стало чисто,

Зато запачкалось платье!

В 1950-х гг. Министерство сельского хозяйства Гавайев решило контролировать численность гигантских ахатин — улиток, которых за пару десятков лет до этого завезли для украшения садов. Для контроля на Гавайи завезли хищных улиток вида Euglandina rosea. Новые улитки по большей части гигантских ахатин не трогали. Зато они стали пожирать мелких улиток десятков эндемичных для Гавайев видов, вызвав, по выражению Э. Уилсона, «лавину вымирания»[161].

Отвечая Бранду, Уилсон заметил: «…мы никакие не боги. Мы просто недостаточно умны, чтобы вообще претендовать на какой-то особый статус»{12}[162].

Пол Кингснорт, британский писатель и активист, выразился иначе: «Мы подобны богам, но мы так и не научились этим пользоваться… Мы — как Локи, убивающий прекрасное ради забавы. Мы — как Сатурн, пожирающий своих детей»[163].

Кингснорт также отметил: «Иногда не делать ничего лучше, чем делать. А иногда наоборот».

Небо над нами

1

Несколько лет назад мне на электронную почту пришло письмо от компании Climeworks с предложением новой услуги для тех, кто обеспокоен своей ролью в разрушении планеты. За определенную плату компания предлагала клиентам услуги по очистке воздуха от произведенного ими углекислого газа (CO_2). Предполагалось, что затем CO_2 будет закачиваться под землю на глубину около 8 км, где со временем затвердеет и превратится в камень.

«Зачем превращать CO_2 в камень?» — спрашивалось в письме. Просто человечество уже произвело так много углерода, что его нужно «физически удалять из атмосферы, чтобы сохранить глобальное потепление на безопасном уровне». Я сразу же оформила подписку и стала «пионером» этого начинания. Каждый месяц компания присылала мне очередное письмо — «Ваша подписка скоро возобновится, и вы продолжите превращать выбросы CO_2 в камень», — а потом списывала деньги с кредитки. Так продолжалось примерно год, когда я наконец решила посмотреть, как обстояли дела с моими выбросами, — довольно опрометчивое решение, ведь полет еще больше увеличил их количество.

Штаб-квартира компании Climeworks находится в Швейцарии, но работа по превращению воздуха в камень ведется в южной Исландии. Добравшись до Рейкьявика, я взяла напрокат машину и поехала на восток по шоссе № 1 — кольцевой дороге, которая проходит через всю страну. Минут через десять я уже выехала из центра города. А через двадцать пригороды остались позади, и я помчалась по древнему лавовому полю.

Вся Исландия — это, по сути, одно большое лавовое поле. Она лежит на гребне Срединно-Атлантического хребта, и по мере расширения Атлантического океана ее разрывает в противоположные стороны. По диагонали через всю страну проходит тектонический шов, усеянный активными вулканами. Я направлялась к определенному месту возле этого шва — трехсотмегаваттной геотермальной электростанции под названием «Хеллишейди». Ландшафт выглядел так, как будто его вымостили великаны, да так и бросили. Ни деревьев, ни кустов, только заросли травы и мха. Кругом лежали груды квадратных черных валунов.

Когда я подошла к воротам электростанции, все вокруг, казалось, дымилось и в воздухе пахло серой. Вскоре подъехала симпатичная маленькая машинка, выкрашенная в ярко-оранжевый цвет. Из нее вышла Эдда Арадоттир, управляющий директор компании Reykjavík Energy, которой принадлежит электростанция. Арадоттир — блондинка в очках, круглолицая и длинноволосая. Она протянула мне одну каску, другую надела сама.

Геотермальные электростанции считаются экологически «чистыми». Они не сжигают ископаемое топливо, а получают энергию из пара или перегретой воды, которую выкачивают из-под земли, поэтому обычно располагаются в вулканически активных районах. Тем не менее, как объяснила мне Арадоттир, такие электростанции тоже производят выбросы. С перегретой водой неизбежно поступают нежелательные газы, например сероводород (это он тут так воняет) и углекислый газ. Собственно, до антропоцена главным источником CO_2 в атмосфере были вулканы.

Около десяти лет назад компания Reykjavík Energy представила план, как сделать свою чистую энергию еще чище. Вместо того чтобы выбрасывать углекислый газ в воздух, «Хеллишейди» будет улавливать его и растворять в воде. Затем смесь — по сути, газировка под высоким давлением — будет закачиваться обратно под землю. Арадоттир с коллегами произвели расчеты и выяснили, что глубоко под поверхностью CO_2 вступит в реакцию с вулканической породой и минерализуется.

— Известно, что горные породы имеют способность связывать углекислый газ, — сказала мне Эдда. — Более того, они являются одними из крупнейших резервуаров углерода на земле. Идея состояла в том, чтобы имитировать и ускорить процесс связывания СО_2 для борьбы с глобальным изменением климата.

Арадоттир открыла ворота, и мы на маленькой оранжевой машине обогнули здание электростанции. Был ветреный весенний день, и пар, поднимающийся из труб и градирен, казалось, не мог решить, в какую сторону лететь. Мы остановились у большой, облицованной металлом пристройки к сооружению, напоминающему реактивную пусковую установку. Вывеска на здании гласила: STEINRUNNIÐ GRÓÐURHÚSALOFT, что переводится как «Окаменевший парниковый газ». Арадоттир сказала мне, что «пусковая установка» находится в том месте, где CO_2, производимый электростанцией, отделяют от других геотермальных газов и готовят к закачиванию под землю. Мы проехали еще немного и приблизились к некой конструкции, напоминающей огромный кондиционер, прикрепленный к транспортному контейнеру. Надпись на контейнере гласила: UR LAUSU LOFTI («Из воздуха»).

По словам Арадоттир, это была новейшая установка компании Climeworks, которая извлекала мои выбросы — на самом деле их малую часть — из атмосферы. Этот агрегат, который называется «установка прямого улавливания парниковых газов», вдруг загудел.

— О, цикл только начался, — воскликнула Эдда. — Нам повезло! В начале цикла установка Climeworks всасывает воздух, — продолжала она. — Внутри нее CO_2 связывается с определенными химическими веществами. Мы нагреваем химикаты, в результате чего CO_2 высвобождается. Потом этот углекислый газ добавляют в «газировку» с электростанции, пока та перенаправляется к месту закачки.

Даже без человеческой помощи большая часть углекислого газа, выделяемого людьми, со временем превратится в камень благодаря естественному процессу под названием химическое выветривание. Но «со временем» — это через сотни тысяч лет, а кто готов столько ждать? В «Хеллишейди» Арадоттир и ее коллеги ускорили химические реакции на несколько порядков. Теперь процесс, который обычно занимает тысячелетия, был ускорен до считаных месяцев.

Чтобы продемонстрировать конечный результат, Арадоттир принесла с собой каменный стержень. Длиной полметра и сантиметров пять в диаметре, цветом он походил на застывшую лаву. Однако этот черный камень — базальт — был испещрен крошечными порами, в которых виднелся белый минерал — карбонат кальция. Именно этот белый минерал и представлял собой углекислый газ, если и не мой, то чей-нибудь еще.

* * *

Когда именно люди начали изменять атмосферу — вопрос спорный. По одной теории, процесс начался восемь или девять тысяч лет назад, еще до начала письменной истории, когда на Ближнем Востоке одомашнили пшеницу, а в Азии — рис. Первые фермеры стали расчищать земли под посевы, и, когда они прорубали и прожигали путь через леса, выделялся углекислый газ. Выделялось его довольно мало, но, по мнению сторонников этой теории, известной как «гипотеза раннего антропоцена», эффект был неожиданно благоприятным. Из-за природных циклов уровень CO_2 в то время должен был снижаться. А из-за вмешательства человека он оставался более или менее постоянным.

«Переход от эпохи, когда климатом управляла природа, к эпохе, когда на климат начал влиять человек, состоялся несколько тысяч лет назад», — писал Уильям Раддиман, почетный профессор Университета Вирджинии и самый известный сторонник теории «раннего антропоцена»[164].

Согласно второму, более распространенному мнению, этот переход в действительности начался только в конце XVIII в., когда шотландский инженер Джеймс Уатт разработал новый тип парового двигателя. Двигатель Уатта, как часто говорят, «запустил» промышленную революцию. По мере того как энергия воды уступала место энергии пара, начали расти и выбросы CO_2, сначала медленно, потом с головокружительной скоростью. В 1776 г., когда Уатт представил свое изобретение на рынке, люди выделили в атмосферу около 15 млн т CO_2[165]. К 1800 г. цифра возросла до 30 млн т. К 1850 г. она увеличилась до 200 млн т в год, а к 1900 г. — почти до 2 млрд т. Сейчас эта цифра приближается к 40 млрд т в год. Мы изменили атмосферу так сильно, что каждая третья молекула CO_2 в атмосфере на сегодняшний день была выброшена в результате человеческой деятельности.

Из-за этого вмешательства средняя мировая температура со времен Уатта повысилась на 1,1 °C. Это привело и продолжает приводить к целому ряду все более печальных последствий. Засухи длятся дольше[166], штормы бушуют сильнее[167], жара усиливается до смертоносных значений. Сезон лесных пожаров становится длиннее[168], а сами пожары — интенсивнее. Уровень моря поднимается все быстрее. Недавнее исследование, результаты которого были опубликованы в журнале Nature, показало, что с 1990-х гг. таяние льдов Антарктиды ускорилось втрое[169]. В другом недавнем исследовании было предсказано, что в ближайшие несколько десятилетий большинство атоллов станут непригодными для жизни[170], то есть под воду уйдут целые страны, например Мальдивы и Маршалловы острова. Если перефразировать слова Дж. Р. Макнила, в свою очередь перефразировавшего цитату Маркса, можно сказать, что «люди сами делают свой климат, но они его делают не так, как им вздумается».

Никто не может точно сказать, насколько должна подняться температура на планете, чтобы гарантированно произошло полновесное стихийное бедствие — скажем, затопление густонаселенной страны, например Бангладеш, или коллапс важнейшей экосистемы вроде коралловых рифов. Официально порогом катастрофы называют повышение средней глобальной температуры на 2 °C. Представители почти всех стран подписались под этой цифрой на конференции ООН по изменению климата, которая состоялась в Канкуне в 2010 г.

На встрече в Париже в 2015 г. мировые лидеры изменили свое мнение. Они решили, что повышение на два градуса — это слишком много. Те, кто подписал Парижское соглашение, взяли на себя обязательства по «ограничению повышения глобальной средней температуры до 2 °C при одновременном поиске средств для еще большего ограничения этого повышения до 1,5 °C»[171].

Но цифры в любом случае беспощадные. Чтобы температура не поднялась выше 2 °C, глобальные выбросы углекислого газа должны упасть почти до нуля за следующие несколько десятилетий. Чтобы она осталась в пределах 1,5 °C, они должны упасть почти до нуля за одно десятилетие[172]. А для этого требуются модернизация сельского хозяйства, преобразование производства, отказ от автомобилей с бензиновыми и дизельными двигателями и замена большинства электростанций в мире.

Технология связывания углекислого газа способна изменить ситуацию в лучшую сторону. Извлечение CO_2 из атмосферы с использованием технологий «отрицательных выбросов», вероятно, могло бы компенсировать выбросы «положительные». В таком случае можно было бы даже допустить увеличение общих выбросов СО_2 выше порогового значения, за которым следует катастрофа, а потом извлечь излишки углерода из воздуха и избежать беды — сценарий, который стал известен под названием «превышение».

Если и можно сказать, что у технологии «отрицательных выбросов» есть изобретатель, то это физик немецкого происхождения Клаус Лакнер. Лакнеру сейчас около 60 лет, это подтянутый мужчина с темными глазами и высоким лбом. Он работает в Университете штата Аризона, в городе Темпе, и однажды я встретилась с ним в его офисе. Офис был почти пуст, если не считать нескольких карикатур из журнала New Yorker на тему занудства ученых, которые, по словам Лакнера, жена вырезала специально для него. На одной из карикатур пара ученых стоит перед огромной доской, исписанной уравнениями. «Вычисления-то верные, — говорит один. — Просто не слишком элегантные».

Лакнер прожил в Соединенных Штатах большую часть взрослой жизни. В конце 1970-х гг. он приехал в Пасадену учиться у Джорджа Цвейга, одного из первооткрывателей кварков, а несколько лет спустя перешел на работу в Лос-Аламосскую национальную лабораторию ради исследований в области ядерного синтеза. «Какие-то разработки были секретными, — сказал он мне, — какие-то нет».

Термоядерный синтез — процесс, который дает энергию звездам, а у нас на Земле — термоядерным бомбам. Когда Лакнер работал в Лос-Аламосе, термоядерный синтез называли источником энергии будущего. Термоядерный реактор мог бы генерировать практически неограниченное количество безуглеродной энергии из изотопов водорода. Лакнер пришел к убеждению, что до создания термоядерного реактора остается как минимум еще несколько десятилетий. Теперь, несколько десятилетий спустя, все по-прежнему считают, что действующий реактор появится не раньше, чем через несколько десятилетий.

— Я понял, наверное, раньше многих, что заявления об ограниченности запасов ископаемого топлива сильно преувеличены, — сказал Лакнер.

Как-то вечером в начале 1990-х гг. Лакнер пил пиво со своим другом Кристофером Вендтом, тоже физиком. Они задумались, почему, как выразился Лакнер, «никто больше не делает по-настоящему больших безумных проектов». Эта мысль породила новые вопросы и новые разговоры (не исключено, что снова под пиво).

И они придумали собственный «большой безумный» проект, который, по их мнению, в действительности был не таким уж безумным. Через несколько лет после того самого первого разговора они опубликовали статью с огромным количеством уравнений, в которой утверждали, что самовоспроизводящиеся машины смогут удовлетворить мировые потребности в энергии, а заодно справиться с проблемами, возникшими от сжигания ископаемого топлива. Они назвали машины «аксонами», от греческого αυξάνω, что означает «расти». Аксоны будут получать энергию от солнечных панелей, затем самовоспроизводиться — создавать еще больше солнечных панелей, которые они будут собирать, используя кремний и алюминий, извлеченные из обычной грязи. Все увеличивающееся число панелей будет производить все больше энергии, и ее количество будет расти экспоненциально. Массив, занимающий территорию площадью около 220 км^2 — размером примерно с Нигерию, но, как заметили Лакнер и Вендт, все же «меньше многих пустынь», мог бы многократно перекрыть все потребности земного шара в электроэнергии[173].

И эти же установки можно было бы использовать для извлечения углерода из атмосферы. По расчетам ученых, солнечная ферма такого размера сможет удалить весь углекислый газ, который люди выбросили в атмосферу до сегодняшнего дня. В идеале CO_2 будет преобразован в твердую породу, примерно так же, как «мои» выбросы в Исландии. Только вместо небольших вкраплений карбоната кальция появятся огромные объемы — достаточное количество, чтобы покрыть площадь размером с Венесуэлу слоем примерно 170 см глубиной. (Куда девать всю эту массу камней, ученые не уточнили.)

Прошло еще несколько лет. Лакнер отложил идею аксонов в долгий ящик. Зато понял, что его все больше и больше интересуют «отрицательные выбросы».

— Если мысленно попытаться выйти за пределы возможного, то можно многое понять, — сказал он мне.

Он начал выступать с докладами и писать статьи на эту тему. По его словам, человечеству просто придется научиться извлекать углерод из воздуха. Одни коллеги-ученые решили, что он спятил, другие — что он провидец. «Вообще-то, Клаус гений», — как-то сказал мне Джулио Фридман, бывший заместитель министра энергетики, который сейчас работает в Колумбийском университете.

В середине 2000-х гг. Лакнер представил план разработки технологии поглощения углерода Гэри Комеру, основателю компании Lands’ End. Комер привел на встречу советника по инвестициям, который язвительно заметил, что Лакнер искал не столько венчурный капитал, сколько «капитал для авантюр»{13}[174]. И все же Комер решился вложить $5 млн. Компании удалось создать небольшой опытный образец установки, но как раз на этапе поиска новых инвесторов разразился финансовый кризис 2008 г.

«Удачное мы выбрали времечко», — прокомментировал это Лакнер. Он не сумел собрать дополнительных средств и свернул деятельность компании. Тем временем потребление ископаемого топлива продолжало расти, а вместе с ним и уровень CO_2. Лакнер пришел к убеждению, что человечество, не желая того, уже поставило себя в такую ситуацию, когда просто обязано начать извлекать углекислый газ из воздуха.

— Мы сейчас в весьма неприятном положении, — сказал он. — Я считаю, что если технологии по извлечению CO_2 не оправдают надежд, то нам не избежать серьезных проблем.

В 2014 г. Лакнер основал Центр по отрицательным выбросам углерода в Университете Аризоны. Оборудование, которое он придумывает, собирают в мастерской в нескольких кварталах от его офиса. Туда мы и отправились после короткой беседы.

В мастерской инженер возился с чем-то похожим на внутренности раскладного дивана. Там, где в обычном диване был бы матрас, находилось переплетение пластиковых лент. Каждая лента содержала порошок, состоящий из тысяч и тысяч крошечных бусин янтарного цвета. По словам Лакнера, бусины изготавливались из смолы, которую обычно используют для очистки воды, и их можно покупать вагонами. В сухом состоянии порошок будет поглощать углекислый газ. Во влажном — выделять. Идея состояла в том, чтобы подвергнуть эти ленты воздействию крайне сухого воздуха Аризоны, а потом сложить «диван» в герметичный контейнер, наполненный водой. CO_2, захваченный в сухой фазе, будет высвобожден во влажной; после этого его можно будет откачать из контейнера и повторить все сначала, многократно складывая и разворачивая «диван». Лакнер сказал мне, что, по его подсчетам, один аппарат размером с полуприцеп может извлекать тонну углекислого газа в день, или 365 т в год. Так как глобальные выбросы сегодня составляют около 40 млрд т в год, он прикинул: «Если построить сто миллионов таких установок», то можно более или менее угнаться за темпами выброса. Он признал, что эта цифра звучит устрашающе. Но тут же заметил, что айфоны существуют всего лишь с 2007 г., а сейчас ими пользуется почти миллиард людей. «Мы еще в самом начале пути», — сказал он.

С точки зрения Лакнера, ключ к тому, чтобы избежать «серьезных проблем», — это начать думать по-новому. «Нужно изменить мировоззрение», — сказал он мне. По его мнению, углекислый газ следует воспринимать так же, как сточные воды. Мы не ожидаем, что люди перестанут производить отходы. «Поощрять людей меньше ходить в туалет — это бред», — сказал Лакнер[175]. При этом мы не позволяем им гадить на тротуар. По его утверждению, нам так сложно было разработать решение углеродной проблемы в том числе и потому, что вопрос перешел в морально-этическую плоскость. Если считать, что выбросы — это плохо, то те, кто выделяет CO_2 в атмосферу, становятся виноватыми.

«Такие моральные установки делают грешниками практически всех, а тех, кто обеспокоен изменением климата, но продолжает пользоваться благами современной цивилизации, — еще и лицемерами»[176], — писал он. По его мнению, для продолжения дискуссии нужно сменить парадигму. Да, люди коренным образом повлияли на атмосферу. И это, вероятно, приведет ко всевозможным ужасным последствиям. Но люди изобретательны. Они придумывают безумные масштабные проекты, которые иногда и правда работают.

В первые несколько месяцев 2020 г. был проведен масштабный неконтролируемый эксперимент. Пока бушевал коронавирус, миллиарды людей были вынуждены сидеть дома. На пике локдауна, в апреле, глобальные выбросы CO_2 снизились, по оценкам, на 17 % по сравнению с аналогичным периодом прошлого года[177].

За этим снижением — самым большим из когда-либо зарегистрированных — сразу же последовал новый максимум. В мае 2020 г. содержание углекислого газа в атмосфере достигло рекордного уровня — 417,1 части на миллион.

Снижение выбросов и повышение концентрации CO_2 в атмосфере указывают на упрямый факт, касающийся углекислого газа: если уж он попал в воздух, он там и остается. Сколько именно времени он там пробудет, вопрос сложный; но, как бы то ни было, выбросы CO_2 накапливаются[178]. Часто приводят пример с ванной. Пока из крана течет вода, закупоренная ванна будет наполняться. Чуть прикрутите кран, и ванна все равно будет наполняться, разве что помедленнее.

Продолжая аналогию, можно сказать, что ванна с превышением температуры на 2 °C наполнена почти до краев, а ванна с превышением на 1,5 °C практически переполнена. Вот почему математические расчеты, связанные с углеродными выбросами, так сложны. Сокращение выбросов абсолютно необходимо, но в то же время совершенно недостаточно. Даже если сократить выбросы вдвое — для чего пришлось бы перестроить большую часть мировой инфраструктуры, — уровень CO_2 не упадет; он просто будет медленнее расти.

К тому же встает проблема справедливости. Поскольку выбросы углекислого газа накапливаются, то в изменении климата больше всего виноваты те, кто выделил в атмосферу наибольшее количество СО_2. В США живет всего 4 % мирового населения, но Штаты несут ответственность почти за 30 % совокупных выбросов[179]. Страны Европейского союза, в которых проживает около 7 % населения земного шара, произвели около 22 % совокупных выбросов. Для Китая, где проживает примерно 18 % населения земного шара, эта цифра составляет 13 %. Индия, которая, как ожидается, вскоре обгонит Китай как первую по численности населения страну в мире, несет ответственность примерно за 3 %. На долю всех стран Африки и всех стран Южной Америки, вместе взятых, приходится менее чем 6 % выбросов.

Чтобы снизить выбросы до нуля, прекратить выбрасывать в воздух СО_2 должны все — не только американцы, европейцы и китайцы, но и индийцы, африканцы и жители Южной Америки. Но крайне несправедливо просить страны, которые почти не имели отношения к созданию этой проблемы, отказаться от использования углеводородного топлива, потому что другие страны уже произвели слишком много углеродных выбросов. Это также неразумно с геополитической точки зрения. Поэтому международные соглашения по климату всегда основывались на принципе «общей, но дифференцированной ответственности». В соответствии с Парижским соглашением развитые страны должны «выполнять ведущую роль путем установления целевых показателей абсолютного сокращения выбросов в масштабах всей экономики», в то время как в отношении развивающихся стран используется более расплывчатая формулировка, их призывают «активизировать усилия по предотвращению изменения климата».

Все это делает идею достижения отрицательных выбросов очень заманчивой. О том, в какой степени человечество уже рассчитывает на эти технологии, свидетельствует последний доклад Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК), который был опубликован накануне Конференции по климату в Париже. Чтобы заглянуть в будущее, МГЭИК опирается на компьютерные модели, которые представляют мировые экономические и энергетические системы в виде сложного хитросплетения уравнений. Результаты расчетов этих моделей представляют в численной форме, при помощи них климатологи могут прогнозировать, насколько повысится температура. В своем докладе МГЭИК рассмотрела более тысячи сценариев. Большинство из них приводили к повышению температуры более чем на 2 °C (официальный порог бедствия), а некоторые — к потеплению даже более чем на 5 °C. Только 116 сценариев подразумевали потепление меньше чем на 2 °C, и из них 101 включал отрицательные выбросы[180]. После Парижской конференции МГЭИК подготовила другой доклад, основанный на пороге 1,5 °C. Все сценарии, позволяющие достичь этой цели, основывались на отрицательных выбросах[181].

— Я думаю, — сказал мне Клаус Лакнер, — что на самом деле МГЭИК хочет сказать вот что: «Мы испробовали множество сценариев, и по сути каждый более или менее безопасный из них нуждается в магии отрицательных выбросов. Без них мы в тупике».

Компания Climeworks, которой я платила, чтобы они захоронили мою долю выбросов CO_2 в Исландии, была основана двумя друзьями по колледжу, Кристофом Гебальдом и Яном Вюрцбахером.

— Мы познакомились в первый же день учебы в университете, — вспоминал Вюрцбахер. — По-моему, уже в первую неделю мы спросили друг друга: «Чем хочешь заняться?» Я тогда сказал: «Ну, я хочу основать свою компанию».

В итоге, уже учась в магистратуре, они разделили одну стипендию на двоих; каждый работал половину рабочего дня над диссертацией, а вторую половину — над развитием компании.

Как и Лакнер, Гебальд и Вюрцбахер изначально столкнулись со скептическим отношением к их идеям. Им говорили, что эта затея может сбить людей с толку. Если они поймут, что можно извлекать углекислый газ из атмосферы, его просто будут выделять еще больше.

— Многие, возражая нам, говорили: «Да ладно, ребята, бросайте эту затею», — рассказывал Вюрцбахер. — Но мы всегда отличались упрямством.

Вюрцбахер, которому сейчас за 30, худой, как тростинка, с непокорной копной темных волос. Я встретилась с ним в штаб-квартире Climeworks в Цюрихе, где находится офис компании и ее металлообрабатывающий цех. По царящей там атмосфере место напоминало то ли технологический стартап, то ли магазин велосипедов.

— Чтобы извлекать CO_2 из газового потока, большого ума не надо, — сказал мне Вюрцбахер. — Да и новизны здесь немного. Люди фильтруют CO_2 из газовых потоков уже лет пятьдесят, только в других областях применения. На подводных лодках, например, нужно извлекать из воздуха углекислый газ, который выдыхает команда, иначе концентрация возрастет до опасных значений.

Но одно дело — уметь извлекать углерод из воздуха в принципе, и совсем другое — делать это в масштабе планеты. Сжигание ископаемого топлива генерирует энергию. Извлечение CO_2 из воздуха требует энергии. Если эта энергия поступает от сжигания ископаемого топлива, то это означает выделение еще большего количества углекислого газа, который тоже нужно будет улавливать.

Вторая серьезная проблема — утилизация отходов. Извлеченный CO_2 нужно где-то хранить, обеспечивая при этом безопасность.

— Хорошо, что по поводу базальта можно все легко объяснять, — заметил Вюрцбахер. — Если кто-то спросит вас: «А ваш метод действительно безопасный?» — вы можете просто ответить: «Через два года углерод будет обычным камнем под землей на глубине около километра». И точка.

Места, подходящие для хранения СО_2 под землей, встречаются не редко, но и не очень часто, так что, если когда-либо будут построены крупномасштабные заводы по извлечению выбросов, следует либо размещать их в местах с соответствующими геологическими особенностями, либо CO_2 придется перевозить на большие расстояния.

Наконец, есть проблема связанных с этим расходов. Извлечение CO_2 из воздуха требует денег. Много денег и прямо сейчас. Чтобы превратить выбросы своих клиентов в камень, Climeworks берет $1000 за тонну. Так что мой взнос в 1200 фунтов покрыл разве что выбросы от перелета до Рейкьявика[182], а все остальные, в том числе от обратного перелета и поездки в Швейцарию, так и остались летать в атмосфере. Вюрцбахер заверил меня, что по мере увеличения количества установок по извлечению СО_2 цена будет снижаться; по его прогнозам, лет через десять она упадет примерно до $100 за тонну. Если бы выбросы облагались налогом по сопоставимой ставке, то эти расчеты могли бы сработать: в принципе, каждая извлеченная тонна CO_2 — это тонна, не облагаемая налогом. Но кто захочет платить, когда углерод можно выбрасывать в воздух бесплатно? Даже при цене $100 за тонну захоронение миллиарда тонн CO_2 — небольшого процента от годового объема мировых выбросов — обойдется в $100 млрд{14}.

— Может быть, мы вышли с нашей разработкой слишком рано, — стал размышлять вслух Вюрцбахер, когда я спросила, готов ли мир платить за прямое извлечение выбросов из воздуха. — Может, как раз вовремя. А может, мы уже опоздали. Никто не знает.

Есть множество способов увеличить содержание CO_2 в воздухе и множество способов — в перспективе — его извлечь.

Метод под названием «усиленное выветривание горных пород» по своему принципу противоположен проекту, с которым я познакомилась на электростанции «Хеллишейди». Вместо того чтобы закачивать CO_2 в недра земли, предлагается поднять породу на поверхность, навстречу углекислому газу. Базальт можно добывать, измельчать, а затем рассеивать по пахотным землям в жарких, влажных климатических зонах мира. Каменная крошка вступит в реакцию с углекислым газом, улавливая его из воздуха. В качестве альтернативы можно измельчать и растворять в океане оливин — зеленоватый минерал, который часто встречается в вулканических породах. Тогда моря поглощали бы больше CO_2 и к тому же уменьшалось бы подкисление океана.

Другая группа технологий, обеспечивающих отрицательные выбросы, основана на биологии. Когда деревья растут, они поглощают углекислый газ; когда гниют, то возвращают этот CO_2 в воздух. Вырастите новый лес, и он будет поглощать углерод, пока не достигнет зрелости. Недавнее исследование швейцарских ученых показало, что посадка триллиона деревьев поможет удалить из атмосферы 200 млрд т углерода за несколько десятилетий[183]. Другие исследователи возразили, что цифра завышена в 10 раз или даже больше[184]. Тем не менее они отметили, что способность молодых лесов поглощать углерод «все же значительна»[185].

Чтобы справиться с гниением, были предложены всевозможные методы консервации древесины. Например, можно вырубать зрелые деревья, складывать их в траншеи и засыпать землей; в отсутствие кислорода деревья не будут гнить — а значит, и выделять CO_2[186]. Другой метод подразумевает сбор растительных остатков, например кукурузных стеблей, и захоронение их на дне океана[187]; в темных, холодных глубинах отходы будут разлагаться очень медленно, а может, не будут вообще. Как бы странно ни звучали эти идеи, они тоже позаимствованы у природы. В каменноугольном периоде было затоплено и захоронено огромное количество растительного материала. В конечном итоге из него получился уголь, который, если бы его так и оставили в земле, удерживал бы углерод почти вечно.

Лесовосстановление в сочетании с подземным хранением древесины по-другому называют «биоэнергетикой со связыванием и хранением углерода» (bioenergy with carbon capture and storage, или просто BECCS). При построении своих моделей МГЭИК часто отдает предпочтение BECCS, потому что эти технологии обеспечивают и отрицательные выбросы, и электроэнергию одновременно — возможность убить сразу двух зайцев, от которой трудно отказаться с точки зрения климатических расчетов.

Главная идея BECCS в том, чтобы посадить деревья (или какую-либо культуру), которые будут поглощать углерод из воздуха. Затем деревья будут сжигать для производства электроэнергии, а получившийся CO_2 будет улавливаться в дымовой трубе и помещаться под землю. (Первый в мире пилотный проект BECCS был запущен в 2019 г. на электростанции в северной Англии, которая работает на пеллетах.)

Основная проблема всех этих проектов, по сути, такая же, как и в случае с прямым захватом воздуха: масштабирование. Нин Цзэн — профессор Университета Мэриленда и автор концепции «заготовка и хранение древесины». Он подсчитал, что для секвестрации 5 млрд т углерода в год понадобится 10 млн траншей для захоронения деревьев, каждая размером с олимпийский бассейн. «Предположим, одну траншею команда из десяти человек (с техникой) будет рыть неделю[188], — писал он, — тогда нам всего понадобится 200 000 таких команд (2 млн рабочих) и комплектов оборудования».

Согласно результатам недавнего исследования немецких ученых[189], чтобы удалить миллиард тонн CO_2 за счет «усиленного выветривания», нужно будет добыть, измельчить и перевезти примерно 3 млрд т базальта. Как отмечают авторы, «хотя данное количество очень велико», это меньше, чем весь объем мировой добычи угля, который составляет около 8 млрд т в год.

Для проекта с триллионом деревьев потребуется около 9 млн км^2 нового леса. Это массив леса площадью примерно с Соединенные Штаты, включая Аляску. Если забрать столько пахотных земель у сельского хозяйства, миллионы людей могут оказаться на грани голода. Как сказал Олуфеми Тайво, профессор Джорджтаунского университета, «есть опасность, что на каждый гигатонный шаг вперед придется делать два шага назад в том, что касается справедливости»[190]. К тому же не ясно, будет ли использование невозделываемой земли безопаснее. Деревья — темные, поэтому, скажем, если высадить леса на месте тундры, то количество энергии, поглощаемой землей, увеличится, тем самым способствуя глобальному потеплению и мешая достижению исходной цели проектов. Обойти эту проблему можно, если создать деревья более светлого цвета при помощи генной инженерии с использованием CRISPR. Насколько мне известно, такого пока никто не предлагал, но, похоже, это только вопрос времени.

За пару лет запуска «пионерской» программы в Исландии компания Climeworks открыла первую линию прямого улавливания воздуха на мусоросжигательном заводе в Швейцарии. «Мы вошли в историю», — заявили представители компании.

В свой приезд в Цюрих я отправилась на «историческое» предприятие с Луизой Чарльз, менеджером по связям с общественностью Climeworks. Сначала на поезде, а затем на автобусе мы доехали до города Хинвил, расположенного примерно в 20 км к юго-востоку от Цюриха. Когда мы шли по подъездной дороге к мусоросжигательному заводу, огромному зданию с полосатой дымовой трубой, мимо проехал грузовик с мусором. В вестибюле мы остановились полюбоваться целым рядом произведений искусства, тоже сделанных из мусора. Несколько мужчин сидели перед видеомониторами, на которых опять же показывали мусор. Мы расписались в журнале посетителей и поднялись на служебном лифте на верхний этаж.

На крыше мусоросжигательного завода стояли 18 установок прямого улавливания СО_2, точно таких же, как на геотермальной электростанции «Хеллисхейди». Они были расположены в три ряда, одна над другой, как детские кубики. На металлическом щите, специально для школьников, которые приходили на экскурсию, была представлена в картинках схема работы Climeworks. На ней был изображен мусоровоз, подъезжающий к мусоросжигательной печи, который был обозначен небольшими языками пламени. Одна труба с надписью «Отработанное тепло» вела от печи к установкам улавливания СО_2. (Climeworks использует отработанное тепло от мусоросжигательной печи и тем самым позволяет избежать ситуации, когда работа по извлечению выбросов порождает новые выбросы.) Вторая труба с надписью «Концентрированный CO_2» вела от установок к теплице с овощами.

С крыши виднелись и сами теплицы, куда направлялся CO_2. Луиза организовала нам экскурсию, но она недавно перенесла операцию на колене и сильно хромала, поэтому я пошла туда одна. У входа меня встретил управляющий комплексом Пол Русер. Без Луизы, которая могла бы переводить, нам пришлось довольствоваться смесью из английского и немецкого.

Русер сказал мне — или, по крайней мере, я так поняла, — что теплицы занимают площадь 4,5 гектара: целая ферма под стеклом. Снаружи было прохладно, внутри царило лето. Сонно жужжали привезенные в коробках шмели. Трехметровые огуречные плети поднимались из маленьких кирпичиков почвы в горшках. Огурцы — миниатюрный сорт, который швейцарцы называют «закусочным» (Snack-Gurken), — были недавно собраны и свалены в корзины. Русер указал на черную пластиковую трубу, тянущуюся по полу. По ней, объяснил он, CO_2 поступает из установок Climeworks.

— Всем растениям нужен углекислый газ, — заметил Русер. — Чем больше им его дашь, тем сильнее они будут.

По его словам, особенно хорошо в таких условиях растут баклажаны; ради них можно было поднять концентрацию газа до тысячи частей на миллион — в два с лишним раза выше, чем за пределами теплицы. Однако нужно быть осторожным. Он платил Climeworks за поступающий по трубопроводу CO_2, поэтому каждая молекула у него была на счету: «Нужно определить самый прибыльный для меня уровень».

Удаление углекислого газа из атмосферы может иметь решающее значение; оно уже заложено в расчеты МГЭИК. Но при текущем положении дел это экономически нецелесообразно. Как создать индустрию стоимостью $100 млрд для продукта, который никто не хочет покупать? Понятно же, что баклажаны и закусочные огурцы — это лишь временное решение. Продавая CO_2 теплицам, Climeworks обеспечила себе приток средств для финансирования установок по его улавливанию. Загвоздка в том, что извлеченный углерод оставался извлеченным совсем недолго. Когда кто-то закусит «закусочными» огурчиками, он высвободит CO_2, который пошел на их производство.

Из маленьких кирпичиков почвы к крыше спиралями тянулись веточки помидоров черри. Они все почти созрели и были просто идеальными на вид, какими бывают только тепличные помидоры. Русер сорвал парочку и протянул мне. Горящий мусор, гектары стекла, шмели в коробках, овощи, выращенные на химикатах и извлеченном CO_2, — это чудо или безумие? Я немного помедлила, а потом отправила помидоры в рот.

2

Шкала вулканической активности была разработана в 1980-е гг. как своего рода двоюродная сестра шкалы Рихтера. Диапазон изменения этой шкалы идет от 0, легкого урчания в желудке вулкана, до 8, «мегаколоссальной», эпохальной катастрофы. Как и ее более известная родственница, шкала вулканической активности логарифмическая, поэтому, например, извержение имеет магнитуду 4, если вулкан выбрасывает более 100 млн м^3 породы, и 5, если выбрасывает более миллиарда. За всю историю наблюдений было всего несколько извержений магнитудой 7 (100 млрд м^3) и ни одного извержения магнитудой 8. Самая недавняя (а значит, лучше всех описанная) «семерка» — это извержение вулкана Тамбора на индонезийском острове Сумбава.

Первые предупредительные залпы прогремели вечером 5 апреля 1815 г. Со всей округи сообщалось о громких звуках, похожих на пушечные выстрелы. Через пять дней гора извергла столб дыма и лавы, который достиг высоты 40 км[191]. Десять тысяч человек погибли почти мгновенно — их сожгли потоки расплавленного камня и обжигающего пара, которые неслись вниз по склонам[192]. Один из выживших рассказывал, что видел «поток жидкого огня, который расползался во все стороны»[193]. В воздух поднялось столько пыли, что день превратился в ночь. По словам британского морского капитана, чей корабль стоял на якоре в 400 км к северу от Тамборы, «не видно было руки, поднесенной к глазам»[194]. Посевы на Сумбаве и соседнем острове Ломбок были погребены под слоем пепла, в результате чего десятки тысяч людей погибли от голода.

Но эти смерти были только началом. Вместе с пеплом Тамбора выбросила более 100 млн т газа и мелких частиц[195], которые много лет оставались во взвешенном состоянии в атмосфере, пока стратосферные ветры разносили их по всей планете. Сама дымка была невидима, чего нельзя сказать о ее последствиях. Закаты в Европе окрасились в зловещие оттенки синего и красного, это отражено в личных дневниках очевидцев и работах художников, например Каспара Давида Фридриха и Уильяма Тёрнера.

Погода в Европе стала серой и холодной. В июне 1816 г. лорд Байрон вместе с Перси и Мэри Шелли арендовали виллу на Женевском озере, что стало, пожалуй, самым известным примером совместной аренды летнего дома. Из-за непрекращающихся дождей они почти не выходили на улицу и принялись сочинять страшные истории — итогом этих занятий стала книга о Франкенштейне. Тем же летом Байрон написал поэму «Тьма», в которой, в частности, говорилось:

Час утра наставал и проходил,

Но дня не приводил он за собою…

И люди — в ужасе беды великой

Забыли страсти прежние… Сердца

В одну себялюбивую молитву

О свете робко сжались — и застыли{15}.

Суровая погода привела к массовому неурожаю по всей Европе, от Ирландии до Италии. Во время путешествия по Рейнской области военный теоретик Карл фон Клаузевиц видел «согбенные фигуры, едва напоминающие людей, бродившие по полям» в поисках чего-нибудь съедобного среди «полусгнившего картофеля»[196]. В Швейцарии голодные толпы громили пекарни; в Англии протестующие под лозунгом «Хлеб или кровь» вступали в столкновения с полицией[197].

Сколько именно людей умерло от голода, неясно; по некоторым оценкам, речь идет о миллионах[198]. Голод побудил многих европейцев эмигрировать в Соединенные Штаты, но по другую сторону Атлантики, как оказалось, было немногим лучше. В Новой Англии 1816 год стал известен как «год без лета» или «тысяча восемьсот насмерть замерзший». В середине июня в центральном Вермонте было так холодно, что с карнизов свисали сосульки{16}. «Сам лик природы, — писала газета Vermont Mirror, — словно окутан смертельным мраком»[199]. 8 июля на юге, в Ричмонде (штат Вирджиния), наблюдались заморозки[200]. Честер Дьюи, профессор колледжа Уильямса в Уильямстауне (штат Массачусетс), где живу и я, 22 августа зафиксировал заморозки, которые погубили урожай огурцов[201]. Еще более сильные заморозки 29 августа уничтожили большую часть посевов кукурузы.

— Вулкан выбрасывает в стратосферу диоксид серы, — сказал мне Фрэнк Койч. — За несколько недель он окисляется до серной кислоты. Молекулы серной кислоты, — продолжал он, — очень липкие. Они собираются в микрочастицы — капельки концентрированной серной кислоты — размером меньше микрона. Этот аэрозоль остается в стратосфере годами. И рассеивает солнечный свет обратно в космос. В результате — пониженная температура, фантастические закаты, а иногда голод.

Койч — дородный мужчина с растрепанными черными волосами и характерным немецким акцентом. (Он вырос недалеко от Штутгарта.) Однажды чудным зимним днем я навестила его в его кембриджском офисе, украшенном фотографиями его детей. Химик по образованию, Койч является одним из ведущих ученых в Гарвардской программе исследований в области солнечной геоинженерии, которую частично финансирует Билл Гейтс.

Предпосылка, лежащая в основе солнечной геоинженерии, — или, как ее иногда оптимистично называют, «управление солнечным излучением», — состоит в том, что если вулканы могут охлаждать мир, то и люди могут делать то же самое. Выбросьте в стратосферу тысячи квадриллионов отражающих частиц, и на землю попадет меньше солнечного света. Температуры перестанут расти — или хотя бы будут расти не так быстро, — что позволит избежать катастрофы.

Даже в эпоху электрифицированных рек и модифицированных грызунов солнечная геоинженерия кажется совершенно безумной идеей. Как только ее не называли: «невероятно опасной»[202], «дорогой прямиком в ад»[203], «невообразимо радикальной»[204], а еще «неизбежной»[205].

— Поначалу мне это показалось сумасшествием, — сказал мне Койч. Но потом страх заставил его изменить мнение. — Я опасаюсь, что через десять-пятнадцать лет люди выйдут на улицу и потребуют от тех, кто принимает решения: «Ребята, пора действовать, прямо сейчас!» — продолжал он. — А перед нами стоит сложная, комплексная проблема снижения выбросов CO_2, и быстро ее не решить. Поэтому, если возникнет давление со стороны общественности и требование незамедлительных действий, меня тревожит то, что под рукой может оказаться только один рабочий инструмент — стратосферная геоинженерия. И если мы только тогда начнем проводить исследования, боюсь, будет уже слишком поздно, потому что в случае стратосферной геоинженерии речь идет о вмешательстве в сложнейшую систему. Добавлю, что с этим согласны не все.

Может, это странно, но поначалу я не очень-то волновался, — заметил он несколько минут спустя. — Просто не верилось, что кто-то действительно будет воплощать подобное на практике. Однако годы идут, и я вижу, что мы ничего не делаем в отношении климата, так что порой меня охватывает беспокойство при мысли, что нам все же придется прибегнуть к геоинженерии. И от этого мне становится не по себе.

Стратосферу можно представить себе как второй этаж Земли. Она находится над тропосферой, где клубятся облака, дуют пассаты и бушуют ураганы, и под мезосферой, где сгорают метеоры. Высота стратосферы варьирует в зависимости от времени года и местоположения; на экваторе нижний слой стратосферы находится приблизительно на высоте 18 км над поверхностью земли, а на полюсах — гораздо ниже, примерно 10 км. С точки зрения геоинженерии ключевые свойства стратосферы — это ее стабильность (она гораздо стабильнее тропосферы) и относительная доступность. Коммерческие самолеты часто летают в нижних слоях стратосферы, чтобы избежать турбулентности, а самолеты-разведчики летают в средних, чтобы избежать ракет «земля-воздух». Если запустить какое-нибудь легкое вещество в стратосферу в тропиках, то оно будет постепенно перемещаться к полюсам, а затем, через несколько лет, опустится на землю.

Поскольку цель солнечной геоинженерии состоит в том, чтобы уменьшить количество энергии, достигающей земли, то в принципе подойдет любая отражающая частица.

— Наверное, лучше всего подойдут алмазы, — сказал мне Койч. — Они вообще не будут поглощать энергию. Так что изменение динамики стратосферы будет минимальным. Ведь сам алмаз крайне инертен. А что дорого — мне плевать. Если дойдет до дела и мы будем решать большую проблему в больших масштабах, то мы найдем способ обойти трудности.

Идея распылить в стратосфере крошечные бриллианты показалась мне восхитительной — это было все равно, что посыпать весь мир, как в сказках, волшебной пылью.

— Но о чем не стоит забывать, так это о том, что весь материал рано или поздно оседает на землю, — продолжал Койч. — Значит ли это, что люди будут вдыхать крошечные частички алмазов? Скорее всего, их объем будет таким маленьким, что никакого вреда не будет. Но сама мысль мне не очень нравится.

Другой вариант — имитировать вулканические выбросы и распылять диоксид серы. Здесь тоже есть свои минусы. Если забросить диоксид серы в атмосферу, это приведет к кислотным дождям. Что еще важнее, может пострадать озоновый слой. После извержения вулкана Пинатубо на Филиппинах в 1991 г. произошло кратковременное снижение глобальной температуры примерно на 0,56 °C[206]. В тропиках уровень озона в нижних слоях стратосферы упал на треть[207].

— Может, и нехорошо так говорить, но, по крайней мере, это дьявол, которого мы знаем, — заметил Койч.

Из всех веществ, предлагаемых для этой цели, с наибольшим энтузиазмом Койч говорил о карбонате кальция. В той или иной форме карбонат кальция присутствует повсюду: в коралловых рифах, в порах базальта, в иле на дне океана. Это основной компонент известняка, который является одной из самых распространенных осадочных пород в мире.

— В тропосфере, где мы живем, летает огромное количество известняковой пыли, — заметил Койч. — Вот почему это хорошая идея. У него почти идеальные оптические свойства, — продолжал он. — Карбонат кальция растворяется в кислоте. Так что можно с уверенностью сказать, что он не будет разрушать озоновый слой так сильно, как серная кислота.

Математическое моделирование подтвердило преимущества этого минерала, сказал мне Койч. Но пока кто-то не начнет забрасывать карбонат кальция в стратосферу на самом деле, трудно понять, насколько верны наши модели. «Только так это можно узнать», — заметил он.

Первый правительственный доклад о глобальном потеплении — хотя тогда его и не называли «глобальным потеплением» — был представлен президенту Линдону Джонсону в 1965 г. «Человек невольно проводит крупномасштабный геофизический эксперимент»[208], — говорилось в этом документе. Результатом сжигания ископаемого топлива почти наверняка будут «значительные изменения температуры», которые, в свою очередь, приведут к другим изменениям.

«Таяние антарктических льдов повысит уровень моря на 120 м», — отмечалось в докладе. Даже если этот процесс займет тысячу лет, океаны «будут подниматься более чем на метр за каждые десять лет» или «на 12 м за столетие»[209].

В 1960-е гг. выбросы углекислого газа росли быстро — примерно на 5 % в год. И все же в докладе не было ни слова о том, как обратить процесс вспять или хотя бы попытаться его замедлить. Вместо этого авторы доклада рекомендовали «тщательно изучить возможности целенаправленно вызывать компенсирующие климатические изменения». Одной из таких возможностей было «распыление мельчайших отражающих частиц над обширной площадью океана».

«Приблизительные оценки показывают, что количество частиц, необходимое, чтобы покрыть квадратную милю{17}, обойдется примерно в $100»[210], — говорилось в докладе. «Таким образом, изменение отражательной способности на 1 % может быть достигнуто примерно за $500 млн в год» — примерно $4 млрд в год в сегодняшних деньгах. В заключение отмечалось, что, учитывая «чрезвычайную экономическую и гуманитарную важность климата, расходы такого масштаба не кажутся чрезмерными».

Авторов доклада уже нет в живых, так что невозможно узнать, почему комитет сразу перешел к обсуждению дорогостоящего проекта распыления отражающих частиц. Возможно, таков был дух времени. В 1960-е гг. предложения по управлению климатом и погодой были в моде как в Соединенных Штатах, так и в СССР. Проект «Ярость бури», плод сотрудничества ВМС США и Бюро погоды, был нацелен на борьбу с ураганами. Считалось, что их можно ослабить, если рассеять с самолета вокруг «глаза бури» йодистое серебро[211]. Операция «Попай», секретная программа по изменению погоды, которую ВВС США проводили во время войны во Вьетнаме, должна была увеличить количество осадков над «тропой Хо Ши Мина», опять-таки за счет распыления йодистого серебра. Поразительно, но 54-я эскадрилья метеорологической разведки успела совершить 2600 вылетов, прежде чем информация об операции «Попай» стала достоянием общественности после расследования «Вашингтон пост» и эта операция была прекращена[212]. (В ходе сопутствующей операции «Коммандо Лава» на тропу сбрасывали химикаты, чтобы сделать ее скользкой и непроходимой.) Другие планы по изменению климата, осуществляемые за счет правительства, были направлены на уменьшение количества молний и подавление града[213].

Советские проекты были, в зависимости от точки зрения, то ли еще более провидческими, то ли еще более безумными. В книге под названием «Может ли человек изменить климат?»{18} инженер Петр Борисов предлагал растопить арктические льды при помощи дамбы поперек Берингова пролива. Сотни кубических километров холодной воды можно было бы тем или иным способом перекачать из Северного Ледовитого океана в Берингово море, которое вбирало бы теплую воду из Северной Атлантики, что, по расчетам Борисова, привело бы к смягчению зимы не только в полярных широтах, но и в средних.

«Человечеству нужна война против холода, а не холодная война»[214], — заявил Борисов.

Другой советский ученый, Михаил Городский, рекомендовал создать вокруг Земли пояс из частиц калия, что-то вроде колец Сатурна. Он должен был располагаться так, чтобы летом отражать солнечный свет. Городский считал, что это сделает зимы на Крайнем Севере гораздо теплее, а также приведет к таянию вечной мерзлоты, что он приветствовал[215]. Это и многие другие предложения советских ученых собраны в книге «Человек меняет климат»{19}, английский перевод которой вышел в издательстве Peace Publishers. Сборник заканчивался декларацией:

«Каждый год будут выдвигаться новые проекты по преобразованию природы. Они будут все грандиознее и поразительнее, ибо человеческое воображение, как и человеческое знание, не знает границ»[216].

В 1970-е гг. климатическая инженерия впала в немилость. Опять же, трудно точно сказать почему. Вероятно, это было как-то связано с обеспокоенностью общественности по поводу состояния окружающей среды. А также, возможно, с растущим единодушием в научных кругах в понимании того, что засевать облака химикатами бессмысленно[217]. Тем временем появлялось все больше и больше сообщений, как на английском, так и на русском языках, о том, что люди уже изменяют климат, причем в глобальном масштабе.

В 1974 г. Михаил Будыко, выдающийся ученый из Ленинградской геофизической обсерватории, опубликовал книгу под названием «Изменения климата»{20}. Он рассказал об опасностях, связанных с повышением уровня CO_2, но утверждал, что дальнейшее повышение неизбежно: единственный способ сдержать выбросы — снизить потребление ископаемого топлива, а на такое не пойдет ни одна страна.

Следуя этой логике, Будыко пришел к идее «искусственных вулканов». Предлагалось распылять двуокись серы в стратосфере с помощью самолетов или ракет[218]. Будыко не собирался улучшать природу в духе проекта «Ярость бури» или строительства дамбы в Беринговом проливе. Скорее, он следовал логике изречения, прозвучавшего в фильме «Леопард»: «Чтобы всё осталось по-прежнему, всё должно измениться»{21}.

«В ближайшем будущем преобразование климата станет необходимым для поддержания существующих климатических условий»[219], — писал Будыко.

Дэвида Кита, профессора Гарвардского университета, специалиста в области прикладной физики, как-то назвали «возможно, самым выдающимся сторонником геоинженерии»[220], и его это возмущает. «Я сторонник реализма»[221], — написал он в 2015 г. редактору The New York Times. Кит основал исследовательскую программу по Солнечной геоинженерии в 2017 г. и с тех пор регулярно получает письма от недоброжелателей. Ему дважды угрожали смертью, причем угрозы были настолько серьезные, что ему пришлось обратиться в полицию. Офис Д. Кита находится в том же здании и даже на том же этаже, что и офис Фрэнка Койча.

— Солнечная геоинженерия — это не то, что можно изучать теоретически, — сказал мне Кит, когда я пришла поговорить с ним через несколько дней после беседы с Койчем. — Все зависит от того, как люди ее используют. Поэтому всякий раз, когда слышишь заявления, что солнечная геоинженерия может унести миллионы жизней, или спасти мир, или что-то еще, нужно спросить: «О каком именно солнечном геоинженерном проекте идет речь? Какой метод предполагается использовать?»

Дэвид Кит — высокий и угловатый, с бородкой как у Линкольна. Заядлый альпинист, он называет себя «самоучкой», «технофилом» и «человеком, помешанным на защите окружающей среды»[222]. Он вырос в Канаде и около десяти лет преподавал в Университете Калгари. Там он основал компанию Carbon Engineering, которая конкурирует с Climeworks в области прямого улавливания парниковых газов. (У Carbon Engineering есть экспериментальный завод в Британской Колумбии, который я однажды посетила; оттуда открывается живописный вид на гору Гарибальди, спящий вулкан высотой почти 3 км.) Сегодня он живет на два дома между Кембриджем и Канмором, городом в Канадских Скалистых горах.

Кит считает, что в конечном итоге мир сократит выбросы углекислого газа если не полностью, то очень близко к тому. Еще он верит, что технологии извлечения углерода в конечном итоге можно будет масштабировать и таким образом решить проблему остаточного углекислого газа сверх допустимого уровня. Но всего этого, вполне возможно, будет недостаточно. Во время «превышения» температуры пострадает очень много людей, а некоторые изменения — например, гибель Большого Барьерного рифа — обратить вспять уже не удастся.

Лучший путь в будущее, по его словам, — делать все одновременно: сокращать выбросы, работать над извлечением углерода и гораздо серьезнее относиться к геоинженерии. Основываясь на результатах компьютерного моделирования, он предположил, что самым безопасным вариантом было бы распыление в атмосфере такого количества аэрозоля, чтобы сократить потепление вдвое, но не прекратить его полностью — так сказать, «геоинженерные полумеры».

— По сути, если даже не пытаться восстановить температуру до доиндустриального уровня, все климатические модели показывают, что в этом случае большинство основных климатических угроз, которые сейчас на слуху, такие как экстремальные осадки, экстремальные температуры, недостаток питьевой воды, повышение уровня моря, все равно уменьшаются, — сказал он мне. И это будет проявляться, по его словам, «практически везде, в том смысле, что нет явно неблагополучных регионов. Мне кажется, это потрясающий результат».

Я спросила Кита о так называемом риске недобросовестного поведения. Если люди решат, что геоинженерия смягчит худшие последствия изменения климата, зачем им тогда сокращать выбросы? Он согласился, что это действительно вызывает беспокойство, но при этом сказал, что возможно и обратное: «увеличение диапазона решений» может вдохновить людей на более активные действия.

— Если отбросить односторонний подход, согласно которому единственный выход — это сократить выбросы, или в более узком варианте — использовать только возобновляемые источники энергии, тогда, я думаю, мы сможем прийти к политическому соглашению по этому вопросу. Возможно, люди с бо́льшим желанием потратят деньги на сокращение выбросов в рамках проекта, который в итоге не просто уменьшит ущерб, но и на самом деле сделает мир лучше.

Я заметила, что если говорить о таких масштабных вмешательствах в природу, то у людей не очень хороший послужной список в этой области. Конечно, ввозить ядовитых амфибий — не то же самое, что затмевать солнце, но я все же привела пример с жабой-агой.

Кит ответил, что тут сказываются мои собственные предубеждения.

— Тем, кто утверждает, что наши технологические новшества вечно приводят не туда, куда хотелось бы, я возражаю: «Хорошо, а сельское хозяйство тоже привело не туда?» Хотя, конечно, и у сельскохозяйственной деятельности есть много неожиданных последствий.

Люди часто вспоминают именно негативные примеры изменения окружающей среды, — продолжал он. — И забывают о тех, которые более или менее эффективны. Есть такой сорняк, тамариск, родом из Египта. Он распространился по всем пустыням юго-запада США и принес много вреда. После ряда исследований был завезен какой-то жучок, который питается тамариском, и это, похоже, сработало. Понимаете, я не утверждаю, что наши нововведения почти всегда успешны. Я говорю лишь, что имеется широкий спектр возможностей, подчас неопределенных.

Геоинженерия не та область, в которой можно экспериментировать на кухне с помощью заказанного по интернету набора. И все же для проекта, способного изменить весь мир, все выглядит довольно просто. Аэрозоль лучше всего распылять с самолета. Самолет должен обладать характеристиками, позволяющими подниматься на высоту около 20 км и нести полезную нагрузку порядка 20 т. Исследователи, готовившие проект такого самолета, который они назвали «Стратосферным распылителем», пришли к выводу, что затраты на его разработку составят около $2,5 млрд[223]. Вроде бы немало, но это лишь десятая часть того, что компания Airbus потратила на разработку «двухэтажного» самолета A380, который был снят с производства через полтора десятка лет. Создание эскадрильи распылителей обойдется еще примерно в $20 млрд. Конечно, такие деньги на дороге не валяются, но сегодня мир ежегодно тратит на ископаемое топливо в 300 раз больше[224].

— У десятков стран хватило бы на такую программу и опыта, и денег[225], — отметили ученые: Уэйк Смит, преподаватель Йельского университета, и Гернот Вагнер, профессор Нью-Йоркского университета.

Проект с использованием солнечной геоинженерии был бы не просто относительно дешевым, но и быстро осуществимым. Как только эскадрилья распылителей приступит к делу, температура начнет понижаться. (Огурцы в Новой Англии вымерзли через полтора года после извержения Тамборы.) Как сказал мне Койч, это единственный способ «незамедлительно что-то сделать» с изменением климата.

Флотилия распылителей выглядит как быстрое, экономичное решение, но только потому, что на самом деле это не решение проблемы. Технология направлена на устранение симптомов потепления, а не его причины. Поэтому геоинженерию сравнивают с лечением героиновой зависимости при помощи метадона, хотя, возможно, более подходящим сравнением было бы лечение героиновой зависимости амфетаминами. Конечный результат — две зависимости вместо одной.

Поскольку частицы кальцита или сульфатов (или алмазов), распыленные в стратосфере, через пару лет падают обратно, их нужно будет постоянно пополнять. Если распылители будут летать несколько десятилетий, а затем по какой-либо причине — война, пандемия, недовольство результатами проекта — перестанут это делать, эффект будет такой, как будто распахнется дверца духовки размером с весь земной шар. Все сдерживаемое потепление внезапно проявится в быстром и резком повышении температуры — так называемый эффект резкой отмены.

Тем временем, чтобы не отставать от темпов потепления, самолеты должны будут распылять все больше и больше аэрозолей. (Если мы говорим об «искусственных вулканах», то это было бы все равно, что вызывать все более сильные извержения.) Смит и Вагнер основывали расчеты затрат на протоколе, предложенном Китом, согласно которому темпы потепления в будущем снизятся вдвое. Они подсчитали, что в первый год реализации программы потребуется рассеять около 100 000 т серы. К десятому году эта цифра возрастет до более чем миллиона тонн. За это время количество рейсов вырастет с 4000 в год до более чем 40 000[226]. (Еще одна неприятная новость: с каждым полетом будут выделяться тонны углекислого газа, что повлечет еще большее потепление, которое потребует новых полетов.)

Чем больше частиц попадет в стратосферу, тем больше вероятность странных побочных эффектов. Ученые установили, что если при помощи солнечной геоинженерии компенсировать уровень углекислого газа, составляющий 560 частей на миллион — а такого уровня мы легко достигнем уже в этом столетии, — то изменится облик неба[227]. Ныне голубые небеса станут белыми. Этот эффект, как они отметили, приведет к тому, что «небо над районами с относительно нетронутой природой будет выглядеть так же, как небо над городами». Другим, более приятным результатом, по их наблюдениям, будут великолепные закаты, «подобные тем, которые наблюдаются после крупных извержений вулканов».

Алан Робок — климатолог из Ратгерского университета и один из руководителей проекта по сравнительному анализу геоинженерных моделей (Geoengineering Model Intercomparison Project, или GeoMIP). Робок ведет учет проблем, связанных с геоинженерией; последняя версия содержит около трех десятков пунктов[228]. Номер 1: Возможное нарушение распределения осадков, что приведет к «засухе в Африке и Азии». Номер 9: «Уменьшение производства солнечного электричества». Номер 17: «Осветление неба». Номер 24: «Международные конфликты». Номер 28: «Есть ли у людей право на такие действия?»

* * *

Несколько лет Кит и Койч вместе работали над проектом под названием Эксперимент по контролируемым возмущениям стратосферы (Stratospheric Controlled Perturbation Experiment или SCoPEx). Предполагается, что эксперимент будет проходить в безлесном месте, например на американском юго-западе, на высоте 20 км. В эксперименте будет использовано 500–800 г отражающих частиц и баллон с нулевым давлением, прикрепленный к гондоле аэростата, загруженной научными приборами.

Когда я посетила Кембридж, работа над гондолой шла полным ходом, и Кит предложил мне все показать. Мы направились по лабиринту коридоров в лабораторию, забитую трубами, газовыми баллонами, упаковочными ящиками, печатными платами и целым гипермаркетом разных инструментов.

— Вот рама гондолы, — сказал он, указывая на переплетение металлических балок размером с сарай. — А вот пропеллеры.

Кит объяснил, что эксперимент будет проходить поэтапно. Сначала беспилотный воздушный шар будет дрейфовать через стратосферу, выбрасывая из гондолы поток частиц. Потом он поменяет направление движения и поплывет обратно через шлейф частиц, чтобы изучить их поведение.

Цель эксперимента состоит не в том, чтобы проверить работоспособность геоинженерных методов как таковых, — килограмма карбоната кальция или диоксида серы далеко не достаточно, чтобы вызвать заметные изменения климата. И все же SCoPEx станет первым строгим полевым — или, если угодно, небесным — испытанием этих методов, и многие были против того, чтобы аэростат вообще поднимался в воздух.

— Даже с незначительным количеством аэрозоля, — сказал мне Койч, — это чрезвычайно символично — поднять в стратосферу воздушный шар, распыляющий светоотражающие частицы.

— Есть люди, которые считают, что мы не должны проводить этот эксперимент, по довольно логичным, на мой взгляд, причинам, — сказал мне Кит, наблюдая за тем, как один из его аспирантов наносит эпоксидную смолу на шасси гондолы SCoPEx. — Но расставим точки над «i»: единственный физический риск заключается в том, что гондола развалится и упадет кому-нибудь на голову.

Гарвардская исследовательская программа по геоинженерии на данный момент финансируется лучше всех в мире — инвестиции в нее составляют почти $20 млн. Но в Соединенных Штатах и Европе есть несколько других групп, изучающих иные формы «климатического вмешательства».

Сэр Дэвид Кинг, химик, который был главным научным советником премьер-министров Великобритании Тони Блэра и Гордона Брауна, а также специальным представителем правительства по вопросам изменения климата, недавно запустил в Кембридже свою исследовательскую инициативу, создав Центр по восстановлению климата.

— На сегодняшний день температура примерно на 1,1–1,2 °C выше температур доиндустриального уровня, — сказал мне как-то Кинг по телефону. — И вывод заключается в том, что это перебор. Например, арктический морской лед таял и продолжает таять гораздо быстрее, чем предполагалось в соответствии с прогнозами. Мы видим, что ледяной покров Гренландии тоже начинает таять быстрее, чем ожидалось. И как же нам со всем этим справиться?

По словам Кинга, помимо радикального сокращения выбросов — «честно скажу, без этого нам придется туго», — Центр был создан для содействия исследованиям в области извлечения углерода и технологий «повторного замораживания» полюсов. Одна из идей, которую он упомянул, — это полярный вариант «осветления облаков». Согласно этому проекту, в Северный Ледовитый океан нужно будет отправить флот кораблей, которые распылят в небе мельчайшие капли соленой воды. Теоретически кристаллы соли увеличат отражательную способность облаков, что уменьшит количество солнечного света, падающего на лед.

— Мы надеемся, что так получится сохранить слой морского льда, который образуется во время полярной зимы, — сказал Кинг. — И если повторять эту процедуру из года в год, можно постепенно, слой за слоем восстановить лед.

Дэн Шрэг — директор Центра окружающей среды Гарвардского университета и обладатель Макартуровского «гранта для гениев». Он помог создать гарвардскую программу по геоинженерии и входит в ее консультативный совет.

«Кое-кто пришел в ужас от перспективы конструирования климата в масштабах всей планеты, — писал он. — По иронии судьбы, такие инженерные усилия могут стать последней надеждой на выживание большинства естественных экосистем Земли — хотя, возможно, если такие инженерные системы будут развернуты, то экосистемы уже нельзя будет назвать естественными»[229].

Офис Шрэга находится примерно в квартале от офисов Кита и Койча, и, когда я приехала в Кембридж, мы договорились с ним о встрече. Первым меня встретил пес Шрэга, добродушный чинук Микки.

— Не знаю, доводилось ли вам, писателям, испытывать подобное давление, — сказал Шрэг. — На меня очень давят коллеги, хотят, чтобы я заверил их, что все будет хорошо. Людям нужна надежда. А я им в ответ: «Знаете что? Я ученый. В мои задачи не входит приносить хорошие новости. Мое дело — как можно точнее описывать мир». Я геолог и часто думаю о временных масштабах, — продолжал он. — Климатические системы существуют в масштабах от столетий до десятков тысяч лет. Если завтра остановить выбросы CO_2, что, конечно, невозможно, мы все равно будем наблюдать потепление на протяжении как минимум нескольких сотен лет, потому что температура океана пока не выровнялась. Это элементарная физика. Мы не знаем, насколько велико это дополнительное потепление, но оно легко может привести к изменению еще на 70 % по сравнению с уже произошедшим потеплением. Так что в этом смысле мы уже находимся на уровне 2 °C. Нам повезет, если мы остановимся на 4 °C. Это не оптимизм и не пессимизм. На мой взгляд, такова объективная реальность.

(Глобальное повышение температуры на 4 °C не просто значительно превышает официальный порог катастрофы, оно приближает нас к ситуации, которую можно описать как немыслимую.)

— Думать, что каким-то образом исследования в области солнечной геоинженерии откроют ящик Пандоры, — страшно наивно, — сказал Шрэг. — Вы правда верите, что американские или китайские военные об этом не думали? Да ладно! Уже использовался засев облаков, чтобы вызвать дождь. Ничего нового или секретного тут нет. Людям нужно перестать думать о том, нравится им солнечная геоинженерия или нет и стоит ли ей заниматься. Необходимо понять, что не нам решать. И не Соединенным Штатам. Но представьте, что вы — мировой лидер и у вас есть технология, которая может избавить человечество от боли и страданий, полностью или частично. Наверняка это сильное искушение. Я не говорю, что это случится завтра. Думаю, лет тридцать у нас еще есть. А самая важная задача ученых — просчитать все варианты и понять, что может пойти не так.

Пока мы разговаривали, в офисе появилась подруга Шрэга. Он представил ее как Эллисон Макфарлейн, профессора Университета имени Джорджа Вашингтона и бывшую главу Комиссии по ядерному регулированию США. Когда он сказал, что мы обсуждаем геоинженерию, она опустила большой палец вниз, выражая свое неодобрение.

— Это повлечет за собой непредвиденные последствия, — сказала она. — Ты думаешь, что поступаешь правильно. Твои знания о природе и мире говорят о том, что все получится. А потом ты запускаешь процесс, и он приводит совсем не к тем результатам, да еще при этом случается какая-нибудь новая беда.

— Реальность изменения климата такова, что мы находимся в тупике, — ответил Шрэг. — Геоинженерия — штука непростая. Мы обратились к ней только потому, что мир раздал нам дерьмовые карты.

— Мы сами их себе раздали, — возразила Макфарлейн.

3

Примерно тогда же, когда ВМС США запустили проект «Ярость бури» (Project Stormfury), армия приступила к осуществлению проекта, который был известен — правда, лишь немногим, поскольку он был совершенно секретным, — как «Ледяной червь» (Iceworm). Проект «Ледяной червь» был чрезвычайно холодным планом победы в холодной войне. Военные предложили пробурить в ледяном покрове Гренландии сотни километров туннелей и проложить там рельсы, по которым должны были курсировать ядерные ракеты, чтобы сбить с толку разведку СССР. «Таким образом, в проекте сочетаются мобильность, рассредоточение, скрытность и твердость», — хвастливо заявлялось в секретном отчете[230].

В соответствии с этим планом летом 1959 г. Инженерный корпус сухопутных войск США был направлен на строительство базы. Так называемый «Лагерь столетия» располагался на 77° с. ш., примерно в 240 км к востоку от моря Баффина. Это было крупнейшее сооружение, когда-либо возведенное на ледяном щите или внутри него. При помощи гигантских снегоочистительных машин военные инженеры вырыли в снегу целую сеть проходов, в которых располагались жилые помещения, столовая, часовня, кинотеатр и парикмахерская. Была даже подледная аптека, где продавались подарочные духи. (В лагере любили шутить, что здесь, видимо, за каждым деревом прячется девушка.) Электричество поступало от портативного ядерного реактора.

«Лагерь столетия» был той частью проекта «Ледяной червь», о которой говорили открыто. Утверждалось, что база была построена для полярных исследований, и армия даже выпустила рекламный фильм, рассказывающий о титанических усилиях Инженерного корпуса в этой области. Для доставки строительных материалов с побережья потребовалось несколько колонн специальных тракторов, которые двигались по льду со скоростью 3 км/ч.

— «Лагерь столетия» — символ непрестанной борьбы человека за завоевание окружающей среды, — бодро декламировал голос за кадром[231]. На экскурсии по туннелям водили репортеров и даже пригласили погостить двух бойскаутов — американца и датчанина[232].

Однако, как только строительство было завершено, у лагеря начались проблемы. Лед, как и вода, течет. Специалисты Инженерного корпуса об этом знали и включили динамику льдов в свои расчеты. Но не учли должным образом антропогенный фактор — как именно тепло от реактора ускорит процесс. Туннели почти сразу же начали оседать[233]. Чтобы жилые домики, кинотеатр и столовую не раздавило, сотрудникам приходилось постоянно подпиливать лед бензопилами. Один из посетителей базы даже заявил, что все это было похоже на ежегодное сборище всех дьяволов ада[234]. К 1964 г. камера, в которой находился реактор, настолько деформировалась, что саму установку пришлось демонтировать. В 1967 г. базу законсервировали и забросили.

Можно считать историю «Лагеря столетия» очередной аллегорией антропоцена. Человек изъявляет намерение «завоевать окружающую среду». Он хвалит себя за находчивость и отвагу, а потом понимает, что попал в ловушку и стены вокруг него сжимаются. Как ни уничтожай природу снегоуборочной машиной, она все равно возьмет свое.

Но я рассказываю об этом проекте вовсе не поэтому. Или, по крайней мере, не только поэтому.

Может, лагерь и был лишь имитацией, своего рода «потемкинской» исследовательской станцией, но настоящие исследования там все же проводились. Даже когда туннели искривились и просели, команда гляциологов продолжала бурить скважины сквозь ледяной покров. Буровики один за другим вытаскивали длинные тонкие ледяные цилиндры — керны, пока не уперлись в коренную породу. Эти цилиндры — общим числом более тысячи — составили первый полный срез гренландского льда[235]. То, что он рассказал об истории мирового климата, оказалось настолько запутанным и невероятным, что ученые до сих пор пытаются в этом разобраться.

Впервые я прочитала о «Лагере столетия», когда планировала поездку в Гренландию. Я договорилась посетить места, где проводились буровые работы — так называемый Проект добычи ледяного керна Северной Гренландии. Работы велись на поверхности трехкилометрового слоя льда в месте, еще более отдаленном, чем «Лагерь столетия». Чтобы добраться туда, мне пришлось сесть на оборудованный лыжными шасси самолет C-130 «Геркулес». На борту находились несколько километров троса для буровой установки, группа европейских гляциологов и министр высшего образования и науки Дании. (Гренландия — датская территория, на что американские военные с легкостью закрыли глаза при планировании проекта «Ледяной червь».) Как и всем нам, министру пришлось сидеть в грузовом трюме, воспользовавшись армейскими берушами.

Когда мы вышли из самолета, нас приветствовал Йорген Стеффенсен, один из руководителей проекта. На нас были огромные утепленные ботинки и тяжелая зимняя одежда. На Стеффенсене — старые кроссовки, грязная расстегнутая парка и никаких перчаток. С бороды свисали крошечные сосульки. Первым делом он прочитал короткую лекцию об опасности обезвоживания.

— Может показаться, в этом есть логическое противоречие, — сказал он. — Под нами три километра воды. Но здесь очень сухо. Так что не забывайте пить и писать.

Затем он ознакомил нас с правилами поведения в лагере. Здесь было два утепленных туалета шведского производства, но мужчин любезно попросили облегчаться на льду, в специальном месте, обозначенном маленьким красным флажком.

«Проект добычи керна» выглядел довольно скромно. Все хозяйство располагалось в нескольких вишнево-красных палатках, расположенных вокруг геодезического купола, заказанного по почте из Миннесоты. Чтобы подчеркнуть изолированность этого места, перед куполом кто-то в шутку установил дорожный столб с табличкой, указывающей, что до ближайшего города Кангерлуссуака 800 км. Рядом издевательски зеленела фанерная пальма, как насмешка над царящим вокруг холодом. Вид во все стороны открывался совершенно одинаковый: абсолютно ровное белое пространство, которое можно было бы описать как мрачное или, наоборот, вдохновляющее.

Под лагерем в буровую выработку вел 25-метровый туннель. Как и ходы в «Лагере столетия», он был выдолблен во льду, и температура здесь даже в июне не поднималась выше нуля. И так же, как и в лагере, помещение постепенно сжималось. Сосновые балки были установлены для укрепления потолка, но они уже потрескались под тяжестью снега. Бурение начиналось каждое утро в 8:00. Сначала надо было опустить на дно скважины бур — трехметровую трубу с жесткими металлическими зубьями на конце. После того как труба оказывалась в нужной позиции, ее начинали вращать таким образом, чтобы внутри нее постепенно формировался ледяной цилиндр. Затем цилиндр поднимали с помощью стального троса. В первый раз, когда я наблюдала за процессом, за пультом управления сидели двое гляциологов из Исландии и Германии. До этого уже была достигнута глубина 2950 м, так что только на то, чтобы опустить бур, уходило около часа. Все это время ученым было особенно нечем заняться, кроме как смотреть на экраны компьютеров, стоящих на небольших грелках, и слушать песни группы ABBA. «Сло́ва „застрял“ в нашем лексиконе нет», — сказал мне исландец с нервным смешком.

Как и все ледники, ледяной щит Гренландии полностью состоит из спрессованного снега. Самые новые слои толстые и рыхлые, но чем они старше, тем тоньше и плотнее, так что бурить лед — это все равно, что двигаться назад во времени, сначала медленно, а затем все быстрее. Примерно на глубине 42 м лежит снег, выпавший во времена Гражданской войны в Америке, на глубине 750 м — во времена Платона, а на глубине 1600 м — снег той поры, когда доисторические художники расписывали пещеру Ласко. По мере сжатия снега его кристаллическая структура меняется, и он превращается в лед. Но в остальном он остается, по сути, неизменным — слепком того времени, когда он сформировался. Во льду Гренландии есть вулканический пепел из Тамборы, свинцовое загрязнение от римских плавильных заводов и пыль, принесенная ветрами ледникового периода из Монголии. Каждый слой содержит крошечные пузырьки воздуха, образцы атмосферы прошлого. Для того, кто знает, как их читать, каждый слой — это архив неба.

В конце концов буровая команда подняла на поверхность небольшую секцию керна — длиной с полметра и диаметром около 10 см. Кто-то пошел за министром, и вскоре она появилась, одетая в красный комбинезон. Керн походил на цилиндр из самого обычного льда. Но, как объяснил один из буровиков, он состоял из снега, выпавшего более 105 000 лет назад, в начале последней ледниковой эпохи. Министр что-то взволнованно произнесла по-датски: видимо, она была впечатлена.

Первым человеком, который обнаружил, как много информации можно извлечь изо льда, был датский геофизик Вилли Дансгор, специалист по химии атмосферных осадков. Взяв образец дождевой воды, он мог по ее изотопному составу определить температуру, при которой она образовалась. Дансгор понял, что этот метод можно применить и к снегу. В 1966 г. он услышал о пробах льда из «Лагеря столетия» и обратился за разрешением изучить их. К его немалому удивлению, разрешение ему дали. Как написал он впоследствии, американцы, похоже, не понимали, какая «золотая жила» научных данных скрывалась в их ледяном лабиринте[236].

Результаты исследования льда в целом подтвердили то, что мы и так знали об истории климата. Последняя ледниковая эпоха, которую в Соединенных Штатах называют висконсинской, началась примерно 110 000 лет назад. В то время ледяные щиты расползались по Северному полушарию, пока не покрыли Скандинавию, Канаду, Новую Англию и большую часть верхнего Среднего Запада. Все это время Гренландия оставалась безжизненной. Примерно 10 000 лет назад ледниковая эпоха закончилась, и Гренландия (как и весь остальной мир) потеплела.

Но это общая картина, в деталях все выглядело несколько иначе. Проведенный Дансгором анализ льда показал, что в середине последней ледниковой эпохи климат Гренландии был настолько переменчив, что его вряд ли можно было назвать климатом[237]. Оказалось, что средняя температура на ледяном щите за 50 лет выросла на целых 8 °C. Потом она снова упала, почти так же резко. И это происходило многократно. Что такое перепад температуры на 8 °C? Это как если бы Нью-Йорк внезапно стал Хьюстоном или Хьюстон стал Эр-Риядом, а затем все опять вернулось к прежнему состоянию. Никто ничего не понимал, в том числе сам Дансгор. Могут ли такие резкие колебания в полученных данных соответствовать реальным событиям? Или здесь закралась какая-то ошибка?

За следующие четыре десятилетия из разных частей ледяного щита извлекли еще пять кернов. И каждый раз они свидетельствовали о тех же невероятных колебаниях. Тем временем другие данные о древнем климате, полученные, например, при анализе пыльцы из отложений озера в Италии, осадочных пород из Аравийского моря и сталагмитов из пещеры в Китае, показали ту же картину. Сегодня такие резкие перепады температуры называют осцилляциями Дансгора — Эшгера в честь Дансгора и его швейцарского коллеги Ганса Эшгера. В гренландских льдах запечатлено 25 таких колебаний. Ричард Элли, гляциолог из Пенсильванского университета, описывая этот эффект, привел такое сравнение: представьте, что вы наблюдаете за «трехлетним ребенком, который только что нашел выключатель и теперь включает и выключает свет»[238].

Последний большой всплеск произошел в самом конце ледникового периода, и это было что-то потрясающее[239]. Температура в Гренландии поднялась на 8 °C за десятилетие, а то и быстрее. Затем все перешло в новый и совершенно иной режим. В течение следующих 10 000 лет температура в Гренландии (и во всем остальном мире) оставалась более или менее постоянной, десятилетие за десятилетием, столетие за столетием.

Все время существования нашей цивилизации приходится на этот период относительной стабильности, и потому именно ее мы и считаем нормой. Заблуждение вполне понятное, но все же это заблуждение. За последние 110 000 лет единственным периодом стабильности был наш собственный.

Как-то вечером в геодезическом куполе я брала интервью у Стеффенсена. Стоял полярный день, и, несмотря на то что была полночь, снаружи светило солнце. Гляциологи пили пиво, играли в настольные игры и слушали музыку группы Buena Vista Social Club.

Я подняла вопрос об изменении климата, выразив надежду, что оно предотвратит очередной ледниковый период и новые осцилляции Дансгора — Эшгера. Возможно, хоть этой катастрофы мы могли бы избежать.

Стеффенсена мое предположение не впечатлило. Он отметил, что, если считать, что климат по своей природе нестабилен, последнее, что стоит делать, — это заигрывать с ним. Он процитировал старую датскую поговорку, смысл которой я не совсем поняла, но которая мне все же запомнилась. Он перевел ее так: «Если обмочить штаны, то согреешься, но ненадолго».

Мы заговорили об истории климата и истории человечества. По мнению Стеффенсена, это, по сути, одно и то же.

— То, что мы узнали из ледяных кернов, изменило всю картину мира, наше представление о климатических условиях прошлого и об эволюции человека, — сказал он. — Почему люди не создали цивилизацию пятьдесят тысяч лет назад?

Вы же знаете, мозг у них был не меньше, чем у нас, — продолжал он. — Если же рассматривать это с точки зрения климатических условий, то можно сказать: «Ну, просто тогда был ледниковый период». А еще климат был таким переменчивым, что каждый раз, когда у них начинала зарождаться культура, нужно было сниматься с места. Затем наступило нынешнее межледниковье — десять тысяч лет очень стабильного климата. Идеальные условия для ведения сельского хозяйства. Если задуматься, это просто поразительно. Цивилизации в Персии, Китае и Индии зародились в одно и то же время, примерно шесть тысяч лет тому назад. У всех появилась письменность, религия, все строили города, и все это происходило в одно и то же время, потому что климат был стабильным. Я думаю, что если бы такой же климат был пятьдесят тысяч лет назад, то и цивилизация появилась бы еще тогда. Но в то время у людей не было ни единого шанса.

Я раздумывала еще об одной поездке в Гренландию, где Стеффенсен с коллегами добывали керны в другом месте ледяного щита, когда началась эпидемия COVID-19. Внезапно рухнули все планы, в том числе мои собственные. Границы закрылись, самолеты перестали летать, и добраться до ледяного щита, да и вообще куда угодно стало невозможно. И теперь мне предстояло дописать книгу о мире, вышедшем из-под контроля, именно в тот момент, когда мир настолько вышел из-под контроля, что я даже не могла дописать эту книгу.

Ученые все еще пытаются разгадать, что вызвало столь резкие перепады температуры, обнаруженные во льду «Лагеря столетия». Одна из гипотез гласит, что они связаны с таянием морского льда в Арктике — тревожная мысль, учитывая, что глобальное потепление тоже вызывает таяние морского льда в Арктике. Но даже если отбросить вероятность, что человек спровоцирует очередное колебание Дансгора — Эшгера, спокойствие последних 10 000 лет явно подходит к концу. Невольно и неосознанно человечество использовало стабильность, в которой ему посчастливилось жить, чтобы породить нестабильность размером с Гренландию.

С 1990 г. температура на ее ледяном щите повысилась почти на 3 °C[240]. За тот же период потери льда в Гренландии увеличились в 7 раз — в среднем с 30 млрд т в год до 250 млрд т[241]. Таяние происходит на все большей площади и на все большей высоте: в течение нескольких исключительно теплых дней летом 2019 г. таяние было зафиксировано на более чем 95 % поверхности ледяного покрова[242]. Тем летом Гренландия потеряла рекордные 600 млрд т льда и произвела достаточно воды, чтобы на целый метр заполнить бассейн размером с Калифорнию[243].

Как недавно сообщила группа датских и норвежских ученых: «Нынешняя Арктика переживает потепление, по темпам сопоставимое с резкими изменениями или осцилляциями Дансгора — Эшгора, зафиксированными в ледяных кернах, извлеченных в Гренландии»[244]. Поскольку процесс таяния усиливает сам себя — вода темная и поглощает солнечный свет, а лед светлый и отражает его, — многие выражают опасение, что Гренландия приближается к точке, за которой распад всего ледяного покрова становится неизбежным. Это может занять века — даже тысячелетия, — но в целом в Гренландии хватит льда, чтобы поднять уровень Мирового океана на 6 м.

Как и температура, уровень моря в прошлом тоже резко менялся. В конце ледникового периода, когда таяли огромные ледяные щиты, было время, когда уровень моря поднимался с умопомрачительной скоростью, на 30 см каждые 10 лет. (Есть предположение, что одно из таких резких повышений уровня моря, обусловленных притоком талых вод, нашло отголоски в рассказе о потопе в Книге Бытия.) Очевидно, наши предки с этой бедой справились, иначе нас бы здесь не было. Но, в отличие от нас, они путешествовали налегке. Как — а главное куда — перенести город размером с Бостон, Мумбаи или Шэньчжэнь? Частная собственность, национальные границы, линии метро, кабели передач, канализационные трубы — все это относительно недавние новшества, и они не дают нам быстро сняться с места. В этом смысле почти каждый прибрежный город, подобно Новому Орлеану, вынужден сохранять статус-кво и прибегать к дорогостоящим и все более сложным мерам, чтобы его поддерживать. Для борьбы с повышением уровня моря и все более смертоносными штормовыми волнами Инженерный корпус Армии США предложил построить в гавани Нью-Йорка цепочку искусственных островов, соединенных между собой огромными выдвижными воротами. Общая протяженность предложенной конструкции составляет около 10 км. По предварительным оценкам, стоимость проекта составит более $100 млрд[245]. В качестве альтернативы было высказано предположение, что повышение уровня моря можно замедлить, если заблокировать шельфовые ледники Антарктики или запереть устье одного из крупнейших ледников Гренландии, ледяного потока Якобсхавн.

«Мы понимаем нежелание вмешиваться в состояние ледников, — писали в статье в журнале Nature авторы предложения, ученые из США и Финляндии. — Как гляциологи, мы знаем и любим первозданную красоту этих мест»[246]. Но «если мир ничего не предпримет, ледяные щиты продолжат сокращаться, а потери будут ускоряться. Даже если сократить выбросы парниковых газов, что маловероятно, на стабилизацию климата уйдут десятилетия».

Сначала вы ускоряете ледяной поток, а затем пытаетесь его замедлить при помощи бетонной дамбы километровой высоты и пятикилометровой длины.

* * *

Эта книга — о людях, которые пытаются решить проблемы, созданные людьми, которые в свою очередь пытались решить проблемы. В ходе работы над книгой я разговаривала с инженерами и генными инженерами, биологами и микробиологами, специалистами по атмосфере и предпринимателями в области сокращения выбросов парниковых газов. Все без исключения занимались своим делом с большим энтузиазмом. Но в то же время их энтузиазм омрачался сомнениями. Электрические барьеры для рыб, целенаправленно вызванные разливы рек, искусственные водоемы для рыб, искусственные облака — обо всем этом говорилось не в духе технооптимизма, а скорее в духе технофатализма. Все эти решения — не усовершенствования изначальной ситуации; это просто лучшее, что кто-либо мог придумать в имеющихся обстоятельствах. В фильме «Бегущий по лезвию» одна из киборгов-репликантов, танцовщица из стрип-клуба, говорит Харрисону Форду, который сам то ли репликант, то ли нет: «Думаете, я стала бы работать в таком месте, если бы могла позволить себе купить настоящую змею?»

Именно с этой точки зрения нужно оценивать такие меры, как управляемая человеком эволюция, генетический драйв и рытье миллионов траншей, чтобы захоронить в них миллиарды деревьев. Каким бы безумием ни казалась солнечная геоинженерия, но если она замедлит таяние ледяного покрова Гренландии, или снимет часть «боли и страданий», или предотвратит коллапс и так уже не совсем естественных экосистем, разве ее не следует рассмотреть?

Энди Паркер, директор проекта «Инициатива по управлению солнечным излучением», стремится расширить «глобальное обсуждение» возможности использования геоинженерии. Он предпочитает сравнивать эти технологии с химиотерапией. Никто в здравом уме не стал бы проходить химиотерапию, если бы были варианты получше. «Мы живем в таком мире, — сказал он, — что, быть может, намеренно притушить это чертово солнце менее рискованно, чем не делать этого»[247].

Но чтобы считать, что «притушить чертово солнце» будет безопаснее, чем не делать этого, нужно сначала удостовериться, что технология будет работать как надо, а еще — что ее будут применять как надо. Не слишком ли много условий? Как указали Койч, Кит и Шрэг, ученые могут только давать рекомендации; выполнять их — задача политиков. Хочется надеяться, что при реализации этих проектов будут учтены интересы и ныне живущих, и будущих поколений, как людей, так и других живых существ. Но, как показывает опыт, надежда эта довольно слабая. (Стоит вспомнить хотя бы изменение климата.)

Предположим, что все страны — или хотя бы небольшая группа решительных наций — запустили эскадрилью самолетов-распылителей. И предположим, что, хотя в атмосфере летает все больше и больше тонн аэрозолей, глобальные выбросы растут и дальше. В итоге мы все равно не вернемся к доиндустриальному климату, климату плиоцена или даже эоцена, когда крокодилы нежились на арктических берегах. Это будет небывалый климат для небывалого мира, в котором под белыми небесами сверкает серебряный карп.

Благодарности

Эта книга не была бы написана, если бы не помощь многих людей. Я искренне благодарна всем тем, кто делился со мной знаниями, опытом и временем.

Я хотела бы поблагодарить Маргарет Фрисби, Майка Альбера и «Друзей реки Чикаго» за то, что взяли меня в замечательную поездку на судне «Городская жизнь» и помогли понять, как азиатский карп попал в Соединенные Штаты и куда направляется. Я также хочу поблагодарить Чака Ши, Кевина Айронса, Филиппа Паролу, Клинта Картера, Дуэйна Чэпмена, Робина Калфи, Аниту Келли, Дрю Митчелла и Майка Фриза. Спасибо также Трейси Сейдеману, биологам из Департамента природных ресурсов Иллинойса и рыбакам-контрактникам, которые терпели меня и мои бесконечные вопросы.

Оуэн Борделон любезно (и весьма профессионально) прокатил меня на самолете над приходом Плакеминс, а Дэвид Мут и Жак Эбер помогли организовать эту поездку. Клинт Уилсон, Руди Симоно, Брэд Барт, Алекс Колкер, Бойо Биллиот, Шантель Комардель, Джефф Хеберт, Джо Харви и Чак Перродин — все они познакомили меня с особенностями жизни в дельте Миссисипи.

Люди, работающие над спасением рыб, обитающих в пустынях Соединенных Штатов, заслуживают особой благодарности. Спасибо Кевину Уилсону, Дженни Гамм, Олину Фейербахеру, Амбре Шодуан, Джеффу Гольдштейну и Брэндону Зенгеру, которые взяли меня на перепись карпозубиков в Дыре Дьявола. Я благодарю также Кевина Гваделупе, который показал мне широкого эмпетрихта (и без которого, возможно, было бы нечего показывать), и Сьюзен Соррелс, которая так усердно работает над сохранением шошонских карпозубиков. Я также благодарна Кевину Брауну, любезно предоставившему мне свой доклад об истории Дыры Дьявола.

Рут Гейтс умерла, когда книга была наполовину написана. Мне очень повезло провести с ней время на Моку-о-Лоэ, и я благодарна за ее помощь в самом начале проекта. Я также чрезвычайно благодарна Мадлен ван Оппен и всем другим ученым-океанологам, с которыми я познакомилась в Австралии: Кейт Куигли, Дэвиду Вахенфельду, Энни Лэмб, Патрику Бюргеру и Вингу Чану. Отдельное спасибо Полу Хардисти и Мари Роман.

Марк Тизард и Кейтлин Купер щедро делились со мной информацией, когда я навестила их в Джелонге. Как и Пол Томас, когда я приехала к нему в Аделаиду. Генная инженерия — чрезвычайно сложная тема, и я благодарю всех троих за то, что они так терпеливо объяснили мне, чем занимаются. Лин Шварцкопф любезно взяла меня на охоту на жаб. Я выражаю признательность Ройдену Сааху из GBIRd и Луане Марохе из Колледжа Уильямса, которые помогали мне разобраться с тонкостями генного драйва.

Мне очень повезло посетить электростанцию «Хеллисхейди» с Эддой Арадоттир, несмотря на ограничения из-за эпидемии коронавируса. Спасибо ей, а также Олофу Бальдурсдоттиру за содействие. Клаус Лакнер был чрезвычайно гостеприимен, когда я встретилась с ним в Университете Аризоны. Ян Вюрцбахер, Луиза Чарльз и Пол Русер уделили мне много времени в Цюрихе. Я благодарна Оливеру Гедену, Зику Хаусферу и Магнусу Бернардссону.

Мне удалось поговорить с Фрэнком Койчем, Дэвидом Китом и Дэном Шрагом в Гарварде всего за несколько дней до того, как весь кампус закрылся из-за коронавируса. Я хочу поблагодарить их всех за то, что они нашли время и разъяснили мне множество тонкостей солнечной геоинженерии — как технических, так и этических. Спасибо Эллисон Макфарлейн, которая в прямом смысле неожиданно появилась в книге, а также Лиззи Бернс, Чжэнь Дай, сэру Дэвиду Кингу, Энди Паркеру, Герноту Вагнеру, Яношу Пастору и Синтии Шарф.

В каком-то смысле эта книга обязана своим появлением моей поездке в Северную Гренландию, где в то время осуществлялся проект добычи ледяного керна. Спасибо Й. Стеффенсену, Дорте Даль-Йенсен, Ричарду Элли и бесстрашным гляциологам, которые изучают прошлое и будущее ледяного щита Гренландии. Спасибо также Неду Кляйнеру, моему любимому ученому-климатологу, который прочитал и прокомментировал ключевые главы, а также Аарону и Мэтью Кляйнерам, которые дали важные советы, когда я уже заканчивала книгу.

Я благодарна Фонду Альфреда Слоана за щедрую помощь. Благодаря предоставленному их фондом гранту я смогла собрать материал для книги, в том числе в таких местах, куда иначе я не смогла бы поехать. В 2019 г. я целый месяц работала над книгой в Центре Белладжио Фонда Рокфеллера. Обстановка была потрясающей, а компания вдохновляющей. Несколько глав книги были написаны, когда я работала в Центре экологических исследований Колледжа Уильямса. Хочу передать привет всем студентам и преподавателям. Особая моя благодарность Уолтону Форду, чья бескрылая гагарка вдохновляла меня в темные времена.

Чтобы моя рукопись стала книгой, понадобились усилия многих людей. Я искренне благодарю Кэролайн Рэй, Саймона Салливана, Эвана Камфилда, Кэти Лорд, Дженис Аккерман, Алисию Ченг, Сару Гефарт, Яна Келихеру и всю команду MGMT Design. Я в долгу перед Джули Тейт, которая провела проверку фактических данных в нескольких главах, а также перед всей командой фактчекинга еженедельника The New Yorker. Если какие-нибудь ошибки и остались, они полностью на моей совести.

Отдельные куски книги впервые появились в еженедельнике The New Yorker. Я глубоко благодарна Дэвиду Ремнику, Дороти Уикенден, Джону Беннету и Генри Файндеру за их советы и поддержку на протяжении всех этих лет.

Джиллиан Блейк никогда не теряла веры в проект, несмотря на сложности, возникавшие на нашем пути. Нет слов, чтобы отблагодарить ее за поддержку, советы по редактуре и здравый смысл. Кэти Роббинс, как всегда, была отличным другом. Более проницательного читателя или более стойкого защитника и желать нельзя.

Наконец, я хочу поблагодарить своего мужа Джона Кляйнера. Эта книга наполовину родилась в его голове, и я не знаю, как в полной мере отметить его вклад, не становясь излишне многословной. Я не написала бы ни единой страницы без его проницательности, энтузиазма и постоянной готовности читать мои бесконечные черновики.

Об авторе

Элизабет Колберт — обозреватель еженедельника The New Yorker и автор книги «Шестое вымирание»{22} (The Sixth Extinction), которая в 2015 г. получила Пулитцеровскую премию в номинации «Нехудожественная литература». Она двукратный обладатель Национальной журнальной премии (National Magazine Awards). Ее работа также была удостоена премии Национальной академии в области коммуникаций, премии Блейк-Додд Американской академии искусств и литературы, премии имени Хайнца и стипендии Гуггенхайма. Э. Колберт — приглашенный лектор Центра экологических исследований в Колледже Уильямса. В настоящее время с мужем и детьми живет в городе Уильямстаун (штат Массачусетс).

Рекомендуем книги по теме

Алхимия и жизнь: Как люди и материалы меняли друг друга

Айнисса Рамирес

Будущее человечества: Колонизация Марса, путешествия к звездам и обретение бессмертия

Митио Каку

История Земли: От звездной пыли — к живой планете: Первые 4 500 000 000 лет

Роберт Хейзен

Евангелие от LUCA: В поисках родословной животного мира

Максим Винарский

Примечания редакции

1

Цит. по: Твен М. Жизнь на Миссисипи. Пер. Р. Райт-Ковалевой.

2

Цит. по: Конрад Д. Сердце тьмы. Пер. А. В. Кривцовой.

3

Намек на стихотворение Карла Сэндберга «Чикаго» (пер. И. Кашкина):

Свинобой и мясник всего мира,

Машиностроитель, хлебный ссыпщик,

Биржевой воротила, хозяин всех перевозок,

Буйный, хриплый, горластый,

Широкоплечий — город-гигант. — Прим. пер.

4

Библия, Ветхий Завет. Бытие 1:28.

5

Между этими городами примерно 640 км. — Прим. пер.

6

Карсон Р. Безмолвная весна. — М.: Прогресс, 1965.

7

Американское название толстолобика — серебряный карп. — Прим. ред.

8

Цит. по: Послания. Пер. с лат. Н. Гинцбурга (из книги Квинт Гораций Флакк. Оды. Эподы. Сатиры. Послания. — М.: Художественная литература, 1970).

9

Это верно для Америки; для Европейской России, например, неофитами называются растения, появившиеся с XVII в. по настоящее время в связи с возникновением аптекарских огородов, ботанических садов и т. д.; для Урала и Сибири неофитами могут считаться виды, появившиеся уже после XVII в., для Дальнего Востока России — после XIX в. — Прим. ред.

10

Здесь и далее цит. по: Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора. — СПб.: Наука, 1991.

11

Воннегут К. Колыбель для кошки. — М.: АСТ, 2019.

12

Цит. по: Уилсон Э. Будущее Земли. Наша планета в борьбе за жизнь. — М.: Альпина нон-фикшн, 2017.

13

Здесь игра слов: «венчурный» по-английски — venture, а «авантюра» — adventure. — Прим. ред.

14

Есть два способа измерения количества CO_2: учитывать полный вес углекислого газа либо только вес углерода. В этой главе я в основном использую первый способ, как и компания Climeworks, но во многих научных публикациях используется второй. Я попыталась их разделить, говоря о «тонне углекислого газа», когда имеется в виду полный вес, и «тонне углерода», когда речь идет о втором способе. Одна тонна углекислого газа превращается примерно в четверть тонны углерода; соответственно, ежегодные мировые выбросы составляют либо около 40 млрд т CO_2, либо 10 млрд т углерода.

15

Перевод И. С. Тургенева.

16

Центральный Вермонт находится примерно на широте Сочи. — Прим. пер.

17

Почти 259 га. — Прим. ред.

18

Борисов П. Может ли человек изменить климат. — М.: Наука, 1970.

19

Русин Н., Флит Л. Человек меняет климат. — М.: Гидрометеоиздат, 1962.

20

Будыко М. Изменения климата. — Л.: Гидрометеоиздат, 1974.

21

Киноэпопея, снятая Лукино Висконти в 1963 г. по мотивам одноименного романа князя Джузеппе Томази Ди Лампедуза. — Прим. ред.

22

Колберт Э. Шестое вымирание. Неестественная история. — М.: АСТ: CORPUS, 2019.

Примечания

1

Mark Twain, Life on the Mississippi, reprint ed. (New York: Penguin Putnam, 2001), 54.

2

Joseph Conrad, Heart of Darkness and The Secret Sharer, reprint ed. (New York: Signet Classics, 1950), 102.

3

The New York Times (Jan. 14, 1900), 14.

4

Libby Hill, The Chicago River: A Natural and Unnatural History (Chicago: Lake Claremont Press, 2000), 127.

5

Cited in Hill, The Chicago River, 133.

6

Roger Le B. Hooke and José F. Martín-Duque, «Land Transformation by Humans: A Review», GSA Today, 22 (2012), 4–10.

7

Katy Bergen, «Oklahoma Earthquake Felt in Kansas City, and as Far as Des Moines and Dallas», The Kansas City Star (Sept. 3, 2016), kansascity.com/news/local/article99785512.html.

8

Yinon M. Bar-On, Rob Phillips, and Ron Milo, «The Biomass Distribution on Earth», Proceedings of the National Academy of Sciences, 115 (2018), 6506–6511.

9

«Historical Vignette 113—Hide the Development of the Atomic Bomb», U. S. Army Corps of Engineers Headquarters, usace.army.mil/About/History/Historical-Vignettes/Military-Construction-Combat/113-Atomic-Bomb/.

10

P. Moy, C. B. Shea, J. M. Dettmers, and I. Polls, «Chicago Sanitary and Ship Canal Aquatic Nuisance Species Dispersal Barriers», доклад, доступный для скачивания, на сайте: glpf.org/funded-projects/aquatic-nuisance-species-dispersal-barrier-for-the-chicago-sanitary-and-ship-canal/.

11

Цит. по: Thomas Just, «The Political and Economic Implications of the Asian Carp Invasion», Pepperdine Policy Review, 4 (2011), digitalcommons.pepperdine.edu/ppr/vol4/iss1/3.

12

Patrick M. Kočovský, Duane C. Chapman, and Song Qian, «‘Asian Carp’ Is Societally and Scientifically Problematic. Let’s Replace It», Fisheries, 43 (2018), 311–316.

13

Цифры взяты из: the China Fisheries Yearbook 2016, и приводятся в: Louis Harkell, «China Claims 69m Tons of Fish Produced in 2016», Undercurrent News (Jan. 19, 2017), undercurrentnews.com/2017/01/19/ministry-of-agriculture-china-produced-69m-tons-of-fish-in-2016/.

14

William Souder, On a Farther Shore: The Life and Legacy of Rachel Carson (New York: Crown, 2012), 280.

15

Rachel Carson, Silent Spring, 40th anniversary ed. (New York: Mariner, 2002), 297.

16

Andrew Mitchell and Anita M. Kelly, «The Public Sector Role in the Establishment of Grass Carp in the United States», Fisheries, 31 (2006), 113–121.

17

Anita M. Kelly, Carole R. Engle, Michael L. Armstrong, Mike Freeze, and Andrew J. Mitchell, «History of Introductions and Governmental Involvement in Promoting the Use of Grass, Silver, and Bighead Carps», in Invasive Asian Carps in North America, Duane C. Chapman and Michael H. Hoff, eds. (Bethesda, Md.: American Fisheries Society, 2011), 163–174.

18

Henry David Thoreau, A Week on the Concord and Merrimack Rivers, reprint ed. (New York: Penguin, 1998), 31.

19

Duane C. Chapman, «Facts About Invasive Bighead and Silver Carps», публикация United States Geological Survey, доступна по ссылке: pubs.usgs.gov/fs/2010/3033/pdf/FS2010–3033.pdf.

20

Dan Egan, The Death and Life of the Great Lakes (New York: Norton, 2017), 156. Dan Chapman, A War in the Water, U. S. Fish and Wildlife Service, southeast region (March 19, 2018), fws.gov/southeast/articles/a-war-in-the-water/.

21

Egan, The Death and Life of the Great Lakes, 177.

22

Цит. по: Tom Henry, «Congressmen Urge Aggressive Action to Block Asian Carp», The Blade (Dec. 21, 2009), toledoblade.com/local/2009/12/21/Congressmen-urge-aggressive-action-to-block-Asian-carp/stories/200912210014.

23

«Lawsuit Against the U. S. Army Corpof Engineers and the Chicago Water District», Department of the Michigan Attorney General, michigan.gov/ag/0,4534,7-359-82915_82919_82129_82135–447414-,00.html.

24

The Great Lakes and Mississippi River Interbasin Study, или доклад GLMRIS доступный по ссылке, is available at: glmris.anl.gov/glmris-report/.

25

Перечень (по последним подсчетам) 187 инвазивных видов, обнаруженных в Великих озерах, представлен Национальным управлением океанических и атмосферных исследований США (NOAA) и доступен по ссылке: glerl.noaa.gov/glansis/GLANSISposter.pdf.

26

Phil Luciano, «Asian Carp More Than a Slap in the Face», Peoria Journal Star (Oct. 21, 2003), pjstar.com/article/20031021/NEWS/310219999.

27

Doug Fangyu, «Asian Carp: Americans’ Poison, Chinese People’s Delicacy», China Daily USA (Oct. 13, 2014), http://usa.chinadaily.com.cn/epaper/2014-10/13/content_18730596.htm.

28

Amy Wold, «Washed Away: Locations in Plaquemines Parish Disappear from Latest NOAA Charts», The Advocate (Apr. 29, 2013), theadvocate.com/baton_rouge/news/article_f60d4d55-e26b-52c0-b9bb-bed2ae0b348c.html.

29

Цит. по: John McPhee, The Control of Nature (New York: Noonday, 1990), 26.

30

Liviu Giosan and Angelina M. Freeman, «How Deltas Work: A Brief Look at the Mississippi River Delta in a Global Context», in Perspectives on the Restoration of the Mississippi Delta, John W. Day, G. Paul Kemp, Angelina M. Freeman, and David P. Muth, eds. (Dordrecht, Netherlands: Springer, 2014), 30.

31

Christopher Morris, The Big Muddy: An Environmental History of the Mississippi and Its Peoples from Hernando de Soto to Hurricane Katrina (Oxford: Oxford University Press, 2012), 42.

32

Цит. по: Morris, The Big Muddy, 45.

33

Цит. по: Morris, The Big Muddy, 45.

34

Цит. по: Lawrence N. Powell, The Accidental City: Improvising New Orleans (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2012), 49.

35

Morris, The Big Muddy, 61.

36

John M. Barry, Rising Tide: The Great Mississippi Flood of 1927 and How It Changed America (New York: Touchstone, 1997), 40.

37

Donald W. Davis, «Historical Perspective on Crevasses, Levees, and the Mississippi River», in Transforming New Orleans and Its Environs, Craig E. Colten, ed. (Pittsburgh: University of Pittsburgh, 2000), 87.

38

Цит. по: Richard Campanella, «Long before Hurricane Katrina, There Was Sauve’s Crevasse, One of the Worst Floods in New Orleans History», nola.com (June 11, 2014), nola.com/entertainment_life/home_garden/article_ea927b6b-d1ab-5462–9756-ccb1acdf092e.html.

39

Чтобы получить полную информацию о прорывах, произошедших с 1773 по 1927 г., см.: Davis, «Historical Perspectives on Crevasses, Levees, and the Mississippi River», 95.

40

Davis, «Historical Perspectives on Crevasses, Levees, and the Mississippi River», 100.

41

Оценки ущерба, нанесенного Великим наводнением 1927 г., сильно различаются; по некоторым из них, ущерб составил почти $15 млрд в нынешних деньгах.

42

Цит. по: Christine A. Klein and Sandra B. Zellmer, Mississippi River Tragedies: A Century of Unnatural Disaster (New York: New York University, 2014), 76.

43

D. O. Elliott, The Improvement of the Lower Mississippi River for Flood Control and Navigation: Vol. 2 (St. Louis: Mississippi River Commission, 1932), 172.

44

Elliott, The Improvement of the Lower Mississippi River: Vol. 2, 326.

45

Отрывок приводится по: Michael C. Robinson, The Mississippi River Commission: An American Epic (Vicksburg, Miss.: Mississippi River Commission, 1989).

46

Davis, «Historical Perspectives on Crevasses, Levees, and the Mississippi River», 85.

47

John Snell, «State Takes Soil Samples at Site of Largest Coastal Restoration Project, Despite Plaquemines Parish Opposition», Fox8live (last updated Aug.23, 2018), ox8live.com/story/38615453/state-takes-soil-samples-at-site-of-largest-coastal-restoration-project-despite-plaquemines-parish-opposition/.

48

Cathleen E. Jones et al., «Anthropogenic and Geologic Influences on Subsidence in the Vicinity of New Orleans, Louisiana», Journal of Geophysical Research: Solid Earth, 121 (2016), 3867–3887.

49

Thomas Ewing Dabney, «New Orleans Builds Own Underground River», New Orleans Item (May 2, 1920), 1.

50

Jack Shafer, «Don’t Refloat: The Case against Rebuilding the Sunken City of New Orleans», Slate (Sept. 7, 2005), slate.com/news-and-politics/2005/09/the-case-against-rebuildingthe-sunken-city-of-new-orleans.html.

51

Klaus Jacob, «Time for a Tough Question: Why Rebuild?» The Washington Post (Sept. 6, 2005).

52

Отчеты Комиссии по возвращению Нового Орлеана, назначенной мэром Рэем Нейджином, содержатся в архиве сайта: columbia.edu/itc/journalism/cases/katrina/city_of_new_orleans_bnobc.html.

53

Mark Schleifstein, «Price of Now-Completed Pump Stations at New Orleans Outfall Canals Rises by $33.2 Million», New Orleans Times-Picayune (last updated July 12, 2019), nola.com/news/environment/article_7734dae6-c1c9-559b-8b94-7a9cef8bb6d8.html.

54

Klein and Zellmer, Mississippi River Tragedies, 144.

55

Насколько заболоченная суша гасит штормовые волны — вопрос спорный. Оценки приводятся по: Klein and Zellmer, Mississippi River Tragedies, 141.

56

С историей группы «Остров Жан-Шарль», в которую входят потомки племен билокси, читимача и чокто, а также с последней информацией о программе переселения можно познакомиться на сайте: isledejeancharles.com.

57

Оценка стоимости «Проекта Морганза» постоянно меняется. Приведенные цифры относятся к 1990-м гг., когда специалисты Корпуса решили не включать остров в программу защиты от ураганов.

58

McPhee, The Control of Nature, 50

59

McPhee, The Control of Nature, 69.

60

Во времена Уильяма Мэнли эта гора еще не получила официального названия, Местоположение разведчика группы указывается в: Richard E. Lingenfelter, Death Valley & the Amargosa: A Land of Illusion (Berkeley: University of California, 1986), 42.

61

Death Valley in ’49: The Autobiography of a Pioneer, reprint ed. (Santa Barbara, Calif.: The Narrative Press, 2001), 105.

62

Lingenfelter, Death Valley & the Amargosa, 34–35.

63

Manly, Death Valleyin ’49, 106.

64

Manly, Death Valley in ’49, 99.

65

От этом рассказывается в: Manly, Death Valley in ’49, 113.

66

Цит. по: James E. Deacon and Cynthia Deacon Williams, Ash Meadows and the Legacy of the Devils Hole Pupfish, in Battle Against Extinction: Native Fish Management in the American West, W. L. Minckley and James E. Deacon, eds. (Tucson: University of Arizona Press, 1991), 69.

67

Manly, Death Valley in ’49, 107.

68

Christopher J. Norment, Relicts of a Beautiful Sea: Survival, Extinction, and Conservation in a Desert World (Chapel Hill: University of North Carolina, 2014), 110.

69

Видео с камеры наблюдения было опубликовано в статье Veronica Rocha, «3 Men Face Felony Charges in Killing of Endangered Pupfish in Death Valley», Los Angeles Times (May 13, 2016), latimes.com/local/lanow/la-me-ln-pupfish-charges-20160513-snap-story.html.

70

Paige Blankenbuehler, «How a Tiny Endangered Species Put a Man in Prison», High Country News (Apr. 15, 2019).

71

Расчеты основаны на цифрах, приведенных в: Norment, Relicts of a Beautiful Sea, 120.

72

Manly, Death Valley in ’49, 13.

73

Manly, Death Valley in ’49, 64.

74

Henry David Thoreau, Thoreau’s Journals, Vol. 20 (запись от 23 марта, 1856), текст приведен на сайте: http://thoreau.library.ucsb.edu/writings_journals20.html.

75

Joel Greenberg, A Feathered River Across the Sky: The Passenger Pigeon’s Flight to Extinction (New York: Bloomsbury, 2014), 152–155.

76

William T. Hornaday, The Extermination of the American Bison with a Sketch of Its Discovery and Life History (Washington, D. C.: Government Printing Office, 1889), 387.

77

Hornaday, The Extermination of the American Bison, 525.

78

Aldo Leopold, A Sand County Almanac, reprint ed. (New York: Ballantine, 1970), 117.

79

Anthony D. Barnosky et al., «Has the Earth’s Sixth Mass Extinction Already Arrived?» Nature, 471 (2011) 51–57.

80

Перечень, составленный Национальной инициативой по сохранению птиц Северной Америки, приведен на сайте: allaboutbirds.org/news/state-of-the-birds-2014-common-birds-in-steep-decline-list/.

81

Caspar A. Hallmann et al., «More than 75Percent Decline over 27 Years in Total Flying Insect Biomass in Protected Areas», PLoS ONE, 12 (2017), journals.plos.org/plosone/article?id=10.1371/journal.pone.0185809.

82

C. N. Waters et al., «Global Boundary Stratotype Section and Point (GSSP) for the Anthropocene Series: Where and How to Look for Potential Candidates», Earth-Science Reviews, 178 (2018), 379–429.

83

Proclamation 2961, 17 Fed. Reg. 691 (Jan. 23, 1952).

84

Полный перечень проведенных ядерных испытаний с указанием дат приводится в документе U. S. Department of Energy, National Nuclear Safety Administration Nevada Field Office, United States Nuclear Tests: July 1945 through September 1992 (Alexandria, Va.: U. S. Department of Commerce, 2015), nnss.gov/docs/docs_LibraryPublications/DOE_NV-209_Rev16.pdf.

85

Этот план описывается в: Kevin C. Brown, Recovering the Devils Hole Pupfish: An Environmental History (National Park Service, 2017), 315. Электронная копия этой истории любезно предоставлена автором.

86

Brown, Recovering the Devils Hole Pupfish, 142.

87

Brown, Recovering the Devils Hole Pupfish, 145.

88

Brown, Recovering the Devils Hole Pupfish, 139.

89

Brown, Recovering the Devils Hole Pupfish, 303.

90

Edward Abbey, Desert Solitaire: A Season in the Wilderness, reprint ed. (New York: Touchstone, 1990), 126.

91

Abbey, Desert Solitaire, 21.

92

Norment, Relicts of a Beautiful Sea, 3–4.

93

Stanley D. Gehrt, Justin L. Brown, and Chris Anchor, «Is the Urban Coyote a Misanthropic Synanthrope: The Case from Chicago», Cities and the Environment, 4 (2011), digitalcommons.lmu.edu/cate/vol4/iss1/3/.

94

Последняя информация по спискам МСОП о «возможно исчезнувших» видах приведена здесь: iucnredlist.org/statistics.

95

J. Michael Scott et al., «Recovery of Imperiled Species under the Endangered Species Act: The Need for a New Approach», Frontiers in Ecology and the Environment, 3 (2005), 383–389.

96

Henry David Thoreau, Walden, reprint ed. (Oxford: Oxford University, 1997), 10.

97

Mary Austin, The Land of Little Rain, reprint ed. (Mineola, N. Y.: Dover, 2015), 61.

98

Robert R. Miller, James D. Williams, and Jack E. Williams, «Extinctions of North American Fishes During the Past Century», Fisheries, 14 (1989), 22–38.

99

Edwin Philip Pister, «Species in a Bucket», Natural History (January 1993), 18.

100

C. Moon Reed, «Only You Can Save the Pahrump Poolfish», Las Vegas Weekly (March 9, 2017), lasvegasweekly.com/news/2017/mar/09/pahrump-poolfish-lake-harriet-spring-mountain/.

101

J. R. McNeill, Something New Under the Sun: An Environmental History of the Twentieth Century World (New York: Norton, 2000), 194.

102

Richard B. Aronson and William F. Precht, «White-Band Disease and the Changing Face of Caribbean Coral Reefs», Hydrobiologia, 460 (2001), 25–38.

103

Alexandra Witze, «Corals Worldwide Hit by Bleaching», Nature (Oct. 8, 2015), nature.com/news/corals-worldwide-hit-by-bleaching-1.18527.

104

Jacob Silverman et al., «Coral Reefs May Start Dissolving When Atmospheric CO_2Doubles», Geophysical Research Letters, 36 (2009), agupubs.onlinelibrary.wiley.com/doi/full/10.1029/2008GL036282.

105

O. Hoegh-Guldberg et al., «Coral Reefs Under Rapid Climate Change and Ocean Acidification», Science, 318 (2007), 1737–1742.

106

Charles Darwin, The Voyage of the Beagle (New York: P. F. Collier, 1909), 406.

107

Darwin, Charles Darwin’s Beagle Diary, Richard Darwin Keynes, ed. (Cambridge: Cambridge University, 1988), 418.

108

Janet Browne, Charles Darwin: Voyaging (New York: Knopf, 1995), 437.

109

Darwin, On the Origin of Species: A Facsimile of the First Edition (Cambridge, Mass.: Harvard University, 1964), 84.

110

Взято из: «Epitaph for a Favorite Tumbler Who Died Aged Twelve», подписанной именем Columba; полный текст поэмы приведен на сайте: darwinspigeons.com/#/victorian-pigeon-poems/4535732923.

111

Дарвин написал это в письме своему другу Томасу Эйтону; цит. по: Browne, Charles Darwin, 525.

112

Darwin, On the Origin of Species, 20–21.

113

Darwin, On the Origin of Species, 109.

114

Bill McKibben, The End of Nature (New York: Random House, 1989).

115

Эти данные предоставлены Нилом Кэнтином (Neal Cantin), интервью у которого я брала в Морском симуляторе Австралийского института морских исследований 15 ноября 2019.

116

Robinson Meyer, «Since 2016, Half of All Coral in the Great Barrier Reef Has Died», The Atlantic (Apr. 18, 2018), theatlantic.com/science/archive/2018/04/since-2016-half-the-coral-in-the-great-barrier-reef-has-perished/558302/.

117

Terry P. Hughes et al., «Global Warming Transforms Coral Reef Assemblages», Nature, 556 (2018), 492–496.

118

Mark D. Spalding, Corinna Ravilious, and Edmund P. Green, World Atlas of Coral Reefs (Berkeley: University of California, 2001), 27.

119

Spalding et al., World Atlas of Coral Reefs, 27.

120

Laetitia Plaisance et al., «The Diversity of Coral Reefs: What Are We Missing?» PLoS ONE, 6 (2011), journals.plos.org/plosone/article?id=10.1371/journal.pone.0025026.

121

Nancy Knowlton, «The Future of Coral Reefs», Proceedings of the National Academy of Sciences, 98 (2001), 5419–5425.

122

Richard C. Murphy, Coral Reefs: Cities under the Sea (Princeton, N. J.: The Darwin Press, 2002), 33.

123

Roger Bradbury, «A World Without Coral Reefs», The New York Times (July 13, 2012), A17.106. Администрация морского парка «Большой Барьерный риф» в своем отчете обрисовала долгосрочные перспективы этого рифа: Great Barrier Reef Marine Park Authority, Great Barrier Reef Outlook Report 2019 (Townsville, Aus.: GBRMPA, 2019), vi. Полная версия отчета представлена на сайте: http://elibrary.gbrmpa.gov.au/jspui/handle/11017/3474/.

124

«Adani Gets Final Environmental Approval for Carmichael Mine», Australian Broadcasting Corporation News (last updated June 13, 2019), abc.net.au/news/2019-06-13/adani-carmichael-coal-mine-approved-water-management-galilee/11203208.

125

Jeff Goodell, «The World’s Most Insane Energy Project Moves Ahead», Rolling Stone (June 14, 2019), rollingstone.com/politics/politics-news/adani-mine-australia-climate-change-848315/.

126

Darwin, On the Origin of Species, 489.

127

Josiah Zayner, «How to Genetically Engineer a Human in Your Garage — Part I», Josiahzayner.com/2017/01/genetic-designer-part-i.html.

128

Jennifer A. Doudna and Samuel H. Sternberg, A Crack in Creation: Gene Editing and the Unthinkable Power to Control Evolution (Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2017), 119.

129

Waring Trible et al, «orco Mutagenesis Causes Loss of Antennal Lobe Glomeruli and Impaired Social Behavior in Ants», Cell, 170 (2017), 727–735.

130

Peiyuan Qiu et al., «BMAL1 Knockout Macaque Monkeys Display Reduced Sleep and Psychiatric Disorders», National Science Review, 6 (2019), 87–100.

131

Seth L. Shipman et al., «CRISPR-Cas Encoding of a Digital Movie into the Genomes of a Population of Living Bacteria», Nature, 547 (2017), 345–349.

132

Через несколько месяцев после нашего визита Австралийская лаборатория здоровья животных (AAHL) была переименована в Австралийский центр обеспечения готовности к болезням животных (Australian Centre for Disease Preparedness).

133

U. S. Fish and Wildlife Service, «Cane Toad (Rhinella marina) Ecological Risk Screening Summary», онлайн-версия (последнее обновление 5 апреля, 2018), fws.gov/fisheries/ans/erss/highrisk/ERSS-Rhinella-marina-final-April2018.pdf.

134

L. A. Somma, «Rhinella marina (Linnaeus, 1758)», U. S. Geological Survey, Non-indigenous Aquatic Species Database (последнее обновление 11 апреля, 2019), nas.er.usgs.gov/queries/FactSheet.aspx?SpeciesID=48.

135

Rick Shine, Cane Toad Wars (Oakland: University of California, 2018), 7.

136

Byron S. Wilson et al., «Cane Toads a Threat to West Indian Wildlife: Mortality of Jamaican Boas Attributable to Toad Ingestion», Biological Invasions, 13 (2011), link.springer.com/article/10.1007/s10530-010-9787-7.

137

Shine, Cane Toad Wars, 21.

138

Benjamin L. Phillips et al., «Invasion and the Evolution of Speed in Toads», Nature, 439 (2006), 803.

139

Karen Michelmore, «Super Toad», Northern Territory News (Feb. 16, 2006), 1.

140

Shine, Cane Toad Wars, 4. См также: «The Biological Effects, Including Lethal Toxic Ingestion, Caused by Cane Toads (Bufo marinus): Advice to the Minister for the Environment and Heritage from the Threatened Species Scientific Committee (TSSC) on Amendments to the List of Key Threatening Processes under the Environment Protection and Biodiversity Conservation Act 1999 (EPBC Act)» (Apr. 12, 2005), environment.gov.au/biodiversity/threatened/key-threatening-processes/biological-effects-cane-toads.

141

House of Representatives Standing Committee on the Environment and Energy, Cane Toads on the March: Inquiry into Controlling the Spread of Cane Toads (Canberra: Commonwealth of Australia, 2019), 32.

142

Robert Capon, «Inquiry into Controlling the Spread of Cane Toads, Submission 8» (Feb. 2019). Available for download at: aph.gov.au/Parliamentary_Business/Committees/House/Environment_and_Energy/Canetoads/Submissions.

143

Naomi Indigo et al., «Not Such Silly Sausages: Evidence Suggests Northern Quolls Exhibit Aversion to Toads after Training with Toad Sausages», Austral Ecology,43 (2018), 592–601.

144

Austin Burt and Robert Trivers, Genes in Conflict: The Biology of Selfish Genetic Elements (Cambridge, Mass.: Belknap, 2006), 4–5.

145

Burt and Trivers, Genes in Conflict, 3.

146

Burt and Trivers, Genes in Conflict, 13–14.

147

James E. DiCarlo et al., «Safeguarding CRISPR-Cas9 Gene Drives in Yeast», Nature Biotechnology, 33 (2015), 1250–1255.

148

Valentino M. Gantz and Ethan Bier, «The Mutagenic Chain Reaction: A Method for Converting Heterozygous to Homozygous Mutations», Science, 348 (2015), 442–444.

149

По оценкам Дудна (Doudna) и Стернберг (Sternberg), если бы плодовые мушки с генным драйвом были бы выпущены на свободу, то ген желтой окраски распространился бы на 20–50 % всех плодовых мушек во всем мире. A Crack in Creation, 151.

150

Веб-сайт GBIRd, geneticbiocontrol.org.

151

Thomas A. A. Prowse, et al., «Dodging Silver Bullets: Good CRISPR Gene-Drive Design Is Critical for Eradicating Exotic Vertebrates», Proceedings of the Royal Society B, 284 (2017), royalsocietypublishing.org/doi/10.1098/rspb.2017.0799.

152

Richard P. Duncan, Alison G. Boyer, and Tim M. Blackburn, «Magnitude and Variation of Prehistoric Bird Extinctions in the Pacific», Proceedings of the National Academy of Sciences, 110 (2013), 6436–6441.

153

Elizabeth A. Bell, Brian D. Bell, and Don V. Merton, «The Legacy of Big South Cape: Rat Irruption to Rat Eradication», New Zealand Journal of Ecology, 40 (2016), 212–218.

154

Lee M. Silver, Mouse Genetics: Concepts and Applications (Oxford: Oxford University, 1995), adapted for the Web by Mouse Genome Informatics, The Jackson Laboratory (revised Jan. 2008), http://informatics.jax.org/silver.

155

Alex Bond, «Mice Wreak Havoc for South Atlantic Seabirds», British Ornithologists’ Union, bou.org.uk/blog-bond-gough-island-mice-seabirds/.

156

Rowan Jacobsen, «Deleting a Species», Pacific Standard (June — July 2018, updated Sept.7, 2018), psmag.com/magazine/deleting-a-species-genetically-engineering-an-extinction.

157

Jaye Sudweeks et al., «Locally Fixed Alleles: A Method to Localize Gene Drive to Island Populations», Scientific Reports, 9 (2019), doi.org/10.1038/s41598–019–51994–0.

158

Bing Wu, Liqun Luo, and Xiaojing J. Gao, «Cas9-Triggered Chain Ablation of Cas9as Gene Drive Brake», Nature Biotechnology, 34 (2016), 137–138.

159

Веб-сайт Revive & Restore, reviverestore.org/projects/.

160

Dr. Seuss, The Cat in the Hat Comes Back (New York: Beginner Books, 1958), 16.

161

Edward O. Wilson, The Future ofLife (New York: Vintage, 2002), 53.

162

Wilson, Half-Earth: Our Planet’s Fight for Life (New York: Liveright, 2016), 51.

163

Paul Kingsnorth, «Life Versus the Machine», Orion (Winter 2018), 28–33.

164

William F. Ruddiman, Plows, Plagues, and Petroleum: How Humans Took Control of Climate (Princeton, N. J.: Princeton University, 2005), 4.

165

Данные по выбросам СО_2 приводятся по: Hannah Ritchie and Max Roser, «CO_2 and Greenhouse Gas Emissions», Our World in Data (last revised Aug. 2020), ourworldindata.org/CO2-and-other-greenhouse-gas-emissions.

166

Benjamin Cook, «Climate Change Is Already Making Droughts Worse», Carbon Brief (May 14, 2018), carbonbrief.org/guest-post-climate-change-is-already-making-droughts-worse.

167

Kieran T. Bhatia et al., «Recent Increases in Tropical Cyclone Intensification Rates», Nature Communications,10 (2019), doi.org/10.1038/s41467–019–08471-z.

168

W. Matt Jolly et al., «Climate-Induced Variations in Global Wildfire Danger from 1979 to 2013», Nature Communications, 6 (2015), doi.org/10.1038/ncomms8537.

169

A. Shepherd et al., «Mass Balance of the Antarctic Ice Sheet from 1992 to 2017», Nature, 558 (2018), 219–222.

170

Curt D. Storlazzi et al., «Most Atolls Will Be Uninhabitable by the Mid-21st Century Because of Sea-Level Rise Exacerbating Wave-Driven Flooding», Science Advances, 25 (2018), advances.sciencemag.org/content/4/4/eaap9741.

171

Полный текст Парижского соглашения приводится на сайте: unfccc.int/files/essential_background/convention/application/pdf/english_paris_agreement.pdf.

172

Есть много способов рассчитать количество выбрасываемого в атмосферу CO_2 чтобы глобальная температура не поднялась больше чем на 1,5° или 2 °C. Я использую цифры по «остаточному углеродному бюджету», представленные Научно-исследовательским институтом Меркатора по глобальному наследию и изменению климата (Mercator Research Institute on Global Commons and Climate Change’s), с которыми можно познакомиться на сайте: mcc-berlin.net/en/research/CO2-budget.html.

173

K. S. Lackner and C. H. Wendt, «Exponential Growth of Large Self-Reproducing Machine Systems», Mathematical and Computer Modelling, 21 (1995), 55–81.

174

Wallace S. Broecker and Robert Kunzig, Fixing Climate: What Past Climate Changes Reveal About the Current Threat — and How to Counter It (New York: Hill and Wang, 2008), 205.

175

Klaus S. Lackner and Christophe Jospe, «Climate Change Is a Waste Management Problem», Issues in Science and Technology, 33 (2017), issues.org/climate-change-is-a-waste-management-problem/.

176

Lackner and Jospe, «Climate Change Is a Waste Management Problem».

177

Chris Mooney, Brady Dennis, and John Muyskens, «Global Emissions Plunged an Unprecedented 17 Percent during the Coronavirus Pandemic», The Washington Post (May 19, 2020), washingtonpost.com/climate-environment/2020/05/19/greenhouse-emissions-coronavirus/?arc404=true.

178

Отдельные молекулы углерода постоянно циркулируют между атмосферой и океанами, а также между ними и зеленым покровом планеты. Однако уровень CO_2 в атмосфере зависит от более медленных процессов. Более полное обсуждение темы можно найти в: Doug Mackie, «CO_2 Emissions Change Our Atmosphere for Centuries», Skeptical Science (last updated July 5, 2015), skepticalscience.com/argument.php?p=1&t=77&&a=80.

179

Все цифры по совокупным выбросам взяты из: Hannah Ritchie, «Who Has Contributed Most to Global CO_2 Emissions?» Our World in Data (Oct. 1, 2019), ourworldindata.org/contributed-most-global-CO2.

180

Sabine Fuss et al., «Betting on Negative Emissions», Nature Climate Change, 4 (2014), 850–852.

181

J. Rogelj et al., «Mitigation Pathways Compatible with 1.5 °C in the Context of Sustainable Development», in Global Warming of 1.5 °C: An IPCC Special Report, V. Masson-Delmotte et al., eds., Intergovernmental Panel on Climate Change (Oct. 8, 2018), ipcc.ch/site/assets/uploads/sites/2/2019/02/SR15_Chapter2_Low_Res.pdf.

182

Рассчитать выбросы от авиационных перелетов чрезвычайно сложно. И разные группы ученых предлагают различные расчеты для одного и того же рейса. Я пользовалась калькулятором на сайте myclimate.org.

183

Jean-Francois Bastin et al., «The Global Tree Restoration Potential», Science, 364 (2019), 76–79.

184

Katarina Zimmer, «Researchers Find Flaws in High-Profile Study on Trees and Climate», The Scientist (Oct. 17, 2019), the-scientist.com/news-opinion/researchers-find-flaws-in-high-profile-study-on-trees-and-climate-66587. DOI: 10.1126/science.aay7976.

185

Joseph W. Veldman et al., «Comment on ‘The Global Tree Restoration Potential,’» Science, 366 (2019), science.sciencemag.org/content/366/6463/eaay7976.

186

Ning Zeng, «Carbon Sequestration Via Wood Burial», Carbon Balance and Management, 3 (2008), doi.org/10.1186/1750–0680–3–1.

187

Stuart E. Strand and Gregory Benford, «Ocean Sequestration of Crop Residue Carbon: Recycling Fossil Fuel Carbon Back to Deep Sediments», Environmental Science and Technology, 43 (2009), 1000–1007.

188

Zeng, «Carbon Sequestration Via Wood Burial».

189

Jessica Strefler et al., «Potential and Costs of Carbon Dioxide Removal by Enhanced Weathering of Rocks», Environmental Research Letters(March 5, 2018), dx.doi.org/10.1088/1748–9326/aaa9c4.

190

Olúfẹ́mi O. Táíwò, «ClimateColonialism and Large-Scale Land Acquisitions», C2G (Sept. 26, 2019), c2g2.net/climate-colonialism-and-large-scale-land-acquisitions/.

191

Clive Oppenheimer, Eruptions that Shook the World (New York: Cambridge University, 2011), 299.

192

Oppenheimer, Eruptions that Shook the World, 310.

193

Рассказ Раджи Санггара приводится в: Oppenheimer, Eruptions that Shook the World, 299.

194

Рассказ капитана корабля, принадлежащего Ост-Индской компании, приводится в: Gillen D’Arcy Wood, Tambora: The Eruption that Changed the World (Princeton, N. J.: Princeton University, 2014), 21.

195

South Dakota State University, «Undocumented Volcano Contributed to Extremely Cold Decade from 1810–1819», Science Daily (Dec. 7, 2009), sciencedaily.com/releases/2009/12/091205105844.htm.

196

Цит. по: Oppenheimer, Eruptions that Shook the World, 314.

197

William K. Klingaman and Nicholas P. Klingaman, The Year Without Summer: 1816 and the Volcano That Darkened the World and Changed History (New York: St. Martin’s, 2013), 46.

198

Wood, Tambora, 233.

199

Цит. по: Klingaman and Klingaman, The Year Without Summer, 64.

200

Klingaman and Klingaman, The Year Without Summer, 104.

201

Цит. по: Oppenheimer, Eruptions that Shook the World, 312.

202

James Rodger Fleming, Fixing the Sky: The Checkered History of Weather and Climate Control (New York: Columbia University, 2010), 2.

203

Это оценка Тима Флэннери (Tim Flannery), приведенная в: Mark White, «The Crazy Climate Technofix», SBS (May 27, 2016), sbs.com.au/topics/science/earth/feature/geoengineering-the-crazy-climate-technofix.

204

Holly Jean Buck, After Geoengineering: Climate Tragedy, Repair, and Restoration (London: Verso, 2019), 3.

205

Dave Levitan, «Geoengineering Is Inevitable», Gizmodo (Oct. 9, 2018), earther.gizmodo.com/geoengineering-is-inevitable-1829623031.

206

«Global Effects of Mount Pinatubo», NASA Earth Observatory (June 15, 2001), earthobservatory.nasa.gov/images/1510/global-effects-of-mount-pinatubo.

207

William B. Grant et al., «Aerosol-Associated Changes in Tropical Stratospheric Ozone Following the Eruption of Mount Pinatubo», Journal of Geophysical Research, 99 (1994), 8197–8211.

208

President’s Science Advisory Committee, Restoring the Quality of Our Environment: Report of the Environmental Pollution Panel (Washington, D. C.: The White House, 1965), 126.

209

Restoring the Quality of Our Environment, 123.

210

Restoring the Quality of Our Environment, 127.

211

H. E. Willoughby et al., «Project STORMFURY: A Scientific Chronicle 1962–1983», Bulletin of the American Meteorological Society, 66 (1985), 505–514.

212

Fleming, Fixing the Sky, 180.

213

National Research Council, Weather & Climate Modification: Problems and Progress (Washington, D. C.: The National Academies Press, 1973), 9.

214

Цит. по: Fleming, Fixing the Sky, 202.

215

Nikolai Rusin and Liya Flit, Man Versus Climate, Dorian Rottenberg, trans. (Moscow: Peace Publishers, 1962), 61–63.

216

Rusin and Flit, Man Versus Climate, 174.

217

David W. Keith, «Geoengineering the Climate: History and Prospect», Annual Review of Energy and the Environment, 25 (2000), 245–284.

218

Mikhail Budyko, Climatic Changes, American Geophysical Union, trans. (Baltimore: Waverly, 1977), 241.

219

Budyko, Climatic Changes, 236.

220

Joe Nocera, «Chemo for the Planet», The New York Times (May 19, 2015), A25.

221

David Keith, Letter to the Editor, The New York Times (May 27, 2015), A22.

222

David Keith, A Case for Climate Engineering (Cambridge, Mass.: MIT, 2013), xiii.

223

Wake Smith and Gernot Wagner, «Stratospheric Aerosol Injection Tactics and Costs in the First 15 Years of Deployment», Environmental Research Letters, 13 (2018), doi.org/10.1088/1748–9326/aae98d.

224

Согласно расчетам, расходы на ископаемое топливо в 2017 г. достигли $5.2 трлн; см.: David Coady et al., «Global Fossil Fuel Subsidies Remain Large: An Update Based on Country-Level Estimates», IMF (May 2, 2019), imf.org/en/Publications/WP/Issues/2019/05/02/Global-Fossil-Fuel-Subsidies-Remain-Large-An-Update-Based-on-Country-Level-Estimates-46509.

225

Smith and Wagner, «Stratospheric Aerosol Injection Tactics and Costs».

226

Smith and Wagner, «Stratospheric Aerosol Injection Tactics and Costs».

227

Ben Kravitz, Douglas G. MacMartin, and Ken Caldeira, «Geoengineering: Whiter Skies?» Geophysical Research Letters, 39 (2012), doi.org/10.1029/2012GL051652.

228

Alan Robock, «Benefits and Risks of Stratospheric Solar Radiation Management for Climate Intervention (Geoengineering)», The Bridge (Spring 2020), 59–67.

229

Dan Schrag, «Geobiology of the Anthropocene», in Fundamentals of Geobiology, Andrew H. Knoll, Donald E. Canfield, and Kurt O. Konhauser, eds. (Oxford: Blackwell Publishing, 2012), 434.

230

Цит. по: Erik D. Weiss, «Cold War Under the Ice: The Army’s Bid for a Long-Range Nuclear Role, 1959–1963», Journal of Cold War Studies, 3 (2001), 31–58.

231

The Story of Camp Century: The City Under Ice (U. S. Army film 1963, digitized version 2012).

232

Ronald E. Doel, Kristine C. Harper, and Matthias Heymann, «Exploring Greenland’s Secrets: Science, Technology, Diplomacy, and Cold War Planning in Global Contexts», in Exploring Greenland: Cold War Science and Technology on Ice, Ronald E. Doel, Kristine C. Harper, and Matthias Heymann, eds. (New York: Palgrave, 2016), 16.

233

Kristian H. Nielsen, Henry Nielsen, and Janet Martin-Nielsen, «City Under the Ice: The Closed World of Camp Century in Cold War Culture», Science as Culture, 23 (2014), 443–464.

234

Willi Dansgaard, Frozen Annals: Greenland Ice Cap Research (Odder, Denmark: Narayana Press, 2004), 49.

235

Jon Gertner, The Ice at the End of the World: An Epic Journey Into Greenland’s Buried Past and Our Perilous Future (New York: Random House, 2019), 202.

236

Dansgaard, Frozen Annals, 55.

237

W. Dansgaard et al., «One Thousand Centuries of Climatic Record from Camp Century on the Greenland Ice Sheet», Science, 166 (1969), 377–380.

238

Richard B. Alley, The Two-Mile Time Machine: Ice Cores, Abrupt Climate Change, and Our Future (Princeton: Princeton University, 2000), 120.

239

Alley, The Two-Mile Time Machine, 114.

240

Эти цифры предоставлены Конрадом Стеффеном (Konrad Steffen), который трагически погиб на ледниковом щите незадолго до того, как книга была отправлена в печать; цит. по: Gertner, «In Greenland’s Melting Ice, A Warning on Hard Climate Choices», e360 (June 27, 2019), e360.yale.edu/features/in-greenlands-melting-ice-a-warning-on-hard-climate-choices.

241

A. Shepherd et al., «Mass Balance of the Greenland Ice Sheet from 1992 to 2018», Nature, 579 (2020), 233–239.

242

Marco Tedesco and Xavier Fettweis, «Unprecedented Atmospheric Conditions (1948–2019) Drive the 2019 Exceptional Melting Season over the Greenland Ice Sheet», The Cryosphere, 14 (2020), 1209–1223.

243

Ingo Sasgen et al., «Return to Rapid Ice Loss in Greenland and Record Loss in 2019 Detected by GRACE-FO Satellites», Communications Earth & Environment, 1 (2020), doi.org/10.1038/s43247–020–0010–1.

244

Eystein Jansen et al., «Past Perspectives on the Present Era of Abrupt Arctic Climate Change», Nature Climate Change, 10 (2020), 714–721.

245

Peter Dockrill, «U. S. Army Weighs Up Proposal For Gigantic Sea Wall to Defend N. Y. from Future Floods», Science Alert (Jan. 20, 2020), sciencealert.com/storm-brewing-over-giant-6-mile-sea-wall-to-defend-new-york-from-future-floods.

246

John C. Moore et al., «Geoengineer Polar Glaciers to Slow Sea-Level Rise», Nature, 555 (2018), 303–305.

247

Слова Энди Паркера (Andy Parker) приводятся в: Brian Kahn, «No, We Shouldn’t Just Block Out the Sun», Gizmodo (Apr. 24, 2020), earther.gizmodo.com/no-we-shouldnt-just-block-out-the-sun-1843043812.

Content

Элизабет Колберт
Под белым небом. Как человек меняет природу

Вниз по течению

1

2

В дикой природе

1

2

3

Небо над нами

1

2

3

Благодарности

Об авторе

Рекомендуем книги по теме

Примечания редакции

Примечания