Бо Со

Как убедить тех, кого хочется прибить. Правила продуктивного спора без агрессии и перехода на личности

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2022 by Bo Seo

Published by permission of the author and his literary agents Ross Yoon Agency (USA) via Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Посвящается Джин Кен Пак и Вону Ке Со

Введение

Я окончательно утратил способность спорить к своему девятому дню рождения. Надо сказать, ощущал я при этом нечто вроде эрозии. Это случилось не в какой-то конкретный момент, скорее было медленное, постепенное, но вполне устойчивое угасание желания спорить. Поначалу я еще трепыхался. Хоть возражения и протесты и застревали у меня в горле, я еще находил способ их высказать. Но потом я устал от усилий, риска и самораскрытия, которые неизбежно влек за собой любой спор. И начал чаще задерживаться в перерывах между фразами, а оказавшись там, говорил себе, что при желании можно навсегда остаться в этом безопасном местечке.

Дело было в июле 2003 года; мы с родителями только переехали из Южной Кореи в Австралию. Решение родителей эмигрировать – в погоне за новыми возможностями в жизни, работе и образовании – поначалу сильно будоражило мое воображение. Однако, оказавшись в Варунге, тихом, богатом северном пригороде Сиднея, я быстро понял, что решение это было чистым безумием. Мы оставили на родине хороших друзей, нормальную еду, приготовленную с настоящими специями, и сорок восемь миллионов людей, говоривших с нами на одном языке. И ради чего? Отчуждение, которое я печенкой чувствовал в превосходно охлажденных залах супермаркета Woolworths или на замечательной детской площадке в местном парке, постоянно вызывало у меня раздражение и мысли о необдуманности нашего поступка.

Мама и папа, слушая мои жалобы и стенания, сочувствовали, но не более того. А еще они часто повторяли словосочетание переходный период, и у меня сложилось впечатление, будто дискомфорт и смятение изначально заложены в нашу формулу неким великим арифметиком.

Вообще-то изначально мои родители были довольно разными людьми. Папа рос в большой консервативной семье в провинциальном городке на самой восточной точке Корейского полуострова, а маму воспитывали продвинутые изысканные сеульские прогрессисты. Папе было плевать на материальный комфорт, мама инстинктивно тянулась к гламуру. Папа любил людей, мама ценила идеи. Однако разные стадии нашей эмиграции постепенно вытащили на первый план общие для них обоих качества: стремление к полной независимости и решимость реализовать свои мечты.

Итак, первые недели в Сиднее я провел на заднем сиденье арендованной машины, пока мои родители носились по городу, пытаясь выполнить длиннющий список первоочередных дел. Покупка мебели, регистрация в местных налоговых органах, аренда квартиры – каждый из этих этапов все теснее связывал нас с новым местом жительства, но ни один не вызвал у меня чувства привязанности к этому месту. А когда я спрашивал родителей, могу ли чем-нибудь им помочь, они отвечали, что у меня на первое время только одна задача: «Ты, главное, впишись в школе».

Жители Варунги называли местную начальную школу «кустарниковой» (Bush School; bush в переводе с английского – «кустарник»). Школьный кампус, окруженный настоящим заповедником дикой природы, был будто на грани полного ею поглощения. Заросли кустов цеплялись за окна классов, а на сиденьях заброшенного амфитеатра росли грибы размером с ухо. Летом там все буквально утопало в пышной зелени. Но холодным утром августовского понедельника, в мой первый день в новом для меня третьем классе, листья мерцали бледным серебром, а в углах кампуса залегли темные тени.

У доски стояла мисс Холл – молодая женщина, одетая во что-то светло-голубое; выражение ее лица было таким мягким, что казалось, будто в нем растворяются более-менее его острые углы. Она жестом пригласила меня войти, а пока я шел, идеальным курсивом написала на доске: «Бо Со, Южная Корея». И я оказался перед почти тремя десятками пар глаз, расширившимися от удивления при виде столь причудливой комбинации слов.

Всю оставшуюся неделю я оставался в центре внимания. На игровой площадке я быстро понял, что большинство забавляют шутейные споры с новичком из далекой, совсем другой страны. Например, кто-то из одноклассников хвалил то или иное достижение западной цивилизации – «А уж какой у нас вкусный белый хлеб!» – а я, используя свой довольно скудный на тот момент английский вокабуляр, отвечал: «Нет, рис лучше!» Остальные дети трясли в знак протеста головами, не скрывая при этом возбуждения от намека на назревающий конфликт.

Однако уже через месяц новизна моего присутствия в классе стерлась, и тон наших споров с одноклассниками изменился. Теперь, если в спортзале или при совместной работе над проектом у меня с кем-нибудь возникал конфликт, мои всё менее решительные попытки отстоять свое мнение вызывали у ребят раздражение, а то и гнев. Именно в этих проигрышных со всех сторон ситуациях я понял, что дистанция между тем, что тебя считают странным, и тем, что тебя не принимают в свой круг, очень мала, а неверно истолкованные один жест или несколько слов могут привести к тому, что ты переступишь эту черту.

Худшее в пересечении таких языковых черт в том, что тебе необходимо приспособиться к разговору вживую – стремительной смене его многослойных ритмов и множеству неожиданных поворотов. В споре эти трудности усугубляются во сто крат. Ты менее точно выражаешь свои мысли; из-за напряженности ситуации немного тупеешь. И я, из-за слабого знания английского, вечно спотыкаясь о бессвязные слова и об обрывки предложений, никогда не добивался в спорах особого успеха.

Некоторые мои оппоненты, вдохновляемые, конечно, не злобой, а инстинктивным стремлением к власти, охотно пользовались своим преимуществом. Одни, презрительно сморщившись, спрашивали окружающих, понимает ли кто-нибудь, что я «квакаю». Другие и правда изо всех сил старались меня понять, но в итоге, исчерпав запасы терпения и доброты, ретировались, смущенно пробормотав что-то вроде: «Да ладно-ладно, не заморачивайся». Я пытался бороться несколько месяцев. Мое боевое, умеющее отстаивать свои интересы, способное убеждать «я» отчаянно старалось выполнить свою работу.

А потом, ближе к концу учебного года, я понял, что больше не хочу ни с кем спорить. Ни одна проблема, ни один принцип на свете не оправдывают издержек, которыми неизбежно чреваты споры и разногласия. Стоило мне попытаться опровергнуть эту мысль, как тут же меня накрывали слабость и странные ощущения в желудке и горле.

Итак, я научился постоянно носить на лице сдержанную улыбку. На уроках я охотно мирился с глупостью и невежеством, а на игровой площадке, не колеблясь, признавал свою вину. Хотя мои языковые навыки к тому времени существенно улучшились, мой диапазон слов сузился в основном до односложных да и ладно. В первые дни этого компромисса я еще старался запомнить, с чем не согласен, но не решаюсь это высказать, рассчитывая когда-нибудь вернуться к этому вопросу. Потом и эта привычка улетучилась без следа.

К январю 2005 года, перейдя в пятый класс, я уже использовал свою бесконфликтность и уступчивость по полной. Учителя в отчетах наперебой нахваливали мой покладистый характер и склонность всегда следовать указаниям. В компании друзей я славился умением разрешать конфликтные ситуации и направлять острые разговоры к консенсусу. Родители гордо писали нашим родным в Южную Корею, что их сын великолепно вписывается в новую среду.

Так оно, собственно, и было. Если прежде мне казалась проблемой моя неспособность отстоять свои взгляды, то теперь я понял, что истинные проблемы начинаются, когда я решаюсь с кем-то спорить. Они проявляются в багровых от раздражения лицах собеседников, в летящей в тебя слюне и, наконец, в абсолютной бесполезности подобных усилий с моей стороны. Я чувствовал, что нашел надежное убежище, в котором смогу безопасно прожить детские годы.

Но одним весенним днем в марте 2005 года кое-что в моей жизни изменилось, и привычка, вырабатывавшаяся почти два года, улетела в тартарары.

* * *

Входя в тот день после обеда в школьный актовый зал, я проклинал себя за то, что предал собственные убеждения. Дело в том, что за три дня до этого мисс Райт, учительница моего пятого класса, бросила клич, предложив желающим присоединиться к новому школьному проекту. Она сказала нам: «Дебаты – это структурированный спор, в котором две команды соревнуются за сердца и умы зрителей; это битва мозгов!» Почти никто из ребят не захотел участвовать, но, когда учительница остановила меня в дверях уже на выходе из класса, я вдруг поймал себя на том, что киваю. Короче, чтобы избегать споров, я решил участвовать в дебатах.

Правила оказались проще некуда. Нейтральная третья сторона выбирает тему обсуждения (например, «Нам нужно запретить зоопарки»), и одна команда из трех человек должна высказать свои аргументы в поддержку этой идеи, а вторая – выступить против; реальные убеждения спикеров никакого значения не имеют. Первый участник из поддерживающей команды открывает дебаты, а далее стороны высказываются по очереди, пока все шестеро членов обеих команд не выступят в отведенное им время (в нашем случае каждому давали четыре минуты).

В конце раунда судейская коллегия – еще одна нейтральная сторона, обычно люди, поднаторевшие в дебатах, – определяла победителя. Каждого участника оценивали по трем параметрам: манера речи, состоятельность аргументации и метод, или стратегия, выступления. Впрочем, для вынесения окончательного вердикта судьи должны были посоветоваться только с собственной совестью и ответить на один-единственный вопрос: какая команда сумела их убедить?

Ночью накануне своих первых в жизни дебатов я почти не спал. Обычно командам дается для подготовки доводов и аргументов ограниченное время (от пятнадцати минут до часа), но нам выделили аж несколько дней. Я счел это великим благом. Главная трудность бытовых споров и разногласий заключалась для меня в их неожиданности, в том, что к ним нельзя подготовиться. Как же часто мне хотелось, чтобы можно было во время ссоры или спора остановить время хотя бы на мгновение, собраться с мыслями и подобрать нужные слова! И вот теперь я – кстати, я открывал дебаты – имел возможность почти все спланировать заранее, чем я и занялся, проводя накануне разные исследования и делая бесчисленные заметки по теме вплоть до рассвета.

В актовом зале тоже все было устроено просто. На сцене поставили два стола, каждый на три места; они возвышались над аудиторией из шести десятков школьников, рассаженных неровными рядами. Стараясь не встречаться ни с кем взглядом, я вошел в зал последним, за двумя другими членами команды: Изабеллой, нашей спортсменкой с решительной походкой, и Тимом, довольно нервным пареньком, ковылявшим к месту назначения нетвердым шагом. Сверху доносились звуки дождя; он что есть силы барабанил по металлической крыше, выбивая довольно зловещую дробь.

Наши оппоненты, ребята из параллельного пятого класса, уже сидели на своих местах и, пока мы поднимались по лестнице на сцену, до их уровня, бросали на нас насмешливые взгляды. Две девчонки из их команды вообще тут же принялись оживленно болтать друг с другом и махать друзьям в зале. Зато третий наш соперник, мальчик по имени Артур, образцовый ученик в строгих очках в металлической оправе, смотрел в нашу сторону неотрывно. У меня с этим Артуром случались стычки на игровой площадке; парень обожал использовать свой ум, чтобы продемонстрировать превосходное знание разных предметов, начиная с ботаники и заканчивая Второй мировой войной. Он любил лишать оппонентов дара речи аргументами, которые выдавал со скоростью пулеметной очереди, и постоянно перебивал собеседника.

Тут, на этой сцене, где нам как спорщикам были обещаны равное время и внимание, Артур почему-то не казался мне таким уж непобедимым. Если раньше я видел только его скептически изогнутую бровь да идеально начищенные ботинки, то теперь вдруг заметил пятнышко на рубашке и нелепую родинку на правой щеке.

Вышедшая в центр сцены мисс Райт резким жестом откинула назад гриву волос и громко открыла прения: «Добрый день всем и добро пожаловать! Ребята, сейчас вы будете слушать дебаты. Дебаты – это когда какой-то человек – любой – высказывает свои мысли, а остальные внимательно и молча его слушают». Произнеся последние слова, она для вящей убедительности приложила палец к губам и в течение секунд двадцати громко шипела: «Ш-ш-ш-ш».

Затем мисс Райт взяла блокнот и скомандовала: «Теперь поверните свои тетрадки боком и поделите страницу на шесть колонок, по одной для каждого выступающего. В них вы будете выставлять им баллы. В дебатах действует правило: каждый аргумент требует реакции другой стороны – просто потому, что он был высказан». Ребята в зале принялись выполнять ее указания. Некоторые использовали линейку, чтобы линии вышли идеальные, а колонки ровные; другие расчертили лист на глазок. «Именно так мы по окончании раунда будем решать, кто победил в дебатах: не на основании позиции, которую мы сами занимаем, и не исходя из того, нравится ли нам спикер как человек, а исключительно в зависимости от качества аргументов. Вопросы есть?»

Следующим, что я услышал, была тема дебатов: «Мы должны запретить зоопарки». А затем прозвучало мое имя. И я прямо физически ощутил, как оказался в центре внимания всего зала. Под шквал аплодисментов я собрал свои каталожные карточки и вышел в центр сцены.

Увиденное оттуда, с возвышения, не было похоже ни на что из того, что мне приходилось видеть раньше. Все, абсолютно все глаза внизу, моргая, смотрели на меня. У некоторых ребят были открыты рты, но в зале стояла мертвая тишина. Судья, учитель шестого класса, нацелился ручкой на лист блокнота, готовый записывать мои мысли и идеи. Впервые после переезда в Австралию я почувствовал, что меня, похоже, будут слушать и услышат.

Я несколько лет всеми силами избегал любых споров. Не было ли это ошибкой; может, мне стоило к ним стремиться?

* * *

Сегодня, через семнадцать лет после того судьбоносного дня в 2005 году, я ни за что не откажусь от участия в хорошем споре (хорошим я называю конструктивный спор, направленный на решение той или иной проблемы; а плохим, соответственно, нечто противоположное этому). На этом пути я достиг нескольких важных вех, но не финишировал. Я дважды выигрывал чемпионаты мира по состязательным дебатам; я тренировал две самые успешные команды по дебатам в мире: команду австралийских средних школ и Дебатного союза Гарвардского колледжа. Я мотался по миру – из Южной Кореи в Австралию, затем в США, далее в Китай – в поисках лучшего места для выражения несогласия.

В этой книге, плоде раздумий всей моей пока недолгой жизни, речь пойдет о двух формах дебатов.

Первый – состязательные дебаты; формальная, четко структурированная игра, в которой соперники аргументируют свою позицию по заданной теме перед беспристрастной судейской коллегией. Они уходят корнями в глубокую древность – к древнегреческому риторическому образованию и ранней буддийской религиозной практике, – а их развитие неразрывно переплетено с эволюцией парламентской демократии. Сегодня состязательные дебаты процветают в средних школах и университетах по всему миру, из них вышло непропорционально огромное количество экс-президентов и премьер-министров, судей Верховного суда, богатейших предпринимателей, знаменитых журналистов, выдающихся художников и лидеров общественного мнения. Это вид деятельности, которому нетрудно научиться, но совершенства в нем никому не достичь. Вот почему оно отлично подходит и для детей, и для кандидатов в президенты. (Как думаете, что данный факт говорит о каждой из этих групп?)

Вторая форма дебатов – повседневные споры, с которыми время от времени сталкиваемся все мы. В дискуссионные клубы вступают немногие, а вот спорят друг с другом в той или иной форме абсолютно все люди практически каждый день. Поскольку мы нередко расходимся не только в том, как должны обстоять дела, но и в том, как они действительно идут, конфликт может породить сам акт восприятия. А далее в ход пускаются аргументы, с помощью которых мы стараемся убедить других в своей точке зрения, находим решения, тестируем правоту собственных убеждений и отстаиваем свое достоинство. Мы отнюдь не безосновательно исходим из того, что наши личные, профессиональные и политические интересы зависят от нашей способности не только победить в таких спорах, но и сделать это правильно.

Так вот, я утверждаю, что состязательные дебаты учат нас правильнее выражать свое несогласие в повседневной жизни. Это предполагает умение выполнять целый ряд задач: добиваться своего, предотвращать конфликты, сохранять нормальные отношения с оппонентом – и мы далее об этом поговорим. Но цель этой книги я определяю куда скромнее: нам надо научиться не соглашаться и спорить так, чтобы вступление в спор было более оправданным, чем его избегание.

В этой книге вам предложены необходимый для этого инструментарий и рекомендации.

В первой части описываются пять основных элементов состязательных дебатов – тема, аргументация, опровержение, риторика, тишина, – а также навыки и стратегии, необходимые для их правильного использования. Так вот, я убежден, что эти же элементы отображают и физику, лежащую в основе наших повседневных споров, и в совокупности образуют базу знаний, более доступную, чем формальная логика, и имеющую большую сферу применения, чем формальное согласование точек зрения.

Во второй части полезные уроки состязательных дебатов рассматриваются в применении к четырем сферам человеческой жизни – ссоры, образование, взаимоотношения и технологии – в качестве доказательства того, что умение правильно спорить действительно улучшает нашу жизнь, как личную, так и социальную. По сути, я предполагаю, что тысячелетняя традиция состязательных дебатов сама по себе дает нам рекомендации, демонстрируя, как может работать сообщество, построенное вокруг споров, а не вопреки им. Конечно, как обычно и бывает, выводы тут не всегда однозначны. История дебатов кишит примерами доминирования, манипуляций, краснобайства и исключения неизвестного. Но я утверждаю, что дебаты при этом создают возможность для чего-то замечательного: для жизни и общества, в которых есть место захватывающим, наполненным любовью и расширяющим кругозор спорам.

Я признаю, что выбрал для написания книги о хороших спорах довольно странное время. Да, схлестываться с политическими противниками в наши дни доводится немногим, но подозрения, презрение и ненависть, порождаемые ссорами и разногласиями, сегодня, кажется, достигли точки кипения. Они ведут к спорам, в которых мы изначально предполагаем дурные намерения и общаемся, не слыша друг друга. Именно во времена, когда наше желание вести дебаты, судя по всему, крепнет и ширится, ценности и навыки, необходимые для подобных бесед, находятся в низшей точке. По сути, это явление, которое описывают термином поляризация – это не когда мы с чем-либо не согласны и даже не когда мы не соглашаемся слишком во многом или слишком часто, а когда мы высказываем свое несогласие плохо, неправильно, из-за чего наши споры становятся болезненными и бесполезными.

Среди этого крика некоторые люди окончательно утратили надежду на конструктивность споров. В 2012 году кандидат в президенты США от республиканцев Митт Ромни заявил на закрытом собрании, что около 47 процентов избирателей всегда, как их ни убеждай, будут на стороне демократов, и это хронические иждивенцы, которые не платят налогов[1]. А спустя четыре года кандидат от Демократической партии Хиллари Клинтон назвала добрую половину сторонников своего оппонента, Дональда Трампа, «убогими»[2]. Оба впоследствии принесли извинения за подобные высказывания, но, увы, мнение о том, что некоторые люди не поддаются убеждению и рациональной аргументации, хоть и считается табу, но накрепко встроено в доминирующую логику электоральной политики.

Однако худшие последствия утраты людьми веры в конструктивный спор часто носят куда более личностный характер, проявляясь в молчании и недомолвках между романтическими партнерами, друзьями и родственниками. Так, исследователи из Калифорнийского университета обнаружили, что через несколько недель после президентских выборов в США в 2016 году семейные обеды в честь Дня благодарения с участием людей из округов, голосовавших за разных политиков, продолжались на полчаса, а то и на пятьдесят минут меньше, чем прежде. «В масштабах всей страны мы потеряли 34 миллиона часов межпартийного дискурса, который обычно ведется на семейных обедах в День благодарения»[3].

Трагедия в том, что более подходящего времени для споров и дебатов ждать не стоит. Мы живем в период беспрецедентных свободы личности, избирательного права и глобальных связей. Публичная площадка сегодня разнообразна, как никогда прежде, а публичная дискуссия более остра и неоднозначна. И, честно признавая проблемы и недостатки современных дебатов, мы не должны умалять важных этих достижений. Да и романтизировать прошлое тоже не стоит. Раньше люди могли только мечтать о таком плюрализме; мы никогда не справлялись со своими разногласиями лучше, чем сегодня. Но, конечно, останавливаться на достигнутом недопустимо.

Безусловно, в такие неспокойные времена, как сейчас, у людей часто возникает соблазн стремиться к консенсусу, сосредоточившись на том, что нас объединяет, а не разъединяет. Я, например, будучи человеком от природы застенчивым, под влиянием этого инстинкта практически постоянно. Но мне не понаслышке известны и его горькие плоды.

Как я уже говорил, на протяжении нескольких лет своего сиднейского детства я изо всех сил старался избегать споров и ссор и четко структурировал свое бытие вокруг поиска консенсуса. В результате я остался с твердым убеждением, что в такой приятной, бесконфликтной жизни есть что-то ущербное. Ее поддержание требует от человека слишком уж много компромиссов и предательства себя. Такой подход к жизни лишает наши взаимоотношения с окружающими самого ценного: искренности, вызова, уязвимости и многого другого.

Путешествия по миру убедили меня в том, что без споров скудна и политическая жизнь. Нации в своем лучшем проявлении – не что иное, как эволюционирующие разногласия. Никакой другой взгляд на местное сообщество не предполагает такого уважения к человеческому многообразию и такой смелости в плане будущих перспектив. А вот противоположность данного подхода, упорное стремление к единообразию, тяготели в истории человечества к деспотизму и грубому мажоритаризму. В условиях либеральной демократии хорошие споры – это не просто то, что общество должно реализовать; это то, каким оно должно быть.

* * *

В те первые и несчастливые годы жизни в Австралии я понимал, откуда растут ноги моих проблем. Мне еще раньше, в воскресной школе, рассказали о том, как из-за многоязычья начались ссоры в великом древнем городе под названием Вавилон. Когда-то все народы мира говорили на одном языке и в гордыне своей решили построить башню, достаточно высокую, чтобы достичь небес. Но когда здание пронзило небо, в дело вмешался разгневанный Господь. Он смешал языки людей так, что они перестали понимать друг друга. А потом рассредоточил разные народы по всему миру.

Мне потребовалось много лет, чтобы увидеть эту историю в другом свете. Тот крах Вавилонской башни выпустил в мир хаос в форме новых культур и диалектов – об этом когда-то весьма красноречиво сказал в своей Нобелевской лекции писатель Тони Моррисон[4]. И мы, люди, изгнанные из башни, принялись обживать новые территории; так началась тяжкая работа по перемещениям по разным землям и переводу с языка на язык.

Из-за разрушения башни мы начали спорить и даже ссориться, но это также сделало нашу жизнь неизмеримо большей.

Меня часто спрашивают, как мне удалось обрести свой голос в спорах – не в компании друзей, а, скорее, в пылу состязательных дебатов. Я не один год ломал голову над ответом на этот вопрос. И до сих пор часто думаю о том, как все было бы, пойди я другим путем. Отстаивание своего мнения не всегда лучшая реакция на конфликт, но она, как правило, самая разоблачающая, заставляющая раскрыться. В споре мы обязательно проявляем свою сущность – больше, чем в физической драке, и уж точно больше, чем когда воздерживаемся от него. В конфликте мы максимально четко показываем границы того, кто мы есть и во что верим.

Сегодня мы привыкли рассматривать споры либо как симптом некого заболевания нашего общества, либо как нечто вызывающее у нас недовольство. Что ж, и то и другое верно. И все же я искренне надеюсь убедить вас в этой книге в том, что споры могут быть и лекарством – инструментом, который позволяет нам сделать мир лучше.

В весенний мартовский день 2005 года, когда я впервые принял участие в дебатах, я бы не смог сказать вам ничего подобного. Но у меня было четкое ощущение, будто мне дали спасательный плот, который не только может меня спасти, но и доставит в светлое будущее; надо только на нем удержаться. Глядя вниз, в зал, с края сцены, я чувствовал, что во мне прорастает что-то новое, на редкость честолюбивое, свежее и настойчивое.

Я замедлил дыхание и, произнося первые несколько строк своей речи, почувствовал, как твердеет земля под ногами. И в голове мелькнуло, что, начав говорить, возможно, уже не остановлюсь. Такова магия вырвавшегося на свободу голоса: никогда не знаешь, что он может сказать дальше.

Глава 1. Тема: как найти свои дебаты

Утром в январский понедельник 2007 года, через два-три месяца после окончания начальной школы, зеленые ворота входа в среднюю школу Баркер-колледжа стали для меня порталом в новый мир. Для меня и других двенадцатилетних ребят в тот первый день в средней школе контраст между тем, как было прежде, и тем, что мы увидели теперь, был разительным. Раньше мои одноклассники, бывало, носились по игровой площадке в чем попало, лишь отдаленно напоминавшем школьную форму, а в этом кампусе ученики, одетые в накрахмаленные белые рубашки, выглядели словно с иллюстрации из брошюры приемной комиссии. Территория моей предыдущей школы была очень растянутой, с укромными уголками, а ухоженный кампус средней школы для мальчиков, в которой я теперь оказался, намекал на конкретный порядок вещей – и у меня были веские причины побыстрее его изучить.

Уже к обеду я понял, что задача эта не из простых. В школе, где учились две тысячи мальчишек, не имело смысла говорить о каком-то одном порядке вещей; их было много. Уроки соответствовали одному набору ожиданий – ученики обращались к учителям «сэр» и «мисс» и, прося слово, вежливо поднимали руку, – а снаружи, на игровой площадке, царили правила джунглей. В светлом атриуме музыкального корпуса школьники вели себя по-одному, а в пропахших плесенью раздевалках спортзала совершенно по-другому. Словом, место это было настоящим калейдоскопом разных ожиданий.

Надо сказать, за три с половиной года жизни в Австралии я превратился в отличный переключатель кода. Я научился ловко переходить с душевного языка, принятого у нас дома, на веселый и поверхностный разговорный, который приветствовался в начальной школе. Однако в средней школе Баркер-колледжа я столкнулся с проблемой, потому что никак не мог разобраться в здешних правилах и кодах. Какие шутки тут уместны и в каких ситуациях? Насколько стоит раскрываться и кому именно? Я пытался ответить на эти вопросы, но только спотыкался об очередные проблемы.

В те первые недели в новой школе я не замкнулся в молчаливом одиночестве, а искал и находил утешение везде, где мог. В классе я оказался в компании немногословных и приятных в общении юных австралийцев, которых звали – оцените изящество аллитерации – Джим, Джон и Джейк. Самые амбициозные одноклассники перли напролом, используя любое общение для того, чтобы самоутвердиться и убедить других в своей точке зрения, а наша группа, казалось, полностью мирилась с создавшимся статус-кво. На большой перемене мы скидывались на коробку горячих чипсов из кебабной – это главная австралийская еда навынос – и съедали их, обмениваясь буквально несколькими словами.

И чего я уж точно никогда не говорил новым друзьям, так это того, что пришел в эту школу с максимально конкретной целью – вступить в местную команду по дебатам. После первого опыта состязательных дебатов в пятом классе я имел возможность принимать в них участие лишь время от времени. Но я знал, что в средних и старших школах Сиднея культура дебатов весьма развита и в большинстве из них есть команды, которые каждую неделю состязаются друг с другом. Надо сказать, дебаты занимали в жизни школ довольно странное место. Подобно шахматам или викторинам, они предоставляли доступ к соревновательным видам деятельности для не особенно спортивных детей, но, в отличие от других мероприятий в закрытом помещении, пользовались популярностью благодаря отличной репутации знаменитых выпускников, когда-то членов школьных дискуссионных клубов.

В школе Баркер-колледжа на тренировку по дебатам, проходившую по средам во второй половине дня, мог прийти любой желающий, но по вечерам в пятницу представляла школу в каждой группе местной лиги только одна команда из четырех учеников. Чтобы тебя в нее включили, нужно было пройти прослушивание. В первую неделю февраля, в преддверии этого «экзамена», я попытался было хоть что-нибудь о нем разузнать – «дружище, а что там за прослушивание для дебатов?» – но, кажется, кроме меня, это никого не интересовало. И я решил, что, скорее всего, пройти в команду будет проще простого. Спасибо спорту и другим крутым занятиям.

Как оказалось, я ошибался: на первый этап прослушивания, начало которого было назначено на четыре часа в четверг, пришло более тридцати ребят. Комната с белыми стенами на верхнем этаже корпуса английского языка и литературы напоминала внутренность холодильника, и не только внешним видом; ученики, одетые легко, соответственно уличной жаре, входя в нее по одному или парами, тут же начинали дрожать от холода. Председателем комиссии по прослушиванию была мисс Тиллман, учительница истории, дама весьма стоического характера.

Мисс Тиллман объяснила, что прослушивание не предполагает полноценных дебатов. Вместо этого каждому кандидату будет предложена тема, задана сторона (утверждающая или отрицающая) и дано полчаса на подготовку речи, которая должна содержать два аргумента за или против, сообразно назначенной позиции. В начальной школе мы готовились к дебатам несколько недель, при желании с помощью учителей и интернета, а теперь предстояло действовать в одиночку, да еще и вписаться в установленный, причем весьма жесткий, лимит времени. «Такой формат прослушивания, конечно, не скажет судьям всего о кандидатах, – сообщила мисс Тиллман, – но позволит оценить вашу… реакцию».

В ожидании начала прослушивания я сделал еще одно важное открытие: некоторые соискатели на место в команде выглядели на редкость уверенными в своих шансах на победу. Ребята, которые учились в школе Баркер-колледжа с третьего класса, с присущей двенадцатилетним «деликатностью» всем видом показывали, что они были успешными участниками дебатов на предыдущем возрастном уровне и намерены продолжить свой славный путь. «Мы добились успеха на юниорской трассе и рассчитываем на продолжение забега», – так и заявил один из них, прежде чем окинуть комнату уверенным взглядом в поисках понимания на лицах окружающих.

И тут я услышал, как мисс Тиллман называет мое имя. Уж не хочет ли она дать мне какие-то дополнительные инструкции или, может, лишний раз подбодрить? Но учительница вручила мне белый конверт, в котором лежал листок бумаги с несколькими написанными от руки словами: «Призыв на военную службу должен быть обязательным. Утверждающая сторона».

Стоило мне прочесть последнее слово – и пошло-поехало. Я и до получения конверта был словно заряжен какой-то потенциальной энергией – разум кипел в ожидании темы; дикое напряжение, требующее выхода, – а теперь комнатушка без окон, в которую меня отправили готовиться, казалось, потрескивала от заряда грядущих событий. Я нашел опыт подготовки к дебатам на удивление раскрепощающим. Назначенная тема словно перенесла меня в новую среду и присвоила мне новую личность. Из двенадцатилетнего подростка, неуверенного в себе и в том, чего от него ожидают окружающие, я превратился в кого-то вроде адвоката в совещательной комнате.

Тот факт, что у меня не было четкого мнения по теме, за которую предстояло ратовать, парадоксальным образом только усиливал это ощущение свободы. Было легко играть с идеями, не будучи обремененным ожиданиями относительно последовательности доводов или глубокой убежденности в их правоте (я ведь сторону не выбирал), и исследовать каждый темный уголок спорных аспектов (тему тоже не выбирал). Обдумывание темы – всегда движение, и именно это я остро чувствовал в те полчаса подготовки.

Потом мисс Тиллман постучала в дверь моей комнатушки и вернула меня с небес на землю. В комнате для прослушивания за длинным столом сидела комиссия из трех преподавателей. Один из них, пухленький учитель биологии, с которым я познакомился на этапе ориентации, еще как-то старался выглядеть приветливым и сочувствующим, но остальные сидели с серыми от усталости лицами; мы их уже порядком достали.

Я остановился в центре комнаты и сфокусировал взгляд между лицами двух членов комиссии – этакая суррогатная форма зрительного контакта, которая, как я надеялся, сойдет за этот самый контакт. И начал свою речь: «Каждый гражданин обязан обеспечивать безопасность своей страны. Это наш долг. Если граждане выполняют этот долг, идя на военную службу, мы получаем более сплоченное общество и более боеспособную армию, жизнь наша становится более счастливой». Из-за нервозности и желания быть замеченным я с каждым словом повышал тон и громкость. Скоро я уже чуть ли не орал во всю глотку – и, поняв это, в следующую минуту пытался сбавить тон.

В подготовленной мной речи было два главных пункта: что служба в армии – долг каждого гражданина и что это способствует повышению уровня безопасности нации. По правде говоря, это больше напоминало бессвязную и страстную мольбу, чем речь на дебатах (что бы это ни значило). В один из самых душераздирающих моментов я буквально взмолился: «Загляните же в свои сердца и спросите, каков ваш долг перед согражданами!» И все же я чувствовал, что некоторые из моих тезисов о важности обязательной военной службы для национальной безопасности произвели на судей нужное впечатление. Когда я говорил о том, что политические лидеры должны нести большую ответственность за успех военных операций, одна из судей, измученных предыдущими спикерами, кажется, даже ненадолго вышла из ступора. Если другие выступающие в моем временном слоте и были хороши, то явно не настолько. Я чувствовал, что у меня появился шанс на победу.

На следующий день вскоре после начала большой перемены на школьной доске объявлений возле столовой появилось объявление: «Команда по дебатам – год седьмой». Последним в списке стояло мое имя; группе предлагалось в среду в четыре часа явиться на первую тренировку с инструктором. Это объявление показалось мне билетом туда, где я никогда прежде не бывал.

* * *

То, что наш тренер, долговязый студент по имени Саймон, был одним из самых успешных участников дебатов Баркер-колледжа в группе своего года, казалось невероятным. Он стоял перед нами с лицом цвета гранатовых зерен – таким же пунцовым и пятнистым. И голос его потрескивал от неуверенности в себе.

Ровно в четыре в среду, почти через неделю после прослушивания, с десяток ребят собрались в той же комнате-«холодильнике». Четверо новичков, только отобранных в команду, – Стюарт, Макс, Натан и я – сидели группкой, но почти не общались друг с другом, разве что обменялись приветствиями. Из этих ребят я больше всех симпатизировал Натану, чувствительному пареньку, на мой взгляд похожему на ученого-натуралиста. Никто из нас не осознавал того пугающего факта, что до старта чемпионата лиги осталось лишь две недели.

Затем началась тренировка, и я стал свидетелем удивительной трансформации. Все еще стоявший у доски Саймон, рассказывая о дебатах, казалось, превратился в другого человека. Какая-то внутренняя сила теперь наполняла его позу и уверенно завершала его слова. Лицо по-прежнему было красным, но краснота приобрела более живой оттенок. Сняв колпачок с маркера, Саймон повернулся к доске и написал на ней одно-единственное слово – тема.

«Вспомните свой последний спор, с кем угодно, – сказал он. – Вспомните его в максимальных подробностях: как все выглядело вокруг в это время суток, какие высказывались доводы, аргументы или, возможно, оскорбления. Теперь запишите вопрос: о чем вы тогда спорили?»

Я тут же подумал о веренице споров со старым другом из начальной школы, который теперь учился в средней школе на другом конце города. Я неплохо помнил, о чем мы с ним говорили, но вдруг обнаружил, что мне трудно ответить на вопрос Саймона. Иногда я вообще не мог вспомнить, из-за чего разгорелся сыр-бор. Это как с ночными кошмарами: суть испарилась, осталось лишь противное послевкусие. Но были и другие раздоры, которые я помнил слишком хорошо. Обычно все начиналось с какого-то банального противоречия, после чего появлялись новые поводы для спора – очередные расхождения в мнениях, подозрения в пренебрежении друг к другу, прошлые обиды, – и любой из них можно было представить как его причину.

«Это большая проблема. Если не знаешь предмета спора, как решить, что говорить или чего не говорить, на чем настаивать, а что пропустить и хочешь ли ты вообще об этом спорить?»

Далее тренер Саймон сослался на исследования социологов и лингвистов, в которых утверждалось, что людям проще «говорить как будто на конкретную тему», на самом деле уходя от нее. Иначе говоря, мы создаем впечатление соответствия своих слов нужной теме – обычно с помощью вербальных сигналов вроде «что касается этого вопроса», – хотя на деле незаметно меняем ее. А поскольку большинство из нас предпочитают живую, свободную беседу, мы редко стараемся целенаправленно и осознанно обдумывать, о чем идет речь. «В итоге мы дрейфуем в разные стороны, охватывая множество разных тем и направлений и все дальше уходя от решения вопроса», – сказал Саймон.

«Но участники дебатов поступают с точностью до наоборот. Каждый раунд начинается с темы. Это первое, что мы, участники дебатов, пишем в своих блокнотах и на доске в комнате для подготовки. Считайте это актом присвоения имени: мы называем свое разногласие, а вместе с тем и цель, ради которой собрались».

Следующие два часа Саймон рассказывал нам о темах и поведал о них больше, чем мне казалось возможным – и нормальным. По его словам, тема – это краткая формулировка основного момента, по которому двое или более людей расходятся во мнении, например:

Джейн – ненадежная подруга.

Правительство не должно спасать крупные банки.

Проверить, подходит ли то или иное утверждение в качестве темы для дебатов, просто: надо записать его в форме отрицания (если исходно это отрицание – в форме утверждения).

Джейн – ненадежная подруга → Джейн не ненадежная подруга

Правительство не должно спасать крупные банки → Правительство должно спасать крупные банки

Надо, чтобы обе стороны дебатов могли сказать, что эти формулировки точно описывают то, во что верят они и их оппоненты.

Но главная, определяющая характеристика темы для дебатов – удовлетворенность ею обеих сторон. Всеобъемлющая предметная область, например «экономика» или «здравоохранение», не может быть такой темой, поскольку она не выражает ничего конкретного, что можно обсудить. Темой дебатов не может быть и чисто субъективное мнение, например «Мне холодно», ведь другой человек не может возразить, заявив: «Нет, тебе не холодно».

В целом люди расходятся во мнениях по моментам трех типов – факты, субъективные суждения и предписания, – и каждый из них порождает споры своего вида.

Разногласия по фактам сфокусированы на заявлениях о фактическом состоянии дел. Они принимают форму «X – это Y», где и X, и Y – эмпирически наблюдаемые характеристики мира.

Лагос – это мегаполис.

Уровень преступности в Париже в 2014 году ниже, чем в 2016 году.

Разногласия второго типа касаются наших субъективных суждений о мире – каков он есть или каким должен быть, на наш взгляд. Они имеют форму вроде «А следует считать B» или «У нас есть веские основания полагать, что А есть B».

Ложь аморальна (таковой ее следует считать).

(У нас есть веские основания полагать, что) завтра будет лучше, чем сегодня.

Третий тип, разногласия на основе предписаний, касается того, что мы должны делать. Они обычно встречаются в форме «C должен D», где C – действующее лицо, а D – некое действие.

Наша семья должна купить абонемент в спортзал.

Государство не должно ограничивать свободу слова.

Я слушал Саймона, и мне было ужасно интересно, но к концу тренировки я испытывал и немалое разочарование. Вместо секретных стратегий и беспроигрышных приемов нам рассказали о классификации и системе; вместо того чтобы оттачивать полезные навыки, мы просто что-то записывали в блокноты. И у меня зародилось сомнение: уж не тяготеют ли состязательные дебаты, – как и другие требующие развитых навыков игры, например шахматы, – к эзотерике, как минимум когда они уже не могут поддерживать аналогии с реальной жизнью?

Но тем же вечером у меня появился повод вернуться к услышанному.

Первые несколько лет после переезда в Австралию мои родители редко спорили друг с другом или со мной. Мнения наши расходились то и дело, но мама с папой явно считали, что спорить по таким вопросам для нас непозволительно, что сейчас для этого не время, ведь впереди нас ждет много тяжелой работы. Но в последний год или около того мы начали спорить чаще, хоть и по-прежнему старались не акцентировать на спорных точках внимания. В большинстве случаев это работало, но, если один из нас «ломался», это вело к запутанным и бесконечным разборкам.

В то время, весной 2007 года, почти через четыре года после переезда в Сидней, наше семейство рассматривало план натурализации как граждан Австралии. Это во многом было чисто бюрократическое решение, сводившееся к бытовым вопросам вроде, например, уплаты налогов. Однако для моего папы этот выбор имел значение символическое. На семейных советах он последовательно говорил, как нам важно не отрываться от своих культурных корней; слово гражданство было для него не пустым звуком.

Так вот, тем вечером после тренировки, в тихие часы после ужина, папа попросил меня спуститься на первый этаж и поговорить по телефону с родственниками, звонившими из Кореи. Но я, занятый в своей комнате компьютерной игрой и мессенджерами, его просьбу проигнорировал. И папа, повесив трубку после разговора с родными, тут же поднялся ко мне. Звук его дыхания, поверхностного и неровного, заставил меня прервать свое занятие.

«Как ты посмел не подойти к телефону? Твои тети не спали, чтобы ответить на мой звонок, а ты не смог уделить им и пяти минут? Ты вообще никогда не общаешься с родственниками!»

Последняя претензия показалась мне безосновательной и, следовательно, несправедливой. В прошлом месяце я переписывался с нашими многочисленными родными по мессенджерам. Да, сегодня я увлекся игрой и не подошел поговорить, но, как мне казалось, один этот факт вряд ли оправдывал упрек подобного рода.

И я принялся защищаться: «Да что ты говоришь? Я постоянно общаюсь с нашими родственниками!» Начал я на корейском, но на полпути переключился на английский. «А ты что, не хочешь, чтобы я зависал с друзьями? Но разве не ты требовал, чтобы я как можно быстрее ассимилировался?» Я видел, как лицо отца, более квадратная и четко очерченная версия моего собственного, становится краснее, а очертания его начинают дрожать.

И вдруг, вместо того чтобы продолжать в том же духе, я услышал, что задаю папе совсем другой вопрос: «Погоди-ка, а о чем мы вообще сейчас спорим?» Ясно, что наш спор не был связан с предписанием: мы оба, безусловно, сходились в том, что звонить родным и разговаривать с ними надо. У нас были разногласия по поводу того, сколько раз я делал это в прошлом, но это важным не казалось.

За следующие несколько минут мы совместными усилиями определили, что наш спор коренится в субъективном суждении. У папы сформировалось субъективное мнение, будто я пресыщен связями с Кореей и пропущенные звонки родных – один из симптомов моего пренебрежения к родине в целом.

А как только мы присвоили спору имя, наш разговор в одночасье приобрел новый фокус и ясность. И хотя мы прекратили прения только к полуночи, да и то с намерением непременно вернуться к этому разговору позже, каждый из нас ушел спать с четким пониманием, так сказать, рельефа нашего разногласия. «Мне что, действительно нужно это разжевывать?» – спросил в какой-то момент папа. И я понял, что да, нужно.

Благодаря грамотно построенным дебатам этот маленький уголок мира стал для меня более понятным, и, укладываясь в тот вечер спать, я думал о других местах, в которых это также могло сработать.

* * *

Тем временем в школе я открывал для себя способы успешной конкуренции. У нас, конечно, поощрялась внутренняя борьба за статус и положение, но по большей части учителя старались перенаправить соревновательную энергию учеников вовне, на давнее традиционное соперничество с другими школами. В центре внимания, понятно, были команды по регби и крикету, но любая победа своих отмечалась и праздновалась. На общих собраниях героем и образцом для подражания становился каждый победитель – и в викторине ботанов, и на конкурсе гобоистов, да где угодно.

Я увидел в этом самые многообещающие перспективы. Моя главная цель в первые годы в Сиднее заключалась в том, чтобы меня признали и приняли в свой круг, но успех в том или ином конкурентном виде деятельности открывал куда большие горизонты в виде одобрения и даже восхищения окружающих. Этот факт делал предстоящий старт сезона дебатов чрезвычайно важным событием и, соответственно, распалял мои опасения по поводу нашей подготовки к нему.

А вот Саймона это, похоже, ничуть не беспокоило. На нашей второй тренировке он стоял в той же неуклюжей позе у доски и ждал, пока мы рассядемся по местам. Его голос, такой же безмятежный, как и его лицо, не выражал ни малейшей тревоги.

– Итак, на прошлой неделе мы говорили о трех видах тем и о том, к каким типам споров они приводят. Но вы наверняка заметили, что классификация эта слишком уж аккуратная и простая. На самом деле люди расходятся во мнениях по многим вопросам одновременно. Мы, как правило, спорим по поводу фактов, суждений и предписаний, высказывая свое несогласие сразу со всеми тремя аспектами в одном предложении. Так что наша задача отнюдь не сводится только к определению предмета спора. Нет, нам нужно распутать многочисленные нити разногласий и наметить курс на разрешение хотя бы некоторых из них.

Саймон подошел к доске и записал тему.

Родители должны отправлять детей в государственные школы.

– Обведите тут слова, которые могут породить разногласия между двумя сторонами, и аргументируйте свой выбор.

Я переписал предложение в тетрадь и обвел слово отправлять.

Ответ казался мне очевидным: это был спор о том, что следует делать; разногласие, связанное с предписанием.

Родители должны отправлять детей в государственные школы.

Остальные ребята обвели то же слово, но Саймона это не впечатлило. «А в чем же еще могут разойтись две стороны? Попробуйте представить, как они смотрят на это предложение. Их мнения могут отличаться и по другим словам. По каким же»

На минуту воцарилось полное молчание. Потом словно что-то щелкнуло, и все принялись выкрикивать варианты ответов. Стороны могут не согласиться со словами «местные государственные школы». У них может быть разная фактическая информация о том, как обстоят дела в этих заведениях (например, сколько там учителей), и противоречивые суждения об их главной цели (например, успеваемость на первом месте, а участие в жизни местного сообщества на втором). А еще стороны могут расходиться в таких моментах, как потребности, личностные характеристики и желания детей и обязанностей родителей. И вот что у нас в итоге получилось.

Родители должны отправлять детей в государственные школы.

Далее Саймон сообщил нам, что это упражнение называется «анализ темы» и отлично демонстрирует многослойность наших споров. То, что кажется спором по одному поводу, на самом деле может оказаться спором сразу по нескольким вопросам, и неспособность распознать эту множественность мешает людям услышать друг друга. «Разве можно рассчитывать на какой-нибудь прогресс, если стороны спорят о разном?»

Анализ темы, наглядно продемонстрировавший многослойность споров, помог нам сразу в двух смыслах.

Во-первых, он позволил определить суть спора, то есть фундаментальное столкновение мнений, из которого проистекали остальные пункты разногласий. Главным моментом в споре об отправке детей в государственную школу могло стать наше понимание обязанностей родителей перед своими детьми и перед обществом. И если мы договоримся по этому вопросу, то сможем выйти из тупика. Короче, то, что поначалу показалось нам спором, связанным с предписанием, на самом деле оказалось разногласием, касавшимся субъективного суждения.

Во-вторых, благодаря анализу темы мы могли выбирать поле битвы – провести четкую грань между спорами, в которых необходимо выиграть, и теми, которые можно и проиграть. Предположим, один из родителей считает, что в государственных школах есть все базовые средства (факт), что родители обязаны улучшать систему государственного образования (субъективное суждение) и что они, соответственно, должны отправлять туда своих детей (предписание). Второй родитель может быть с этим полностью согласен или не согласен, но, скорее всего, оба будут находиться где-то посередине данных континуумов. И мы можем очертить эту серую зону.

Поскольку цель людей в большинстве споров не в том, чтобы устранить абсолютно все, в чем они не сходятся с другой стороной, а в том, чтобы достичь более приемлемого уровня разногласий, им редко приходится вести войну по всем фронтам. Для участника состязательных дебатов главная цель – добиться согласия аудитории по предписанию; следовательно, простое согласие по подходу может быть для него не менее желательным результатом, чем полное согласие. А для родителя, который во главу угла ставит выполнение своего гражданского долга, расхождение по подходу может быть вполне приемлемым вариантом при условии, что он может служить обществу какими-то другими способами. В общем, анализ темы показал нам новые возможности для компромисса, которые таились не в полном согласии и не в абсолютном несогласии сторон, а в их градациях.

Остаток той тренировки мы работали над длинным списком тем с доски. Я попытался было задать парочку актуальных вопросов, – вроде «А как мы собираемся победить соперников на дебатах?» – но Саймон отвечал на них максимально лаконично и вновь возвращал всех к упражнению. В шесть наше время истекло, и тренер отправил нас по домам с единственным напутствием: «Встречаемся в пятницу на больших дебатах!»

* * *

Последним уроком в пятницу у нас была химия; сидя в стерильной лаборатории, я с нетерпением ждал, когда же он доползет до конца. У демонстрационного стенда учитель лил в жидкость в мензурке что-то розовое и говорил о титровании. Но меня вся эта алхимия ничуть не интересовала; мое внимание было поглощено другим. Весь день мой телефон вибрировал от сообщений других членов нашей дебатной группы на тему «Сделаем их, ребята!». Квартет наш, надо признать, получился довольно пестрым – высокие и маленькие, шумные и молчуны, – но мы уже начинали считать себя командой и активно искали слова в поддержку этой идеи.

В пятнадцать минут четвертого наконец прозвенел звонок, и я помчался в кебабную на встречу команды. Есть никому из нас особо не хотелось, но мы решили, что до дебатов, которые начинались меньше чем через два часа, надо что-то в себя забросить. Там, сидя за столом, я начал замечать неявные сходства, скрывавшиеся под более очевидными различиями между мной и моими товарищами по команде. Стюарт, примостившись на краешке стула, то и дело очередью выдавал довольно спорные идеи, но ему явно нравилось, когда другие ребята оспаривали их, как это часто делал Макс в его неизменно рассудительной манере. А Натан вечно сиял приятной мягкой улыбкой, но тоже никогда не пытался уклониться от честного высказывания собственного мнения. И хотя я по-прежнему считал своими лучшими друзьями одноклассников Джима, Джона и Джейка, сидя в кебабной, я не мог избавиться от ощущения, что встретил своих.

В Австралии вечер дебатов – мероприятие четко структурированное. Разные лиги школ и университетов устраивают свои соревнования по-разному, но большинство из них проводят еженедельные раунды между пятью и девятью часами вечера. Наша школьная лига в Сиднее каждый пятничный вечер сводила в поединке две школы; силами мерились команды от седьмого до двенадцатого класса.

Пока мы вчетвером сидели в общей комнате, ожидая темы, к нам то и дело подходили с советами и рекомендациями ребята постарше и поопытнее в дебатах. Один крепкий одиннадцатиклассник – весьма редкая комбинация регбиста с членом дискуссионного клуба – притянул меня к своей широкой груди и велел «порвать их всех». Нашим соперником в тот вечер была команда соседней католической школы для девочек под названием «Бригидина»; девчонки сгрудились вокруг фонтанов метрах в пятидесяти от нас. Одетые в клетчатые юбки и темно-бордовые блейзеры – типичная форма для частной сиднейской девичьей школы, – они выглядели на редкость нарядными, и я уже пожалел, что не надел утром самую чистую из двух моих школьных белых рубашек.

Выдачей темы занимались наш координатор того года мисс Тиллман и ее коллега из Бригидины. Под взглядами своих семей, этаких «Монтекки и Капулетти» дебатов, наши соперницы и мы вчетвером вышли на середину комнаты. Там мы на мгновение столкнулись друг с другом лицом к лицу, так сказать, без преград и прикрас. На лице ближайшей ко мне девочки я увидел равномерную смесь страха и решимости.

Мисс Тиллман вручила нам конверты, подняла в воздух секундомер и провозгласила: «Время… пошло!» Я прочел тему вслух на ходу, пока мы мчались в комнату для подготовки: «Развивающиеся страны должны отдавать приоритет экологической устойчивости, а не экономическому развитию. Утверждающая сторона: Бригидина. Отрицающая сторона: Баркер». Несясь вверх по лестнице с товарищами по команде, под топот наших шагов, словно расчищавший путь вперед, я вновь испытал острое ощущение движения.

Однако в комнате для подготовки, пыльном помещении, явно используемом в другое время как кладовка, весь наш импульс куда-то улетучился. Первые двадцать минут отведенного на обсуждение времени пролетели в невообразимо непродуктивном хаосе. Мы исписали всю доску идеями, но так и не смогли найти ни одного достойного внимания аргумента. Мы то и дело жаловались – и не без основания – на то, что понятия не имеем, что делаем. За несколько месяцев до этого я видел документальный фильм об изменении климата под названием «Неудобная правда», который тогда только вышел на экраны, и в голове у меня постоянно возникал образ Ала Гора, с огромным разочарованием наблюдавшего за нашей тщетной суетой.

А потом Макс, который, кстати, до этого оставался странно спокойным и молчаливым, дал нам «волшебный пинок». Он вдруг подошел к доске и вытер начисто небольшой участок в самом центре. И написал там:

Развивающиеся страны должны отдавать приоритет экологической устойчивости, а не экономическому развитию.

– Давайте проведем анализ темы, – сказал он. – Итак, о чем на самом деле эти дебаты?

В этом мы проявили полное единодушие. Безусловно, главное разногласие касалось предписания – чему развивающиеся страны «должны отдавать приоритет». Однако наши команды могли также расходиться в мнениях относительно описательного смысла и нормативной ценности таких понятий, как «устойчивость» и «развитие». А еще – относительно условий в развивающихся странах, равно как их прав и обязанностей. И вот что у нас получилось в итоге.

Развивающиеся страны должны отдавать приоритет экологической устойчивости, а не экономическому развитию.

Определившись с направлениями возможных разногласий, мы решили сосредоточиться на последнем блоке вопросов – о правах и обязанностях развивающихся стран – и начать с аргумента, что миру не следует ожидать, что они возьмут на себя значительные расходы в борьбе с климатическими изменениями. Поскольку Глобальный Север способен помочь в ослаблении компромисса между устойчивостью и развитием, приветствуется первое, но при возможности выбора развивающиеся страны имеют право принять определенный вектор. Стратегия наша оказалась довольно сомнительной, и оспорить ее было несложно, но, пока мы с товарищами по команде шли из комнаты для подготовки со своими наскоро набросанными речами, я испытывал огромное облегчение от того, что мы вообще нащупали направление.

В помещении для дебатов, в новеньком классе, залитом светом люминесцентных ламп, собралась аудитория, в основном из наших родителей. Мои мама и папа, принарядившиеся по такому случаю, махали мне руками со своих мест во втором ряду до тех пор, пока я не помахал им в ответ. Соперницы были уже там. Усевшись и оглядевшись, я отметил, что время подготовки на безупречном внешнем виде девчонок никак не сказалось.

Следующие слова, которые я услышал, произнес председатель судейской комиссии: «Добро пожаловать на первый раунд для семиклассников. Еще раз прошу зрителей отключить телефоны. А теперь поприветствуем первого утверждающего спикера, который откроет дебаты».

Первый спикер от Бригидины, девочка строгого вида, которая каким-то образом умудрялась никак не проявлять своей нервозности, больше минуты молча стояла в центре комнаты. Только когда аудитория принялась ерзать в ожидании речи, она наконец заговорила длинными и на редкость складными предложениями.

– Изменение климата – величайшая угроза, с которой столкнулся сегодня наш биологический вид, оно угрожает практически всему, что у нас есть. Развивающиеся страны не только виноваты в огромном количестве глобальных выбросов в атмосферу; они же сталкиваются и с худшими последствиями этой экологической катастрофы.

Не будь я в другой команде, меня бы ее слова вполне убедили. Девчонка говорила с необыкновенным красноречием и страстью. Два главных посыла ее речи – что мы должны ставить экологию выше экономической выгоды и развивающиеся страны могут помочь миру ослабить худшие последствия изменения климата – казались безупречными, непробиваемыми. Но при этом я учуял и благоприятную возможность: наша команда и не собиралась оспаривать ни одно из этих утверждений.

Наш первый спикер, Натан, выходя в центр комнаты, умудрился наткнуться на стол. Под взглядами зрителей, обеспокоенно следивших за его движениями – не повредил ли чего бедняга, – он восстановил равновесие и, отдышавшись, тихим голосом начал: «Мне кажется, произошло некоторое недоразумение. Мы все знаем, что изменение климата – большая проблема и развивающиеся страны вносят свой вклад в глобальные выбросы в атмосферу. И мы согласны с большей частью сказанного предыдущим оратором. Но наша команда хочет задать другой вопрос: кто должен нести огромные экономические и людские издержки, неразрывно связанные с улучшением экологической ситуации в мировом масштабе?» В короткий период молчания, воцарившегося после этого вопроса, я почувствовал, что аудитория переживает момент некоторого озарения.

Надо признать, остальная часть речи Натана была далека от совершенства. Ни один из нас толком не умел тогда ни выдвигать убедительные аргументы, ни строить линию опровержения. Наша подготовка к тем дебатам так и не продвинулась дальше анализа темы. И все же я никак не мог отделаться от ощущения, что мы вырвались вперед и нашим соперницам в другом углу комнаты не видать победы как своих ушей. Мои родители во втором ряду сначала бросали взгляды друг на друга, а потом на Саймона, который то и дело понимающе нам улыбался.

* * *

С того вечера я окончательно подсел на дебаты. Конечно, победа, как и ее общественное признание – на следующей неделе на общем собрании школы нас, как победителей, наградили бурными аплодисментами, – были на редкость приятными. Однако через неделю после дебатов мне ярче вспоминалось другое: восторг в момент прозрения в комнате для подготовки, ощущение общности с аудиторией; животный трепет то жертвы преследования, то того, кто преследует сам. В те далекие дни я, как новичок, понимал только одно: у моей одержимости дебатами много пересекающихся друг с другом источников.

Впоследствии, месяц за месяцем добиваясь вместе с товарищами по команде все новых успехов в школьной лиге, я лучше осознавал, что больше всего ценю в дебатах: они проясняли суть наших разногласий и тем самым открывали и объясняли нам огромный мир. В одну неделю мы обсуждали Олимпийские игры, в следующую – реформы налогового кодекса и каждый раз должны были высказываться как люди, имеющие твердое мнение по предмету. При этом мы, по сути, путешествовали по всему земному шару, не выезжая за пределы своего района.

Единственной аналогией этому, которую я могу предложить, было телешоу, на которое я также подсел примерно в то время. Называлось оно The View. Шоу шло с 1997 года, вела его Барбара Уолтерс; обычно в нем участвовала группа из четырех-пяти женщин, которые спорили на злободневные (горячие) темы и интервьюировали гостей. Программа обещала максимальное разнообразие мнений; идея была в том, чтобы собирать панель, охватывавшую разные поколения с разным личностным и профессиональным бэкграундом.

На мой взгляд, все соведущие шоу были невероятно красноречивы. Конечно, мы на уроках истории читали Геттисбергскую речь Линкольна и слушали записи Нельсона Манделы, и дамы из The View говорили совершенно не так. Они удивляли и восхищали меня другим – способностью спорить в режиме реального времени на самые разные темы, от политики до сплетен о знаменитостях, да так, что людям хотелось слушать их каждый день.

Кроме того, мне казалось, что базовая ситуация соведущих шоу удивительно похожа на мою собственную как участника дебатов. Понятно, что эти дамы были опытными телеведущими и за ними стояли целые армии вспомогательного персонала. Но шоу круглый год записывали в Нью-Йорке на ABC Television в одной и той же студии № 23. И эти женщины путешествовали по всему миру и заглядывали в самые укромные его уголки, полагаясь только на исследования, собственные навыки ведения беседы и тщательно продуманный выбор горячих тем.

Остальные мои школьные годы, с 2007 по 2009 год, прошли в ритме календаря дебатов. Родители и учителя бесконечно наставляли меня, убеждая в важности всестороннего развития и записывая то в спортивную команду для не слишком спортивных ребят, то в школьный оркестр, но моего упрямства было не сломить. Я просто печенкой чувствовал, что наиболее наполненной жизнью живу в те пятьдесят часов, которые отделяли тренировку в среду днем от дебатов в пятничный вечер.

За те три года наша команда ни разу не добилась безусловного, ошеломляющего успеха. В дебатах эпитет «хороший» может иметь массу разных определений, но понятие успеха однозначно: чтобы его добиться, надо победить соперника. Мы с товарищами по команде чаще побеждали, чем проигрывали, но где-то в четвертьфинале госпожа удача, как правило, нас оставляла. И все же, несмотря на разочарования, я никогда даже не думал бросить это занятие. В нашей лиге все знали своих соперников из других школ и внимательно следили за тем, кто держится, а кто «сдулся». И стыд от принадлежности ко второй группе – тех, кто не выдержал накала, – был для меня неприемлемым.

Безусловно, пребывание в этой, так сказать, средней зоне успеха здорово задевало эго пятнадцатилетних подростков. С одной стороны, мы обладали неплохими навыками аргументации для того, чтобы побеждать в большинстве раундов, но с другой, были недостаточно хороши, чтобы стабильно и уверенно пользоваться своими инстинктами во время дебатов. В результате мы тратили уйму времени на попытки предугадать события и на разработку планов по поиску слабых мест соперника. Это озарение пришло нам в голову где-то в конце сезона 2009 года. В какой-то момент во время подготовки мы вдруг осознали, что горячо и всерьез обсуждаем довольно скользкую идею: а что, если не только анализировать тему, но и попытаться найти способ манипулировать ею себе на пользу?

На тех августовских дебатах наши оппоненты, извечный главный конкурент нашей школы, школа Нокс Грамма, старалась как никогда, ведь на них присутствовал именитый гость. Мистер Худ, глава дебатной программы нашей школы, был спокойным мужчиной, склонным к соломоновым решениям; он преподавал английский язык и считался учителем с энциклопедическим диапазоном знаний. Дебатами он занимался на протяжении многих лет. Если наши тренеры готовили нас к отдельным раундам, то мистер Худ рассказывал о тенденциях, основах и длинных карьерных дугах на этом поприще.

Помимо работы в дискуссионном клубе нашей школы, мистер Худ был членом комитета, который отбирал темы для каждого сезона; в этот орган входили старшие преподаватели и представители администрации Баркер-колледжа. Ранее в том году мистер Худ буквально загипнотизировал меня рассказом о том, как работает этот процесс. Он, в частности, сообщил, что существуют конкурирующие направления с разными взглядами на то, что следует считать хорошей темой для дебатов. И большинство экспертов все же согласовали определенный набор базовых элементов: такая тема должна быть сбалансированной (не давать преимущества ни одной из сторон), глубокой (способной поддержать как минимум три-четыре аргумента), доступной (не требующей узкоспециальных знаний) и интересной (достаточно новой и небанальной). «Звучит довольно просто, но дьявол кроется в соблюдении этих критериев», – признался мистер Худ.

Представьте, например, что вы хотите провести дебаты на тему переработки в современной экономике. Как ее сформулировать? Первое, что приходит на ум: «Современные люди слишком много работают». Но это слишком широко и нечетко. И вы меняете формулировку, например так: «Культура, в которой приветствуется переработка, приносит больше вреда, чем пользы». И, пораскинув мозгами, понимаете, что данная формулировка не оставляет места для политического аспекта, который вы считаете обязательным. Да, и не забудьте о необходимости старательно избегать искушения спорить сразу обо всем, скажем, на тему «Капитализм – прогнившая система». Окончательный вариант темы – всегда результат тщательно продуманных решений, множества пересмотров и исправлений и прилива вдохновения. В нашем примере он таков: «Мы должны ввести четырехдневную рабочую неделю».

– Этот процесс может занять целый день, ведь от успеха в деле определения темы зависит очень-очень многое, – сказал мистер Худ. – Известно, что участники дебатов и их тренеры нередко отказываются признавать результаты чемпионата на том основании, что тема была «сфальсифицирована». Так что тема всегда должна быть безупречной.

Меня это объяснение вдохновило. В повседневной жизни мы изначально заряжены на споры, без оглядки на предмет разногласий, не говоря уже о том, способствует ли это честному и продуктивному разговору. А в мире состязательных дебатов, оказывается, истинные эксперты своего дела затрачивают часы драгоценного времени на то, чтобы наши диспуты велись на твердой почве.

В тот пятничный вечер проблемы начались сразу после оглашения темы. Я стоял в застекленном атриуме одного из корпусов школы Нокс Грамма лицом к лицу с одним из наших соперников, парнем по имени Франклин, с огромными часами на запястье и «папашиной» стрижкой; мы ждали, пока выдадут тему. Так у нас было принято; это было нечто сродни противостоянию взглядов боксеров перед поединком, своего рода шанс попытаться влезть в голову соперника. Так вот, в тот раз я по какой-то причине первым моргнул и первым отвел взгляд. Конверт с темой показался каким-то грубым и шероховатым на ощупь, а от его содержимого – «Мы должны легализовать некоторые запрещенные препараты. Утверждающая сторона: Баркер. Отрицающая сторона: Нокс» – у меня вообще скрутило желудок.

Дело в том, что момент для такой темы был очень уж неподходящим. На уроке здоровья в девятом классе у нас только что закончился курс, посвященный незаконным медпрепаратам. А еще на общем собрании школы совсем недавно выступал бывший заключенный из Ассоциации мотивационных речей, который весьма убедительно советовал – или, скорее, предупреждал, – что нам ни в коем случае нельзя вставать на эту скользкую дорожку. А чтобы сдать заключительный экзамен по упомянутому курсу, нужно было назвать препарат, глядя на фото искореженных частей тел зависимых, которые его принимали. Так что в комнате для подготовки, немного похожей на пещеру, где наши голоса отдавались каким-то странным эхом, мы с ребятами расселись в довольно унылых позах.

Где-то через полчаса мы единодушно сошлись на том, что эти дебаты нам не выиграть. В наших головах навязчивым саундтреком, на взлете вырубая любые либертарианские импульсы, звучали призывы и заявления PR-службы Департамента здравоохранения. Но потом, минуте на сороковой, меня осенило: «Слушайте, а что, если говорить о легализации не всех запрещенных препаратов, а только некоторых из них – наименее опасных?» Товарищи по команде отнеслись к идее скептически, но я напомнил им, что лучших альтернатив у нас нет. В итоге было решено говорить о рецептурных препаратах, но исключив те, которые чреваты серьезными побочными эффектами.

Наш первый спикер, Стюарт, представил линию команды крайне убежденно, сразу же уверенно заявив: «Наше определение запрещенных препаратов четко отражает границу между свободой и здоровьем общества. И полностью согласуется с мнением экспертов по этому поводу». Затем он представил наше определение, и в «лагере оппозиции» сразу заерзали; оттуда даже раздались вопли протеста. Поначалу их реакция несколько ошарашила аудиторию, но, когда до слушателей дошла суть выбранной нами стратегии, некоторые тоже запротестовали. Родители ребят из Нокс возмущенно закачали головами и сокрушенно зацокали языками. А сидевший в первом ряду мистер Худ стянул с носа очки без оправы, поправил шерстяной свитер и уставился куда-то мимо нас, на кирпичную стену.

Единственным, кто, кажется, не видел в наших действиях особого коварства, был судья. С самого начала речи Стюарта этот студент с детским лицом и широко раскрытыми наивными глазами просто записывал наши доводы, без малейшего намека на неприятие. Он игнорировал протесты наших соперников – «Баркер полностью исказила определение темы дебатов! Это основания для дисквалификации!» – и даже поглядывал на нас с явным одобрением. Ко времени, когда Макс, наш третий спикер, завершил свою речь, я вынужден был признать удивительный факт: мы выигрываем дебаты.

Наша команда и правда победила, и мы подошли к мистеру Худу, чтобы выслушать его мнение. Я страшно волновался и переживал, но, подойдя к нему ближе, увидел, что он не столько расстроен, сколько выглядит очень усталым, словно какая-то огромная гравитационная сила давит ему на плечи. Мистер Худ твердым и тихим голосом сказал нам, что мы обесценили полемику, то есть, проще говоря, смухлевали. «Такое бывает, когда кто-то неправильно определяет или неверно истолковывает тему дебатов и тем самым обеспечивает себе несправедливое преимущество перед оппонентом».

Далее мистер Худ объяснил, что в дебатах этот недобросовестный прием считается заклятым врагом тех, кто формулирует темы. Иногда это даже забавно: например, на одних дебатах на тему «Следует ли правительству США вмешиваться в дела Ирака» одна группа определила слово «вмешательство» как резкий упрек. Учитель сказал также, что в итоге эта стратегия ни к чему хорошему не приводит: «Обычно тот, кто ее использует, загоняет себя в ловушку и запутывается, и судьи, как правило, присуждают победу оппоненту».

Впрочем, как признал мистер Худ, изредка этот подход срабатывает, как в нашем случае. Поэтому люди, формулирующие темы для дебатов, очень серьезно озабочены защитой от возможного мухлевания ими. Они стараются сделать формулировку максимально точной и четкой, чтобы устранить любую двусмысленность, да еще и дают дополнительные разъяснения. К сожалению, тут их возможности не безграничны. «Так что, как все нормальные люди в этом мире, мы полагаемся на добросовестность участников дебатов», – закончил мистер Худ свою речь и сокрушенно вздохнул.

Пока он складывал вещи в старую кожаную сумку и прощался с нами, я занес в свой блокнот пару заметок: «Люди склонны мухлевать. Но это ненадежная стратегия». Что ж, буду знать.

* * *

А вот чего я тогда точно не знал, так это того, что в социальной сфере мухлюют на каждом шагу, только присмотрись. Тут надо сказать, что переход из девятого в десятый класс в нашей школе был событием знаменательным. Баркер состоит из средней школы для мальчиков и старшей школы смешанного типа (мальчики с девочками), так что первые дни десятого класса – для нас они выпали на январь 2010 года – одновременно и первые дни, так сказать, «переходного периода». Для пятнадцатилетних подростков на пике полового созревания подобные перемены – перспектива поистине ужасающая. Лихорадочно готовясь к ним, мы все буквально обливались дезодорантом.

Утро первого школьного дня в десятом классе, на редкость жаркое и влажное, прошло в неловком молчании. Кроме горстки явных экстравертов и прочих показушников, большинство одноклассников и одноклассниц кучковались по гендерному принципу и старались друг на друга не смотреть. Наша учительница французского мадам Бертон не могла сдержать восторга, то и дело указывая попеременно то в левую сторону класса, то в правую со словами: «Les garçons. Les filles. Les garçons. Les filles!»

А затем, после обеда, жара достигла апогея и, кажется, что-то растопила. В длиннющих очередях в столовой и на зеленых скамейках возле главного входа народ начал разговаривать друг с другом. Люди обменивались шутками и деталями из личной жизни – невероятно важными; раз услышав, их никогда уже не расслушать. Вскоре весь кампус наполнился рокотом бесчисленных голосов представителей обоих полов. А по состоянию на полдень пятницы шестеро состояли в романтических отношениях.

Появление девчонок в корне изменило культуру и атмосферу школы. Если до девятого класса ценился грубоватый стиль немногословного австралийца, то теперь на первый план вышли чувствительные и общительные ребята, которые умели вести разговор по душам. Игровая площадка, когда-то царство жесткого атавистического соперничества, теперь располагала к тому, чтобы раскрыть душу и сердце. Я с огромным удивлением наблюдал, как мои закадычные друзья Джим, Джон и Джейк, да и популярные школьные спортсмены вносят в свое поведение новые коррективы.

А попутно с нашим взрослением эти культурные изменения притащили на школьную игровую площадку политику. Ребята еще были крайне восприимчивы и податливы к влиянию; однажды по наущению нескольких популярных одноклассников мы устроили пикет в защиту орангутангов. Однако постепенно мы начинали решительнее высказываться о политике, культуре и религии и при необходимости отстаивать свое мнение. А самые бойкие с завидной уверенностью во всеуслышание толковали о «несправедливости».

Если говорить о культуре, в 2010 году в Австралии довольно активно обсуждался вопрос, не зашла ли страна слишком далеко в «политкорректности». Термином этим в довольно уничижительном смысле обозначались меры, направленные на пресечение грубых и оскорбительных высказываний. Способы борьбы варьировались от формальной цензуры до общественного осуждения и санкций, и люди, наиболее обеспокоенные культурой политкорректности, никогда не испытывали недостатка в хворосте для разжигания пламени своего возмущения. Постепенно эти дебаты из телевизионных ток-шоу и статей в СМИ через семейные поездки в авто и обеденные столы перекочевали на школьную игровую площадку.

Для меня человеком, придавшим вполне конкретную форму этой абстрактной дискуссии, стал мой друг Джим. Ловкий и сообразительный, лучший на уроках военной подготовки, Джим был весьма популярен в средней школе, этом истинном рае для опасных шуток о расе и сексе, где практически нет места для искренних признаний и излияний израненной души. Мне его чувство юмора – лаконичное, ироничное, убийственное – нравилось больше, чем все, что можно встретить и в незатейливых американских комедиях и в слишком заумных комедийных шоу на Би-би-си, зачастую понятных только специалисту. Но я всегда чувствовал, что мне, смеясь над его остротами, приходится идти на внутренний компромисс.

Теперь же Джим оказался практически в изоляции. В нашей компании его то и дело упрекали в грубости, говоря: «Да ну, так говорить нельзя». Услышав подобные слова, Джим обычно выпрямлял спину, смотрел на обвинителя и выдавал один и тот же ответ: «Приятель, это же голимая политкорректность».

Кстати, в Австралии слово «политкорректность» – термин с огромным багажом. Его впервые использовала крайне правый политик Полин Хэнсон в своей первой речи в Парламенте в 1996 году – наряду с заявлением, что Австралии «грозит нашествие азиатов и поглощение ими»[5]. Со временем термин стал неотъемлемой частью исторических войн начала 2000-х, которые велись вокруг вопроса, в какой мере Австралия должна помнить о своем колониальном прошлом. Попутно это понятие накопило множество смысловых слоев и теперь содержало в себе заявления, касающиеся и фактов, и субъективных суждений, и предписаний: оно одновременно подтверждало наличие усилий по ограничению свободы слова, осуждало эти меры как нелиберальные и предлагало им противодействовать.

Во время долгих и горячих споров в нашей компании я часто задавался вопросом, почему мы вообще структурируем их вокруг такого неуклюжего и спорного термина. Одно упоминание о политкорректности, словно какое-то злое заклинание, разделяло людей и порождало гнев в их голосах. А потом мне в голову пришел ответ: понятие политкорректности не предполагает ни намека на нейтральность. Те, кто больше всех беспокоится о «культуре политкорректности», используют этот термин потому, что он идет в комплекте с предположением, будто такая культура существует и носит исключительно негативный характер. Иначе говоря, эти люди рассчитывают благодаря этому термину получить в дебатах несправедливое преимущество, а попросту мухлюют.

Я считал эту стратегию в корне нечестной, но в том, как использовал этот термин Джим, особо злого умысла не видел. Вместо этого я чувствовал некоторую неуверенность, да еще и находил определенную логику: если ты не веришь, что можешь изменить чье-то мнение или что твой оппонент всегда будет действовать добросовестно, у тебя есть стимул «подкорректировать» параметры дискуссии в свою пользу. Веские причины для оборонительной позиции Джима я видел и в резком и агрессивном тоне его критиков.

Однако, как мы уже знаем, в итоге попытки смухлевать в дебатах почти никогда не увенчиваются успехом. Через какое-то время другая сторона, скорее всего, использует это себе на пользу. Люди, защищавшие политкорректность, переопределили это понятие, переделав его в «доброту», в результате их оппоненты оказались в довольно нелепой позиции сторонников антидоброты. В результате в 2002 году политик-лейборист Марк Лэтэм предложил понятие «новой политкорректности», описав ее как «лицемерное требование вежливости в политических дебатах, выдвигаемое консервативным истеблишментом страны»[6]. И тогда сам термин стал поляризованным и поляризующим.

Итак, одним апрельским днем, ближе к концу первого семестра в десятом классе, у нас случился прорыв. В столовой на обеде Джим распинался о новых эскападах сторонников политкорректности, и наша подруга Элли – серьезная брюнетка, известная своей резкостью, – его перебила. Я затаил дыхание. Однако Элли на этот раз обошлась без претензий, осуждений и увещеваний. Она просто задала Джиму два вопроса: «А что ты имеешь в виду под политкорректностью? Ну, типа, из-за чего сыр-бор?» Это явно застало моего друга врасплох, но он, слегка запинаясь, ответил: «Ну, это когда людей стыдят за их шутки, хотя они на самом деле никого не хотели обидеть».

В следующие минут десять Джим и Элли определили корень спора. Они сошлись в том, что большинство юридических мер и запретов на высказывания никому не нужны и обществу вместо этого стоило бы уделять больше внимания строительству и развитию инклюзивных школ. А вот в чем они полностью разошлись во мнениях, так это в вопросе о теме шуток и о том, должны ли намерение говорящего или опыт слушателя определять наше к ним отношение. Но хотя ребята структурировали свой спор приемлемым для обеих сторон способом, так, чтобы не манипулировать терминами в свою пользу, они не устранили его причины. Однако это сделало дальнейшую аргументацию куда более четкой и управляемой.

Слушая тогда Элли и Джима, я думал: не в том ли главный вред мухлежа, что его используют, чтобы избежать возникшего разногласия – загодя подкорректировать исход, лишив соперника шанса на сопротивление? Такой подход может принести краткосрочную победу, но он полностью исключает возможность искреннего обмена мнениями.

Во время Второй мировой войны в британском парламенте обсуждался дизайн новой Палаты общин. Уинстон Черчилль выступал за небольшое прямоугольное помещение, которое настраивало бы парламентариев на серьезные, горячие споры, а Нэнси Астор, первая женщина-парламентарий, – за круглый зал, по ее словам, более подходящий для более разумного века: «Мне часто кажется, что, возможно, было бы лучше, если бы министрам и экс-министрам не приходилось сидеть друг против друга, почти как собакам на поводке; может, тогда и споры были бы не такими яростными»[7]. В одном эта пара политиков была единодушна – в том, что среда дебатов очень важна. По словам Черчилля, «мы придаем форму нашим зданиям, а потом они формируют нас»[8].

Конечно, на архитектуру наших повседневных споров архитектура физических зданий влияет куда меньше, чем их темы. И все же идея более разумного дизайна Астор – такого, который не исключал бы разногласий, но способствовал большей четкости аргументации и конструктивности спора, – представлялась мне обоснованной. Не зря же термин topic, «тема», уходит корнями к древнегреческому слову topos, «место». И то, как каждый из нас видит это место – как общедоступное и открытое, позволяющее найти общее решение, или же как узкое поле битвы, враждебное и заминированное, – судя по всему, зависит только от нас самих.

В один из последних дней семестра мистер Худ вызвал меня к себе в кабинет и вручил флаер. Листок бумаги, гладенький и прохладный на ощупь, напомнил о конвертах, которые вручали при выдаче тем дебатов. «Это приглашение на прослушивание в команду по дебатам штата, ту, которая каждый год участвует в общенациональном чемпионате, – сказал он. – Ты должен попробовать в нее войти».

Глава 2. Аргумент: как доказать свою правоту

Сидя в темном классе на пропахшем плесенью первом этаже Сиднейской средней школы для девочек, я насчитал еще пятерых кандидатов, ссутулившихся в разных углах в глубокомысленных позах. Я узнал только одного из них – Дебру. Ей было всего семнадцать, на несколько лет старше меня, но в нашей местной дебатной лиге у нее сложилась репутация очень сильного и жесткого соперника. Тренеры специально разрабатывали стратегии для смягчения ее разрушительного эффекта, но за Деброй все равно тянулась длиннющая цепь поверженных оппонентов. Тем прохладным осенним утром в мае 2010 года девушка, сидевшая у окна, показалась мне непомерно, устрашающе огромной в лучах солнца, которые просвечивали сквозь ее растрепанные волосы и блеснули на ее брекетах, когда она широко зевнула.

Процесс отбора в сборную по дебатам штата Новый Южный Уэльс был незатейлив. Из сотни первоначальных конкурентов большинство отсеивалось, а из оставшихся двенадцати человек формировалась команда. Далее эта дюжина тренировалась несколько месяцев под руководством и наблюдением лучших тренеров страны, а затем половину опять отсеивали. Остальным шести – четыре члена команды и двое в резерве – будущей весной предстояло представлять Новый Южный Уэльс, самый густонаселенный штат Австралии, на национальных чемпионатах по дебатам.

Итак, мы сидели и ждали, и никому в комнате не пришло в голову спросить меня, почему я решил вступать в игру при столь жалких шансах. И очень хорошо, ведь достойного ответа на этот вопрос у меня не было. За последние пять лет дебаты стали для меня настоящим инструментом выживания; они давали мне голос и способ находить смысл в запутанном мире. Я, можно сказать, даже пристрастился к этому занятию. Но в той маленькой холодной комнатушке в окружении мрачных неулыбчивых лиц меня обуревали совсем другие чувства.

Дело в том, что до нашего переезда в Австралию у меня не было реальных амбиций, они мной не управляли. В школе я получал хорошие, хоть и ничем не примечательные оценки и выбирал внеклассные мероприятия, в которых ценилось скорее участие, чем мастерство. В начале 2003 года, в третьем классе начальной школы в Сеуле, я наотрез отказался участвовать в выборах президента класса, предпочтя довольствоваться административным постом секретаря. Позже в том же году мы переехали в Сидней, и к этому времени моих родителей – а они оба в школьные годы были очень популярны – уже всерьез беспокоило, что честолюбивые амбиции обоих семейств окончательно затерялись в длинной цепочке наследственности.

Но в Австралии что-то изменилось… или я изменился? В четвертом классе, в десять лет, я по-настоящему взялся за учебу – грамматические правила, таблицы умножения, география страны и региона, – увидев в этих знаниях компонент, необходимый для успешной интеграции в новую среду. Я не спал ночами и не обращал внимания на выходные. Потом, в пятом классе, я впервые получил по одному из предметов высшую оценку. И в тот момент услышал в своей голове сварливый голос: «А почему бы не получать такие же оценки по всем предметам? И до самого конца учебы в школе?»

Теперь я учился в десятом классе, ни на миг не забывая о том, что большие амбиции нужно прятать за самоуничижительными шуточками и прочими «дымовыми завесами», ведь «высокие маки» (так в Австралии называют людей, чьи амбиции или успехи оскорбляют ожидания окружающих о всеобщем равенстве) нередко обречены на то, что их «подрежут». И вот тем утром, пытаясь сфокусироваться на предстоящем прослушивании, я подумал: уж не начала ли эта полезная маска сползать с моего лица?

Прослушивание было запланировано на десять утра, и через двадцать минут после назначенного времени кандидаты под прессингом тягостного ожидания занервничали. Один из ребят, Дайсон, худенький нервный паренек в жилетке, разразился резкой критикой по поводу неудобств этой задержки, а в задней части помещения Сиенна, высокая девушка в струящемся платье в стиле бохо, закружилась в своем углу в танце-трансе. Совершенно неподвижно сидели только мы с Деброй, но что-то мне подсказывало, что она-то точно застыла не от страха.

И вот, когда Дайсон поднял палец явно в преддверии крещендо обличительной тирады, дверь позади него распахнулась и в комнату в облаке холодного воздуха ворвалась одетая в черное студентка. Она представилась одним из помощников тренера. Девушка была немногим старше нас, чуть за двадцать, но держалась на удивление уверенно и властно. «Порядок выступлений на утренних дебатах следующий, – начала она. – Первый утверждающий спикер: Бо Со. Первый отрицающий спикер: Дебра Фриман. Второй утверждающий…»

Зачитав весь список, она назвала тему: «Смертная казнь не оправданна ни в какой ситуации».

* * *

В средней школе на подготовку к дебатам в парламентском формате обычно дается час. Первоначальная цель – разработать кейс, набор из четырех-пяти аргументов в поддержку заданной темы. Эти аргументы в ходе дебатов озвучивают первый и второй спикер, а третий фокусируется на опровержении. График работы команды, как правило, таков.

0–5 минут: Мозговой штурм – Все члены команды записывают свои идеи по предложенной теме

5–15 минут: Набрасывание идей – Каждый член представляет свои идеи группе

15–40 минут: Разработка кейса – Группа выбирает из предложенного списка четыре-пять самых сильных аргументов и конкретизирует их

40–55 минут: Написание речи – Каждый участник пишет свою речь

55–60 минут: Последний штрих – Группа непосредственно перед дебатами обсуждает финальные детали стратегии

В помещениях для подготовки к дебатам обычно четко соблюдается второй закон термодинамики: энтропия в закрытой системе со временем усиливается. Из-за жестких временных ограничений выгодами и преимуществами групповой работы особо не воспользуешься. Да и требование, что каждый участник дебатов должен поддерживать линию своей команды, создает дополнительное давление. И, поскольку использовать гаджеты и вспомогательные материалы на этапе подготовки запрещено, приходится довольствоваться примитивными инструментами: базовыми принципами, голой эвристикой, подзабытыми фактами. А результатом обычно становится среда «кипящего котла», страсти в котором накаляются донельзя, а иногда и воспламеняются.

Но с помещением для подготовки к дебатам, которое нам выделили в той школе для девочек, – это была просторная, продуваемая сквозняками комната для отдыха учителей, – возникли проблемы совсем другого характера. Наша троица – критикан Дайсон, приветливый регбист по имени Бен, о котором я писал раньше, и я – сидела вокруг огромного стола в центре комнаты, настороженно поглядывая друг на друга. На каждую высказанную идею с пяток явно придерживалось. Кто-то то и дело начинал: «Думаю, мы должны…», «Может, лучше всего указать на…» – а затем, так и не закончив, замолкал. И в общем-то, это вполне объяснимо, ведь подготовка к дебатам всецело базируется на сотрудничестве группы, но побеждает на прослушивании кто-то один. И никакой доброжелательностью этот конфликт, увы, не устранить.

Мы с Беном еще обменялись парой-другой идей, а Дайсон только и делал, что строчил в своем блокноте. На пятнадцатой минуте этап группового обсуждения завершился, и мы разошлись по углам писать свои речи. У меня все шло неплохо. Я действительно верил в нашу позицию, да еще и знал кое-что об обсуждаемой проблеме – надо признать, довольно редкое для дебатов сочетание. Короче, я знал, что буду говорить.

В половине двенадцатого наша троица в гробовом молчании собрала каждый свои записи и поднялась в главный зал, где проходили дебаты. Еще в коридоре на втором этаже я услышал гул толпы. Стараясь по максимуму переносить вес на внутреннюю поверхность пяток – этому трюку меня научили родители, он помогает унять дрожь в ногах, – я шел на этот шум, пока он не окружил меня со всех сторон. В большом классе, устланном зеленым ковром, перед двумя рядами стульев сидели двенадцать членов отборочной комиссии – тренеры и бывшие члены команд по дебатам, люди от двадцати до тридцати лет. Когда мы вошли в комнату, они смотрели на нас очень внимательно и вздыхали.

Я было двинулся к месту в первом ряду, но один из членов комиссии, дородный рыжебородый мужчина в кожаной куртке, жестом указал мне сразу пройти в центр комнаты. В этот момент аудитория начала барабанить по стоящим перед ней столам – дробь была настойчивой и не слишком слаженной – и делала это до тех пор, пока комната не завибрировала вплоть до самых дальних углов. Я почувствовал, как тепло поднимается по моему позвоночнику. От запаха сала и семян фенхеля, исходящего от недоеденного кем-то хлеба, меня немного затошнило.

Я огляделся в поисках хоть какой-нибудь дружеской поддержки; кого-то, на ком мои глаза могли бы отдохнуть. Ну, это точно не стильная молодая пара в одинаковых джинсовых куртках. И не спокойная женщина с глазами-буравчиками, в которой я узнал бывшую чемпионку мира по дебатам. В итоге я уставился на выцветший ковер между головами двух людей в первом ряду. И, сделав глубокий вздох, начал говорить.

– Смертная казнь – это не что иное, как убийство, совершаемое государством. Она позволяет, причем с необратимыми последствиями, проявиться худшим аспектам системы уголовного правосудия: произволу, непрофессионализму, предвзятости и даже враждебности по отношению к малообеспеченным слоям общества.

Тут надо отметить: момент, когда спикер впервые нарушает молчание, весьма показателен. Он знаменует бодрящую встречу с подводными течениями сопротивления и восторга, неизменно скрывающимися под неподвижными на первый взгляд поверхностями. Опыт этот, безусловно, включает в себя чувственное восприятие – едва заметное движение бровей слушателей; то, как члены комиссии водят ручками по бумаге, – но гораздо больше опирается на интуицию, изначальное ощущение смысла ответа на вопрос: «Как у меня получается?»

– Мой первый аргумент заключается в том, что смертная казнь – явление жестокое и нестандартное. На практике даже ее наигуманнейшие формы таковы: заключенные, в том числе невиновные, проводят более десяти лет в постоянном страхе перед неминуемой смертью. А затем их подвергают тому, что, возможно, становится самым ужасным опытом, который только можно вообразить, – медленному поэтапному управлению собственной смертью.

Я чувствовал, что некоторых членов комиссии мои аргументы убеждают. Кивки, поначалу почти незаметные, становились энергичнее, а взгляды, сперва жесткие и оценивающие, смягчились в знак согласия и сочувствия несчастным. Воодушевленный такой реакцией, я слышал, что голос мой становится громче и увереннее. Я уже не боялся смотреть в глаза слушателей, стараясь взглядом передать им глубину свой убежденности. И хотя я слишком затянул с первым аргументом, явно злоупотребив риторическими излишествами, и мне пришлось несколько смять второй пункт, в котором говорилось о риске неправомерного осуждения, в отведенное время я уложился; на часах даже еще оставалось двадцать секунд.

– Такой бесчеловечной практике нет места в справедливом обществе. Пока она сохраняется, это уничижает каждого из нас. Прошу принять во внимание этот довод.

Тут аудитория зааплодировала, и я взглянул на скамью соперников. Дебра, сидевшая между двумя другими спикерами, которые из-за нервов были такими бледными, что походили на пару мраморных колонн, теперь собрала свою непослушную копну в свободную дульку. Достав из сумочки очки в тонкой оправе, она нацепила их на нос, из-за чего черты ее лица резко заострились. Не успел я дойти до своего места, как Дебра уже замаячила там, где только что был я. Ее голос с самого начала звучал резче и четче моего.

– То, что вы сейчас услышали от предыдущего спикера, нельзя считать аргументами. Это были лишь голословные заявления. Он не представил оснований верить в то, что он сказал. Он просто рассказал, во что верит сам, используя множество весьма эмоциональных эпитетов. Ну, я, конечно, очень извиняюсь, но в дебатах это неуместно. Дамы и господа, просмотрите еще раз свои записи. И спросите себя – даже если вы согласны с противоположной стороной… особенно если вы с ней согласны, – услышали ли вы убедительные доказательства сделанных предыдущим оратором выводов?

Я почувствовал, как у меня вспыхнули щеки. Моей первой реакцией были непонимание и возмущение: о чем она говорит и кем себя возомнила? А затем я услышал в голове тихий голосок, решившийся задать более важный и тревожный вопрос: а может, она права? Я потянулся было к своему блокноту, но, заметив, что все попеременно смотрят то на Дебру, то на меня, замер, попытавшись сделать каменное лицо. Дебра тем временем продолжила свою вивисекцию, приступив к конкретному разбору моих ошибок.

– Заявление без доводов и доказательств («смертная казнь отвратительна») было голословным утверждением; заявление без доказательств («логика диктует нам, что смертная казнь призвана сдерживать преступность») было спекуляцией; а единственное заявление, базировавшееся на доказательствах («данный сбой процедуры в Джорджии четко показывает, что смертная казнь – мера в высшей степени ненадежная»), – обобщением.

Я отлично знал эти термины. Этим концепциям нас обучали при подготовке к школьным дебатам в первую очередь; они входили в базовый набор раздела по аргументации. С тех пор я выдвинул сотни аргументов, как на турнирах в лиге, так и в повседневной жизни. Неужели я что-то упустил?

Дебра произносила шипящие в словах утверждения и обобщения так, будто это не научные термины, а чуть ли не ругательства. Пока она говорила, я чувствовал себя так, словно угодил под ее брекеты: меня било тупыми ударами ее коренных зубов и царапало металлом скоб. Так вот что, оказывается, имеют в виду, говоря: пережует и выплюнет.

* * *

Тем вечером мы с родителями пошли ужинать в местный вьетнамский ресторан. Тесный зал, где семьи сидели за скрипучими столами буквально плечом к плечу, пропах бульоном и растительным маслом. Результаты прослушивания должны были обнародовать менее чем через час, я был благодарен за этот шум, повышенную влажность и сильные запахи – это отвлекало меня от навязчивых мыслей о том, прошел ли я его.

Сидя за столиком возле кухни, я пытался объяснить родителям, что все запорол. «Ну, не знаю, как по мне, ты все правильно сказал», – пожала плечами мама. «Члены комиссии должны знать правду, – подхватил папа, кивая и очищая вареную креветку. – В итоге это единственное, что имеет значение». Безупречная искренность в голосах родителей вызвала у меня приступ разочарования и злости, пусть и не слишком сильный.

Мои мама с папой редко на какую тему выдавали больше афоризмов, чем на тему «правды». Родители воспитывали меня на вере в то, что «правда всегда побеждает» – максима, которая в полной мере сочеталась с их христианской верой и с отвращением ко всякой чепухе в целом. По их мнению, попытки скрыть реальность не только подозрительны, но и обречены на провал. В один прекрасный момент правда выйдет наружу – это так же точно и неизменно, как то, что утром взойдет солнце.

Один из наших любимых семейных фильмов – картина 1992 года «Запах женщины», в которой Аль Пачино играет стареющего ветерана, ушедшего на покой и не находящего этого покоя. Его персонаж, Фрэнк Слэйд, слеп, вечно пьян и страшно вспыльчив. Родные, измученные его причудами, нанимают Чарли Симмса, ученика эксклюзивной частной школы Бэрд (парень из небогатой семьи, учится на стипендию), присматривать за ним в выходные на День благодарения.

Это фильм, в котором два главных героя постепенно становятся друзьями. Слэйд по ходу дела помогает Чарли стать личностью, а Чарли уговаривает Слэйда дать еще один шанс своей жизни. В Нью-Йорке они обедают в фешенебельном ресторане, Слэйд танцует танго с милой девушкой и носится на арендованном дорогом авто по улицам (а он, не забывайте, слепой). Но все это время над Чарли нависает темная туча. За отказ доносить на одноклассников, виновных в дурной шутке, ему предстоит предстать перед дисциплинарным комитетом, который рассмотрит возможность его исключения из школы.

И вот наступает день слушания. Чарли загнан в угол. Второй свидетель, парень из богатеньких, лжет, спасая свою шкуру, но Чарли отказывается делать то же, в результате чего раздраженный директор школы рекомендует комиссии исключить его. И тут появляется Слэйд. Он выдает пятиминутную тираду о смелости, лидерстве и мужественности. Недостаток структуры и выдержанной аргументации речи с лихвой компенсируется ее пафосом: «Я не судья и не присяжные, но вот что я вам скажу: этот парень никогда никого не продаст, чтобы купить свое будущее! И это, друзья мои, называется целостностью личности»[9]. Слэйд и Чарли выходят из зала победителями и удаляются под единодушные восторженные аплодисменты всей школы.

Этот фильм в полной мере отражал взгляды моих родителей – правда говорила в нем хриплым голосом Аль Пачино. Речь его была немногословной, непроработанной в деталях и, вероятно, именно поэтому на редкость искренней. Даже в столь скомпрометированной среде, как дорогая частная школа Новой Англии, такой голос невозможно было игнорировать. В борьбе с ложью правда всегда побеждает. В детстве я находил в этом фильме большое утешение, но, повзрослев, не раз ловил себя на том, что задаюсь вопросом: а как на самом деле ведут себя ветераны-алкоголики в залах судебных заседаний на северо-востоке Америки?

Кроме того, на тот момент – на дворе стояла середина 2010 года – мир завертело в вихре серьезных перемен. США вот уже несколько лет морочились с конспиративной теорией под названием «биртеризм»; медийные фигуры, участники ток-шоу и пользователи соцсетей наперебой муссировали ложное утверждение, будто президент Барак Обама родился в Кении. Подобные теории нельзя назвать беспрецедентными, но та была поистине потрясающей по охвату. Биртеризм освещался в мейнстримных СМИ с регулярностью, достойной лучшего применения. Согласно одному опросу, проведенному в марте того года, аж четверть респондентов считали, что Обама родился за пределами США и потому не имеет права быть президентом этой страны[10].

Даже на игровой площадке в моей школе, за полмира от Вашингтона, один наш одноклассник как-то заявил, что своими глазами видел в соцсетях материал, подтверждавший, что у Обамы проблема с местом рождения. Мы тогда его высмеяли, но меня сильно смутило, что парень, не особо держась за эту теорию и не опровергая ее, назвал ее интересной.

Сам президент США в посвященном этому вопросу интервью на NBC News выглядел таким же потерянным, как и остальные. Он признал существование «некого механизма, сети дезинформации, которая в эпоху новых СМИ может работать непрерывно». И выразил веру в то, что американский народ достаточно мудр, чтобы видеть свет сквозь эту чепуху. «И я не собираюсь слишком уж беспокоиться о слухах, которые где-то там ходят». Но самой искренней реакцией Обамы, кажется, стали его довольно раздраженные слова: «Не могу же я повсюду ходить со свидетельством о рождении на лбу. Факты говорят сами за себя»[11]. Оба высказывания были по отдельности верны, но несколько противоречили одно другому.

Сидя за столом в ресторане над дымящейся тарелкой фо, я то и дело возвращался мыслями к своему раунду против Дебры. Моя ситуация в нем – я считал свою позицию истинной, но не имел убедительных аргументов – казалась мне на редкость созвучной нашему времени. Во времена, когда правда оспаривалась и без особого труда скрывалась за пеленой лжи, рассчитывать на изначально присущую ей всепобеждающую силу было нельзя. Я думал, не должны ли мы, живя в такие сложные времена, переключить внимание с просто приобретения истины на приобретение навыков и мастерства в старой доброй работе по ее донесению до других людей.

Новости о результатах прослушивания пришли вместе с десертом. Я как раз погрузил ложку в жемчуга тапиоки, когда почувствовал вибрацию телефона в кармане. На загрузку электронного письма ушло несколько секунд. Мама прихлебывала чай, делая вид, будто ей все равно, что там написано. А вот папа чуть не вырвал телефон у меня из рук, наклонившись ко мне ближе некуда. Сообщение начиналось словами: «Мы рады сообщить, что вас отобрали в сборную по дебатам штата Новый Южный Уэльс».

* * *

Всю неделю до первого собрания сборной, запланированного на последнюю субботу мая, я изо всех сил старался не показывать своего волнения. Новости о том, что я прошел прослушивание, вызвали в школе небольшую, но вполне заметную волну. Друзья и учителя – по правде говоря, не совсем уверенные в том, насколько престижно быть членом сборной штата по дебатам, – ограничивались расплывчатыми восторженными фразами вроде: «Ого, сборная штата! Ну и как оно тебе?» Я от этого испытывал некоторый дискомфорт, ведь факт моего отбора реальной картины не менял: я оставался тем же пятнадцатилетним подростком, который неделей ранее пришел на прослушивание, и ему там здорово надрали задницу. Но ожидания моих родителей, учителей и сверстников с каждым днем все дальше отходили от этой истины. В пятницу вечером я долго лежал в постели, не в силах заснуть, и думал об огромной пропасти между тем, кто я на самом деле и чего от меня ожидают окружающие.

Стороннему наблюдателю было бы очень трудно определить, что объединяет двенадцать ребят, собравшихся в девять часов пасмурным субботним утром у входа в школу для девочек в Сиднее. Я и сам вряд ли смог бы это сделать. Среди нас, например, были капитан футбольной команды, прибежавший прямо с матча; симпатичный ботан, знаток классической литературы и музыкального театра; экстраверт, который, казалось, всё про всех знает, Дебра и я. Но затем дверь распахнулась и мы услышали слова, в какой-то мере решавшие эту трудную задачу: «Сборная штата по дебатам! Добро пожаловать!»

Нас повели наверх, в класс на втором этаже, тот самый, где на прошлой неделе проходило прослушивание. В той же похожей на пещеру комнате, освещенной люминесцентными лампами, мы расселись на страшно неудобных зеленых пластиковых стульях со спинками под прямым углом. Поначалу вообще было ужасно неловко. Я знал дебаты только как групповой вид деятельности; твоя команда соревнуется с другой командой, а школа – с другой школой. Однако теперь, прислушиваясь к тому, что говорят люди вокруг, я быстро понял, что на этом более высоком уровне успех носит более индивидуальный характер. У каждого члена сборной своя репутация, свой список соперников и своя история конкуренции. Тренеры называли нас звездами, но мы скорее были разрозненным созвездием – собранием ярких единиц, сгруппированных под воздействием некой внешней силы.

Через несколько минут к доске подошел импозантный рыжебородый мужчина – тот самый, с прослушивания; на этот раз он был одет в огромную фланелевую рубашку. Представившись Брюсом, студентом юридического факультета Сиднейского университета, он сказал, что он один из двух главных тренеров сборной штата. Затем он указал на второго тренера, мужчину куда менее впечатляющих размеров и постарше, по имени Марк. Мне в Брюсе особенно понравилось то, что он не стал проводить пространную и расслабленную презентацию, которая считается в Австралии чем-то вроде национального бренда. Его голос с первых слов звенел скрытой силой и только усиливал общее впечатление о нем как о человеке на редкость активном, сразу берущем быка за рога.

– Итак, начну со своего мнения о вас исходя из прослушивания. Многие либо никогда не умели правильно аргументировать, либо забыли, как это делается. А поскольку вы, ребята, собираетесь выступать на дебатах, я бы сказал, что это серьезная проблема. Аргумент – это вам не перечень фактов, не лозунг, не напутствие и не искреннее излияние собственных чувств. И не то, что смутно поддерживает вашу точку зрения. А что же это? Аргумент – это вывод о том, как обстоят дела или как минимум как они должны обстоять, обоснованный основным утверждением и подкрепленный набором вспомогательных доводов и доказательств.

Далее Брюс повернулся к доске и принялся писать на ней основные этапы.

При формулировке аргумента надо начинать с заключения – факта, суждения или предписания, которые слушатель должен принять (вы его должны в этом убедить). Например:

Боб – неприятный человек.

Заключение

Далее возьмите это заключение, добавьте к нему союз потому что и закончите предложение. Это основное утверждение, или то, что вы хотите доказать своим аргументом.

Боб – неприятный человек…

Заключение

…потому что ему наплевать на чувства окружающих.

Основное утверждение

Затем возьмите основное утверждение, добавьте к нему союзное слово потому что и опять закончите предложение. Это будет причина – довод в поддержку утверждения.

Бобу наплевать на чувства окружающих…

Основное утверждение

…потому что он часто жесток к людям, в том числе к своим друзьям.

Причина

Теперь подкрепите причину доказательством – информацией или фактом из реального мира.

За ужином в прошлую пятницу он очень обидно высказался о работе Шерил.

Доказательство

Любой аргумент можно улучшать практически бесконечно. Спикер всегда способен найти больше причин и доказательств, равно как и подобрать лучшие варианты уже имеющихся. И тогда он сформулирует больше аргументов лучшего качества в поддержку своей точки зрения. Но без всех перечисленных выше элементов любой аргумент будет неполным.

«И как вы думаете, этого достаточно? – спросил Брюс. – Заключение, обоснованное основным утверждением, и набор подтверждающих доводов и доказательств, – это все, что нужно?» И когда я уже было начал в ответ на его вопрос кивать, тренер возопил: «А вот и нет!»

«И чего же тут не хватает? Мы еще не показали, что наше основное утверждение действительно обосновывает наше заключение. Да, мы показали, что Бобу наплевать на чувства других, но кто сказал, что этого достаточно, чтобы заключить, что он неприятный парень, а не, скажем, просто рассеянный и невнимательный?»

Тут Брюс снова повернулся к доске и расписал последний шаг.

Под конец надо увязать основное утверждение, извлеченное из заключения, с еще одной причиной.

Тот факт, что Бобу наплевать на чувства окружающих, означает, что он неприятный человек, поскольку он причиняет людям много боли, независимо от его истинных намерений.

Связь

Этот последний этап продемонстрировал нам то, что Брюс назвал термином «два бремени доказывания»: два элемента, которые должен доказывать аргумент, прежде чем у него появится хотя бы шанс убедить слушателя. Они применимы почти ко всем аргументам, с которыми мы сталкиваемся ежедневно; они известны как условия «истинности» и «важности»:

Истинность: основное утверждение фактически верно либо правдоподобно по каким-то другим критериям.

Важность: основное утверждение поддерживает соответствующее заключение.

В случае с аргументом из нашего примера – что Боб неприятный человек, потому что ему наплевать на чувства окружающих, – эти два бремени таковы:

Истинность: Бобу действительно по факту наплевать на чувства окружающих.

Важность: раз ему наплевать на людей, нам следует сделать заключение, что он неприятный человек.

В общем, у хорошего аргумента должны быть две ноги. Если спикер не сумел показать, что основное утверждение истинно, вопрос остается спорным в целом. А если он не показал, что оно важно, слушатель имеет полное право отреагировать пожиманием плечами: «А зачем вообще об этом говорить?» ¯\_(ツ)_/¯.

Из этих двух видов бремени легче забывают о бремени важности. Спикер так спешит сформулировать аргумент с максимальным количеством причин и доказательств, что ему не хватает времени объяснить, почему это все важно. И это действительно проблема, ведь истинный и неважный аргумент редко убеждает слушателя изменить свою точку зрения.

Конечно, даже выполнение обоих требований не гарантирует, что мнение слушателя изменится, но, если не выполнено ни одно, спикер изначально обречен на провал. Он напоминает Кассандру из древнегреческого мифа: говорит правдиво, но неубедительно.

Надо сказать, поначалу это звучало абстрактно, но, глядя, как Брюс пишет на доске очередные примеры, я поймал себя на том, что вспоминаю об одном аргументе, который как-то приводил в школе. Несколько месяцев назад Джоанна – самый социально сознательный член нашей компании – попыталась убедить всех нас стать вегетарианцами. Эта девчонка могла связать самые душераздирающие истории о насилии с любым мясным или молочным продуктом, да еще и подкрепить их статистикой и жуткими аудиовизуальными свидетельствами. «Что ты там ешь?» – спрашивала она, бывало, за обедом. И я, достаточно хорошо понимая, что будет дальше, отвечал максимально расплывчато: «Да так, просто бутерброд». Но у Джоанны был на редкость острый нюх на мясные деликатесы, и уже через две-три секунды я слушал о зверствах, которыми сопровождаются выращивание домашней птицы и торговля мясом индейки.

И знаете, ее стратегия сработала. В какой-то момент споров с подругой я вдруг понял, что мне нечего больше сказать, и в конце концов решил попробовать стать вегетарианцем. Мама несколько дней изобретательно баловала меня блюдами из тофу, а затем стала восполнять недостаток белка в моем организме банальными вареными яйцами. Не съев и двух упаковок яиц, пусть и от куриц на свободном выгуле, я решил прекратить эксперимент.

Теория Брюса о выполнении требования двух видов бремени доказывания позволила мне взглянуть на ту историю по-новому. Джоанна утверждала, будто я должен перестать есть мясо потому, что промышленное фермерство причиняет большие страдания животным. Она представила причины и доказательства, заставив меня поверить в то, что ее аргумент истинен, и я это принял. Однако какая-то часть меня оставалась не убежденной в том, что из-за этих страданий я должен стать вегетарианцем – ну разве что более разборчиво относиться к еде или реже есть мясо. Я поверил в истинность аргумента Джоанны, но не в его важность.

Тренировка продолжалась часа два, потом Брюс перешел к заключительному слову своей первой лекции. «Аргумент – это фундаментальный строительный блок дебатов. В определенном глубинном смысле это главное в дебатах; их участники, по сути, занимаются тем, что выдвигают аргументы и опровергают их». Далее он пожелал нам удачи на следующие восемь недель и отправил на улицу, где в последний утренний час сквозь тучи наконец пробилось солнышко.

* * *

Спустя месяц обучения сборной успех не материализовался, а вот унижения накапливались. Дебаты на тему свободной торговли, в которых доброжелательному двенадцатикласснику пришлось подсказывать мне каждое слово в аргументе о «конкурентном преимуществе»… раунд, посвященный медиамонополиям, во время которого мой оппонент выдал не менее трех интерпретаций на тему «что хотел сказать Бо, излагая свою довольно растрепанную точку зрения», после чего разнес ее в пух и прах. Подобные воспоминания, наслаиваясь одно на другое, сплетались в весьма удручающую мелодию.

Конечно, мы все эволюционировали и оттачивали необходимые навыки, но разрыв в практическом опыте между мной и другими спикерами – они все были на год-два старше меня – оказался непреодолимым. Если участник дебатов выдвигал в среднем четыре аргумента в неделю, то за весь год набегало до ста шестидесяти. Я уже довольно скоро разбирался в базовой теории аргументации не хуже других, но никак не мог сравняться с ними по опыту; нужно было время для долгой и однообразной практики, без которой почти ни в чем не добиться мастерства.

Вначале команды в процессе формирования сборной были более-менее случайными, но теперь, когда тренеры начали прикидывать окончательный состав, я обнаружил, что меня реже ставят дебатировать с сильнейшими кандидатами, чем с ребятами, которые пропустили по несколько тренировок. Я оказался в тупике.

А решение пришло из самого неожиданного источника.

Уроки древней истории всегда казались довольно скучными. Общества, которые мы на них изучали, были невероятно далекими, а тогдашние вазы выглядели совершенно одинаково. Но в тот холодный полдень последней пятницы июня нам поведали о воспитании мальчиков в Древней Греции, и рассказ этот произвел на меня неизгладимое впечатление.

Сыновья свободных граждан Греции называли это прогимнасматами (предварительными упражнениями): речь идет о серии из четырнадцати риторических упражнений, начиная с задания красочно описать какое-то произведение изобразительного искусства или архитектуры в литературном тексте (так называемый экфрасис) и заканчивая «хвалебным словом в торжественном всенародном собрании» (панегирик). Эти письменные упражнения были призваны отточить в учениках ораторское мастерство, то есть умение произносить длинные полноценные речи – важнейший навык для греческого pepaideumenos, «образованного человека».

Мистер Грегори, наш учитель истории, чрезвычайно умный и язвительный англичанин, подробно описал структуру панегирика, которую взял на сайте под названием Silva Rhetoricae («Лес риторики»[12]):

Опиши происхождение человека (народ, страна, предки, родители).

Опиши воспитание человека (образование, включая художественное).

Опиши поступки человека, о которых нужно рассказать как о следствии превосходства его разума или тела либо его удачи.

Выгодно для него сравни его с кем-то другим, чтобы похвала твоя звучала еще ярче.

Заверши речь эпилогом, в том числе либо призывом к слушателям подражать этому человеку, либо молитвой за него.

Класс изнывал от скуки. Но иногда уроки древней истории вскрывали залежи экзотической мудрости, и тема прогимнасмат, с их многочисленными согласными, казалась вполне многообещающим кандидатом. Однако даже самые усердные ребята вынуждены были признать, что упражнения эти утомительны и шаблонны; что это не столько откровения, сколько архаичные экзерсисы в выставлениях «галочек».

Впрочем, мистера Грегори это, похоже, совсем не смущало. Подперев бока руками, он с лукавой улыбкой сообщил нам, что прогимнасматы и должны быть скучными, что именно так все и задумывалось: «Это же вам не выдающиеся секретные рекомендации для особенных людей, попавших в экстраординарную ситуацию. Относитесь к ним как к музыкальным гаммам. Их эффект проявляется медленно и только при упорном и многочисленном повторении».

Аналогичные метафоры предлагали и сами древние греки. Некоторые риторы сравнивали прогимнасматы с усилиями знаменитого борца эпохи античности Милона из Кротона, который ежедневно поднимал растущего теленка и в результате осилил взрослого быка[13]. Один из учебников той эпохи призывал:

Точно так же, как тем, кто хочет научиться писать картины, не поможет, если они будут сколь угодно долго созерцать произведения Апеллеса, Протогена и Антифила, сами не беря в руки кисти, ни слова старых писателей, ни великое множество их идей и мыслей, ни чистота их языка… не принесут никакой пользы тому, кто намерен заняться риторикой, если только он каждодневно не упражняется в ней письменно[14].

Что из этого следует? Что быть гражданином в Древней Греции было той еще работенкой. Платформу, с которой ты мог обратиться к окружающим, нужно было заслужить, как и квалификацию, необходимую для того, чтобы судить о вкладе других людей. И чтобы заработать такое положение в обществе, нужны были не столько вдохновение и гениальность, сколько упорство и терпение.

Мистер Грегори объяснил нам, что такой рутинный и упорный труд ведет к мастерству определенного рода. Не зря же уже в эпоху Возрождения, через тысячу лет после завершения эпохи Античности, итальянский гуманист и издатель Альд Мануций дал прогимнасматам вторую жизнь. Изданные им древнегреческие учебники по риторике распространились по всей Европе, и, по мнению некоторых ученых, именно благодаря им в значительной мере появились некоторые из самых легендарных трудов Джона Мильтона и Уильяма Шекспира[15].

Пока мистер Грегори это рассказывал, я узрел в прогимнасматах проблеск надежды. Я задумался, не обеспечит ли мне эта сделка – тяжкий рутинный труд в обмен на мастерство – столь желанного преимущества и места в сборной. Если моя проблема заключается в недостатке опыта, возможно, я смогу компенсировать его, приложив целенаправленные усилия?

Сказано – сделано. Сидя в дальнем углу класса, узкой комнаты, где каждый лишний звук отзывался эхом, я, стараясь действовать как можно тише, вырвал лист из тетради. И принялся набрасывать план собственных риторических упражнений. Сведя аргумент в дебатах к его базовой форме, я в итоге пришел к структуре, основанной на четырех вопросах: что, почему, когда и кого?

Что составляет суть вопроса?

Почему это правда?

Когда такое уже случалось?

Кого это касается?

Структура была совсем простой, но включала все важнейшие элементы хорошего аргумента. Например, будучи на утверждающей стороне при обсуждении темы «Мы должны отменить суды присяжных», я мог бы написать следующее.

Что? Мы должны отменить суды присяжных, потому что они приводят к недопустимому числу ошибочных вердиктов.

Почему? Присяжные не разбираются в тонкостях юридических доказательств. Они подвержены чрезмерному влиянию СМИ, а также склонны к предрассудкам и предубеждениям, характерным для их общества.

Когда? Адвокаты в США подтверждают огромное количество случаев так называемого эффекта CSI; этот термин используется для описания искажающего влияния телешоу на понимание присяжными улик и доказательств, предъявляемых в судах.

Кого касается? Неправильный вердикт – судебная ошибка, причиняющая ущерб потерпевшему, подсудимому и обществу в целом. Она также снижает доверие людей к системе уголовного правосудия.

Эти четыре вопроса применимы и к аргументам, которые мы приводим в повседневной жизни. Мы, конечно, не можем спланировать заранее суть всего, о чем будем говорить, но добраться до середины течения остальных трех элементов можно без особого труда. Представим, например, что старшая дочь в семье из пяти человек выступает против планов родителей завести собаку; в этом случае она тоже могла бы подкрепить свою позицию аргументом, отвечающим на четыре перечисленных выше вопроса.

Что? Мы не должны брать собаку, потому что никому не захочется ее выгуливать.

Почему? Все слишком заняты. По средам мы возвращаемся домой только после восьми вечера.

Когда? В последний раз мы завели золотую рыбку, и она очень быстро скончалась, потому что никто в семье за ней не ухаживал.

Кого касается? Собака без регулярных прогулок будет несчастной, а члены семьи станут ссориться из-за того, кому ее выгуливать.

Я почувствовал, что в классе становится жарко, хотя газовая колонка в углу выглядела такой же бездействующей, как всегда. Охваченный энтузиазмом, я тут же взял на себя обязательство подготовить за четыре недели сотню убедительных аргументов – цифра круглая и достаточно нелепая, чтобы обоснованно предположить, что без магии в выполнении этого плана мне не обойтись.

* * *

В первые дни, реализуя этот амбициозный план, я работал со своими четырьмя вопросами только дома, за письменным столом, в полном уединении, таясь даже от родителей. Но вскоре я понял: масштаб поставленной задачи настолько велик, что при таком темпе для ее выполнения придется вкалывать круглосуточно. И я начал писать в электричке по пути в школу и в библиотеке во время большой перемены. Я сформулировал два аргумента в защиту идеи «Мы должны ввести стопроцентный налог на наследство». И по одному для каждой стороны по теме «Прививка от инфекционных заболеваний должна стать обязательной». И так далее и тому подобное.

Вскоре школьные друзья начали посматривать на меня косо. Джим, Джон и Джейк открыто выражали презрение, решив, что я, как последний ботан, корплю над школьными заданиями, а когда я объяснил им, в чем дело, презрение сменилось замешательством и вопросами вроде: «А с тобой вообще все в порядке?» Даже ребята из дискуссионного клуба спрашивали, не слишком ли серьезно я к этому отношусь: «Ты же сам говорил, что сборную штата отбирают от балды и тебе на это плевать. Что, забыл уже?»

Но мне действительно нравились прогимнасматы, ведь в других жизненных ситуациях я крайне редко решался с кем-либо спорить. Из взрослых, даже учителей, мало кто задавал нам, подросткам, серьезные вопросы, действительно рассчитывая услышать ответ. Некоторые из школьных предметов в этом плане были лучше других, скажем, английский язык и история – там хоть требовали писать эссе, но в большинстве случаев вознаграждалась банальная зубрежка. А за стенами школы меня и вовсе ждали джунгли игровой площадки, где авторитет разума ценился неизмеримо меньше, чем физическая сила и популярность.

Кстати, эта ненадобность аргументации, судя по всему, была характерна не только для подросткового возраста. В единственной сфере жизни, где к нам относились как к взрослым, – в торговле, – вопросы тоже задавали очень редко, а доводов приводили и того меньше. Крупные компании беззастенчиво использовали в телерекламе изображения купальников и кубиков пресса, чтобы продавать нам газированные напитки и страховки. А ребята постарше после стажировки рассказывали, что дни напролет выполняли чьи-то распоряжения и проставляли «галочки» в бесконечных списках.

Да, и не забудьте о политике. В середине 2010 года Австралия стояла у самых истоков очень плохой федеральной избирательной кампании. Соперничество премьер-министра Джулии Гиллард из левоцентристской Лейбористской партии и ее оппонента Тони Эбботта, лидера консервативной Либеральной партии, умудрилось сочетать в себе сильную личную вражду с практически полным отсутствием предметных дебатов. Каждая из сторон так упорно придерживалась сжатого списка тем для обсуждения, – включая лозунги «Движение вперед» и «В защиту Австралии», – что дело попахивало фокус-группами и работой комитетов.

Эксперты всех мастей изо всех сил старались найти виновного в сложившейся ситуации. Одной из самых очевидных мишеней стали недальновидные политики-карьеристы; другой – политическая культура, в которой социологов и аппаратчиков наделяют большей властью и авторитетом, чем избранных должностных лиц. Но по мере того, как в дело вступали новые медийные фигуры, их лицемерия уже невозможно было не заметить. Много ли места в печати и в эфире оставалось для настоящих дебатов и аргументов в этом круглосуточном потоке никем не модерируемых комментариев и новостей, питаемых журналистикой открытого доступа?

С точки зрения граждан, в этой безнравственной и бесконечной игре в курицу и яйцо упускалась куда более важная проблема: что мы, судя по всему, уже облажались. Мы как-то умудрились создать содружество отсутствия причин и доводов, в котором всем приходится сидеть на диете голословных утверждений, инсинуаций и лозунгов.

Мир состязательных дебатов открывал мне путь для выхода из этого тупика, но предъявлял ряд весьма обременительных требований. Если утверждения позволяли мне озвучить зачаточные идеи, живущие на поверхности моего разума, без дальнейших вопросов, то правильно сформулированные аргументы требовали подвергнуть сомнению старые убеждения и сформировать новые. И вот, отвечая на четыре базовых вопроса и следуя правилу «два бремени доказывания», я начал превращать жуткий хаос своего разума в нечто куда более четкое и последовательное. Частенько я смотрел на готовый аргумент на листе бумаги перед собой и думал: «Да, в это я действительно верю».

А знаете, что было самым замечательным? Мой подход сработал!

Я начал показывать в командных дебатах все лучшие результаты. Дополнительная практика открыла мне доступ к огромному запасу идей и вселила уверенность, чтобы делать каждую минуту еще больше, чем сделано до этого. В дебатах наградой за такое непрерывное самосовершенствование становится мгновенное удовлетворение. Так же как художник в погоне за высокими идеалами мастерства годами стоит перед мольбертом, оттачивая навыки, мы, участники дебатов, каждую неделю стремились ко все более мощным ощущениям: услышать ошеломленное молчание соперников, увидеть одобрительный кивок тренера, в течение нескольких минут наслаждаться бурными аплодисментами в свой адрес.

Надо сказать, в этом цикле вознаграждений скрыты капельки сладкого яда. Дело в том, что в дебатах соревнуются сразу две человеческие способности – речь и мышление, что предъявляет огромные требования к их участникам как к людям, личностям. Как следствие, мы очень легко приравниваем свой успех в этих состязаниях к тому, чего мы стоим как человеческие существа.

И вот на субботних утренних тренировках я начал замечать, что другие члены сборной относятся ко мне со все большей симпатией и уважением, все чаще вовлекая меня в разговоры и посвящая в свои планы. Какая-то часть меня восставала против такого нарушения иерархии, но другая, более решительная и сильная, была готова напролом, зажмурившись, идти и на пугающую высоту, и на возможность стремительного и болезненного падения с нее.

* * *

Финальные дебаты по отбору в сборную были намечены на шесть вечера; стоял тихий зимний вечер. Мы шестеро собрались заранее в той же пещерного вида комнате, где когда-то ждали первого прослушивания; мы стояли кружком, перебрасываясь фразами о том о сем. Все пытались скрыть свою нервозность за шутками и бравадой, но голоса, резкие и атональные, выдавали внутреннее напряжение. Даже Дебра, которая стояла чуть поодаль, нервно выбивала ногой о пол что-то не слишком ритмичное.

Около пяти в комнату вошел Брюс. Волосы его были взлохмачены сильнее обычного, руки плотно сложены на груди; он казался человеком, зажатым в тисках трудного решения. «Прежде всего я хочу, чтобы вы знали: то, что вы так далеко зашли в процессе формирования сборной, – уже огромное достижение, – начал он. – Каждый из вас способен достойно представлять штат на национальных чемпионатах по дебатам. Но мы не можем взять всех».

Далее Брюс полез в левый карман темных джинсов и вытащил листок сложенной бумаги. «Что ж, думаю, пора начинать». Согласно порядку выступлений, зачитанному Брюсом, я оказался первым спикером в утверждающей команде с Деброй и довольно своенравным двенадцатиклассником по имени Мика; им предстояло говорить второй и третьим соответственно. Пока мы втроем сходились, Брюс прочел тему: «Экотаж морально оправдан».

Эта короткая фраза вызвала у меня сильный приступ паники. Я ровно ничего не знал об экотаже (экотерроризме) и отнюдь не был уверен, что Мика, который маячил где-то сбоку и шумно дышал, хоть немного разбирается в этой концепции. Итак, я огляделся в поисках Дебры и, поняв, что она уже вышла, потащился со своей сумкой и поникшим Микой вниз, навстречу нашей незавидной судьбе.

Дебра уже восседала во главе стола в отведенной нам комнате для подготовки, пропорциями и атмосферой очень напоминавшей кладовку для швабр и метел. Пока мы с Микой, спотыкаясь, ковыляли к стульям, она подалась вперед и замерла в позе военного генерала на важном совещании. «Ребята, вы же, надеюсь, знаете, что такое экотаж?» Я шумно сглотнул слюну и посмотрел на Мику, лицо которого быстро теряло последние намеки на цвет. Дебра закатила глаза. «Вандализм, порча имущества и саботаж, нацеленные на то, чтобы задержать реализацию вредных для экологии проектов или даже закрыть их».

В течение следующих десяти минут Дебра отвечала на наши вопросы об экотаже: «Ну, например, когда на деревьях устанавливают железные шипы, чтобы повредить бензопилы и другое оборудование для вырубки леса. Это действия, не нацеленные на причинение вреда людям, но такая возможность не исключена». В результате мы с Микой постепенно успокоились и все трое начали делиться идеями по поводу потенциальных аргументов и стратегий. Во всех нас, конечно, по-прежнему жил дух соперничества, но в этой ситуации мы просто не могли не общаться друг с другом как с товарищами по команде.

На сороковой минуте мы разошлись по разным углам для написания речей. Мне достались два аргумента: что экотаж приносит пользу окружающей среде и что реальных альтернатив ему не существует. Первым делом я подобрал по каждому пункту доказательства (соблюдая правило двух видов бремени) и принялся подтверждать их причинами и примерами. Для первого аргумента я набросал шесть причин, по которым экотаж на самом деле способен привести к закрытию вредных для окружающей среды проектов, а затем записал три причины, по которым защита экологии остается для нас большим приоритетом, чем защита чьей-либо собственности. Работа шла споро. За недели тренировок я здорово набил руку.

Когда я перешел ко второму пункту, до конца подготовки оставалось восемь минут; я быстро осмотрелся. Мика сидел, сгорбившись над блокнотом, в самом дальнем от меня углу комнаты, а Дебра, уже отложив ручку, скучающе рассматривала пустую парковку в окно. Я, чтобы не мешать Мике, шепотом спросил: «У тебя что, нет аргументов? Ты почему не пишешь?» Дебра медленно повернулась ко мне и, нахмурившись, каким-то отстраненным голосом произнесла: «Там посмотрим». И опять перенесла все свое внимание на парковку.

В комнате для дебатов на втором этаже четверо взрослых, в том числе Брюс, приветствовали нас натянутыми и нервными улыбками. Комната эта, когда-то такая знакомая, в это позднее время суток выглядела довольно странно. Оранжевый свет уличных фонарей, совсем слабый в густой темноте зимнего вечера, отбрасывал на стены причудливые тени. Я уже знал, что могу не садиться. Дрожа от холода, я сразу направился в центр комнаты, стараясь считать по пути, чтобы успокоить дыхание.

Я чувствовал, что все внимание сфокусировано на мне, но на этот раз не искал, на что бы направить взгляд. Вместо этого я сразу «надел» выражение лица понепроницаемее, наскоро пробежался глазами по первым строкам своих заметок и начал говорить.

– Сегодня, в условиях неуклонного разрушения окружающей среды хищническими бизнес-компаниями и коррумпированными правительствами, граждане всех стран сталкиваются с трудным решением: сдаться или дать отпор. Мы, спикеры с утверждающей стороны, вовсе не сторонники саботажа, мы не утверждаем, что подобные действия должны быть узаконены. Мы выступаем в этих дебатах за то, что эти акты отчаянного сопротивления должны оцениваться с учетом морального аспекта проблемы.

Далее я быстро пробежался по своим двум аргументам и, уже перейдя к более длинным фразам с изложением доводов, причин и доказательств, заметил, что судьи едва успевают делать записи. Позади меня команда соперников издавала короткие нервные вдохи, шипящим шепотом спрашивая друг друга: «Ну, что мы на это скажем?» Судя по всему, мой план шокировать слушателей и вызвать у них благоговейный трепет диапазоном и сложностью аргументов неплохо сработал. И я поддал жару. «Пятая причина, по которой у нас нет реальных политических альтернатив экотажу, заключается в том, что корпоративные пожертвования очень сильно влияют на повестку дня экологической политики. Шестая причина…»

Через восемь минут, показавшихся мне одновременно и мгновением, и вечностью, я перешел к заключительной части своей речи: «Если выбирать между уничтожением любого оборудования и нашей общей среды обитания, то правда всегда будет на стороне планеты». Последние слова я произнес хриплым, срывающимся голосом. Судьи разразились аплодисментами, а я, тяжело дыша, рухнул на стул. Но, хоть я и был выжат как лимон, я ощутил всплеск адреналина, порожденный довольно опасной мыслью, что для успеха сделано достаточно.

Следующий спикер, бойкая и общительная девчонка Шрейя, использовала похожий прием. Сразу встав в позу конфронтации – грудь вперед, руки перекрещены на ней, – она словно строчила из пулемета; ее речь содержала вполне убедительный анализ ситуации. «Наши соперники практически не уделили внимания реальной опасности, которую несет в себе экотаж для жизни работников, реализующих проекты, против которых выступают экотеррористы. Забудем на секунду возможные физические травмы. Как насчет экономической незащищенности, неизбежного спутника постоянных перебоев?»

Слева от меня донельзя взволнованный Мика нервно копался в пачке вырванных из блокнота листков и стикеров, на которых красным и зеленым маркерами были написаны идеи для опровержения сказанного соперниками. А вот сидевшая справа Дебра, казалось, совершенно «выключилась» из дебатов. Она не сводила своих холодных голубых глаз с судей и лишь изредка подносила ручку к блокноту, чтобы что-то в нем записать. Я несколько раз пытался предложить идеи для опровержения, но Дебра каждый раз отмахивалась и возвращалась в задумчивое состояние. «Не мешай, я пытаюсь слушать», – сказала она.

И вот настал ее черед говорить. Дебра поднялась со стула и медленными, неторопливыми шагами направилась в центр комнаты. Оказавшись там, она чуть ли не села на корточки, чтобы сравняться взглядом с сидевшими за столами слушателями, и едва слышным голосом произнесла первую фразу: «Тут уже было много заявлений. Эти дебаты повышают градус проблемы и даже провоцируют конфликт. И это очень хорошо. Но я хочу, чтобы мы подробнее рассмотрели следующие аргументы».

В своей речи Дебра, казалось, всецело руководствовалась собственными наблюдениями о том, какие аргументы предыдущих спикеров произвели на судей впечатление, а какие нет. Там, где мы со Шреей говорили слишком абстрактно, она вникала в мельчайшие детали: «Забудьте о таких словах, как „насилие“ и „бедствие“ или, с нашей, утверждающей стороны, „вмешательство“ либо „сопротивление“. Речь идет о протыкании деревьев железными шипами и о подрыве строительных площадок под покровом ночи ради предотвращения дальнейшего разрушения нашей планеты». А там, где мы предлагали беспристрастные доказательства своих утверждений, она, напротив, говорила с жаром и страстью: «Послушайте, вот почему это так важно. Если наши нынешние законы допускают экологический вандализм в огромных масштабах, значит, мы обязаны что-то с этим делать».

Инструменты аргументации у нас с Деброй были одни и те же. Но если я использовал их, чтобы получить преимущество перед слушателями и таким образом перетянуть их на свою сторону, то Дебра с помощью тех же приемов старалась удовлетворить естественное любопытство аудитории. Задав себе четыре главных вопроса, она теперь говорила для слушателя, которого и самого очень интересовало «Почему?» или «Почему это важно?». Она, по сути, сделала его соавтором своих идей.

И моя речь явно проигрывала ее выступлению. Я ни разу не задумался о том, что, скорее всего, хотят услышать от меня слушатели, что им нужно; вместо этого я старался максимально их впечатлить. Действуя в духе недобросовестных политиков и разношерстных экспертов, я использовал свою речь, чтобы истощить аудиторию, а не избавить ее от скептицизма; вызвать у нее благоговение, а не убедить; породить восхищение, а не сочувствие. Я говорил с людьми, но не для них.

И вот теперь, слушая Дебру, я вспомнил одну историю из времен конца Второй мировой войны. В 1944 году известный датский физик Нильс Бор – создатель первой физической модели атома – был абсолютно убежден в том, что мир на краю страшной катастрофы. После нескольких поездок в Лос-Аламос – там, в пустыне, реализовывался всем ныне известный «Манхэттенский проект» – ученый пришел к выводу, что единственный способ предотвратить смертоносную гонку вооружений заключается в том, чтобы США в полной мере проинформировали СССР о своем прогрессе в деле создания ядерной бомбы. В том году Бору удалось добиться аудиенций и с Уинстоном Черчиллем, и с Франклином Рузвельтом.

Обе встречи прошли ужасно. Черчиллю так не понравилось в Боре то, что его помощник впоследствии описывал как «мягкую философскую нечеткость выражения лица» и «невнятный шепот», что лидер Британии закончил встречу раньше намеченного, а потом признался: «Мне этот человек не понравился сразу, как вы его ко мне завели; ну что это за прическа»[16]. Рузвельт, еще до встречи выражавший сомнения по поводу того, что сможет понять ученого, вел себя вежливее, но впоследствии его советник подтвердил его слова, сказав: «Сомневаюсь, что президент вообще что-либо понял».

Судя по всему, донкихотская миссия Бора была изначально обречена на провал. Недоверие союзников к СССР было чрезвычайно глубоким, как и подозрительность по отношению ко всем ученым иностранного происхождения.

Позже я прочитал, как описывал свои дискуссии с Нильсом Бором философ Карл Поппер: «С ним невозможно было разговаривать. Он все время говорил сам, изредка позволяя тебе вставить слово-другое, но сразу же перебивал и продолжал говорить»[17]. И это натолкнуло меня на такой вопрос: а насколько лучшим мог бы быть наш мир, если бы Нильс Бор сумел найти в своей аргументации место для сомнений и непонимания тех, кто его слушает?

А тем временем Дебра, стоявшая посреди комнаты, завершила речь и вернулась на место рядом со мной. Ее тепло и аромат ее духов, теперь с едва заметной примесью запаха пота, выбили меня из седла. Четверо судей в дальнем углу комнаты не выглядели ни довольными, ни особо впечатленными. Вместо этого на их лицах появилось выражение облегчения, характерное для людей, которых наконец-то кто-то услышал.

* * *

Меня в сборную штата не взяли, зато взяли в резерв, что позволило мне в августе 2010 года поехать на чемпионат страны и носить столь желанную форму команды – темно-синий блейзер с красным цветком варата (легендарный символ Нового Южного Уэльса) на нагрудном кармане.

С той поры события развивались стремительно. Уже год спустя, в 2011 году, я представлял Новый Южный Уэльс на национальном чемпионате в Перте; наша команда выиграла турнир, меня одним из пяти отобрали в сборную Австралии. Благодаря этому я в течение следующего года съездил в шотландский Данди и в Кейптаун в ЮАР, где принял участие в чемпионате мира по дебатам среди школьников; и там и там мы проиграли в финальных раундах.

И в те два головокружительных года моего шестнадцати-семнадцатилетия мне очень сильно помогало знание того, что любые дебаты, независимо от уровня соперничества, сводятся к аргументам. Как только я понял, что идеальный аргумент есть magnum opus – продукт чьего-то гения, и стал так его воспринимать, я начал видеть его как клубок разных влияний: вклада твоих товарищей по команде, чаяний и ожиданий твоих слушателей и ценностей, которые разделяют близкие тебе люди.

Такие аргументы превращали любое дерзкое утверждение в истину. Однако их соединение, напоминающее лоскутное одеяло, воплощало в себе взгляд на истину как на нечто менее монолитное, чем наша реальность, которая зиждется не на речи какого-то одного человека, а на обмене мнениями в ходе разговора.

В последнюю пятницу августа 2012 года, за несколько недель до того, как мне стукнуло восемнадцать, меня на национальном чемпионате по дебатам на Тасмании выбрали капитаном сборной Австралии. Тренером назначили Брюса. Мама и папа, которые присутствовали в зале во время объявления новости, решили в январе поехать в Турцию, в Анталию, чтобы своими глазами увидеть, как я участвую в своем последнем чемпионате мира по дебатам среди школьников. В ту ночь, лежа в постели, я подсчитал, где побывал за девять лет с момента переезда в Австралию, и у меня возник вопрос: куда же еще заведет меня моя страсть к спорам?

Глава 3. Опровержение: как дать отпор

«Фигня, фигня, фигня!» – грозно гремело из глубины комнаты.

Я знал Брюса три года, со дня первого прослушивания для отбора в сборную штата осенью 2010 года, и уже давно стал экспертом в считывании его мимики и жестов. Естественным положением для тела Брюса – под два метра ростом, с телосложением регбиста – был наклон вперед в позе готовности к конфронтации, а его манера общения в основном опиралась на шутки и подколы в адрес собеседника. Короче, это был толстокожий парень из глубинки. Однако я со временем научился видеть в мимолетных движениях его лица – в морщинках в уголках глаз, в изгибе губ – намеки на одобрение, заботу и сочувствие.

А в тот субботний вечер 26 января 2013 года, в мрачном свете зимних сумерек в турецком Стамбуле, я узнал о Брюсе кое-что новенькое: лицо нашего тренера пылало неподдельным гневом, на щеках разлились багрово-красные пятна, которые, быстро поднявшись, разбились о линию роста его редеющих волос.

«Ну, это было просто…»

У-у-у-у-у-у-у-у-у-у!

Раздавшийся за окнами звук начался как далекая-далекая сирена, но уже через несколько секунд стал ужасно громким. Проникая через тонкие стены нашей съемной квартиры на втором этаже, он заполонил все ее тесное пространство, словно какой-то тягучей жидкостью. Часы показывали 18:36 – время для вечерней молитвы мусульман, населяющих земли Магриба. Брюс обреченно вздохнул и откинулся на спинку стула; и внешним видом, и издаваемыми звуками он напоминал вулкан, который настоятельно попросили чуток повременить с извержением.

Мы восьмеро – пятеро членов австралийской сборной, Брюс и два помощника тренера – приехали в Турцию на одну неделю. В вечер приезда мы смотрели с крыши дома на линию горизонта города, и он казался миражом, прекрасно мерцающим в темноте и каким-то нереальным. Теперь оставалось всего несколько часов до вылета из Стамбула в Анталию, где скоро начинался чемпионат мира по дебатам среди школьников, а пасмурное вечернее небо предрекало темную-претемную ночь.

Всю прошедшую неделю мы соблюдали жесткий режим: по несколько трехчасовых дебатов в день (час на подготовку, час на дебаты, час на разбор полетов), перемежавшихся тренировками, лекциями и исследованиями. Если не считать однодневной поездки в Голубую мечеть, где мы увидели двадцать тысяч расписных плиток, да на кладбище и мемориал в Галлиполи, место катастрофического для австралийских и союзных войск поражения в Первой мировой войне, мы, не поднимая головы и смиренно отсрочив любые удовольствия, готовились к дебатам.

Но, несмотря на это, прогресс оставлял желать лучшего. До этого наша сборная выступала сообща, как единая команда, только один раз – пятью месяцами ранее на национальном чемпионате в Хобарте. Так что во многих отношениях мы пятеро – Ник, Тайрон, Зоуи, Джеймс и я – оставались друг для друга чужими.

Результаты, которые мы показывали на тренировках, хоть и демонстрировали нашу компетентность, но победы явно не гарантировали. Будучи капитаном, я изо всех сил пытался сплотить команду, но уже начал думать, что эффект синергии нам не светит. Прессинг был сильнейший, и со временем он не ослабевал. Трое из нас – Ник, Тайрон и я – скоро поступали в университет, и этот чемпионат для школьников был для нас последним. То же касалось и Брюса, который уже подал в отставку с поста национального тренера.

Дождавшись, пока молитва стихнет, Брюс заговорил на фоне последних ее отголосков. Теперь в его голосе звучал не гнев, а мрачная задумчивость, придававшая словам тренера еще большую серьезность и важность: «Ребята, вы сливаете дебаты. Серьезно, вы самоустранились. Где ваши опровержения?»

Далее Брюс повернулся к двум своим помощникам – Крису, высокому парню из Мельбурна с тихим голосом, и Кристен, язвительной девушке-всезнайке из Брисбена, задача которых заключалась в том, чтобы уничтожать нас на этапе подготовки, разнося в пух и прах наши доводы и аргументы: «А вы им в этом потакаете». Помощники только бросали в нашу сторону сочувствующие взгляды.

Критика эта, надо сказать, была вполне обоснованной. В последнем раунде на тему пользы государственного финансирования сектора искусств оппоненты так нас запугали, что мы сдулись. Вместо того чтобы решительно опровергать их доводы, мы принимали их как данность и искали контраргументы. Мы говорили: «Да, но…» За последнюю неделю тренер не раз указывал нам на эту скверную тенденцию, и теперь он, казалось, решил покончить с этой проблемой раз и навсегда.

«Вот что мы с вами сделаем: каждый раз, когда соперники выдают новый довод, думайте „Фигня“. И тут же начинайте придумывать причины, по которым это полная чушь».

Следующие несколько минут Брюс посвятил демонстрации вышесказанного.

«Вам говорят, что та или иная политика повышает вероятность ядерной войны, вы говорите…»

«Вам говорят, что тот или иной закон нарушает право людей на собрания, вы говорите…»

«Вам говорят, что оппозиция действует неразумно, вы говорите…»

В этом рефрене, как в любом простом цикле «вопрос – ответ», слышалась некоторая музыкальность.

«А теперь попробуем еще кое-что. Вместо того чтобы повторять это слово про себя, произносите его вслух».

Так мы и сделали, по очереди. Слово звучало у всех по-разному, но у меня явно получилось плохо. Я говорил слишком тихо и неуверенно, чрезмерно деликатно: «Фигня-а-а». Брюс не отрывал взгляда от своего ноутбука, но я все равно чувствовал бремя его внимания. Я знал, что это упражнение предназначено им конкретно для меня.

* * *

Как я уже рассказывал, большую часть своей жизни я старательно избегал конфликтов.

За главным корпусом брутального вида моей начальной школы в Сеуле находился небольшой пустырь, немощеный участок земли, покрытый темно-оранжевой грязью. Там, вдали от глаз взрослых, ребята постарше кулаками исследовали консистенцию человеческих тел. Потасовки длились обычно несколько минут. Драчуны, как правило, какое-то время кружили друг перед другом, а затем, набравшись смелости, бросались в бой под дикие животные вопли ликующей толпы. Потом наступал неизбежный решающий момент, и почти никогда победу не определяла физическая сила. Первой ломалась воля.

Мне еще в первом классе довелось наблюдать за этим действом, и я понял, что близость к насилию вызывает у меня физиологическую реакцию. Кислота разъедала кишки, а затем поднималась к задней части горла, вызывая тошноту. Хотя смотреть эти драки из толпы было безопасно, я печенкой чувствовал тонкость грани между зрителем и участником. И поэтому старался держаться другой части школьного комплекса, где находились сады и парковки, чтобы ничто не могло запятнать моей школьной формы.

Однако у моих родителей было на этот счет другое мнение. Обеспокоенные очевидным отсутствием у их сына готовности к беспощадному миру, они предприняли то, что в Корее считают национальной панацеей в борьбе с чрезмерной детской застенчивостью: записали меня на курсы тхэквондо. Тренировки проходили в зале, в душном подвале под бассейном. Я так и не привык к вони хлорки и к липкости виниловых матов, но спортом, на начальном этапе растяжками и повторами движений, сильно напоминающими балетную репетицию, постепенно увлекся.

Спустя три года я попал в единый учебный центр «Куккивон» в Сеуле, глобальную штаб-квартиру тхэквондо; мне предстояло побороться за черный пояс. Место это поклонники данного вида спорта описывали как своего рода мекку, но на деле оказалось, что это лишь огромный тренажерный зал, построенный в 1970-х. В неглубоком колодце амфитеатра сотня людей демонстрировала свои навыки десятку чиновников от спорта, которые сидели на возвышении и по ходу дела отбраковывали тех, кто им не нравился.

Последней частью экзамена был спарринг. Я готовился к нему неделями, но в нужный момент разрыв между тренировками и реальной схваткой показался мне огромным, почти непреодолимым. Я встретился взглядом с похожим на лань большеглазым мальчиком, стоявшим передо мной. Мы сблизились и, как положено, поклонились друг другу. И он сделал первый удар, который с глухим стуком пришелся мне в грудь. Я отступил, перенес вес и ударил его ногой на несколько сантиметров ниже ребер.

И тут под своим накрахмаленным белым добоком, где-то во внутренностях под костями, я опять явственно ощутил ту часть меня, которой это ненавистно. Я получил тогда черный пояс, но довольно скоро бросил этот спорт.

За последующие десять лет инстинктивное восприятие переросло в полноценный этический кодекс – в четкую теорию по поводу того, как следует вести себя в этом жестоком мире. В повседневной жизни я старался уклоняться от любых ссор, игнорировать их и прятаться от них. Я довел до уровня искусства умение не отвечать на острые вопросы и отпускать шутки, отвлекающие от конфликта. Наградой за эти невероятные усилия было то, что я всем нравился. Пока мои друзья растрачивали многие дни жизни на ссоры и мелкие драки, я наслаждался комфортом, который давало умение ладить со всеми, всегда и во всем.

Надо сказать, отношение к избеганию конфликтов как к мудрому лайфхаку имеет под собой весьма долгую историю. Под видом благопристойности, покладистости, приятности и хороших манер оно описывается во множестве источников, начиная с древнеегипетских папирусных свитков (древнеегипетский мудрец и сановник Птаххотеп пишет: «Молчание – это то, как ты утверждаешь свое превосходство над тем, кто злословит, порождая к нему великое отвращение наблюдателей, а себе создавая доброе имя в сознании власть предержащих»)[18] и заканчивая всем известной книжкой «Как завоевывать друзей и влиять на людей» легендарного корпоративного коуча и в прошлом, кстати, активного участника дебатов Дейла Карнеги («Ha этом основании я пришел к заключению, что существует только один способ в подлунном мире добиться наилучшего результата в споре – это избежать его»)[19].

Мудрость подобных советов казалась мне неоспоримой в XXI веке. Как я уже упоминал, одной из особенностей тогдашней общественной жизни был острый дефицит хорошо аргументированных споров, но имелась и другая – неуклонное нарастание злобы и вражды между политическими оппонентами.

Отвратительные выборы 2010 года, которые один журналист назвал новым провалом австралийской политики[20], уступили место долгому периоду враждебных и неослабевающих партийных распрей. Приведу пример, характеризующий те смутные времена: в 2012 году премьер-министр Австралии Джулия Гиллард выступила в парламенте с резкой пятнадцатиминутной речью, в которой клеймила лидера оппозиции за женоненавистничество, указывая в числе прочего на то, что на одном из митингов он стоял под плакатом с надписью «Ведьму – в канаву».

Ее речь стала вирусной по всему миру, но в самой Австралии реакция была довольно смешанной и поляризованной по партийной линии. Лидер оппозиции в ответ призвал правительство «перестать разыгрывать гендерную карту», и эта фраза тоже попала в ряд крупных газет. На низшей точке этой, с позволения сказать, дискуссии люди щедро обзывали друг друга женоненавистниками или мужененавистниками – в зависимости от их реакции на упомянутые выше речи.

В эпоху яростных политических и культурных войн избегание конфликта виделось мне не только благоразумным жизненным выбором, но и добродетелью. Мое отвращение к политическим сварам зиждилось не на природной апатии, не на невежестве и не на страхе. Оно скорее напоминало то, что итальянский философ Норберто Боббио назвал mitezza (кротостью), «отвергающей разрушительную жизнь из чувства досады на очевидную тщетность ее целей»[21]. Я даже нашел теологическое обоснование для своей моральной позиции. В Священном Писании ведь не зря говорится, что подставлять другую щеку не глупость и не слабость. Это мудрость.

В этом противоречии я и существовал. Даже добившись определенного успеха в состязательных дебатах, в повседневной жизни я крайне редко с кем-либо спорил. Друзья, приходившие посмотреть на меня на дебатах, в изумлении наблюдали за моим преображением. А родители и вовсе отпускали шутки о докторе Джекилле и мистере Хайде. Но я считал свой подход исключительно эффективным.

Споры стали для меня забавой для идиотов и фанатиков. Я же был счастлив оставаться частью молчаливой, воздерживающейся середины, стоящей над дракой.

* * *

Атмосфера за столом была напряженнее некуда. Обычно на тренировках Брюс давал нам инструкции, а мы их записывали. Как на элитной кухне – мы просили разъяснений, а не обоснований. Но на этот раз все было иначе. Называя доводы соперников фигней, мы, по сути, нарушали главный принцип дебатов, которому учат в первые дни: к противнику надо относиться с уважением. Кто-то из нас высказал мнение, что дело попахивает темной стороной силы.

Брюс оглядел стол, поправил очки, почесал бороду. Отложив в сторону недоеденный кусок симита – плотного хлеба, посыпанного кунжутом, – он продолжил: «Я прошу вас делать это не потому, что хочу, чтобы вы победили любой ценой. Это вы сейчас нарушаете правила дебатов, не выслушивая до конца аргументы другой стороны. Вы с ходу соглашаетесь с оппонентами, отказывая им в более важной любезности – в том, чтобы их выслушать».

Я заглянул в свой блокнот. В колонке, отведенной для аргументов наших соперников, было написано всего ничего: пара-другая слов и коротких фраз, разбросанных по всей ее длине в случайном порядке. Конечно, идеальной стратегией это не назовешь. Но я уже начал также понимать, что притворяться, будто доводы другого человека на редкость убедительны и сильны, когда ты в действительности просто ошеломлен его рангом и статусом, тоже, скорее всего, своего рода самообман.

«Кроме того, вы же на самом деле согласны не со всеми их аргументами и доводами, от первого до последнего, правда? – спросил Брюс; голос его медленно крепчал и становился громче. – Нет, вы просто держите язык за зубами. А это трусость; это практически то же самое, что сказать кому-то „Ну да-а-а, это интересно“, утаив, что ты думаешь на самом деле.

Прямое опровержение или возражение мы выдвигаем не только ради себя и своей победы. Это одна из основных обязанностей участника дебатов. Вы просто обязаны обеспечить оппонентов достойным ответом на их аргументы, а вместе с ним и шансом улучшить, развить свои навыки. А еще ваша обязанность на дебатах заключается в том, чтобы достойно представить слушателям другую сторону истории».

Чем дольше Брюс говорил, тем больший оптимизм я распознавал в его советах. Я все лучше понимал, что опровержение – это вотум доверия не только к самому себе, но и к оппоненту; в нем изначально содержится идея, что твой соперник заслуживает того, чтобы быть с ним откровенным, и что он примет эту откровенность с уважением и изяществом. Называя аргументы оппонента фигней, мы показываем, что верим в свою способность вынести из этой дискуссии что-то полезное и позитивное.

А вот избегание конфликта, судя по всему, основано на более негативном наборе предпосылок. Такой настрой предполагает, что споры и разногласия изначально по природе своей неэффективны и разделяют людей, а то и вовсе разрушительны. Этот взгляд, скорее всего, коренится в еще более мрачном суждении о людях – в идее, что нам не стоит рассчитывать на то, что люди склонны делать друг другу добро.

Я пока не был уверен, какой из этих подходов верен, но, слушая, как Брюс заканчивает нашу последнюю перед дебатами тренировку, чувствовал, что как минимум пришел к правильному вопросу: не может ли быть так, что опровержение в спорах – не просто разрушительная сила, а нечто большее?

* * *

Зимой ожерелье огромных курортов, висящее вдоль побережья Анталии, сияло чуть менее ярко, чем летом. Огни вокруг ресторанов гасли вскоре после того, как заканчивалось время подачи ужина, а бары у бассейнов были вовсе закрыты, о чем немногочисленным гостям города сообщали односложные таблички с надписью «Межсезонье». Ко времени нашего прибытия воскресным вечером в отель, где проводился турнир, – гостиница входила в огромный роскошный курортный комплекс под названием Delphin Imperial – большинство команд соперников уже заселились.

Чемпионат мира по дебатам среди школьников, по сути, – Олимпийские игры в этом виде спорта. Впервые его проводили в 1998 году с участием команд всего из шести стран – Канады, Англии, Гонконга, Новой Зеландии, Австралии и США, и с тех пор он превратился в ежегодное двухнедельное соревнование сборных из шестидесяти стран, включая Монголию и Барбадос. Двумя годами ранее, в 2011 году, на церемонии открытия моего первого международного чемпионата по школьным дебатам в шотландском Данди, я был до глубины души поражен разнообразием национальных одежд и акцентов. Сидней, конечно, тоже город яркий и пестрый, но до экзотики, когда румыны и малайцы учатся танцевать традиционный шотландский танец кейли, ему все же далеко.

Такое глобальное представительство, очевидно, давало очень неплохое представление о том, как спорят разные народы мира. Нас, подростков шестнадцати-восемнадцати лет, многие из которых впервые в жизни выехали за рубеж, очевидные стилистические различия между сборными из разных стран просто ошарашивали: речь технократических спикеров из Сингапура кишела безупречно продуманными и лихо закрученными аргументами; восточные европейцы щедро цитировали Маркса и прочих важных теоретиков; канадцы с улыбкой били прямо в лоб (в переносном, разумеется, смысле).

Но шок от новизны вскоре сменился восхищением тем, как много сходства скрывается за этими поверхностными различиями. Почти все на турнире говорили с точки зрения причин, доказывания и его бремени. И практически все черпали материал из одного и того же кладезя риторических отсылок. Создавалось впечатление, что эта начитанная и привилегированная группа подростков нащупала свой путь к глобальному языку убеждения, основанному на богатом вокабуляре и синтаксисе убедительных аргументов.

Большую часть истории проведения чемпионата мира по дебатам среди школьников на нем безраздельно доминировала горстка богатых англоязычных стран. Внутри этой группы на самую верхушку с восемью победами поднялась Австралия (далее шли Шотландия и Новая Зеландия с четырьмя победами каждая). Но к нашему появлению конкуренция стала куда более жесткой; в финал регулярно выходили такие страны, как Южная Корея, Словения и Объединенные Арабские Эмираты. В последний раз Австралия выигрывала чемпионат семью годами ранее, в 2006-м.

Структура соревнования была проста: все команды проходят восемь предварительных раундов, а затем шестнадцать из них проходят серию раундов на выбывание, начиная с одной восьмой финала (идеальным результатом считалась победа в двенадцати раундах). Единственное, из-за чего команда могла проиграть в каждых отдельно взятых дебатах, был аргумент-возражение соперника, сумевший убедить аудиторию; за это команда зарабатывала за раунд в среднем четыре очка. Чтобы победить в турнире, сборной нужно было успешно опровергнуть сорок восемь аргументов.

Итак, зарегистрировавшись в гостинице, мы с товарищами по команде превратили свой номер, жарко натопленный двухэтажный лофт с мебелью в стиле барокко, в военный штаб. Брюс сдвинул софы и прочую мебельную мелочь к стенам, чтобы освободить посередине место для большого стола и стульев с жесткими спинками. А мы разложили на поверхности кровати листы со сводками новостей и тематическими сводками, разобрали электрические розетки для зарядных устройств ноутбуков и включили телевизор на канал Би-би-си. И приступили к делу.

Такие сессии-совещания в последнюю минуту, как правило, выявляли истинные проблемы и тревоги. Если у тебя осталось несколько часов на подготовку к чемпионату мира, на что ты употребишь это время? Некоторые из моих товарищей по команде тренировались в формулировке аргументов, другие штудировали возможные темы. Я же мог делать только одно – практиковаться в опровержениях.

В теории опровержение, или искусство опровергать аргумент-возражение, – задача проще простого. Как нам еще несколько лет назад объяснил Брюс, каждый аргумент несет на себе два бремени доказывания: он должен показать, что суть его истинна и что он важен, поскольку подтверждает заключение.

Мы должны криминализировать определенные препараты… – Заключение

…потому что они вредны для нашего здоровья – Основное утверждение

Истинность: определенные препараты действительно вредны для нашего здоровья.

Важность: если определенные препараты вредны для нашего здоровья, нам следует их криминализировать.

Ни один аргумент не даст нужного результата, если он не соответствует этому критерию.

Отсюда следует: показав, что чей-то аргумент неистинен или неважен – а лучше и то и другое, – ты сможешь его опровергнуть.

Неистинность: на самом деле эти препараты не так уж вредны для нашего здоровья.

Неважность: даже если эти препараты вредны для нашего здоровья, криминализировать их совсем не обязательно.

Данная идея лежит в основе всех опровержений, как по важным, так и по пустяшным вопросам.

Нам надо купить новую машину… – Заключение

…потому что старая вышла из моды – Основное утверждение

Неистинность: старая машина на самом деле не вышла из моды.

Неважность: даже если старая машина вышла из моды, это не значит, что надо покупать новую.

Есть несколько способов показать, что тот или иной аргумент не отвечает требованию двух видов бремени доказывания.

При опровержении по аспекту правды заявляется, что данный аргумент содержит неадекватную информацию. Его содержание может быть фактически неверным («Нет, люди в наши дни не покупают меньше хетчбэков») либо лишенным доказательств («Вы не дали мне оснований полагать, что вкусы людей меняются»). А еще в нем может содержаться противоречивая информация, которая делает изложенную в аргументе точку зрения неубедительной («Да, так утверждает Cars Daily, но Motor Enthusiasts считает иначе»).

Опровержение по аспекту важности встречается в двух разновидностях. В первом варианте в нем указывается на то, что данный аргумент не важен – что в нем не содержится причины или довода в поддержку выведенного из него заключения. Оппонент мог совершить логический скачок или неверно оценить релевантность приводимого им аргумента («А кто вообще сказал, что у нас должна быть модная машина?»).

Во втором варианте опровержение указывает на то, что аргумент перевешивается другими соображениями – что он действительно поддерживает свое заключение, но существуют не менее веские причины его не принять. Например, лучшие альтернативы («Да, мы должны ездить на модной машине, но мы могли бы достичь этого, прокачав старую») или конкурирующие соображения («Да, мы должны ездить на модной машине, но мы также должны жить по средствам»).

Словом, на практике опровержение – дело очень даже непростое.

В буддийских суттах Саччака, вступив в спор с Буддой, оказывается в весьма незавидном положении. Будда предупреждает Саччаку, что, если тот не сможет ответить на вопрос, поставленный трижды, «его голова [расколется] на семь частей»[22]. Мне кажется, бедняга тогда испытывал чувство, очень похожее на то, которое посещает вас, когда вы готовите опровержение. Ты, находясь под сильнейшим прессингом, ищешь ответ, который может материализоваться, а может и не материализоваться.

* * *

Позже тем вечером, когда мои товарищи по команде уже легли спать, я вышел на территорию отеля и устроился в пластиковом кресле у пустого бассейна. Из открытых окон близлежащих корпусов доносились звуки разговоров других команд, готовившихся к грядущему состязанию. Один женский голос, на редкость богатый и мощный, перекрывал остальные. Говорившая выдавала аргументы быстро и громко: едва я начинал вникать в одну ее мысль, как она подбрасывала следующую, и я быстро «закопался» и почувствовал, как в груди моей что-то сжалось. Ведь это было именно то, чего я боялся, – перспектива упустить свой шанс и остаться у разбитого корыта.

* * *

Первый день состязаний – понедельник – начался для нас в семь утра с завтрака. Люстры зала на первом этаже гостиницы не освещали ничего примечательного: несколько сотен подростков в явно дискомфортных, сковывающих движения строгих костюмах двигались с подносами вдоль стойки буфета. Но стоило мне войти в зал, как уши мои приспособились к звуку, и я услышал, что люди повсюду – вокруг длинных столов, у едва теплых пароварок, да везде – что-то кричат, что-то друг другу объясняют, о чем-то спорят.

Раньше этот аспект турниров по дебатам здорово меня озадачивал: где люди находят силы и энергию спорить не только во время напряженнейших раундов, но и до, и после них? А потом я понял, что одни делают это, чтобы заранее оценить уровень конкуренции, а другие просто пользуются возможностью дополнительно попрактиковаться. Ко второй группе вопросов вообще не было. Такие уж тут собираются люди. Словом, входя в одиночку в помещение, наполненное участниками дебатов, жди атаки.

И вот посреди завтрака, сидя за столом с перуанцами и чилийцами, спорившими друг с другом по-испански, я боковым зрением заметил приближавшуюся фигуру. Высокая и угловатая, одетая в черный костюм, она замаячила сбоку узким треугольником. Я посмотрел на свободное место справа, затем на свою тарелку с яичницей-болтуньей. «Тут свободно?» – услышал я. Пока парень садился, я мельком увидел его черные волосы, расчесанные на косой пробор. «Меня зовут Габриэль, я с Филиппин», – представился он и уставился на меня своими темными миндалевидными глазами.

«Ты же согласен, что альтруизм – это миф?» Я понимал, что если капитулировать сразу, то дальнейшее общение можно прекратить тут же, так сказать, на взлете. Но что-то в голосе Габриэля, пронзительном и умном, всколыхнуло во мне чувство гордости, и я отказался от этой идеи. «Тут все объясняется идеально просто. Известно, что те из наших предков, которые были более настроены на сотрудничество с другими, имели больше шансов выжить, чем те, кто заботился прежде всего о себе любимом. И что же великого в этом, с позволения сказать, стремлении делать добро для мира? Ровным счетом ничего. Чушь». От желания его перебить меня аж затрясло.

Одна из отличительных особенностей чемпионата мира по дебатам для школьников – так называемая точка информации (POI – point of information). Кроме «защищенных» первой и последней минут восьмиминутного выступления, оппоненты могут встать и предложить свою POI; спикер вправе принять либо отклонить ее. Если он ее принимает, – а он обязан сделать это во время речи хотя бы раз, – оппонент высказывает POI; по обоюдному соглашению это опровержение, замаскированное под вопрос (например: «Если альтруизм – продукт эволюции, почему люди просто не подавляют этот инстинкт, как многие другие врожденные импульсы?»). Практика эта выросла на почве традиции устных вопросов в процедуре английского парламента. Некоторые участники дебатов, получив приглашение высказать POI, и сегодня используют жест: поднимают правую руку, а левую кладут на голову. Это отсылка к далекому прошлому, когда английским парламентариям приходилось, вставая с места, придерживать парик.

В пользу POI приводились разные доводы, начиная с того, что это повышает ответственность спикера за приучение соперников думать на ходу. Но я всегда считал, что основная функция этих санкционированных перебиваний выступающего состоит в том, чтобы добавить дебатам зрелищности. Сильная POI может сбить спикера с мысли, а тот, кто ее предложил, начинает выглядеть доминирующим и грозным. С другой стороны, умная мгновенная реакция на хорошую POI делает спикера непобедимым в глазах аудитории и обычно вызывает одобрительные вопли в его честь.

В обществах, где говорение кодируется как сила, а слушание как слабость, перебивание несет в себе огромную мощь. Право перебивать – в семье, социальных группах, на работе – всегда позволяло выявлять даже самые скрытые иерархии. А еще это, как зеркало, отражало самые уродливые предрассудки общества вроде сексизма; считалось, например, что женщин перебивать не грех, а вот их за это нужно наказывать. И в повседневной беседе, и в возвышенной дискуссии, своевременно перебив говорящего, можно в корне переломить ход разговора.

Во время вторых президентских дебатов в США, состоявшихся 16 октября 2012 года, Барак Обама и Митт Ромни, два самых вежливых кандидата на нашей памяти, перебивали друг друга в среднем 1,4 раза в минуту (126 раз за девяносто минут)[23]. Обама в какой-то момент даже невозмутимо сказал: «Я привык, что меня прерывают». Обоим мужчинам и правда было что доказывать. Ромни как кандидату надо было показать, что он способен составить конкуренцию действующему президенту США. Обама же находился не в лучшей позиции после провального выступления в первом раунде дебатов, которое широко раскритиковали как вялое и тусклое. Теперь создавалось впечатление, будто оба кандидата нашли одно и то же решение своих проблем – как можно чаще перебивать оппонента.

Любопытно, что, судя по заголовкам в прессе, это решение было принято на ура[24]: «Обама наносит ответный удар в горячих вторых дебатах с Ромни» и «Соперники пришли на матч-реванш во всеоружии»[25]. Но один политолог, команда которого подсчитала, сколько раз участники дебатов перебили друг друга, увидел в этом признаки серьезной угрозы: «Президент Обама, перейдя на более агрессивный стиль, возможно, выиграл в краткосрочной перспективе. Однако такое количество перебиваний раздвигает границы пристойности в политических дебатах»[26].

Итак, сидя за столом в буфете гостиницы и набрасывая в голове ответ поязвительнее на аргумент Габриэля, я с огромным трудом сдерживался, чтобы не перебить его. Наш разговор, за которым следил в лучшем случае один человек, скучающий перуанский парень, сидевший за тем же столом, не был публичным зрелищем. Так почему же я сдерживал себя? Да потому, что считал последствия перебивания явно нежелательными и в личной, повседневной беседе.

Во-первых, такая реакция может оказаться необоснованной. Начало спора очень часто ничего не говорит о том, чем он может закончиться. Некоторые люди уходят от сути; другие используют отвлекающие маневры, чтобы отвлечь внимание от главного в своей точке зрения.

Во-вторых, перебивание скорее направлено на заключение, а не на аргумент. Большинство заключений по большинству вопросов содержат минимум один правдоподобный пункт в свою пользу, но никто не может гарантировать, что другая сторона идеально поняла один из этих аргументов.

В-третьих, перебивание соперника дает ему шанс изменить направление дебатов. Он, например, может переключиться на новый аргумент в поддержку своего заключения («Ладно, забудем об эволюции. Мы помогаем другим людям, потому что рассчитываем на их помощь в будущем») или «передвинуть ворота» исходной дискуссии («В любом случае никогда нельзя точно сказать, был поступок мотивирован альтруизмом или нет»).

И наконец, перебивая, всегда рискуешь, что оппонент сделает вывод, будто его не выслушали, как он того заслуживает. А это позволит ему либо вовсе проигнорировать оставшуюся часть разговора, либо использовать ее для протеста («Я и слова не могу вставить. Чего это ты так отбиваешься?»). Словом, слишком часто перебивая собеседника, ты, по сути, сам отказываешься от возможности переубедить его.

Зачем же тогда вообще перебивать? Один из ответов на этот вопрос таков: чтобы проявить некоторую меру власти над другим человеком. Но меня мучил еще один вопрос: достаточно ли я для этого силен? Ведь где-то далеко, под природным инстинктом доминирования, во мне явно скрывалась определенная хрупкость. Я боялся эффекта речи Габриэля, в том числе возможности того, что она убедит слушателя или представит меня косноязычным. Заняв такую оборонительную позицию, я окончательно понял сделку, которую заключает перебивающий: он отказывается от своего шанса на победу, чтобы хотя бы не проиграть.

Когда я десятью годами ранее, в далеком 2003 году, впервые увлекся дебатами, больше всего мне понравилось обещание того, что меня не будут перебивать, и, как следствие, обещание пространства, в котором я смогу находить нужные слова. Однако, как оказалось, у запрета на прерывание говорящего есть и другая сторона, и очень важная: тебе приходится компенсировать этот запрет слушанием. Не имея возможности немедленно озвучить возражения, мы вынуждены делать следующее по эффективности – внимательно слушать, подготавливая тем временем лучшее опровержение из возможных. Так мы учились кратко, в виде резюме, записывать все, что говорит оппонент.

А потом, когда я уже учился в седьмом классе, наш тренер Саймон научил нас и записывать аргументы другой стороны, и усиливать их, а только потом на них реагировать. Если соперник упускал какой-то яркий пример или важную линию рассуждений, мы должны были указать на это: «Тут оппонент мог бы сказать…» С нашей точки зрения, это было похоже на гол в свои ворота. Но Саймон настаивал, что умение отбить самые веские возражения, пусть и собственные, максимизируют наши шансы убедить аудиторию, а может, и переубедить оппонента. Это заставляет нас поднять планку и воспринимать другую сторону максимально серьезно. Если хороший спикер злорадствует по поводу ошибок соперника, то великий старается как можно быстрее их исправить.

Точки информации, ответвившиеся от самого духа дебатов, коренились в слушании. Они превращали «называние фигней», поначалу заключительный этап долгого процесса обдумывания, в рефлекторную реакцию. И за преимущества этого превращения – за вовлеченность и ответственность – приходилось платить высокую цену в форме самого убеждения.

* * *

Тем временем Габриэль приближался к концу своей лекции об эволюционной основе альтруизма. Последний кусок его опуса, в котором речь шла о муравьиных колониях, был особенно мучительным. Некоторые другие сидевшие с нами ребята поначалу еще пытались показать, будто им интересно, но теперь поблекли от скуки. «И это еще раз подтверждает мою точку зрения. В итоге альтруизм сводится к эгоизму. Что и требовалось доказать».

Мне ужасно хотелось просто сказать ему, что ничего подобного, что его аргументация полна дыр и псевдонаучных размахиваний руками. Но вместо этого я предложил: «Забудем на секунду об эволюции. А что ты скажешь об огромных благотворительных организациях, которые проделывают невероятную работу и спасают миллиарды жизней?»

Габриэль поправил галстук и сделал большой глоток сока. Я буквально видел, как его мысли спешно перебегают из муравейников в человеческую реальность. «Ну… – Довольно длинная пауза. – Ну, я бы сказал, что миллиардеры, которые жертвуют на благотворительность в то время, как их компании нещадно эксплуатируют рабочих, – самые настоящие лицемеры». Аргумент был явно гиперболизирован и груб. И все же я вынужден был признать некоторые его аспекты убедительными. И потому, когда Габриэль весьма напористо спросил в заключение: «Возражения будут?» – я ненадолго растерялся, подбирая слова.

Ни в состязательных дебатах, ни в повседневных спорах слушание противной стороны конкурентного успеха не гарантирует. Напротив, поступая так, мы подвергаемся риску, что нам подкинут аргумент получше или мы сами себя переубедим. Но мы сознательно идем на эту сделку, ведь это дает нам шанс переубедить другую сторону и вынести из обмена мнениями новые знания, нечто безмерно больше и полезнее, чем простая победа в споре.

Эта мысль напомнила мне об одном давно похороненном воспоминании из времен, когда я был пятиклассником. Зимой 2005 года наш класс повезли на экскурсию в Канберру, столицу нашей страны. Там мы в числе прочего общались с одной пожилой дамой в аккуратном шерстяном пиджаке; ее работа заключалась в расшифровке и редактировании «Хансарда» – стенограммы-отчета заседания парламента Австралии.

Хоть мы и были тогда детьми, нам всем доводилось видеть в новостях, как спорят друг с другом политики. Наша реакция на эти двадцатисекундные ролики обычно делила их по принципу «черное или белое». Лучшие ораторы казались непогрешимыми, будто они обладали некой мудростью, недостижимой для нас. Остальные же представлялись скучными и банальными.

Но тут перед нами стоял человек, посвятивший всю свою жизнь расшифровке этих дебатов во всей их красе и полноте, – госслужащая, которая имела все основания назвать себя самым внимательным слушателем страны. Кто-то из одноклассников спросил ее, чему она научилась за свою долгую карьеру. Женщина подняла один за другим два пальца и сказала:

Большинство аргументов лучше, чем вы думаете.

Ни один аргумент не безупречен.

* * *

После завтрака мы с товарищами по команде погрузились в автобус без опознавательных знаков и поехали в живописную школу, расположенную на вершине крутого холма. От красот побережья Средиземного моря с этого возвышения захватывало дух. Впрочем, ко времени, когда я ступил на территорию школы, от нервного ожидания у меня и так голова шла кругом.

В первом туре дебатов, продолжавшемся с десяти утра до полудня, мы одержали легкую победу над командой из Германии. Немцы неплохо подготовились, но сборная их была совсем неопытной. Мы, поняв это, расслабились, подняли забрала и произнесли довольно сносные речи, наполненные ленивыми, даже снисходительными опровержениями. Впоследствии Брюс здорово нас за это отчитал: «Вы были с ними слишком мягкими, – сказал он. – Это не практика. Вы не можете позволить себе оставить без внимания ни один аргумент противника. В следующем раунде такое не пройдет, так что соберитесь».

Я знал, что имеет в виду тренер: наш следующий соперник, сборная Мексики, имела репутацию одной из самых агрессивных и грозных команд в лиге. «Дайте им хоть один шанс, и ой-ой-ой», – делился шепотом своим впечатлением о мексиканцах датчанин в очереди к стойке на обеде. Услышав это, я потом изо всех сил старался сосредоточиться на толстом куске мясного пирога, но никак не мог оторвать взгляда от задней части столовой, где стояла мексиканская сборная, наряженная в темные костюмы с кроваво-красными галстуками; они пили только воду, видимо решив, что чуть позже отлично полакомятся нами.

Перед началом второго раунда я прохаживался взад-вперед по коридорам, слушая песню Эминема Lose Yourself. Вообще-то, раньше у меня никогда не возникало желания слушать Эминема – да и, если уж на то пошло, шататься вот так по людным местам. Обычно перед раундом я забивался в какой-нибудь укромный уголок и размеренно и глубоко дышал, чтобы успокоить нервы. Но в этот раз мне было необходимо открыть себе доступ к тому, что я считал врожденной человеческой способностью к агрессии. То есть в моем случае нужно было, как поет Эминем, потерять себя.

Второй раунд начался в три часа в обшитом деревянными панелями и похожем на пещеру зале на двести человек. Войдя туда, я первым делом отметил наглухо закрытые окна. Теплый воздух пах переработанным дыханием. Когда обе команды вошли, толпа школьников-зрителей, почувствовав возможность немножечко пошуметь, взорвалась оглушительными аплодисментами.

Председатель состоявшей из трех людей судебной коллегии, стильная голландка лет двадцати, призвала аудиторию к порядку. Она зачитала тему – «Недопустимо позволять СМИ вторгаться в жизнь публичных людей» – и пригласила нашего первого спикера, Ника, открыть дебаты с утверждающей позиции. Зрители, еще распаленные недавними воплями, расстегнули верхние пуговки на форме и приготовились к драке.

Ник своим звонким мальчишеским голосом начал речь. «Право на неприкосновенность частной жизни помогает людям вести более наполненную жизнь. Мы должны признать это право на законодательном уровне, потому что политики и их семьи заслуживают защиты от безжалостных тактик недобросовестных медиакомпаний». Где-то на половине выступления Ника наши оппоненты принялись довольно громко выражать свои чувства. Они фыркали и делали раздражительные жесты. Во время «окна» для точек информации аж трое из них вскочили с мест и каждые десять секунд предлагали свои идеи. Я видел, что Ник из последних сил пытается унять дрожь в голосе. Что касается меня, то агрессия, которую я старался вызвать в себе нарочно перед раундом, не шла ни в какое сравнение с реальностью.

Первый спикер с отрицающей стороны, невысокая девушка с дикой харизмой по имени Паула, поднялась на трибуну еще до того, как ее назвали. Какое-то время она стояла молча, с напускным спокойствием раскладывая бумаги на трибуне. Прошло двадцать секунд, потом тридцать. Только когда публика начала нетерпеливо ерзать и двигать стульями, Паула подняла взгляд и заговорила.

«Демократия живет и умирает благодаря способности граждан выбирать хороших представителей. Политики принимают решения, основываясь на личных убеждениях, опыте и взаимоотношениях с окружающими». Голос Паулы, вначале звучный и серьезный, постепенно повысился чуть не до визга. «Доступ к информации о политиках – это не роскошь. Это наше право. Личное становится политикой, а информация – это власть». Мне показалось, что ее голос, как открытое пламя, раздувался над гласными и спадал на согласных.

Я схватил фломастер и зафиксировал аргумент Паулы: «СМИ должны вторгаться в личную жизнь публичных людей, потому что информация персонального характера о них помогает гражданам выбирать хороших представителей». Этот аргумент, безусловно, отвечал требованию двух видов бремени доказывания.

Истинность: личная информация действительно помогает гражданам выбирать хороших представителей.

Важность: если личная информация помогает гражданам выбирать хороших представителей, то СМИ должны вторгаться в личную жизнь публичных фигур.

Это давало мне три возможности для атаки. Я мог сказать, что данный аргумент не правдив, не важен или перевешивается другими соображениями.

Неистинность: нет, личная информация не помогает гражданам выбирать хороших представителей. Большая часть информации такого рода всего лишь сплетни и слухи.

Неважность: тот факт, что личная информация может помочь гражданам выбрать хороших представителей, не означает, что СМИ должны вторгаться в личную жизнь публичных фигур. Установка видеонаблюдения в домах кандидатов тоже даст нам возможность много о них узнать, но мы же никогда себе такого не позволим.

Перевешивание: даже если у СМИ есть веские причины вторгаться в жизнь политиков, это попутно нанесет огромный и неоправданный ущерб их семьям и близким.

Пока Паула говорила, ее волосы, заплетенные в толстые косы, стукались о ее шею. Уносимая этим ритмом выше и выше, она в конце концов достигла крещендо, сформулировав заключение: «Демократии не выжить без свободной и напористой прессы. Призываю вас поддержать этот тезис». Аудитория взревела в знак согласия.

Выйдя на сцену и встав перед шумной возбужденной толпой, я сам удивился стальному, властному звучанию собственного голоса: «Все только что сказанное о СМИ – ложь. На каждое действительно серьезное расследование о публичных лицах в прессе приходятся сотни других – об их предполагаемых романах, похудении, проступках их отпрысков. Такой информационный шум только снижает уровень публичного дискурса. Голосуйте против сборной Мексики, потому что она продает фантазию».

Короче говоря, моя цель заключалась в том, чтобы назвать все сказанное Паулой фигней. Я скороговоркой выдавал свои опровержения и восхищался следом разрушений – разбитые вдребезги предпосылки, разорванные связи, опровергнутые аналогии, – который тянулся за моими разоблачениями. Вскоре я достиг опасной точки, когда слова начали опережать мысли, но замедлиться уже не мог. С каждой секундой становясь более самоуверенным, я в конце концов докатился до личных выпадов в количестве и в виде, явно превосходивших грань допустимого: «это не аргумент, а скорее набор бессмысленных идей», «продукт больного воображения», «неисправимо глупый довод». Соперники издавали звуки возмущения, но я продолжал в том же духе, стараясь использовать свое преимущество по максимуму.

К моменту, когда я вернулся на место, атмосфера в зале сильно изменилась. Паула и ее товарищи по команде были в ярости. Их тренер, бесстрашный и очень вспыльчивый человек, известный тем, что организовывал дебаты в самых отдаленных уголках мира, казалось, сам был готов выскочить на сцену. Зрители в зале напряглись в предвкушении того, что вот-вот прольется чья-то кровь. Я стиснул руки, чтобы унять дрожь от всплеска адреналина.

После завершения дебатов все вышли из зала. Паула, прежде чем пожать мне руку, несколько секунд колебалась. Рукопожатие наше было кратким и чисто формальным. Обычно на вынесение вердикта коллегии из трех судей требовалось в среднем от получаса до сорока минут. В этот крайне неприятный период, похожий на пребывание в чистилище, был один-единственный светлый момент – пойти и попросить тренера дать прогноз.

Брюс стоял на балконе, на обнесенной решеткой платформе, продуваемой ветром, и выглядел на редкость непроницаемым. Глядя вдаль сквозь темноту солнечных очков, он правой рукой приглаживал взлохмаченные волосы. Я, чуток подождав, издал звук, напоминающий «Ну, и?». Брюс повернулся к нам, стараясь не смотреть никому в глаза. «Что ж, это было неплохо, ребята. Но, думаю, вы, скорее всего, проиграете».

Далее тренер сказал, что высоко оценил наши пыл и страсть, но в своем стремлении как можно быстрее уничтожить соперника мы упустили один важнейший момент: опровержение аргументов оппонента и доказательство собственной правоты не одно и то же.

– Ваша задача в этих дебатах заключалась не в том, чтобы показать, что у другой стороны паршивые аргументы или что они плохие люди. Вам нужно было убедить слушателей в том, что радикальное ограничение свободы СМИ недопустимо. Не думаю, что у вас это получилось. Сказав хоть тысячу нет, не заставишь людей сказать да.

Далее Брюс объяснил нам, что лучшие участники дебатов всегда заканчивают опровержение позитивным утверждением. Они переключаются с нападок на то, с чем не согласны, на отстаивание того, что поддерживают, и так отвечают на вопрос: если не это, то что?

«Если медиакомпаниями движет не продвижение интересов общества, то что же? Если право на информацию – неправильный приоритет, то какой верен?» Брюс описал этот завершающий этап опровержения как процесс предоставления контрутверждения. «Разбив чей-то аргумент, вы непременно должны предложить что-то получше».

* * *

В своем знаменитом трактате «Риторика» Аристотель утверждал, что гнев всегда содержит в себе элемент удовольствия. Все начинается с осознания того, что человек (или объект его заботы) обижен. Оно ведет к боли, но при этом также порождает стремление к «демонстративной мести» обидчику. Мысль о такой мести, приятная уже просто как перспектива, – неотъемлемая часть гнева: «Поэтому хорошо сказано о гневе: „Слаще он меда, сочится сладостью и растекается по сердцам людей“»[27].

Теперь, глядя с балкона на наших недавних оппонентов, я вдруг остро осознал, как легко это удовольствие может увести спор в совсем не нужную сторону. Я вступал в дебаты с исключительно благородными намерениями, а потом моя цель сместилась на нечто совсем другое – на то, чтобы побольнее ранить оппонента, унизить его. Гнев стал моей главной мотивацией. Любопытно, кстати, что получившаяся в результате речь носила в себе некоторые признаки неприятия конфликта. Решив высмеивать ошибки соперника или идя на нападки личностного характера, мы, по сути, освобождаем себя от гораздо более трудной задачи – борьбы с фактическим разногласием, ради разрешения которого мы и схлестнулись в споре. В результате обеим сторонам приходится начинать с нуля, и то при условии, что они смогут вернуться в исходную точку.

Согласно Аристотелю, противоположность гнева – спокойствие[28], и выход из этого состояния пролегает через все то, что нас успокаивает, в том числе смех, чувство процветания, успеха или удовлетворенности. В этот список философ включил и «оправданную надежду». Я подумал, что контрутверждение, возможно, становится воплощением такой надежды. Благодаря ему на обломках прежних, ущербных ответов начинает зарождаться что-то новое и перспективное.

* * *

Решение коллегии, озвученное судьей из Нидерландов, оказалось в нашу пользу – 2:1. Мы с ребятами, конечно, были не новичками, чтобы удивиться этому, а наши соперники, тоже люди опытные, не стали тут же протестовать. Мы все, как один, надели на лица одно и то же непроницаемое выражение. А вот по залу пошел громкий шепот о неожиданном результате раунда. Судья из Индии, явно не согласная с решением коллег, сидела, сердито скрестив на груди руки, и выглядела безутешной.

За следующую неделю я сталкивался с Паулой дважды. Сначала на «культурной выставке» в четверг вечером; на этом мероприятии каждая команда организовывала стенд, представлявший ее страну другим участникам чемпионата. Мы, как и почти все остальные, явно переусердствовали с национальными закусками и недоработали с культурой. А когда орехи макадамия в шоколаде закончились, мы начали учить народ ругаться по-австралийски.

Тот вечер знаменовал для нас счастливую веху. Уже прошли три четверти предварительных раундов, и мы выиграли подряд все, что практически гарантировало нам место в финалах. Вот тогда-то у индонезийского стенда я и увидел Паулу, стоявшую совсем рядом. Она держала в руках охапку мини-сомбреро, но в остальном выглядела так же, как и во время дебатов. Мне удалось выдавить из себя кивок приветствия и промычать что-то невразумительное, после чего я поспешил отвернуться.

Позже тем же вечером я опять задумался о контрутверждении. Я думал о том, что этот крутой разворот, когда спикер переходит от возражений против к доводам за, от чьих-то ошибок к своим предложениям, в дебатах просто полезен, а в повседневной жизни крайне важен. Возражения и опровержения закладывают основу для лучших ответов на вопросы о фактах, суждениях и рецептах. Однако нелегкая работа по фактическому осознанию лучшего ответа требует от человека выйти из комфортной зоны критика и, рискуя ошибкой и отказом, выбрать ту или иную позицию.

Во второй раз я столкнулся с Паулой в пятницу, на вечеринке, где должны были объявить, какие шестнадцать сборных вышли в финал. На площадке гремела песня ранней Рианны, все было освещено огнями цвета бутылок от пива Heineken. Некоторые команды явились в костюмах, явно только для того, чтобы в девять вечера услышать объявление. Другие нарядились в черную клубную одежду и коктейльные платья, явно готовые танцевать до рассвета. И, как ни странно, и те и другие выглядели вполне органично.

Мы вышли в финал – говоря языком дебатов, «вырвались на просторы» – с пятым показателем по баллам; все из-за проигрыша Канаде в последнем предварительном раунде. Вполне достойный результат, но он выбил нас из числа команд топ-уровня. «Не обращайте на это внимания, – сказал тренер. – Завтра будет новый день».

Я столкнулся с Паулой нос к носу, уже уходя с вечеринки. В оранжевом свете, лившемся из длинных фонарей, казалось, что девушка стоит в центре вселенной. Я хотел было прошмыгнуть незамеченным, но меня выдало шарканье ботинок по тротуару. Ее глаза встретились с моими, и я не увидел в них никакой неприязни.

Мы поздоровались, а затем, чуть запнувшись, даже немного поболтали.

* * *

В прозрачном «аквариуме» состязаний по дебатам, где каждый триумф и каждая оплошность у всех на виду, новости распространяются со скоростью лесного пожара, а репутация зарабатывается за считаные часы. В том году на чемпионате мира по дебатам для школьников все говорили о команде из Эсватини, королевства на юге Африки с населением в миллион человек (эту страну называют Свазиленд, а народ, соответственно, свази). Эта национальная сборная, приехав на чемпионат такого уровня всего во второй раз, стала второй по результативности после предварительных раундов, а в финале нокаут за нокаутом принялась крушить гигантов: Шотландию, Израиль, Грецию.

Первые сообщения об успехе свази преподносились через фальшиво-комплиментарные эпитеты вроде «отважные», «предприимчивые», «решительные». Но команда проходила дальше, и скоро пустая болтовня сменилась истерикой, а мифотворческая машина состязаний заработала на всю мощь. «Это гении, на наших глазах изобретающие новый формат дебатов», – заявила мне в лифте девушка из эстонской сборной. «Это заслуга их тренера, того антрополога, который вечно околачивается возле бара отеля. Это он разрабатывает все их стратегии», – сообщил судья-грек у бассейна.

Собственное объяснение свази их успеха (они просто усердно тренировались с использованием видеодебатов, выложенных в интернете) вызывало у людей лишь подозрение и недоверие. И когда они в полуфинале, в понедельник 4 февраля, победили Сингапур в дебатах на тему государственной зарплаты для домохозяек, изумленные вздохи и охи были такие, что, казалось, в помещении высосут весь воздух.

А вот выход в плей-офф нашей команды никого особо не удивил. Хотя Австралия уже несколько лет на чемпионате мира не побеждала, мы по-прежнему считались сильными игроками. Так что известия о наших победах вызывали возгласы удивления лишь изредка. Одержав в тот понедельник сокрушительную победу над Ирландией, мы «забили» себе место в финале и, как все думали, оказались в роли Голиафа, сошедшегося в бою с Давидом; роль последнего играла команда из Эсватини. Но Брюс в автобусе после полуфинала, уже по дороге в отель, посоветовал нам максимально собраться и, как он выразился, «пристегнуться»: «Завтра вам предстоит дебатировать с самой вдохновляющей историей успеха за все время существования этого конкурса».

Вечер финала выдался ясным и безлунным. И наша команда, и сборная свази пересекали автостоянку, направляясь к главному бальному залу отеля Delphin Imperial, где должны были состояться дебаты, под несовершенным покровом тьмы. Стройные свази, одетые в тонкие рубашки с закатанными рукавами, двигались с легкостью, с которой нам в наших сковывающих движения блейзерах было не сравняться. Впрочем, когда мы вошли в зал, наполненный шумом и жаром почти четырехсот зрителей, ноги словно прилипали к полу у ребят из обеих сборных.

Ровно в семь мы заняли места на сцене, и один из девяти судей призвал зал к порядку. В судейскую коллегию входили одни из самых опытных тренеров и преподавателей дебатов, а также бывшие чемпионы мира. Одетые в пестрые национальные одежды, они напоминали Совет Безопасности ООН. Я поискал взглядом Брюса и нашел его; рядом с ним сидели мои родители с опухшими из-за смены часовых поясов и зашкаливающих эмоций глазами. Затем я посмотрел в другой конец сцены, на участников сборной свази. Их лбы блестели от пота в свете софитов, но в глазах не было ни намека на недостаток самообладания. Я снял колпачок с ручки и постарался выровнять дыхание.

Ведущая дебатов, сладкоголосая женщина из числа организаторов турнира, объявила: «Тема финала такова: „Турции следует отказаться от вступления в Европейский союз“. Утверждающая сторона: Австралия. Отрицающая сторона: Свазиленд».

Я слышал, как рядом Ник, наш первый спикер, шепотом репетировал свою речь; он должен был открывать дебаты. Я изо всех сил сжал ноги под столом, чтобы они не дрожали; я боялся, что дрожь может передаться по нашей скамье. Ник встал, подошел к трибуне и начал с фразы, повергшей всех в шок: «В каждой сказке есть момент, когда одна из сторон понимает, что она злодей. И сборная Австралии с этим смирилась. Но, как сказал Волан-де-Морт Гарри Поттеру: членство Турции в ЕС – плохая идея для Турции».

Далее Ник пустился в долгие и мудреные рассуждения о том, что членство в ЕС навредит политической независимости Турции и, как следствие, ее экономическому развитию. По правилам чемпионата мира для школьников финальный раунд – это раунд с домашней подготовкой: команды могут провести исследование по теме и написать кейсы заранее. Теоретически это призвано ослабить прессинг на детей, но по факту имеет обратный эффект, потому что в этом случае слушатели ожидают от выступающего чуть ли не совершенства.

Первый спикер свази, спокойный и уравновешенный парень по имени Вабанту, с приятным баритоном, выдал на аргументы Ника целый шквал опровержений. Он предложил по два, три, четыре возражения по каждому сколько-нибудь существенному пункту в нашем кейсе и делал это потрясающе легко. Публика восторженно перешептывалась, переводя взгляд со спикера на нашу скамейку и обратно. Я был не согласен почти со всем, что говорил Вабанту, и неустанно строчил в блокноте, записывая изъяны в его рассуждениях. А затем я увидел Брюса, сидевшего со скрещенными руками и кивающего, и резко сменил направление.

Вскоре подошла моя очередь выступать. Стоя на трибуне под внимательными взглядами зала, я видел людей только как силуэты, размытые в туманном свете ламп. Как же знакомо мне было это чувство, когда стоишь перед залом, у всех на виду, перед самым началом речи! Вглядываясь в толпу с высоты сцены, я уже не отличал друзей от врагов.

Моя роль, роль второго спикера, заключалась в том, чтобы нанести максимальный ущерб едва «поднявшемуся на крыло» кейсу оппонентов. В обычных, рядовых дебатах я бы начал с резкой атаки, чтобы отвлечь внимание аудитории от предыдущего оратора. Но в этом раунде я выбрал другой подход. «До сих пор обе команды сосредоточивались на катастрофических последствиях либо присоединения Турции к ЕС, либо отказа страны от этого курса. Каждая из них выдала страшное пророчество о неминуемой гибели Турции в случае неверного выбора. – Тут я сделал паузу и прочистил горло. – Я же хочу в своей речи нарисовать позитивную картину того, как могла бы выглядеть Турция, оставшись за пределами ЕС; я хочу нарисовать картину нации более свободной, процветающей и сплоченной, чем она станет, вступив в этот союз».

Занимаясь опровержением, я старался дополнить каждое свое возражение контрутверждением: «Мы не верим, что Турция будет иметь в ЕС реальное влияние. Мы утверждаем, что лучший способ улучшить свое глобальное положение для этой страны заключается в том, чтобы поддерживать сильную и независимую внешнюю политику». Безусловно, такой переход от критики к позитивной аргументации несколько ослабил остроту моего опровержения и, соответственно, сделал нашу команду более крупной мишенью. Зато взамен я получил сатисфакцию в форме возможности продолжить разговор. «Так что, господа судьи, я призываю вас: не голосуйте против ЕС, против перемен, против кейса команды Свазиленда, – заключил я. – Голосуйте за лучшее будущее Турции». Закончив, я вернулся на место.

Капитан свази, одетый во все черное, за исключением белых подтяжек, выскочил на сцену вихрем, на ходу бормоча что-то себе под нос. На первый взгляд этот Фанеле был обычным худощавым пареньком, но то, как он держал микрофон – очень близко ко рту, с ловкостью заправского артиста, – стало для меня первым сигналом серьезных проблем, которые могут у нас с ним возникнуть. «Что ж, мы готовы принять вызов оппонентов. Итак, каково наше позитивное видение Турции после вступления в ЕС? Большая страна, которая больше дает своему народу». Фанеле говорил очень громко и быстро, но время от времени замедлял речь, подносил микрофон чуть ли не вплотную к губам и практически прошептывал особо важную мысль; в последний раз я наблюдал этот приемчик на концерте хип-хопера Паффа Дэдди в конце 2000-х.

Слушая опровержения Фанеле, я заметил кое-что очень любопытное. В ответ на мои контрутверждения он не только возражал, но и предлагал еще одно, собственное: «Так что давайте поговорим об автономной внешней политике. Автономия определяется диапазоном доступных вам опций в той же мере, как и свободой выбора из некого узкого набора вариантов. И членство в ЕС существенно расширяет этот спектр». Длинная цепочка контрутверждений Фанеле увела нас от наших первоначальных аргументов далеко в сторону, в совершенно незнакомую нам область знаний. Получалось, что вместо простого цикла нападения и защиты мы прошли своего рода путь эволюции – продвинулись к рождению новых идей, а вместе с тем и к смещению границ нашего несогласия. Дебаты завершились в четверть девятого вечера. Девять судей вышли из зала, за ними потянулись и зрители, а мы с товарищами по команде долго стояли, обнявшись. Брюс подошел к сцене и сказал, что гордится нами. Мои мама и папа, сидевшие в первом ряду, купались во внимании наших болельщиков и доброжелателей.

Ожидая решения судей, мы отправились в буфет, и там я понял, что мнения публики разделились. Друзья говорили нам, что победа в раунде у нас в кармане, а некоторые незнакомцы – их, кстати, никто не спрашивал – сокрушенно делились соображениями о том, что мы, наверное, всё же проиграли. В общем, ситуация была шаткой. Но я в тот момент испытывал удовлетворение иного рода.

* * *

На протяжении большей части истории парламентской демократии принадлежность к оппозиционной партии (или к партии меньшинства) означала массу свободного времени. В Англии XVIII века от оппозиционеров даже не требовали посещать Парламент, и потому многие из них после выборов уезжали в свои летние резиденции – зализывать раны и планировать возврат к власти. И сами оппозиционные партии существовали как довольно свободные объединения, раздираемые извечными распрями.

Такую декадентскую норму начал менять Эдмунд Бёрк. Этот ирландский политик и ученый разработал для своей фракции консервативной партии вигов «последовательную программу, которую следует отстаивать, находясь в оппозиции»[29]. Занимаясь этим, Бёрк руководствовался своим видением того, какой должна быть партия: «группой людей, ради совместного продвижения национальных интересов объединившихся на базе конкретного принципа, единодушно ими разделяемого»[30].

«Продать» подобный взгляд на политическую оппозицию в 1700-х было невероятно трудно. Один политический оппонент писал члену фракции Бёрка: «Служить стране в оппозиции можно, только оставаясь оппозицией бесплодной. Я думаю, что стране вообще невозможно служить, кроме как придя к власти».

Однако за последующее столетие нормы изменились в пользу Бёрка. В лексикон постепенно вошли такие термины, как альтернативное правительство и оппозиция, лояльная Его Величеству, а оппозиционным партиям предоставили официальные привилегии, например возможность формировать «теневой» кабинет и влиять на официальную повестку дня парламента.

Лояльная оппозиция была для политики тем же, чем и контрутверждение для дебатов, как состязательных, так и повседневных. Оба подталкивают конфликт и разногласия к стремлению к обоюдному прогрессу. Гнев имеет тенденцию к разрушению (противника или наших с ним отношений), а вот оппозиционность означает некую форму состязания, управляемую или не очень, за рамки которой выходить непозволительно.

Мы вернулись в зал гостиницы, где наши сборные встретили звоном колоколов. Публика расселась по местам, обе команды встали на противоположных концах сцены, воцарилась полная тишина. Я видел, что Брюс и мои родители в первом ряду уже вне себя от ожиданий.

Первыми делом огласили индивидуальные результаты: меня назвали лучшим спикером турнира, вторым стал Фанеле. Я кивнул ему через сцену, и он сделал то же, но мы оба слишком нервничали, чтобы в полной мере насладиться моментом. Да мы, пожалуй, так психовали, что вообще вряд ли нормально видели друг друга. Затем на сцену вышла шотландка в широкой клетчатой юбке; она вынесла приз. Присутствие этой тонкой серебряной чаши, казалось, мгновенно изменило настроение в зале. Зрители подались вперед на сиденьях. А мы на сцене сгрудились в своих углах теснее некуда.

Главный судья, жилистый госслужащий из Сингапура, поднес микрофон ко рту: «Победителем чемпионата мира по дебатам для школьников 2013 года объявляется… Австралия!»

* * *

Утром после завтрака, перед самым отъездом, я столкнулся в холле гостиницы с капитаном команды свази. В поношенном спортивном костюме Фанеле выглядел куда более расслабленным. Он спросил меня, в какой университет я поступаю, и я ответил, что в августе, если примут, отправлюсь в Гарвард. Услышав это, Фанеле расхохотался так громко, что к нам обернулись люди даже из противоположных концов вестибюля. Он сказал, что тоже подал заявление в Гарвард и тоже ждет ответа. «Никогда не знаешь, как дело повернется, – произнес он с улыбкой. – Глядишь, в Америке окажемся в одной команде».

Глава 4. Риторика: как тронуть слушателя за душу

Тот полдень начался неудачно. Из-за грозы пришлось задержать церемонию в кампусе, которая должна была начаться в половине четвертого, и, соответственно, VIP-вечеринку с присутствием экс-президента и экс первой леди США. Торжества начались только в пять вечера[31]. Президент университета, математик и священнослужитель, открыл церемонию молитвой; речи произносились на латыни.

А затем настал момент, ради которого, собственно, и собралась эта немногочисленная группа. Сдержанный невысокий мужчина лет сорока, в котором узнавался сын второго президента США, взял слово и начал речь, но уже на английском языке. История, которую он рассказал, была грустной, однако вселяла надежду.

Он говорил о том, как при возрождении ораторского искусства в современной Европе муза по имени Красноречие, пробудившись от тысячелетнего сна, обнаружила, что мир ее изменился до неузнаваемости[32]. Она силилась понять, что ей говорят, но ничего не получалось. Скоро она узнала, что ее любимые языки вымерли и люди ее не понимают.

Муза и правда долго спала. Первые признаки физического разложения – тремор, усталость, паралич – она начала замечать еще во время падения Римской республики, когда ораторы переключились с убеждения граждан на прославление диктаторов. Но она еще как-то сопротивлялась на протяжении столетий, пока не настали «темные века» Средневековья.

Теперь же, странствуя по этому новому для нее миру, Красноречие первым делом отправилась туда, где когда-то была наиболее активна.

Но в общественных местах – на городских площадях и в театрах – было пусто. Или же, еще хуже, их заполонили софисты и шарлатаны. Впрочем, там нашлось зрелище и побезобразнее, заставившее музу сразу же ретироваться: голова Цицерона, одного из ее любимых ораторов, обращенная в камень и помещенная на трибуну в качестве украшения.

Затем бедняжка отправилась в суды. То, что она там увидела, вызвало у нее еще большую тревогу. Поднявшись по ступенькам к зданию суда, она узрела свое дорогое дитя, Убеждение, закованное в цепи и стреноженное буквой закона. А еще муза увидела версию самой себя, жалко бормочущую что-то, заикаясь и запинаясь, на латыни, придавленную тяжестью тысяч фолиантов.

В третьем месте, в совещательных собраниях, музе повезло больше. Там она получила доступ в некоторые из молодых парламентов Европы и, с большим трудом выучив тамошние языки, начала помогать европейским политикам. Но прежней собой она уже не стала.

Так начиналась история, рассказанная Джоном Куинси Адамсом 12 июня 1806 года на его инаугурации в качестве первого Бойлстонского профессора риторики и ораторского искусства в Гарвардском университете.

Риторика, или искусство убедительной речи, считалась изюминкой учебной программы Гарварда с момента его основания в 1636 году. Там читались лекции по этому предмету, а студенты были обязаны ежемесячно произносить речи. Это требование отражало также первоначальную миссию учебного заведения – обучение пуританских проповедников. Но дарование Бойлстонского профессорства было знаменательным событием, гарантировавшим преемственность преподавания риторики из поколения в поколение.

Адамса нельзя назвать очевидным кандидатом на эту должность. Помимо того что он был политиком, а не ученым, его вечно терзали сомнения по поводу собственных ораторских навыков. В дневниках он часто распекал себя за манеру речи, которую считал слишком «медленной, нерешительной и часто чрезвычайно запутанной», и за склонность заканчивать предложение неправильным словом[33].

Адамс действительно привнес в эту роль смысл и чувство политической цели. Его отец однажды выразил надежду, что красноречие когда-нибудь станет характерной особенностью американской политической жизни – идеалом, через Дэвида Юма уходящим корнями к Древней Греции[34]. А Джон Куинси Адамс непосредственно взял на себя эту задачу, вознамерившись обучить риторическому мастерству следующее поколение американских лидеров, в том числе политических.

Именно тут, по словам Адамса, тлела искра надежды для музы по имени Красноречие. Она к тому времени томилась в парламентах Европы, угнетаемая ее деспотами. Но, возможно, она могла обрести более подходящий новый дом в США. «При чисто республиканском правительстве, в стране, где каждый гражданин проявляет искренний интерес к делам нации… глас красноречия никогда не будет тщетным», – провозгласил Адамс[35].

Первый Бойлстонский профессор начал преподавать в свой сороковой день рождения и оставил эту должность три года спустя, вернувшись на государственную службу. Его последняя лекция привлекла в часовню толпы слушателей и, по словам писателя Ральфа Уолдо Эмерсона, приехавшего в университет много лет спустя, «еще долго в нем гремела»[36]. Через год после ухода Адамса его лекции были изданы в виде книги – в знак великого вклада Америки в ораторское искусство, в котором до этого безраздельно доминировали классические и континентальные авторы.

В 1825 году Джон Куинси Адамс был избран президентом США. Пропрезидентствовав один срок, он провел остаток жизни в американском Конгрессе. Там он заработал безупречную репутацию благодаря неуклонной борьбе против рабства, кульминацией которой стала восьмичасовая речь в Верховном суде, в которой политик защищал африканцев в деле о невольничьем испанском корабле «Ла Амистад». Репутация эта пришла к нему вместе с прозвищем «Красноречивый старец»; такое же было у знаменитого древнегреческого оратора Исократа.

О славном жизненном пути Адамса я прочел в августе 2013 года во время авиаперелета длиной в сутки из Сиднея в Бостон. В этом путешествии все было катастрофическим: его длительность, спертость воздуха, питание, да все. Но стоило мне дойти до страниц, посвященных истории США, как я почувствовал себя так, будто кто-то разбил иллюминатор и впустил в салон струю свежего воздуха.

Отчасти это объяснялось тем, что речь в той истории шла о месте, куда я направлялся. Для восемнадцатилетнего парня, подверженного грандиозным идеям, мысль Адамса об Америке звучала очень многообещающе. Он говорил о молодой республике, которой суждено возродить демократическую традицию и которая при этом достаточно открыта для того, чтобы один человек мог повлиять на ее будущее.

С такого угла Адамс виделся мне не столько выразителем этой идеи, сколько ее воплощением. В его биографии четко прослеживался сюжет пса, который благодаря упорному труду и учебе научился рычать как лев. Я даже увидел в ней мифические элементы (этот президентский сын совершенно не подходил под определение выскочки). Но и в этом тоже была своего рода американская романтика: эта страна настаивала на своем месте в центре мира, но признавала, что она – претендент-аутсайдер.

А как насчет того факта, что Адамс говорил на своей инаугурации о красноречии? Ну, это так, для вящей убедительности.

* * *

С концепцией риторики я впервые познакомился зимой в шестом классе. Мы с одноклассниками сидели на полу, скрестив ноги, в классе со стенами красного кирпича, а миссис Гилкрист, этакая динамо-машина с фиолетовыми волосами и первая учительница, в которую я был влюблен, рассказывала нам о риторике. «Риторика касается всех элементов, которые входят в практику убедительной речи: слов, речи, жестов, структуры. Если аргументация – это то, что мы говорим, то риторика – то, как мы это говорим. Посмотрите на меня. Как я стою?» Тут миссис Гилкрист одну за другой без малейших усилий сменила ряд поз; одни были экспансивные, другие печальные. «А как звучит мой голос?» Прямо на наших глазах простая учительница превратилась в величественную даму в пылу громоподобной речи. А потом в скромную сжавшуюся фиалку, чей голосок едва был слышен. Ребята были так заворожены этим действом, что некоторые забыли, как моргать.

Но стоило миссис Гилкрист перейти от этого театрального представления к рассказу о древних истоках риторики, большинство моих одноклассников начали терять интерес. Мне их отсутствие энтузиазма было вполне понятным: разве есть места, где можно использовать слово logos, не рискуя прослыть заучкой или показушником?

Однако у меня каждое слово миссис Гилкрист на том уроке вызывало огромный и неподдельный интерес. Мне уже было отлично известно, что манера речи в корне меняет понимание сказанного человеком. К этому времени, в 2006 году, я уже неплохо знал английский, но тонкие нюансы акцента, произношения и идиом четко помечали меня как чужака. Я никогда не считал свои идеи менее интересными или ценными, чем идеи сверстников, но при этом знал, что распределение доверия – материя крайне непостоянная.

А еще я быстро понял и принял, что к ораторскому мастерству приходят не благодаря врожденному таланту, а благодаря учебе, образованию. С момента приезда в Австралию я учил новый язык упорно и кропотливо: записывал в блокноты слова и фразы, повторял предложения, прослушивал записи на английском, репетировал позы и жесты. И считать риторическое искусство продуктом гения казалось мне роскошью, которую я просто не мог себе позволить.

В тот день в остальной части урока миссис Гилкрист меня особенно привлекала одна любопытная деталь. Оказывается, многие учителя риторики в Древней Греции, известные как софисты, не были афинянами. Это были ученые и ораторы из дальних стран, иммигранты.

Затем, уже в средней школе, я увидел в дебатах занятие, в котором к риторике тоже относятся как к ремеслу, а не как к врожденной способности.

Тренеры в школе Баркер-колледжа не ожидали от нас совершенства, но и небрежности не терпели. Они муштровали нас бесконечными упражнениями, чтобы искоренить тики или слова-паразиты («гм», «ну» и т. д.) и навязчивые жесты (ерзанье, переминание с ноги на ногу, скрещивание рук на груди). Упражнения были, например, такими.

Подсчет: произносить одноминутную речь на любую тему перед другим человеком. Попроси слушателя посчитать, сколько раз у тебя начинался нервный тик. Повторяй упражнение до тех пор, пока их число не дойдет до нуля.

Перезапуск: произносить одноминутную речь на любую тему. Каждый раз, когда начинается нервный тик, начинай предложение сначала. Повторяй, пока не произнесешь всю речь с начала до конца без тиков.

Наказание: произносить одноминутную речь на любую тему перед другим человеком. Каждый раз, когда у тебя начинается тик, слушатель имеет право тебя наказать (например, швырнуть скомканной в шарик бумажкой). Повторяй, пока число наказаний не дойдет до нуля.

В школе на уроках риторики дискуссии тяготели в основном к гиперболам и абстракциям, но в дискуссионных клубах придерживались более серьезного подхода. Мы относились к языку и речи максимально уважительно и внимательно, ведь они помогали нам побеждать.

Иными словами, скука рутинных упражнений шла в комплекте с обещанием вознаграждения в форме красноречия или манеры речи, которая заставляет других людей остановиться и выслушать тебя. А вот чего я тогда не мог знать, так это того, что благодаря стремлению отточить навыки риторики я не только объезжу весь мир, но и поступлю в Гарвардский колледж. Это стало важнейшей вехой в моей жизни – я буквально «проговорил» себе путь в места, претензии на принадлежность к которым были в моем случае весьма сомнительными.

Вкатывая две огромные сумки во двор Гарвардского колледжа утром 26 августа 2013 года, я думал о связи этого момента с тем давним уроком миссис Гилкрист. День был столь прекрасен, что его великолепие не портил даже университетский оркестр. В нескольких метрах впереди шагала одетая в джинсы мама, которая, ловко увертываясь от чемоданов, ящиков и предметов мебели, рассуждала о том, что не я, а она должна заезжать сейчас в общагу. «Я бы извлекла из этого места гораздо больше пользы», – сказала она, хмуря брови в притворном протесте.

Общежитие, в которое меня распределили, называлось Страус-холл. Это было четырехэтажное здание в стиле колониального возрождения, приютившееся в самом углу главного двора. Волоча сумки вверх по крутой парадной лестнице, я поприветствовал с десяток новых соседей; у всех были детские лица, лоснившиеся от пота. В комнате С-31, уютной, обшитой деревянными панелями, с камином, трое моих соседей и их родственники уже были заняты делом; в руках у них виднелись метлы и разводные ключи. В жизненных ситуациях, когда нужно, что называется, растопить лед, я обычно инстинктивно ретировался, но на этот раз, смирившись, что мне с этими людьми жить, я сумел улыбнуться и бодро поприветствовать присутствовавших. Вскоре мы уже плечом к плечу собирали общую мебель.

Из трех ребят мне больше всех понравился Иона. Это был парень с броскими чертами лица – проницательные голубые глаза, рыжие волосы – и подтянутым, спортивным телом, но его жесты и движения выдавали природную мягкость. Первая же книга, вытащенная им из сумки, разоблачала его интерес к теме крупных пожертвований на политические цели. Его родители, общительная и симпатичная пара из массачусетского Нортгемптона, легко нашли с моей мамой общий язык.

За совместным обедом с семьями новых соседей в Border Cafe, шумном техасско-мексиканском ресторане с розовыми стенами и нескончаемой разудалой музыкой, я, порядком устав от вежливой беседы ни о чем, решил втянуть Иону в разговор о его любимой политике. «Я думаю, что американские либералы слишком бесятся из-за пожертвований в поддержку избирательных кампаний. Люди отстаивают свои политические интересы всеми возможными способами. Так почему же не деньгами, что в этом плохого?» Я сам был с этим в принципе не согласен, а взял это утверждение из одних дебатов, но решил, что смогу обосновать свою позицию. Иона тут же отставил свою кесадилью, а двое других наших соседей по комнате завели свой разговор. «Ты это серьезно?»

За следующие пять минут Иона ни разу не повысил голос ни по тону, ни по громкости, но все равно это был другой голос. Он говорил с серьезностью, в которой звенела максимальная настойчивость. Аргумент, который он привел, скорее тяготел к разоблачению, чем к полемике. Размашисто жестикулируя, Иона рассказывал свои истории; он использовал слова вроде честность и справедливость без малейшего намека на иронию. «Так что да, нас это действительно страшно бесит». К тому времени, как он произнес эту заключительную фразу, его рыжие волосы, казалось, порядком потемнели.

Я спросил Иону, участвовал ли он когда-нибудь в дебатах. «У тебя бы точно получилось», – заверил я. Он помолчал, а затем сказал как будто в шутку: «Не, такое мне не по душе». Помнится, я тогда подумал, уж не принял ли он меня за какого-нибудь религиозного фанатика, раз о душе заговорил.

Мы вышли из ресторана, и я поймал маме такси до аэропорта. Глядя на ее заплаканное лицо, я с ужасом осознал, что не увижу ее до конца года и наша следующая встреча, втиснутая в летние каникулы, будет измеряться не месяцами или годами, а всего лишь неделями. Меня вдруг страшно удивило, как я мог упустить этот факт, и я подумал, не забыли ли о нем и мои родители. А еще я подумал, не были ли самообманом неизбежные издержки, связанные с моим выбором колледжа, расположенного от дома на полпути к другому краю света. Перед тем как сесть в такси, мама вытащила из сумки каменную фигурку, купленную ранее у местного художника в Анталии. «Это талисман, он будет тебя охранять», – сказала она.

Остаток дня я мотался с одной ознакомительной лекции на другую, в результате чего узнал, что университет представляет собой гипервербальное место. Никто из нашей когорты из тысячи шестисот с лишним первокурсников особенно мудрым не казался, но почти все ребята обладали сообразительностью и остроумием, которые проявлялись в словесной форме. И все испытывали непреодолимую потребность высказаться и объяснить окружающим свои взгляды.

В такой обстановке споры играли крайне важную роль. Они служили для людей естественным способом выступить перед публикой, доказать свою точку зрения и оценить друг друга. Люди спорили о поп-культуре за ужином и о политике вечером, после общего собрания, на котором подводились итоги ознакомительного дня. Я, по своему обыкновению, старался держаться подальше от драки, но не мог не чувствовать близости со спорщиками.

К одиннадцати я был выжат как лимон. Соседи по комнате уже легли спать, а я, растянувшись на диване, отправлял домой эсэмэски. Я уже пошел было выключать свет в общей гостиной, когда услышал стук в дверь. «Кто бы это мог быть?» Я подумал, что это, возможно, сосед снизу, который раньше во всеуслышание заявлял о своей любви к поздним беседам. Ужасающая, надо сказать, перспективка в такой поздний час.

Стук в дверь повторился. «Это Фанеле!»

Когда мы впервые познакомились девять месяцев назад, Фанеле был худеньким парнишкой; теперь же он выглядел куда более солидным, даже расслабленным. «Ага! Это точно Бо Со! Бо Со, дружище!» Его бодрый голос громыхал на грани смеха, сам он уверенно прошествовал мимо меня в гостиную.

Я не стал спрашивать Фанеле, как он меня нашел. Ни это, ни краткая светская беседа о нашем опыте первого дня в университете, которая последовала далее, казалось, не имели особого значения. Вместо этого я задал ему вопрос, который крутился в моей голове уже несколько месяцев: «Слушай, а как команда свази попала тогда на чемпионат мира по дебатам среди школьников?»

Фанеле рассмеялся. «Все удивляешься, что африканцы умудрились выйти в финал?» Я издал несколько смущенных звуков в знак протеста. А он опять завел рассказ о том, что их команда отсмотрела сотни часов видеодебатов, а затем записывала свои выступления и анализировала каждое решение, каждое движение, каждый жест и каждый тик. «Мы действительно просто вкалывали как лошади, чувак. И никакого волшебства». Я сказал ему, что полностью с ним согласен.

Потом Фанеле заявил, что тоже хочет меня кое о чем спросить: «Бо, а тебе не кажется, что нам нужно попытаться выиграть чемпионат мира по дебатам?» Не успел я и слова сказать в ответ, как он выдал серию аргументов, наполовину явно отрепетированных, наполовину импровизированных. Его голос становился все громче, а выражение лица все более напряженным. Дерзость его амбиций, очень сильно претендовавших не только на его собственное, но и на мое время, меня ошарашила. Но я не мог отрицать его непревзойденной способности выбирать нужные слова. «Это же твое, чувак, это ты сам», – заявил он.

Слушая Фанеле, я начал верить, что то, благодаря чему я оказался в этом замечательном месте, возможно, поможет мне пройти и через годы учебы.

* * *

Далее занятия начались всерьез, и университетский городок стал совсем другим.

В Гарварде студентам не нужно выбирать специальность до второго семестра второго курса – тут есть элемент гибкости, призванный предоставить новичкам пространство для экспериментов. Я приехал сюда, уже зная, что буду изучать философию; я считал этот предмет подходящим для себя, потому что неплохо преуспевал в дебатах. Так что во второй вторник семестра я прямиком помчался на день открытых дверей философского факультета.

В огромную пыльную библиотеку на втором этаже Эмерсон-Холла, здания факультета философии, я зашел с небольшим опозданием. Группа преподавателей в передней части помещения уже описывала свой предмет – со все возрастающим, надо сказать, уровнем абстрактности: «Цель философа не в том, чтобы найти правильный ответ, а в том, чтобы всесторонне исследовать причины любого полученного ответа», «Ставить правильные вопросы неизмеримо лучше, чем находить правильные ответы», «Правильнее всего задаться вопросом „А что есть вопрос?“». В толпе студентов слышался задумчивый ропот.

После презентации я ввязался в разговор с преподавателем логики. Это был пожилой мужчина в шерстяной жилетке, который довольно визгливым голосом сообщал проходящим мимо о том, что печенье, разложенное им на столике, марки Leibniz. «Ну, как немецкий философ Лейбниц», – пояснил он, глядя на меня выжидающе. Я отхлебнул из стаканчика воды и, сказав, что немного занимался дебатами в школе, спросил его мнение о том, можно ли считать этот опыт полезной подготовкой к изучению философии. Он поправил очки. «Скорее всего, нет, – ответил он. – Мы тут скорее на стороне Сократа, чем Горгия».

Позже днем я нашел ссылку на людей, о которых он говорил.

Горгий, родившийся в 483 году до нашей эры, был странствующим оратором, или софистом; он читал публичные лекции – например, на тему «Нельзя винить Елену за Троянскую войну» – и обучал молодежь ораторскому искусству[37]. Он пришел в Афины, когда ему было уже за шестьдесят, чтобы попросить военной защиты для своего родного города Леонтини, что на острове Сицилия, и остался жить в большом городе. Некоторые критики воротили от него носы, но влияние этого человека на окружающих было неоспоримым. Он увлекал людей толпами, по сути, погружал их в транс.

И вот однажды вечером Горгий долго разглагольствовал на званом обеде, и его перебил другой гость, лохматый мужчина по имени Сократ. Философ в лоб задал ему прямой вопрос: «Как нам называть тебя и какое искусство ты исповедуешь?»[38] Горгий ответил: «Риторика, Сократ, мое искусство».

В начале беседы софист излучал уверенность. По его словам, риторика способна убеждать толпы в том, что, «если тебе дана власть произносить это слово, ты сделаешь своим рабом и врачевателя, и наставника». Но потом Сократ начал задавать ему вопросы. И быстро вырвал у Горгия признание в том, что «риторика… создает веру в праведное и неправедное, но не дает людям никаких наставлений о них». Иными словами, это искусство убеждения никак не связано с истиной, и, чтобы перетянуть слушателя на свою сторону, в нем используются любые средства. Горгий принял вызов: «Сократ, риторикой следует пользоваться так же, как и любым другим состязательным видом искусства, то есть не против всех; ритору запрещено злоупотреблять своей силой так же, как кулачному бойцу».

На этом этапе Горгий попытался было приостановить дискуссию под предлогом, что общество якобы заскучало, но другие гости криками попросили спорщиков продолжить. Тогда философ снова пошел в атаку.

Сократ: По сути, ты говоришь, что ритор обладает большей силой убеждения, чем врач, даже в вопросах здоровья?

Горгий: Да, с очень многими людьми это так.

Сократ: Ты хочешь сказать, с невежественными людьми, ведь с теми, кто сведущ, он вряд ли будет иметь большую силу убеждения.

Горгий: Совершенно верно.

Сократ: Но если ритор обладает большей силой убеждения, чем врач, то получается, что власть его больше власти сведущего?

Горгий: Конечно.

Сократ: Хоть он и не врач.

Горгий: Не врач.

Это дает Сократу необходимую ему лазейку, и вскоре философ делает заключение: риторика – это не столько искусство, сколько форма самообольщения, приносящая удовольствие и удовлетворение.

«Я называю ее не искусством, – сказал он, – а лишь опытом, ведь она не может ни объяснить, ни обосновать природу собственного применения. Я вообще никогда не называю искусством иррациональное». Риторика, по словам Сократа, больше похожа на кулинарию, чем на философию. И Горгий не нашел что на это ответить.

И все же, невзирая на не слишком позитивный результат той дискуссии, риторика жила и процветала веками. Древние римляне, в том числе Цицерон и Квинтилиан, существенно обогатили греческую традицию, а китайцы и индийцы разработали собственные теории и каноны. В университетах средневековой Европы риторика наряду с арифметикой, геометрией, астрономией, музыкой, грамматикой и логикой входила в число первой семерки гуманитарных наук[39].

И все же теперь, две тысячи лет спустя, я не мог не согласиться с тем, что Сократ победил. В наше время слово софист считается оскорблением, а риторика означает «просто риторика»; это термин для обозначения пустой, неумной и претенциозной речи. Думая об искусстве риторики, люди все чаще считали его либо древним артефактом, либо забавой для политических и культурных элит. В результате этот термин все чаще подвергался насмешкам разного сорта демагогов и телеведущих, которые часто сопровождают свои шоу табличками вроде «Разговор начистоту» и «Без „воды“ и прикрас».

Даже в этом славном университете, спустя двести лет после того, как Джон Куинси Адамс произнес свою речь, риторика, казалось, полностью сдала свои позиции. Студенты быстренько распределились по вводным курсам по экономике, информатике, статистике и естественным наукам – самым популярным в колледже, – и хаотичные споры и разговоры в столовых сменились обсуждением конкретных проблем[40]. Даже в гуманитарных науках к устному слову относились с какой-то стыдливостью. Обучение ораторскому искусству, когда-то обязательное для каждого студента, было сокращено до факультативных практических занятий группы максимум человек в восемьдесят. А двое последних Бойлстоновских профессоров оба были поэтами[41].

В этом многовековом упадке риторики я видел влияние накладывающихся друг на друга тенденций. Сначала появление и подъем современной науки способствовали продвижению идеи, что риторика неточна и иррациональна. В Англии XVII века философ Фрэнсис Бэкон призывал к новым формам риторики, которые годились бы для сообщения людям об открытиях, сделанных с помощью научных методик. Он, конечно, оставлял некоторое место для «творческого стиля», но в основном ратовал за простоту без «метафорических прикрас, сокровищ красноречия и тому подобной пустоты»[42]. И его идея сохранялась веками.

Затем, с появлением книгопечатания и массовых изданий, коммуникации с устных форм в существенной мере сместились на письменные. В 1870-х новый президент Гарвардского университета Чарльз Элиот решил перейти с общей учебной программы на факультативную модель, которая позволяла каждому студенту выбирать учебные курсы в соответствии с природными склонностями и особыми качествами своего ума[43]. Что же касается обязательных предметов, он впервые за двести тридцать с лишним лет сделал ораторское искусство факультативным, а обязательный курс писательского мастерства, напротив, ввел с первого года. На рубеже веков большинство колледжей в США последовали этому примеру, заменив «курс риторики, распределенный на четыре года, годичным обязательным курсом по написанию сочинений для первокурсников»[44].

Более того, по мере культурного роста более широких слоев общества традиционные представления о хорошем языке постепенно вышли из моды. В 1920-х только что созданная в Британии радиовещательная компания (British Broadcasting Company – BBC) сформировала консультативный комитет из светил-джентльменов, которые должны были давать рекомендации по правильному произношению; ну, чтобы все было как в лучших домах Лондона[45]. После Второй мировой войны комитет распустили, и на Би-би-си стало можно услышать разные региональные акценты. Позже предпринимались усилия по восстановлению и других опальных наречий, таких, например, как синглиш в Сингапуре, что также способствовало ослаблению интереса общества к универсальным представлениям о хорошей риторике.

И наконец, ослабление этого интереса отлично коррелировало с ростом антиэлитных настроений народа. Презрение к «политической риторике» было вполне оправданной реакцией на вопиющие злоупотребления наших политических лидеров, включая откровенную ложь и очевидное вешание лапши на уши. А еще в нем, словно в зеркале, отражалось серьезное подозрение, что власть предержащие, упражняясь в сладкоречивости, на самом деле действуют отнюдь не в интересах общества. В этом контексте поучения Бориса Джонсона – тогдашнего мэра Лондона – о «нисходящем триколоне с анафорой» в речах Черчилля, мягко говоря, раздражали[46].

В начале сентября 2013 года, всего через несколько недель после начала моего первого семестра в колледже, все эти тенденции, казалось, вступили в сговор, чтобы создать для меня настоящее. Они в совокупности поднимали один простой, но крайне важный вопрос: какого же рода риторика желательна (и возможна) в наши дни?

* * *

Каждый понедельник после занятий Фанеле стучал в мою дверь в общежитии, и мы вдвоем отправлялись к семи вечера в минимально вентилируемую круглосуточную Библиотеку Ламонта, на тренировку по дебатам. Университетский клуб по парламентским дебатам – Дебатный союз Гарвардского колледжа – считался одним из лучших в мире. Однако, в отличие от его собратьев, таких же союзов из Оксфорда и Кембриджа, у нашего не было ни здания, ни даже собственного помещения. Так что пятьдесят с лишним членов союза вечно таскались по всему кампусу в поисках места, где бы им подебатировать.

Как оказалось, дебаты в университете и в школе различаются в ряде неуловимых, но весьма важных аспектов. В колледже команда состояла не из трех, а из двух человек, что еще больше усиливало давление на каждого спикера и на слаженность их действий. Другими были и сами игроки. Если в школах дебаты часто были единственным прибежищем для детей, развитых лучше сверстников, то в колледже можно было выбирать из сотен разных клубов и видов деятельности. Так что тут в дебатах участвовали только истинно «верующие», и, подобно остаткам сахара, пригоревшего на дне кастрюли, они обычно были жесткими, непоколебимыми и немного с горчинкой.

Фанеле и я вступали в союз с сильным чувством, что мы тут свои. Мы знали, что ежегодно к команде присоединяется около тридцати первокурсников и в следующие несколько месяцев два десятка из них уходят, поняв, что шансов на успех у них нет. Мы же намеревались остаться до конца.

Этому высокомерию во многом способствовало взаимное уважение. В то время как народ вокруг нас говорил в основном на сухом и точном языке науки, мы с Фанеле предавались беседам, длившимся днями и вечерами, утоляя тем самым обоюдную жажду больших идей и ярких острот. Фанеле было девятнадцать – всего на год старше меня, – но он обладал совершенно не свойственной мне самоуверенностью. Своим раскатистым голосом он громко высказывался о политике и об общественных нравах. А если шутка казалась ему смешной, он хохотал до упаду. Споря с новым другом, я часто испытывал двоякое чувство: одна часть меня хотела, чтобы он принял мою точку зрения, а вторая разрывалась от желания, чтобы он оставался таким, как есть.

В первые недели у нас обоих была только одна жалоба на дебатный союз: на понедельничных тренировках нам не давали высказаться. Вместо этого наш тренер, жилистый второкурсник умного вида по имени Дэниел, читал серьезные лекции о финансовых кризисах и законах войны. Даже более практические занятия были скучноватыми. И вот только на четвертой тренировке, в третий понедельник сентября, холоднющим вечером, явным предвестником грядущей зимы, Дэниел наконец попросил нас достать тетради. «Сегодня вечером мы будем практиковать „поток“, то есть навык ведения записей по ходу разговора с оппонентом». Затем он открыл гроссбух – огромную серую папку, набитую листками с прошлыми кейсами и другими материалами, – и принялся читать нам текст, пропагандировавший веганство и написанный организацией PETA (People for the Ethical Treatment of Animals – «Люди за этическое обращение с животными»).

Ежегодно люди убивают ради еды десятки миллиардов животных, а до этого большинство из них проводят жизнь в постоянном страхе и мучениях. Почти все животные, выращиваемые сегодня в Америке для употребления в пищу, разлучены со своими семьями и всю жизнь содержатся в переполненных грязных хлевах в поистине ужасающих условиях. Их мучают и увечат без обезболивающих; они лишены всего, что для них природно и важно. На бойнях перед самой гибелью многие животные понимают, что им грозит, и тщетно стараются спастись[47].

Ну, что бы вы записали, слушая такой текст? Проблема в том, что это чисто описательный отрывок. Каждое из содержавшихся в нем утверждений в целом поддерживало вывод автора, но не каждый требовал отдельной реакции. Например, оспаривать, что помещения для содержания животных всегда грязные, означало бы в какой-то мере отойти от сути.

Я еще на школьных дебатах научился, что в таком случае правильнее всего выделить и изолировать основное утверждение. Для этого надо принять заключение оппонента («Мы все должны быть веганами»), добавить союз потому что и задать себе вопрос: как спикер мог бы закончить это предложение? Данный подход позволил мне выявить два ключевых аргумента, скрытых в прочитанном нам отрывке.

Мы все должны быть веганами, потому что…

…животные содержатся в ужасающих условиях

…животных умерщвляют недопустимо жестоким способом

Использовать эту сложную версию восприятия текста на слух в реальном времени было трудно. Дэниел скороговоркой зачитал с дюжину аргументов, а мы, первокурсники, старались не отставать. Некоторые ребята строчили невероятно быстро, протыкая листы тетради фломастерами. Другие выбрали нормальный рабочий темп, стараясь не терять хладнокровия, даже когда начали явно отставать. Час минул в духе экзамена в школе для секретарей, и его никто из нас не сдал. «Что ж, повторение – мать учения», – сказал Дэниел, направляясь к двери.

Пересекая темный и ветреный двор по пути в общежитие, мы с Фанеле изливали друг другу недовольство. То, что ценилось в этом союзе, казалось, полностью противоречило нашему видению дебатов; мы воспринимали их как занятие экспансивное, страстное, даже сексуальное. Расставаясь тем вечером, мы нашли некоторое утешение в идее, что этот первый месяц был наверняка просто репетицией. «Зубрежка есть зубрежка, а дебаты есть дебаты», – сказал тогда Фанеле. Первый турнир нового сезона Американской ассоциации парламентских дебатов (соревнования будут проводиться еженедельно по всей стране в течение года) был запланирован в Колумбийском университете Манхэттена на конец недели.

* * *

20 сентября в пятницу, в полдень, мы с Фанеле завернули с Бродвея направо и остановились, чтобы оглядеться. В нескольких шагах от нас внушительные кварталы зданий из красного кирпича уступили место огромной площади, кишащей жизнью. После пяти часов в автобусе прически наши были далеки от совершенства, да и одежда порядком помялась, но сейчас, в потоках освежающего бриза, мы почувствовали, что дух наш возрождается.

Стоя на невысокой лестнице, ведущей к дверям главной библиотеки, Фанеле сфотографировал ионические колонны и бирюзовые крыши. Затем он приобнял меня за плечи и сказал, что наше время пришло.

Атмосфера в генеральной ассамблее – известный термин для обозначения любого большого зала, где участники дебатов ждут начала следующего раунда, – была напряженной; в воздухе пахло застоявшимся кофе. С сотню студентов университетов со всех концов США толпились в тепле помещения, обмениваясь последними сплетнями и всякими идеями. Мы с Фанеле приткнулись у черного входа, не решаясь вступать в разговор и боясь далеко уходить.

В первом раунде мы схлестнулись с парой нервных первокурсников из Суортмора, гуманитарного колледжа из Пенсильвании. Эти ребята – миниатюрный парень в огромных очках и девушка, постоянно что-то свирепо бормотавшая себе под нос, – уверенно направились в отведенную нам комнату в соседнем здании, мы последовали за ними. Когда мы расселись за главным столом в этом небольшом помещении для семинаров, я почувствовал нервозность, которой не испытывал перед дебатами вот уже несколько лет. Но как только первый спикер наших оппонентов, поправив очки, принялся читать кейс о запрете использования военных дронов, я почувствовал, что тело мое быстро включается в привычный ритм.

Мы тот раунд выиграли и до теперешнего дня легким парусником плыли по волнам соревнований, уверенно одерживая победу за победой в дебатах на самые разные темы, начиная с оплачиваемых отпусков по уходу за ребенком и заканчивая свободной торговлей. Обычно среди участников дебатов принято действовать на первых порах полегче, скрывая от соперников свою истинную силу и выжидая, а мы с Фанеле мчались в прямо противоположном направлении. Мы с ходу продемонстрировали все приемы, которым нас когда-либо учили, – от ответа на четыре базовых вопроса до создания убийственных точек информации, – и перед аудиторией из трех, а то и двух человек выступали так, будто это огромная толпа слушателей.

Позже тем вечером, уже часов в одиннадцать, за куском дешевой пиццы и стаканом теплой газировки мы позволили себе насладиться самодовольством. Счет наших побед и поражений – 4:0 – гарантировал нам место в финальном раунде. Покончив с ужином, мы в страшном возбуждении, безудержно фантазируя и высказываясь довольно жестко, вывалились из ресторанчика и спустились по Амстердам-авеню к общежитию, где жил приятель Фанеле, который расчистил у себя в комнате на полу немного места и пустил нас переночевать.

Следующее утро, темное и пасмурное, прошло под барабанную дробь неуклонно накалявшихся страстей. Мы с Фанеле выиграли последний предварительный раунд, затем победили в одной восьмой финала, где нашими соперниками была весьма авторитетная команда старшекурсников из Университета Брауна. И каждый результат был серьезным шоком для тревожного организма, который представляет собой любой турнир по дебатам. Между раундами мы с Фанеле важно расхаживали под музыку по коридорам у генеральной ассамблеи, немного выкаблучиваясь перед публикой, изучавшей нас с почтительного расстояния.

Часа в два сквозь стены до нас донеслось объявление о начале четвертьфинала. «Четвертьфинал состоится в комнате EG014. Утверждающая сторона: Гарвард. Отрицающая сторона: Бэйтс. Судьи: Коннелли, Гессе, Гош». Когда мы с Фанеле входили в общий зал, чтобы забрать свои вещи, толпа расступалась, давая нам пройти. А пока мы спускались на цокольный этаж, старшие ребята из союза дебатов нашего колледжа, многие из которых уже вылетели из турнира, подбадривали нас и засыпали ценными советами: «Давайте, покажите им, где раки зимуют», «Не забывайте искать альтернативы», «Дышите глубже!»

В комнате EG014 пахло как в котельной, и температура была примерно такой же; но, к счастью, это была не котельная. В спертом пространстве теснилось более тридцати человек, большинство из них мы видели впервые. Они, вытянув шеи, смотрели, как мы входим в комнату. Наши оппоненты из Бэйтс-колледжа, гуманитарного колледжа из штата Мэн, уже сидели за столом и были заняты делом: очаровывали судей словесным попурри из самоуничижительных шуток, комплиментов и остроумных замечаний. Более напористая из этой пары, высокая девушка с ирокезом, Дана, поприветствовала нас притворным зевком и раздосадованным «Ну наконец-то…».

Вскоре в комнате воцарилась полная тишина, и я встал лицом к слушателям.

Тема была такой: «Движения за социальную справедливость должны ратовать за изменения через суды, а не через законодательные органы». Оглядывая лица в толпе, многие из которых сильно раскраснелись от волнения, я напомнил себе, что мне нужно потрясти аудиторию с самого начала. Ведь если разрекламированная команда не оправдывает ожиданий, толпа обычно отворачивается от нее с бешеной скоростью. И я, окинув публику стальным взглядом, начал.

«Задержка в правосудии – это, по сути, отказ в правосудии. Ведь пока трусливые политики, вставшие на колени перед алтарем щедрых пожертвований и охваченные идеей увековечивания собственного имени, решают судьбу тех, кому слишком долго отказывали в правосудии, ужас отвержения и равнодушия познает уже следующее поколение».

Тут я почувствовал в аудитории некое шевеление. Сначала я решил, что мне показалось, однако шум нарастал. «Сегодня, в период „глубокой заморозки“ нашей политики, последним бастионом надежды остаются суды, – провозгласил я. – И мы в огромном долгу перед этим важнейшим защитником нашей демократии». Подавленный смешок в одном из углов комнаты сначала перерос в довольно громкое хихиканье, а потом стих. В этот короткий миг я словно унесся в открытое море и, только доковыляв до своего места, совершенно измочаленный и влажный от пота, опять почувствовал под ногами твердую землю.

Затем встала Дана. Пока она шла к кафедре, я по ее зеленым глазам понял: ей есть что сказать. Девушка разложила свои записи на трибуне и с улыбкой спросила, все ли готовы ее услышать. Голос ее звучал расслабленно, но при этом все равно весьма напористо: «Что это вообще сейчас было? – Тут она выдержала долгую паузу, подождав, пока публика успокоится на местах. – Да, у этих ребят отлично подвешен язык. Звучат они хорошо, но смысла в том, что они говорят, не так уж и много. Это же сплошная риторика. Подумайте об их аргументе о том, что суды обеспечивают нам социально значимые, прогрессивные результаты. Справедливость, равенство, демократия. Ну да, ну да… А разве они предоставили хоть какие-то реальные причины, почему мы можем без опасений отдать свое будущее в руки назначаемых политиками элит, которые к тому же обязаны руководствоваться в своих решениях прецедентным правом?»

Для участника дебатов нет ничего хуже, чем сидеть и слушать соперника, четко понимая, что раунд на всех парах несется к поражению. В этом театре прослушиваний не бывает – сразу участие; ты одновременно и актер, и зритель. Когда все кончилось, соперники злорадствовали, а друзья и союзники растекались в утешениях. Часа в четыре о нашем поражении объявили официально, и мы с Фанеле и другими ребятами, собрав чемоданы, направились к автобусной станции узнать, нельзя ли поменять купленные раньше билеты в Бостон на более ранний рейс. Шагая по улицам города, многолюдным и равнодушным, я утешал особо расстроенного нашим проигрышем второкурсника из нашей команды: «Да не переживай ты так, это же не последние для нас с Фанеле дебаты».

Но потом, уже вернувшись, я до конца выходных только и делал, что всячески поносил местные дебаты в беседах с каждым, кто был готов слушать; слушали меня только Иона и Фанеле. «В этой лиге нет места настоящей риторике. Дебаты же изначально означают, что нужно говорить красиво!» – плакался я им в сторонке на довольно унылой вечеринке в общежитии. Оба друга поддакивали, но в их сочувственных кивках я уже начинал видеть явные намеки на то, что терпение их на исходе.

В понедельник вечером на тренировке по дебатам мы, первокурсники, опять тренировали прием «потока». Упражнение давалось ничуть не легче, чем в предыдущие недели, и я морщился, в сотый раз слыша настойчивые увещевания Дэниела, что нам надо «накачать кисти рук». И вот, слушая, как тренер читает нам текст на тему правильной структуры пособий по инвалидности, я вдруг вспомнил одну любопытную деталь из субботнего четвертьфинала: во время моего выступления ни один человек в комнате не взял ручку, чтобы создать свой «поток».

Сначала это меня расстроило, но потом я поймал себя на том, что задаю себе другой вопрос: а что они могли бы написать? В моей речи четко выражались моя позиция по обсуждаемому вопросу и то, как я отношусь к политикам. Она также сразу показала слушателям, что для меня чрезвычайно важно, чтобы они были со мной согласны. Но, кроме этого, я не мог придумать ничего, что аудитория могла бы включить в свой «поток».

На каком-то уровне именно этого я и добивался. Я хотел мощью своих идей лишить аудиторию дара речи. Но в результате не смог вовлечь слушателей – сделать свою мысль достаточно прозрачной, чтобы люди имели шанс обдумать мою аргументацию самостоятельно. В своем безудержном стремлении к зрелищности я сам превратился в зрелище.

Я уже знал, что особую манеру речи нужно использовать, только если это будет тебе в помощь. По сути, именно в этом заключается цель описанных выше упражнений «Подсчет», «Перезапуск» и «Наказание»: нам необходимо искоренить речевые тики и прочие проблемы с манерой донесения своих идей, потому что зрители нередко замечают их гораздо быстрее, чем понимают мысль, которую мы стараемся до них донести.

Я всегда стремился, чтобы мои идеи были максимально ясными и четкими, но никогда не прилагал особых усилий, чтобы такой же была и моя речь.

Вернувшись с той тренировки в общежитие, я с порога бросился к столу и принялся строчить план по достижению такой ясности. Начал с правила, касающегося отдельных слов.

Слово

Правило № 1. Избегать абстрактных слов

Никогда не заменять слово общей категорией, к которой оно принадлежит, и не использовать абстрактных слов, если можно взять более конкретные. У тебя может возникнуть искушение сделать это, чтобы твои аргументы казались более широко применимыми и важными. Но фактический эффект заключается в том, что людям становится намного труднее отслеживать твою точку зрения.

Плохо: «Наши образовательные институты чахнут без финансовых вливаний».

Лучше: «Наши школы и колледжи недостаточно финансируются».

Далее я перешел к предложениям.

Предложение

Правило № 2. Избегать запутывающих слушателя метафор

Относись к метафорам как к очень острой специи: максимально осторожно используй и старайся как можно меньше смешивать их. И не забывай, что некоторые расхожие фразы, по сути, давно стали метафорами, например «отделять зерна от плевел».

Плохо: «Несправедливость царит повсюду, пронизывая воздух, которым мы дышим».

Лучше: Несправедливость царит повсюду, делая нас всех ее потенциальными жертвами.

Правило № 3. Избегать излишних уточнений

Уточнения, исключения и контраргументы подождут, пока не будет изложена главная мысль речи. В стремлении к безупречности мы часто проваливаем базовую задачу – донести до слушателей свой месседж.

Плохо: «Право на жизнь, несмотря на сложность определения данного термина, – одно из важнейших прав человека».

Лучше: «Право на жизнь имеет безусловно первостепенное значение».

На закуску я подумал об абзацах.

Абзац

Правило № 4. Не растекайся мыслью по древу

Начинай с заключения по своему аргументу и для его доказательства говори как можно меньше. Тогда ты будешь знать, куда движется твоя аргументация и не сошел ли ты с нужного курса.

Плохо: «Вроде предложение рентабельно, но меня беспокоят риски, связанные с пиаром… и потому я склонен высказаться против».

Лучше: «Мы не должны принимать это предложение. Вот к чему это может привести…»

Правило № 5. Избегай бессмысленных повторений

Не повторяй месседж, если не уверен, что это поможет тебе достичь своей цели. В целом разные варианты одного утверждения только разбавляют главную идею и, если твой слушатель не готов услышать ее в такой форме, действуют на него подавляюще. Полезное эмпирическое правило: двигайся дальше, если на 80 % доволен тем, как донес свой посыл.

Плохо: «Детям не нравится в новой школе. Их недовольство очевидно. Эта школа им вообще не подходит. Они говорят, что она ужасна».

Лучше: «Дети явно недовольны своей новой школой. Нам нужно что-то с этим делать».

Правила эти особо гламурными не назовешь. Они предполагали скорее вычитание, чем сложение, и в них напрочь отсутствовала загадочность античных терминов вроде цезура или синекдоха. Однако в моих глазах они воплощали принципиально иной взгляд на риторику – как на нечто вдохновляющее доносить до слушателей истину, а не вызывать благоговение; как на то, что призвано не просто дополнять и приукрашивать базовые идеи, а усиливать их так, чтобы они жили собственной, более наполненной жизнью.

* * *

До конца первого курса мы с Фанеле заработали в кругах состязательных дебатов устойчивую репутацию. Наша пара не выиграла ни одного турнира, но мы зарекомендовали себя как хорошие игроки и неразлучные партнеры. И хотя некоторые продолжали критиковать меня за то, что я, как выразилась Дана, «говорю красиво», критика эта во многом утратила остроту. Тем временем в колледже меня научили писать и выражать мысли устно более тяжеловесным научным стилем. За весенний семестр я постепенно перекочевал от философии на более вольные пастбища политологии и английской литературы, но еще до этого мне удалось урвать у преподавателя философии сознания скупую похвалу за «бесстрастность стиля письма». Все это я рассматривал как признаки прогресса. А тем временем один из моих однокашников и близких друзей шел в совсем другом направлении.

Весь первый год Иона двигался по траектории человека, который не приемлет и не понимает дебатов. Он сразу выбрал курсы религии, английской литературы и социологии. А еще, будучи эмпатом от природы, он не реже говорил о чувствах и интуиции, чем о фактах, причинах и доказательствах. Его аккуратные усики со временем превратились в пышную бороду. В политике Иона был склонен выбирать какую-то сторону и упорно заниматься организацией ее успеха. И его сильно раздражало и беспокоило то, что участник дебатов может в одном раунде выступать за либертарианство, а в следующем ратовать за демократический социализм. «Как именно это работает? – как-то раз спросил он у меня и в ответ на мой непонимающий взгляд уточнил: – Ну, типа, в более глубоком смысле».

Если я вечно колесил по стране, участвуя в турнирах и чемпионатах по дебатам, то Иона, что называется, пустил корни, став активным участником движения, которое добивалось вывода нашим университетом инвестиций из компаний, связанных с добычей и переработкой ископаемого топлива. Ближе к концу весеннего семестра, в последнюю среду апреля 2014 года, их группа решила блокировать офис ректора университета до тех пор, пока администрация не согласится провести общее собрание по этому вопросу. Иона пригласил меня на митинг: «Тебе может быть интересно. Мы ведь, знаешь ли, тоже иногда говорим убедительно».

Сидячая забастовка началась перед рассветом в серое утро среды. Из окна комнаты в общежитии сквозь задумчивую дымку уже прекращающегося дождя я мог видеть ярко-оранжевые футболки протестующих и их плакаты. После завтрака я спустился к Ионе. На улице оказалось на удивление холодно, из-за дождя с сильным ветром прически некоторых протестующих приняли весьма причудливые формы. Иона стоял перед толпой человек в пятьдесят, держа обеими руками большой плакат. Меня немного обеспокоило, что протестанты, судя по всему, организовали в качестве пропитания только кофе да какие-то зернышки, но, когда я поднял этот вопрос, Иона от меня только отмахнулся.

Затем митингующие принялись выстраиваться полукругом; перед микрофоном собрались те, кто желал выступать. Я встал в заднем ряду. Первые несколько речей шли, что называется, со скрипом. Люди явно не имели опыта публичных выступлений и говорили в микрофон, поднося его слишком близко ко рту. И за считаные секунды перескакивали от «нуля» («Народ, меня всем слышно?») до «сотни» («Мы все обречены на вымирание!»).

Я понимал суть дилеммы. С одной стороны, ставки в экологической игре действительно очень высоки, но с другой, мало кто, за исключением истинно верующих, способен переварить столько правды сразу после завтрака. И я подумал, что, возможно, одно из решений может состоять в том, чтобы спикеры привели свои выступления в большее соответствие конкретным мерам, за которые они ратовали; речь ведь шла не об окончательном решении проблемы изменения климата, а об открытом собрании на эту тему с участием президента университета. И это навело меня на мысль о еще парочке правил для дебатов, которые я тогда обдумывал.

Пропорциональность

Правило № 6. Избегать излишней эмоциональности

Убедись, что тон и накал твоих слов соответствуют тому, что ты пытаешься сказать. Иначе все превращается в представление, в котором эмоции идут вразрез с реальностью. Самые очевидные формы – преувеличение и эвфемизмы.

Плохо: «Это просто катастрофа!»

Лучше: «Это доставило мне неудобства».

Плохо: «Это было непоправимой ошибкой».

Лучше: «Наша ошибка стоила людям рабочих мест».

Правило № 7. Избегать инсинуаций

Не подразумевай в своей речи вывода, который на самом деле не собираешься отстаивать. Один из самых распространенных приемов – «собачий свисток», использование закодированного языка для намека на позицию, от которой можно позже отказаться. Другой пример – использование риторического вопроса вместо аргумента.

Плохо: «Я намерен защитить наш образ жизни».

Лучше: «Я верю в сокращение миграции и пользу ассимиляции».

Плохо: «Что же наше правительство скрывает от нас о высадке человека на Луну?»

Лучше: «Высадка человека на Луну была обманом».

Но позже были несколько выступающих с поистине выдающимися речами. Первым из них стал глуповатого вида паренек со Среднего Запада, который поведал присутствовавшим, как он включился в это движение, хотя раньше проблемы окружающей среды его совершенно не трогали. А потом другой парень, явно из «вечных» активистов, рассказал впечатляющие истории о том, как трубопроводы для ископаемого топлива сгоняли с насиженных мест целые сообщества в разных регионах мира.

Эти люди не делали громких заявлений. Они говорили о чем-то одном, не отвлекаясь на другие темы. Вместо теорий и абстракций они опирались на истории из жизни и конкретные описания. Поэтому их выступления не считались бы эффективными по стандартам дебатов. Однако я не мог не признать, что они были весьма убедительны. И обнаружил, что снова и снова возвращаюсь к тому, как эти спикеры использовали для пущей убедительности собственную индивидуальность.

Индивидуальность

Правило № 8. Описать свой путь

Помимо объяснения того, во что ты веришь и почему, расскажи о том, как ты пришел к этой вере.

Слушателей часто пугает перспектива изменения своих взглядов. Они хотят знать, откуда и как спикер пришел к этому; это позволяет им больше доверять ему и даже отождествлять себя с ним как с индивидом.

Плохо: «Обязательное вынесение приговора – серьезная несправедливость».

Лучше: «Я пришел к идее о несправедливости обязательного приговора через следующий опыт…»

Правило № 9. Назвать заинтересованные стороны

Польза и вред редко замыкаются сами на себе. Они обычно полезны и вредны еще для кого-то. Расскажи аудитории об этом человеке и о том, почему его интересы заслуживают внимания.

Плохо: «Запрет алкоголя приведет к созданию черного рынка».

Лучше: «Запрет алкоголя стимулирует преступников к созданию нелегального рынка, процветающего за счет алкозависимых взрослых и несовершеннолетних».

Эти ребята говорили всего по несколько минут. Вероятность того, что подавляющее большинство их высказываний надолго застрянут в памяти слушателя, стремилась к нулю. Однако некоторые приемы и повороты запоминались, хоть и выглядели результатом везения в не меньшей мере, чем продуктом усилий и структуры. Спикер просто нашел правильные слова. Мы в дебатах назвали это фразой для аплодисментов.

Стильность

Правило № 10. Найти свою фразу для аплодисментов

Жестких правил тут не существует, но обычно такие фразы бывают короткими, максимально полно выражают главную мысль, не содержат лишних слов, оригинальны и даже идеалистичны.

Плохо: «Хороший гражданин не выдвигает бесконечные требования. Он ищет, как ему внести вклад в общее дело».

Лучше: «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя; спроси, что ты можешь сделать для своей страны».

Ближе к вечеру я поговорил с Ионой и рассказал ему об уроках, которые извлек из их митинга: о том, что публика, судя по всему, требует риторики, для которой характерны пропорциональность, индивидуальность и стильность; что все это, видимо, зиждется на некоем импульсе, присущем нам от природы как человеческим существам, и что спикер, включив в свою речь эту троицу, может убеждать людей так, как никогда не смог бы только рациональными аргументами.

Иона выслушал меня, а затем сделал такое лицо, будто все это ему уже давно известно. «Идеи никогда не движут людьми сами по себе, – пожал он плечами. – Людьми движут люди».

Когда-то Сократ сказал Горгию, что риторика плоха, потому что манипулирует человеческими слабостями: доверчивостью, неразумием, капризностью. Но, судя по всему, верно и обратное: риторика нужна нам именно из-за этих наших слабостей.

Пытаясь переубедить в чем-то другого человека, мы вынуждены бороться не только с невежеством и нелогичностью, но и с апатией, цинизмом, невнимательностью, эгоизмом и тщеславием. Комбинация всех этих барьеров создает практически непреодолимый барьер для идеи «слезь с дивана»; чтобы убедить кого-то сделать в этом мире хоть что-то, обычно нужно затратить до нелепости огромное количество сил и энергии. Из-за этого барьера мы звучим вроде правильно, но как-то неубедительно. Он позволяет нашим оппонентам понять нашу мысль (и иногда даже с чем-то согласиться), но они по-прежнему отказываются изменить свое мнение или поведение.

Столкнувшись с этими инерционными течениями, спикеру необходимо получить доступ к своим выдающимся силам. И я задался вопросом, а не будет ли лучшим из доступных нам шансов встречать пороки риторикой, взывающей к нашим добродетелям: к сочувствию, состраданию, жалости и нравственному воображению?

Третьим Бойлстонским профессором после Джона Куинси Адамса и проповедника Джозефа Маккина стал двадцативосьмилетний редактор журнала Эдвард Тиррел Ченнинг. На инаугурации в 1819 году он возвестил о кончине классической риторики. Он утверждал, что когда-то общество было «неупорядоченным и нерегулярным»[48], но теперь оно организовано и образованно неизмеримо лучше. И если раньше можно было приводить ораторским искусством в неистовство толпы людей, то современная публика гораздо более умна и проницательна.

Соответственно, по словам Ченнинга, существенно ослабло и влияние оратора. «Это уже не то важное лицо, каким он когда-то был, – сказал новоиспеченный Бойлстонский профессор. – [Сегодня] оратор не что иное, как один из множества, обсуждающего с этим множеством общие проблемы».

Это показалось мне не слишком большой потерей. Ну и что из того, что материалы для современного возрождения риторики нельзя найти на пепелище древности? Это просто означает, что мы должны создать что-то свое, что-то новое.

* * *

А в кампусе тем временем конец мая ознаменовал окончание учебного года. Солнце поднималось все выше, дни становились все дождливее, и мы вчетвером с моими соседями по комнате переехали из общежития для первокурсников в общежитие для второкурсников. Мы с Ионой решили жить вместе еще год и с еще одним нашим другом и будущим соседом по комнате Джоном, чемпионом по фрисби из Атланты, провели последние перед летними каникулами деньки, втискивая свое порядком распухшее имущество в слишком маленькие коробки.

Во дворе перед нашей полуразобранной спальней университетские садовники уже развернули огромные малиновые знамена и расставили рядами складные стулья. Большую часть года Гарвардский университет работал как собрание отдельных закрытых сообществ, но в сезон выпуска, когда сюда со всех уголков мира съезжались около тридцати двух тысяч людей, все ненадолго менялось. А за чем же они сюда приезжали? За дипломами и многочисленными речами.

Выступить на выпускном вечере университета считалось великой честью, и для нас, студентов, тут имелось две возможности. Первая – чтобы однокурсники выбрали тебя для обращения к присутствующим в День класса; вторая – факультет должен выбрать тебя в качестве спикера на выпускной церемонии. Оба варианта тщательно контролировались администрацией университета. Но я слышал рассказ из далеких 1800-х о человеке по имени Клемент Морган, которому удалось повергнуть этот четкий процесс в хаос.

На протяжении большей части ранней истории Гарварда неписаное правило для отбора спикеров на День класса гласило: «Он не должен быть ни с Запада, ни с Юга, ни евреем, ни ирландцем, ни уж тем более темнокожим»[49]. Этой чести удостаивались прежде всего сыновья так называемых бостонских браминов. Но выпускники 1890 года решили восстать против этого правила. С перевесом в один-единственный голос они избрали своим спикером Клемента Моргана, знаменитого студента-оратора, родившегося в рабстве[50].

Газеты разнесли эту историю по всей стране, и некоторые американцы, насмехаясь, заговорили о том, что скоро на университетском выпускном вместо представителей бостонского высшего общества будут выступать «черные прачки». Но на этом история не кончилась. В мае 1890 года, за месяц до выпуска, университет провел ежегодный конкурс по отбору шести лучших спикеров для выпускного. Сорок четыре студента, или около десяти процентов всего выпуска, прошли прослушивание перед комитетом из семи человек, в который входили сразу два Бойлстонских профессора риторики и ораторского искусства – действующий и будущий. И в отборе с отличной речью, посвященной гарнизонным аболиционистам, снова победил Клемент Морган. Но на этот раз к нему присоединился – да еще и обошел его – другой студент-афроамериканец, которому первое место присудили пятеро членов отборочной комиссии. Звали его Уильям Эдуард Бёркхардт Дюбуа.

Для некоторых представителей преподавательского состава университета отбор двух темнокожих спикеров для выпускной церемонии был немалой проблемой. После раздумий, длившихся целые выходные, президент Гарварда Чарльз Элиот выступил против обоих, но комитет решил заменить белым студентом только Моргана. Профессор права Джеймс Тайер из-за этого, как он выразился, «жалкого отказа от великой возможности» подал в отставку, сказав также, что «столь трогательного, столь впечатляющего заявления в защиту своей расы, сделанного чистокровным афроамериканцем, сыном рабов, достойным говорить от их имени, больше никогда не будет»[51].

Утром 20 июня, в пятницу, выпускники собрались во дворе, после чего все вместе направились в театр Сандерса на мероприятия ко Дню класса. Небо было чистым, свежий ветерок лишь немного охлаждал летнюю жару. Но внутри театра было торжественно и влажно. Люстры, в том числе громадина в 1040 килограммов в центре потолка театра, освещали ряды скамей из красного дерева.

Клемент Морган озаглавил свою речь строкой из «Бостонского гимна» Эмерсона: «Помоги тем, кто опять не может помочь себе»[52]. Начиналась она стандартным для выпускного набором – разговорами о горести и радости этого дня да лестными ссылками на альма-матер. Но где-то в середине речи Морган провел неожиданно острую аналогию.

Ораторы часто говорят, что их цель – сделать так, чтобы их услышал человек, находящийся от них дальше всех; если он их услышит, то и все остальные должны. А вы в своих отношениях с этим миром, в вашем служении человечеству, ставите ли себе цель охватить самого обделенного?.. Того, у кого нет преимуществ перед вами; того, кто каждый день борется с трудностями, кто погряз в невежестве, грубости и несчастьях и кто, быть может, в тоске и томлении стоит на своем несовершенном человеческом пути к чему-то более возвышенному, лучшему, благородному, правдивому… постарайтесь же охватить его.

Так Морган перешел от подробностей собственного опыта к более общему принципу. Заканчивалась его речь мольбой оратора к выпускникам сделать все, что в их силах, чтобы «исключить возможность провала демократии».

А пять дней спустя в том же театре перед выпускниками предстал Дюбуа. Он выбрал темой для выступления фигуру бывшего президента Конфедерации Джефферсона Дэвиса, которого описал как «своеобразного защитника народа, борющегося за свободу ради того, чтобы другой народ был ее лишен»[53]. Дюбуа описал Дэвиса не просто как человека, а как воплощение национального противоречия.

Утверждение, что какая-то нация стоит на пути цивилизации, чревато противоречиями в терминах и отображает систему людской культуры, принцип которой – подъем одной расы на руинах другой – есть фарс и ложь. И все же репрезентацией именно этого типа цивилизации был Джефферсон Дэвис.

С этой точки зрения Дюбуа в своей речи пошел в направлении, прямо противоположном направлению Моргана. Он через биографию известного лидера Конфедеративных Штатов Америки представил отвлеченные концепции. Аудитория приняла его речь на ура. Один профессор написал в вашингтонском периодическом издании: «Дюбуа, цветной оратор на взлете своей карьеры, выбил десятку одним ударом. Все, с кем я разговаривал, согласны с тем, что он стал звездой торжественного мероприятия»[54].

* * *

Прогуливаясь напоследок по двору перед летними каникулами лучезарным пятничным утром, пока садовники устанавливали большую сцену у Мемориальной церкви, я обнаружил, что постоянно возвращаюсь мыслями к особому достижению тех двух парней в далеком 1890-м. Скорее всего, когда они выходили на сцену, ничего особенно впечатляющего в них никто не видел. Морган был невысоким широкоплечим парнем; у Дюбуа были тоненькие аккуратные усики. С последних рядов театра они, должно быть, казались малюсенькими, не крупнее большого пальца руки. Но потом удаленная фигурка начинала говорить и словно вырастала на глазах у изумленного зрителя до неимоверных размеров.

В будущем обоих ждала блестящая карьера. Клемент Морган прошел стажировку в Гарвардской школе права, затем работал адвокатом по гражданским правам и занимался политикой на местном уровне. Дюбуа стал первым темнокожим, получившим докторскую степень в Гарварде, и помогал сформировать Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения.

Накануне выпуска из университета эти молодые люди стояли только на пороге своей карьеры, но сумели доказать людям свою правоту. Морган и Дюбуа появились в Гарварде во времена, когда звезда риторики уже закатывалась и по всей стране ее место в университетских учебных программах занимали уроки письма. Эти двое старались оставить свой след благодаря красноречию – хотя ораторское искусство уже привычно подвергалось нападкам и отвергалось как ненужное. Поступая так, Морган и Дюбуа продолжали традицию риторики, которую тысячелетиями критиковали и высмеивали, но которая так и не пала под ударами недоброжелателей.

За несколько дней до этого я узнал, что мы с Фанеле как лучшая университетская команда будем представлять Гарвард в декабре на чемпионате мира по дебатам среди университетов в малайзийском Куала-Лумпуре. И эта перспектива меня, признаться, здорово тревожила; у меня уже вызывали дрожь маячившие впереди семь месяцев изнурительных тренировок. Но я также чувствовал и огромное облегчение от принадлежности к сообществу, в котором слова и речь воспринимаются настолько серьезно, что усилия по подготовке наверняка будут вознаграждены.

В дальнем углу двора, наверное, в сотне метров от меня, репетировали спикеры, которые должны были выступать в этом году. Выступающая от бакалавриата невысокая девушка с копной густых распущенных волос стояла под вязами у возвышающихся колонн Мемориальной церкви. Когда она живым, кристально чистым голосом начала рассказывать о своем детстве на Ближнем Востоке, я вдруг ощутил, что дистанция между нами резко сократилась.

Ее речь, посвященная «арабской весне», приглашала слушателей взглянуть на себя как на людей, сформированных окружением, но не ограничиваемых им[55]. Она процитировала Ранду Джаррар, чтобы сравнить опыт живущих в более благополучных регионах со своим детством, с судьбой малышей, которые «бегают босыми, и на их кожу налипают песок и камни, кактусы, семена и трава – до тех пор, пока из всего этого не получается обувь». А в заключение она попросила выпускников, выйдя за университетские ворота, оставить в большом мире достойный след.

Метафора ее была простой и элегантной. И пока она говорила, я отчетливо видел ее в описываемом ею мире; это был ее мир.

Глава 5. Тишина: как понять, что пора выразить несогласие

Для участия в чемпионате мира по дебатам придется раскошелиться. В мире мало занятий, требующих меньших затрат, чем дебаты (бумага, ручка и подписка на разные газеты), однако расходы на проезд и проживание в разных, нередко очень удаленных местах накапливаются, как снежный ком, и потому у нашего союза вечно большие проблемы с наличными. На протяжении всего 2014 года, в преддверии декабрьского чемпионата мира по дебатам среди университетов, члены нашего союза работали тренерами, судьями, носильщиками и сопровождающими на местных школьных турнирах в Бостоне. Для меня эти состязания были шансом заглянуть за кулисы любопытнейшего мира американских школьных дебатов.

Итак, одним бодрым ранним субботним утром в октябре я надавил плечом на тяжеленные двери Кембриджской школы Ринджа и Латинской школы и через приоткрывшуюся щель проскользнул внутрь. В теплоте главного корпуса мои уши наполнились страшным шумом; я почувствовал себя так, будто погрузился под воду. Первое, что бросается в глаза в американских школьных турнирах по дебатам, – их необычайный размах. Абстрактно я знал статистику: Национальная ассоциация речи и дебатов ежегодно обслуживала более ста пятидесяти тысяч учеников и тренеров; в одном турнире могли участвовать тысячи юных американцев со всех уголков страны[56]. Однако реальный опыт пребывания в этой пульсирующей говорящей массе был поистине уникальным; он порождал чуть ли не космическое осознание собственной ничтожности в этом огромном мире.

После судейства в паре утренних дебатов у меня осталось свободное время перед обедом, и я решил послушать раунд, проходивший в ближайшем от кафетерия помещении. Когда я вошел в узкий, душный класс и присоединился к аудитории из шести-семи человек, к трибуне как раз вышел один из спикеров, симпатичный парнишка из Калифорнии. Осветив лицо легкой мимолетной улыбкой и слегка подавшись вперед, он спросил: «Ну что, все готовы?»

Я еще и кивнуть не успел, как он надавил на кнопку секундомера и, мгновенно взяв разгон, с нечеловеческой скоростью затарахтел. Этот подвиг, судя по всему, удавался за счет того, что он не двигал ни одной частью своего тела; он так и замер в наклоне, двигались только его губы.

Война в Сирии – одна из самых страшных трагедий прошлого столетия, ивсесвободныенациипростообязанысделатьвсеотнихзависящее, чтобы остановитьееипривлечькответственностивиновныхвэтомпреступлении противчеловечностинамнеобходимосоздатькоалициюизвсех, кто выступаетзавоенноевмешательствовситуациювСирии.

Бедняга задыхался, ему явно не хватало воздуха. Вдыхая, он делал сразу два вдоха; он глотал воздух жадно, словно утопающий. Заметив, что лицо его по краям начало синеть, я повернул голову к другим зрителям, сидевшим молча и неподвижно; у меня возникла мысль, не несем ли мы ответственности за возможные страшные последствия происходящего, не вмешиваясь в угрожающую ситуацию.

* * *

Позже в тот же день я, копаясь в интернете, обнаружил, что стал свидетелем «распространения», характерной особенности формата состязательных дебатов на политические темы. Так окрестили практику очень быстрой речи, со скоростью от трехсот пятидесяти до пятисот слов в минуту[57]. Это, кстати, далеко не самый высокий темп в мире[58] – рекорд тут принадлежит уроженцу Торонто Шону Шеннону (шестьсот пятьдесят пять слов в минуту, 1995 год), который в свое время обошел продавца электроники по имени Стив Вудмор (шестьсот тридцать шесть слов в минуту, 1990 год)[59]. Но это вдвое быстрее, чем говорит аукционист на пике скорости речи, и втрое быстрее, чем говорят обычные люди в обычной беседе.

Мало кто достигает такого темпа естественным путем. Чтобы воспользоваться таким приемом, люди изнуряют себя трудными упражнениями: бубнят скороговорки («Ехал грека через реку, видит грека – в реке рак»), вставляют случайное слово между каждой парой слов в аргументе («Ложь банан морально банан неприемлема банан» или «Мой яблочный любимый яблочный пирог – яблочный»), произносят речи с ручкой во рту (чтобы произношение было четче). А самые заядлые пользуются советом самого быстроговорящего человека в мире: «Практикуйтесь в задержке дыхания… Оно сильно замедляет среднее количество слов в минуту»[60].

Надо сказать, этот прием может быть опасным. Настолько, что команда по политическим дебатам из Принстонского университета порекомендовала своим членам не заниматься соответствующими речевыми упражнениями дольше получаса: «Вы причиняете вред своему голосу. Это не шутка. Это действительно вредно»[61]. В наших кругах ходили легенды об участниках дебатов, которые потом не могли замедлиться никогда, даже в обычной жизни; о тех, у кого на связках появились полипы; о беднягах, у которых развилась почти наркотическая зависимость от желания говорить быстрее.

Некоторые считают, что тенденция эта зародилась в Хьюстонском университете в конце 1960-х; ее связывали с одной начинающей командой, которая руководствовалась простой арифметикой: больше аргументов – больше баллов[62]. Другие искали корни еще дальше и в других местах. А третьи относились к вопросу о происхождении «распространения» более философски. Так, один активный участник политических дебатов 1960-х в интервью журналу Chronicle of Higher Education в 2011 году сказал: «Когда я участвовал в дебатах, мы говорили значительно медленнее, чем сейчас, но участники дебатов 1940-х и 1950-х обвиняли нас в слишком быстрой речи… Просто память играет с нами всеми злую шутку»[63].

В политических дебатах участникам позволено исследовать темы заранее. Эта особенность данного формата в сочетании с «распространением» дала мощный эффект. Поскольку мастера этого приема могли выдать за минуту материал целой страницы, за стандартные восемь минут их речи вываливался огромный объем информации. И потому ученые проводили множество исследований, наполняя бумагами вместительные двадцатипятикилограммовые бадьи, которые потом таскали за собой на тележках. «Мы часто соревновались с соперниками, у которых было четыре таких бадьи, а то и шесть», – писал один участник дебатов из Северного Техаса, у которого и у самого в 1986 году были две такие бадьи[64].

В США «распространение» десятилетиями оставалось доминирующей чертой политических дебатов, хоть и были предприняты две серьезные попытки борьбы с этим явлением[65]. Первая – в 1979 году на общенациональном финале по политическим дебатам в Цинциннати в Огайо, когда исполнительный секретарь National Forensic League (Национальная судебная лига) Деннис Уинфилд понял, что дело зашло слишком далеко.

Миллиард секунд назад подвергся нападению Перл-Харбор. Миллиард минут назад по земле ходил Христос. Миллиард часов назад человека не существовало. Миллиард долларов назад в федеральном правительстве был вчерашний день. После финального раунда 1979 года… я чувствовал себя так, будто за чуть более чем час услышал не меньше миллиарда слов[66].

И Уинфилд, надо сказать, был в своей критике не одинок. Исполнительный директор Phillips Petroleum, в то время главный спонсор Судебной лиги, пришел к заключению, что за подобными дебатами следить невозможно, и донес это мнение до руководства лиги. Репортер Cincinnati Enquirer, который освещал те дебаты, написал: «Есть у речи такая особенность – можно настолько увлечься говорением, что начисто забываешь слушать»[67].

Спустя несколько месяцев Уинфилд и остальные восемь членов управляющего совета лиги одобрили создание нового формата, призванного решить эту проблему: дебаты Линкольна – Дугласа. Их особенность заключалась в том, что соперники должны быть убедительными для непрофессионального слушателя. Им стоит избегать «массового использования доказательств и жаргона дебатов в форме аббревиатур» и говорить «медленно, убедительно и (по возможности) занимательно»[68].

Но говорить легко, а вот действовать уже сложнее. Участники дебатов в формате Линкольна – Дугласа тоже начали ускорять темп, чтобы успеть втиснуть в свою речь как можно больше информации, и вскоре эта практика распространилась настолько, что люди перестали видеть их отличие от обычных политических дебатов.

Через двадцать с лишним лет, уже в 2002 году, была предпринята еще одна попытка исправить ситуацию, причем помощь пришла из самого неожиданного источника. Миллиардер Тед Тёрнер, основатель CNN и бывший вице-президент Дебатного союза Брауновского университета (менее прибыльной организации), выделил средства на новый формат – общественные дебаты[69]. Он был призван стать по отношению к дебатам в формате Линкольна – Дугласа тем же, чем этот формат когда-то стал для политических дебатов: он должен был сделать выступления участников убедительными для непрофессионалов.

Еще одна попытка сдержать «распространение» заключалась во внутренней работе, начавшейся в 2006 году с разочарования двух чемпионов по дебатам из Калифорнии. Луи Блэквелл и Ричард Фанчес, афроамериканцы из малобюджетной государственной школы в Лонг-Бич, заявили, что эзотерические особенности дебатов маргинализируют и без того обездоленных людей. И одним из главных объектов их критики был этот прием: «Дебаты должны быть похожи на обычный спор. Если это политические дебаты, давайте спорить о политике, а не превращать это в конкурс „кто кого переговорит“»[70].

У формата политических дебатов есть такая особенность: оппоненты могут использовать свои речи для критики или возражений против фундаментальных нравственных предпосылок и устоев, заложенных в дискуссии, – например, антропоморфизм – и попросить выносить вердикт исходя из силы этой критики. И вот Блэквелл и Фанчес принялись на раундах направлять свою критику не на отдельные аргументы или кейсы, а на дебаты как таковые. Они приходили в небрежной мешковатой одежде и перемежали декламацию «Педагогики угнетенных» Пауло Фрейре грязными ругательствами.

В сезоне дебатов 2006 года Блэквелл и Фанчес одержали несколько заметных побед, но в итоге не прошли квалификацию на Турнир чемпионов, всеамериканский национальный чемпионат, который ежегодно проводится в Кентукки. В документальном фильме, посвященном этой парочке, – он называется Resolved («Решено») – приводятся слова судьи Верховного суда США Сэмюэля Алито, в прошлом участника дебатов в Принстоне, резюмирующие ответ команде из Лонг-Бич: «Я думаю, что дебаты обладают определенными качествами, которые не должны меняться. Если их изменить, это занятие станет бессмысленным».

Некоторые наблюдатели описывали ускорение речи на дебатах и, как следствие, их перегрузку информацией как исключительно современное явление. Благодаря появлению в 1980-х персональных компьютеров мы получили доступ к поистине бесконечным массивам фактов и цифр. Затем появились технологии мобильной связи и все более быстрый интернет, что позволило загружать и скачивать информацию почти непрерывно. В одной статье 2012 года в журнале Wired Джей Каспиан Канг описывает участников политических дебатов как «высокоэффективных и тщательно оптимизированных обработчиков информации»[71].

И вот поздним субботним вечером, готовясь к очередному дню судейства на школьных дебатах, я вспомнил увиденное чуть ранее, днем. То «распространение» было не более чем шуткой-проказой, своего рода изюминкой в и без того крайне своеобразном занятии. И все же я не мог отделаться от чувства, что в гортанных вздохах и неумолимом пульсирующем ритме юного спикера из Калифорнии слышались оттенки некой темной мотивации, желания скорее потрясти и сокрушить аудиторию, чем убедить ее.

* * *

Надо сказать, я принадлежал к традиции соперничества, известной как парламентские дебаты, или parli. Если участники политических дебатов склонны считать себя элитой с отличной подготовкой в сфере эзотерики, мы воспринимаем себя как люди из народа. В формате parli поощряется умение говорить просто и понятно. Тот факт, что в этом формате настаивают на короткой подготовке «с закрытыми книгами», означает, что во главу угла ставится «импровизация». В результате наши раунды напоминали не столько сократовские диалоги, сколько настоящие споры.

Хотя парламентские дебаты черпают вдохновение в нижней палате английского парламента, созданной в далеком 1341 году, изначально они родом из шумных лондонских пабов и кофеен. То, что зародилось в XVII веке как импровизированные публичные собрания для обсуждения насущных политических вопросов, на протяжении многих поколений раскалывалось по социальным классам и организовывалось в более формальные дискуссионные сообщества[72]. Эта культура буйных состязательных дебатов, характерная для эпохи Просвещения XVII и XVIII веков, впоследствии закономерно обрела второй дом в университетах. Британские студенты организовали дискуссионные клубы в Сент-Эндрюсе (1794), Кембридже (1815) и Оксфорде (1823), тем самым существенно расширив список обществ парламентских дебатов, число которых к 1882 году выросло до ста пяти[73]. А в США, за океаном, группа студентов бакалавриата, в том числе Джеймс Мэдисон и Аарон Берр, опередила британскую тенденцию, основав дискуссионный клуб в Принстонском университете еще в 1765 году[74].

В наши дни университетские дебаты стали поистине глобальными, что особенно очевидно на чемпионате мира по дебатам среди университетов (WUDC – World Universities Debating Championship). С момента своего основания в 1980 году WUDC превратился в ежегодный турнир, в котором принимало участие около пятисот команд из шестидесяти с лишним стран и который мог похвалиться (а иногда посожалеть) впечатляющей базой знаменитых выпускников университетов, включая, например, ирландскую писательницу Салли Руни, американского сенатора Теда Круза и бывшего главу McKinsey Кевина Снидера. Лучшие речи турнира, за которым онлайн наблюдают сотни тысяч зрителей, нередко задавали тренды, со временем проникавшие в лиги по дебатам среди школьников в Малайзии, ЮАР и Литве.

Итак, весь конец октября и ноябрь, пока Бостон погружался в суровую зиму, мое время занимала подготовка к чемпионату мира. Я мало с кем виделся регулярно, кроме соседей по комнате, Ионы и Джона. Даже редкие и зачаточные романтические увлечения вмиг улетучивались при виде Фанеле, входящего в мою комнату со стопкой журналов The Economist в руках. А еще я уволился из студенческой газеты The Crimson, которая была вторым моим внеклассным увлечением в Гарварде, отложив мечту о работе журналистом до лучших времен. Словом, жизнь моя сильно сузилась.

На протяжении всего того долгого пути к чемпионату мира Фанеле проявил себя как отличный партнер. Курсовые работы по философии и экономике еще сильнее обострили его ум и резко расширили его диапазон в беседах. В среде колледжа-интерната, где высоко ценились острые шутки и легкомыслие, Фанеле по-прежнему настаивал на библейских принципах приличия и ответственности. Так он и бродил по кампусу, умнющий чудик, равнодушный к нашим оценкам.

Проведя сочельник вместе, в Дубае у родных Фанеле, мы отправились в еще одно из очень немногих мест на карте мира, еще более, чем ОАЭ, равнодушных к сезону рождественских праздников, – в Куала-Лумпур, столицу Малайзии. В день нашего прилета, 25 декабря, солнце взошло рано-рано и ни разу не зашло за тучу. Мы покрылись слоем пота, который нещадно блестел на всех фотографиях. По дороге в отель в пыльном такси я стащил с себя худи, сразу отказавшись от любой мысли о победе в конкурсе на стильность.

В отеле Pullman, утилитарного вида здании в километре от башен-близнецов Петронас, повсюду в глаза лезли символы безрассудства и манерности почти взрослой жизни. Одетые в черное марксисты хмурились сквозь сигаретный дым у вращающейся двери; по вестибюлю явно в поисках проблем шатались самозваные фальстафы, пузатые и босые. Будущие консультанты в функциональных жилетах пока наблюдали за всем этим из безопасности бельэтажа с самодовольной отстраненностью. Духа товарищества и высокой цели, витавшего вокруг чемпионата мира по дебатам среди школьников, тут не было и в помине. Здесь безраздельно царила логика конкуренции.

На следующее утро, за несколько часов до первого раунда, нас с Фанеле пробудил от беспокойного сна звук будильника. Чистя зубы и гладя рубашки, я вспомнил, как старшеклассником не спал ночами, чтобы посмотреть прямую трансляцию дебатов WUDC. Я записывал эти речи и проигрывал их по столько раз, что позже мог цитировать на память целыми раундами – отличный, кстати, фокус с биохимическим эффектом для вечеринок. Но тогда я еще не знал, как страдали от смены часовых поясов блестящие фигурки на другой стороне камеры и как им было страшно.

В вымороженном кондиционером автобусе, везшем нас до местного университета, мы с Фанеле изо всех сил старались укротить свои ожидания. «Те, кто участвует в этом чемпионате впервые, редко заходят далеко, не говоря уже о двадцати– и двадцатиоднолетних второкурсниках», – сказал я в ответ на слова друга: «Что ж, сделаем, что должны, и настроимся на лучший результат в следующем году». Однако, ступив на твердую землю, я осознал, что толчки, которые до этого чувствовал, исходили вовсе не от автобусного двигателя. Это было мое сердцебиение, сильное и настойчивое.

К нашему великому удивлению, мы с Фанеле побеждали раунд за раундом. Мы беспрепятственно прошли девять предварительных раундов, убедив судей в необходимости отключить доступ к интернету в Сирии, стимулировать урбанизацию в развивающихся странах и во многом другом. Затем мы прошли в одну восьмую финала, в четверть– и в полуфинал, победив в раундах на темы этики расового перехода, упадка светского панарабского национализма и создания особых экономических зон для женщин. Все эти семь дней мы с Фанеле почти не говорили и даже не думали о своем прогрессе, опасаясь, что любой элемент осознания успеха разрушит эти чары.

Но мы не могли не заметить усугублявшихся проблем с нашим здоровьем. По какой-то причине – может, из-за стресса, может, из-за неправильного питания, неправильной вентиляции или отсутствия физических упражнений – на турнире по дебатам обязательно чем-нибудь заболеваешь. Вопрос только в том, когда это с тобой случится. И для Фанеле, и для меня каждое пробуждение в семь утра в номере Pullman Hotel было труднее и болезненнее предыдущего. Боль и першение в горле не проходили все дольше, к концу турнира они держались до самого вечера. В субботу, 3 января, выползая из постели в расписанный по минутам важный день финала, я заметил на своих простынях пятна пота. В нескольких метрах от меня на своей кровати стонал Фанеле. Он перекатывался с боку на бок, что явно не давало особого эффекта.

К пяти вечера мы в костюмах и галстуках явились в закулисные помещения банкетного зала гостиницы. Обстановка в этом тесном пространстве сильно напоминала чистилище. В продуваемом сквозняками коридоре, соединявшем четыре одинаковые серые комнаты, я, выпрямив спину, с опаской осмотрел другие команды.

Формат, используемый на чемпионате мира по дебатам для университетов, – «британские парламентские дебаты» – поначалу не отличался от американского аналога: команда из двух участников с аргументами за состязается с парой выступающих против; их еще называют «правительство» и «оппозиция» соответственно. Затем добавили по еще одной команде из двух человек с каждой стороны, в результате чего их стало четыре: «открывающее правительство», «открывающая оппозиция», «закрывающее правительство», «закрывающая оппозиция». Идея в том, что каждая команда соревнуется с остальными тремя: победитель должен не только обыграть другую сторону, но и предоставить лучшие аргументы в пользу своей позиции, чем вторая команда, отстаивающая ту же точку зрения. На подготовку отводилось пятнадцать минут, а на выступление – по семь минут для каждого спикера.

В предстоящих дебатах нам выпала роль закрывающей оппозиции. В результате мы оказались на стороне отрицающих и должны были выступать за двумя ребятами постарше; это были британские студенты, которые ради участия в этом чемпионате поступили в BPP, коммерческий университет в Лондоне. Нашими оппонентами была команда из Оксфорда – блестящий стипендиат Родса, ученый-естественник из Австралии и очень умный и язвительный студент-выпускник, которые открывали дебаты, – и команда из Сиднейского университета, в прошлом мои однокашники по школьной лиге, которым предстояло выступать последними с позиции правительства.

Мы с Фанеле, как и остальные три команды, стояли каждый в своем углу коридора, стараясь не смотреть друг на друга. На протяжении почти десяти минут я слышал только скрежет ботинок по покрытому линолеумом полу. И вот наконец один из судей, чопорный мужчина с наполеоновским видом, явился зачитать нам тему. Он не стал тратить времени на любезности, а вместо этого озвучил тему дважды.

Гуманитарные организации должны (это должно быть официально дозволено) предоставлять финансирование, ресурсы и услуги незаконным вооруженным формированиям, если это является условием для доступа к уязвимому гражданскому населению.

Удалившись в комнату с зелеными стенами, ближайшую к выходу на сцену, мы с Фанеле впали в панику. Никто из нас не знал и не понимал контекста темы, а те немногочисленные идеи, которые приходили нам на ум, – о нравственном аспекте финансирования незаконных вооруженных формирований или о риске легитимации подобных группировок – были настолько банальными и очевидными, что открывающая оппозиция наверняка сожрет их живьем. После десяти минут споров и бессмысленного созерцания пустых блокнотов мы наконец определились с направлением аргументации: любое содействие благотворительных организаций вооруженным группировкам приведет к ослаблению общественной поддержки. Мы решили, что этот аргумент достаточно узок, чтобы другие команды упустили его из виду.

С моего места на сцене аудитория в тысячу человек сливалась в неразборчивый фон. Эта темная океаническая масса шла рябью в одних частях зала и сверкала в других, но по большей части оставалась полной загадкой. Но то, что я не мог уловить глазом, я разбирал ухом. Звуки то вздохов, то ропота, доносившиеся из зала, свидетельствовали о разных градациях ожиданий аудитории. Во время первых двух выступлений я ловил себя на том, что напрягаюсь, чтобы услышать оппонентов, потому что звук публики отвлекал меня, притягивал все внимание, словно зов древнегреческой сирены.

Первые признаки проблемы я заметил во время речи второго утверждающего спикера. Это была студентка из Оксфорда, один из самых умных участников дебатов в лиге; она слегка взмахнула правой рукой, словно щелкая кнутом, а затем, минуя приветствие или представление, принялась выдавать свои доводы. За полминуты девушка изложила четыре аргумента – они варьировались от переосмысления понятия «вооруженные формирования» до причин, по которым бедность продлевает конфликты, – после чего с головокружительной скоростью начала развивать эти линии. Стараясь максимально зафиксировать ее речь, – пользуясь приемом «поток», – я чувствовал, что сухожилия моей строчащей руки вот-вот лопнут.

Затем, пока я спешно додумывал опровержение, к трибуне вышел второй спикер из Университета BPP, элегантный парень в смокинге и с глубоким баритоном. Облокотившись на дальний край трибуны, он объявил, что его главный аргумент таков: если резолюция будет принята, неправительственным благотворительным организациям «будут гораздо реже давать деньги». Это был, по сути, наш аргумент, так что на этих словах сердце мое, кажется, вообще на какое-то время перестало биться.

Фанеле, слушающий оппонентов на дебатах, обычно напоминал ядерный реактор. Столкновение между их аргументами и его идеями приводило к такому вихрю мыслей, что он, кажется, с трудом подбирал слова для их описания. В тот вечер он сидел молча. В ярком свете софитов я видел на его лице ужас, который, впрочем, вполне мог быть отражением моего собственного.

«У тебя есть что-нибудь?»

«Нет. А у тебя?»

«Не-а».

До конца этой речи и всю следующую мы просто сидели, обреченно дожидаясь своего часа.

Я начал отстраняться во время короткого перемещения к трибуне, когда весь зал устремил свои взоры на мою походку и осанку, и к началу речи уже наблюдал за собой со стороны. Голос мой звучал выше и пронзительнее, чем обычно, а жесты, соответствующие этой визгливой интонации, казались мне чужими. А минуты через полторы после начала выступления я стал ускоряться.

Да, этим вооруженным формированиям придется найти другие источники финансирования, но это хорошо. Во-первых, это займет некоторое время и в этот период в дело может вмешаться государство. Во-вторых, у многих подобных группировок просто нет ресурсов для, скажем, захвата алмазных рудников. В-третьих…

Я находил в быстром темпе речи какое-то извращенное утешение, словно этот щит скорости и громкости меня защищал. Зрителям, скорее всего, понять мои аргументы было трудно, зато они, по крайней мере, не решат, что я растерялся, или некомпетентен, или напуган. Так что я вытянул шею и продолжал в том же духе, время от времени делая судорожные вдохи. Так я раскрыл для себя наслаждение от приема «распространение».

Я закончил речь, и чувства начали по очереди ко мне возвращаться. Софиты на сцене все еще ярко светили; капли пота сначала дрожали на бровях, а затем потекли по щекам, как слезы. Я постарался перенести пульсацию вниз, на ноги, и принялся собирать с трибуны бумаги. Уже через мгновение зал разразился бурными аплодисментами. Но в коротком миге тишины я услышал все, что мне нужно было знать: эти дебаты мы продули.

* * *

На следующее утро после финала мы с Фанеле потихоньку выскользнули из гостиницы и сели на рейс до Филиппин. Следующую неделю мы провели в доме нашего друга Акшара, поедая куриц на вес собственного тела – попеременно через день то жареных, то тушенных в соевом соусе, – и подолгу валялись в постели. После десяти дней споров на высоких децибелах более нормальные звуки повседневных разговоров (и тем более тишина), в том числе роскошь тихого мычания в знак не совсем определенного согласия, были для нас сладкой музыкой.

Я должен был посмотреть правде в глаза: я вконец вымотался, и не из-за чемпионата в Куала-Лумпуре, но из-за десятилетней одержимости дебатами. Каждый предмет моего гардероба был в том или ином месте испачкан чернилами; почти во всех карманах лежали то открепленная каталожная карточка, то исписанный листок из блокнота. Чтобы восстановиться после турнира, мне всегда требовалось несколько дней, но со временем восстановление длилось все дольше. «Слушай, а почему ты вообще этим занимаешься?» – спросил однажды вечером Акшар. Я открыл рот, но так ничего и не ответил.

После возвращения в кампус, в последнее воскресенье января 2015 года, в тихий снежный вечер, я сказал Фанеле, что мне нужен перерыв. Слишком многими дружбами я пренебрег, слишком много пропустил вечеринок; единственное комнатное растение, которое мои многострадальные соседи по комнате, Иона и Джон, поставили в моей комнате, погибло; учебный год приближался к своему пику; вдобавок ко всему я больше не был уверен, что способен на уровень приверженности и обязательности, которого заслуживало наше партнерство. Наш натянутый разговор шел по четкому сценарию разрыва. Выслушав меня, Фанеле сказал только, что все понял. Мрачное выражение его лица побудило меня добавить, что он, конечно, имеет полное право продолжать заниматься дебатами в команде с кем-то другим.

Но если в дебатах я, так сказать, сворачивался, то в остальных местах университетского городка все только начиналось. Тот год начался с убийства двенадцати человек в парижском офисе сатирического еженедельника Charlie Hebdo, опубликовавшего карикатуры на пророка Мухаммеда. Затем, в последующие месяцы, в Европе разразился настоящий «мигрантский кризис», а в США полицейские убили нескольких афроамериканцев, после чего страна пошла на промежуточные выборы.

Гарвард больше не был политизированным местом. Любая контркультура, когда-то существовавшая в нашем кампусе, испарилась, как дым, уже десятилетия назад. Если студенты что-то и принимали, то разве что рецептурные препараты. Одним из самых востребованных внеклассных занятий считались курсы по консалтингу и банковскому делу, и на них в основном косплеили различные формы работы белых воротничков. Большинство моих однокашников утверждали, что они слишком заняты, чтобы заниматься политикой.

Это в итоге дало довольно извращенный эффект: любая политическая полемика, вспыхнувшая среди студентов, казалась более поляризованной, чем была на самом деле. Мы слушали только людей с самыми сильными, радикальными взглядами. И все бы ничего, если бы их аргументы оставались не слишком важными, случайными. Однако, поскольку эти споры сначала оккупировали списки имейл-адресов и социальные сети, а оттуда просачивались в разговоры в студенческой столовой, народ чувствовал себя обязанным участвовать в этой полемике, причем нередко на еще более лютом уровне конфронтации.

Я по большей части это игнорировал. За февраль и март, пока погода смягчалась и жители Кембриджа постепенно стряхивали с себя сезонное уныние, я сильно сблизился с компанией из восьми друзей, в том числе Фанеле, Акшаром, Джоном и Ионой. Мы вместе корпели над домашними заданиями, иногда ночь напролет, чередуя эти занятия с коротким сном, и вместе ходили на вечеринки в общежитие с тремя спальнями. А лучшими для меня были времена, когда мы все сидели за самым большим столом, какой только могли найти, в столовой или на лужайке и разговаривали, пока день не переходил в ночь или ночь в день.

В основном мы восьмеро обменивались шутками и говорили о личном. Но если к нам присоединялись другие друзья или соседи, обсуждение часто переходило на более серьезные рельсы. Люди говорили о последних новостях – о кейсе Obamacare в Верховном суде США, о подготовке к Парижскому соглашению по изменению климата – и высказывали мнение по этим поводам. И все вечно ожидали, что мы с Фанеле непременно встрянем. А порой прямо спрашивали: «Слушайте, а вы чего молчите? Разве вы не обожаете дискутировать и спорить?»

Фанеле отвечал на этот вопрос одинаково: «Любим, черт побери». Этот парень, кажется, был совершенно не способен уйти от спора – только не тогда, когда высказываются идеи, которые нужно подкорректировать, и есть аргументы, которые необходимо привести. По большей части это шло нашим посиделкам на пользу, но время от времени Фанеле корил себя за то, что опять ввязался в тот или иной нескончаемый спор.

Я же и тут пошел в противоположном направлении. Один из уроков, который я извлек из участия в дебатах, заключался в том, что спор легко начать, но очень трудно закончить. Даже в искусственной игре с началом, серединой и концом эмоциональная логика конкуренции может легко взять верх. Это часто приводит к тому, что спикеры делают ошибки и обременяют себя и слушателей ощущением напряженности и обидами, которые сохраняются долго после окончания дебатов. Учитывая эту опасность, к решению о вступлении в любой спор нужно подходить очень осторожно.

Примерно в тот период я составил для себя мысленный контрольный список, который помогал решать, стоит ли участвовать в том или ином споре. В него вошли четыре условия, которые, по моему мнению, позволяли с максимальной вероятностью предположить, что спор пройдет хорошо. Для этого нужно, чтобы спор был реальным (real), важным (important) и конкретным (specific) и чтобы цели спорящих сторон четко согласовывались (aligned) друг с другом (я назвал это аббревиатурой критериев – RISA).

Реальность: прежде всего надо определить, имеет ли место фактическое расхождение во мнениях. Некоторые споры разгораются при отсутствии подлинных разногласий. Это, по сути, ссоры в поисках темы. Кто-то неправильно истолковывает действия другого или возражает против того, что на самом деле обусловлено лишь различиями в формулировке или акценте сказанного. Самыми запутанными оказываются ситуации, в которых присутствует конфликт, но нет разногласий. Заявление вроде «мне не нравятся твои кузены» может быть неприятным и вызвать возражения, но оно не годится в качестве темы для обсуждения, ведь тут нет другой стороны.

Важность: далее надо решить, достаточно ли важно различие во мнениях, чтобы оправдать спор. Мы можем расходиться с другим человеком по бесконечному множеству вопросов. Подавляющее большинство из этих различий никому из нас не несут никакой угрозы, а порой даже желательны. Однако определенная, незначительная их доля приводит к спору, потому что мы считаем их достаточно важными, чтобы оправдать дискуссии по этому поводу. Я не буду давать рекомендации относительно того, как люди должны определять степень этой важности; однако призываю вас к подобным размышлениям. Я считаю действительно важным то, что касается моих базовых ценностей, и то, что делает моим оппонентом человека, которого я люблю и уважаю. Не учитывая важность спора, мы вступаем в него инстинктивно – из-за гордости или занимая оборонительную позицию, – причем нередко поддаемся при этом на провокацию человека с более низким порогом конфликтности.

Конкретность: в-третьих, мы должны убедиться, что предмет нашего разногласия достаточно конкретен, чтобы позволить обеим сторонам добиться определенного прогресса в его разрешении за отведенное время. Это еще одна причина, почему такие бесконечно обширные темы, как «экономика» или «семейные дела», для дебатов не годятся. Споры и разногласия имеют тенденцию расширяться, а не сжиматься. Вспомните хотя бы об эпических ссорах в фильме «Брачная история» режиссера Ноа Баумбаха или в одноименной экранизации романа Ричарда Йейтса «Дорога перемен». Они обостряются до тех пор, пока не становятся всеохватывающими, а когда спорят обо всем, уже ничего – ни мотивация спорщиков, ни их прошлое – не остается за рамками конфликта. И четко определенная, конкретная тема эффективно противостоит этому давлению к экспансии.

Согласованность целей: наконец, нам нужно проверить, согласуются ли наши причины для вступления в спор с причинами наших оппонентов. Люди спорят с разными целями: чтобы получить информацию, чтобы понять другую точку зрения, чтобы изменить чье-то мнение, чтобы скоротать время или даже чтобы ранить чувства другого человека. Нам не обязательно иметь с оппонентами одинаковые причины для спора, но их мотивация должна быть приемлема для нас, а наша – для них. Например, если мы спорим, чтобы изменить мнение другого человека, а он при этом просто хочет вынести из этого разговора что-то новое, то это, скорее всего, будет для нас вполне приемлемо. Но если наш оппонент хочет только затянуть спор подольше, чтобы пополнее излить на нас свой гнев или посильнее ранить наши чувства, нужно как можно быстрее ретироваться.

Реальность – расхождение во мнениях между двумя сторонами реально, оно действительно существует

Важность – расхождение во мнениях достаточно важно, чтобы оправдать спор

Конкретность – предмет разногласия достаточно конкретен, чтобы обе стороны за отведенное время могли добиться определенного прогресса в разрешении конфликта или улучшении ситуации

Согласованность целей – причины для участия в споре обеих сторон согласуются друг с другом

Я применял структуру RISA с огромным энтузиазмом и верой в нее, но все равно то и дело оказывался втянутым в серьезный спор по тому или иному поводу.

В отличие от осеннего семестра, неумолимо и безжалостно сползающего в темную холодную зиму, весенний давал поводы для надежд. В конце марта в воздухе уже ощущались первые признаки тепла; к апрелю деревья и цветы играли яркими, полными жизни красками. Более того, в самом конце весеннего семестра маячили прекрасное лето и трехмесячные каникулы – единственный продолжительный контакт с реальным миром, на который студенты могли рассчитывать. Но пока между нами и этими каникулами стояло одно препятствие, заслонявшее солнце не хуже затмения, – экзамены.

Сезон экзаменов в Гарварде растягивался на две недели и имел тенденцию выявлять в нас все худшее. Слово «экзамен» было своего рода козырной картой, которая оправдывала любой отказ от выполнения личных обязательств и даже от правил приличия. Поскольку экзаменационные отметки оказывали на предстоящее лето и перспективы учебы в аспирантуре вполне материальный эффект, стимулы резко перекашивались в сторону откровенного эгоизма. Студенты неделями игнорировали друзей, а члены исследовательских групп то и дело набрасывались друг на друга с упреками в лени. «Этим людям помогут только их родители или Господь», – сказал как-то Фанеле, сокрушенно качая головой при виде пустынного социального ландшафта университетского городка.

Одним солнечным днем во вторник в начале мая, менее чем за сутки до очень важного экзамена по экономике, я опоздал в столовую, где мы договаривались встретиться с Ионой. В лучах солнца мне показалось, будто сосед по комнате испускает пар. Ранее тем утром он сказал, что пообедать надо будет поплотнее, поскольку ему предстоит смена в мастерской по ремонту велосипедов в кампусе, а я, поглощенный подготовкой к экзаменам, начисто об этом забыл. И опоздал. Теперь, не дожидаясь, пока я вытяну из-за стола стул и сяду, Иона начал гневную речь. «Знаешь, это уже становится закономерностью: судя по всему, тебе наплевать на мое время, – кипел он. – Последние пять раз, когда мы с тобой что-нибудь планировали, ты опаздывал. И сегодня утром я напомнил тебе, что у нас в мастерской не хватает людей. И что мне придется туго. Когда я в последний раз говорил тебе что-то в таком роде?»

Слышать претензию Ионы о том, что мне наплевать на его время, было очень неприятно. И все же мне удалось сделать глубокий вдох и свериться с контрольным списком RISA. Спор этот был реальным (мне вовсе не наплевать!), важным (дело касалось моего характера), конкретным (мы спорили о конкретном проявлении пренебрежения) и согласованным (ни один из нас не подвергал сомнению мотивы другого). Поэтому я решил ответить на упреки: «Конечно, мне не наплевать на твое время. Ты же один из моих лучших друзей».

Однако не успел я закончить последнюю фразу, как в голове всплыли другие только что высказанные претензии Ионы, и я, напрягшись, добавил: «Но о какой закономерности ты говоришь? В прошлую пятницу я целых полчаса, аж до закрытия, ждал тебя в Научном центре». Я внимательно исследовал лицо друга на предмет реакции и продолжил: «Кроме того, твой босс в велосипедной мастерской – хиппи, который, кажется, и мухи не обидит. Думаю, ты слишком серьезно относишься к этой подработке. И, слушай, я знаю, что опоздал, но ведь подобные вещи не должны превращаться в общую оценку характера, не так ли»

Каждая из этих фраз добавляла на чело Ионы очередную хмурую морщинку и делала его лицо все краснее. К тому времени, как он собрал свои тарелки на поднос и отправился дорабатывать остаток смены в велосипедной мастерской, бедняга был свекольного цвета. «Поговорим об этом дома», – пропыхтел он напоследок.

Оставшись наедине с сырым салатом, я попытался разобраться, что сейчас произошло. Наш спор начался на надежной основе, но затем разрастался и разрастался, пока не стал неуправляемым. На каком-то уровне я знал, что опровержение каждого утверждения другой стороны – затея дурацкая: так ты впустую расходуешь время, которое могло бы пойти на развитие твоего кейса, да еще и закрепляешь за собой репутацию необоснованного скептика. Однако явная несправедливость претензий Ионы сыграла роковую роль, уведя меня с верного пути.

Это показалось мне недоработкой контрольного списка RISA, показав, что даже самый перспективный спор может со временем деградировать до бессмысленных дрязг. Иона начал разговор с широкого диапазона жалоб, а я добавил собственные претензии. В результате дискуссия получилась громоздкой и полной острых углов.

И я задался вопросом, а не требуется ли для предотвращения подобного сценария не только спрашивать себя, стоит ли вообще спорить по данному поводу, но и выбирать утверждения, которые будут оспариваться внутри дискуссии. И по-моему, у этого выбора должно быть два важных критерия.

Необходимость: необходимо ли оспорить данное утверждение, чтобы разрешить спор?

Прогресс: приблизит ли нас оспаривание данного утверждения – необходимое или нет – к разрешению спора?

Если ответ на любой из этих вопросов утвердительный, у тебя есть веская причина вступить в спор.

Очевидно, в исходной жалобе Ионы данный тест проходили только две претензии. Во-первых, утверждение, что я опоздал на последние пять наших с ним встреч, как главное доказательство моего эгоизма действительно нуждалось в реакции. Во-вторых, утверждение, что я проявил особое пренебрежение, опоздав сегодня… Возможно, в рамках данного спора в целом на это можно было бы и не реагировать, но реакция могла помочь нам добиться прогресса, учитывая непосредственную роль данной жалобы в изначальном возникновении этого спора.

Остальные же жалобы Ионы можно было оставить без внимания. Это были вопросы, по которым мы могли расходиться и все равно добиться прогресса в данном споре. Чтобы наши разногласия не переросли в войны по всем фронтам, мы должны были оставить место для приемлемых расхождений во мнениях.

Ближе к вечеру по дороге в общежитие я заскочил в круглосуточную аптеку на Массачусетс-авеню и прихватил несколько вкусняшек в качестве «трубки мира». Я шел домой и репетировал, что можно сказать Ионе. Подходя к нашей комнате на втором этаже, я думал о мудрости, нужной для того, чтобы правильно выражать свое несогласие – решать, когда вступать в драку, а когда отпустить, – и о том, где бы мне этому научиться. Но тогда я не знал, что тот год еще подкинет новые и неожиданные вызовы моему решению держаться подальше от плохих, неконструктивных и бесполезных споров.

* * *

Утром 16 июня в нескольких кварталах от офиса, куда я устроился работать на лето, бизнесмен Дональд Трамп, спустившись по золотым ступеням башни своего имени, выдвинул собственную кандидатуру на пост президента США. В его речи было все, от преувеличений («Я буду величайшим президентом для создания рабочих мест из всех, кого создавал Бог»)[75] до полного абсурда («Я построю великую стену – а никто не строит стены лучше меня, – и поверьте, это обойдется очень недорого»)[76]. А еще в ней содержались явные намеки на чей-то злой умысел («Они приносят с собой наркотики, они приносят преступность, они насильники, а некоторые, я допускаю, хорошие люди» – это он про иммигрантов)[77].

Тем вечером за выпивкой на крыше общежития друзья-ньюйоркцы уверяли меня, что это пройдет. «Он говорит так уже не первый год. Его же никто не воспринимает всерьез. Никто на него и внимания не обращает». Мы с другими ребятами из семей эмигрантов говорили банальности о странностях американской политики. В итоге тот вечер прошел как обычный очередной долгий летний приятный вечер.

Однако, вернувшись в кампус в сентябре к началу второго курса, я обнаружил, что люди очень даже обращают на Трампа внимание. Самым активным и громким источником для этой оппозиции были женщины, иммигранты и маргинализированное население, многие из которых чувствовали себя мишенью этого кандидата. В нашей тесной комнате в общежитии на втором этаже Иона, который давно занимался научными исследованиями социальных связей в местных сообществах, подкидывал комментарии, только усугублявшие причины для беспокойства: о разочаровании людей в политике и об экономическом отчаянии в этих сообществах, опустошенных коллапсом производства; о неконтролируемом распространении дезинформации в интернете; о проявлениях ксенофобии и фанатизма, скрывающихся под вполне респектабельными вещами.

Я разделял все эти опасения, но не принимал их близко к сердцу. Глубина моего анализа этого человека ограничивалась наблюдением, что он был ведущим реалити-шоу Celebrity Apprentice («Ученик знаменитости»). Тем не менее я видел потенциальную угрозу, исходящую от злобного актера, со всех сторон защищенного свободой слова и извергающего в атмосферу огромное количество ненависти. В дебатах о том, как правильно реагировать на такого человека – ограничивать его возможность высказываться или же принять это как неизбежную плату за демократические свободы, – я слышал отчетливые отзвуки полемики, которая велась далеко за стенами нашего университетского городка.

Надо сказать, большая часть прошлого года прошла в американских и британских университетах в горячих спорах по вопросу приглашения их руководством спорных и разделяющих общество личностей для вручения наград или чтения публичных лекций. А в апреле меньше чем в полутора десятках километров от моего общежития Брандейский университет в Уолтеме отозвал свое обещание присудить почетную степень откровенному критику ислама Айаан Хирси Али из-за ее заявлений об этой религии, сделанных в прошлом. «То, что изначально задумывалось как момент чести, превратилось в момент позора… Они просто хотели заставить меня замолчать», – написала тогда Али в широко известном заявлении в журнале Time[78].

Исторически сложилось так, что правые политические силы всегда эффективно выбивали из-под ног людей со спорными взглядами платформу, с которой те могли бы нести свои идеи в массы. Например, одно время консервативная администрация университетов запрещала революционерам вроде Малкольма Икса даже заходить в свои кампусы. В наши дни политики и медиафигуры правого толка не раз клеймили прогрессивные требования о том, что университетские городки, будучи орудиями в культурной войне, должны оставаться «островками безопасности». Они называли такое видение отравой для свободы, высшего образования и даже для всей западной цивилизации. Впечатляющая эскалация, которая обеспечила всем долю в решениях второстепенных студенческих групп.

Во многих смыслах эти запутанные дебаты о деплатформинге (да-да, есть такой термин) были эхом прошлого. В 1968 году британский консервативный политик Энох Пауэлл выступил с зажигательной речью против массовой иммиграции в Великобританию: «Заглядывая в будущее, я полон дурных предчувствий. Подобно римлянину, я, кажется, вижу Тибр, что от пролитой пенится крови»[79]. Та речь о «реках крови» выпустила наружу яд, таившийся в британской политике. На местных выборах 1969 года Национальный фронт, крайне правая политическая партия откровенно фашистского происхождения, выставила сорок пять кандидатов и набрала в среднем восемь процентов голосов[80]. Сбылось пророчество Пауэлла по поводу его собственной речи: «Я выступлю с речью на выходных, и она взлетит ввысь, как ракета; но если все ракеты в итоге падают на землю, то эта удержится в вышине»[81].

Как пишет историк Эван Смит в своей книге «Без платформы», левацкие группировки, стремясь остановить подъем крайне правых, обычно прибегали к распространенной тактике: лишали их лидеров возможности публичных выступлений[82]. В сентябре 1972 года на первой странице газеты Международной марксистской группы Red Mole высказывалось предельно четкое требование «Никаких платформ расистам», а членов этой группы призывали силой мешать Национальному фронту и другим подобным организациям собираться на митинги и распространять свои идеи в массах. Важный вклад внесло и движение «Социалистический интернационал», запретив привлекать фашистов к публичным дебатам. «Каждый либерал, который дискутирует с ними, оказывает им помощь – чаще всего не желая того».

Партизанские акции по срыву нежелательных выступлений достигали успеха лишь от случая к случаю, но в апреле 1974 года студенческие представители левацких групп сделали этот успех гораздо более стабильным. На конференции Национального союза студентов (National Union of Students – NUS) благодаря этим активистам было с небольшим перевесом голосов – 204 619 за и 182 760 против – решено, что конфедерация студенческих союзов колледжей и университетов должна перейти на политику «без платформы»[83]. В резолюции членов этих союзов призывали не допускать откровенно расистских или фашистских групп, а также «лиц, о которых известно, что они придерживаются подобных взглядов, к выступлению в колледжах любыми доступными средствами и способами (включая разгон митинга или собрания)»[84]. В ответ на это газета The Guardian опубликовала резкую критику: «Студентам, возможно, самое время вспомнить о том, что в разочаровании, ведущем к обрезанию прав какой-то одной части общества, нет ничего нового. Это классический паттерн фашизма».

Политика NUS и общественное мнение относительно концепции «без платформы» эволюционировали на протяжении последующих сорока лет. Например, в 1980-х за эту политику жестко взялось правительство Маргарет Тэтчер, обязав университеты гарантировать «использование любых университетских помещений без каких-либо отказов»[85] на основании убеждений просителя либо его политических целей. (Сейчас NUS придерживается более узкой версии политики «без платформы»; она применяется только к шести «фашистским и расистским организациям»[86].)

Спустя много лет в спорах и разговорах в американских кампусах о деплатформинге часто повторялись аргументы, характерные для аналогичных дебатов в Британии в прошлом. Так, в январе 2015 года Чикагский университет выступил с заявлением о свободе выражения мыслей, в котором делался следующий вывод: «Совершенно непозволительно прекращать дебаты или дискуссию на том основании, что выдвигаемые там идеи кто-то или даже большинство считает… оскорбительными, неразумными, аморальными или вводящими в заблуждение»[87]. К сентябрю свой вклад в это дело сделал и президент США Барак Обама, сказав: «Если кто-то приходит поговорить с тобой, а ты с ним не согласен, ты должен с ним спорить. Но ты не должен заставлять его замолчать и запрещать приходить к тебе опять на том основании, что ты слишком чувствителен, чтобы слышать то, что он хочет тебе сказать»[88].

Ничто на свете не могло убедить меня вступить в жаркие дебаты о деплатформинге. Когда заходил разговор на эту тему, я лишь серьезно кивал и признавал важность и сложность вопроса. Я уходил от ответов, отделываясь шутками или ассоциациями. Но одним тихим вечером в последнюю неделю сентября эта проблема все же добралась до меня, решительно потребовав четкой реакции.

Каждый осенний семестр наш дебатный союз организовывал и проводил турнир для других университетских команд, что давало нам львиную долю нашего бюджета. Хотя я дистанцировался от повседневной работы в союзе, правление попросило меня помочь с одной из самых сложных и спорных организационных задач – выбором тем для дебатов. Итак, где-то в полдень я вошел в двери Куинси-хауса и начал подниматься по лестнице в столовую.

В уютной задней столовой Куинси-хауса, месте встречи правления союза, мы, десять «стариков», собрались за узким овальным столом. Стукаясь друг об друга локтями, мы пытались добиться прогресса хотя бы на цыпленке с салатом. Первый спор вспыхнул уже минут через пятнадцать. «Если мы не начнем раздвигать своими темами границы, как вообще будет развиваться этот вид деятельности?» – спросил Тим, серьезный участник поэтического слэма с Гавайев. «Да, но, возможно, дебаты на Марсе – это как-то слишком для субботнего утра», – парировала Джулия, студентка медфакультета, добровольно подрабатывавшая в скорой помощи. Тут и остальные ребята, ободренные столь ранним началом горячей дискуссии, подались вперед, приняв воинственные позы готовности к конфронтации.

Сильнее всего мы спорили по поводу тем, которые по той или иной причине и правда были весьма спорными.

Европа должна легализовать отрицание холокоста

Правительство не должно оплачивать гражданам операцию по смене пола

Бога не существует

Происходившее показалось мне интересным кейсом для моего контрольного списка RISA. Многие наши самые противоречивые споры были реальными, важными, конкретными и согласованными по намерениям и целям, но можно ли считать это достаточной причиной для участия в них? Или некоторых лучше избегать?

В середине XVII века английский философ Томас Гоббс четко ответил на этот вопрос. Он считал, что дебаты неизбежно ведут к ужасным конфликтам, ведь «сам акт выражения несогласия оскорбителен… спорить с кем-то равносильно тому, чтобы назвать его дураком»[89]. Это вдвойне касалось таких спорных вопросов, как религия. По ним люди обязаны воздерживаться от любых открытых дискуссий и дебатов, храня вместо этого то, что современный американский политолог Тереза Беян назвала «гражданским молчанием»[90].

Я далеко не был убежден в правоте концепции гражданского молчания, но считал агрессивный формат дебатов неподходящим для некоторых деликатных тем. Худшими задирами и хулиганами на дебатах всегда были самопровозглашенные спорщики, ошибочно принимающие право на свободу слова за лицензию на жестокие и оскорбительные высказывания. Мне всегда казалось, что их представление, будто в своем стремлении к правде мы должны отбросить любую сентиментальность – и любой другой подход будет лишь «сюсюканьем и самоубаюкиванием», – отталкивает большинство нормальных людей от рынка идей.

И вот, пока все эти мысли вертелись в моей голове на обсуждении тем для предстоящих дебатов, я умудрился ляпнуть вслух вопрос, отнюдь не отражающий всех этих важных нюансов: «Слушайте, э-э, а может, не создавать ненужных проблем?» Все так и замерли. Уже через секунду сидевшие рядом либертарианцы были готовы наброситься на меня с критикой, но первый голос донесся с дальнего конца стола.

Дейл долго работала у нас в союзе в команде, которая специализировалась на вопросах «акционерного капитала» – был у нас такой общий термин для обозначения разных правил и мер, начиная с применения в речах местоимений и заканчивая политикой борьбы с домогательствами, используемых для обеспечения безопасности и инклюзивности в нашем дебатном союзе. Это была спокойная и довольно необщительная девушка с тихим голосом, которая всегда вела себя с удивительной моральной серьезностью. Она ответила на мой вопрос рассказом из собственной жизни.

Как оказалось, Дейл росла в маленьком провинциальном городке с консервативными взглядами и нашла в дебатах место для исследования идей – о гендере, политике, морали, – обсуждение которых в их обществе считалось табу. «Я была свидетелем совершенно ужасных раундов, – сказала она. – Но, по крайней мере, в них все определялось аргументами, и люди были обязаны придерживаться темы, а не переходить на личные оскорбления. Если мы не будем обсуждать острые темы на дебатах, то где же нам их обсуждать?»

То, что описывала Дейл, показалось мне безопасным пространством иного типа – не тем, где люди защищены от разногласий, а тем, которое обеспечивает им безопасность при выражении несогласия. «Думаю, вместо того чтобы избегать деликатных тем, мы с вами должны обсудить, как людям правильно о них дебатировать, – продолжала девушка. – Некоторые люди действительно рассчитывают в этом на нас с вами».

И мы принялись обсуждать, как организовать и провести хорошие публичные дебаты по трудным и спорным вопросам.

Во-первых, мы установили строгое правило: в дебатах непозволительно ставить под сомнение равноправие моральных качеств и нравственного авторитета другого человека. Это вопрос не вежливости, а самосохранения. Дебаты изначально строятся на идее, что все люди имеют право быть услышанными; они вправе ожидать, что их мнение рассмотрят так же внимательно, как и мнение кого-то другого. Если убрать эту предпосылку, обмен мнениями превратится в фарс. Иными словами, мы не должны допускать дискуссии на тему «жители Северной Европы аморальны» или «мусульмане представляют угрозу для общества», потому что это противоречит базовому кодексу дебатов.

Далее мы обсудили символизм публичных дебатов. Решение о ведении публичных дебатов или об участии в них влечет последствия не только личного, но и политического характера. Где бы ни проводились формальные дебаты – по кабельному телевидению, в ратуше или в университетском городке, – они всегда изначально несут в себе определенную коннотацию, а именно что предмет обсуждения достоин нашего внимания и что по этому вопросу имеются две разные и вразумительные точки зрения. Эта легитимность, придаваемая формальной платформой для дебатов, кажется, сама по себе говорила о том, что споры на данную тему реальны, важны, конкретны и согласованы по целям! И это навело меня на мысль, что мой контрольный список RISA – не столько удобный инструмент, сколько четкая формулировка наших исходных ожиданий от хорошего спора. Наделяя авторитетом и призывая людей верить в значимость темы, не соответствующей этим стандартам, мы ослабляем доверие к самому этому виду деятельности, к дебатам.

И наконец, мы напомнили себе, что все бремя аргументации по кейсу лежит на людях. Опыт озвучивания собственных идей с четким пониманием того, что они вот-вот будут оспорены, бывает разрушительным для любого, но особенно для тех, кого обсуждаемый вопрос касается лично. Мы как участники дебатов должны быть максимально внимательны к таким людям – и не потому, что это «снежинки», как принято в насмешку называть чрезмерно чувствительных людей, а потому, что это человеческие существа, представители биологического вида, от природы склонного к обиде и психологическому истощению. Нам нужно меньше заботиться о свободе выражения иного мнения, чем об ответственности за то, что это делается неправильно, без оглядки на чувства людей.

Эти контрольные списки – RISA для личных споров и политические аспекты публичных дискуссий – выглядели как настоящая обуза. Попросту говоря, они требовали от нас замедлить темп и обдумать ситуацию в самый разгар спора, именно тогда, когда нужна мгновенная реакция.

Один из моих наставников в университете, оказавших на меня самое большое влияние, литературовед Элейн Скарри, считала, что ситуации, требующие обоюдного согласия, выигрывают от «засорения» – разного рода препятствий и КПП, которые замедляют ход дискуссии и заставляют людей раз за разом подтверждать свое согласие. Например, брачные церемонии обычно предполагают широкие возможности для обоих вступающих в брак в последнюю минуту пойти на попятную (вспомните хотя бы о долгом и медленном проходе к алтарю), а необязательные медицинские процедуры часто включают периоды «на отдых», которые длятся неделями, а то и месяцами.

Профессор Скарри утверждала, что такие «засорения» особенно важны в конфликтных ситуациях. Если одними из целей коллективного существования становятся защита людей от разного рода ущерба и поддержание мира, то государство и его граждане могли бы принимать более серьезные решения, чем преднамеренно вредящие человеку. Именно этим объясняются, например, многоуровневые апелляции, отделяющие обвинительный приговор от наказания.

Исторические процедуры, регулировавшие дуэли, – например, codes duello эпохи европейского Возрождения – предусматривали сложную «хореографию», полную пауз и других возможностей для участников отказаться от продолжения конфликта. С точки зрения профессора Скарри, эта потребность согласия в конфликте играет крайне важную роль в борьбе против применения ядерного оружия, которое, обладая огромной разрушительной силой, исключает возможность рационального обдумывания.

Я собственными глазами видел подтверждение теории профессора Скарри, только в гораздо меньших масштабах. В среднем самой серьезной ссорой, с которой мы с наибольшей вероятностью сталкивались за день, становилась словесная перепалка. Такие споры истощают нас и причиняют боль. Но в них нет перерывов – ни малейшего шанса спросить, согласны ли мы вообще в них участвовать. Вместо этого мгновенно срабатывают синапсы, и из наших ртов вылетают жестокие и обидные слова. А вопрос о том, стоило ли вообще спорить и ссориться по этому поводу, обычно встает лишь потом, задним числом.

Для меня эти два контрольных списка – мой RISA и соображения, связанные с выбором тем для дебатов, – стали необходимым «засорением» в спорах. Цель была не в том, чтобы исключить любые споры, а в том, чтобы исключить неконструктивные дискуссии и сосредоточиться на вопросах, по которым действительно есть смысл спорить. В мире, где слишком много поводов для ссор и разногласий, мы должны иметь возможность выбирать свои сражения. Кроме того, скоро мне предстояло узнать, что время вдали от бесконечных споров может принести огромную пользу.

* * *

Через несколько недель после описанного выше собрания, посвященного определению тем для дебатов, когда на наш кампус уже опустились осенние холода, я снова поймал себя на мыслях об этом занятии. Начиналось все довольно невинно, с поиска в интернете последних результатов лиги и видео раундов; затем начались долгие разговоры с Фанеле о славных деньках, когда мы вместе участвовали в дебатах. Ко Дню Колумба, второму выходному октября, я поймал себя на том, что по дороге на лекции и обратно постоянно проговариваю в уме разные идеи и риторические приемы.

Девять месяцев без дебатов пошли мне на пользу. Я отрастил волосы и начал регулярно заниматься спортом. А друзья, зная, что теперь я не уезжаю неизвестно куда на дебаты каждые выходные, начали чаще делиться со мной своими делами. Даже девушки не убегали от меня после первого свидания. Впервые с 2005 года, с тех пор как я десять лет назад начал заниматься дебатами, я ничего не выигрывал, и это было замечательно.

Но через некоторое время я начал очень скучать по некоторым аспектам этого занятия. Одна из распространенных претензий к нему, которую я совсем не разделял, заключалась в том, что дебаты лишь пустая болтовня. Как можно свести к двухчасовому обмену словами такие сложные вопросы, как, скажем, коммерческое суррогатное материнство или налоговая политика? Но время, проведенное в дебатах, показало мне, что тут все иначе. В повседневной жизни в разговорах на несколько пересекающихся тем – на оскорбительные идеи, на подстрекательские статьи в журналах и т. д. – я, как правило, реагировал мгновенно. А дебаты научили меня готовиться к обмену мнениями, выслушивать противоположные точки зрения и не отходить от обсуждаемой темы. Конечно, это занятие не такое точное и скрупулезное, как научные исследования, зато и не такое скучное.

Призы, полученные на дебатах, я засунул в комнате в общежитии на самый верх пыльной книжной полки, чтобы не бросались в глаза. Это были дешевые трофеи приблизительно одинаковой незатейливой формы: одна или две фигурки на подставке или кубке, стоящие за трибуной, явно выкладывая свои аргументы. Раньше я видел в этих призах только цвет – «золото» или «серебро» – и номер, указывающий на место в состязании. Теперь же я увидел людей, которые изо всех сил стараются, чтобы их услышали.

Несколько дней спустя я пришел в комнату Фанеле и попросил его стать моим партнером по дебатам на чемпионате мира в декабре. Я страшно боялся обращаться к нему с этим предложением, хоть меня и подбадривал немного тот факт, что ему хватило смелости сделать это двумя годами ранее, в наши первые дни в кампусе. Но я зря боялся. Фанеле, прежде чем радостно обнять меня, сказал только, что знал, что я вернусь. И мы начали готовиться; до начала соревнований оставалось менее двух месяцев. Мы ночами напролет изучали актуальные вопросы и анализировали видео прошлых дебатов. Даже на лекциях я постоянно думал о разных аргументах и остроумных речевых оборотах, но теперь я участвовал в этом перераспределении потерь и выгод добровольно.

В конце декабря, проведя Рождество с многочисленным семейством Фанеле в Атланте, мы сели на рейс в греческие Салоники. Когда самолет пошел на посадку, Фанеле признался, что, скорее всего, это будет его последний турнир. «Я страшно устал, чувак, – сказал он. – Это будет конец в любом случае».

Для тех, кто искал добрых предзнаменований, предвестники победы были налицо. Тезка Салоников, второго по величине города в Греции, а когда-то и во всей Византийской империи, была сводной сестрой Александра Македонского. Ее назвали так в честь победы (nike) в Фессалии, триумфа македонцев в самой кровавой битве за дошедшую до наших дней историю Древней Греции. Но встречались и знаки, предупреждающие о беде. Например, покровителя этого города, героического воина Деметриуса, пронзили копьем. На иконах этот молодой святой выглядел, конечно, весьма впечатляюще, но выражение лица его было на редкость печальным.

Первые двенадцать раундов тех состязаний мы с Фанеле прошли, как на легкой прогулке. Сила репутации и опыта дала нам мощный импульс, но мы-то знали, что сама по себе эта пара никогда не помогает пересечь финишную черту победителем. Спор перед достаточно большой аудиторией и достаточно справедливым судейством не оставляет ни одной стороне места, где можно было бы спрятаться. В дебатах ты должен доказывать, что чего-то стоишь, снова и снова, каждый раз.

К восьмому дню состязаний большинство команд прошли путь вышеупомянутого печального воина. «В живых» остались четыре команды: приветливая пара из Сиднейского университета, которую я знал со школы; ребята из Оксбриджа постарше, для участия в этом турнире поступившие в сербское учебное заведение под названием Visoka škola PEP; грозная команда из Университета Торонто, которая была нашими соперниками на турнире в Североамериканской лиге, и мы с Фанеле. Погрузившись в автобус, чтобы ехать на финал, мы все обменялись односложными приветствиями. Моросящий снаружи дождь заглушал все звуки.

Дорога была пуста, пункт назначения близок. Выброса адреналина еще не случилось, и я боялся закрыть глаза, чтобы не заснуть. За окном проносились древние византийские постройки вперемежку с ресторанчиками быстрого обслуживания и магазинами мобильных телефонов. Я то и дело тряс ногами, чтобы прогнать сонливость. «Осталось два квартала», – крикнул один из организаторов чемпионата, студент философского факультета Университета Аристотеля.

Автобус остановился у Концертного зала Салоников. Баннеры у входа украшал официальный девиз чемпионата этого года: «Дебаты возвращаются домой». Мы вошли в здание с кондиционером, где нас встретил на редкость активный гид, который с большим энтузиазмом напомнил, что ни еды, ни напитков не будет. От одной мысли и о том и о другом меня замутило.

В задней части главного зала, в похожем на пещеру пространстве с черными стенами, полом и потолком, четыре команды тянули жребий из коробки без опознавательных знаков. На листке бумаги в моей руке было написано «Открывающее правительство». Вскоре сообщили и тему: «Мы убеждены в оправданности стремления бедняков мира завершить марксистскую революцию».

Мы с Фанеле уже неслись в комнату для подготовки, когда я услышал, как один из участников спросил другого: «Да что это вообще значит?» Существовала опасность, что предстоящий раунд выродится в битву за определения, поэтому первое наше решение в ходе подготовки состояло в том, что мы должны строго придерживаться простой позиции: марксистская революция призвана отменить частную собственность. Затем мы спросили себя, что должна означать оправданность подобного явления. И решили посвятить этот раунд принципам. Наш кейс должен был кратко объяснять, почему революция, по нашему мнению, может сработать, но при этом позволял предположить, что частная собственность – настолько серьезное оскорбление человеческого достоинства, что желание людей уничтожить ее оправданно независимо от практических результатов.

Это, признаться, была рискованная стратегия: если мы не сможем убедить аудиторию посмотреть на обсуждаемый вопрос под таким углом, то вылетим, как пробка из бутылки. Кроме того, поскольку мы сосредоточились всего на нескольких аргументах, а не на множестве, у закрывающей команды на нашей скамейке оставалось большое пространство для маневра. Но в этот момент я вспомнил совет, который тремя годами ранее, перед финалом на чемпионате мира по дебатам среди школьников, дал мне Брюс, тренер моей австралийской команды.

В каждых дебатах содержатся сотни разногласий. Вам нужно выбрать, какие из них вы будете оспаривать, а какие игнорировать. Особенно это касается финала. Победители никогда не парятся по мелочам. Они знают, как найти настоящие дебаты внутри дебатов.

Когда я пересказал это Фанеле, тот расхохотался. «Так это будут наши дебаты внутри дебатов! – просиял он. – И что мы теряем?»

В половине седьмого свет в зале погас. Толпа из почти полутора тысяч человек оживленно переговаривалась в ожидании, но стоило нам выйти на сцену, как их нервная энергия приняла более тихий, концентрированный характер. Два фломастера, черный и синий, лежали на столе без колпачков; блокноты для записей готовы к работе. Я подошел к трибуне и начал.

Мадам председатель, бедные люди всего мира, независимо от страны проживания, в настоящее время живут в условиях диктатуры. Она известна как безальтернативность.

Аудитория такого размера чем-то похожа на арктический ледяной покров: сначала он кажется неподвижным, но потом что-то в нем как будто трескается, и вся махина начинает смещаться. И в чем тут проблема? В том, что этот момент во время твоей речи может так и не настать. Я набрал в легкие воздуха и продолжил.

Скованное кандалами неправедно нажитого капитала; сдерживаемое богатеями, у которых один стимул, собственные интересы, и прикованное к скале жизни потребностью в простом выживании, бедное население мира лишено шанса дотянуться до свободы и права на самоопределение, которые, как мы верим, присущи человеческому существу от природы.

По залу пробежал ропот. Я знал, что речи эти – самый что ни на есть марксистский нарративчик – радикальны, а риторика моя очень уж рьяная. Слова проходили через мое горло, заряженное каким-то странным электричеством. Но я был уверен в нашей стратегии: если нам нужно убедить аудиторию увидеть эти дебаты как нечто грандиозное, цивилизационного масштаба, нам надо задать тон, увлечь их своим примером.

Включите воображение. Когда-то люди жили в экономике совместного потребления и определяли себя как нечто большее, нежели их труд и производительность. Вот такой мир мы и поддерживаем.

Я потратил большую часть отведенных мне восьми минут на один аргумент – что частная собственность изначально чужда и враждебна человеческому достоинству. Я говорил, что источником мирового богатства были рабство и колониализм; кратко описывал провалы этой политики, приведшие к ее закреплению, и объяснял недостатки, которыми чреваты конкуренция и частная собственность.

Посреди речи спикер обычно не испытывает физического напряжения из-за сильнейшего умственного напряжения. Адреналин порождает психологическую затуманенность, сглаживающую острые грани этого опыта. Это, конечно, не означает, что стрессов во время выступления никогда не случается; они бывают, и весьма серьезные. Приближаясь к апогею своей речи и стараясь, чтобы меня слышали сквозь поднявшийся в зале шум, я чувствовал, как у меня трясутся ноги и срывается голос.

Мы ждем от оппозиции всестороннего отчета о частной собственности; о том, почему она справедлива и почему нет, ведь на протяжении всей нашей истории она оскорбляет человеческое достоинство. И мы выдвигаем этот тезис с великой гордостью.

Следующим говорил дотошный, методичный спикер из Сиднейского университета; выступление прошло в основном мимо меня, как в тумане. Парень предупреждал, что революция приведет к ужасному кровопролитию; что она будет подавлена, а зарождающаяся утопия рухнет в тартарары. «Результат имеет значение», – провозгласил он. Речь его звучала вполне резонно, возможно, даже убедительно, но я чувствовал, что меня она не задевает. Я настолько отстранился от происходящего вокруг, что едва заметил, как Фанеле встал со своего места и направился к трибуне.

Из оцепенения меня вывел один момент в опровергающих доводах моего партнера. Он несколько минут пытался вернуть дискуссию в область принципов, а затем, сделав паузу, начал говорить гораздо медленнее. Пот у линии роста его волос блестел в свете софитов. Я поймал взгляд Фанеле и понял, что у него в запасе есть что-то действительно стоящее.

Аргумент Фанеле основывался на примере восстания в Варшавском гетто. Спикер объяснил, что многие участники еврейского сопротивления, боровшиеся против нацистов, отлично знали, что идут на верную гибель, но все равно решили сражаться. Тут Фанеле для акцента поднял палец и максимально тщательно выговорил каждое из следующих нескольких слов.

Самозащита, даже гарантированно обреченная на провал, полностью оправданна… ведь сопротивление злу есть благо само по себе.

Фанеле под восторженные аплодисменты зала вернулся на свое место, и я положил руку ему на плечо. Впереди нас ждала еще добрая половина дебатов. Наша победа была далеко не гарантирована, но мы нашли те дебаты, которые нам хотелось вести.

Четыре часа спустя мы с другом сидели в соседней столовой, томясь в ожидании вердикта. В зале на сцене шла церемония закрытия чемпионата. Представители университета и местных органов власти выступали с пространными речами и обменивались церемониальными ключами. Кто-то где-то пел.

Я то не мог вынести и вида еды, то из-за стресса в один присест слопал тарелку долмы. Наконец четыре команды-финалиста пригласили подняться на сцену; все подготовились к объявлению результатов. Нам все кивали, кто-то пытался обнять. Все знали, что дебаты уже закрыты, а тот факт, что судейская коллегия заседала очень долго, почти три часа, означал, что победить мог любой из четверки.

И вот, словно прекраснейшая в мире мелодия, прозвучал голос избавления: «Победило открывающее правительство». То есть мы с Фанеле!

Глава 6. Самозащита: как защищаться от задир

Свадьбу играли на горе Пелион, неподалеку от пещеры мудрого кентавра Хирона; на нее явился весь пантеон богов. Столь обильным был тот пир, столь богат яствами и напитками, что стал в умах многих поколений людей символом божественной роскоши и богатства. Музы пели, а сам Аполлон аккомпанировал им на лире. Подарки молодоженам, герою Пелею и морской нимфе Фетиде, варьировались от копья «из твердого, как железо, ясеня» до корзины с божественными солями.

Большинство гуляк не заметили маленького золотого яблочка, брошенного кем-то в толпу, но не три богини: Гера, Афина и Афродита. Они прочли на яблоке надпись: «Прекраснейшей», и каждая заявила свои права на плод. Разгорелась ссора, которую разрешил смертный по имени Парис, запустив цепочку событий, кульминацией которых стала Троянская война. Но за всей этой историей стоит еще одна, менее известная фигура – Эрида, или, в римской мифологии, Дискордия, богиня хаоса, беспорядка и раздоров.

В типичной версии мифа Эрида представлена богиней-ревнивицей, разгневанной решением жениха и невесты не приглашать ее на свадьбу. В мифе также говорится, что акт ее мести оказался более разрушительным, чем она сама могла представить: Троянская война привела к гибели Ахиллеса, сына Пелея и Фетиды.

В других источниках высказывается предположение, что Эрида действовала тогда в сговоре с Зевсом и мудрой Фемидой ради спасения мира от экологической катастрофы. В одном фрагменте эпической поэмы «Киприи», которую некоторые ученые называют приквелом к «Илиаде», изложена идея, получившая новую окраску в XXI веке: «Бесчисленные племена людей, хоть и рассеянные сильно, угнетали поверхность глубокогрудой земли, и Зевс, увидев это, сжалился и в мудром сердце своем решил облегчить всепитающую землю людей, начав великую битву Илианской войны, чтобы бремя смерти опустошило этот мир»[91].

Обе версии мифа объединяет мысль о том, что раздоры и ссоры в итоге ведут к смерти. Богам не нужно было ни огня, ни серы, чтобы сровнять с землей великий город и уничтожить его жителей. Достаточно оказалось их перессорить.

Для описания стиля спора, направленного не на раскрытие истины, а на победу над противником любым способом, древние греки воспользовались образом богини Эриды. Если диалектика на деле стремилась к истине и логике, то эристика соответствовала этим добродетелям только внешне. Эристик был шарлатаном и задирой и побеждал в дебатах за счет подрыва духа и сути этого занятия как такового.

Сократ не раз отчитывал эристиков, но в трактате «Республика» он занял куда более смиренную позицию. Так, в ходе спора с Главконом (братом Платона) философ отмечает, что люди, судя по всему, часто «впадают в [эристику] даже против своей воли»[92]. Главкон в ответ спросил, не относится ли данное замечание к их разговору. «Безусловно, – ответил Сократ. – Во всяком случае, боюсь, что мы, сами того не замечая, сползаем в спор».

Послание философа предельно ясно: избежать эристики невозможно, потому что мы, люди, таковы по своей природе. Любой из нас может вести спор нечестно или стать жертвой такого спорщика, даже не подозревая, что возникший в результате разлад таит в себе тлеющие угли, которые в нужных условиях превратятся в яркое всепоглощающее пламя.

* * *

26 сентября 2016 года, в понедельник днем, месяцев через девять после последних дебатов в Салониках, я заскочил перекусить в кафе в местном продуктовом магазине, и там, у стойки, мне в голову пришла мысль о том, как же сильно замедлилась с тех пор моя жизнь. Мой уход из дебатов в нежном возрасте двадцати одного года означал поначалу, что ко мне вернулись не только выходные дни, но и целые области моего мозга. Теперь же мне было двадцать два, и я чувствовал, что погружаюсь во все более вялый и расслабленный ритм. Раньше мне казалось, что осень в Бостоне проносится в мгновение ока, а теперь я не мог и сосчитать способы, которыми она привлекает наше внимание.

Тот осенний семестр моего выпускного года в основном состоял из работы над дипломом, оригинальным исследовательским проектом примерно в тридцать тысяч слов. В качестве темы я выбрал мультикультурализм и политические требования о его признании, вознамерившись соединить высокую теорию с условиями обычной земной жизни. Однако, начав работать в пыльных библиотеках и аскетических аудиториях для семинаров, я увидел, что реальный мир словно ускользает из поля моего зрения и в руках у меня остаются только какие-то абстракции. А проводя выходные за стенами кампуса – в Вермонте, в саду своего профессора Джамайки Кинкейда, в квартирах друзей в Нью-Йорке, – я то и дело сталкивался с ошеломляющим чувственным богатством окружающего мира.

Эта отстраненность и отчужденность научной работы порождала в моей душе великую тревогу о своем месте в этом мире. Будучи выгодополучателем дорогостоящего образования, я годами «мариновал» высокие ожидания других людей в отношении моего успеха. Но теперь, просматривая списки вакансий и справочники по профориентации, я находил для себя совсем немного ролей, в которых мог бы внести в улучшение этого мира реальный и весомый вклад. Наверняка я знал только одно: что оставаться в университете мне не хочется. «Кембридж – это сад, – сказал мне как-то раз один профессор юридического факультета. – Выбирайтесь отсюда, пока можете». И я искал пути для такого побега.

Поэтому, когда редактор американского новостного сайта Quartz предложил нам с Фанеле написать колонку в преддверии первых дебатов Хиллари Клинтон с Дональдом Трампом, я с радостью ухватился за эту возможность покинуть – хотя бы виртуально – пределы кампуса и пообщаться с более широкой аудиторией. Статья, в которой мы описывали собственный «рецепт» успешных дебатов, получила положительные отзывы читателей, что побудило редактора заказать нам еще одну, с обзором эффективности упомянутых выше кандидатов на президентство в первом туре.

Я пригласил друзей, многие из которых тоже знали о дебатах не понаслышке, смотреть дебаты Клинтон и Трампа вместе, у меня в общежитии. Все мы единодушно сходились в прогнозе, что этот раунд будет удручающим хаосом, но у меня теплилась какая-то надежда. Торговцы, как известно, процветают в привычной среде собственного дизайна, но дебаты представляют собой отрезвляющее зрелище, в котором спикер вживую дает ответы на сложные вопросы, а оппонент и модератор следят, чтобы он делал это по всем правилам. Да, на первичных дебатах Трамп явно доминировал, но это же были какие-то эстрадные представления, на которых с десяток участников-клоунов только и делали, что изо всех сил соперничали за внимание публики. Это были не настоящие дебаты, и уж точно не президентские. Так, во всяком случае, я успокаивал себя, выбирая закуски и вина для гостей.

К восьми народ начал собираться. Я был в нашей просторной гостиной с диванами и стульями, разливал напитки и настраивал прямой эфир. Некоторые ребята раньше признавались, что сильно нервничают, но теперь, собравшись, мы ощутили атмосферу бодрой и хорошо знакомой нам динамики. Фанеле с ноутбуком сидел в углу комнаты, ближайшем к экрану, и выглядел трезвым и сосредоточенным. Хотя дебаты начинались только через час, лица комментаторов на кабельном канале уже горели румянцем возбуждения. При выключенном звуке они все были похожи на очень старательного мима.

В нашей гостиной часов не было, но в нужный момент гости словно почувствовали, что пора рассаживаться по местам. Телеканал в поисках пригодного контента показывал смонтированный материал с модераторами. В кадрах из первичного сезона ведущий CNN Джейк Таппер говорил: «Наша цель на этот вечер – дебаты. Настоящие дебаты, в которых кандидаты задают друг другу вопросы из областей, в которых они расходятся: о политике, партиях, лидерстве»[93]. А потом, после перебивки, пошла трансляция из кампуса Университета Хофстра в Хемпстеде.

И вот дебаты начались. «Как дела, Дональд?» – спросила кандидат от Демократической партии, обмениваясь рукопожатием с соперником и улыбаясь публике (Трамп, пожимая руку Клинтон, тоже улыбался не ей, а в зал)[94]. Модератор со своего места с большим достоинством говорил о видении, ценностях и американском народе. В первом сегменте оба кандидата дали резкие и аргументированные ответы на вопрос о рабочих местах и экономике. Мы с Фанеле обменивались мнениями о более тонких аспектах стратегии дебатов – неуловимых приемах и риторических уловках, – пока подруга, сидевшая рядом, не ткнула меня локтем в бок: «Да заткнитесь уже, знатоки дебатов».

А потом что-то изменилось. Улыбки куда-то испарились, и в дискуссии стало безраздельно царить второе лицо. Слово «вы» («ты») по природе своей, конечно, не ругательное, но кандидаты нашли способ сделать его таковым. Дональд Трамп принялся кричать и перебивать оппонентку, превращая стенограмму тех дебатов в какую-то мрачную поэму. Иногда стенографистка так и не могла расшифровать и нормально записать, кто что говорит.

Трамп: Вы занимаетесь этим тридцать лет и только теперь начинаете думать о решениях.

Клинтон: Ну, на самом деле…

Трамп: Я верну… Извините. Я верну рабочие места. А вы не можете вернуть рабочие места.

Клинтон: Ну, на самом деле я об этом уже давно думаю.

Трамп: Ну да, тридцать лет уже думаете.

Клинтон: Нет, не так долго. Я думаю, мой муж неплохо поработал в 1990-х. И я много думаю о том, что из сделанного им сработало и как мы можем заставить это работать опять…

Трамп: Ну да, он одобрил NAFTA…[95]

Атмосфера в нашей гостиной тоже стала напряженной. Поначалу люди высказывались об услышанном: кто-то предлагал опровержение, кто-то занимался фактчекингом, кто-то бормотал «вот позорище» и «это невероятно», кто-то сокрушенно качал головой, кто-то сконфуженно посмеивался в полном недоумении. Но теперь воцарилась мертвая тишина. Единственным звуком, который слышался в комнате, был звук ерзанья людей на стульях и диванах. Мы, без сомнения, стали свидетелями какого-то бурлеска, клоунады, но в основе ее лежало что-то совсем не смешное.

Клинтон: У меня такое чувство, что к концу этого вечера меня будут обвинять во всем, что когда-либо было кем-либо сделано.

Трамп: Почему бы и нет?

Клинтон: Почему бы и нет? Действительно, почему бы и нет? [Смеется.] Знаете, просто вступайте в дебаты и говорите еще больше безумных вещей. Так вот, позвольте мне сказать, что это абсолютно…

Трамп: Нет ничего безумного в том, что нашим компаниям не позволяют возвращать свои деньги в свою страну.

Когда дебаты закончились, друзья разом загалдели, пытаясь найти хоть какие-то плюсы. «Это был расчет, – сказал Иона. – Это было грязно и некрасиво, но ни один здравомыслящий человек из тех, кто это видел, не скажет, что он выиграл эти дебаты». А другой гость отметил, что после некоторого выкручивания Трамп все же сказал, что примет итоги выборов независимо от их результатов: «Я хочу сделать Америку снова великой. И я в состоянии сделать это. Но не верю, что Хиллари это сможет. Однако мой ответ таков: если она выиграет, я полностью ее поддержу».

И все же что-то в тех дебатах очень сильно меня встревожило. Когда я сам дебатировал, я бывал в подобных раундах, в раундах, где моими соперниками были задиры и хулиганы; они точно так же лгали, кричали, перебивали, клеветали, а затем утверждали, что это сфальсифицировано. Они вытворяли такое, чего нормальные люди не могут и представить, но их было трудно победить. Они порой обходили даже лучших соперников. Эти люди могли победить.

Те президентские дебаты заставили меня осознать и еще кое-что: задиры выигрывали дебаты, не отходя от формата, а, по сути, беря его в заложники. Они использовали фактор состязательности, чтобы без каких-либо правил молотить оппонента, и применяли риторику не для усиления своих доводов, а для уклонения от доводов другой стороны. Они использовали преимущество открытости дебатов к разным идеям, предлагая идеи откровенно лживые и клеветнические. Казалось, они демонстрировали нам некоторую слабину в самом этом виде деятельности, наглядно показывая, что дебаты – в том виде, в каком их используют они, – могут быть вредоносной силой.

Позже, когда гости начали перемещаться по комнате, а звуки телевидения сменились музыкой, мы с Фанеле остались сидеть на диване. Горы записок, которые мы набросали у своих ног по ходу просмотра трансляции, готовясь к работе над будущей статьей, все больше казались нам бессмысленными. У нас создалось четкое впечатление, что трактовать события последних девяноста минут как нормальные дебаты нечестно, но объяснять, что они выявили в нашем любимом виде деятельности… это уже слишком. Статью мы так и не написали.

* * *

В 1831 году Артур Шопенгауэр, немецкий философ сорока двух лет от роду, закончил писать одну из самых странных работ в его творческом наследии. Этим трудом, так и не опубликованным при его жизни, было пособие по ведению споров.

Шопенгауэр был человеком вспыльчивым, склонным к ссорам с коллегами, издателями, соседями и даже случайными людьми на улице. Будучи молодым академиком Берлинского университета, он часто затевал драки с знаменитым Георгом Гегелем, которого позже описал как «плоскоголового, безвкусного, тошнотворного, неграмотного шарлатана»[96]. Эту бескомпромиссность Шопенгауэр привнес и в свой трактат о дебатах, озаглавленный «Искусство побеждать в спорах», на немецком языке Eristische Dialektik.

Трактат начинается с определения: эристическая диалектика – «это искусство спорить, притом так, чтобы остаться правым, – следовательно, per fas et nefas (правильно или неправильно)»[97]. Далее в нем описываются тридцать восемь недобросовестных уловок для успеха в спорах, от незаметной смены темы до выведения оппонента из себя. И какой же прием, по мнению автора, лучший? Заявить о победе, несмотря на поражение. Если твой противник застенчив или глуп, а сам ты обладаешь большой наглостью и сильным голосом, этот прием может легко принести успех.

У Шопенгауэра, надо сказать, было довольно мрачное представление о мире, что красной нитью проходит через всю эту книгу. В семнадцать лет молодой немец сравнивал себя с Буддой, впервые столкнувшимся с болезнью, болью и смертью. «Этот мир не может быть делом некого всеблагого существа, это, несомненно, дело какого-то дьявола, который привел людей в этот мир, чтобы злорадствовать, видя их страдания»[98] – вот его вывод. Кстати, он сказал это в 1805 году, когда его отец утонул в канале недалеко от их дома в Гамбурге.

Этот пессимизм распространялся и на взгляды Шопенгауэра на других людей. В том же трактате он писал, что плохие споры – следствие «естественной низости человеческой натуры»[99]. Будь мы, люди, предельно честны при каждом обмене мыслями, безусловно, мы «единственно старались бы добиться правды». Но на самом деле мы тщеславны, и именно в такие минуты порока нам свойственны «болтливость и врожденная недобросовестность»[100]. Короче, даже если какой-то спор начался добросовестно, он просто не может оставаться таковым долгое время.

Самое распространенное прочтение этого трактата заключается в том, что это пародия. Что Шопенгауэр клеймил недостойный способ, которым большинство людей ведут споры, позаимствовал голос недобросовестного наставника. «Нечего заботиться об этой правде»[101], – призывает он, да еще и проводит аналогию между эристикой и фехтованием. Что привело к дуэли, не так уж и важно: «Наносить и отражать удары – вот что больше всего интересует учителя»[102].

Но в каждой пародии таится вечная загадка; суть ее в том, насколько она мотивирована цинизмом либо идеализмом автора. Выбрав такой жанр, считает ли Шопенгауэр, что лучший спор возможен, и старается ли своей едкой сатирой подтолкнуть нас в нужном направлении? Или он думает, что все люди в глубине души – недобросовестные эристики?

В книге есть некоторые указания на то, что Шопенгауэр не считает нас совсем безнадежными. В самом начале трактата он пишет, что понимание путей эристика может помочь нам защитить правду от его нападок: «Диалектика [эристическая] же необходима тогда, когда мы правы, чтобы мы могли защищать эту правоту; с этой целью необходимо знать все некрасивые, искусственные приемы, чтобы суметь отражать их, и даже очень часто пользоваться ими, чтобы сокрушить противника его же оружием»[103].

В сущности, Шопенгауэр предполагает, что благодаря широко распространенному пониманию нечестных аргументов можно препятствовать их использованию, удерживая эристиков от недостойного поведения. Давая читателю совет быть грубым с противником, если тот явно одерживает в споре верх, Шопенгауэр делает предупреждение. Участники спора должны спросить: «Как надо поступать противной стороне, чтобы отразить это нападение? Если эта сторона захочет воспользоваться этим же орудием или тем же приемом, неизбежны драка, дуэль или судебный процесс об оскорблении»[104]. Если обе стороны в совершенстве владеют искусством эристического спора, начинается процесс взаимного сдерживания, способный, возможно, проложить им путь к спору совсем иного рода.

Увы, чтобы научиться вести нечестные споры, придется выходить на ринг с задирой-эристиком.

* * *

Четыре года назад, когда я еще был членом школьной австралийской команды по дебатам, Брюс пригласил к нам на тренировку задир. Это были его друзья, лучшие среди участников университетских дебатов своего времени – из тех, кем мы все искренне восхищались. Тренер сделал это, основываясь на собственном опыте регбиста: «Чтобы стать лучше, надо, чтобы на тебя нападали самые громадные и самые грубые игроки в лиге».

Через окно в комнате для подготовки мы могли видеть, как эти, с позволения сказать, гости валяют дурака. Часа, отведенного на подготовку, нам едва хватало, чтобы кое-как успокоить нервы, не говоря уже о том, чтобы нормально проработать выигрышный кейс. А вот оппоненты большую часть этого времени провели за просмотром забавных видеороликов, звуки которых эхом разносились по коридору и застревали в головах.

Когда мы заходили в комнату для дебатов, они уже были на позиции, словно солдаты-экзекуторы у расстрельной стены; смотрели на нас холодно, не мигая. Эти люди были обычными студентами: бледный парень в ботанских брюках, богемного вида тип с босыми ногами; девушка с низким хриплым голосом. «Ну, и как мы себя чувствуем?», «Надеемся, вы успели подготовиться». В светской беседе они явно мастаками не были. Но дух спорщика пропитывал даже то, что в них разочаровывало.

Их речи были призваны нас шокировать. Каждый наш аргумент оказывался слабым, идиотским, возмутительным, а сами мы выглядели дураками – ну или просто безмозглыми тупицами, – если думаем о себе иначе. Их манера была экспансивной, торжествующей; их голоса иногда срывались от ликования, но темп речи никогда не снижался. Они искажали наши аргументы и ложно толковали наши идеи. Они вопили «Ложь» и «Неправда!» прямо посреди наших выступлений.

В конце раунда мы обменялись со своими павшими идолами вялыми рукопожатиями. Светская беседа теперь тем более не заладилась. На наш взгляд, это был довольно странный способ знакомства. «Извините, ребята, это ваш тренер сказал нам сделать это с вами», – признался один из них.

Но сам тренер нашим жалобам совсем не сочувствовал. «А знаете, что говорил своим командам один из тренеров Квинсленда? „Бери соперника за горло“». Последнее слово он растянул так, что каждая согласная и гласная стали отдельными слогами. «Послушайте, ребята, вы хорошие, честные спорщики. Но есть команды, которые будут играть грязно и поливать вас грязью. Конечно, вы можете смотреть на них с презрением. Но знаете что? Это не защитит вас от проигрыша, если вы не будете знать, как реагировать на наглецов».

«Хорошие участники дебатов часто проигрывают плохим, если те мошенничают», – закончил тренер.

На следующих нескольких тренировках мы анализировали действия оппонентов-задир. Мы узнали, что нечестность дебатов может проявляться миллионом разных способов, но базовая физика проста. Задиры и хулиганы, как правило, используют один из следующих четырех образов.

Плут

Плут никогда не отвечает на аргумент прямо, но понимает, что делать это надо тонко. Его фирменный прием – разворот на 180 градусов. Вместо того чтобы игнорировать какой-то момент, что было бы слишком очевидно, плут комментирует тот или иной аспект более широкой темы, но не по тому аргументу, на который ему нужно ответить.

«Угольные электростанции вредны для окружающей среды. Они усугубляют климатические изменения».

«Климатические изменения означают, что нам нужны надежные источники энергии, такие как угольные электростанции».

Иногда такой разворот работает как наступательная тактика. Один из примеров – нападки аd hominem (переход на личности), рассчитанные на переубеждение, но направленные не на аргумент, а на того, кто его продвигает («Вредны для окружающей среды, говорите? Но ведь вы, кажется, водите внедорожник?»). Еще один пример – tu quoque, проще говоря, «сам дурак» («Вредны для окружающей среды? Так ведь и ветряные мельницы тоже вредны»).

Лучшая реакция в такой ситуации – упорно придерживаться нужного курса и настаивать на исходном аргументе. Это порой сложно, особенно когда атака носит личный характер или изначально лжива. Но если мы смягчим аргумент, который плут предпочел бы игнорировать, он наверняка проскочит. Если же выстоять не получается, можно и тут обойтись без сдачи: внести некоторые поправки, но при этом настоять на возвращении дискуссии к исходной теме.

Искажатель

Этот человек, как вы, конечно, поняли, искажает аргументы оппонента. Не найдя возможности успешно отреагировать на исходный аргумент (или не желая этого делать), он создает его искаженную версию («чучело») и делает вид, будто разносит ее в пух и прах.

«Граждане должны иметь право владеть огнестрельным оружием».

«Вы хотите сказать, что общественная безопасность должна быть принесена в жертву личной свободе? Типично либертарианский аргумент».

Такие аргументы-«чучела» часто расширяют то, что нужно защитить первому спикеру, налагая тем самым на него дополнительное бремя доказывания. Они превращают максимально конкретное утверждение в общий, всеобъемлющий принцип («право владеть огнестрельным оружием» превращается в «общественную безопасность, принесенную в жертву»); проводя аналогию с похожим кейсом («если вас устраивают ружья, почему бы не разрешить и другое оружие?») или четко категоризируя предложенный аргумент («типично либертарианский аргумент»).

Лучший способ борьбы с такими задирами – сразу исправить их. Для этого нужно еще раз повторить и исходный аргумент, и его вариант после искажения; если необходимо, объяснить, что именно и как было переиначено, и вернуться к обсуждению фактического утверждения.

Крикун

Крикуны – мастера опровержения, но они никогда не высказывают собственных позитивных аргументов. Для них ничто не бывает достаточно хорошим. Их основная стратегия – постоянные нападки и атаки.

Концепция подобных пререканий описана еще в базовом санскритском тексте ортодоксальной философской школы «Ньяя-сутры», датируемом примерно VI веком до нашей эры[105]. В нем различаются три вида споров: хорошая дискуссия, или диспут (вада), когда стороны придерживаются четких, аргументированных доводов; плохая дискуссия (джалпа), включающая в себя ряд недобросовестных тактик, и дискуссия ради дискуссии (витанда), в которой участвует критикан, никогда не предлагающий позитивных контртезисов.

Поскольку крикуны никогда не фиксируют конкретную позицию, они могут постоянно перемещать стойки ворот для своих оппонентов. Именно это имела в виду американская писательница, лауреат Нобелевской премии Тони Моррисон, написав: «Очень серьезная функция расизма – отвлечение внимания… Кто-то говорит, что у тебя нет своего искусства, и ты копаешься в этом. Другой говорит, что у тебя нет своего королевства, и ты начинаешь копаться и в этом… И всегда находится что-нибудь еще»[106].

Иногда крикуны добиваются своего потому, что их тактика подразумевает позицию, которую они могут правдоподобно отрицать. Например, в недобросовестном приеме под названием «собачий свисток» используется расплывчатый язык, несущий для некоторых людей более конкретный посыл (например, «закон и порядок» вместо «ужесточение полицейского контроля в малообеспеченных местных сообществах»).

Лучшая реакция на тактику крикуна заключается в том, чтобы зажать его в определенной позиции, зафиксировать его в ней. Для этого, например, можно задать вопросы вроде «Итак, во что же вы действительно верите?», или «Что мне нужно доказать, чтобы убедить вас?», или «Что именно вы хотите этим сказать?».

Лжец

Лжец, как водится, лжет. Он делает заявления, которые сам считает ложными, чтобы ввести в заблуждение другую сторону.

Ошибка, которую мы часто совершаем, реагируя на лжеца, в том, что мы полагаем, будто открыто заклеймить его («Ты лжец!» или «Это ложь!») достаточно для победы. На самом деле именно так лжецы продвигаются вперед. Они делают нас эмоциональными и провоцируют на личные нападки.

Вместо того чтобы уличать человека во лжи, нужно доказать ложность его слов. В дебатах мы используем для этого двухэтапный метод под названием «вставь и замени».

1. Встроить услышанную ложь в более широкую картину мира, а затем объяснить, к каким проблемам это приводит.

«Давайте представим, что иммигранты действительно отличаются жестокостью. А как вы объясните тот факт, что их реже осуждают за насильственные преступления, чем коренное население?»

2. Заменить ложь правдой, после чего объяснить, почему последняя скорее соответствует реальности:

«Правда в том, что иммигранты не более жестоки, чем другие люди. Они живут в проблемных районах под усиленным контролем полиции, и их все равно реже сажают в тюрьму за серьезные преступления».

Это, конечно, еще не доказывает, что оппонент лжет, но показывает, что настаивать дальше на подобном утверждении неразумно и нечестно. И что подобное упрямое пренебрежение истиной в хорошо организованном обществе должно осуждаться; к этой мысли мы с вами еще вернемся.

Лжецы несут в себе еще две угрозы.

Во-первых, они часто прибегают к нечестности, скрывающейся под небуквальностью. Когда лжеца упрекают во вранье, скажем, за утверждение «Все СМИ коррумпированы», он может ответить: «Я не имел это в виду буквально». Лучшая реакция в данном случае такая же, какая предлагается для борьбы с крикуном: спрашивать лжеца, что именно он имеет в виду, пока он не будет накрепко зафиксирован в своей позиции.

Во-вторых, мы должны опасаться того, что лжец использует прием «распространение» и «потопит» нас. Лжецы часто пользуются тем, что проверка фактов требует времени, а заваливание соперника ложью отвлекает его от его собственных аргументов. Как сказал однажды британский писатель Джордж Монбио, комментируя свой отказ спорить со скептиком в области климатических изменений: «Для вводящего в заблуждение научного утверждения достаточно половины секунды, а на его опровержение уйдет полчаса»[107].

Лучшее, что можно сделать в такой ситуации, – сосредоточиться на нескольких особо репрезентативных фактах лжи, иллюстрирующих, как лжец искажает реальность. А доказав ложность этих утверждений, мы, вполне вероятно, сможем выявить и представить закономерность его лжи.

Плут

Разворот → Держаться курса

Ad hominem

Tu quoque

Искажатель

«Чучело» → Исправить заблуждение

Дополнительное бремя доказывания

Крикун

«Перемещение ворот» → Зафиксировать в позиции

«Собачий свисток»

Лжец

Ложь → Вставь и замени

Нечестность под предлогом небуквальности → Опровергнуть репрезентативную ложь

«Распределение» лжеца

В конце таких тренировок мы чувствовали, что гораздо лучше подготовлены к напряженным дебатам, которые ждали нас впереди. Более того, у нас не было обиды на наших мучителей, ведь в глубине души мы знали, что они фальшивые задиры; что на самом деле они порядочные люди, только играющие такую роль. И они заходят так далеко только в виде деятельности, в которой уход от темы, искажение фактов, нападки и ложь изначально порицаются. Как большинству людей в мире, поступать так в жизни им не дает чувство стыда.

* * *

9 октября 2016 года, в воскресный день вторых президентских дебатов, температура почти не отклонялась от идеальных пятнадцати градусов тепла. Сильный ветер дул весь день, но к вечеру стих, наполнив эти часы какой-то жутковатой тишиной ожидания. Однако в столовой Форсхаймер-хауса, двухэтажного помещения с длинными столами и прекрасной акустикой, слышался устойчивый гул волнения. Одни группы пробовали себя в предварительном анализе в стиле спортивного телеканала ESPN; другие обменивались заверениями в неизбежной победе их кандидата. На ужин давали волокнистое блюдо в виде жаркого из говядины с коричневым рисом, поедание которого явно было чревато высоким риском несварения желудка.

Мы на этот раз гостей не звали. После долгого дня среди стеллажей Библиотеки Уайденера я упаковал контейнер квазиазиатской еды в столовой и отнес ее к себе в комнату. Ионы и Джона, которые оба недавно завели новые романтические отношения, нигде не было. Я откупорил бутылочку пива и удобно устроился на кушетке. И включил на компьютере канал прямой трансляции и ленту соцсетей.

Еще не было девяти, когда начался стрим из Вашингтонского университета в Сент-Луисе. Эстетика антуража была такой же, как и двумя неделями раньше, – белоголовый орлан, Конституция, звезды, – но к трибунам для кандидатов поставили стулья, а неопределившиеся избиратели сидели вокруг них разорванным кругом. На этот раз кандидаты вовсе не пожимали друг другу рук; они лишь кивнули и улыбнулись один другому с расстояния. Мне это почему-то показалось нарушением кодекса; дебаты, как и дуэль, – это бой, опутанный множеством правил вежливости и респектабельности.

В первые десять минут, пока кандидаты обменивались эквивалентами вступительного слова, все шло вполне прилично. Хиллари Клинтон начала с воодушевляющего сообщения: «Если мы поставим перед собой цели и будем работать вместе ради их достижения, для нас, для Америки нет ничего невозможного»[108]; Трамп ответил на это жестом примирения: «Ну, я на самом деле согласен со всем, что она сказала».

А затем прозвучал вопрос о записанных на пленку скабрезных комментариях Трампа и о его поцелуях с женщинами без их согласия, и вопрос этот направил дебаты по совсем другому пути. И как только этот спуск начался, казалось, дна уже не будет.

Если вы посмотрите на Билла Клинтона, там гораздо хуже. У меня только слова, а у него действие. То, что он сделал с женщинами. В истории политики никогда такого не было, в истории страны не было ничего столь оскорбительного для женщин… Клинтон нападал на женщин. Четыре из них [присутствуют] здесь сегодня вечером.

Госпожа Клинтон пыталась вести себя достойно, но, казалось, сам формат обсуждения блокировал ее. Два человека находились на сцене совсем близко друг от друга, и обмен репликами происходил настолько быстро, что некогда было и дух перевести.

Клинтон: Это очень хорошо, что человек с темпераментом Дональда Трампа не отвечает за закон в нашей стране.

Трамп: Потому что вы будете сидеть в тюрьме.

Клинтон: Пожалуйста, позвольте мне ответить. Я молчала, пока вы говорили.

Трамп: Да, это правда. Я молчал.

Клинтон: Потому что вам нечего сказать.

Не менее часа после завершения дебатов я не мог оторваться от экрана. Самые уродливые моменты вереницей повторялись на кабельных каналах и множились в социальных сетях в виде гифок и мемов. «Ты в порядке?» – спросил пришедший со свидания Джон, снимая туфли и вешая пальто. Его вопрос поставил меня в тупик.

Если тем вечером и было какое-то яркое пятно – знак того, что ситуация еще может развернуться в позитивную сторону, – то это был факт, что почти во всех постдебатных опросах люди осуждали Трампа за его поведение. Процент респондентов, считавших, что он выиграл, уступал проценту тех, кто придерживался обратного мнения, на двузначные числа[109]. Я пробежался по цифрам, пока чистил зубы. Результаты были однозначные, показательные и в целом впечатляющие. Так почему же они не слишком меня впечатляли?

Еще в начальной школе я заметил, что дети используют в общении с задирами и хулиганами разные подходы. Одни держались от них подальше, другие жаловались учителю. Самые напуганные переходили на темную сторону. Мой подход заключался в том, чтобы договариваться с хулиганами; я призывал их «обсудить ситуацию». И я часто заранее тщательно продумывал, что и как буду делать в этих разговорах: «Нет, во что я одет, на самом деле важно» или «Я не буду смотреть ни на что конкретно, так, туда-сюда, в самом общем смысле».

Однако задиры имели в своем распоряжении очень мощный темный инструментарий: мат, личные оскорбления, непоследовательность. Эффект заявок типа «да твою ж мать» при должном использовании менял все буквально за секунду. Он менял наше общение с перепалки на потасовку, после чего аргументированные доводы уже были без надобности. Он менял всю игру. Друзья и родные утешали меня: «Ты выиграл тот спор. Они прибегли к оскорблениям и кулакам, ведь им нечего было ответить на твои доводы». Чистая правда, но какой смысл в моральной победе, если у тебя на руке большущий синяк?

Словом, хоть благородные правила состязательных дебатов и защищают людей от многих тактик запугивания и нечестной игры, защита эта неполная. Взять хотя бы времена школьных дебатов в Сиднее; мы с ребятами из команды нашей школы очень боялись одной команды из частной школы для мальчиков на окраине города, из богатого района на нижнем северном берегу. Соперники наши в общем-то были довольно щуплыми, но каким-то образом умудрились набраться манер жестких регбистов. В промежутках между раундами эти трое мальчишек грязно ругались с сильным австралийским акцентом, а во время дебатов просто издевались над оппонентами: оскорбительно хохотали и даже принимали угрожающие позы, при этом еще и победно поглядывая на судью и зрителей. В большинстве случаев это ни к чему не приводило, но, что важно, иногда срабатывало. Неопытный судья, ошеломленный самоуверенностью и доминированием этих задир, мог присудить им победу.

Надо сказать, тенденция время от времени вознаграждать на дебатах задир и хулиганов коренится в особенностях тамошнего судейства. На первый взгляд победная база в дебатах кажется простой: одна из сторон должна убедить судью проголосовать за ее позицию. Но что именно означает утверждение, что команда убедила судью, скажем, в дебатах на тему поддержки вторжения в Ирак? Естественно, не то, что судья теперь считает вторжение хорошей идеей; он вообще может быть знаменитым пацифистом. Скорее мы имеем в виду, что команда-победитель убедила судью, будто она была более убедительной.

Так вот, многие задиры – истинные мастера в деле использования разрыва между убеждением и восприятием убедительности. Если первое имеет отношение к решению по вопросам, обсуждаемым на дебатах, то второе использует текущую дискуссию в качестве своего рода прокси для сбора большего количества качеств, таких как красноречие и интеллект. Если убеждение относится к результату одного раунда, то убедительность – что-то вроде социальной печати, которую человек несет на себе во многих средах. В нашей культуре, в которой уверенность и доминирование кодируются как победа, восприятие убедительности особенно часто прогоняется через искривленные линзы.

Участники большинства дебатов стремятся и убедить, и продемонстрировать свою убедительность. Поэтому дебаты – это всегда диада, сочетающая в себе зрелищность и размышления, изворотливость и поиск истины, соперничество и сотрудничество. В самом по себе зрелищном аспекте дебатов, конечно, нет ничего плохого. Именно он дает людям мотивацию интересоваться политикой, позволяет выносить общественное суждение по разным вопросам и распространяет полезные идеи шире, чем они могли бы распространиться, не будь дебатов. Однако нам надо максимально честно признавать, когда элементы представления начинают превалировать над более трезвыми, «мыслительными» аспектами дебатов.

Но вернемся к упомянутым выше опросам общественного мнения. В каждом из них использовалась версия одного и того же простого вопроса: «Кто, по-вашему, победил на этих дебатах?» А ведь по поводу того раунда можно было задать и другой вопрос.

Дональд Трамп мог и проиграть те дебаты как дебаты, но это не единственная точка зрения на них. Этот человек, по сути, затеял на сцене скандал и попытался убедить нас в том, что мы все пришли на это посмотреть. Я не был уверен, что это непременно сработает. Но животное возбуждение, которое я сам испытывал в моменты его перформанса, – основной инстинкт не слишком агрессивного человека, когда тот старается встать на сторону хулигана, – навело меня на мысль, что это вполне возможно.

Те дебаты напомнили мне о пятом типе задир – скандалистах. В отличие от четырех предыдущих, он не пытается заполучить несправедливое преимущество в рамках логики дебатов. Он стремится полностью разрушить эту логику и превратить спор в открытое противостояние, единственным мерилом успеха в котором становится восприятие доминирования. Цель скандалиста не в том, чтобы кого-то в чем-то убедить, а в том, чтобы заставить оппонента замолчать, маргинализировать его и сломить его волю.

Теоретически на формальных дебатах возможна защита от таких задир. Скажем, модератор может отключить микрофон спикеру, когда тот начинает говорить не в свое время, или вмешаться в дискуссию, чтобы перепроверить факты либо указать на недопустимое поведение участника. А вот в большинстве плохих разногласий, с которыми мы сталкиваемся в повседневной жизни – на работе, дома или в общественном пространстве, – эти варианты недоступны.

При столкновении со скандалистом в повседневной жизни у нас есть только одна надежда – на восстановление структуры дискуссии. Однако, как показали те президентские дебаты, это задачка не из простых даже при наличии отличных модераторов. А на что же нам рассчитывать, когда мы сталкиваемся с задирой один на один, когда нам приходится противостоять ему без посторонней помощи?

* * *

Летом 1959 года, в самый разгар холодной войны, делегация американских чиновников прибыла в московский парк «Сокольники» для участия в открытии выставки, призванной продемонстрировать советским гражданам завидную жизнь американцев.

«Главным блюдом» среди тысяч фотографий и бесчисленного множества прочих экспонатов была модель красивого дома, который, как утверждалось на табличке, за 14 тысяч долларов мог купить среднестатистический американский сталевар. Реплика дома из Лонг-Айленда была поделена на отсеки, чтобы максимизировать количество гостей, которых смогут одновременно принять хозяева. Из-за этой особенности и в надежде «проехаться» на привлекательности недавно запущенного спутника дом назвали Splitnik (сочетание слов «спутник» и split, «делить»).

24 июня выставку открыл вице-президент США Ричард Никсон, который также взял на себя обязательство провести по всей экспозиции советского лидера. Воинственному Никите Хрущеву на выставке мало что понравилось; он по причинам как личного, так и стратегического характера решил выбрать схватку. Указав на бытовую автоматическую соковыжималку для цитрусовых, он спросил: «Для чего вы нам это показываете? Хотите ввести нас в заблуждение и продемонстрировать нереальные вещи?»[110]

Низенький круглый Хрущев притягивал всеобщее внимание. Он жестикулировал всем телом. Одним из его характерных движений было тыкнуть пальцем в грудь собеседника, а затем надавить на этот палец всем своим весом. У него был громкий смех, с клекотом вырывавшийся сквозь щербатые зубы. Но хорошее настроение за долю секунды могло смениться яростью, и первыми о предстоящем повороте сигнализировали жесткие линии вокруг еще улыбающегося рта.

Под этой мимической экспрессивностью скрывалось подлинное политическое коварство. Хрущев родился в 1894 году в бедной крестьянской семье в деревне Калиновка, недалеко от границы с Украиной. Человек этот обладал врожденным умом, который позволил ему сделать отличную карьеру в рядах коммунистической партии и, что гораздо важнее, в ней закрепиться. Он помогал проводить сталинские «чистки», не дав «вычистить» себя, и, переиграв соперников, после смерти Сталина возглавил СССР, а затем еще и осудил наследие своего предшественника как культ личности.

В 1959 году Ричард Никсон, сын квакера, еще не был тем Никсоном, имя которого неразрывно связано с позорным Уотергейтским скандалом. К моменту того приезда в Москву сорокашестилетний политик уже начал демонстрировать навыки, которые со временем вознесут его на пост президента США, а потом и свергнут оттуда. Но по сравнению с Хрущевым, который был на двадцать лет старше, Никсон оставался в политике, безусловно, новичком. Бывший сенатор из Калифорнии получил пост вице-президента в том же году, когда Хрущев стал лидером СССР.

Физическая асимметрия между двумя мужчинами, шедшими плечом к плечу по московской выставке, была поразительной. Хрущев в сером костюме и белой шляпе вел себя экспансивно. Он двигался непредсказуемо, резко поворачиваясь то к одному человеку, то к другому. Никсон же, напротив, был очень строен, гораздо выше своего визави, но выглядел намного менее объемным и рисковал быть вытолкнутым из кадра, в тень его соперника.

И вот на той образцовой кухне сдерживаемое до тех пор напряжение между двумя мужчинами вскипело спором. Никсону предстояла дискуссия с одним из самых грозных скандалистов в мире.

Никсон: Я хотел бы показать вам эту кухню. Она как в наших домах в Калифорнии.

Хрущев: У нас тоже есть такие вещи.

Никсон: Это новейшая модель. Тысячи таких конструкций собираются [на заводах] и потом встраиваются прямо в дома. [Он добавляет, что американцы заинтересованы в том, чтобы облегчить жизнь своим женщинам.]

Хрущев: Ваше капиталистическое отношение к женщинам не для коммунизма.

Никсон: Думаю, отношение к женщинам везде одинаковое. Мы просто хотим облегчить жизнь домохозяйкам.

Стремительный поток колкостей был призван ошарашить собеседника, помешать ему думать. Фотографы вокруг двух политиков защелкали камерами, стенографисты застрочили в своих блокнотах.

Первый прием Никсона заключался в том, чтобы притвориться, будто это дебаты. Он продолжал вести себя так, будто имеет право приводить аргументы и рассчитывать, что другая сторона их услышит. Тут отличным подспорьем, конечно, было то, что в прошлом он был чемпионом по школьным дебатам. Его тренер учил его: «Дебаты – это разговор. Если у тебя есть аудитория, ты можешь повышать голос, но никогда не кричи на людей. Говори с ними»[111].

Когда оппонент ведет себя неконструктивно и разрушительно, худший вариант – перебить его или поспешить высказать свой аргумент, тем самым позволяя ему контролировать распределение времени в вашем обмене фразами. На втором месте по неэффективности – вместо того чтобы закончить собственный аргумент, дразнить собеседника (особенно если он силен в дебатах; это все равно что дергать тигра за усы!) и тем самым позволить ему устанавливать повестку дискуссии.

А еще, столкнувшись на дебатах с задирой, мы должны избегать искушения отвечать подобным на подобное. К сожалению, лишь у очень немногих людей достаточно энергии и бесстыдства, чтобы выдержать тотальный, открытый скандал. Мы, может, и наберем благодаря этому очко-другое, но вряд ли превзойдем задиру на его поле.

В такой ситуации лучше всего продолжать вести спор в максимально высоком темпе. Если другая сторона вас перебивает, можно сделать паузу и считать отнятые ею минуты своими, которые можно использовать позже. Иногда со стороны даже кажется, будто обе стороны ведут разные виды дискуссий. В том-то и суть: скандал и дебаты – разные вещи, и мы не должны позволять сопернику в одностороннем порядке изменять правила нормальной дискуссии.

Каков же первый шаг к тому, чтобы не позволить превратить дебаты в скандал? Столкнувшись с задирой-скандалистом, веди себя так, будто это, несмотря ни на что, нормальные дебаты.

Этот прием дал Никсону время. Вместо того чтобы и дальше слушать колкости, он обменялся с советским лидером соображениями о доступности и долговечности домов, в которых живут люди в их странах. Но потом Хрущев, что называется, совсем закусил удила, и его стало трудно остановить.

Хрущев: Вы создали свой образ советского человека и думаете, что он такой, как вы хотите. Но он не такой! Вы думаете, русские будут ошарашены, увидев все эти вещи. Но построенные у нас дома имеют все это оборудование.

Никсон: Да, но…

Хрущев: Более того, чтобы получить квартиру, вам достаточно родиться в СССР. А в Америке, если у вас нет доллара, вы имеете право выбирать, где спать: под мостом или на тротуаре. Но вы говорите, что мы рабы коммунизма.

[…]

Никсон: Если бы вы были в нашем Сенате, вас бы назвали флибустьером! Вы [Хрущев опять пытается перебить] говорите сами и не позволяете говорить никому другому. Для нас различия, право выбора, тот факт, что у нас есть тысяча строительных компаний, которые строят тысячи видов разных домов, самое важное. У нас нет одного решения, принятого одним правительственным чиновником. В этом разница.

Тут Никсон, чтобы помешать Хрущеву перетянуть одеяло на себя, воспользовался еще одной полезной тактикой участника дебатов: остановиться и назвать. Он прервал разговор и назвал конкретное поведение собеседника («флибустьерство»), которое начинало ломать дискуссию.

Скандалисты процветают в хаосе. Их тактика лучше всего работает, когда со стороны кажется, что они импровизируют, а их разъедающее воздействие на полемику скрыто за театральным эффектом. Четко и открыто назвать поведение – все равно что разоблачить трюк фокусника; это отлично помогает противостоять уловкам и перезагрузить дискуссию.

Всегда есть опасность того, что эта тактика вплотную приблизится к переходу на личности, из-за чего спор станет еще более бесперспективным. Надо сказать, Никсон в том «кухонном споре» (так его позже окрестили медиа) подошел к этому моменту очень близко. Вот почему мы должны стараться говорить именно о поведении, а не о человеке, который за ним стоит.

Затем спор двух лидеров переместился с выставки в телестудию при ней. Хрущев чувствовал себя перед СМИ более свободно и естественно, чем его американский визави. Советский вождь делал декларативные заявления и широко жестикулировал. И время от времени использовал свою белую фетровую шляпу как театральный реквизит. Свет софитов и камеры разбудили в нем истинного шоумена.

Хрущев: [Перебивая собеседника.] Нет, нет, мы в ракетах вас опередили и в этой технике вас опередили…

Никсон: [Продолжая говорить.] Вы никогда не сдаетесь.

Хрущев: Мы всегда верили и знали, что американцы умные. Глупые люди не могли бы поднять экономику на такой уровень, которого они достигли. Но мы тоже, знаете, не мух, так сказать, ноздрями бьем! За сорок два года мы добились большого прогресса.

Никсон: Вы не должны бояться идей.

Хрущев: Это мы вам говорим, чтобы вы не боялись идей. У нас нет причин бояться. Мы уже освободились от этого…

Никсон: Ну что ж, в таком случае давайте больше обмениваться идеями. Мы все согласны с этим. Так? Да?

Хрущев: Хорошо. [Хрущев обращается к переводчику, спрашивает.] Согласен с чем? Хорошо, я согласен. Но я хотел бы понять, с чем именно я согласен.

В конце концов Никсон решил отложить раунд. Вместо того чтобы продолжать дебаты, которые, несмотря на все его усилия, превращались в скандальную перебранку, он заручился обещанием матча-реванша.

Из всех решений, которые может принять участник спора, решение закончить влечет за собой самые серьезные последствия. Но если это делается не ради того, чтобы убежать от проблемы, а чтобы сохранить энергию для более правильного, хорошего спора, мы настраиваемся на более конструктивный разговор.

Эти три приема – сделать вид, будто это не спор, а дебаты; остановиться и назвать поведение другой стороны и отсрочить раунд – могут показаться вам всего лишь контрмерами для противостояния задирам во время дебатов. Однако их цель гораздо более амбициозна. Она заключается не только в том, чтобы отбиться в неприятном споре в данный момент, но и в том, чтобы восстановить среду, ослабляющую потенциал подобных дебатов.

Через год после той стычки в Москве Ричард Никсон сошелся на сцене для президентских дебатов с совершенно другим противником – молодым сенатором от американского штата Массачусетс по имени Джон Кеннеди. Первый раунд состоялся в Чикаго в понедельник в конце сентября 1959 года; он оказался примечателен тем, что это были первые президентские теледебаты в США. На просмотр той передачи настроили телеприемники около 66,4 миллиона человек.

Те дебаты стали для Никсона настоящей политической катастрофой. Под яркими софитами он выглядел мертвецки бледным, страшно нервничал и потел (он в то время еще не совсем оправился от инфекции колена). А его собеседник, молодой и подтянутый сенатор, был загорел и обаятелен. Опросы, проведенные сразу после трансляции, показали, что народ симпатизирует не Никсону, а его сопернику, а президентские дебаты стали считаться отличительной характеристикой американской демократии.

После президентской кампании 1960 года принято говорить, что неспособность Никсона вести дебаты и его нетелегеничность сыграли в его дальнейшей незавидной политической судьбе большую роль. Но ведь всего годом ранее ему удалось выстоять в очень трудной полемике с лидером СССР. Ведь именно благодаря ему то, что могло запомниться всему миру как скандал, вошло в историю под симпатичным названием «кухонный спор».

Нам, бывшим и нынешним участникам дебатов, этот урок взлетов и падений Никсона болезненно знаком: дебаты дают, они же и отнимают.

* * *

В понедельник 7 ноября 2016 года, за день до президентских выборов, я ранним утром вылетел из Бостона в Нью-Йорк; мне предстояло собеседование на место в аспирантуре одного из пекинских университетов. Стипендия Шварцмана, предложенная американским миллиардером и соучредителем гиганта прямых инвестиций Blackstone Стивом Шварцманом, сулила финансирование годичного обучения в магистратуре Университета Цинхуа. Особо веской причины хотеть жить в Китае у меня, признаться, не было, но перспектива стать свидетелем происходящего в стране, а то и во всем регионе, в разгар стремительной трансформации меня привлекала.

Собеседования проходили на тридцать первом этаже легендарного отеля Waldorf Astoria. Престижные стипендиальные программы основывались на весьма любопытной нисходящей теории изменений, согласно которой группа уже получивших дорогостоящее образование людей, духовно обогатившись благодаря доступу к аспирантуре и сообществу единомышленников, сможет принести больше пользы миру. Программа Schwarzman Scholars была совсем новой, и у нее еще не имелось шанса доказать эту гипотезу, но что касается интервьюеров, проводивших собеседование, она точно могла стать образцом для подражания. В позолоченных стенах отеля я увидел настоящий парад знаменитостей из списка «Кто есть кто» – бывших мировых лидеров, акул бизнеса и медиафигур, – которые общались с нами, двадцатилетними ребятами. Так вот, в этой уважаемой группе я уловил какое-то клубное спокойствие по поводу предстоящих выборов. В обед за салатом из овощей, украшенных листьями, политическая дискуссия была сдержанной. «Хиллари справится», – сказал представительный джентльмен, сидевший справа от меня.

Большую часть следующего дня я носился по городу, делая покупки и встречаясь с нью-йоркскими друзьями, и почти не проверял новости. На улицах и площадях агитаторы очень правильно говорили о необходимости участия народа в демократии, но мне в их голосах слышалась тяжесть бесконечной усталости. Вечером я приехал в аэропорт LaGuardia в последний момент, как раз чтобы в 19:59 сесть на обратный рейс в Бостон, и первый набор прогнозов по выборам – по Индиане и Кентукки для Трампа и по Вермонту для Клинтон – прочел уже в очереди на посадку. Взлет прошел отлично и плавно, и, оказавшись вне зоны действия интернета, я почувствовал себя так, будто выпал из времени.

Уже сойдя с самолета около десяти вечера, забрав багаж и приготовившись к встрече с бостонской ночью, я прочитал в телефоне прогноз New York Times – речь шла о 95-процентной вероятности победы Дональда Трампа[112]. Автобус транспортной компании Silver Line вез нас в центр Бостона медленно и с долгими стояниями в пробках, но больше ничто в мире не казалось мне таким же стабильным.

После выборов три раунда президентских дебатов стали для СМИ богатейшим источником для демонстрации страшной поляризации современной политики (и сопутствующих этому уродств), породив массу мемов.

«Плохие парни»[113]

«Ты марионетка»

«Ох и неприятная женщина»

На протяжении всей той кампании политики-эксперты критиковали сам формат дебатов. «Смесь зрелищности и жалоб, упрямства и неуместности» – так описала зрелище одна журналистка[114]. А один политолог вообще предложил полностью отказаться от такого формата и заменить его телевизионными «кризисными симуляциями»[115].

Я раньше не верил, что дебаты могут отменить, но теперь, после самых противоречивых выборов в истории страны, учуял еще большую опасность: что люди откажутся от самой возможности споров, причем не только на уровне общенациональной политики, но и в обычной жизни. Это было бы поистине невосполнимой потерей, порожденной скорее отчаянием, чем возмущением, скорее бесконечной усталостью, нежели гневом.

В беседах с друзьями я пытался донести до них, что у споров как у диад совсем другой регистр, что их участники могут говорить не только искренне и страстно, но и вежливо и вдумчиво. Я говорил об этом убежденно и уверенно, но в глубине души меня мучили сомнения, найдем ли мы в себе силы возвысить и усилить этот другой голос. И в такие моменты я находил утешение в самом неожиданном источнике.

Спустя двадцать лет после написания «Эристической диалектики» Артур Шопенгауэр, судя по всему, оценивал перспективы хорошего спора не слишком радужно. В 1851 году в своей последней крупной работе «Дополнения и пропуски» он пишет, что однажды попытался создать «аккуратный анатомический образец» формальных аспектов плохих споров, или того, что он назвал Ultima ratio Stultorum (последнее прибежище глупцов)[116].

Так вот, к старости Шопенгауэр еще больше уверился в том, что люди обнаруживают в споре не только «свою умственную отсталость, но и… моральную испорченность». Он писал, что не намерен пересматривать этот образец, но более настоятельно призвал бы «избегать споров с обыкновенными недоумками», ведь «исход неизменно отвратителен»[117]. Мы можем пытаться с кем-то поспорить, но, как советовал Шопенгауэр, «едва заметив в его возражениях любые признаки упрямства, должны немедленно прекратить спор».

И все же даже в пучине такого цинизма великий философ не мог не оставить эту дверь приоткрытой. «Любой, кто не принимает здравых доводов оппонента, демонстрирует ум либо слабый, либо являющийся таковым косвенно, ведь ум этот подавляем господством желания, – пишет он. – И поэтому спорить с таким человеком следует, только когда долг и обязательства требуют этого».

Мне показалось, что сказано прямо в точку. Мы, граждане, действительно обязаны уметь выражать несогласие – разрешать споры силой убеждения, а не насилием; обдумывать вопросы, представляющие общий интерес, и обсуждать их; рассказывать тем, с кем мы не согласны, почему мы думаем иначе, и предоставлять им возможность отреагировать на это. И обязательства эти вдвойне касаются тех, с кем мы живем, с кем работаем, с кем делим район проживания или страну. А уход от споров означает также уклонение от этих обязательств.

У древних греков боги, как известно, обычно «шли в парах». Зевс был богом неба, а его брат Аид – богом подземного мира. Аполлон – бог Солнца, а его сестра Артемида – богиня Луны.

У богини Эриды тоже была сестра, богиня гармонии и согласия; греки называли ее Гармонией, а римляне – Конкордией. Она встречается в мифах нечасто и никогда не соперничает с Эридой.

Однако Гесиод, древнегреческий поэт, имя которого означает «тот, кто излучает голос», видел эту ситуацию иначе. Он писал, что на самом деле были две богини и обеих звали Эридами. Первая приносила войны и жестокие раздоры, а вторая – споры и конфликты, «гораздо более благоприятные для человека»[118]. Например, вторая, доброжелательная богиня «способна понудить к труду и ленивого», заставляя людей конкурировать с соседями. Гесиод считал такое соперничество весьма полезным для людей.

Словом, древние мифы говорят нам, что противоположность плохого спора – не согласие, а скорее умение правильно выразить несогласие. Пока, судя по всему, в нашем мире безраздельно царит первая, темная Эрида. Однако урок прошлых тысячелетий учит нас тому, что борьба между хорошими и плохими спорами – и импульсами, порождающими и то и другое, – ни для одной из сторон не закончилась. Подобно любым насыщенным дебатам, эта борьба продолжается.

Глава 7. Образование: как воспитать граждан

К концу седьмого класса Малкольм Литтл развернул свою ситуацию на 180 градусов. Последние несколько лет выдались для парня невероятно трудными. Он потерял отца и своими глазами видел, как мать пережила сильнейший нервный срыв. Его постоянно отстраняли от занятий в школе Плезант-Гроув в Лансинге; он то и дело оказывался замешанным в мелких преступлениях. Но теперь, на пороге 1940-х, в старшей школе Мейсона, Литтл взялся за голову и начал обретать почву под ногами. Он находился под опекой государства и был единственным афроамериканцем в своей компании. Он также был избранным президентом класса и лучшим в нем по успеваемости.

Но потом буквально за год все пошло наперекосяк. Любимыми предметами Литтла были история и английский язык. «Математика не оставляет места для спора, – вспоминал он позже. – Если ты ошибся, значит, так тому и быть»[119]. Проблемы начались именно на любимых уроках. Литтл уже давно не слишком хорошо относился к учителю истории мистеру Уильямсу из-за его привычки рассказывать в классе расистские анекдоты, но учителю английского мистеру Островски парень доверял. И потому, когда тот давал ему жизненные советы, слушал очень внимательно.

Островски: Малкольм, тебе следует подумать о своей будущей карьере. Ты об этом думал?

Малкольм: Ну да, сэр, я тут подумал, что, наверное, хочу быть юристом.

Островски: Малкольм, одно из главных требований в жизни – всегда стараться быть реалистом. Не пойми меня превратно. Мы все здесь тебя любим, ты это знаешь. Но ты должен быть реалистом и не забывать о том, что ты [тут идет неполиткорректное слово, обозначающее афроамериканца]. Стать юристом – это нереальная цель для [опять то же слово]… Почему бы тебе не заняться, скажем, столярным делом?[120]

Литтл никак не мог забыть тот разговор. Он снова и снова проигрывал в уме этот момент, напоминая себе, что тот же мистер Островски всегда поддерживал других ребят в их самых амбициозных устремлениях. «Я был умнее почти всех этих белых детей, – рассказывал Литтл позже. – Но, видимо, я был недостаточно умен в их глазах, чтобы стать тем, кем мне хотелось»[121]. После того разговора подросток ушел в себя. И отказывался кому-либо объяснять, что на него нашло.

Окончив восьмой класс, Литтл в ту же неделю сел в автобус компании Greyhound, шедший в Бостон. Он поехал к своей сводной сестре Элле и несколько следующих лет трудился на разных черных работах; он опять связался с дурной компанией и по уши запутался в проблемах. В школу Литтл больше не вернулся.

В феврале 1946 года двадцатилетний Малкольм Литтл прибыл в тюрьму штата в Чарлстауне для отбывания десятилетнего срока за кражу со взломом и сопутствующие обвинения. Он стал заключенным номер 22843, но вскоре из-за его неприязни к религии к нему прилипло прозвище «Сатана».

Там, за решеткой в Чарлстауне, Литтл попал под влияние другого заключенного. Джон Элтон Бембри, или Бимби, был одного роста с Малкольмом (под два метра) и имел кожу такого же относительно светлого красноватого оттенка, но в остальном эти два парня были совершенно не похожи друг на друга. Если Литтл был склонен к злобным, полным ругани громким высказываниям, то Бимби с потрясающим красноречием и изысканностью изъяснялся на любые темы, начиная от коммерции и заканчивая произведениями Генри Дэвида Торо. Если Бимби повышал голос, его слушали даже охранники. «Мой стиль звучал по сравнению с его совсем слабо, и он ни разу не использовал ни единого нецензурного слова», – вспоминал Литтл[122].

Бимби – его эрудиция, его красноречие – оставался примером для Литтла и после того, как его в 1948 году перевели в Норфолкскую колонию. Норфолк задумывался надзирателем-реформатором как образцовое тюремное сообщество, и Литтл с удовольствием воспользовался предлагаемыми там образовательными программами и богатой библиотекой. Он старательно переписывал слова из словаря, начиная со слова aardvark (трубкозуб). Он читал все, от истории (Древний Египет, Эфиопия, Китай) до философии (Сократ, Шопенгауэр, Кант, Ницше) и политико-богословских трудов Илии Мухаммеда. «Из-за чтения мой ум стал похожим на пар под давлением», – вспоминал Литтл, добавляя, что теперь ему уже было не обойтись без выпускного клапана, то есть клапана для выхода идей и взглядов, теснившихся в его голове[123]. И парень нашел этот выход в состязательных дебатах.

В дебатном обществе в тюрьме Норфолка команды готовились к соревнованиям с местными университетскими командами, еженедельно проводились турниры между заключенными. Темы варьировались; тут были и политика («Обязательная военная служба или отказ от любой военной подготовки?»), и история («Какова истинная идентичность Шекспира?»), и даже диетология («Следует ли кормить младенцев молоком?»). Смотреть дебаты сходились по несколько сотен зрителей. Литтл позже описывал свой первый раз как своего рода крещение.

Но скажу вам, что тут, в тюрьме, участие в дебатах, выступление перед толпой было для меня не менее волнующим, чем открытие знаний путем чтения. Стою я там, лица обращены ко мне, слова вылетают из моего рта, а мозг тем временем уже ищет, что лучше всего сказать дальше и как мне склонить их на свою сторону, сделав все правильно… и я выиграл те дебаты; а стоило мне начать, и пошло-поехало[124].

Литтл как участник дебатов рос вместе со своими товарищами по команде. В декабре 1951 года команда Норфолка впервые выступила в международных дебатах против команды из Оксфордского университета. Надо сказать, в битвах с командами колледжей у заключенных был весьма достойный послужной список – тридцать четыре победы и четырнадцать поражений. Но британцы, для которых Норфолк стал последней остановкой за два с половиной месяца победного тура по американским университетам, несомненно, были очень крепким орешком. Литтла накануне дебатов перевели обратно в Чарлстаун, и роль отрицающей стороны в теме создания национальной службы здравоохранения досталась Мурдо Грабителю и Биллу Предъявителю фальшивых чеков. Судьи присудили победу Норфолку со счетом 3:0. «Знаете, а они необычайно хороши»[125], – признался позже один из участников того раунда Уильям Рис-Могг из оксфордской команды (позже редактор The Times и отец британского консервативного политика Джейкоба Риса-Могга).

Примерно через восемь месяцев после тех дебатов Литтл был условно-досрочно освобожден из тюрьмы. К этому времени он взял себе новое имя: Малкольм Икс.

В своей дальнейшей карьере проповедника и активиста – сначала в религиозно-националистической афроамериканской организации «Нация ислама», а затем как свободный художник – Малкольм во многом полагался на навыки ведения дебатов. Ратуя за расовый сепаратизм и выступая против ненасилия, он приводил противникам убедительные аргументы. Он бросал им вызов в университетских кампусах, на радио, по телевидению. «Малкольм почти всегда выигрывал в этих дискуссиях, по крайней мере в глазах толп, которые на них присутствовали, – отмечает один из его биографов. – Он защищал [свой кейс] с какой-то мрачной нравственной яростью»[126].

Когда люди спрашивали, как он научился так мощно выступать, Малкольм Икс приписывал это времени, проведенному в тюрьме, и, в частности, влиянию одного человека: «На самом деле все началось еще в тюрьме Чарлстаун, когда Бимби впервые заставил меня позавидовать багажу его знаний». Но иногда, размышляя о странных поворотах своей жизни, он вспоминал другой момент, более ранний и с другим наставником: «Я часто думал, что, если бы мистер Островски поощрил меня в моем стремлении стать юристом, я, наверное, был бы сегодня одним из представителей профессиональной черной городской буржуазии; потягивал бы себе коктейли и выдавал себя за выразителя чаяний местного сообщества»[127].

Тюремное дебатное общество в Норфолке, надо сказать, тоже процветало. До момента, когда тамошняя команда в 1966 году прекратила свое существование, на ее счету было сто сорок четыре победы и всего восемь поражений от команд колледжей, включая победу над канадской командой во главе с музыкантом Леонардом Коэном. В 2016 году группа заключенных возродила общество и снова начала готовить команды к соревнованиям. Джеймс Киоун, один из участников дебатов в Норфолке, спустя пятьдесят лет сказал о первых публичных дебатах в тюрьме: «Для меня это было гуманизирующее событие… Оно показало, что у нас есть свое место в этом мире, есть голос, нам есть чем поделиться с другими»[128]. Так что образовательный процесс в Норфолке возобновился.

* * *

В последнюю неделю мая 2017 года, когда то палило солнце, то шел проливной дождь, подошла к концу очередная глава моего образовательного процесса. Родители прилетели из Сиднея на мероприятие, известное в Гарварде и во многих американских колледжах как выпускная церемония. Прибыла из Сиэтла и моя любимая тетушка. Всю неделю я таскал их на разные прогулки осматривать достопримечательности Бостона: парк Фенуэй, Музей Изабеллы Стюарт Гарднер, Китайский квартал. Но родителям, судя по всему, куда больше нравилось сидеть в моей комнате и общаться с моими друзьями, чтобы получить более полное представление о жизни, которую я вел в последние четыре года.

Вечера я проводил с друзьями в мрачном андеграундном пабе Grendel’s Den, обсуждая непомерное количество тем за явно несоразмерным количеством выпивки. Львиная доля нашей группы после выпуска направлялась в крупные американские города, например Нью-Йорк и Сан-Франциско, но мы с друзьями решили раскинуть свои сети пошире. Я в августе уезжал в Пекин как стипендиат Шварцмана; Фанеле ждала работа консультантом в Атланте; Ионе надо было окончить еще один семестр, после чего он собирался в Мадрид. Наши жизненные пути расходились в разные стороны, и это служило нам лишним напоминанием о том, что естественное состояние во взаимоотношениях любых двух людей – обособленность, а не единение.

В тех нередко затягивавшихся до ночи беседах мы с друзьями часто рассуждали о том, чему на самом деле научились за последние четыре года. С учетом весьма серьезных требований и обязательств реального мира содержание нашего гуманитарного образования казалось нам серией непоследовательностей: политические теории признания, история сексуальности, романы Томаса Харди.

И церемония вручения дипломов, проходившая в четверг, 25 мая, только обострила некоторые опасения. Несмотря на ливень, зрелище это – с демонстрацией регалий, важными речами с щедрым вкраплением латыни и песнопениями перед тридцатипятитысячной толпой – было поистине ослепительным. Вид Джуди Денч и Джеймса Эрла Джонса – звезд, удостоенных чести быть представленными в американском Зале актерской славы, – в окружении университетской администрации и химиков вызвал у присутствующих волну возбуждения и восторга. А во второй половине дня Марк Цукерберг рассказал нам о будущем технологий и демократии.

Та церемония четко показала, что наши дипломы имеют высокую рыночную стоимость – они включают нас в компанию знаменитостей и предоставляют платформу для выражения своего мнения о будущем технологий и демократии. Стоя в безликой толпе, я размышлял об огромном разрыве между этой внешней ценностью и истинным содержанием нашего образования – тем недопониманием, теми периодами смятения и долгими вечерами в библиотеке, которые так и не принесли мне удовлетворения.

Некоторое утешение я находил в том, что в моем распоряжении есть еще одна, так сказать, взлетно-посадочная полоса. Но перед переездом в неизведанный Китай мне еще предстояло закончить дела на хорошо знакомой мне территории: через несколько месяцев я в качестве тренера должен был готовить национальную сборную Австралии к чемпионату мира по дебатам среди школьников в Индонезии на Бали. Фанеле тоже принимал в этом участие, он должен был тренировать сборную США, и на какое-то время это стало нашим последним совместным времяпровождением.

Большинство участников дебатов уходят на покой дважды. Сначала они перестают участвовать в соревнованиях. Потом, еще через какое-то время, они отказываются от этого занятия полностью, не участвуют в нем ни в качестве судьи, ни в качестве волонтера, ни в качестве тренера. Поскольку большинство турниров проводятся для школьников и студентов, в основном в первый раз уходят на покой лет в двадцать пять. А вот время второго ухода сильно варьируется. Некоторые откладывают этот момент, сколько могут.

Чемпионату на Бали предстояло стать моим вторым и последним уходом из мира дебатов. Хотя совет просил меня остаться и еще разок побыть тренером сборной Австралии, я твердо решил, что ухожу. Последние двенадцать лет я не знал никакой жизни вне мира состязательных дебатов. Пять из них я тренировал юных участников: в своей бывшей школе, в Гарварде и в школах и летних лагерях по всему миру. Мне по-прежнему очень нравилась эта работа, но потенциальные издержки раннего ухода казались мне мизерными по сравнению с уходом затянутым. Я твердо решил, что мое время пришло.

Итак, в третью среду июля, после нескольких спокойных недель отпуска дома с родителями, я сел на рейс в Индонезию и полетел на свои последние дебаты. Несколько рядов пассажиров, явно летевших тем вечерним рейсом из Сиднея на Бали отдыхать, еще до видео о безопасности в полете заказали напитки. Их возбуждение было чуть ли не осязаемым, равно как и их желание по максимуму использовать отпуск, который, как известно, имеет обыкновение, едва начавшись, заканчиваться. Раньше я планировал еще раз просмотреть в полете расписание тренировок на предстоящую неделю, но теперь решил присоединиться к вечеринке.

Наш самолет, пробив густые вязкие облака, спустился и около десяти вечера по местному времени коснулся земли. На таможне я заявил, что причиной моего визита является «конференция» – старый трюк участника дебатов, обычно позволяющий избежать мучительного разговора на тему «а-а-а, дебаты… ну, это же вроде как спор, но при этом вид спорта», – и присоединился к туристам, уже репетировавшим на стоянке такси приветствие по-индонезийски. Вайфай в аэропорту был достаточно стабильным, чтобы я смог отправить сообщение своей команде, летевшей более ранним рейсом, и объявить через час собрание.

На ухабистой дороге к арендованному дому я все думал о том, что сказать ребятам. По традиции подобные «учебные лагеря» принято начинать напутствием – серьезной мотивирующей речью, пронизанной доброжелательным национализмом. Но в тот год, отмеченный недобросовестными дебатами и их крайне негативными политическими последствиями, такой узкий фокус на победе показался мне неуместным. Ценность того, к чему мне предстояло готовить подопечных, уже не казалась такой очевидной.

Я, безусловно, точно знал и верил в то, что дебаты – мощнейший инструмент обучения. Конкретно меня, например, они научили не только многим полезным навыкам, но и тому, как, собственно, надо учиться, да еще и привили мне желание этим заниматься. Я иногда пытаюсь объяснить эту мысль другим людям с помощью простой формулы: Информация < Навыки < Мотивация.

Как известно, дебаты открывают детям доступ к информации необычайно широкого спектра – как с точки зрения предмета (политика, история, наука, культура), так и с точки зрения источника (новости на радио и телевидении, исследования, данные, теории) – и требуют от них достаточно глубокого понимания этой информации для того, чтобы выдержать спор, что называется, вживую.

Однако настоящая учеба имеет место на уровне выше контента. Дебаты – синтетический вид деятельности. Задействованные в нем навыки – исследования, работа в команде, логические рассуждения, подготовка речи и публичное выступление как таковое – образуют инструментарий, который можно с большой пользой применять в самых разных условиях. Возможно, главное, что дает детям это занятие, – повод и причины интересоваться учебой. Если в школьном классе значительная часть работы носит нисходящий и пассивный характер, то дебаты поощряют постоянное участие в процессе и превращают в спорт базовые человеческие импульсы – желание, чтобы тебя услышали, и желание постоять за себя в споре.

Согласно имеющимся у нас эмпирическим данным, дебаты могут быть уравнивающими и масштабируемыми. Хотя это занятие долго считалось основой элитного образования, меры по расширению доступа к нему, предпринятые в последнее время, дали превосходные результаты. Например, десятилетнее исследование Чикагской лиги городских дебатов – одной из двадцати с лишним подобных организаций в США – показало, что у старшеклассников из группы риска, самостоятельно контролирующих свой выбор, в 3,1 раза больше шансов получить высшее образование, если они участвуют в дебатах, чем у тех, кто этим не занимается[129].

Кроме того, дебаты (относительно) легко организовать. Начиная с 2013 года флоридскому округу Бровард удалось развернуть программу дебатов в каждой средней и старшей школе[130]. Во всем мире предпринимались серьезные усилия по внедрению принципов дебатов в обычную учебную программу, то есть по ее «дебатизации».

Я это активно поддерживал. Но меня все равно мучил вопрос, действительно ли дебаты – отличный образовательный инструмент, обеспечивающий детям определенное преимущество на персональном уровне (знания, навыки, мотивацию, взаимоотношения и престиж), но не несущий никакой пользы для общества. Если и так, особой беды тут нет, но меня эта мысль почему-то не грела.

Такси свернуло направо, на грунтовую дорогу. Надо сказать, я арендовал этот дом, руководствуясь прежде всего соображениями уединенности, и все же полное отсутствие там других жилищ здорово меня озадачило. Вокруг тянулись только рисовые поля, целые гектары, заканчивающиеся на горизонте каким-то пузырем. Джеймс, один из моих помощников, встретил меня у ворот. «Ребята уже спят, – немного извиняющимся тоном сообщил он. – Но они ждут не дождутся знакомства с вами».

Позже тем вечером, один в своей комнате, я задумался о безумии дела, ради которого приехал на Бали. Подготовка команды к дебатам – занятие, от которого жди больших проблем. Тренер строит планы; его подопечные их разбивают в пух и прах. Если дела идут плохо, дна не будет. И все же мы шли на это – отдавая свои надежды и чаяния в руки подростков, – потому что в удачные дни все менялось радикально.

* * *

Тренер, готовящий команду к дебатам, работает не по сценарию; у него в распоряжении есть только успешные примеры для подражания. Возможно, величайший тренер всех времен и народов когда-то преподавал английский язык в колледже Уайли в техасском городе Маршалл, где в основном учились темнокожие ребята. И данный факт был одним из множества фактов, о которых ровно ничего не знал четырнадцатилетний Джеймс Фармер, поступая в колледж в 1934 году.

При этом Фармер, будучи подростком, который живет в кампусе, населенном взрослыми молодыми людьми, отлично знал, что такое одиночество. Его отец преподавал в Уайли религию и философию, и потому тамошний университетский городок – с увитыми плющом стенами и садами, наполненными нарциссами, цинниями и незабудками, – был для парня местом вполне знакомым. Только его юный возраст исключал возможность романтических отношений, и большинство студентов относились к нему с тем отстраненным восхищением, с которым мир обычно воспринимает вундеркиндов.

Но нашелся человек, который проявил к тихоне-ботану искренний интерес. Одним осенним днем тамошний профессор английского языка и литературы, мужчина под сорок, заметил Фармера в кампусе и решил поговорить с ним. С расстояния в сотню метров он спросил, что тот читает. Удовлетворившись ответом Фармера – «Толстой, „Война и мир“», – преподаватель в ответ прогрохотал: «Рад узнать, что ты, по крайней мере, пьешь бульон знаний; но почему же ты не ешь мясо?»[131]

Далее последовало приглашение – вкупе с угрозой. Однажды утром после урока преподаватель отчитал Фармера за то, что тот недостаточно старается, и приказал ему включить в свой список для чтения больше книг. «А потом мы встретимся и будем о них спорить. Я займу позицию адвоката дьявола, а ты будешь отстаивать свои взгляды. Именно так мы оттачиваем свой инструментарий – в столкновении противоположных мнений». А если нет, спросил парнишка. Плохая оценка. Услышав это, Фармер лишился дара речи, и преподаватель воспользовался моментом. Он объяснил, что каждый вторник днем и вечером по четвергам у него дома проходят тренировки университетской команды по дебатам. «Ты тоже приходи, – сказал он и добавил: – Да все будет хорошо, Фармер, увидимся сегодня вечером». Так первокурсник-вундеркинд попал в окружение Мелвина Толсона, педагога, поэта и тренера по дебатам Судебно-медицинского общества колледжа Уайли.

Рождение американского общества университетских дебатов уходит корнями во времена отцов-основателей. Но состязательные дебаты, в которых такие общества начали сходиться в честном поединке, распространились по всей стране в Прогрессивную эру, с 1890-х по 1920-е; годы эти были отмечены настойчивыми требованиями демократических реформ, в том числе связанных с избирательным правом женщин, прямыми выборами в сенат и борьбой с коррупцией и монополиями[132]. Со временем тенденция распространялась и на «черные» колледжи и университеты, в которых дебатам обучилось целое поколение будущих лидеров-афроамериканцев, в том числе Мартин Лютер Кинг – младший (Морхаус-колледж), судья Верховного суда Тергуд Маршалл (Университет Линкольна) и сенатор Барбара Джордан (Университет Южного Техаса).

Еще одним таким выпускником был Мелвин Толсон. Вместе со своим извечным партнером Горацием Манном Бондом (уважаемым администратором колледжа) он выступал за Университет Линкольна до самого выпуска в 1923 году. А уже в следующем году Толсон приехал преподавать английский в колледж Уайли, где совершил один из своих первых подвигов – создал дебатное общество. К тому времени, как в их кампусе появился Джеймс Фармер, тренер оттачивал свой «могучий метод Толсона» уже десяток лет.

Фармер быстро понял, что метод не из легких. Толсон всегда оставался в центре событий, играя одновременно роль оппонента, армейского сержанта-инструктора и учителя. Он в течение часа подвергал каждого подопечного перекрестному допросу и критиковал каждый жест, каждую паузу. А затем отправлял всех домой с длиннющими списками рекомендованной литературы. Иногда Толсон бывал довольно жесток, выказывая «глубочайшее отвращение к любому, кто некомпетентен, невежественен и не заботится об улучшении собственной судьбы»[133]. Но этот человек пробуждал в своих подопечных невероятную преданность. Для Фармера вечера у Толсона были праздниками в конце дня.

Одной из причин такого жесткого тренировочного режима было то, что, чтобы быть чернокожим участником дебатов на Юге, живущем по законам Джима Кроу, нужны были огромная стойкость и сила духа. Товарищ Фармера по команде, Хобарт Джарретт, рассказывал, что однажды сторонник превосходства белой расы выстрелил в них из винтовки возле магазина и что, проезжая через город Биб в штате Арканзас, они старались держаться подальше от людных мест, а члены команды с самой темной кожей пригибались, чтобы их не было видно из окна автомобиля. «Почти каждый из участников дебатов того времени либо своими глазами видел акт линчевания, либо ему самому им угрожали», – писал один историк[134].

Толсон рассматривал дебаты как подготовку к жестоким битвам, которые ждали его подопечных в будущей жизни. «Мальчик мой, у профессоров принято говорить ученикам, что мир ждет их с распростертыми объятиями. Так вот, это ложь. Там вас ждут люди, да, люди… с большей палкой. Учись уклоняться от ударов и наносить ответные»[135], – наставлял он Фармера. Речь шла о борьбе не только за личное выживание, но и за политический прогресс. Как однажды сказал Толсон еще одной своей подопечной, студентке Генриетте Белл Уэллс, «ты должна вложить в свои слова то, что способно разбудить людей»[136].

В первый год учебы Фармера в колледже Уайли тамошняя команда по дебатам была всецело поглощена одной целью. Они планировали в начале 1935 года проехать почти восемь тысяч километров на юго-запад, чтобы в Калифорнии и Нью-Мексико сойтись в честном бою с разными командами. Но был в том турнире один главный для них раунд – дебаты с командой Университета Южной Калифорнии, тогдашними чемпионами США.

Дебаты состоялись во вторник вечером в Бовард-аудитории в кампусе Университета Южной Калифорнии. Рассказывают, что накануне ночью Толсон запер членов своей команды в их комнатах, чтобы их не запугало величие учебного заведения, с командой которого им предстояло состязаться. На следующий день троица его подопечных – Хобарт Джарретт, Джеймс Фармер и Генри Хайтс, наряженные в смокинги, – выступала в качестве утверждающей стороны в дебатах на тему о запрете «международных перевозок оружия и боеприпасов» перед аудиторией в более чем две тысячи человек[137].

Пятью годами ранее, в 1930 году, команда Толсона из колледжа Уайли стала первой афроамериканской командой, соревновавшейся в межрасовых дебатах с белыми соперниками. Но этот раунд – может, из-за статуса Университета Южной Калифорнии, а может, из-за растущей репутации Уайли – тоже стал значимым событием. Аудитория была охвачена потрясающим чувством, которое Толсон описал как «восторг и трепет от того, что ты свидетель тождества достойных качеств за рамками теории расовой принадлежности»[138].

Колледж Уайли те дебаты выиграл. Весть об этой победе быстро разлетелась по стране. Статья Хобарта Джарретта того времени дает некоторое представление о нахальстве и серьезности намерений, которые помогли победить его команде.

Многие спрашивали меня, как я чувствую себя на межрасовых дебатах. Многие спрашивали, страшно ли мне. Это забавно. После того как участник дебатов тщательно в течение нескольких месяцев готовился, после того как он взвесил все за и против и поднаторел в искусстве изложения своих доводов и опровержения, бояться уже нечего[139].

В дальнейшем, опираясь на ту победу над Университетом Южной Калифорнии, тренер Толсон установил потрясающий рекорд: под его руководством его подопечные одержали победу в семидесяти четырех из семидесяти пяти дебатов[140]. Джеймс Фармер со временем стал капитаном университетской сборной, а затем одним из выдающихся борцов за гражданские права своего поколения. В этом втором качестве он с весьма впечатляющим результатом использовал свои навыки ведения дебатов. Был только один человек, который мог достойно соперничать с ним на этой ниве, – Малкольм Икс.

* * *

В доме на краю рисовых полей я работал со своей австралийской командой жестче, чем, наверное, следовало. Ребята – Арт, Зои, Джек, Изи и Дэниел – проснулись в восемь и уже к девяти были на первом занятии. Они дебатировали весь день, а затем, после небольшого перерыва, весь вечер. А я в перерыве оттачивал стратегии и анализировал результаты их исследований. Дело в том, что конкуренция на чемпионате мира по дебатам среди школьников с каждым годом становилась напряженнее. Если когда-то это было соревнование по круговой системе для команд всего из нескольких богатых англоязычных стран, то теперь «поле боя» стало гораздо более открытым. Я не раз напоминал подопечным о том, что ребята из стран-новичков, таких как Индия или Китай, готовились к дебатам даже ночами.

Однако в предпоследний день подготовки, отчитывая команду за слабость аргументации и уловив в своем голосе неподдельный гнев, я объявил досрочный тайм-аут. Ребята сразу же решили посетить Мандалу Сучи Венара Вана, священный заповедник балийских длиннохвостых обезьян. Пока команда общалась с собратьями-приматами, я в основном держался поодаль, но, заметив двоих из ребят у подножия покрытого мхом храма – они явно молили о победе на предстоящем турнире, – едва не расплакался.

Для тренера ритмы турнира совсем не такие, как для конкурсантов. Участник дебатов структурирует свой день вокруг серии забегов-спринтов – один раунд утром, другой после полудня, – а тренер медленно варится в марафоне обдумывания состязания в целом. После начала чемпионата мы, тренеры, уже мало что могли сделать. Поэтому мы, как правило, были одержимы тем немногим, что входило в зону нашего контроля. Мы взвешивали и анализировали каждый отзыв, мучились над аспектами состава (кто что должен говорить и в каком порядке), репетировали перед зеркалом одобряющие кивки в адрес своих и сердитые взгляды в адрес оппозиции. Но, делая все это, мы обычно чувствовали, что жребий наш, по сути, уже брошен.

На том турнире мы поселились в гостинице в одном номере с Фанеле. В первые несколько дней я чувствовал между нами некую негласную дистанцию. Наши команды должны были сойтись в схватке в пятом предварительном раунде. Только после того, как эти дебаты закончились – Австралия победила, – наши отношения с Фанеле оттаяли и в наших беседах опять возродились былая живость и искренний интерес. Я немного стыдился своей мелочности, но был ужасно рад заполучить обратно своего лучшего друга.

В каждом турнире по дебатам есть решающий раунд – поединок, который показывает шансы каждой из команд на победу в соревновании. Для нас таким раундом стал восьмой предварительный, в котором мы играли против команды ЮАР. Южноафриканцы считались грозными соперниками. Они дебатировали чисто, комар носа не подточит, и у них было похожее на наше, австралийское, чувство юмора, но при этом они еще и славились способностью привлечь к себе всеобщее внимание своими проницательностью и серьезностью. «Отнеситесь к этому раунду как к финалу, – сказал я команде, стоя на балконе рядом с залом, где проводились дебаты. – Не подпускайте их близко ни на минуту на протяжении всего раунда. Это ваш шанс заявить о своих претензиях на победу».

Тема дебатов звучала так: «Государства должны иметь возможность предоставлять беженцам убежище исходя из их культурного сходства с нынешним населением»; и мы были отрицающей стороной. Накануне вечером я распределил роли в команде. Арт должен был возглавить нападение, обезоружив соперников своей природной авторитетностью. Затем Дэниелу, как более представительному спикеру, следовало подкрепить наши аргументы. Джек должен был собрать в кулак все свои сообразительность и умение продавать, в лучшем виде представить наш лучший материал и тем самым хорошенько потрепать оппонента. И команда, надо сказать, с успехом воплотила этот план в жизнь. Ребята говорили с такой страстью и практически без пауз, что аудитория, состоявшая из индонезийских школьников, после их выступлений еще долго сидела, широко распахнув глаза и разинув рты. Австралия победила со счетом 3:0.

А когда мои красавцы на следующий день обыграли в одной восьмой финала Грецию со счетом 4:1, я позволил себе размечтаться. Должен признать, в моих амбициозных планах не обошлось без некоторого тщеславия. Трижды победить на чемпионатах мира – как участник дебатов в средней школе и в университете и теперь еще раз в качестве тренера – было сродни тому, чтобы получить «Эмми», «Грэмми», «Оскар» и «Тони», только в мире дебатов. Ранее я готовил команду Объединенных Арабских Эмиратов к четвертьфиналу, а в прошлом году сборная Австралии под моим руководством вышла в полуфинал. Эта прогрессия выглядела весьма многообещающе. Так что, когда организаторы турнира объявили, что нашим соперником в четвертьфинале будет ЮАР, я, конечно, предупредил ребят о непозволительности самоуспокоения, но даже не особо старался скрыть свое ликование. «Мы готовы к поединку с ними, – сказал я подопечным. – Так что будьте начеку и получайте удовольствие».

Первый тревожный звоночек прозвучал перед самым началом четвертьфинала. «Подготовка никуда не годится!» – воскликнул мой помощник Изи. Это немного сбило меня с толку, но ради судей, которые находились в пределах слышимости, я крикнул в ответ: «Уверен, все было в порядке! Ты всегда так говоришь!» Зои, мой второй заместитель, поддержала меня: «Да-да, это было совсем неплохо!» Но после того, как это печальное представление закончилось, я взглянул на своих. Трое наших спикеров с бледными лицами царапали что-то неразборчивое в своих блокнотах.

Тема дебатов звучала так: «Мы должны ввести дополнительные налоги для работодателей, которые заменяют людей автоматикой»; мы выступали с отрицающей стороны, в том же составе, что и в прошлый раз. И все, что могло пойти не так, пошло не так. Спикеры затратили слишком много времени на опровержение и недостаточно развили суть кейса. А как только дебаты вышли из-под контроля, стиль наших спикеров начал колебаться между напыщенностью и робостью. Сомнительная шутка добавила ко всему этому штрих скандальности. Нам как-то удалось зацепить одного судью, но четырех остальных мы не убедили, вылетев из чемпионата со счетом 4:1.

В автобусе обратно в гостиницу мне удавалось выдавливать из себя улыбку, хотя запас общепринятых утешений-заготовок – «Всегда есть следующий год», «Дойти до четвертьфинала – уже настоящий подвиг» – быстро иссяк. По правде говоря, ребята, кажется, перенесли поражение гораздо лучше меня, и из-за этого мне было еще хуже. В отеле я сделал еще одну попытку успокоить команду, а затем извинился и удалился, сказав, что мне нужно несколько часов побыть наедине. Я отпер дверь в номер, заполз в постель и лежал там, обездвиженный болью, худшей из всего, что я когда-либо испытывал в связи с дебатами.

Фанеле пока не было, ведь его команда, сборная США, вышла в полуфинал. Но и в отсутствие друга я слышал его голос, заговорщический и звенящий блестящей мыслью. Фанеле часто говорил мне, что дебаты – занятие, которое учит нас проигрывать. У любого участника больше проигранных турниров, чем выигранных. У большинства из них есть печальный опыт еженедельного наблюдения за тем, как его идеи разносят в пух и прах перед живой аудиторией. Для описания того липкого чувства жалости к себе, которое возникает после проигрыша и сохраняется часами, а иногда и днями, Фанеле использовал слово «тушиться»: «Ну что, все еще тушишься?»

С годами мы с Фанеле пришли к выводу, что «тушиться», несмотря на всю неприятность этого состояния, порой даже полезно. Так мы закрепляем в себе трудные уроки, закаляем решимость, совершенствуемся и сближаемся с товарищами по команде. А еще, оказываясь в этом состоянии – состоянии понимания, что ты облажался, – раз за разом мы учимся смирению. Для участника дебатов идея, что ты мог ошибиться и что даже самые выстраданные и священные твои взгляды могут оказаться неверными, не какая-то абстракция: она всецело согласовывается с его опытом.

Я верил в ценность «тушения», но все равно чувствовал большое облегчение от того, что Фанеле не было в номере, чтобы напомнить мне о его пользе. Ведь его-то команда, в отличие от моей, еще была в игре.

Когда я проснулся, солнце уже село. Я натянул было ту футболку, в которой был на четвертьфинале, но потом снял ее и швырнул на пол. В текстовом сообщении от моей команды говорилось: «Мы пошли купаться». Придя в бассейн гостиницы, я увидел, что ребята тусуются с группой, в которую входили некоторые члены южноафриканской команды с разгромных дебатов. Улучив момент и прижав одного из своих подопечных в углу, я спросил: «Что, никаких обид и сожалений? Серьезно?» А он ответил: «Так ведь игра уже сыграна».

Дебаты критикуют за многое, но одна из самых распространенных претензий к ним заключается в том, что они слишком уж состязательны. Лингвист Дебора Таннен даже прославилась, осудив явление, описанное ею как «культура аргументов», или культура, в которой спор ставится выше диалога, что, как следствие, погружает общество в «атмосферу вечных распрей»[141]. Такая культура, по ее словам, демонстрирует агонизм, или склонность «занимать воинственную позицию в контекстах, которые в буквальном смысле войной не являются». Этот последний пункт казался мне особенно, как говорится, в точку. И как участник дебатов, и даже как тренер я, безусловно, не раз осквернял себя воинственным языком – «Раздави их!» или «Разбейте их кейс в пух и прах!», – стараясь распалить себя или подопечных перед особенно важным раундом. И в такие моменты я был не так уж далек от политиков-демагогов или ведущих программ на кабельном телевидении, к которым сам отношусь с великим пренебрежением.

Но тогда, наблюдая за своими ребятами в вечер нашего поражения, я увидел другой аспект дебатов. Это занятие научило нас тому, что противник может быть побежден, но не покорен: он не только может вернуться через несколько дней или недель, чтобы обсудить и разрешить с тобой новое разногласие, но и ждет тебя у гостиничного бассейна. У участника соревнований одна цель: оставаться в игре. Для этого воинственный настрой и нацеленность на уничтожение противника любыми доступными средствами – инструменты нежизнеспособные. В долгосрочной перспективе, чтобы иметь возможность продолжать игру, нужна добрая воля другой стороны и защита надежных, проверенных правил. Дебаты учат нас всем этим истинам, которые в ежедневных политических, коммерческих и личных состязаниях, к сожалению, очень быстро забываются.

Слово агонизм происходит от древнегреческого агон, которое означает борьбу, конфликт, но относится прежде всего к спортивным соревнованиям (как в словосочетании Olympiakoi Agones, «Олимпийские игры»). По-моему, это отличный способ понимания сути дебатов: их надо воспринимать не как войну, а как повторяющееся состязание или игру, в которой проигрыш неизбежен, победа непостоянна, а мудрость заключается в том, чтобы реагировать и на то и на другое с определенной мерой благодарности.

* * *

Джеймс Фармер немного рассказывал о том, как впервые схлестнулся на дебатах с Малкольмом Иксом. На дворе стоял 1961 год; Фармер, которому был тогда сорок один год, и Малкольм тридцати шести лет от роду встретились на ток-шоу Барри Грея для часовых радиодебатов. «Я его недооценил, – писал потом Фармер в мемуарах. – В нашем соперничестве за микрофон меня спасли, пожалуй, звучный голос и скорость речи, но, должен признаться, быстрота и острота его парирования меня здорово удивили»[142]. Тот раунд привел давнего участника дебатов из колледжа Уайли к еще одному важному выводу: никогда не недооценивай оппонента.

В очередной раз эта пара сошлась в следующем году в Корнеллском университете; Фармер думал, что раскусил оппонента. Ему не удалось убедить организаторов дать ему выступать вторым, чтобы последнее слово в обсуждении осталось за ним (Малкольм выиграл предварительный раунд за эту выгодную позицию), и он разработал другой план. Фермер уже понял, что оппонент сильнее в диагностике проблемы, чем в выработке ее решений. И он, открыв раунд жестким осуждением расизма, обратился напрямую к сопернику: «Брат Малкольм, не говори нам больше об этой болезни. Мы всё четко понимаем. Расскажи нам лучше, врач, какое ты предлагаешь лекарство?»[143]

И стратегия эта возымела ожидаемый эффект. Малкольм Икс шел к микрофону медленно и производил впечатление человека, «ищущего нужные слова»[144]. Позже он сумел восстановить свои позиции в опровержении, заявив, что, несмотря на «поддержку Сената, Конгресса, президента и Верховного суда», сторонникам интеграции не удалось десегрегировать страну[145]. Однако время было упущено. Фармер опять акцентировал внимание аудитории на предложениях Малкольма. «Мистер Икс, вы так и не сказали нам, какое решение предлагаете, за исключением, по вашему мнению, сепарации. Вы нам этого так толком и не озвучили»[146].

В течение следующих четырех лет двое мужчин сходились на дебатах еще несколько раз. Возможно, самый интересный из раундов состоялся в 1963 году на шоу The Open Mind канала PBS[147]. Сидя друг напротив друга за узким столом в затемненной студии, оппоненты вели себя в высшей степени характерно для себя. Малкольм Икс постоянно принимал то одну, то другую драматично-живописную позу, а Фармер сидел с идеально прямой спиной.

Дебаты длились около полутора часов. У каждой из сторон были моменты и получше, и похуже, но большинство обменов репликами оказались настолько ровными, что сказать, кто побеждает, было чрезвычайно трудно. Однако было предельно ясно, что эти двое понимают друг друга достаточно хорошо, чтобы, опровергая оппонента, по ходу дела при необходимости пересматривать свои идеи и адаптироваться один к другому.

Малкольм Икс: Единственное время, когда темнокожий человек в этой стране добивался какого-либо прогресса, – это война. Когда белый человек прижат спиной к стене, он позволяет темнокожему немного выдвинуться вперед… Так что, чтобы черный человек сделал новые шаги в правильном направлении, нужна очередная война.

Фармер: Проповедник Малкольм…

Малкольм Икс: Я не перебивал, когда ты говорил целых пятнадцать минут.

Фармер: Ты пытался.

Малкольм Икс: Модератор мне не позволил.

[…]

Фармер: Ты говоришь, что прогресс достигается только в военное время. Но мы сейчас на войне. Война ведется на улицах Бирмингема, на улицах Гринсборо… Если тебе не нравится эта война, что ж, это ничего. Но не отрицай, что это война.

Малкольм Икс: Есть ли прок идти в театр человеку, который не может устроиться на работу?

Фармер: Прок есть, потому что это не только зрелище, это не чашка кофе за обеденным столом. Это дает ощущение человеческого достоинства, чувство, что ты чего-то достиг… Если мы не представители своего общества, то кто мы?

Малкольм Икс: А почему же ты видишь проблемы с расой в этой стране, если мы представители общества?.. Тебе никогда не уничтожить [расизм] десегрегированным театром.

Со временем за кулисами этого публичного спектакля отношения между двумя соперниками начали меняться. Через несколько недель после дебатов на PBS Фармер и Малкольм Икс договорились воздерживаться от публичных споров друг с другом. Вместо этого они решили обсуждать разногласия дома у одного из них. На тех встречах привязанность оппонентов друг к другу создавала впечатление, что это какое-то «общество взаимного восхищения». Например, каждый из них утверждал, что его жена считала лучшим спорщиком второго. Но эти отношения никогда не теряли конкурентного аспекта. Фармер однажды признался, что во время споров часто думал: «Да брось, Малкольм, тебе меня не победить. Тебя же воспитал не Толсон»[148].

Те дебаты были не единственной средой, в которой Фармер и Малкольм Икс сходились лицом к лицу как носители противоположных точек зрения. Столкновение между мейнстримным Движением за гражданские права и черным национализмом во многом определило политику той эпохи. И все же, если задуматься, то, как развивались позиции этих двух оппонентов по ходу их долгих бесед, поистине поражает воображение.

В марте 1964 года Малкольм Икс ушел из организации «Нация ислама». В следующем месяце он заявил о своей неизменной вере в черный национализм и в принцип насилия как главный принцип самозащиты. Но при этом он призвал афроамериканцев вмешиваться в избирательный процесс на стратегическом уровне: «Пришло время вам и мне стать более политически зрелыми и осознать, для чего нужно голосование»[149]. А Фармер тем временем, хоть и оставался непоколебимым в своей приверженности идеям интеграции американского общества, пытался учитывать некоторые аспекты националистической мысли. Например, в 1965 году он выступил за «двусторонний» подход, сочетающий прямое действие с более четким фокусом на организации местных сообществ[150].

Отмечая и признавая эти изменения в своем мировоззрении, Джеймс Фармер и Малкольм Икс на одной из их последних встреч шутили, что они, наверное, скоро махнутся, не глядя, своими политическими позициями. «И вполне вероятно, правильно бы сделали», – писал Фармер[151].

Однако на этом замечательная идея подобного обмена позициями или даже параллельного движения вдоль двух полюсов упирается в стену. По моему опыту, хорошие дебаты крайне редко приводят к тому, что одна из сторон решительно и окончательно переубеждает другую. Куда чаще имеет место некоторая корректировка убеждений обеих сторон. И эти новые идеи далеко не всегда отображаются, образно говоря, на бинарных файлах прошлого, превращая, скажем, сторонника интеграции в националиста или наоборот. Это скорее синтез. И то и другое. Ни то, ни другое.

В 2006 году профессор организационного поведения Кристина Тинг Фонг высказала предположение, что между эмоциональной амбивалентностью (одновременное переживание положительных и отрицательных эмоций) и творчеством (умение распознавать необычные взаимоотношения между концепциями) есть определенная связь[152]. Обсуждая результаты двух экспериментов в этой области, профессор предположила, что амбивалентность может сигнализировать людям о том, что «они находятся в необычной среде. Это, в свою очередь, повышает их чувствительность к необычным ассоциациям». И каков же ее вывод? Что у нас нет достаточных оснований полагать, будто менеджеры должны активно поощрять эмоциональную амбивалентность на рабочем месте, но есть вполне веская причина «более взвешенно оценивать потенциальные последствия смешанных эмоций».

Дебаты и опыт интеллектуальной амбивалентности работают похожим образом. При столкновении с реальным вызовом нашим текущим взглядам и убеждениям у нас есть не только варианты переть напролом или, наоборот, «удрать с корабля», мы также можем подумать еще раз и найти третий путь. Это еще один важный аспект дебатов как образовательного инструмента. Они учат нас, как продолжать учиться и как учиться друг у друга, и для этого нужно просто не прерывать разговор.

* * *

В один из последних дней лета, 27 августа, через две недели после окончания турнира на Бали, я приземлился в Пекине и поймал такси до Университета Цинхуа. Сидя на пассажирском сиденье старенькой Hyundai Elantra, я почувствовал, как на меня со всех сторон обрушилась чужеродность всего окружающего: жуткий смог, неимоверное количество огромных серых зданий, рычащий пекинский акцент таксиста и, несмотря на все это, потрясающая харизма неизведанного. Затем машина подкатила к огромному утопающему в зелени кампусу, и по ее движению я понял, что нахожусь рядом со своим новым домом.

При проектировании Шварцманского колледжа, резиденции и учебной базы для нашей программы, архитекторы явно черпали вдохновение в традиционных китайских домиках на заднем дворе, но внушительные стены здания, украшенные деталями из насыщенно-красного дерева, напомнили мне крепость. Наша программа – она объединяла пятьдесят американцев, двадцать пять китайцев и еще сорок пять людей самых разных национальностей – была призвана стать мостом прежде всего между Китаем и США, в меньшей степени между всем остальным миром. Формулировки ее главной цели варьировались от совсем расплывчатых (продвижение межкультурного понимания) до эпических (спасение из так называемой ловушки Фукидида – это концепция, согласно которой столкновение между новой, только заявляющей о своей силе державой и действующим гегемоном неизменно ведет к войне). Катя сумку через вестибюль с кондиционером в свою комнату на третьем этаже, я думал о том, чем же закончится этот социальный эксперимент.

Первые несколько месяцев программы мы, студенты, в основном ребята лет двадцати с небольшим, подходили к задаче культурного обмена с жестким профессионализмом. Во время дискуссий в классе люди говорили с решимостью послов: «Как китаец, я бы сказал…», «Большинство людей в Америке сказали бы» – что-то в таком духе. Более практические компоненты нашей учебной программы – они сочетали в себе занятия по государственной политике и бизнес-администрированию – призваны были научить нас профессиональному навыку преодоления социальных и идеологических барьеров: один из курсов так и назывался, «Амбикультурный стратегический менеджмент». Это несколько снижало качество нашего дискурса.

Меня это вполне устраивало. Я намеревался использовать эти десять месяцев в Пекине для отдыха от всего, что безраздельно владело мной во время обучения: от конкуренции, самопрезентаций, самовольного захвата площадок для публичных выступлений. Большинство выходных я путешествовал с двумя друзьями – художником из Китая и поэтом из Пакистана, – стараясь откладывать интерпретацию в пользу опыта. Мы путешествовали налегке на огромные расстояния, через каналы Сучжоу в горы Синьцзяна, и постоянно общались друг с другом на нашем собственном языке симпатии и привязанности.

В год, проведенный мной в Цинхуа, мир менялся в поистине головокружительном темпе. Через три месяца после начала программы, аккурат когда мы с однокурсниками готовили рождественский ужин, США объявили Китай «ревизионистской державой», которая стремится бросить вызов американскому влиянию, ценностям и процветанию. Пекин назвал это «злонамеренной клеветой». В феврале 2018 года – самом коротком месяце в году, который мы полностью посвятили напряженной работе над магистерскими диссертациями, – глава КНР отменил ограничение срока пребывания в должности председателя. Через несколько недель после этого, в марте, США ввели пошлины на китайскую сталь и алюминий, запустив каскад ответных действий, получивший название «торговая война».

А тем временем менялось и сообщество Шварцманского колледжа. Поначалу люди в общих гостиных и городских барах охотно завязывали дружеские отношения и ныряли – сначала осторожно, а потом и, что называется, без оглядки – в отношения романтические. Они пожинали сложные, но такие приятные плоды душевной и физической близости.

А потом, по мере серьезных изменений в нашем внутреннем и внешнем мире, мы с однокашниками начали говорить друг с другом в совсем ином тоне. Если до этого наши аудитории были наполнены страстными декламациями – с акцентом на согласных и удлинением гласных – или неспешной дипломатичностью, то теперь в них царили более приглушенные звуки. Люди говорили в основном от себя, а не от имени коллектива, сообщества или нации. Их речи пестрели сомнениями и вопросами без ответа. Иногда в паузы превращались целые предложения, а затем и разговоры.

В такие моменты мне казалось, что я слушаю людей, занятых истинным, «чистым» образованием. Это был не столько приукрашивающий, защитный звук утверждения, сколько нежный голос восприимчивости – тот, который зиждется на уверенности, что тебя непременно внимательно выслушают и это принесет плоды в форме более богатого, конструктивного, полезного разговора. Дебаты – и их уроки о том, как надо проигрывать, – помогали людям получить доступ к этому голосу, что, несомненно, шло на пользу и самому этому виду деятельности.

С момента моего приезда в Китай местные дебатные общества много раз приглашали меня выступить на их турнирах и тренировках. Я обычно отвечал на эти приглашения запиской с извинениями и объяснением, что для меня дебаты закончились. Но в апреле, уже ближе к концу учебного года, я все же принял несколько таких приглашений – отчасти из-за их настойчивости, а отчасти из любопытства.

И вот одним прекрасным субботним днем, катясь на велосипеде в местный университет, чтобы судить небольшой турнир по дебатам для учащихся средних и старших классов, я задумался о том, что же ждет меня впереди.

Надо сказать, Китай много лет конкурировал в мире дебатов глобального уровня без особого успеха. То же можно сказать о большинстве азиатских стран – за редкими исключениями (Сингапур и Малайзия). Во многом это, конечно, объяснялось языковым барьером, то есть изначально выгодным положением западных англоязычных стран. Но, по моему мнению, часть вины лежала также на более жестких, нисходящих системах азиатского образования, с одной из которых я имел «удовольствие» лично столкнуться во времена своего сеульского детства и теперь, гораздо позже, в Пекине.

Но то, что я увидел на том турнире, превзошло все мои ожидания и заставило поверить в эффективность огромного «трубопровода» талантов. Ребята в возрасте от пятнадцати до восемнадцати лет свободно говорили на языке дебатов. Они страстно отстаивали свою позицию, порождая у слушателей очень редкое чувство: что на карту поставлено многое. Более того, эти школьники, казалось, обладали естественным чутьем и пониманием того, что их точка зрения на аргумент или проблему не единственная и, чтобы привлечь аудиторию на свою сторону, нужно преодолеть сомнения и отбить возражения. И этот элемент осмотрительности заставил меня задуматься над вопросом: а не является ли наше единомыслие в спорах и диспутах скверным уроком, который нам, взрослым, стоит разучить?

Я завидовал этим детям. Они находились сейчас там, где был я тринадцать лет назад, – на самом излете крутейшей кривой обучения – и впереди их ждало очень много прекрасного и интересного. Крутя в сумерках педали обратно в Университет Цинхуа по узким проездам в плотном пекинском движении, я все думал, что будет дальше с этими школьниками, с такими интересными умами. Некоторые из них нацелились на международную карьеру, но большинство говорило, что они намерены остаться дома, в Китае.

Уже паркуя велосипед у ворот Шварцманского колледжа, я мысленно пожелал этим детям всех возможностей использовать в дальнейшей жизни все, чему их научили и научат дебаты: знания, навыки и мотивацию убеждать других; умение выигрывать и проигрывать с изяществом; способность принимать амбивалентность окружающего мира. А еще мне очень хотелось надеяться, что демократические общества не оставят такое образование без внимания, чтобы, когда придет время защищать наши ценности в дебатах на мировой арене, у нас был шанс на успех.

Глава 8. Взаимоотношения: как оставаться вместе в борьбе

Красивый дуплекс красного кирпича на Киссинг-Пойнт-роуд был выставлен на продажу в апреле 2009 года по банальной причине – развод предыдущих владельцев. Когда мы с родителями ясным осенним утром приехали на осмотр недвижимости в тот район, агент тут же сообщил, что нам невероятно повезло. Воздух внутри дома был спертым и едким. Пожилая женщина сидела в темной гостиной с пурпурными стенами и смотрела телевизор. Оглядывая спальню, все еще супружескую, я не мог не думать о несчастье, некогда разросшемся и воцарившемся в этом доме. Позже тем же вечером мама позвонила агенту и назвала свою цену. А менее чем через месяц мы втроем приступили к созданию собственного семейного гнездышка.

Итак, в августе 2018 года, проведя год в Китае, а в сумме пять лет за границей, я вернулся в дом на Киссинг-Пойнт-роуд, который показался мне слегка потрепанным, и воссоединился с родными. Сад вокруг дома сильно зарос, лампы в комнатах сияли не так ярко, как прежде. После долгих лет жизни в общежитиях, где за тебя многие бытовые задачи выполняет персонал, я отстранился от ответственности – и от терпимости к несовершенству, – которая всегда идет «в пакете» с проживанием в реальном доме.

Мама и папа тоже сдали. Они оба разменяли шестой десяток и за ужином открыто говорили о перспективах выхода на пенсию. Папа перестал красить волосы, и его серебристая грива напомнила мне о дедушке. Родители признались, что, когда я в 2013 году поступил в колледж, они плакали несколько месяцев. Теперь, сидя за столом с самыми родными людьми в мире, я видел, что их лица немного повеселели, но не мог не задаваться вопросом, что мы все потеряли за те месяцы и годы.

На фоне этого крепнущего ощущения долга перед семейным гнездом и родными я чувствовал себя почти бессильным. Вообще-то я представлял свое пребывание тут как нечто вроде пит-стопа в жизни молодого специалиста – совсем непродолжительный период, когда мы с родителями будем с нежностью оглядываться и вспоминать прошлое. Однако с работой у меня были проблемы, а заоблачные цены на аренду жилья в городе делали переезд в собственное жилье совсем нереалистичным. Просыпаясь по утрам в своей детской спальне – уютной комнате, пахнущей запустением, – я видел пыльную выставку школьных трофеев и полученных на дебатах кубков. Вообще-то эти и более поздние занятия моей растянувшейся юности – стажировки, университетские братства – должны были бы стать для меня надежной подсказкой по поводу моего будущего. Но надежда на это бледнела и жухла с каждым днем.

К концу пребывания в Пекине я решил стать журналистом. Решение это основывалось не столько на расчетах, сколько на восхищении иностранными корреспондентами, с которыми я познакомился в Китае. В моих глазах, глазах человека, воспитанного в уважении к власти и стремлении добиваться ее одобрения, – сначала я был мигрантом, затем стал убежденным меритократом, – эти люди олицетворяли дух инакомыслия. Они скверно одевались и вечно охотились за впечатляющими историями. Этот карьерный выбор, признаться, продуманным не назовешь. У меня не было никакого опыта работы в новостных агентствах; сама отрасль находилась на спаде, на щедрые перспективы найма рассчитывать не приходилось. И все же это намерение, однажды сформировавшись, оказалось на редкость твердым.

Мама с папой никогда не просили меня пересмотреть свое решение. Они оставались непоколебимы, даже когда назойливый хор друзей и родственников становился все более громким и обвиняющим. «Ну и когда же наш Бо чем-нибудь займется?» Надо признать, без родителей я бы просто пропал, но и с ними я жил в вечном сумбуре метаний и сомнений. До этого я с немалым презрением относился к богатеньким успешным сверстникам, которые отказались от жизненных амбиций ради прибыльной работы в сфере консалтинга и финансов. Теперь же меня мучил вопрос, как долго может продолжаться такой идеализм и не был ли он ошибочным с самого начала.

В те месяцы я часто ловил себя на том, что страстно желаю какой-нибудь драмы – того, что отвлекло бы меня от рутины поиска работы. И это мое желание осуществилось в ноябре, причем не в форме самого события, а в виде шока после него.

Годом ранее, в августе 2017 года, правительство Австралии задало каждому зарегистрированному избирателю вопрос: «Нужно ли изменить закон и позволить однополым парам вступать в брак?» Опрос был добровольным и ни к чему не обязывал, но правительство обещало рассмотреть мнение народа. Нам достаточно было с сентября по ноябрь поставить галочку в нужной клеточке и вернуть заполненный бюллетень в оплаченном государством конверте.

Надо сказать, общество приняло тот опрос не слишком позитивно. Представители ЛГБТ-сообщества утверждали, что публичные кампании высвобождают в обществе скрытую гомофобию. Они ратовали за прямой закон о равенстве брака. А религиозные консерваторы, со своей стороны, опасались, что опрос разожжет антирелигиозные настроения и разделит религиозные общины.

Но все это не поколебало премьер-министра от консерваторов Малкольма Тернбулла в его стремлении узнать мнение народа. Он сказал следующее.

Неужели мы настолько плохо думаем о наших собратьях-австралийцах и об их способности обсуждать важные вопросы, представляющие общественный интерес, что говорим: «Вы не в состоянии вести конструктивную дискуссию о дефиниции брака, очень важного, по сути фундаментального, элемента нашей системы права и нашей культуры»? Австралийцы способны вести уважительную дискуссию – и не раз демонстрировали это[153].

Впрочем, опрос выявил не только лучшее, но и худшее в нашем народе. Многие семьи и сообщества нашли конструктивные способы выразить свое несогласие, но публичный дискурс не обошелся без взаимных оскорблений. Через год дискуссия достигла церкви. Так, отдельные сегменты Объединенной церкви Австралии активно выступили против нового определения брака, в том числе и конгрегация, к которой принадлежали мои родители.

Более того, некоторые конгрегации даже открыто обсуждали перспективу выхода из Объединенной церкви, то есть отступничества. И вот, чтобы замерить общественное мнение, пастор нашей церкви наметил на второе воскресенье ноября собрание паствы.

По моему опыту, восприятие людьми церкви имеет тенденцию стремиться к двум крайностям. Одни считают, что внутри религиозных организаций слишком много споров, и эта напряженность всегда на грани конфликта. Другие говорят, что в церкви, напротив, слишком мало разногласий, а сила догмы и идеологическая обработка подавляют любое инакомыслие в рядах прихожан.

Но ни один из этих взглядов не описывал церквей в тех местах, где я рос. Именно в воскресной школе я научился поднимать этические вопросы и спорить о них: «А всегда ли ложь – это плохо?», «Погодите, а почему Бог уничтожает в Потопе всех?» В некоторых отрывках Библии и вовсе прямо описываются споры. Авраам призывает Создателя подумать о невинных в Содоме и Гоморре; Иов ссорится с друзьями по вопросу страдания. Мы, дети, понимали эти истории по-разному и тоже спорили друг с другом, отстаивая свою точку зрения. В подобные моменты наша церковь очень напоминала какой-то хороший книжный клуб.

Конгрегации мигрантов-корейцев в Австралии отличались от других и еще кое-чем. Наша община арендовала помещение у англоязычной церкви, и наши службы проводились, когда не было служб в ней. Общину нашу было бы неверно описывать только в религиозных терминах. Церковь была для нас универсальным источником самых разных видов подспорья: свежих продуктов, бесплатного ухода за детьми, эмоциональной поддержки, финансовых советов, – а прихожане становились друг для друга друзьями, коллегами и соседями.

Подобная сплоченность не могла не быть сопряжена с определенным риском. Люди сближались достаточно сильно, чтобы причинять друг другу боль и предавать друг друга; процветали извечные сплетни. Но по большей части наша община процветала. И хотя я в старшей школе и колледже отошел от религии, местная конгрегация оставалась для меня образцом местного сообщества.

Словом, по поводу предстоящего обсуждения вопроса однополых браков у нас имелись вполне веские причины для оптимизма. Наши прихожане умели спорить и конструктивно выражать несогласие друг с другом. Этих людей многое объединяло, а явных задир или злодеев среди нас не было. Кроме того, в результате похожих дебатов в других церквях определенная теология хорошего спора уже стала мейнстримом. Архиепископ Кентерберийский Джастин Уэлби еще в 2015 году сказал своим прихожанам: «Отвесом разногласия не оценить. Но он заставляет меня и каждого из нас нести ответственность за то, как мы спорим… „Непричесанность“ человеческих отношений нормальна и пугать не должна: она выражает богатство нашей сущности»[154]. Словом, если хорошие споры существуют в природе, то на предстоящем собрании нас ждало именно это.

Но чем же тогда объяснить неприятное ощущение в моем животе?

* * *

В неделю до обсуждения в церкви крайне щепетильного для многих религиозных людей вопроса мы с родителями не слишком много общались. Мы, надо сказать, вообще все чаще ссорились. Иногда по важным вопросам. Например, я очень старался убедить маму с папой переехать в квартиру поменьше и поближе к городу; оба эти предложения приводили их в ужас. Однако худшие и самые всепоглощающие споры касались самых тривиальных вещей: бытовых проблем, брошенных ненароком слов, пустяшных неудач. Сначала они были ерундовые, потом постепенно росли и крепли – пропорционально тому, какой хворост мы в них подкидывали.

К чести моих родителей, они не сдавались, не отступали ни на дюйм. Папа мой – в прошлом офицер корейской армии, а многие качества корейского офицера – гордость, великодушие, дисциплина, – судя по всему, имеют один общий корень: непоколебимую веру в то, что называют человеческим достоинством. А маму воспитывал отец-феминист, который еще в детстве прочел ей книгу «Второй пол» в переводе и настойчиво призывал дочь ставить на первое место профессиональную самореализацию, а не замужество. Короче говоря, родители мои не были намерены серьезно воспринимать чушь, которую нес их единственный сын.

С друзьями динамика была похожей. Большинство из них уже несколько лет занимались карьерой, и у многих имелись долгосрочные романтические партнеры, которые ждали их вечером в роскошном арендованном жилище. Я чувствовал себя в их компании каким-то пацаном-переростком. Последние пять лет я провел за границей, в основном читая умные книги, и ради чего? По этой и ряду других причин я очень близко к сердцу принимал даже незлые колкости и брошенные ненароком комментарии – побочные продукты подшучиваний, обычных в среде друзей, – и затевал споры по любому поводу, начиная с политики и заканчивая мелкими личными обидами. Друзья даже не пытались меня утешать и не проявляли ко мне ни малейшего снисхождения. Мы отлично знали, кто чего стоит, и всегда оценивали друг друга по заслугам.

Как-то раз производитель стирального порошка Finish заказал исследование о мытье посуды в США[155]. Опрос показал, что шесть из десяти респондентов во время этого занятия испытывают стресс, а три четверти из них предварительно споласкивают посуду. Но самые интересные данные касались бытовых ссор. Среднее американское домохозяйство сообщало о двухстах семнадцати ссорах в год, связанных с мытьем посуды, – это восемнадцать в месяц. В основном люди спорили о том, кто должен доставать чистую посуду из посудомоечной машины, но нередко также орали друг на друга из-за тарелок, замоченных в раковине.

В общем, результаты опроса выявили и подчеркнули то, что мы все и так подспудно знаем.

1. Что чаще всего мы спорим с самыми близкими людьми.

2. Что ссоры часто возникают из-за пустяков.

И то и другое, надо признать, довольно странно. Как известно, в литературе о переговорах один из самых частых советов – найти что-то общее между сторонами. Даже если оно будет совсем тривиальным – «Слушай, мы же с тобой оба люди» или «В обеих наших культурах любят хумус», – само признание данного факта может резко изменить подход спорщиков; по крайней мере, так утверждают эксперты. А другой распространенный совет таков: нужно разбить большое разногласие на мелкие части. Это позволит снизить ставки обсуждения и обеспечит управляемость спора.

Однако, судя по всему, в личных спорах эти советы не работают. Кому нужно находить что-то общее с друзьями, близкими родственниками или любимыми либо стараться наладить с ними связь на более личностном уровне? Это изначально заложено в такие отношения. Да и разбивание ссоры по поводу домашних дел на отдельные части тоже ничего не даст – разве бывают в мире проблемы проще бытовых? По сути, именно комбинация близости и низких ставок часто приводит к тому, что бытовые споры трудно разрешить.

Споря и ссорясь с родителями из-за пустяков, я мог позволить себе такую беспечность. Что я, собственно, и делал. Родной дом давал мне самоуверенность, из-за которой я отбрасывал все, что узнал за десятилетия участия в дебатах, и позволял себе не слишком думать о том, что говорю и как. В целом для психики человека это очень хорошо. Но это ведет к ошибкам, недопониманию и обидам. А еще, вступая в спор с родителями, я был практически уверен, что смогу закончить его быстро и непременно в свою пользу. Поэтому не слишком обращал внимание на мнение другой стороны и быстро выходил из себя, если мне не уступали. Разве подобные условия могут не вести к воплям и скандалам?

В этом-то и состоит трагедия «ссоры из-за грязной посуды» – назовем ее так. Если бы ее участники меньше любили друг друга или если бы спор касался более важного вопроса, то он, скорее всего, был бы менее болезненным.

Еще один способ лучше понять уникальность трудности личных ссор заключается в том, чтобы использовать рассмотренный выше контрольный список RISA. Да, обеспечить базовые требования для хороших споров непросто в любом случае, но особенно это касается отношений, которые значат для нас больше всего, ведь тут все с точностью до наоборот; эти споры отвечают диаметрально противоположным критериям.

Нереальность: в личных отношениях очень распространены недопонимания. Близким людям трудно слушать друг друга, им куда легче строить предположения. Отчасти это обусловлено уверенностью (вполне, надо сказать, обоснованной) в том, что со временем мы всё лучше знаем и понимаем другого человека, но частично объясняется также романтическими представлениями о том, будто мы должны понимать близких буквально без слов, возможно, даже лучше, чем они сами себя понимают. И что же в результате? Мы ссоримся из-за недопониманий до тех пор, пока не выясним подлинную суть разногласия.

Неважность: в близких и интимных отношениях из мух мелких споров часто делают слонов. Мы изначально ожидаем от любимых и родных, что они в целом согласны с нашими взглядами, а то и вообще думают точно так же, как мы, и нас страшно расстраивает, когда эти надежды не оправдываются. А еще мы считываем в тривиальных спорах всякие знаки: о взаимной совместимости, прочности взаимоотношений и нашем статусе в глазах другого человека. И в результате раздуваем все до непомерных размеров.

Неконкретность: личные разногласия, как правило, не имеют четких естественных границ. Мы настолько тесно связаны с другим человеком, что любой спор с ним разворачивается на фоне тысячи других, например о том, что в другой ситуации ваш партнер уже делал нечто подобное. А как только мы начинаем расширять границы спора, мы рискуем сделать его неразрешимым.

Несогласованность целей: люди ссорятся с близкими по разным, нередко весьма запутанным причинам, и некоторые из них не имеют никакого отношения к обсуждаемой проблеме. Мы спорим, чтобы причинить другому боль; чтобы сигнализировать близким о том, что мы несчастливы; чтобы проверить, по-прежнему ли они о нас заботятся. В таких условиях обеспечить согласованность мотивов двух сторон крайне трудно.

Словом, было очевидно, что в этой ситуации навыки аргументации меня не спасут. Стоило попытаться воспользоваться этим преимуществом в спорах с друзьями и близкими, как я, напротив, оказывался в проигрыше, то и дело слыша колкую фразу «Не надо со мной дебатировать». Но я, яростно отстаивая свои интересы, забирался в самые жуткие дебри, так далеко, насколько мог, и терпел провал за провалом.

Меня это, признаться, здорово озадачило. Очевидно, ядовитая динамика «ссор из-за грязной посуды» не просто применима к отношениям с родными и друзьями. Она ведет к скандалам с любимыми, дрязгам с соседями, конфликтам в группах единомышленников, например в спортклубах, школьных советах и религиозных общинах. В такой среде споры достигают экстремальных форм уродства и ведут к максимально негативным последствиям.

В детстве мама часто читала мне басни Эзопа. В одной из них рассказывалось о двух козлах, встретившихся с двух сторон узенького мостика над глубоким ущельем. Они осторожно шагали по мосткам, зная, что падение будет фатальным. Но когда козлы встретились посередине, оба оказались слишком гордыми, чтобы пропустить другого. Они затеяли драку, сцепились рогами и в конце концов упали в пропасть и разбились. В жизни в одних версиях этой басни такими двумя козлами становятся близкие друзья, а в других – родственники.

* * *

В то воскресенье в церкви на обед был миёк-гук, суп из морских водорослей с чесноком и кусочками говядины. Его подавали с рисом; вдоль длинных столов стояли также огромные миски с кимчи. Семья, отвечавшая в ту неделю за питание, приготовила всего в избытке, как у нас принято; остатки потом разбирали молодые семьи и студенты. Разговоры за столом были легкие, вкусный горячий суп заставлял людей постанывать от наслаждения.

Около двух часов народ начал собираться в главном зале. Выражения лиц были самые разные; одни улыбались, другие о чем-то напряженно думали. Родители сказали детишкам пойти поиграть на улице. Пастор, спокойный мужчина с трудовой этикой фермера, уже сидел на своем месте. Он открыл собрание молитвой о мудрости.

Поначалу разговор шел со скрипом. Старшие члены сообщества изложили факты этой, как они сформулировали, «сложной ситуации». Атмосфера в зале была не то чтобы неприятной, но какой-то изматывающей; создавалось впечатление, будто мы толчем воду в ступе. Мне казалось вполне вероятным, что целый час пройдет без единого интересного, острого момента, сделав этот эксперимент хоть и неудачным, зато безвредным.

Но потом, робко подняв руку, слова попросила пожилая женщина, сидевшая в передней части зала. Она была тихим и добросовестным членом общины – одной из тех, чья вера взращивалась в долгие годы скрытых страданий. К этому времени большинство присутствующих уже унеслись мыслями достаточно далеко, чтобы пропустить этот неуловимый жест и поначалу упустить стоящую за ним цель.

«В Писании же все сказано предельно ясно, – негромко произнесла прихожанка. – Зачем вообще обсуждать этот вопрос?»

Голос ее звучал как-то нетвердо. Слова были слышны хорошо, но фраза в целом прозвучала двусмысленно – что-то среднее между шуткой, обвинительным актом и претензией. Но женщина продолжила говорить – и, кажется, нашла в себе решимость. Четкое намерение, однажды сформировавшись, пронизало остальную часть ее речи железным прутом. Теперь она чеканила каждый слог, и в голосе ее звучал металл.

«Главная цель церкви – поддерживать в людях веру. Это означает всегда говорить „да“ тому, что правильно, и „нет“ – неправильному. А если мы будем идти на поводу у моды, то утратим свою целостность».

На некоторое время в зале воцарилась полная тишина. Ораторша села на свое место и вдруг показалась мне удивительно хрупкой. Те, кто прежде ждал очереди высказаться, заколебались; одна молодая мамочка вовсе выскользнула из зала, якобы проверить малыша. А потом народ будто прорвало. Следующие несколько речей были проникнуты необоснованным гневом и чувствительностью на грани слез. Время между высказываниями резко сократилось, а между словами и вовсе исчезло. Вскоре зал гудел полным регистром звуков.

Люди приводили разные аргументы, и те далеко не всегда пересекались друг с другом. Мой папа высказался однозначно за внесение поправок в политику церкви. Его аргумент был представлен в чисто бюрократических терминах. Он говорил не столько о Писании и этике, сколько о стратегии и процессе – о том, как нам поддерживать хорошие отношения с синодом. Надо сказать, для деревенского паренька, воспитанного в консервативной послевоенной семье, это было весьма радикальное заявление. Человек, говоривший после папы, высказал диаметрально противоположную точку зрения; следующий тоже сказал что-то совсем другое. Неразрешенные противоречия накапливались и начали нагнаиваться.

Даже моменты подлинного контакта выбрасывали свой яд особого вида. Так, в ответ на аргумент одного из прихожан о том, что выступающие против поправок подтверждают ширящееся в некоторых кругах мнение о церкви как об устаревшем общественном институте, другой сказал: «Ну, это уже нелепо». Но что тут нелепого? Вывод, или само рассуждение, или обсуждавшийся вопрос, или человек, это сказавший? Может, все вышеперечисленное, а может, ничего из этого? Подобная двусмысленность, оставленная без внимания, способна навредить атмосфере любой дискуссии.

* * *

В 2010 году ученые-когнитивисты Хьюго Мерсье и Дэн Спербер наделали много шума весьма неожиданным ответом на вопрос «Почему люди аргументируют?»[156]. Они утверждали, что навык аргументации развился у человека не для того, чтобы помогать различать истину и выносить более правильные суждения, а, скорее, для того, чтобы выигрывать споры. «[Аргументация] – явление чисто социальное. Она эволюционировала, чтобы помогать нам убеждать других и быть начеку, когда другие пытаются переубедить нас», – сказал Мерсье в интервью New York Times[157]. С этой точки зрения предполагаемые изъяны в нашей аргументации, например предвзятость подтверждения, – это не ошибки, а лишь особенности. Возможно, они не приближают нас к истине, но помогают приводить аргументы. Все это Мерсье и Спербер описали в труде под названием «Аргументативная теория рассуждений».

Я понятия не имел, верно ли это как теория эволюционной психологии. Но тогда, в церкви, я своими глазами видел, как желание победить в споре становится всепоглощающим – как оно пересиливает в людях импульс поиска истины и желание проявлять милосердие к другим. Этот конкурентный драйв чрезвычайно опасен, особенно в спорах личного характера. Он заставляет нас забывать о самой важной цели в любом обсуждении с любимыми и близкими – оставаться в этой борьбе вместе.

Дискуссия в церкви продолжалась больше часа даже после времени, когда полагалось закрыть помещение. Решение так и не было принято, но с этим можно было подождать. На следующей неделе на это же время запланировали еще одно собрание. Пастор, молчавший на протяжении всего спора, закончил мероприятие молитвой и просьбой к пастве: «Спасибо всем за участие в сегодняшнем обсуждении. А теперь прошу вас разойтись по домам и подумать о том, что говорили прихожане. И постарайтесь до нашей следующей встречи взглянуть на обсуждаемую проблему с их точки зрения».

Это его напутствие напомнило мне одну полезную методику из состязательных дебатов под названием «Боковое переключение».

Дебаты – во многом упражнение на определенность. В момент, когда ты получаешь тему, ты принимаешь образ мышления человека, полностью убежденного в назначенной тебе позиции. Ты крепко цепляешься за это чувство, чтобы приводить веские аргументы, убедительно опровергать возражения оппонента и демонстрировать веру и страсть аудитории. Но есть в этом своего рода окно между окончанием подготовки и началом раунда, когда тебя, по сути, приглашают в неопределенность.

«Боковое переключение»

В последние пять минут перед началом дебатов рекомендуется сделать что-либо из следующего.

Провести мозговой штурм: возьмите чистый лист бумаги. Представьте, что теперь вы на другой стороне темы. Проведите мозговой штурм и придумайте четыре лучших аргумента в поддержку этой противоположной позиции.

Стресс-тест: пересмотрите свои аргументы с точки зрения оппонента. Продумайте самые сильные из возможных возражений по каждому вашему утверждению и запишите их на полях.

Анализ проигрыша: представьте, что вы выиграли дебаты. Запишите причины победы, включая ошибки соперника.

Дальнейшие шаги могут разниться. Можно еще раз пересмотреть свой аргумент, чтобы продумать, как реагировать на возможные возражения, или спланировать опровержение противоположных аргументов. Можно выработать стратегию, которая позволит заблокировать другой стороне путь к победе. Но основная идея все та же: отложить в сторону полную и безусловную уверенность в своих убеждениях, взглянуть на проблему с другой точки зрения и тем самым повысить свои шансы на победу в дебатах.

Надо сказать, многие эксперты в области переговоров предлагали свои вариации тактики «Боковое переключение». Уильям Юри, один из соавторов книги «Путь к согласию или переговоры без поражения», откопал свое правило в далеком Средневековье: «Говорить можно, только повторив сказанное другой стороной к твоему удовлетворению»[158]. А конфликтовед Анатолий Рапопорт призывал людей, прежде чем атаковать противоположный аргумент, сформулировать свою «область доказанности», то есть условия, при которых утверждение может быть правдой[159]. Например, человеку, который настаивает на том, что черное – это белое, можно ответить: «Это действительно так, если вы говорите о фотонегативе».

Но проблема со всеми этими вариациями в том, что они закрепляют четкую границу между нами и нашими оппонентами. Даже в моменты нашей максимальной щедрости – скажем, когда мы изо всех сил стараемся найти повод согласиться, что в некоторых контекстах черное может быть белым, – мы действуем отдельно от противоположной позиции; мы выступаем как критики, хоть и благожелательные.

А тактика «Боковое переключение» другая, потому что она заставляет нас фактически принять противоположную точку зрения. Это, в свою очередь, дает нам непосредственный опыт субъективной обоснованности убеждений другого человека. Какое-то время мы, как говорится, на собственной шкуре чувствуем, каково это – верить в то, что противоречит нашим идеям. Мы прослеживаем шаги, с помощью которых разумный человек (мы сами!) мог прийти к выводам, в противном случае, скорее всего, чуждым нам.

А еще с такой переключенной позиции мы видим в другом свете самих себя. Мы допускаем возможность того, что ошибаемся мы, а не оппонент; что наши убеждения стали результатом определенных вариантов выбора и конкретных предположений, а не каких-либо других; что именно мы можем быть теми, кого другая сторона вынуждена терпеть, к кому ей приходится подстраиваться, кого ей необходимо остановить; что противодействие нам – дело вполне естественное и ожидаемое. О том же самом, только куда более красочно и витиевато, говорил известный шотландский писатель Роберт Льюис Стивенсон, описывая дебаты своих университетских лет в 1860-х.

Итак, если ты обременен стороной, точку зрения которой не разделяешь, и вынужден ради собственной репутации обсуждать эти разногласия – сочувствовать другой стороне, – надо во всей полноте представить кейс, совершенно противоречащий твоим идеям; и какой только кладезь мудрости не обнаруживается при этом праздном раскапывании виноградника! Сколько новых трудностей принимает форму на твоих глазах – сколько устаревших аргументов оказываются в подвешенном состоянии с позиции твоего силой спровоцированного эклектизма![160]

В совокупности все описанные выше аспекты этой полезной тактики указывают на особый способ размышления об эмпатии. Если большинство людей рассматривают эмпатию как спонтанную психологическую связь или как одно из проявлений добродетели, то участники дебатов видят в ней понимание, достигаемое за счет ряда конкретных действий. Да, такое видение эмпатии не слишком впечатляет; оно не взывает к нашей доброте и не подстегивает воображение; для него нужны лишь бумага и ручка. Зато благодаря ему мы можем что-то предпринять в ситуации, когда другие наши способности – воображение, добродетель, эмоции, интуиция – дали сбой. Оно призывает нас закатать рукава именно тогда, когда мы буксуем.

Конечно, в дебатах мы часто понимаем оппонентов неправильно. Но даже в таких ситуациях смысл «Бокового переключения» не в том, чтобы осудить другую сторону, и не в том, чтобы найти предлог не слушать ее. Цель этой тактики в том, чтобы вывести нас из состояния самодовольства и самоуспокоения, что позволяет участвовать в процессе с большей открытостью, готовностью к новому, глядя на мир шире.

В труде «Мысли» Блез Паскаль отвечает на вопрос, который с давних пор терзал неверующих: а что, если человек не может заставить себя поверить в Бога? Он советует таким людям идти по пути, который начали другие: поступайте так, словно уже уверовали, окропляйте себя святой водой, просите отслужить мессу и т. д.[161] Иными словами, он говорит о том, что вера – это не столько предусловие религиозной практики, сколько ее последствие. Тактика «Боковое переключение» обещает, что эмпатия работает точно так же, что она произрастает из определенного ритуального действия. Нам надо только следовать конкретной процедуре, а остальное придет само собой.

Безусловно, опыт видения мира одновременно своими глазами и глазами другого человека сбивает с толку, тревожит и нервирует. А еще это весьма точное описание любви.

* * *

После описанного выше церковного собрания я начал использовать «Боковое переключение» в постоянных спорах с родителями. Я, например, провел мозговой штурм и более серьезно обдумал их советы подумать о знакомстве с девушкой, а также тщательно проанализировал аргументы, с помощью которых пытался убедить маму с папой переехать в дом поменьше. Отчасти это действительно помогло. Я стал более терпимым и внимательным; я сумел увидеть, какими соображениями они руководствуются. Но время шло, разговоры на эти темы продолжались, и резервуар моей резонности начал иссякать. И я вернулся на скучные и затасканные рельсы плохого спора.

Отчасти проблема именно в том, что прием «Боковое переключение» работает недолго, а бытовые споры, напротив, нередко очень долгие. Эта тактика помогает разрушить наши необоснованные предположения и разорвать порочный круг плохих споров, действуя как своего рода перезагрузка. Однако, пока она уводит нас в сторону от нашей точки зрения, могущественные силы – гордость, страх, самоидентичность – тянут нас в противоположном направлении. Кроме того, в пылу спора очень трудно справляться с масштабным когнитивным диссонансом: отстаивать собственные интересы, одновременно помня об интересах другой стороны, чрезвычайно сложно.

А потом я вдруг понял, что дебаты и тут могут научить меня кое-чему полезному. Тактика «Боковое переключение» была, по сути, одной из ипостасей более всеобъемлющего принципа дебатов, суть которого в том, что мы должны учитывать позиции, противоположные нашим, и даже примерять их. Эта идея не просто постоянно повторялась в состязательных дебатах, она была встроена в их структуру.

В дебатах твои личные взгляды не имеют к теме спора никакого отношения. Позиции сторон в них распределяются разными способами – подбрасывание монеты, «камень, ножницы, бумага», бумажки из шляпы, – но это всегда случайное распределение. Порой это приводит к весьма комичным комбинациям. Вполне вероятно, дебаты – единственная среда, в которой марксист защищает торговую площадку Amazon, а убежденный противник абортов ратует за исследование стволовых клеток. Записи раундов Оксфордского дебатного союза всегда публикуются с предупреждением следующего содержания: «Спикер на этом видео – участник состязательных дебатов, и высказанные им взгляды могут не отражать его истинных убеждений»[162].

В некоторых лигах от участников, по сути, требуют обсуждать каждую тему с обеих сторон – на одной неделе с утверждающей, а на следующей с отрицающей. Но и без этого требования, если хватает времени, люди спорят по большинству вопросов с обеих позиций и наблюдают, как то же делают их оппоненты.

Данный аспект дебатов издавна подвергается критике. Например, Теодор Рузвельт, вспоминая свои университетские годы (с 1876-го по 1880-й), пишет, что одно из решений, о котором он точно не жалеет, – это то, что он не вступил в команду по дебатам. «Я не питаю никаких теплых чувств к дебатам, в которых каждой стороне произвольно назначается та или иная позиция, – признается он. – Нам нужно, чтобы из наших университетов выходила молодежь, искренне и твердо стоящая за правду, а не молодые люди, способные выдвинуть хороший аргумент и за праведное, и за неправедное, в зависимости от того, что диктуют им их интересы»[163].

Эти слова Рузвельта всплыли на поверхность общественного сознания в годы холодной войны. В 1954 году на дебатах в Лиге американских колледжей и университетов была предложена следующая тема: «США должны на дипломатическом уровне признать коммунистическое правительство Китая». Перспектива выдвижения аргументов против политики сдерживания возмутила некоторых участников и тренеров. В сущности, Военно-морская академия США (Аннаполис) и Военная академия (Вест-Пойнт) вообще запретили студентам участвовать в этом состязании, заявив, что «национальная политика в данном направлении уже определена»[164].

Кейс поднял сразу несколько щекотливых вопросов: о свободе слова, о военных уставах, о демократическом гражданстве. Но он также вытолкнул на общенациональную платформу некоторые этические моменты состязательных дебатов, в том числе требование о том, что их участники должны отстаивать обе позиции по каждому вопросу. В часто цитируемой статье профессор и бывший тренер по дебатам Ричард Мёрфи настаивал на том, что любое публичное выступление должно быть искренним. Иначе говоря, участник дебатов должен выяснить, действительно ли он верит в отстаиваемую позицию, действительно ли придерживается ее. А еще Мёрфи позаимствовал у другого тренера по дебатам, Брукса Куимби, упомянутую выше несколько переиначенную рузвельтовскую фразу: «Наша демократия нуждается в принципиальных мужчинах и женщинах… а не мужчинах и женщинах, обученных принимать любую сторону, которую укажет подброшенная монета»[165].

На мой взгляд, это вполне убедительный аргумент. В жизни каждого участника дебатов наступает момент – обычно в период затишья между раундами, – когда он задается вопросом, во что он действительно верит. Сообразительного молодого человека, обученного находить аргумент для любой позиции, подобный самоанализ может выбить из седла. Этот вопрос, кажется, требует от него иного набора навыков, чем тот, которыми он располагает, – не ума, а рассудительности; не харизмы, а искренности; не скорости реакции, а внимательности.

Кроме того, последствия такой корыстной этики нередко проявлялись в публичной сфере. Сладкоречивые политики отлично научились держать нос по ветру и всё больше преуспевали в этом, с позволения сказать, искусстве. Недобросовестные рекламные агентства настойчиво проталкивали призывы табачных компаний. Но если в политике и торговле эта неискренность была просто уродливой, то в личной жизни оказывалась абсолютно невыносимой. Мысль о том, что тебя могут втянуть в спор с человеком, который не верит в то, о чем говорит (и говорит-то все правильно), кого угодно доведет до ручки. Это же, по сути, троллинг, антитеза добросовестности.

Большинство участников дебатов эту проблему так и не перерастают. Писательница Салли Руни вспоминала о своем пребывании в университетской дебатной лиге: «Мне стало неинтересно думать о том, чем капитализм полезен бедным или что угнетенные люди должны делать со своим угнетением. В сущности, я считала это удручающим и даже подспудно аморальным»[166]. Я на разных этапах своей карьеры в дебатах тоже испытывал подобные моральные муки.

Но почему же я тогда так долго занимался ими?

Ответ таится в стенах помещения для дебатов. Перед началом раунда все – и участники, и зрители – понимают уникальность и странность этого занятия. У пятнадцатилетних ребят нет и не может быть абсолютно твердого мнения об иранской ядерной программе. Они просто играют в игру, по причудливым правилам которой им нужно отстаивать ту или иную позицию.

Но по ходу дела сомнения рассеиваются. В какой-то момент ты вообще перестаешь замечать, что подростки рассуждают о ядерном разоружении. Ты просто слушаешь их аргументы и контраргументы. Получается, ты уже не замечаешь, что перед тобой выступают подростки? Нет. Просто тебя перестает занимать проблема взаимосвязи между аргументом и личностью спикера, его предложившего. Как на театральном представлении, ты просто веришь актеру.

Надо признать, что такое отделение идей от личности – «что» от «кто» – чревато определенными проблемами. В некоторых средах, например в залах судебных заседаний, это неприемлемо. Но в зале для дебатов оно имеет целых три позитивных эффекта. Во-первых, это отделение дает спикерам возможность экспериментировать. Освободившись от необходимости оставаться верными своим убеждениям, мы можем без оглядки «флиртовать» с новыми идеями и способами подачи себя. Традиционные ценности аутентичности и последовательности уступают место таким достоинствам, как умение адаптироваться и изобретательность.

Во-вторых, разделение идеи и личности обеспечивает слушателям возможность увидеть идеи в новом свете. В повседневной жизни мы часто используем идентичность человека для быстрого подтверждения достоверности его взглядов. Обычно это нормально и эффективно. Но это также подталкивает нас, недолго думая, соглашаться с теми, кого мы любим и кому доверяем. Дебаты нарушают эти естественные циклы подкрепления, произвольно меняя говорящих местами. Это дает нам возможность в новом свете пересматривать знакомые идеи – не в последнюю очередь благодаря опыту наблюдения за оппонентом, который отстаивает то, за что на самом деле ратуем мы.

В-третьих, отделение идей от личности того, кто их озвучивает, обеспечивает оппонентов лучшим способом выражения несогласия. Участники дебатов относятся к кейсам соперников максимально серьезно, но при этом крайне редко исходят из того, что их аргументы отражают их идентичность – что они определяют или передают, кто они, какова их человеческая сущность. Сокрушенно качая головой в знак возмущения жестокостью или глупостью идей оппонента, участник дебатов часто шепчет себе под нос: «Слава богу, что меня миновала чаша сия». Он знает, что, если бы ему не повезло при жеребьевке, он запросто мог бы оказаться в таком же незавидном положении.

Результатом всего этого становится атмосфера игры, обычно царящая в помещении для дебатов. Наше эго никуда не девается – ну, у вас же есть знакомые участники дебатов? Просто человек разрывает связи между своим эго и конкретными убеждениями. Участники дебатов выдвигают идеи без оглядки на то, согласуются ли они с их собственными убеждениями в прошлом и будущем. И благодаря этому им намного проще изменить свое мнение. Да, развороты на 180 градусов были и остаются большой редкостью, но многие уходят с дебатов, чувствуя, что вопрос обсуждался сложный и запутанный, что другая сторона представила веские аргументы, что амбивалентность – позиция, которую тоже стоит рассматривать.

Означает ли это, что дебаты подрывают убежденность тех, кто в них участвует? Я так не думаю, но это действительно дает нам иной способ понимания самого термина «убежденность». При традиционном подходе убежденность рассматривается как то, что мы выносим на обсуждение. Альтернатива же заключается в том, чтобы рассматривать ее как то, что мы извлекаем из бурных дебатов. В общем, это скорее ресурс не вводимый, а выводимый. Цель дебатов и споров заключается не в том, чтобы защитить свои текущие убеждения от внешних нападок, а в том, чтобы играть и экспериментировать до тех пор, пока не придешь к новым идеям, достойным твоей поддержки.

Конечно, такое непредубежденное, открытое ко всему новому исследование может привести к более умеренным, скромным убеждениям. Но это будет проблемой, только если сила убежденности отождествляется с экстремальностью ее содержания. Догматические убеждения соблазнительны и всепоглощающи, но при этом очень хрупки. Более взвешенные позиции не такие горячие, зато, как правило, более долгосрочные. Как писал в 1955 году известный тренер по дебатам из Университета штата Айова Крейг Бэрд, здравая убежденность произрастает из зрелых размышлений, и задача дебатов в том, чтобы «способствовать созреванию такого рефлексивного мышления и убежденности»[167].

Впрочем, Бэрд мог сказать и больше. Для философа Джона Стюарта Милля, который развивал многие идеи в соавторстве со своей возлюбленной и сотрудницей Харриет Тейлор, свободные дебаты – единственное, что оправдывает непоколебимую убежденность. Только они придают нам уверенность в том, что наши убеждения могли бы быть опровергнуты, но опровергнуты не были. Откуда же Милль взял эту идею? Одним из тех, кого он считал авторитетом, был Цицерон, в частности, его секрет успеха в суде: «Этот величайший – за исключением еще одного – оратор древности оставил в записях свидетельство о том, что он всегда изучал кейс своего оппонента так же тщательно, как и собственный, если не тщательнее»[168].

Самый очевидный способ использовать эту мощь дебатов в повседневной жизни заключался в том, чтобы… ну да, спорить. Перспектива формальных раундов со случайно распределяемыми позициями сторон в быту представлялась сомнительной, но эта идея начала постепенно набирать обороты в рабочей среде. На свободу ее выпустил легендарный инвестор Уоррен Баффет, который начал нанимать двух консультантов на каждую потенциальную сделку по приобретению. Один должен был выступать за сделку, а другой против, и победитель получал «скажем, в десять раз больше символической суммы, выплаченной проигравшему»[169]. Некоторые аспекты этой идеи переняло даже разведсообщество США. После катастрофических провалов разведки в начале 2000-х эта служба старалась максимально разнообразить точки зрения внутри организации, привлекая, среди прочего, внешних экспертов «для изучения альтернативного взгляда или подхода к проблеме и для споров о плюсах и минусах оценок и суждений, отягощенных неопределенностью и неоднозначностью, то есть для дебатов»[170].

Но чтобы пожинать некоторые из этих плодов, нам вовсе не нужно организовывать дебаты в формальном виде в быту. Например, в моих спорах с родителями самыми удивительными были моменты, когда ситуация выходила за рамки сценария. Мама могла сказать что-то вроде: «Думаю, ты мог бы ответить на это…» или «А с другой стороны…», после чего принималась опровергать собственные идеи. Это обычно побуждало меня неуклюже защищать ее первоначальные утверждения, и в результате мы на какое-то время менялись позициями. А папа, чтобы показать, что еще не до конца определился с мнением о чем-то и хотел бы перепроверить свой аргумент, мог сказать: «А сыграю-ка я адвоката дьявола…» или «Ну, просто как вариант…»

Каждый из этих жестов приоткрывал некоторое пространство между нашими идеями и нашими эго, в котором мы могли проверять свои убеждения и при необходимости изменять их. Это было пространство для игры – редчайшая штука в высококонфликтных ситуациях и, пожалуй, самая в таких ситуациях необходимая.

* * *

Обед перед вторыми дебатами в церкви прошел как обычно. Юноши с нарочитой беззаботностью внесли столы в столовую, светлое функциональное помещение, чем-то напоминающее спортзал; люди повзрослее несли стулья и детские креслица. Кухонный конвейер подавал дымящиеся тарелки с рисом и супом к проходу, где стояла другая группа, готовая их принять. Старшие давали инструкции детям, раскладывавшим приборы на столах.

Никто за обедом не обсуждал ни предстоящее собрание, ни собрание на прошлой неделе. Говорили об обычном – детях, политике, работе, – много смеялись над шутками друг друга. Но, по мере того как трапеза двигалась к концу, помещение все больше окутывалось предчувствием надвигающегося мероприятия. Все вроде были по-прежнему заняты беседой и едой, но по глазам прихожан читалось, что мыслями они уже далеко.

На этот раз люди входили в зал для собрания иначе. Не спокойно, а как присяжные, как лица, объединенные одной мрачной целью. Пастор опять прочел молитву о мудрости и доброте. Все знали его как человека стоического, но при каждой паузе, при каждом неуверенном слоге у паствы возникал вопрос: уж не страх ли вкрадывается в его голос?

Дискуссия получилась гораздо содержательнее, чем в прошлый раз. Никто не разменивался на банальности. Люди выслушивали мнения друг друга и прямо на них реагировали; в целом им действительно было что обсудить. Это в некотором смысле несколько усложнило нашу дискуссию, поскольку выявляло различия между людьми и лоб в лоб столкнуло их требования и чаяния. Проще говоря, на том собрании было высказано много идей – самых разных, о теологии, о политике, личного характера, – с которыми другие могли не согласиться. И в какой-то момент, конечно, вспыхнули страсти. Мой папа даже в знак протеста однажды вышел из комнаты.

Но во всех других смыслах разговор шел лучше, чем в прошлый раз. Никого больше не удивлял сам факт наличия конкретного разногласия; люди изначально пришли на собрание, ожидая бурных дебатов. Выступавшие редко шли на реальные уступки, если шли вообще, но признавали пункты, по которым другие могли с ними не согласиться, и старались упредить свои опасения. Слышались даже речи о «средней позиции» и «необходимости приспосабливаться».

В итоге группа пришла к консенсусу, но только в принципе. Некоторые прихожане по-прежнему решительно выступали против предлагаемого решения; осталось много незавершенных вопросов. Будучи опытным участником состязательных дебатов, я привык к раундам, которые заканчиваются одним из двух четких результатов – утверждением либо отрицанием. Мы на дебатах играли в игру типа «победитель получает все». Поэтому мне было трудно переварить частичный, неполный исход дела вроде этого. Но, к моему немалому удивлению, пастор еще одного собрания на эту тему не назначил. Он просто помолился за свою паству и распустил нас по домам.

Смысл этого решения я понял только через несколько дней, вспомнив кое-что из своего далекого прошлого. В январе 2012 года в рамках поездки на состязание по дебатам в ЮАР я посетил остров Роббен. Это место использовалось в качестве тюрьмы с конца XVII века, но теперь эта тюрьма больше всего славилась тем, что именно в ней начиная с 1960-х содержались люди, выступавшие против режима апартеида. Чтобы добраться до острова, нужно минут сорок плыть на пароме. А чтобы сесть на этот паром, надо пройти через ворота, названные в честь заключенного, который провел на этом острове восемнадцать лет, – Нельсона Манделы.

В перерыве между экскурсиями в камеру Манделы и по каменоломне, где заключенные добывали известняк, сотрудники музея предложили нам посмотреть видео. «Я слышал, что вы участвуете в дебатах, – сказал наш гид. – А вы знаете, что Мадиба (прозвище Нельсона Манделы) был великим спорщиком? Заключенные на этом острове спорили днями напролет – о политике, философии, будущем страны. Отличная была практика».

На видео, снятом 14 апреля 1994 года, за десять дней до первых демократических выборов в ЮАР, Мандела готовился к дебатам с президентом правительства апартеида Фредериком Виллемом де Клерком. Это был грозный противник: юрист-африканер считался опытным и умным оратором. У Манделы тоже имелся немалый опыт в этом деле, но его советники опасались, что в телетрансляции дебатов его природная невозмутимость будет восприниматься зрителями как пассивность или вялость[171].

Однако реальный вызов, стоявший перед Манделой в тех дебатах, заключался не в том, чтобы выиграть их. Победа на выборах ему и так была почти гарантирована. Надо было, чтобы де Клерк и его избиратели, богатые граждане с высоким общественным статусом, даже проиграв, внесли мощный вклад в дальнейшее восстановление страны. Короче говоря, Манделе нужно было сделать так, чтобы обе стороны в одночасье превратились из оппонентов в партнеров.

В начале дебатов советники Манделы, должно быть, испытали большое облегчение. Выступление их кандидата было энергичным и победным. Мандела настаивал на своей позиции и высказывался против кейса де Клерка с поистине прокурорским рвением. Он начал заключительную ремарку с настолько резкой критики: «Где их план? С кем он обсуждался?» – что некоторые зрители аж застонали[172].

Но затем, еще не закончив предложения, Мандела вдруг резко изменил направление своей речи. «Мы говорим, давайте вместе работать ради примирения и национального строительства», – сказал он. Затем протянул левую руку и на мгновение взял в нее правую руку своего оппонента. «Я горд держать вашу руку… Давайте же работать сообща, чтобы положить конец разногласиям и подозрениям»[173]. Глава в автобиографии Манделы, посвященная дебатам 1994 года, заканчивается так: «Господин де Клерк выглядел удивленным, но довольным»[174].

Споры, какими бы яростными они ни были, не исключают других вариантов реакции на людей, с которыми мы не согласны; это и переговоры, и создание альянсов, и прощение. На самом деле спор может сделать эти и другие взаимодействия более надежными и значимыми. Например, разве стоит рассчитывать на долгосрочный договор или союз, если их заключению не предшествовал хотя бы один всесторонний и критический обмен мнениями?

Но чтобы дебаты играли такую позитивную роль, они должны, что называется, знать свое место. Мне кажется, это еще одна, последняя мысль, которую нужно всегда помнить в дискуссиях личного характера: иногда надо отложить споры, а при случае и отказаться от них в пользу других способов преодоления разногласий. Так же как Мандела ограничился в своей речи парой колкостей, после чего протянул оппоненту руку; так же как наш мудрый пастор не назначил третьего собрания, потому что дебаты уже сыграли свою роль в процессе поиска решения. Далее наступает время для работы по примирению и поиска компромисса.

* * *

Ближе к концу ноября я устроился на работу. В финале долгого процесса поиска работы мне наконец предложили должность младшего репортера в общенациональном деловом ежедневнике Australian Financial Review. Зарплата оказалась немногим больше минимальной, но я был благодарен за шанс начать свой карьерный путь.

Вечером накануне первого рабочего дня я готовил для родителей праздничный ужин. Он был призван стать жестом благодарности за предыдущие пять месяцев и извинения за них же. У меня подгорел фундук; я понимал, что этот воскресный ужин может стать непростым мероприятием.

Пока рыба тушилась в духовке, а спаржа бланшировалась в кипятке, я прокручивал в голове месяцы, проведенные дома. Приходилось признать, что начало моей взрослой жизни вышло неутешительным. Количество дней, о которых я теперь совершенно ничего не мог вспомнить, было поистине удручающим. Никак не представить, чтобы рассказ об этом времени когда-нибудь включили в раздел «Где они сейчас?», в альбом, где рассказывается о достижениях выпускников курса, не говоря уже о том, чтобы я упомянул о нем в своем резюме.

И все же кое-чему я за этот период научился. Жизнь с родителями напомнила мне, что в личных отношениях конфликтов не избежать. И что если у тебя выработалось устойчивое отвращение к спорам, значит, ты навсегда отказываешься выражать свое несогласие с чем-либо или вынужден будешь держать людей на расстоянии вытянутой руки. Я также узнал, что в своем лучшем проявлении споры представляют собой отдельные события, а не постоянное состояние. Это достигается благодаря тому, что мы задумываемся над своими разногласиями и тем самым обретаем некоторый контроль над ними. Любой личный спор гораздо сложнее и запутаннее, чем формальные дебаты. Первое – жизнь; второе – игра. Но аспекты этой игры часто помогают нам ориентироваться, когда мы сталкиваемся с реальными вызовами.

Я отнес рыбу, фасоль, фенхель, картошку и вино на стол. И пригласил к нему родителей. В надежде, что сегодня вечером мы откажемся от споров в пользу других способов «мирного сосуществования», я поприветствовал их двумя словами, которые обычно не входят в словарь участника дебатов: спасибо и извините.

Глава 9. Технологии: дебаты будущего

Однажды в феврале 2019 года, во вторник утром, я поставил чашку порядком остывшего кофе на стол в шумном сиднейском бюро Financial Review и отправился в редакцию на презентацию своей истории. Она была из тех, что довольно сложно продать, – посвящалась одному мероприятию в Сан-Франциско, собравшему толпы представителей СМИ, – и я начальников не слишком убедил. «А не ограничиться ли нам заметкой-молнией?» – спросил один из них. Будучи на том этапе карьеры, когда еще не понимаешь, как часто руководство маскирует распоряжения под вопросы, я начал: «Нет, нам стоит…»

И редактор по технологиям, видимо из жалости, меня выслушал. А выслушав, поручил подсчитать количество слов для будущей колонки. Признаться, возвращаясь к столу, я чувствовал себя немного виноватым. Ведь я не был полностью откровенен с ним, когда говорил о причинах своего желания освещать то мероприятие. Но что я мог ему сказать? Что я просто обязан воспользоваться этим шансом заглянуть в будущее? Что мне необходимо знать, является ли дело, в котором я действительно преуспел, – дебаты – одним из тех, в которых машина лучше человека? Ну, вы-то понимаете: для меня это было крайне важно.

К этому моменту я работал репортером менее трех месяцев. В отделе новостей с меня быстро сбили спесь. Так уж сложилось, что журналистика считается в Австралии профессией-призванием; в нее можно прийти с одним аттестатом средней школы в кармане. Здесь многочисленные научные степени, которые я копил годами, не значили ровно ничего. Опытным помощникам хватило несколько дней, чтобы понять, что за сложноподчиненными предложениями и высокопарным стилем на самом деле скрывается полное неумение писать для широкой публики. В первую же неделю редактор, увидев меня, корпевшего над толстой пачкой документов по редкоземельным полезным ископаемым, заорал: «Если чего-то не знаешь, просто подними трубку!»

Но во многих смыслах новая работа мне ужасно нравилась. Производство новостей оказалось организованным хаосом. Каждый день был до краев наполнен бесконечными ошибками, пропущенными встречами и нависанием безжалостных дедлайнов, но каким-то чудесным образом каждый раз все заканчивалось очередным готовым номером. В наиболее удачные дни репортеры помогали снабжать публичные дебаты информацией и во многом определяли их содержание. Они делали это с помощью скромного инструментария: фактов, идей и историй – слова, слова и еще раз слова. Еще один интересный штрих вносил в нашу работу тот факт, что 2019-й был годом выборов. Не сказать чтобы я был на передовой. В первые несколько месяцев я изо всех сил старался написать хоть что-нибудь путное и со дня прихода в редакцию едва дошел до объема примерно журнальной вставки. Но восторг и трепет, пусть и заслуженные по большей части другими, я испытывал по-настоящему.

Газетный бизнес и сам по себе был, что называется, в огне. И если бы в упадке той или иной отрасли можно было обвинить какой-то один источник, то в нашем случае очевидным кандидатом были технологии. Реклама (в том числе автомобилей, вакансий и недвижимости) ушла онлайн-конкурентам, резко сократив доходы печатных изданий; крупные технологические компании получали прибыль от новостного контента, размещенного на их платформах, не платя издателям ни гроша. Кроме того, технологии неуклонно ширили и усугубляли вред от фейковых новостей, онлайн-троллинга и эхокамер; все это здорово мешало нашей работе.

Технологии несли в себе еще одну, довольно абсурдную угрозу для выбранной мной карьеры. Дело в том, что к тому времени первые адепты уже на протяжении более чем десятилетия говорили об огромном потенциале искусственного интеллекта в сфере автоматизации разных аспектов журналистики. Разработанное за это время специализированное программное обеспечение – Cyborg агентства Bloomberg, Heliograf от Washington Post и Reporter Mate от Guardian (Австралия) – в основном предназначалось для написания простых, шаблонных статей, скажем о прибылях компаний или результатах спортивных игр, но прогресс технологий был налицо.

Все это вертелось в моей голове, когда я, сидя за рабочим столом в редакции в Сиднее, настраивался на упомянутое выше событие в Сан-Франциско. Сцена на Think – так называется ежегодная конференция по технологиям компании IBM – была оформлена минималистично: две трибуны на равном расстоянии от центра на синем фоне задника. Между ними возвышался черный обелиск, высокий и гладкий, похожий на увеличенный флеш-накопитель или электронную сигарету в человеческий рост. В зал на те дебаты собралось сотен восемь зрителей, а многие тысячи смотрели их онлайн-трансляцию. Кто же в них участвовал? В одном углу был Хариш Натараджан, выпускник Кембриджа с приятнейшими манерами и мой давний соперник по дебатам (в том числе в финале в Салониках, о котором я рассказывал выше), в другом находилась Project Debater, система искусственного интеллекта, обученная вступать в живой спор с человеком и, возможно, побеждать его.

Я впервые услышал о Project Debater во времена ее дебюта, состоявшегося в июне 2018 года на закрытом мероприятии для СМИ в Сан-Франциско[175]. Тогда машина схлестнулась с парой израильтян в обсуждении двух отдельных тем: субсидирование освоения космоса и расширение использования телемедицины. Журналисты, присутствовавшие на тех дебатах, написали, что Project Debater выглядела «весьма убедительно»[176] и что, несмотря на некоторые оплошности, машина «проявила себя с лучшей стороны»[177]. Многие отмечали также ее отличную родословную: ранее грандиозные усилия IBM привели к появлению машины-шахматиста Deep Blue, которая, как известно, обыграла в 1997 году тогдашнего чемпиона мира Гарри Каспарова (Внесен Минюстом РФ в список иноагентов.), и суперкомпьютера Watson, который в 2011 году обыграл в Jeopardy![178] двух тогдашних чемпионов Брэда Раттера и Кена Дженнингса. Project Debater во время своего дебюта сыграла вничью: по теме субсидирования космических путешествий ее позиция была сочтена менее убедительной, чем кейс оппонента-человека, а по теме телемедицины – более убедительной. Счет на табло: 1:1.

И все же я никак не мог заставить себя воспринимать Project Debater всерьез. Репортеры, пишущие о техническом прогрессе, обычно говорили о подобных событиях с придыханием, но когда я в последний раз мог реально положиться на автоматическую помощницу Siri? Кроме того, я ведь принадлежу к поколению детей 90-х, которые, как известно, технически подкованы, но к технологиям относятся скептически. Мы видели много примеров, когда технологии оказывались плохими, и своими глазами наблюдали за переходом от коммутируемого доступа к широкополосному, от Walkman – к iPod, от Windows 2000 – к XP и Vista. У меня вообще имелась собственная модель машины для дебатов – SmarterChild, чат-бот на AOL, которого грубостью или нелогичностью запросто можно было повергнуть в гнев, разочарование и замешательство.

Тем февральским утром, меньше чем через год после ее дебюта, машина для дебатов в какой-то мере играла за меня. Хариш считался одним из лучших и самых опытных участников дебатов из всех мне известных. Он несколько раз побеждал меня на важных соревнованиях. Так что в этом ракурсе их соперничество не могло не зацепить меня за живое.

Как известно, в поп-культуре роботы – обычно ребята довольно злобные, мрачные и молчаливые. Их немота предполагает склонность к жесткому расчету, а не к совету; к действию, а не к объяснениям. Пока машины полностью подчинялись человеку, это было достоинством. Но когда роботы принимали неблагоприятные или даже убийственные решения, их молчаливость становилась великой угрозой. В одном из эпизодов фильма Стэнли Кубрика «Космическая одиссея 2001 года» мы слышим, например, такой диалог человека со смертоносной ИИ-системой под названием ЭАЛ-9000 (ЭАЛ – Эвристически запрограммированный АЛгоритмический компьютер).

Дэвид Боуман: ЭАЛ, я больше не стану с тобой спорить. Открой двери.

ЭАЛ-9000: Дэйв, этот разговор теперь бесполезен. До свидания[179].

«А интересно, – подумал я, – не принялся бы злобный вариант Project Debater в такой же ситуации, как ЭАЛ-9000, во всех подробностях и с невероятным красноречием объяснять причины своего желания причинить нам, людям, вред? И не убедил бы он нас в необходимости таких действий?»

Итак, в Сан-Франциско давний ведущий дебатов Intelligence Squared Джон Донван представил двух спикеров аудитории, состоявшей в основном из экспертов-технарей и нервных руководителей высшего уровня; в зале постепенно воцарилась тишина. «Сегодня вечером первым будет выдвигать аргументы IBM Project Debater». На черном обелиске загорелась полоска синего света. Я не знал, как выглядит машина, и ждал, что ее сейчас выкатят на сцену, поэтому с немалым удивлением понял, что она все это время была тут, с нами. «А оппонентом Project Debater от имени всех нас, остальных, будет Хариш Натараджан; поприветствуем его!»[180] Одетый в костюм-тройку Хариш вышел на сцену в сопровождении рок-музыки.

Тема дебатов звучала так: «Мы должны субсидировать дошкольные учреждения»; сторонам дали на подготовку пятнадцать минут. Я очень хорошо помнил эти напряженные минуты: ты что-то царапаешь в блокноте, что-то шепчешь, репетируя речь, ругаешься себе под нос в лихорадочных поисках аргумента, который запросто может так и не материализоваться. Хариш готовился за кулисами. Машина работала на виду у всего мира. И когда настало время, Project Debater элегантным женским голосом заговорила.

Привет, Хариш. Я тут слышала, ты лучший в мире в соревнованиях по дебатам между людьми. Но, подозреваю, ты еще никогда не дебатировал с машиной. Что ж, добро пожаловать в будущее.

* * *

В феврале 2011 года израильский ученый-компьютерщик по имени Ноам Слоним и его коллега по офису встретились в исследовательском центре IBM в Тель-Авиве для мозгового штурма. Всего за несколько недель до этого суперкомпьютер Watson победил двух чемпионов (людей) в викторине Jeopardy! и теперь руководство компании искало очередной грандиозный вызов для своего детища.

Слоним в определенном смысле четко соответствовал профилю ученого, способного возглавить подобный проект. В 2002 году он получил в Еврейском университете степень доктора наук в области машинного обучения (ML – machine learning) со специализацией в применении ML для обработки текстовых данных – эта область сыграла ключевую роль в успехе Watson. Но были в его резюме и другие аспекты, менее очевидные. Например, в бытность докторантом Слоним подрабатывал соавтором недолговечного телевизионного ситкома под названием Puzzle («Головоломка»). А еще он после выпуска из университета и перед возвращением в Израиль несколько лет работал исследователем-биофизиком в Принстоне.

Так вот, во время того часового мозгового штурма Слониму в голову пришла идея, носившая на себе явные отпечатки его разнообразного прошлого. Она объединяла в себе человеческий и машинный язык, развлечения и науку.

«Наша задача: победить человека-эксперта в состязательных дебатах, которые будут транслироваться по телевидению»[181].

Первоначальное предложение Слонима без труда уместилось на одном слайде PowerPoint. На нем Слоним с коллегой писали, что задача эта потребует «новых мощных методов интеллектуального анализа данных, понимания и генерации естественного языка, логических рассуждений, интеллектуальных возможностей и многого другого»[182]. Отдельную проблему представляла верификация успеха, ведь, в отличие от шахматной партии или Jeopardy! у дебатов нет объективных результатов. И тут на помощь пришла традиция состязательных дебатов с «четкими правилами и четким выбором победителя». В еще одном документе, важность которого явно недооценена, авторы позволили себе сделать одно сильное предсказание: «Выполнение этой задачи, вне всякого сомнения, будет считаться событием революционным».

А тем временем неподалеку от исследовательского центра в Тель-Авиве разворачивались трагические события. Израиль, как известно, граничит с четырьмя суверенными государствами: Египтом, Иорданией, Ливаном и Сирией. К концу февраля каждую из этих стран сотрясали массовые протесты в рамках регионального движения против тамошних склеротических и коррумпированных режимов. Движение это вошло в историю под названием «арабская весна» – эпитет, как вы понимаете, скорее поэтический, чем сезонный.

И вот в разгар бесконечного освещения этих «продемократических» восстаний западные СМИ назначили нового героя – технологии. Журналисты то и дело публиковали скриншоты страниц соцсетей, с успехом используемые протестующими для организации митингов и обмена информацией. СМИ видели четкую связь между серией разоблачений о тунисском правительстве на WikiLeaks и антиправительственными протестами в этой стране. Фраза «революция в социальных сетях» вскоре стала повсеместной. В августе на чемпионате мира по дебатам среди школьников в Данди ребятам предложили такую тему: «В эпоху соцсетей самодержавие обречено».

Надо признать, такой оптимизм не был ни беспочвенным, ни вырванным из контекста. Интернет с первых дней своего существования вдохновлял людей на здоровое утопическое мышление. Согласно теориям, распространенным пионерами интернета и принятым на ура мейнстримными СМИ, интернет – высшее достояние цивилизации, благодаря которому люди могут встречаться и сосуществовать независимо от границ или статуса. Существовал, конечно, риск, что такие связи могут приводить к конфликтам не реже, чем к плодотворному сотрудничеству. Но авторы ранних исследований интернет-форумов наперебой восхищались частыми проявлениями гражданского несогласия, в частности, по словам одного из них, «наглядно демонстрируемой верой в силу аргумента и страстной защитой посреди пламени стычек и грязных ругательств»[183]. Они возродили старые анархистские представления об эмансипации и уверенно сравнивали интернет с кофейнями, салонами и площадями былых времен.

Актуальность подобных идей в первые месяцы «арабской весны» способствовала пиару основателей Кремниевой долины. Благодаря ей их заявления о миссии стали куда более правдоподобными, а то и стопроцентно убедительными. Она придавала «единорогам» (так называют стартапы с рыночной оценкой стоимости свыше миллиарда долларов США) аромат чего-то привычного, мирского, причем как раз в момент, когда они пытались расшириться за пределы страны. Именно тогда на ежегодном саммите G8 президент Франции Николя Саркози выступил за усиление регулирования технологических компаний, а один медиамагнат был предельно откровенен, сказав: «Мне говорят: здорово, что ты сыграл такую большую роль в „арабской весне“, но это немного пугает, ведь ты запускаешь сбор информации о людях и обмен ею. Правда, одно без другого практически невозможно. Вы не можете перестать выделять то, что вам в интернете нравится, и контролировать то, что вам в нем не по душе»[184].

Остаток того года Ноам Слоним провел, разрабатывая и совершенствуя концепцию машины для дебатов. А руководство компании тем временем продолжало отсев потенциальных кандидатов для очередной задачи для ИИ. Идея Слонима развивалась через все более строгие раунды отбора. На этом раннем этапе ученый не слишком задумывался о большой политике. Для него главной мотивацией была «чистая наука», и задача стояла поистине грандиозная. Как сказал Слоним коллеге в их первую встречу, за восемь лет, миновавших с тех пор, как он пришел в область исследований в сфере искусственного интеллекта и текстовых данных, прогресса в ней почти не было. «Они борются с одними и теми же проблемами. И это может тянуться вечно. Они могут заниматься этим еще лет двадцать, и, как по мне, это ужасно скучно. Нам надо предпринять что-то совершенно, принципиально другое»[185].

А в феврале 2012 года Слоним получил сообщение. Айя Соффер, вице-президент по ИИ-технологиям исследовательского института IBM, спрашивала, слышал ли он уже важную новость. Узнав, что нет, она сообщила, что в качестве следующей грандиозной задачи компания выбрала дебаты. Слоним поблагодарил Соффер за поддержку, но, услышав ее ответ, крепко призадумался: «Да нет, пока не благодарите…»[186]

* * *

И вот семь лет спустя я своими ушами слушал, как машина выдает на дебатах в Сан-Франциско почти идеальные фразы и предложения. Создатели Project Debater – команда под руководством Ноама Слонима и Ранита Аронова – снабдили свое детище двумя источниками контента[187]. Первым была база данных из четырех сотен миллионов газетных статей, или десяти миллиардов предложений, из которой компьютер мог майнить утверждения и доказательства. Вторым стал сборник часто встречающихся аргументов, примеров, цитат, аналогий и приемов построения фраз; например, в дебатах на тему запрета определенных продуктов постоянно используется идея о зарождении черного рынка[188].

Сначала Project Debater воспользовалась вторым источником. Машина в общих чертах обрисовала суть дебатов: «При нынешнем статус-кво мы согласны с тем, что вопрос о субсидировании дошкольных учреждений выходит за рамки денег и затрагивает также вопросы социального, политического и морального характера». Затем она выдала вполне сносный, хоть и расплывчатый, принципиальный аргумент: «Когда мы субсидируем дошкольные учреждения и другие подобные институты, мы правильно используем государственные деньги, ведь учреждения эти полезны обществу в целом. Поддерживать их – наш долг. Субсидирование – важный политический инструмент».

Все это, конечно, давалось очень нелегко. Даже у людей на то, чтобы научиться выполнять такую работу – разбирать тему, искать в памяти нужную информацию, группировать идеи, редактировать формулировки для подачи материала, – нередко уходит вся жизнь. Для машины же каждый из этих навыков нужно было закодировать.

Минуты через полторы после начала вступительной речи Project Debater продемонстрировала свою наибольшую силу – сверхчеловеческую способность собирать данные и доказательства. В аргументе длиной в одну минуту о состоянии дел в борьбе с бедностью машина сослалась на Организацию экономического сотрудничества и развития, на центры США по контролю и профилактике заболеваний; на метаисследование Национального института исследований в области начального образования (США), проведенное с 1960 по 2013 год, и даже на выступление премьер-министра Австралии Гофа Уитлама в 1973 году. Все это было вывалено торопливо и запутанно, но на редкость бойко.

Мне было страшно интересно, как Хариш отреагирует на такой огромный поток информации. В дебатах факты могут стать для плохо информированного оратора чем-то вроде печально знаменитого криптонита для Супермена. Машина извлекла из своей обширнейшей базы данных не менее шести не связанных друг с другом исследований. Оспаривать что-либо из этого явно было бесполезно. Даже если бы оппонент машины решил досконально изучить всю соответствующую литературу, опровержение заняло бы огромное количество времени, а дебаты все равно в лучшем случае закончились бы ничьей. Так что же делать?

Хариш начал с признания: «В услышанной нами речи было много информации, много фактов и много цифр». Он говорил медленно и четко, будто решив сразу разъяснить все недопонимания. А потом так же спокойно пошел в атаку. «Project Debater высказала в высшей степени интуитивное предположение: если мы считаем, что дошкольные учреждения в принципе благо, то, конечно, нам следует выделять деньги на их субсидирование. Но я не думаю, что общественное благо всегда становится достаточным основанием для субсидий… ведь на свете найдется великое множество того, что полезно для общества». Далее Хариш привел несколько примеров других приоритетов – здравоохранение и высшее образование, – но распространяться о них не стал. «Речь не о том, что все это обязательно важнее и лучше, чем дошкольное образование. Я лишь говорю, что общественное благо само по себе не может быть достаточным аргументом для того, чтобы Project Debater могла заявлять о каких-либо преимуществах тех или иных претендентов на субсидии».

И на этом Хариш не остановился. По его словам, проблема субсидирования дошкольного образования, в частности, заключается в том, что огромные суммы при этом идут на семьи из среднего и высшего класса, которые гораздо чаще зачисляют своих детей в такие учреждения, чем бедные. Кроме того, субсидия нередко слишком ничтожна, чтобы дошкольное образование стало доступным для детей из самых малоимущих семей. В этом случае беднейшие люди оказываются, прямо скажем, в странном положении: они субсидируют за счет своих налогов услугу, которую не могут себе позволить; эдакое «двойное исключение». И ради чего? «Ради политически мотивированных заигрываний со средним классом».

Project Debater была непоколебима. «Для начала скажу, что иногда слушаю оппонентов и понять не могу: чего они хотят? Чтобы бедные люди стояли у них на пороге, прося денег? Хотелось бы им жить по соседству с бедняками, без отопления и водопровода?» В речи этой содержались все признаки демагогии – клевета, гипербола, назойливые повторения, – но голос машины оставался таким же приятным и заботливым, как у виртуального помощника.

А потом началось настоящее испытание. По задумке разработчиков, Project Debater готовила все свои опровержения заранее. Еще до того, как Хариш начал говорить, машина сгенерировала потенциальные моменты и возможные зацепки, контраргументы оппонента[189]. И вот теперь, уже во время раунда, ей нужно было определить, что из всего этого использовал Хариш, и на основе этого сгенерировать дальнейший ответ.

И тут Project Debater, что называется, потекла. Машина без каких-либо доказательств заявила, что «государственный бюджет большой… Следовательно, мысль о том, что есть более важные статьи, на которые стоит потратить деньги, несостоятельна, ведь разные цели субсидирования не исключают друг друга». Далее последовали довольно невнятные рассуждения о том, что субсидии позволяют малоимущим родителям работать (потенциальный ответ на замечание Хариша о неравном доступе к дошкольным учреждениям), после чего без дальнейших разъяснений заявила: «Речь об ограниченном, целенаправленном и очень полезном механизме».

Хариш в ответной речи занял примирительную позицию. «Я хочу начать с того, что есть то, в чем мы с Project Debater, безусловно, сходимся. А именно в том, что бедность ужасна… Что именно с ней нам нужно бороться». Далее он опять изменил направление. «Но, к сожалению, ни одну из подобных [проблем] не решить только благодаря увеличению субсидирования дошкольных учреждений». Потом Хариш повторил свою точку зрения насчет ограниченности бюджета. И добавил, что даже если бы денег хватало, то политической поддержки для таких расходов явно недостаточно. «Кстати, я бы с удовольствием подискутировал на эту тему с политиками», – сказал он в конце.

Далее спикеры выступили с двухминутными заключительными речами. Затем состоялось голосование аудитории. До начала дебатов поддержка увеличения субсидирования дошкольных учреждений распределялась так:

79 процентов – за;

13 процентов – против;

8 процентов – не определились.

К концу раунда ситуация изменилась:

62 процентов – за;

30 процентов – против;

8 процентов – не определились.

По критерию «изменение ситуации» Хариш Натараджан был объявлен победителем. Но модератор задал аудитории еще один вопрос: «Кто из двух участников дебатов больше обогатил ваши знания?» И тут Project Debater получила 55 процентов голосов против 22 процентов за Хариша (остальные ответили, что это была ничья).

Я напечатал статью-отчет о дебатах с машиной и отдал в дальнейшую обработку. А затем, уже сидя за обедом в баньми-ресторанчике, задумался о двух мерилах, которые использовались для судейства.

Project Debater обогатила наши знания, потому что это было неотъемлемой частью ее стратегии. Машина запрограммирована верить в убедительную силу фактов и результатов исследований. В резюме своего кейса Project Debater прямо сказала: она верит в то, что в ее речах «представлено достаточно данных, чтобы оправдать дополнительную финансовую поддержку дошкольных учреждений». Так что эта система, судя по всему, сильно преувеличивала важность доказательств, причем в ущерб себе. Стараясь втиснуть в свою аргументацию как можно больше результатов исследований и цитат, Project Debater упускала другие возможности: полнее донести свои идеи, наладить контакт с аудиторией, убедительнее отреагировать на опровержения оппонента.

А вот Хариш выбрал совсем другой подход. Он говорил о компромиссах и бюджетных ограничениях и благодаря этому провел четкую грань между идеалами и практическими реалиями. И сначала его подход показался мне более разумным – более приближенным к тому, как мы принимаем решения и как должны это делать.

Но теперь у меня возникли сомнения: а не был ли я изначально слишком уж готов принять логику дефицита средств? Я, например, почти не учитывал неизбежные издержки, связанные с отказом государства улучшить доступ малоимущих к дошкольному образованию. Возможно, машина увидела то, что упустил я: что именно те общества, которые квотируют доступ населения к образованию в соответствии с социальным статусом, когда-то чаще всех писали о необратимом ущербе такого подхода.

Другой областью, в которой Хариш явно превзошел Project Debater, были формирующие связи с аудиторией. Он акцентировал внимание слушателей на том, что нас всех объединяет, и выражал беспокойство по этим поводам; он в нужные моменты улыбался или хмурился. Против такой естественности у машины, с ее компьютерным внешним видом и механическим чувством юмора, не было ни малейших шансов. Раньше то, что самая гуманная компетенция – способность налаживать контакт с другими людьми – остается исключительно нашей, человеческой, казалось мне обнадеживающим. Но теперь я подумал о том, что, изначально отдавая предпочтение похожему на нас посланцу, а не непохожему, мы могли зайти не туда. Разве есть на свете более элементарная форма гомофилии, чем огульное предпочтение человека нечеловеку?

В связи с этим у меня возник еще один, последний вопрос: почему же все-таки Project Debater проиграла дебаты – потому что она уступает нам в этом деле или, напротив, потому что обходит нас в нем? Я завернул в пакет остаток бутерброда и уже по дороге обратно в офис ответил на этот вопрос: по обеим причинам.

* * *

Несколько недель после тех дебатов в Сан-Франциско выдались на редкость насыщенными. Утром 11 апреля премьер-министр Австралии посоветовал генерал-губернатору распустить парламент и назначить на следующий месяц выборы. Соответствующее электронное письмо было отправлено в нашу редакцию. По международным стандартам та тридцативосьмидневная кампания считается скромной, но для нас она стала марафоном и важнейшим событием года.

Я всегда мечтал освещать выборы. Мне казалось, что тут мои романтические представления о журналистике – ее служении делу демократии, насущности и важности, огромном влиянии – более всего соответствуют действительности. Но мне нужно было найти интересный ракурс для освещения самой популярной истории в городе – задачка не из простых. Я все чаще ловил себя на том, что бесконечно просматриваю соцсети, где каждые несколько минут, словно свежие раны, открываются мелкие разногласия, кровоточащие и болезненные.

Какой-то части меня очень хотелось сказать, как в известном меме с собачкой в горящем доме: «Все в порядке». Я вырос на соцсетях и полагался на них, чтобы всегда оставаться на связи с друзьями на другом конце света. Кроме того, природный спорщик во мне приветствовал изобилие политических споров в интернете, которые были великой редкостью во времена самосегрегации по классовому признаку, эхокамер и неравного доступа к публичным платформам. Теоретически я это понимал и принимал. Но, как оказалось, так много времени сидеть в соцсетях – это что-то совсем другое. Одним словом, отстой. И это привело меня к интересному вопросу: а кто-нибудь вообще когда-либо высказывал нормально свое несогласие в интернете?

Все существовавшие на тот момент исследования онлайн-споров раз за разом отправляли меня на форум Change My View (r/changemyview) на новостном онлайн-сервисе Reddit. Субреддит, основанный в 2013 году семнадцатилетним шотландским музыкантом по имени Кэл Тернбулл, разросся до сообщества в семьсот тысяч пользователей, привлек внимание центра по разработке новых технологий Google и был назван журналом Wired «нашей главной надеждой на гражданский онлайн-дискурс»[190]. Идея форума проста: автор головного сообщения (OP – original poster) приводит аргументы в пользу того или иного убеждения, которого он на данный момент придерживается, но которое готов изменить, если его в этом убедят (например, «джентрификация представляет собой трудный, но необходимый процесс»), и бросает вызов другим людям переубедить его, изменить его мнение (CMV – change my view). Затем OP обсуждает тему со всеми, кто принял его вызов, и, если кому-то из них удается его переубедить, награждает этого человека дельта-символом (Δ). Участники сообщества ставят количество выигранных дельт рядом со своими именами. По сути, этот форум подтверждал сразу две гипотезы, считавшиеся прежде маловероятными: что онлайн-споры могут быть вежливыми и что они способны изменять мнение людей.

Деятельность пользователей на этом форуме стала богатейшим источником ценных данных для ученых и исследователей. На нем не только регистрировалось, какими способами люди выражают несогласие, но и определялось, какой из этих подходов с наибольшей вероятностью способен изменить чье-то мнение – и заработает дельту. В рамках самого надежного из доброй полудюжины исследований, основанных на данных этого форума, исследователи из Корнеллского университета изучили восемнадцать тысяч тредов, включавших семьдесят тысяч участников за два с половиной года[191]. Полученные результаты стали основанием сразу для нескольких эмпирических правил.

Поворачивайся быстрее: вероятность изменить мнение OP уменьшается в порядке очередности принявших вызов. У первого и второго из ответивших на оригинальный пост было втрое больше шансов на успех, чем у десятого.

Будь честен: в более убедительных постах, как правило, признавались неуверенность и квалификация автора. Возможно, по тем же причинам, – чтобы не получилось того, что в противном случае выглядело бы как пустое и общее утверждение, – успешные аргументы обычно также содержали больше «относящихся к спорщику личных местоимений» (я, ты, нас).

Будь (разумно) оригинален: успешные аргументы чаще содержали «новую информацию или новые точки зрения» – измеряемые различиями в формулировках, – чем были реакцией с использованием в основном тех же терминов, что и в оригинальном посте. Исследователи также сделали вывод, что распространенная практика цитирования оппонента «не представляется полезной стратегией» при опровержении.

Предъявляй документы: убедительные посты, как правило, ссылаются на внешние доказательства с использованием гиперссылок и маркеров, таких как for example и e.g. Отдельное исследование, проведенное в Университете штата Аризона в 2018 году, показало, что убедительность доказательств одинаково надежно работает в обсуждениях как «социально-моральных» вопросов, так и менее острых тем[192].

Не упорствуй (выполнять после соблюдения первых четырех правил): вероятность изменить точку зрения была максимальной на третьем раунде обмена аргументами между OP и респондентом, а после четвертого резко шла на спад.

С моей точки зрения, все это было вполне разумно и логично, но чем больше времени я проводил на форуме субреддита CMV, тем более необычными казались мне его среда и обитатели. Пользователи были серьезными до какой-то болезненности. Некоторые оригинальные посты растягивались до размеров редакционных статей. А в других описывались незначительные личные кризисы – моменты разочарования, сомнения или прозрения, – которыми автор почему-то решил поделиться с пользователями CMV. Респонденты же, как правило, были чрезвычайно строгими, а иногда и весьма резкими в своей критике. Еще они часто задавали вопросы, а потом быстро сдавались. Мне показалось, что они похожи на беженцев из опасных уголков Сети, создавших свой новый безопасный мирок. Сообщество это объединяла не только близость взглядов или культуры, но и многочисленные законы и правила. Во вкладке правил форума больше текста, чем в Конституции США[193]. Там подробно описываются как педантичные «технические» требования (заголовки должны быть утвердительными, а не вопросительными, например, вы должны написать «CMV: конфеты Trix – только для детей», а не «CMV: конфеты Trix – только для детей?»), так и требования моралистического толка (вы можете оскорбительно охарактеризовать представленную вам идею – например, «Это расистская точка зрения», – но обязаны воздерживаться от подобных замечаний о человеке, оставившем комментарий»)[194]. За соблюдением всех этих правил следит группа модераторов-добровольцев, уполномоченных удалять посты, а в крайних случаях банить пользователя, отрезая ему доступ на форум.

Судя по всему, именно благодаря этому сочетанию мягкой и жесткой силы CMV решает три структурные проблемы, породившие в свое время плохие онлайн-споры.

Аудитория: один из худших аспектов онлайн-споров состоит в том, что их участники, кажется, меньше заинтересованы в изменении мнения друг друга или даже в обсуждении той или иной темы, чем в том, чтобы продемонстрировать публике свои добродетели и симпатии. CMV разработал весьма изящное решение этой проблемы: чтобы добиться успеха, ты обязательно должен изменить мнение другого человека.

Алгоритм: споры в соцсетях обычно затяжные и неприятные, ведь алгоритмы сайтов разработаны так, чтобы отбирать для привлечения наибольшего внимания впечатляющий контент. Субреддит CMV тоже стремится к активной вовлеченности пользователей, но для продвижения вверх люди должны голосовать по всей ветке дискуссии, а не за отдельные комментарии.

Анонимность: по подсчетам платформ соцсетей, около пяти процентов профилей на их сайтах поддельные, и большинством из них управляют боты. Это создает серьезные риски, такие, например, как вмешательство в выборы, а на менее серьезном уровне порождает у людей подозрения относительно идентичности и мотивов других пользователей Сети. Пользователи CMV тоже в основном анонимны (основатель субреддита писал под ником Snorrrlax), но они идентифицируются через количество своих Δ, которые служат свидетельством их долгосрочной вовлеченности в деятельность сообщества.

Благодаря всему этому субреддит CMV восстановил некоторые базовые условия для хороших споров: акустику, усиливающую аргументы, а не пустые слоганы; умение и готовность слушать вместо желания произвести впечатление на аудиторию; решимость вместо затягивания. Отчасти это было заслугой самоотбора, но во многом – удачного дизайна.

Однако вся эта идиосинкразическая культура, правила и их применение, необходимые для поддержания дискуссии на форуме CMV, требовали немалых затрат. И субреддит CMV остался даже в Reddit нишевым сообществом. Число его членов – семьсот тысяч – раз в двадцать – двадцать пять не дотягивало до таких субреддитов, как r/gaming, r/todayilearned и r/funny. Честно говоря, законопослушная серьезность CMV оказалась непомерной даже для меня. Их споры во всем их совершенстве казались мне неестественными и несвободными, как будто барьер для вступления в них слишком уж высок.

После просмотра их сеансов я уходил с форума с одним и тем же вопросом: если эта утопия не по душе большинству людей (в том числе мне), как же выглядит жизнеспособное будущее споров?

* * *

Надо сказать, к тому времени я уже несколько лет следил за карьерой одной очень необычной тайваньской госслужащей по имени Одри Танг. Она родилась в 1981 году в семье двух журналистов и оказалась вундеркиндом; девочка начала изучать компьютерное программирование в восемь лет и бросила школу в четырнадцать, решив получать образование самостоятельно («Я учусь на Project Gutenberg и Arxiv.org»)[195]. Вскоре после этого Танг основала свою первую компанию и начала карьеру предпринимателя и консультанта в сфере высоких технологий.

В марте 2014 года тридцатитрехлетняя Танг ушла с работы в Кремниевой долине и вернулась на родину. В те времена в центре Тайбэя происходили очень важные события. Гоминьдановское правительство пыталось без обсуждений принять соглашение о свободной торговле с Пекином. Вечером 18 марта толпа протестующих, в основном студентов, ворвалась в законодательный орган и захватила его. Танг присоединилась к коллегам из g0v, группы «гражданских хакеров», работавшей над решением социальных проблем, и помогала настроить техническую инфраструктуру, чтобы помочь протестующим общаться и организовываться. Это движение получило название «Подсолнух»; оно собрало на митинг более ста тысяч человек, в итоге заставив правительство пойти на уступки. После этого Танг ушла из бизнеса и всецело посвятила себя выполнению более масштабной миссии движения: сделать правительство более отзывчивым к реальным чаяниям и потребностям народа. В октябре 2016 года, в возрасте тридцати пяти лет, Танг стала министром цифровых технологий Тайваня[196].

Надо сказать, Танг – весьма необычный член кабмина. Она определяла себя как консервативную анархистку – консервативную в своем стремлении сохранять культуры и традиции и анархистку в вечном желании противостоять принуждению (став министром, она поклялась никогда не отдавать и не выполнять приказы – только предложения)[197]. А еще она составила описание своей новой должности в стихотворной форме и почти все свои интервью заканчивала вулканским салютом «Живите долго и процветайте». В 2019 году, через два года после прихода в кабинет министров Тайваня, она начала пропагандировать достижения своей страны.

Один из способов, который помог мне лучше понять деятельность Танг, заключался в ее противопоставлении работе CMV. Если этот субреддит процветал благодаря строгому регулированию – главный боевой клич большинства оппонентов масштабных технологий, – то Танг и ее команда выбрали более деликатный подход. Он заключался не в том, чтобы банить нежелательный контент или антисоциальные платформы, а в том, чтобы превосходить их.

Во-первых, их правительство создало собственную социальную платформу Join («Присоединяйтесь»), чтобы граждане могли подавать петиции и обсуждать их[198]. Эта идея выросла из vTaiwan, ранней платформы g0v, которая использовалась для достижения «примерного консенсуса» (хакерский термин для решения, с которым можно будет жить) путем визуализации точек согласия и несогласия между участниками. Оба сайта строились на Polis, программе с открытым исходным кодом, которая, помимо прочего, отказалась от «ответов» в пользу голосов за и против, сведя тем самым к минимуму троллинг[199]. Но vTaiwan привлекла всего сотни тысяч человек, а в Join зарегистрировалось более пяти миллионов пользователей, четверть населения острова[200]. Такая популярность Join, по-моему, указывала на одну явно недооцененную причину использования соцсетей: граждане хотят влиять на политику, во многом регулирующую их жизнь.

Во-вторых, на платформах, которые правительство не контролировало, оно вступило в борьбу с ложью и дезинформацией. В каждом министерстве была создана команда, которая в течение шестидесяти минут реагировала на любую ложную и компрометирующую информацию «столь же или более убедительным нарративом»[201]. Мерилом успеха считалась виральность, поэтому команды обычно максимально активно использовали шутки и мемы (например, собачку шиба-ину – для борьбы с паникой во время пандемии COVID-19). Отдельно от правительства сообщество g0v совместно с платформой для обмена сообщениями Line запустило боты для фактчекинга, позволявшие пользователям проверять достоверность информации.

Надо признать, отчасти эти усилия были обречены с самого начала. У нас уже тогда имелась масса свидетельств, позволявших с большой долей уверенности предположить, что ложь в соцсетях распространяется быстрее, чем правда, а клевета и дезинформация, даже если их оперативно опровергают, имеют тенденцию оставаться в сознании людей. Коррозионный эффект недоверия народа к разного рода экспертам, согласованным кампаниям по дезинформации и поддельным аккаунтам только усугублял проблему. Но для Танг мемы и фактчекинг были непременными аспектами более масштабного видения более ответственного общества. Последнее также требовало просвещения этого самого общества в области медиакомпетенций и проведения реформ, позволяющих сделать госуправление более прозрачным. («Люди верят дезинформации или слухам, поскольку хотят знать, что происходит, но полного контекста у них нет», – сказала Танг в 2017 году[202].)

Ничто из этого не вызывало у меня ни малейших возражений (кто же станет возражать против повышения уровня образования гражданского общества?). И все же, по-моему, главной особенностью подхода Танг было ее нежелание ждать идеальных условий. Став министром, она тут же начала публиковать в интернете полные стенограммы всех собраний под своим председательством, не боясь того, что эту информацию могут вырвать из контекста или использовать против нее же. Каждую среду министр проводила «открытые часы» – выслушивала и сортировала комментарии и отзывы граждан, хотя некоторые встречи явно были бесполезными для чиновницы. «Только после таких мер мы можем просить людей доверять правительству, – сказала она в интервью журналу Dumbo Feather. – Кто-то должен сделать первый шаг»[203].

Тайвань во многих отношениях стоит особняком. Это остров размером с Лесото или Бельгию, но его двадцать четыре миллиона жителей относительно богаты, хорошо образованны и в большинстве своем подключены к интернету. Кроме того, Тайвань расположен в ста восьмидесяти километрах от побережья материкового Китая. Китайское правительство считает остров своей провинцией, а его руководство – региональной властью. Официальные дипломатические отношения с Тайванем поддерживают всего с десяток стран мира, а мощные государства вроде США выступают против его формальной независимости. Тайваньцы действительно активно участвуют в политике и демократических инициативах, и отчасти это обусловлено шаткостью их ситуации.

Не следует также забывать и о том, что демократия на Тайване – явление недавнее. Этот остров как отдельная единица возник в 1987 году, после почти сорокалетнего периода военного положения, а первые выборы руководства прошли там в 1996 году. Как указывала Одри Танг, эти две даты совпадают, соответственно, с внедрением на Тайване персональных компьютеров и Всемирной паутины. «Судя по всему, интернет и демократия не что-то отдельное. Похоже, это единое целое», – так неожиданно она высказалась об этой взаимосвязи[204].

Надо сказать, позиция Танг резко выделялась даже внутри тайваньского правительства. Из-за приверженности идее прозрачности министра не включали в самые секретные и другие особо деликатные дискуссии. А когда она отказалась отдавать и выполнять приказы, тайваньский кабмин критиковали за все более карательные методы борьбы с фейками[205].

Признаться, слушая выступления и интервью Танг, я ощущал что-то вроде дезориентации. Ее речи звучали одновременно как анахронизм – техноутопия эпохи зарождения интернета – и как голос из будущего. И в обеих этих ипостасях она шла вразрез со статус-кво, согласно которому вера в технологии обречена на разочарование, а вера в других пользователей Сети – надежный способ в какой-то момент сильно обжечься.

Но 18 мая, в ночь накануне федеральных выборов в Австралии, ведя живой блог газеты, я понял, что то и дело возвращаюсь к двум строчкам, которые часто цитировала Одри Танг. Это были строки из Дао Дэ Цзин, текста VI века до нашей эры, приписываемого великому философу Лао-цзы:

Без доверия другим

Не жди доверия к себе[206].

* * *

К моменту моего знакомства с Ноамом Слонимом – в середине 2021 года – мир уже перевернула с ног на голову пандемия COVID-19. В Австралии консервативное правительство, вопреки всему переизбранное в 2019 году, оказалось в затруднительном положении из-за проблем с вакцинацией. Одри Танг и ее коллеги успешно боролись с «инфодемией» в интернете с реальным и немедленным позитивным эффектом для здоровья населения. Израиль пережил три локдауна и тысячи смертей, но, похоже, дела там постепенно начали налаживаться. А в целом было впечатление, что мир застыл на пороге новой эры.

До того я видел Слонима двумя годами ранее в прямом эфире из Сан-Франциско. С тех пор он отрастил бороду. Синий свет на видео на экране компьютера отражался в стеклах его очков, из-за чего прочитать выражение его лица было трудно.

Я связался со Слонимом, чтобы узнать, что он думает о тех дебатах с машиной по прошествии некоторого времени. Каждому участнику дебатов известно, что со временем перестаешь сожалеть даже о серьезных проигрышах. Память стирается, и события приобретают иной смысл. Но чтобы процесс вызревания начался, человек должен смириться с поражением. А смирился ли Слоним?

«Я думаю, что Хариш победил в живых дебатах по той простой причине, что он действительно более сильный спорщик, чем наша Project Debater, – начал Слоним. – Это, впрочем, вовсе не означает, что мы проиграли бы ему в любых дебатах. Но в большинстве случаев он справился бы лучше. Да, я согласен, что если прослушать дебаты еще раз потом и обдумать их более рационально, то увидишь ситуацию более сбалансированной. Но ведь это состязание структурировано иначе. Дебаты слушают вживую». Далее Слоним напомнил мне, что Project Debater победила оппонента по критерию обогащения знаний аудитории. И объяснил, что первоначальное распределение мнений – 80 процентов в пользу увеличения субсидирования дошкольных учреждений – несколько усложнило для машины победу в тех дебатах.

Сказав это, мой собеседник словно перезагрузился. «А вообще, честно говоря, мне все равно. Думаю, что в каком-то смысле для нас даже лучше, что мы тогда проиграли. Возможно, лучше было бы проиграть с меньшим отрывом. Но месседж был правильный, и я действительно думаю, что это полезный урок». Его команда годами вкалывала над достижением одной-единственной цели: победить чемпиона на дебатах в прямом эфире. Но уже сразу после состязания то, кто победил, интересовало людей куда меньше, чем сам обмен мнениями. «Если смотреть на все это с высоты прошедшего времени, понимаешь, что это было совершенно не важно. Словом, нас волновало не то, что надо».

«Да ладно», – подумал я. В феврале 1996 года компьютер Deep Blue проиграл свой первый шахматный матч гроссмейстеру Гарри Каспарову (Внесен Минюстом РФ в список иноагентов.), а через год выиграл реванш. Иногда проигрыш лишь шаг к более значимой победе.

Слоним, кстати, уже знал, на чем его команда сосредоточится, готовя машину к реваншу: на том, чтобы научиться «трогать сердце аудитории». Например, можно запрограммировать ее на поиск точек соприкосновения с людьми, вместо того чтобы сосредоточиваться только на качестве опровержения, или на более непосредственное апеллирование к слушателям. «С технологической точки зрения это не так уж и сложно», – пояснил ученый. Я увидел в его реакции некоторую иронию. Получается, его первая машина для дебатов вышла слишком уж… ну, дебатной. Если конечная цель в том, чтобы убедить аудиторию в своей правоте, то голой атаки и чистой логики недостаточно. Немалую роль играют более мягкие навыки: умение ободрять, сочувствовать, идти на компромисс.

«А можно ли по ходу дела запрограммировать машину на еще более сильную логику, на лучшие навыки опровержения и так далее? Да, все это вполне осуществимо. Над этим можно работать постепенно, и если точно решить, что ты действительно хочешь это сделать, то можно уделить этому еще несколько лет, привлечь достаточно большую команду и в конце концов победить. Так я это вижу».

Пока все это остается на уровне идей. IBM решила отказаться от дальнейших разработок Project Debater как системы для живых дебатов и сосредоточиться на других применениях этой технологии. Например, на сегодняшний день обнародованы планы интеграции возможностей системы в пакет корпоративных ИИ-продуктов. Но компания уже продемонстрировала и социально-гражданские возможности применения этой технологии, например, для сортировки больших объемов комментариев граждан и выявления и передачи перспективных идей тем, кто принимает решения.

За месяц до нашего разговора Слоним и его команда опубликовали в журнале Nature полное описание Project Debater. Кроме объяснений принципов работы, пятьдесят три соавтора попытались дать определение, представителем какой технологии стоит считать их детище. В частности, они отметили, что большинство исследований в области искусственного интеллекта сосредоточены на выполнении дискретной, узко определенной задачи с использованием монолитной системы, обученной конкретно для этой цели. А их Project Debater выполняет более сложную работу, разбивая ее на мелкие этапы, а затем интегрирует решения. Это была система «составного ИИ», или, как выразился Слоним, «аранжировщик» множества живых компонентов.

На момент нашего общения Слоним считал, что единая, так сказать, сквозная ИИ-система для дебатов – та, которая идет прямо от входа к выходу, без использования отдельно разрабатываемых промежуточных шагов, – это перспектива далекая. Такая система потребовала бы огромного количества стандартизированных данных (шахматная система Deep Blue выбрала свой победный дебют из базы данных, в которую входило семьсот тысяч гроссмейстерских игр). Более того, желаемый результат в дебатах настолько сложен, что трудно даже представить, как можно использовать для этого готовые данные. Но все это отнюдь не означало, что Слоним и его команда об этом не думали.

Один из способов решения проблемы с данными – подход, известный как обучение с подкреплением. В октябре 2017 года DeepMind, дочерняя компания Alphabet, представила программное обеспечение, которое, играя с самим собой, отлично научилось играть в го. Программа под названием AlphaGo Zero начинала, зная только правила игры. Через три дня она сыграла 4,9 миллиона игр и победила старую версию AlphaGo, которая в свое время обыграла восемнадцатикратного чемпиона мира, профессионального игрока в го Ли Седоля. С того момента система неуклонно совершенствовалась. «Исключительно самообучающаяся программа AlphaGo – сильнейшая в мире. В свете ее способности самосовершенствоваться люди кажутся излишними», – признавался китайский игрок Кэ Цзе[207]. В декабре того же года DeepMind представила программное обеспечение, освоившее одним и тем же методом шахматы, сёги и го.

Эта система, не привязанная к данным о предыдущих ходах и решениях, вырабатывала стратегии, которые не приходили в голову даже лучшим игрокам в такие игры. Получившаяся в результате машина, по словам ее создателей, «более не ограничена рамками человеческого знания»[208].

Слоним сказал мне, что теоретически версия данного подхода применима и к дебатам. Его команда уже разработала «арбитра», способного оценивать мощь аргументов. Возможно, система, споря сама с собой и совершенствуясь в ответ на получаемую обратную связь, сможет «находить паттерны убеждения, о которых [люди] никогда и не думали». Но оставалась одна важная закавыка. Поскольку цель любых дебатов в том, чтобы убедить оппонента-человека изменить свою точку зрения, машина не могла провернуть какой-нибудь непостижимый, умопомрачительный маневр, не потеряв при этом самого человека. Если игроку в го и шахматисту достаточно обыграть своего соперника, то у участника дебатов нет иного выхода, кроме как перетянуть оппонента на свою сторону.

«Человек по природе своей находится в этой ловушке», – сказал Слоним.

Мне эта мысль показалась утешительной. Спор – настолько человеческий акт, что его границы четко совпадают с границами наших, человеческих, странностей и ограничений. Хорошо ли это, плохо ли, но наша способность к размышлениям, сочувствию и субъективным суждениям во многом предопределяет характер наших споров. Так что, выходит, машина, которая в итоге сможет победить нас в споре, в любом случае придет к этому, не обойдя нашу человечность, а переняв ее и воплотив в себе.

Однако через несколько дней после моего разговора с Ноамом Слонимом эта идея начала меня тревожить. Я представил систему, обученную на миллионах часов человеческих споров, начиная со стенограмм парламентских дебатов и заканчивая едкими комментариями в соцсетях. Эта машина наверняка увидит, что у нас есть способы выражать несогласие с ничтожными шансами доказать свою правоту и иногда мы опускаемся до риторики демагогии, нелогичности, лести и ненависти. Она может даже понять, что мы создали не только технологии, способствующие хорошим спорам, но и другие, которые им весьма эффективно препятствуют.

Машина, обученная на таких данных, со временем непременно сформирует суждение о том, как мы как биологический вид разрешаем свои разногласия. И внесет необходимые коррективы в свою работу. На наше счастье, то, будет такая машина дискутировать с худшими из нас или с ангелами… и будем ли мы говорить с ней на языке эристики или дебатов, в духе войны или сотрудничества, пока еще зависит от нас с вами.

Заключение

Эта книга, как и любой раунд в дебатах, начиналась с тишины – и ею же закончится.

В июле 2021 года, в предрассветные часы субботнего дня, я закончил первый черновик рукописи и, не дожидаясь, пока неуверенность помешает мне это сделать, разослал ее нескольким друзьям. Все они были от природы спорщиками, которые, высказывая свое мнение, никогда не пытались подсластить пилюлю, поэтому я приготовился к самой живой и бурной реакции. Но вместо этого получил мертвую тишину – на несколько долгих недель. Сотни страниц текста, бесчисленное множество откровений, и каков финал? «Поговори с моей рукой, потому что уши мои отказываются тебя слушать».

А потом, когда я, разобидевшись, уже приготовился списать этих якобы друзей со счетов, одна за другой пошли их реакции, как в форме длиннющих обменов электронными письмами, так и в форме долгих и насыщенных телефонных разговоров. Всеобщего восхищения, понятно, не было, а в весьма обширном спектре реакций преобладала одна претензия: «Хорошие споры – это, безусловно, отлично, но вот мне интересно, не слишком ли мелок и индивидуализирован фокус твоей книги, не озабочен ли ты больше конкретными тонкостями социального характера, чем общими структурными реформами?»

Один мой друг, основатель стартапа в Кремниевой долине, даже посоветовал мне написать на стикере вопрос «Как масштабировать пользу дебатов на все общество?», прилепить его на зеркале в ванной и не снимать, пока я не найду ответ на него. А через несколько минут прислал картинку. В маленьком прямоугольнике старик с развевающейся бородой поднимал рычагом глобус. Подпись внизу гласила: «Дайте мне точку опоры, и я переверну весь мир. Архимед».

Я понял его мысль. Наш мир в бурном потоке мощных структурных течений выглядел на удивление гибким и нестабильным. Из Австралии я мог видеть сдвиги в геополитических силах в нашем регионе и отчетливо ощущал отголоски движения за расовую справедливость в США. А еще была пандемия, которая казалась одновременно разрушением созданного нами мира и его зеркальным отражением.

Преобладавшая в отзывах друзей рекомендация серьезнее отнестись к структурам была вызовом для моего главного аргумента: если качество наших споров – симптом здоровья общества в более широком смысле, мы должны сосредоточиться не столько на спорах как таковых, сколько на институциональных условиях, формирующих их основу. И начать, возможно, стоит с устранения неравенства в доступе к политическому представительству или со структуры наших медиаорганизаций.

По утрам, стоя над умывальником в ванной, я никак не мог перестать представлять треклятую бумажку с вопросом «Как масштабировать пользу дебатов на все общество?» и в конце концов решил на него ответить. Со временем у меня получился своего рода план по наполнению наших государственных институтов духом и практикой дебатов.

Во-первых, если говорить о дизайне, эти институты должны выделить больше пространства для дебатов. Мы можем добиться этого за счет поэтапных реформ – например, изменить правила процедур Конгресса и парламентские процедуры – или путем создания новых структур. Один из самых многообещающих примеров второго варианта – гражданская ассамблея, группа произвольно отобранных граждан, уполномоченных давать политикам рекомендации, как обязательные, так и не обязательные для выполнения.

Во-вторых, государство должно обеспечить граждан образованием, необходимым для участия в подобных форумах. Это означает переход от базовой гражданской сознательности к тому, что ученый Мейра Левинсон называет знанием, навыками, отношением и привычками участия[209]. Эта работа, конечно, должна начинаться в школе, но не следует исключать и возможности образования для взрослых; до сих пор весь этот труд ложился на плечи небольшого числа гражданских общественных организаций.

В-третьих, после создания таких форумов наши общественные институты – будь то органы власти или государственные школы – должны контролировать их и обеспечивать их правильную работу. Дебаты, как известно, опираются на обеспечение равных условий игры, что дает всем их участникам одинаковые шансы быть услышанными и оцененными честно, сообразно их вкладу. В нашем реальном мире подобные среды – большая редкость. Поэтому нам нужны целенаправленные усилия по содействию дебатам путем реализации более существенной программы создания более надежных и справедливых институтов.

В-четвертых, государственные институты должны научиться реагировать на результаты дебатов, что-то в связи с этим делать. Власти часто используют консультации с обществом как фиговые листочки, чтобы прикрыть свое бездействие. Однако дискуссия о защите прав человека совсем не то же самое, что реальная защита этих прав, и любой форум, занимающийся только первой, нежизнеспособен.

Эти идеи могут показаться вам абстрактными и донкихотскими, но на самом деле во многих регионах мира они уже реализуются. За последние двадцать лет гражданские ассамблеи были сформированы в Канаде, США, Ирландии, Нидерландах, Бельгии, Польше и Великобритании. А когда японское правительство вновь вводило систему сайбан-ин – это обязательная система, похожая на жюри присяжных, которая приглашает граждан выносить приговоры по некоторым уголовным делам наравне с профессиональными судьями, – параллельно проводилась масштабная просветительская кампания, в рамках которой людям рассказывали о юридических тонкостях и совещательных процедурах. (Этим реформам в немалой степени способствовал министр юстиции, наряженный в костюм попугая, официального талисмана системы сайбан-ин[210].)

Более того, правительства многих стран уже продемонстрировали, что, если это в их интересах, они способны очень быстро формировать гражданские ассамблеи для конкретных целей. Например, в ответ на протесты «желтых жилетов», выступавших за экономические реформы, президент Франции Эммануэль Макрон в январе 2019 года инициировал масштабные публичные консультации, известные как Le Grand Débat National. Результатом этого двухмесячного процесса стали «два миллиона онлайн-предложений, десять тысяч местных собраний, шестнадцать тысяч книг жалоб и целый ряд гражданских ассамблей»[211]. Безусловно, результаты всех этих экспериментов спорны и неоднозначны, но, согласитесь, было бы глупо сбрасывать со счетов некоторые из самых значимых институциональных реформ демократии за последние сто лет на основании первых попыток и неудач.

Я верил в каждый пункт своего плана, но, репетируя, как буду представлять его другим в качестве комплексного исцеления болезней наших государственных институтов, не мог отделаться от ощущения, что упускаю что-то самое важное.

* * *

Итак, как масштабировать пользу дебатов на все общество? Я чувствовал, что обязан ответить на этот вопрос, поскольку считал, что дебаты сами сталкиваются с серьезными, даже экзистенциальными угрозами. Наблюдая за яростными спорами на публичных площадках, я беспокоился не столько об оскорбленных чувствах их участников, сколько о великом множестве людей, которых подобные зрелища могут вовсе отпугнуть от участия в чем-то подобном. Ведь я с детских лет, всю свою жизнь, помнил момент, когда человек приходит к выводу, что спор просто не заслуживает того, чтобы им заниматься, и лучше всего промолчать и отойти в сторону.

В таком молчании и тишине, безусловно, имелись свои соблазны: они дистанцировали тебя от других людей, обеспечивая безопасность, комфорт и даже чувство превосходства над ними. Однако, как я понял еще ребенком вскоре после переезда в Австралию, решение уходить от обсуждения проблемы означает, что ты не только остаешься в стороне от окружающих, но и отрицаешь собственное «я», которое существует только в общении с миром. А мотивация такого выбора – разочарование, скука, безнадежность – со временем вполне может превратиться в более липкую субстанцию презрения.

С этой точки зрения призывов к лечению структурных основ недомоганий нашего общества явно недостаточно. Да, многие проблемы в нашей общественной и частной жизни имеют институциональное происхождение. Однако разочарование людей в плохом споре – и, соответственно, утрата веры в конструктивные дебаты – способно само по себе спровоцировать разделение общества и его дисфункцию. И никакая, даже самая серьезная и важная, реформа не зацепится, если у политических противников отсутствует воля общаться друг с другом или они не способны это делать. Короче, институциональные реформы могут предшествовать культурным изменениям, но не опережать потребность в них.

И вот однажды, когда я, наверное, в сотый раз ломал над всем этим голову, друг-предприниматель открыл мне еще один секрет масштабирования: «Тут цель не просто в том, чтобы расти и шириться, а в том, чтобы делать это непропорционально, так, чтобы даже незначительное твое действие создавало мощный волновой эффект, – сказал он. – Постепенными мерами тут не обойтись».

В тот момент пазл сложился, и я нашел ответ на мучивший меня вопрос: дебаты не масштабируются. Какая бы мощь в них ни таилась, она зиждется на стихийной магии встречи людей лицом к лицу и один на один. Каждый аргумент, выражающий несогласие, требует внимания на своих условиях. В потоке дискуссии нет архимедова рычага, позволяющего сразу перевернуть весь мир: мы можем только правильно провести этот конкретный спор, фраза за фразой, предложение за предложением.

Иногда этого достаточно. Хорошие споры порождают новые идеи и укрепляют взаимоотношения между людьми. Образование в этой сфере делает нас менее восприимчивыми к ловким манипуляциям политических оппортунистов. Хотя дебаты воспитали многих великих личностей, главное в них диалог, а не монолог.

Чтобы изменить мир, дебаты должны сначала изменить жизнь тех, кто в них участвует. В этой книге я рассказал вам, как они изменили меня. Они дали мне голос, от которого я отказался. Они научили меня отстаивать свои интересы, отвечать оппонентам, правильно использовать слова, проигрывать с изяществом и выбирать свои сражения. С точки зрения спасения мира это, конечно, мизер, но для меня это решало все.

Я долго считал, что мой интерес к дебатам коренится в особенностях моей биографии. Теперь же я вижу их как нечто более универсальное. Писатель Стэн Грант любит цитировать слова Гегеля: «Мы гости в этом мире». Будучи коренным австралийцем, у которого имеются и европейские корни, Грант видит себя на обоих концах первого контакта, когда-то приведшего к созданию современной Австралии: «Я жил между кораблем и берегом, пытаясь ориентироваться в солоноватых водах нашего неспокойного прошлого»[212]. Вторя Гегелю, Грант утверждает, что в таких обстоятельствах освобождение нужно искать в диалектике – в процессе, посредством которого одна точка зрения (тезис) сталкивается с другой (антитезисом), и затем, вместо того чтобы по умолчанию считать истиной одну из них, возникает третья, сочетающая в себе элементы обеих исходных (синтез).

Дебаты представляются мне ответом на такой же вызов: людям свойственно расходиться во мнениях и чувствовать себя в мире гостями. Это, однако, отнюдь не означает, что нам нужно выбирать между капитуляцией и отвержением, между подчинением себя другому человеку и расхождением с ним на такое расстояние, чтобы вообще его не слышать.

Вместо этого дебаты требуют от нас оставаться открытыми и восприимчивыми к точкам зрения друг друга. Раунд, который начинается с тебя – твоей позиции, твоих аргументов, твоего эго, – неумолимо пытается дотянуться до другого человека.

В комнате для дебатов этот переход происходит в тишине, которая воцаряется после того, как спикер заканчивает свою речь. В этом моменте нет ни тупости презрения, ни тяжести избегания. Напротив, он до краев наполнен нервным предвкушением того, как будет принята эта позиция и как на нее отреагирует другая сторона.

Для меня стояние в этой тишине всегда было одним из самых трудных моментов дебатов. Это время, когда ты наиболее уязвим и не уверен в своем будущем; ты во власти других людей. Но мы, участники дебатов, все равно в нужный момент передаем микрофон оппоненту, ведь без этого акта веры диалог невозможен.

Чтобы наши аргументы жили, мы должны ими с кем-то поделиться.

Благодарности

Прежде всего я благодарен многим поколениям участников дебатов, которые создали и веками поддерживали традиции, ставшие для меня родными. В этой книге я рассказываю о коллективной мудрости этих традиций. И я писал, используя голос, которым они меня наделили. Особая благодарность Фанеле Машваме за нашу десятилетнюю (на сегодня) дружбу – за это действительно стоит сказать спасибо, – а также Эндрю Худу и Стиву Хайнду за их мудрое руководство.

Я также чрезвычайно признателен коллегам-издателям за веру в меня и за упорный труд. Бен Болл из Scribner Australia был первым редактором, рискнувшим дать этой книге шанс. Он помог мне написать первоначальное предложение (самому себе) и оставался незаменимым проводником на протяжении всех многочисленных изгибов и поворотов моего дальнейшего пути. Мои агенты, Гейл Росс и Дара Кэй, провели меня через все восемь итераций готового предложения, а затем с поистине потрясающим мастерством ратовали за меня перед издателем. Уильям Хейворд приобрел эту книгу для издательства Penguin Press и стал ее главным редактором. Его видение освещало мой путь и помогало мне двигаться дальше.

Шоаиб Рокадия из William Collins невероятно вдохновлял меня своей добротой и терпением во время бесконечных телефонных разговоров, постепенно переросших в крепкую дружбу.

Любой автор был бы большим везунчиком, если бы рядом с ним оказался хотя бы один из этих людей. И то, что рядом со мной были они все, ставит меня в весьма неудачное положение, лишая любых оправданий за ошибки и просчеты.

Спасибо также Энн Годофф, Скотту Мойерсу, Арабелле Пайк, Дэну Руффино и их командам за то, что они нашли для меня место в своих легендарных списках. Натали Коулман из Penguin Press и Аманда Чжан из Гарвардского колледжа существенно облегчили мою работу над этой книгой своими проницательностью и оптимизмом. Я благодарен коллегам из таких издательств, как Munhakdongne, Hayakawa, Beijing Xiron, Acme, Litera, а также из агентств Abner Stein, Milkwood Agency, The English Agency, The Grayhawk Agency и Livia Stoia Literary Agency за то, что они донесли мою книгу до широкой читательской аудитории. За работу над этим изданием огромное спасибо Саре Хатсон, Молли Рид, Шине Патель, Меган Кавано, Николь Челли, Тесс Эспинозе, Али Д’Амато и Райане Бенитесе.

И поскольку это книга, по сути, о моем образовании, я не могу не поблагодарить своих замечательных учителей. Джуди Гилкрист еще в школе показала мне, что слова способны изменять жизнь людей, и они действительно изменили мою. Профессор Джамайка Кинкейд и сегодня остается для меня образцом изобретательности и правдивости. А литературовед Элейн Скарри – по-прежнему образец нравственности воображения и силы духа. Луи Менанд научил меня сохранять хладнокровие в оценках и суждениях. Обсуждения политики и философии с Кевином Раддом, Ван Хуэем, Амартией Сен, Майклом Розеном и Роберто Унгером во многом сформировали мое мировоззрение. Говард Френч, Ричард Макгрегор, Джулия Бэрд, Аннабель Крэбб и многие уважаемые коллеги из Australian Financial Review показали мне, как правильно задавать вопросы в журналистике. А в юридической сфере я очень надеюсь идти по стопам Майкла Кирби, Джиллиан Триггс, Луиса Морено-Окампо, Марты Миноу и Джинни Сук Герсен. Я благодарен Стиву Шварцману и Биллу Акману за частичное финансирование моего образования. Огромное спасибо за помощь Лиссе Маскатин, Адаму Гранту, Роберту Барнетту и Ноаму Слониму.

Не могу не признать также неоценимого вклада друзей и родных. Керидвен Дови часто отвлекалась от собственной работы одного из лучших авторов Австралии, чтобы обучить меня каждому этапу этого процесса. Иона Хан, Винн Грэм, Акшар Бону и Натан Бут были для меня идеальными собеседниками. А закончил я рукопись в доме моей любимой тетушки Ми Кен О.

Я посвящаю эту книгу Джин Кен Пак и Вону Ке Со, которых бесконечно люблю за то, что они рядом.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Светлана Мотылькова

Шеф-редактор Ксения Свешникова

Ответственный редактор Александра Данилова

Литературный редактор Ольга Свитова

Креативный директор Яна Паламарчук

Дизайн обложки Антон Героев

Корректоры Дарья Ращупкина, Наталья Воробьева

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Эту книгу хорошо дополняют:

Наука общения

Ванесса ван Эдвардс

Я слышу вас насквозь

Марк Гоулстон

Взломай код общения

Ванесса ван Эдвардс

Обратная связь

Тереза Хьюстон

Сноски

1

Corn D. Secret Video: Romney Tells Millionaire Donors What He REALLY Thinks of Obama Voters // Mother Jones, September 17, 2012 // motherjones.com/politics/2012/09/secret-video-romney-private-fundraiser/.

2

Chozick A. Hillary Clinton Calls Many Trump Backers ‘Deplorables,’ and G.O.P. Pounces // New York Times, September. 10, 2016 // nytimes.com/2016/09/11/us/politics/hillary-clinton-basket-of-deplorables.html.

3

Chen M. K., Rohla R. The Effect of Partisanship and Political Advertising on Close Family Ties // Science. 2018. Vol. 360. No. 6392. Pp. 1020–1024.

4

Morrison T. Nobel Lecture, 7 December 1993 // Georgia Review. 1995. Vol. 49. No. 1. Pp. 318–323.

5

Hanson P. Maiden Speech // Commonwealth of Australia, House Hansard, Appropriation Bill (No. 1), 1996–97, Second Reading. P. 3859.

6

Latham M. Politics: New Correctness // Commonwealth of Australia, House Hansard, Grievance Debate, 2002. P. 5624.

7

House of Commons Rebuilding. Parl. Deb. H.C. (5th ser.) (1943) cols. 403–473 // api.parliament.uk/historic-hansard/commons/1943/oct/28/house-of-commons-rebuilding.

8

House of Commons Rebuilding. Parl. Deb. H.C. (5th ser.) (1943) cols. 403–473 // api.parliament.uk/historic-hansard/commons/1943/oct/28/house-of-commons-rebuilding.

9

«Запах женщины», режиссер Мартин Брест (Universal Pictures, 1992).

10

‘Wingnuts’ and President Obama // The Harris Poll, March 24, 2010.

11

Full Transcript: Obama Interview with NBC News // NBC News, Aug. 29, 2010 // nbcnews.com/id/wbna38907780.

12

Encomium/ Silva Rhetoricae // rhetoric.byu.edu/Pedagogy/Progymnasmata/Encomium.htm.

13

Crowley S., Hawhee D. Ancient Rhetorics for Contemporary Students. New York: Pearson/Longman, 2003. P. 385.

14

Kennedy G. A. Progymnasmata: Greek Textbooks of Prose Composition and Rhetoric. Leiden, Netherlands: Brill, 2003. Pp. 5–6.

15

Fleming D. J. The Very Idea of a Progymnasmata // Rhetoric Review. 2003. Vol. 22. No. 2. P. 116.

16

Cropper W. H. Great Physicists: The Life and Times of Leading Physicists from Galileo to Hawking. New York: Oxford University Press, 2004. Pp. 254–255.

17

Хорган Дж. Конец науки: взгляд на ограниченность знания на закате Века Науки. Санкт-Петербург: Амфора, 2001.

18

Devaud E., trans. Teaching of Ptahhotep. 1916 // ucl.ac.uk/museums-static/digitalegypt/literature/ptahhotep.html.

19

Карнеги Д. Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей. Минск: Попурри, 2020.

20

Kelly P. Campaigns Characterised by Complacent Timidity // The Australian, July 28, 2010 // theaustralian.com.au/subscribe/news/1/?sourceCode=TAWEB_WRE170_a_GGL&dest=https%3A%2F%2Fwww.theaustralian.com.au%2Fopinion%2Fcolumnists%2Fcampaigns-characterised-by-complacent-timidity%2Fnews-story%2F4ae48b1667bbe66f4d63df9dd80b8f7e&memtype=anonymous&mode=premium&v21=dynamic-hot-test-score&V21spcbehaviour=append.

21

Bobbio N. In Praise of Meekness: Essays on Ethics and Politics. Cambridge: Polity Press, 2000. P. 34.

22

The Buddha warns Saccaka: Bhikkhu Bodhi and Bhikkhu Nanamoli, The Middle Length Discourses of the Buddha: A Translation of the Majjhima Nikaya. Somerville, MA: Wisdom, 2015. P. 326.

23

Jackson D. Study: Obama Wins Interruption Debate // USA Today, October 20, 2012 // usatoday.com/story/theoval/2012/10/20/obama-romney-debate-interruptions-george-mason/1646127/.

24

Obama Hits Back In Fiery Second Debate with Romney // BBC, October 17, 2012.

25

Rutenberg J., Zeleny J. Rivals Bring Bare Fists to Rematch // New York Times, October 16, 2012 // nytimes.com/2012/10/17/us/politics/obama-and-romney-turn-up-the-temperature-at-their-second-debate.html.

26

Jackson, Study: Obama Wins ‘Interruption Debate.’

27

Aristotle, Barnes J. The Complete Works of Aristotle: The Revised Oxford Translation, Vol. 2. Bollingen Series LXXI-2. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984. P. 2195.

28

Aristotle. Rhetoric, 350 BC. Trans. W. Rhys Roberts, The Internet Classics Archive // classics.mit.edu/Aristotle/rhetoric.2.ii.html.

29

Waldron J. Political Political Theory: Essays on Institutions. Cambridge, MA and London, England: Harvard University Press, 2016. P. 102.

30

Burke E. Thoughts on the Cause of the Present Discontents, 1770 // Perspectives on Political Parties / Ed. S. E. Scarrow. New York: Palgrave Macmillan, 2002. P. 40.

31

Nagel P. C. John Quincy Adams. New York: Knopf Doubleday, 2012.

32

Adams J. Q., Adams J. An Inaugural Oration: Delivered at the Author’s Installation, as Boylston Professor of Rhetoric and Oratory, at Harvard University, in Cambridge, Massachusetts, on Thursday, June 12, 1806. Boston: Munroe & Francis, 1806. Pp. 17, 318.

33

Adams J. Q., Adams C. F. Memoirs of John Quincy Adams, Comprising Portions of His Diary from 1795 to 1848. New York: AMS Press, 1970. P. 332.

34

Jamieson K. H., Birdsell D. Characteristics of Prebroadcast Debates in America // Presidential Debates: The Challenge of Creating an Informed Electorate. New York: Oxford University Press, 1988. P. 20.

35

Jamieson and Birdsell, Characteristics of Prebroadcast Debates, 19.

36

Emerson R. W. The Works of Ralph Waldo Emerson Comprising His Essays, Lectures, Poems, and Orations. London: Bell, 1882. P. 191.

37

Gorgias, Encomium of Helen, trans. Douglas M. MacDowell. Bristol, UK: Bristol Classical Press, 2005. P. 21.

38

Платон. Диалоги. Москва: Эксмо-Пресс, 2019.

39

Encyclopedia Britannica Online, s.v. Liberal Arts, August 10, 2010 // britannica.com/topic/liberal-arts.

40

Podugu P. CS50, Stat 110 See Continued Increases in Enrollment // Harvard Crimson, September 12, 2013 // thecrimson.com/article/2013/9/12/course-enrollment-numbers-CS50/.

41

Больше см. в Heinrichs J. How Harvard Destroyed Rhetoric // Harvard Magazine. 1995. July – August. Vol. 97. No. 6. Pp. 37–42.

42

Peltonen M. The Cambridge Companion to Bacon. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 224.

43

Eliot C. W. The New Education // Atlantic Monthly, February 1869.

44

J. C. Brereton, ed. The Origins of Composition Studies in the American College, 1875–1925: A Documentary History. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 1995. P. 13.

45

British Broadcasting Company. History of the BBC: 1920s.

46

Johnson B. Boris Johnson explains how to speak like Winston Churchill // The Telegraph, November 3, 2014 // youtube.com/watch?v=FLak2IzIv7U.

47

People for the Ethical Treatment of Animals. Debate Kit: Is It Ethical to Eat Animals? // peta.org/teachkind/lesson-plans-activities/eating-animals-ethical-debate-kit/.

48

Channing E. T. Lectures Read to the Seniors in Harvard College [with a Biographical Notice of the Author, by R. H. Dana the Younger]. Boston: Ticknor & Fields, 1856. P. 7.

49

Bentinck-Smith W. The Harvard Book: Selections from Three Centuries. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1986. P. 254.

50

Kimball B. A. This Pitiable Rejection of a Great Opportunity: W. E. B. Du Bois, Clement G. Morgan, and the Harvard University Graduation of 1890 // Journal of African American History. 2009. Vol. 94. No. 1; Pp. 5–20.

51

Kimball, This Pitiable Rejection of a Great Opportunity, 13.

52

Foner P. S., Branham R. J. Lift Every Voice: African American Oratory, 1787–1900. Tuscaloosa: University of Alabama Press, 1998. P. 731.

53

Du Bois W. E. B., Lewis D. L. W. E. B. Du Bois: A Reader. New York: H. Holt, 1995. P. 18.

54

Du Bois W. E. B. Harvard in the Last Decades of the Nineteenth Century, May 1960 // W. E. B. Du Bois Papers (MS 312), Special Collections and University Archives, University of Massachusetts Amherst Libraries.

55

Abushaar S. Undergraduate Speaker Sarah Abushaar – Harvard Commencement 2014 // Harvard University, May 29, 2014 // youtube.com/watch?v=AiGdwqdpPKE.

56

National Speech & Debate Association. The National Speech & Debate Association Announces 2018 National High School Champions, July 2, 2018 // globenewswire.com/en/news-release/2018/07/02/1532485/0/en/The-NationalSpeech-Debate-Association-announces-2018-National-High-School-Champions.html.

57

Rosen P. Policy Debaters Argue at the Speed of Cattle Auctioneers // KSLTV, March 9, 2019 // ksltv.com/409597/policy-debaters-argue-speed-cattle-auctioneers/.

58

Guinness World Records, s.v. Fastest Talker (English), August 30, 1995 // guinnessworldrecords.com/world-records/358936-fastest-talker.

59

UK: World’s Fastest Talker Speaks // AP Archive, July 27, 1998 // aparchive.com/metadata/youtube/46e1d010e07752b77b4a7b86ec672cc.

60

Swatman R. Can You Recite Hamlet’s ‘To Be or Not to Be’ Soliloquy Quicker Than the Fastest Talker? // Guinness World Records, guinnessworldrecords.com/news/2018/1/can-you-recite-hamlets-to-be-or-not-to-be-soliloquy-quicker-than-the-fastest-t-509944.

61

Princeton Debate. Speaking Drills // sites.google.com/site/princetonpolicydebate/home/debaters/speaking-drills.

62

Kang J. C. High School Debate at 350 WPM // Wired, January 20, 2012 // wired.com/2012/01/ff-debateteam/.

63

Fast-Talk Debate in an Accelerated World // Chronicle of Higher Education, July 22, 2020 // chronicle.com/article/fast-talk-debate-in-an-accelerated-world/.

64

Allis T. Education: The Bloody World of High School Debate // D Magazine, May 1986 // dmagazine.com/publications/d-magazine/1986/may/education-the-bloody-world-of-high-school-debate/.

65

Lerner B. The Topeka School. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2019.

66

Pollard T. Lincoln-Douglas Debate: Theory and Practice. Lawrence: University of Kansas, 1981. P. 7.

67

Pollard, Lincoln-Douglas Debate, 7.

68

Pollard, Lincoln-Douglas Debate, vi.

69

McCordick J. The Corrosion of High School Debate – and How It Mirrors American Politics // America Magazine, September 26, 2017 // americamagazine.org/arts-culture/2017/09/26/corrosion-high-school-debate-and-how-it-mirrors-american-politics.

70

Resolved, режиссер Грег Уайтли (One Potato Productions, 2007).

71

Kang, High School Debate at 350 WPM.

72

UK Parliament. Origins of Parliament // parliament.uk/about/living-heritage/evolutionofparliament/originsofparliament/.

73

Haapala T. Debating Societies, the Art of Rhetoric and the British House of Commons: Parliamentary Culture of Debate Before and After the 1832 Reform Act // Res Publica. 2012. Vol. 27. Pp. 25–36.

74

American Whig-Cliosophic Society. Who We Are // whigclio.princeton.edu/.

75

Donald Trump: ‘I Will Be Greatest Jobs President God Ever Created – Video // The Guardian, June 16, 2015 // theguardian.com/us-news/video/2015/jun/16/donald-trump-us-president-republicans-video.

76

Kessler G. A History of Trump’s Promises That Mexico Would Pay for the Wall, Which It Refuses to Do // Washington Post, January 8, 2019 // washingtonpost.com/politics/2019/live-updates/trump-white-house/live-fact-checking-and-analysis-of-president-trumps-immigration-speech/a-history-of-trumps-promises-that-mexico-would-pay-for-the-wall-which-it-refuses-to-do/.

77

Donald Trump Announces a Presidential Bid // Washington Post, June 16, 2015 // washingtonpost.com/news/post-politics/wp/2015/06/16/full-text-donald-trump-announces-a-presidential-bid/.

78

Staff. Ayaan Hirsi Ali Responds to Brandeis University // Time, April 9, 2014, https://time.com/56111/ayaan-hirsi-ali-they-simply-wanted-me-to-be-silenced/.

79

Earle S. ‘Rivers of Blood’: The Legacy of a Speech That Divided Britain // Atlantic, April 20, 2018 // theatlantic.com/international/archive/2018/04/enoch-powell-rivers-of-blood/558344/.

80

Walker M., Bateman D. The National Front. London: Fontana, 1978.

81

Schofield C. Enoch Powell and the Making of Postcolonial Britain. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2013. P. 209.

82

Smith E. No Platform: A History of AntiFascism, Universities and the Limits of Free Speech. Oxford and New York: Routledge, 2020. P. 28.

83

Smith, No Platform, 93.

84

NUS, April Conference: Minutes and Summary of Proceedings. London: NUS, 1974. P. 79.

85

99 Parl. Deb. H.C. (6th ser.) (1986) cols. 182–277 // api.parliament.uk/historic-hansard/commons/1986/jun/10/education-bill-lords.

86

NUS’ No Platform Policy // NUS Connect, February 13, 2017 // nusconnect.org.uk/resources/nus-no-platform-policy-f22f.

87

Russomanno J. Speech Freedom on Campus: Past, Present, and Future. Lanham, MD: Lexington Books, 2021. P. 11.

88

Ross J. Obama Says Liberal College Students Should Not Be ‘Coddled.’ Are We Really Surprised? // Washington Post, April 26, 2019 // washingtonpost.com/news/the-fix/wp/2015/09/15/obama-says-liberal-college-students-should-not-be-coddled-are-we-really-surprised/.

89

R. Tuck, M. Silverthorne, eds. Hobbes: On the Citizen. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998. P. 26.

90

Bejan T. M., Mere Civility. Cambridge: Harvard University Press, 2017. P. 11.

91

Gottlieb R. The Oxford Handbook of Religion and Ecology. New York: Oxford University Press, 2011. P. 316.

92

Cohen S. M., Curd P., Reeve C. D. C. Readings in Ancient Greek Philosophy: From Thales to Aristotle. Indianapolis: Hackett, 2016. P. 315.

93

Washington Post Staff. Wednesday’s GOP Debate Transcript, Annotated // Washington Post, April 26, 2019 // washingtonpost.com/news/the-fix/wp/2015/09/16/annotated-transcript-september-16-gop-debate/.

94

Commission on Presidential Debates. September 26, 2016 Debate Transcript. September 26, 2016 // debates.org/voter-education/debate-transcripts/september-26–2016-debate-transcript/.

95

Commission on Presidential Debates, September 26, 2016 Debate Transcript.

96

Cohen M. Philosophical Tales: Being an Alternative History Revealing the Characters, the Plots, and the Hidden Scenes That Make Up the True Story of Philosophy. Malden, MA: Blackwell, 2008. P. 172.

97

Шопенгауэр А. Искусство побеждать в спорах. Москва: Эксмо-Пресс, 2021.

98

Wicks R. The Oxford Handbook of Schopenhauer. New York: Oxford University Press, 2020. P. 98.

99

Шопенгауэр А. Искусство побеждать в спорах.

100

Шопенгауэр А. Искусство побеждать в спорах.

101

Шопенгауэр А. Искусство побеждать в спорах.

102

Шопенгауэр А. Искусство побеждать в спорах.

103

Шопенгауэр А. Искусство побеждать в спорах.

104

Шопенгауэр А. Искусство побеждать в спорах.

105

Lloyd K. Rethinking Rhetoric from an Indian Perspective: Implications in the ‘Nyaya Sutra’ // Rhetoric Review. 2007. Vol. 26. No. 4.

106

Portland State University, Morrison T., St. John P., Callahan J. et al. Black Studies Center Public Dialogue. Pt. 2. 1975. Special Collections: Oregon Public Speakers, 90 // archives.pdx.edu/ds/psu/11309.

107

Monbiot G. This Professor Of Denial Can’t Even Answer His Own Questions on Climate Change // The Guardian, September 14, 2009 // theguardian.com/commentisfree/cif-green/2009/sep/14/climate-change-denial.

108

Commission on Presidential Debates. October 9, 2016 Debate Transcript. October 9, 2016 // debates.org/voter-education/debate-transcripts/october-9-2016-debate-transcript/.

109

Palmer A., Sherman J. Poll: Hillary Clinton Won the Second Debate // Politico, October 11, 2016 // www.politico.com/story/2016/10/clinton-trump-debate-poll-229581.

110

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. (Воспоминания). В 4 книгах. Москва: Московские новости, 1999.

111

Aitken J. Nixon: A Life. Washington, DC: Regnery, 1993. P. 27.

112

Live Presidential Forecast // New York Times, November 9, 2016 // nytimes.com/elections/2016/forecast/president.

113

Commission on Presidential Debates, October 19, 2016 Debate Transcript.

114

Kristian B. America’s Presidential Debates Are Broken. Here’s How to Fix Them // The Week, September 7, 2016 // theweek.com/articles/646203/americas-presidential-debates-are-broken-heres-how-fix.

115

Drutman L. The Presidential Debate Format Stinks. We Should Run Crisis Simulations Instead // Vox, September 23, 2016 // vox.com/polyarchy/2016/9/21/13006732/presidential-debate-format-bad.

116

Шопенгауэр А. Собрание сочинений. В 6 томах. Т. 4. Parerga и Paralipomena. Москва: Дмитрий Сечин, 2015.

117

Шопенгауэр А. Собрание сочинений. В 6 томах. Т. 4. Parerga и Paralipomena. Москва: Дмитрий Сечин, 2015.

118

Hesiod: Works and Days. Trans. Hugh G. EvelynWhite, 1914 // people.sc.fsu.edu/~dduke/lectures/hesiod1.pdf.

119

Malcolm X. Autobiography of Malcolm X. P. 43.

120

Malcolm X. Autobiography of Malcolm X. P. 43.

121

Malcolm X. Autobiography of Malcolm X., с. 44.

122

Malcolm X. Autobiography of Malcolm X., с. 178.

123

Malcolm X. Autobiography of Malcolm X., с. 212.

124

Malcolm X. Autobiography of Malcolm X., с. 212.

125

Education: Oxford v. Norfolk // Time, December 31, 1951 // content.time.com/time/subscriber/article/0,33009,821992,00.html.

126

Goldman P. L. The Death and Life of Malcolm X. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 1979. P. 16.

127

Malcolm X, Autobiography, 198.

128

Haverty N. After Half A Century, In mates Resurrect The Norfolk Prison Debating Society // NPR’s Morning Edition, December 27, 2016 // npr.org/2016/12/27/506314053/after-half-a-century-inmates-resurrect-the-norfolk-prison-debating-society.

129

Anderson S., Mezuk B. Participaing in a Policy Debate Program and Academic Achievement Among at-Risk Adolescents in an Urban Public School District: 1997–2007 // Journal of Adolescence. 2012. Vol. 35. No. 5. Pp. 1225–1235.

130

Travis S. Broward Schools Make the Case for Debate Classes // South Florida Sun-Sentinel, June 18, 2018 // sun-sentinel.com/local/broward/fl-broward-debate-classes-20141222-story.html.

131

Farmer, Lay Bare the Heart, 117.

132

Bartanen M. D., Littlefield R. S, Competitive Speech and Debate: How Play Influenced American Educational Practice // American Journal of Play. 2015. Vol. 7. No. 2. Pp. 155–173 // semanticscholar.org/paper/Competitive-Speech-and-Debate%3A-How-Play-Influenced-Bartanen-Littlefield/ebe067eb67375f80624a63689f2866ead8d54d8c.

133

Gold D. Rhetoric at the Margins: Revising the History of Writing Instruction in American Colleges, 1873–1947. Carbondale: Southern Illinois University Press, 2008. P. 41.

134

Littlefield R. Forensics in America: A History. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2013. P. 254.

135

Farmer J. Lay Bare the Heart: An Autobiography of the Civil Rights Movement. Fort Worth: Texas Christian University Press, 1998. P. 121.

136

Martin D. Henrietta Bell Wells, a Pioneering Debater, Dies at 96 // New York Times, March 12, 2008 // nytimes.com/2008/03/12/us/12wells.html.

137

Beil G. K. Wiley College: The Great Debaters // East Texas Historical Journal. 2008. Vol. 46. No. 1. Pp. 18–26.

138

Beil, Wiley College.

139

Jarrett H. Adventures in Interracial Debate // The Crisis. 1935. August. Vol. 42. No. 8. P. 240.

140

Green L. Excitement Builds for Washington-Winfrey Debate Movie // Global Debate, October 19, 2007 // globaldebateblog.blogspot.com/2007/10/excitement-builds-for-washington.html.

141

Tannen D. The Argument Culture. New York: Ballantine Books, 1999. Pp. 3, 134.

142

Farmer, Lay Bare the Heart, 224.

143

Farmer, Lay Bare the Heart, с. 225.

144

Farmer, Lay Bare the Heart, с. 225.

145

Branham R. J. ‘I Was Gone on Debating’: Malcolm X’s Prison Debates and Public Confrontations // Argumentation and Advocacy. 1995. Vol. 31. No. 3. Pp. 117–137 // https://doi.org/10.1080/00028533.1995.11951606.

146

Voth B. James Farmer Jr.: The Great Debater. Lanham: Lexington Books, 2017. P. 167.

147

The Open Mind. Malcolm X, Wyatt Tee Walker, Alan Morrison, and James Farmer // PBS, aired June 11, 1963.

148

Beil, Wiley College.

149

Malcolm X. The Ballot or the Bullet (speech, Cleveland, Ohio, April 3, 1964) // edchange.org/multicultural/speeches/malcolm_x_ballot.html.

150

Danielson L. The ‘Two-ness’ of the Movement: James Farmer, Nonviolence, and Black Nationalism // Peace & Change. 2004. Vol. 29. No. 3–4. Pp. 431–452 // doi.org/10.1111/j.0149–0508.2004.00298.x.

151

Farmer J. Freedom – When? New York: Random House, 1966; 1965. Pp. 92, 95.

152

Ting Fong C. The Effects of Emotional Ambivalence on Creativity // The Academy of Management Journal. 2006. Vol. 49. No. 5. Pp. 1016–1030.

153

Malcolm Turnbull Takes Question from Reporters On Postal Plebiscite Decision // Sydney Morning Herald, August 8, 2017 // smh.com.au/politics/federal/transcript-malcolm-turnbull-takes-question-from-reporters-on-postal-plebiscite-decision-20170808-gxrwp7.html.

154

Welby J. Archbishop Delivers Presidential Address to General Synod // The Archbishop of Canterbury, November 24, 2015 // archbishopofcanterbury.org/speaking-and-writing/speeches/archbishop-delivers-presidential-address-general-synod.

155

Finish. Finish Launches #Skiptherinse: A Movement to Help End Wasteful Dishwashing Habits and Conserve Water // Cision PR Newswire, July 28, 2020 // prnewswire.com/news-releases/finish-launches-skiptherinse-a-movement-to-help-end-wasteful-dishwashing-habits-and-conserve-water-301101054.html.

156

Mercier H., Sperber D. Why Do Humans Reason? Arguments for an Argumentative Theory // Behavioral and Brain Sciences. 2011. Vol. 34. No. 2. Pp. 57–74 // pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/21447233/.

157

Cohen P. Reason Seen More as Weapon Than Path to Truth // New York Times, June 14, 2011 // nytimes.com/2011/06/15/arts/people-argue-just-to-win-scholars-assert.html.

158

Ury W. Getting to Peace: Transforming Conflict at Home, at Work, and in the World. New York: Viking, 1999. P. 148.

159

Rapoport A. Three Modes of Conflict // Management Science. 1961. Vol. 7. No. 3. Pp. 210–218 // jstor.org/stable/2627528.

160

Stevenson R. L. Lay Morals and Other Papers. New York: Scribner, 1911. P. 137.

161

Паскаль Б. Мысли. Москва: АСТ, 2022.

162

Zabilowicz C. The West Treats Russia Unfairly Chris Zabilowicz | Part 1 of 6 // Oxford Union, posted March 28, 2017.

163

Roosevelt T. Autobiography. New York: Macmillan, 1913. P. 28.

164

Fearful Colleges Ban Debate on Recognition of Red China // The Harvard Crimson, June 17, 1955 // thecrimson.com/article/1955/6/17/fearful-colleges-ban-debate-on-recognition/.

165

Keith W. M. Democracy as Discussion: Civic Education and the American Forum Movement. Lanham, MD: Lexington Books, 2007. P. 197.

166

Rooney S. Even If You Beat Me // The Dublin Review, Spring 2015 // thedublinreview.com/article/even-if-you-beat-me.

167

Baird A. C. The College Debater: 1955 // Southern Speech Journal. 1955. Vol. 20. No. 3. Pp. 204–211 // doi.org/10.1080/10417945509371360.

168

Martin R. M., Bailey A. First Philosophy: Fundamental Problems and Readings in Philosophy. Peterborough, ON: Broadview Press, 2012. P. 598.

169

Warren Buffett Has a Problem with ‘Independent’ Directors // New York Times, February 24, 2020 // nytimes.com/2020/02/24/business/dealbook/warren-buffett-deals.html.

170

Gordon G. R. Switch-Side Debating Meets Demand-Driven Rhetoric of Science // Rhetoric & Public Affairs. 2010. Vol. 13. No.1. Pp. 95–120 // doi.org/10.1353/rap.0.0134.

171

Мандела Н. Долгая дорога к свободе. Автобиография узника, ставшего президентом. Москва: Эксмо, 2022.

172

SABC News. De Klerk, Mandela Pre-election Debate Rebroadcast, 14 April, 1994. April 14, 2019 // youtube.com/watch?v=oTIeqLem67Q.

173

Greenberg S. B. Dispatches from the War Room: In the Trenches with Five Extraordinary Leaders. New York: Thomas Dunne Books / St. Martin’s Press, 2009. P. 145.

174

Мандела Н. Долгая дорога.

175

Slonim N. et al. An Autonomous Debating System // Nature. 2021. Vol. Pp. 379–384 // pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/33731946/.

176

Lee D. IBM’s Machine Argues, Pretty Convincingly, with Humans // BBC News, June 19, 2018.

177

Baig E. C., Suppe R. IBM Shows Off an Artificial Intelligence That Can Debate a Human – and Do Pretty Well // USA Today, June 20, 2018 // usatoday.com/story/tech/2018/06/18/ibms-project-debater-uses-artificial-intelligence-debate-human/712353002/.

178

На российском ТВ передача выходит под названием «Своя игра». Прим. пер.

179

«Космическая одиссея 2001 года», режиссер Стэнли Кубрик (Metro-Goldwyn-Mayer, 1968).

180

Intelligence Squared Debates. IBM Project Debater. February 26, 2019 // youtube.com/watch?v=3_yy0dnIc58&t=1275s.

181

50IBM Research. What Happens When AI Stops Playing Games. June 22, 2020 // youtube.com/watch?v=NSxVEaWEUjk&t=483s.

182

IBM Research. What Happens When AI Stops Playing Games.

183

Benson T. W. Rhetoric, Civility, and Community: Political Debate on Computer Bulletin Boards // Communication Quarterly. 1996. Vol. 44. No. 3. Pp. 359–378.

184

The Guardian, May 26, 2011 // theguardian.com/technology/2011/may/26.

185

Ноам Слоним, Крис Сиакка, беседа с автором, 14 апреля 2021 г. Цитаты Слонима взяты из его интервью (если не указан другой источник).

186

IBM Research. What Happens When AI Stops Playing Games.

187

Howe N. P., Bundell S. The AI That Argues Back // Nature, March 17, 2021 // nature.com/articles/d41586-021-00720-w?proof=t.

188

Детальное описание внутренней работы Project Debater см. в An Autonomous Debating System – Supplementary Material // Nature, March 17, 2021.

189

Howe and Bundell, AI That Argues Back.

190

Heffernan V. Our Best Hope for Civil Discourse on the Internet Is on… Reddit // Wired, January 16, 2018 // wired.com/story/free-speech-issue-reddit-change-my-view/.

191

Tan C. et al. Winning Arguments // Proceedings of the 25th International Conference on World Wide Web. Geneva: International World Wide Web Conferences Steering Committee, 2016. Pp. 613–624 // doi.org/10.1145/2872427.2883081.

192

Priniski J. H., Horne Z. Attitude Change on Reddit’s Change My View // Proceedings of the 40th Annual Conference of the Cognitive Science Society, eds. T. T. Rogers, M. Rau, X. Zhu, C. W. Kalish. Austin, TX: Cognitive Science Society, 2018. Pp. 2276–2281.

193

Change My View (CMV) // Reddit // reddit.com/r/changemyview/wiki/rules#wiki_rule_a.

194

Nicas J. Why Can’t the Social Networks Stop Fake Accounts? // New York Times, December 8, 2020 // nytimes.com/2020/12/08/technology/why-cant-the-social-networks-stop-fake-accounts.html.

195

Tang A. Meeting with Dr. Todd Lowary // SayIt, September 18, 2019 // sayit.pdis.nat.gov.tw/2019-09-18-meeting-with-dr-todd-lowary#s328598.

196

Taiwan’s Digital Minister Audrey Tang Highlights Opportunities in Social Innovation // Asia Society, March 26, 2021 // asiasociety.org/texas/taiwans-digital-minister-audrey-tang-highlights-opportunities-social-innovation.

197

Tang A. Interview with Cindy Yang Fiel // SayIt, January 7, 2021 // sayit.pdis.nat.gov.tw/2021–01–07-interview-with-cindy-yang-field#s453187.

198

Leonard A. How Taiwan’s Unlikely Digital Minister Hacked the Pandemic // Wired, July 23, 2020 // wired.com/story/how-taiwans-unlikely-digital-minister-hacked-the-pandemic/.

199

Leonard A. How Taiwan’s Unlikely Digital Minister Hacked the Pandemic.

200

Tang A. Conversation with Alexander Lewis // SayIt, January 7, 2019 // sayit.pdis.nat.gov.tw/speech/266922.

201

Tang A. Conversation with Alexander Lewis.

202

Tang A. Interview with Felix Lill // SayIt, November 7, 2017 // sayit.pdis.nat.gov.tw/2017-11-07-interview-with-felix-lill#s111583.

203

Tang A., Havea M.-A. Audrey Tang Is Radically Transparent // Dumbo Feather, December 7, 2017 // dumbofeather.com/conversations/audrey-tang/.

204

Tang A. Media Training with Joe Dolce // SayIt, October 10, 2017 // sayit.pdis.nat.gov.tw/2017-10-10-media-training-with-joe-dolce#s99991.

205

Strong M. Taiwan Plans to Punish Fake News About Coronavirus with Three Years in Prison // Taiwan News, February 19, 2020 // taiwannews.com.tw/en/news/3878324.

206

Tang A. Conversation with German Interviewers // SayIt, October 22, 2020 // sayit.pdis.nat.gov.tw/2020-10-22-conversation-with-german-interviewers#s438054.

207

Meiping G. New Version of AlphaGo Can Master Weiqi Without Human Help // CGTN, October 19, 2017 // news.cgtn.com/news/314d444d31597a6333566d54/share_p.html.

208

Silver D., Hassabis D. AlphaGo Zero: Starting from Scratch // DeepMind (blog), October 18, 2017 // deepmind.com/blog/article/alphago-zero-starting-scratch.

209

Levinson M. No Citizen Left Behind. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014. P. 42.

210

Jones C. P. A. Mascots on a Mission to Explain the Mundane // Japan Times, March 11, 2019 // www.japantimes.co.jp/community/2011/08/30/general/mascots-on-a-mission-to-explain-the-mundane/.

211

Thillaye R. Is Macron’s Grand Débat a Democratic Dawn for France? // Carnegie Europe, April 26, 2019 // carnegieeurope.eu/2019/04/26/is-macron-s-grand-d-bat-democratic-dawn-for-france-pub-79010.

212

Grant S. Between the Ship and the Shore: The Captain James Cook I Know // Sydney Morning Herald, April 28, 2020.

Content

Бо Со
Как убедить тех, кого хочется прибить. Правила продуктивного спора без агрессии и перехода на личности

Введение

Глава 1. Тема: как найти свои дебаты

Глава 2. Аргумент: как доказать свою правоту

Глава 3. Опровержение: как дать отпор

Глава 4. Риторика: как тронуть слушателя за душу

Глава 5. Тишина: как понять, что пора выразить несогласие

Глава 6. Самозащита: как защищаться от задир

Глава 7. Образование: как воспитать граждан

Глава 8. Взаимоотношения: как оставаться вместе в борьбе

Глава 9. Технологии: дебаты будущего

Заключение

Благодарности

Над книгой работали

Эту книгу хорошо дополняют:

Сноски