Карл Густав Юнг

Инстинкт и бессознательное

Серия «Эксклюзивная классика»

Перевод с немецкого В. Желнинова

Серийное оформление А. Фереза, Е. Ферез

Печатается с разрешения Paul & Peter Fritz Agency.

© Walter Verlag AG, Olten, 1971

© Foundation of the Works of C. G. Jung, Zürich, 2007

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

* * *

О психической энергии

Впервые опубликовано под названием «О психической энергии» (серия психологических исследований, Цюрих, 1928). Позднее Юнг переработал текст и выпустил его в сборнике под названием «О психической энергии и сущности сновидений» (Цюрих, 1948, в той же издательской серии психологических исследований).

I. Общие замечания об энергетической точке зрения в психологии

А. Введение

[1] Концепция либидо, разработанная мною[1], вызвала множество неверных истолкований, а в ряде случаев было отмечено полное ее неприятие; поэтому, полагаю, не будет лишним снова изучить и описать основания этой концепции.

[2] Общепризнано, что события физического свойства могут быть рассмотрены двумя способами – с механистической и энергетической точек зрения[2]. Механистическая точка зрения сугубо каузальна, она толкует событие как следствие некой причины: неизменные субстанции изменяют свои взаимоотношения согласно твердо установленным законам.

[3] Энергетическая точка зрения, с другой стороны, является по сути финалистской[3]; событие прослеживается от следствия к причине, исходя из допущения, что некая разновидность энергии лежит в основе всех изменений, что она сохраняется как некая константа на всем протяжении этих изменений и в конечном счете ведет к энтропии, то есть к состоянию общего равновесия. Поток энергии имеет выраженное направление (цель), поскольку он следует градиенту потенциала, который нельзя изменить на противоположный. Рассуждая об энергии, мы не мыслим субстанцию, приводимую в движение в пространстве; это понятие абстрагировано от отношений движения. Поэтому данное понятие опирается не на субстанции как таковые, а на их отношения, тогда как сама движущаяся субстанция есть основа механистического взгляда.

[4] Обе точки зрения необходимы для понимания физических явлений и, следовательно, считаются общепризнанными. Между тем сосуществование этих точек зрения на протяжении длительного времени постепенно привело к возникновению третьей в ряду подобных идей, к концепции одновременно механистической и энергетической (пусть, рассуждая логически, движение от причины к следствию, поступательное воздействие причины, не может в то же время выступать в качестве обратного подбора средств, необходимых для достижения цели[4]). Невозможно вообразить, чтобы одна и та же комбинация событий могла одновременно быть каузальной и финальной, поскольку одна детерминация исключает другую. Фактически налицо две различных точки зрения, обратные друг другу, поскольку принцип финальности представляет собой логическую инверсию принципа каузальности. Финальность не просто логически возможна; она выступает как необходимый объяснительный принцип, ведь никакое объяснение природы не может быть сугубо механистическим. Сводись наши понятия действительно лишь исключительно к движению тел в пространстве, мы располагали бы только каузальными объяснениями; но нам приходится также учитывать концептуально отношения движения, что требует энергетической точки зрения[5]. Будь иначе, у нас не возникла бы необходимость изобретать понятие энергии.

[5] Преобладание одной или другой точки зрения зависит не столько от объективного взаимодействия явлений, сколько от психологической установки исследователя или мыслителя. Эмпатия ведет к механистическому взгляду, абстракция – к энергетическому. Оба взгляда подвержены ошибке гипостазирования собственных принципов вследствие убежденности в наличии так называемых объективных фактов опыта. Они ошибочно предполагают, что субъективное понятие о явлении тождественно свойствам самого явления; что, например, каузальность, какой мы ее воспринимаем, возможно объективно обнаружить во взаимодействии явлений. Эта ошибка чрезвычайно распространена и чревата непрекращающимися конфликтами с противоположным принципом; ведь, как уже было сказано, невозможно вообразить детерминирующий фактор, который одновременно будет каузальным и финальным. Однако это неприемлемое противоречие возникает лишь вследствие логически необоснованного и бездумного проецирования на объект обыденной точки зрения. Наши точки зрения остаются непротиворечивыми лишь в тех случаях, когда они ограничиваются сферой психологического и проецируются всего-навсего в качестве гипотез на объективное взаимодействие явлений. Принцип каузальности способен принять логическую инверсию, не допуская противоречия с самим собой, но факты не обладают подобной способностью; значит, каузальность и финальность с необходимостью исключают друг друга в конкретном объекте. С учетом хорошо известного принципа сведения различий к минимуму в целом принято идти на теоретически недопустимый компромисс, признавая те или иные процессы отчасти каузальными и отчасти финальными[6] (такой компромисс порождает всевозможные теоретические гибриды, но предлагает, этого нельзя отрицать, относительно достоверную картину реальности[7]. Всегда следует помнить, что, несмотря на идеально вообразимое единство фактов и наших идей, объяснительные принципы суть не более чем точки зрения, то есть проявления психологической установки и априорных условий, при которых и осуществляется мышление.

B. Возможность количественных измерений в психологии

[6] Из сказанного должно быть достаточно ясно, что всякое явление надлежит рассматривать как с механистически-каузальной, так и с энергетически-финалистской точки зрения. Если брать шире, именно возможность достижения результатов сама по себе определяет, какую точку зрения следует предпочесть. Если, например, предметом обсуждения становится качественная сторона явления, то энергетическая точка зрения делается вторичной, поскольку она затрагивает не явления как таковые, а лишь количественные отношения их движения.

[7] Неоднократно и широко обсуждалось, могут ли душевные и психические явления быть предметом рассмотрения с энергетической точки зрения. Априорно у нас нет оснований полагать, что это невозможно, поскольку нет ни малейшего повода исключать психические явления из сферы объективного опыта. Само по себе психическое вполне может быть объектом опыта. Но, как показывает пример Вундта[8], не будет заблуждением усомниться в применимости энергетической точки зрения к психическим феноменам, а если она все-таки применима, полезно спросить, может ли психика трактоваться как относительно закрытая система.

[8] Что касается первого вопроса, то я совершенно согласен с фон Гротом[9], который одним из первых предложил понятие психической энергии, когда он говорит: «Понятие психической энергии столь же законно в науке, как и понятие энергии физической, и психическая энергия имеет такие же количественные меры и разнообразные формы, как и физическая»[10].

[9] Что касается второго вопроса, я расхожусь с моими предшественниками-исследователями в том, что меня нисколько не занимает стремление поместить психоэнергетические процессы в физическую систему. Подобного рода классификация мне неинтересна, поскольку мы в лучшем случае располагаем разве что смутными догадками о дальнейшем пути, поскольку у нас нет никакой реальной отправной точки. Безусловно, как мне представляется, психическая энергия так или иначе тесно связана с физическими процессами, но, чтобы рассуждать мало-мальски авторитетно об этой связи, нам требуется принципиально иной опыт и принципиально иное прозрение. Относительно же философской стороны данного вопроса скажу, что целиком поддерживаю мнение Буссе[11]. Также считаю необходимым согласиться с Кюльпе, который говорит: «Таким образом, не имеет значения, вносится ли какое-то количество психической энергии в ход материального процесса или нет; закон сохранения энергии, как он формулировался до настоящего времени, от этого не страдает»[12].

[10] На мой взгляд, выявление психофизической связи представляет собой самостоятельную задачу, которая, вероятно, однажды будет решена. Впрочем, психолога не должно смущать это затруднение: он может рассматривать психическое как относительно замкнутую систему. В таком случае нам определенно предстоит порвать с «психофизической» гипотезой, которая кажется мне несостоятельной, поскольку ее эпифеноменалистский[13] посыл явно унаследован от старомодного научного материализма. Поэтому, как полагают Лассвиц[14], фон Грот и другие, феномены сознания не имеют функциональных связей друг с другом, ведь они всего-навсего (! – К. Г. Ю.) «феномены, выражения, симптомы некоторых более глубоких функциональных взаимоотношений». Каузальные связи, существующие между психическими фактами, которые доступны наблюдению в любой момент, противоречат эпифеноменалистской теории, обладающей фатальным сходством с материалистическим убеждением, будто психическое выделяется мозгом, как желчь выделяется печенью. Психологии, которая трактует психическое как эпифеномен, следовало бы именоваться психологией мозга и довольствоваться теми скудными результатами, каковые подобная психофизиология способна обеспечить. Психическое заслуживает, чтобы его воспринимали как феномен в своем праве; нет ни малейших оснований усматривать в нем простой эпифеномен, пускай оно, возможно, и зависит от функционирования мозга. Столь же несправедливо трактовать жизнь в качестве эпифеномена химических процессов, связанных с различными сочетаниями углерода.

[11] Непосредственный опыт количественных психических отношений, с одной стороны, и недоступная объяснению природа психофизической связи, с другой стороны, позволяют, по крайней мере, обосновать предварительный взгляд на психическое как на относительно замкнутую систему. Тут я оказываюсь в прямой оппозиции к психофизической энергетике фон Грота. Мне представляется, что здесь он вступает на зыбкую почву, и его дальнейшие замечания утрачивают достоверность. Тем не менее я хотел бы изложить читателю рассуждения фон Грота собственными словами последнего, поскольку они открывают нам точку зрения первооткрывателя этой трудной области знаний.

(1) Психические энергии обладают количеством и массой, подобно физическим энергиям.

(2) Будучи различными формами психической работы и психического потенциала, они способны трансформироваться друг в друга.

(3) Они могут быть преобразованы в физические энергии и наоборот посредством физиологических процессов[15].

[12] Едва ли нужно добавлять, что третье утверждение очевидно представляется крайне спорным. При таком подходе лишь обыденная целесообразность покажет, возможна ли сама по себе энергетическая точка зрения или нет и сулит ли она какие-либо практические результаты[16].

[13] Возможность точного количественного измерения физической энергии доказывает, что энергетическая точка зрения действительно приносит результаты в тех случаях, когда ее применяют к физическим явлениям. Но ведь возможно рассматривать физические явления как формы энергии даже в отсутствие точного количественного измерения, лишь при наличии возможности оценивать количества[17]. Зато, если бы это оказалось невозможным, от энергетической точки зрения пришлось бы отказаться, поскольку без возможности количественной оценки эта энергетическая точка зрения становится совершенно излишней.

а) Субъективная система ценностей

[14] Применимость энергетической точки зрения в психологии зависит, таким образом, исключительно от ответа на вопрос, возможна ли количественная оценка психической энергии или нет. Отвечать на этот вопрос следует безусловно утвердительно, поскольку наша психика действительно обладает необычайно хорошо развитой системой оценки, конкретно – системой психологических ценностей. Сами по себе ценности выступают как количественные оценки энергии. Здесь следует указать, впрочем, что в наших коллективных моральных и эстетических ценностях мы имеем в своем распоряжении не просто объективную систему ценностей, но объективную систему измерения. Однако эта система недоступна нам непосредственно, поскольку она представляет собой общую шкалу ценностей, которая вступает в действие лишь косвенно, на основании субъективных, то есть индивидуальных психологических состояний.

[15] Следовательно, прежде всего необходимо рассматривать субъективную систему ценностей, субъективные оценки, выносимые индивидуумом. Фактически мы способны до известного предела оценивать субъективную значимость наших психических состояний, пускай порой бывает чрезвычайно затруднительно измерить их с объективной точностью в сравнении с общепринятыми ценностями. Тем не менее, как уже было сказано, подобное сравнение для наших целей видится излишним. Мы можем сравнивать наши субъективные оценки друг с другом и определять их относительную ценность. Но такое измерение будет зависимым от оценки состояний, и потому его нельзя считать абсолютным и объективным; правда, для наших целей этого вполне достаточно, ведь различная интенсивность ценностей применительно к сходным качествам может опознаваться довольно уверенно, тогда как равнозначные ценности при тех же самых условиях явно сохраняют положение равновесия.

[16] Затруднения возникают лишь тогда, когда приходится сравнивать между собой ценностную интенсивность различных качеств, скажем, ценность научного воззрения в сравнении с ценностью чувственного впечатления. Здесь субъективная оценка становится зыбкой и, следовательно, ненадежной. Точно так же субъективная оценка ограничивается состоянием сознания, а потому она бесполезна для проявлений бессознательного, когда мы вынуждены так или иначе учитывать оценки, выходящие за пределы сознания.

[17] Впрочем, если вспомнить о компенсаторном взаимоотношении, существующем, как известно, между сознательным и бессознательным[18], будет крайне важным отыскать способ определения ценности бессознательных явлений. Если мы желаем распространить энергетическую точку зрения на психические явления, то нужно не забывать о следующем чрезвычайно важном факте: осознаваемые ценности могут исчезать и никак не проявлять себя в соответствующих сознательных состояниях. В этом случае мы должны теоретически предполагать их появление в бессознательном. Но, поскольку бессознательное недоступно непосредственно ни нам самим, ни кому бы то ни было еще, оценка может быть только косвенной, и приходится прибегать к вспомогательным методам для вынесения ценностной оценки. При субъективной оценке на помощь немедленно приходят чувства и интуиция, которые суть функции с длительным периодом развития, достигшие высшей степени дифференцированности. Даже ребенок с ранних лет практикует дифференциацию своей шкалы ценностей, решает, кого больше любит – отца или мать, – кто стоит для него на втором и третьем месте, кого он больше всех ненавидит и т. д. Такая сознательная оценка не просто опровергает любые проявления бессознательного, но и фактически побуждает принимать самоочевидные ложные оценки, известные также как «вытеснения» или «смещение аффекта». Поэтому субъективная оценка совершенно не годится для оценивания бессознательных ценностных интенсивностей. Значит, нам требуется объективная отправная точка, которая сделает возможной косвенную, но объективную оценку.

b) Объективная оценка количества

[18] В своих исследованиях феноменов ассоциации[19] я показал, что существуют различные сочетания психических элементов, сгруппированных вокруг эмоционально заряженных состояний[20] (в моей терминологии это «комплексы»). Эмоционально заряженное состояние, или комплекс, состоит из ядерного элемента и множества вторичных, дополнительных и сгруппированных ассоциаций. Ядерный элемент, в свою очередь, включает в себя две составляющие: во-первых, это фактор, определяемый опытом и каузально соотносящийся с окружающей индивидуума средой; во-вторых, это фактор, присущий характеру индивидуума и определяемый его склонностями.

[19] Ядерный элемент характеризуется собственной заряженностью, эмфатичностью, которая порождается интенсивностью аффекта. Эта эмфатичность, выражаемая посредством энергии, есть некоторое ценностное качество. Насколько ядерный элемент вообще сознателен, настолько возможно субъективно измерить количество, по крайней мере относительно. Но если, как часто случается, ядерный элемент бессознателен[21], во всяком случае по своей психологической значимости, то субъективная оценка становится невозможной, и приходится вместо нее прибегать к косвенным методам оценивания. В сущности, объяснением здесь служит следующий факт: ядерный элемент автоматически создает комплекс в том смысле, что аффективно заряжается и обладает энергетической ценностью, как я подробно показал во второй и третьей частях своей работы «Психология раннего слабоумия». Ядерный элемент обладает группирующей силой, которая соотносится с его энергетической ценностью. Он производит специфическую группировку психических состояний, тем самым порождая комплекс, который, как группа психических состояний, динамически обусловлен их энергетической ценностью. Впрочем, итоговая комбинация состояний будет не просто проекцией психических стимулов, но результатом отбора стимулируемых психических состояний, обусловленных качеством ядерного элемента. Такой отбор, разумеется, невозможно объяснить посредством энергии, поскольку энергетическое объяснение носит количественный, а не качественный характер. Для количественного объяснения необходимо вернуться к каузальному подходу[22]. Следовательно, предположение, на которое опирается объективная оценка психологических ценностных интенсивностей, должно гласить: группирующая сила ядерного элемента соответствует его ценностной интенсивности, то есть его энергии.

[20] Но какими именно способами оценки энергетической ценности группирующей силы, что обогащает комплекс ассоциациями, мы на самом деле располагаем? Мы можем оценивать это количество энергии разнообразными способами: (1) по числу группировок, произведенных ядерным элементом; (2) по сравнительной частоте и интенсивности реакций, указывающих на расстройство или комплекс; (3) по интенсивности сопутствующих аффектов.

[21] 1. Данные, необходимые для определения сравнительного количества группировок, могут быть получены частично за счет прямого наблюдения, а частично за счет аналитических выводов. Иными словами, чем чаще встречаются группировки, обусловленные одним и тем же комплексом, тем выше должно быть его психологическое значение (wertigkeit).

[22] 2. Реакции, указывающие на расстройство или комплекс, не ограничиваются лишь симптомами, которые проявляются в ходе ассоциативного эксперимента. Эти симптомы, по существу, выступают следствиями возникновения комплекса, и их свойства определяются конкретным типом эксперимента. Нас больше интересуют явления, свойственные психологическим процессам за пределами экспериментальных условий. Фрейд описывал большую их часть как речевые оговорки, описки, ошибки памяти, неверные истолкования произнесенных слов и прочие симптоматические действия. Сюда следует добавить автоматизмы, описанные мною, – «отключение мысли», «постепенный запрет на говорение», «нелепая болтовня»[23] и т. п. Как я показал в своих ассоциативных экспериментах, интенсивность подобных явлений может непосредственно определяться временем их регистрации, но то же самое наблюдается и в случае неограниченной по протяженности психологической процедуры, когда мы с часами в руках непринужденно определяем ценностную интенсивность тех или иных ощущений по времени, которое требуется пациенту для разговора о них. Мне могут возразить, что пациенты склонны тратить время на пустую болтовню с целью уклониться от основного вопроса обсуждения, но это лишь подчеркивает, насколько важны для них такие вот пустяки. Наблюдатель обязан воздерживаться от произвольных оценок, от принятия реальных интересов пациента за посторонние мелочи в соответствии с каким-нибудь субъективным теоретическим допущением некоего аналитика. Определяя ценности, он должен строго следовать объективным критериям. Так, например, если пациент несколько часов подряд жалуется на своих слуг, вместо того чтобы затронуть суть дела, которую, быть может, совершенно точно установил работающий с пациентом аналитик, то это означает всего-навсего, что «комплекс слуг» имеет для пациента куда большую энергетическую ценность, нежели тот бессознательный конфликт, который, возможно, откроется в качестве ядерного элемента позднее, в ходе длительного курса лечения, или что торможение со стороны высоко ценимой сознательной позиции помещает ядерный элемент в бессознательное состояние посредством сверхкомпенсации.

[23] 3. Для определения интенсивности сопутствующих аффективных явлений мы располагаем объективными методами, которые, пусть они не замеряют количество аффекта, позволяют производить оценку последнего. Экспериментальная психология обеспечила нас целым рядом таких методов. Помимо измерений времени реакций, определяющих торможение ассоциативного процесса, а не фактические аффекты, у нас имеются, в частности, следующие методики:

(a) замер кривой пульса[24];

(b) замер кривой дыхания[25];

(c) отслеживание психогальванического феномена[26].

[24] Легко распознаваемые изменения этих кривых позволяют наблюдателю выполнять, вмешиваясь в происходящее, оценку интенсивности расстройства, снедающего пациента. Также допустимо (к нашему глубокому удовлетворению, это показывает опыт) преднамеренно вызывать у субъекта аффективное состояние посредством психологических стимулов, которые, как известно, специально заряжаются аффектом для данного индивидуума по отношению к экспериментатору[27].

[25] Помимо указанных экспериментальных методов мы обладаем высоко дифференцированной субъективной системой распознавания и оценки аффективных явлений в других. Каждый из нас наделен непосредственным «регистрирующим» инстинктом, которым также обладает и большинство животных, причем они различают эти явления не только внутри собственного вида, но и в других животных, равно как и в человеческих существах. Мы способны улавливать в окружающих малейшие эмоциональные колебания и очень тонко чувствуем качество и количество аффектов в наших ближних.

II. Применение энергетической точки зрения

А. Психологическое понятие энергии

[26] Термин «психическая энергия» имеет давнее употребление. Мы находим его, например, уже у Шиллера[28], а энергетическая точка зрения свойственна также для фон Грота[29] и Теодора Липпса[30]. Причем Липпс различал психическую и физическую энергию, тогда как Штерн[31] оставлял вопрос об их связанности открытым. Мы должны поблагодарить Липпса за различение между психической энергией и психической силой. Для Липпса психическая сила есть возможность возникновения неких душевных процессов и возможность достижения определенного результата. С другой стороны, психическую энергию Липпс определяет как «присущую этим процессам способность вызывать данную силу в себе»[32]. В ином месте Липпс пишет о «количественных свойствах психического». Различение силы и энергии является концептуальной необходимостью, поскольку энергия – это именно понятие, как таковая она не существует объективно в самих явлениях, но проявляет себя в специфических данных опыта. Иначе говоря, энергия всегда воспринимается конкретно в качестве движения и силы, если она актуальна, или в качестве состояния или условия, когда она потенциальна. В актуальном положении психическая энергия проявляется в особых динамических сторонах души, будь то инстинкт, желание, волеизъявление, аффект, внимание, способность к работе и т. д., которые вместе образуют психические силы. В потенциальном положении энергия проявляется в специфических достижениях, возможностях, склонностях, установках и т. д., которые суть ее разнообразные состояния.

[27] Дифференциация специфических энергий – таких как энергия удовольствия, энергия ощущения, энергия противоречия и т. д., – предлагаемая Липпсом, представляется мне теоретически недопустимой, поскольку специфические формы энергии на самом деле суть не что иное, как упомянутые выше силы и состояния. Энергия – количественное понятие, которое включает в себя все перечисленное. Только указанные силы и состояния получают качественное выражение, ибо выступают как понятия, обозначающие качества, которые активизируются посредством энергии. Концепция количества ни при каких обстоятельствах не может быть одновременно качественной, иначе она не позволит нам прояснять взаимоотношения сил, а ведь последнее и есть ее подлинная функция.

[28] К сожалению, мы не в состоянии научно обосновать, что между физической и психической энергиями существует отношение эквивалентности[33], и потому выбор у нас невелик: либо мы полностью отказываемся от энергетической точки зрения, либо допускаем существование некой особой психической энергии (безусловно, гипотетически такое вполне возможно). Как отмечал Липпс, психология на тех же основаниях, что и физика, вправе выстраивать собственный понятийный аппарат, но лишь до той степени, в которой энергетическая точка зрения доказывает свою значимость и не сводится к простому подытоживанию результатов в виде неопределенного общего понятия, на что справедливо указывал Вундт. Тем не менее мы придерживаемся мнения, что энергетическая точка зрения на психические феномены ценна возможностью распознавать те самые количественные отношения, существование которых в психике, быть может, нельзя отрицать, но которые легко пропустить при чисто качественной оценке.

[29] Далее, если психическое состояло бы, как утверждают исследователи сознательного разума, из сугубо сознательных процессов (при допущении кое-где «темных зон»), то мы могли бы удовольствоваться постулированием наличия «особой психической энергии». Но, раз нас убедили, что бессознательные процессы также относятся к области психологии, а не только к области физиологии мозга (в качестве субстратных[34] процессов), мы фактически обязаны обеспечить нашему понятию энергии более обширное обоснование. Мы полностью согласны с Вундтом в том, что существуют некие явления, которые мы сознаем крайне смутно. Вслед за ним мы принимаем шкалу ясности сознательных состояний, но психическое для нас вовсе не прекращается там, где начинается темнота, – оно продолжается прямиком в бессознательное. Еще мы уступаем положенное психологии мозга, исходя из предположения, что бессознательные функции в конечном счете воплощаются в субстратных процессах, которым возможно приписать те или иные психические качества лишь в рамках философской гипотезы панпсихизма.

[30] При определении понятия психической энергии мы сталкиваемся, таким образом, с определенными затруднениями, поскольку у нас нет ни малейших способов отделить чисто психическое от биологического процесса как такового. Биологию, как и психологию, тоже можно рассматривать с энергетической точки зрения, но ровно настолько, насколько биолог считает такую точку зрения полезной и ценной. Подобно психическому, сам жизненный процесс в целом не выказывает признаков какого-либо точно выявляемого взаимоотношения эквивалентности с физической энергией.

[31] Если впредь придерживаться границ научного здравомыслия и избегать философских умозрений, способных увести очень далеко, правильнее всего, вероятно, рассматривать психический процесс как один из вариантов жизненного процесса. Тем самым мы расширим более узкое понятие психической энергии до понятия жизненной энергии, которое будет включать в себя «психическую энергию». В результате мы обретем возможность опираться на количественные отношения за пределами узких рамок психического, в области общих биологических функций, благодаря чему можем оценить по достоинству, если понадобится, давно обсуждаемую и вездесущую проблему «духа и тела».

[32] Понятие жизненной энергии не имеет ничего общего с так называемой жизненной силой, поскольку последняя, будучи силой, есть (или была бы) всего-навсего специфическая форма всеобщей энергии. Воспринимать жизненную энергию подобным образом и, следовательно, перекидывать мостик над пропастью между физическими процессами и жизненными процессами (а эта пропасть до сих пор зияет) означало бы пренебрегать особыми требованиями биоэнергетики, противопоставляемой физической энергетике. Посему я предложил, ввиду психологического применения данного понятия, называть эту гипотетическую жизненную энергию «либидо»[35]. В известной степени я отличаю это понятие от понятия всеобщей энергии, отстаивая таким образом право биологии и психологии формировать собственный понятийный аппарат. Принимая такое словоупотребление, я никоим образом не желаю вмешиваться в область исследований биоэнергетики и открыто признаю, что заимствовал термин «либидо» с намерением использовать его для наших целей; а для целей других подойдет, быть может, какой-то термин наподобие «биоэнергии» или «витальной энергии».

[33] Здесь необходимо предостеречь читателя от возможности неверного истолкования моих слов. Я ни в коем случае не намерен в настоящей работе углубляться в обсуждение противоречивой ситуации с психофизическим параллелизмом и взаимовыгодными действиями. Указанные теории представляют собой умозрения относительно возможности духа и тела функционировать совместно или бок о бок; они затрагивают ту самую тему, которой я осознанно избегаю, а именно, существует ли психоэнергетический процесс независимо от физического процесса или включен в последний. На мой взгляд, об этом нам практически ничего не известно. Подобно Буссе[36], я считаю идею взаимовыгодного, реципрокного взаимодействия обоснованной и не нахожу причин ставить под сомнение ее достоверность посредством гипотезы психофизического параллелизма. Психотерапевту, чья специфическая область деятельности относится как раз к этой ключевой сфере взаимодействия духа и тела, представляется в высшей степени вероятным, что психическое и физическое существуют не параллельно и независимо друг от друга, что они в значительной мере связаны между собой реципрокными действиями, хотя подлинную природу таких взаимоотношений еще предстоит поместить в пределы нашего опыта. Исчерпывающие дискуссии по этому вопросу, возможно, чрезвычайно интересны для философов, но эмпирической психологии надлежит ограничиться эмпирически доступными фактами. Даже если мы пока не преуспели в доказательстве того, что процессы в области психической энергии включены в физический процесс, противники данной гипотезы тоже не смогли отделить психическое от физического сколько-нибудь убедительно.

B. Сохранение энергии

[34] Если мы приступаем к рассмотрению психического жизненного процесса с энергетической точки зрения, не следует удовлетворяться лишь понятием энергии как таковым; мы должны также взять на себя обязательство по проверке применимости этого понятия к эмпирическому материалу. Энергетическая точка зрения бесплодна, если выясняется, что ее основной принцип – сохранение энергии – неприменим. Здесь мы должны последовать предложению Буссе и провести различение между принципом эквивалентности и принципом постоянства[37]. Принцип эквивалентности гласит, что «на данное количество энергии, расходуемое или потребляемое с целью вызвать определенное состояние, существует где-то равное количество той же самой или иной формы энергии», а принцип постоянства утверждает, что «общая сумма энергии остается неизменной и не подвержена ни возрастанию, ни убыванию». Значит, принцип постоянства является логически необходимым, но обобщающим при этом выводом из принципа эквивалентности и не столь важен на практике, поскольку наш опыт всегда опирается исключительно на частное восприятие.

[35] Для наших целей непосредственный интерес представляет только принцип эквивалентности. В своей книге «Метаморфозы и символы либидо»[38] я продемонстрировал возможность рассмотрения определенных процессов развития и иных трансформаций подобного типа с точки зрения принципа эквивалентности. Не стану повторять in extenso[39] уже сказанное, лишь подчеркну снова, что исследование Фрейдом сексуальности внесло значительный вклад в разработку данной проблемы. Нигде за пределами отношения сексуальности к психическому мы не видим, чтобы с исчезновением того или иного количества либидо происходило появление эквивалентной ценности в иной форме. К несчастью, вполне понятное чрезмерное внимание к сексуальности побудило Фрейда свести трансформации прочих специфических психических сил, так или иначе соотносящихся с сексуальностью, к сугубой сексуальности, и это навлекло на него отчасти оправданное обвинение в пансексуализме. Недостаток фрейдовского взгляда заключается в односторонности, к которой неизбывно тяготеет механистически-каузальная точка зрения; иначе говоря, перед нами всеупрощающее reductio ad causam[40], которое, чем оно вернее, проще и шире по охвату, тем менее отдает должное результату, подобным образом анализируемому и редуцируемому. Всякий, кто внимательно читал работы Фрейда, осознает, сколь важную роль в структуре его теорий играет принцип эквивалентности. Это особенно хорошо заметно в его исследованиях клинических случаев, когда он приводит описания вытеснений и замещающих их образований[41]. Любой, обладающий практическим опытом в этой области, знает, что принцип эквивалентности обладает важнейшей эвристической ценностью при лечении неврозов. Даже если мы обращаемся к нему не всегда осознанно, применяем мы этот принцип инстинктивно или руководствуясь чувством. Например, когда сознательная ценность – скажем, перенос – уменьшается или фактически полностью исчезает, мы немедленно принимаемся искать нечто замещающее, рассчитывая увидеть эквивалентную ценность, которая проявляется где-либо еще. Замену подыскать нетрудно, если замещающее нечто оказывается сознательным состоянием, но зачастую некое количество либидо исчезает целиком, по всей видимости, не образуя замены. В этом случае замена осуществляется бессознательно; как обычно случается, пациент попросту не осознает того, что какой-то новый психический факт выступает в качестве соответствующего замещающего образования. Но бывает и так, что значительное количество либидо исчезает, словно бы полностью поглощенное бессознательным, не порождая взамен никакой новой ценности. В подобных ситуациях полезно твердо придерживаться принципа эквивалентности, поскольку внимательное наблюдение за пациентом вскоре выявит признаки бессознательной активности, к примеру, интенсификацию определенных симптомов, или появление нового симптома, или особенные сновидения, или странные, быстро исчезающие фантазии и т. п. Если аналитик сумеет предъявить эти скрытые состояния сознательному разуму, то обычно удается показать, что либидо, которое исчезло из сознания, порождало в бессознательном некие плоды, которые, несмотря на все отличия, имеют немало общих черт с сознательными состояниями, утратившими свою энергию. Выглядит так, будто либидо увлекает за собой в бессознательное некоторые качества, нередко столь четко выраженные, что по их характеру возможно определить источник либидо, ныне стимулирующего бессознательное.

[36] Имеется немало поразительных и широко известных примеров подобных трансформаций. Так, когда ребенок начинает субъективно отделяться от своих родителей, у него возникают фантазии о замене родителей, и эти фантазии почти всегда переносятся на реальных людей. Переносы такого рода оказываются несостоятельными в долговременной перспективе, поскольку созревающая личность должна свыкнуться с родительским комплексом и обрести авторитет, ответственность и независимость. Он или она должны сами стать отцом или матерью. Другой областью, богатой на поразительные примеры, является психология христианства, в которой подавление инстинктов (то есть примитивной инстинктивности) ведет к религиозным замещениям, скажем, к средневековой Gottesminne, «любви к Господу», сексуальный характер которой не заметит только слепой.

[37] Эти размышления побуждают провести новую аналогию с теорией физической энергии. Как известно, теория энергии признает не только фактор интенсивности, но и фактор экстенсивности, причем последний является необходимым практическим дополнением к понятию чистой энергии. В нем сочетаются понятие чистой интенсивности и понятие количества (например, количество света в противоположность его силе). «Количество энергии, или фактор экстенсивности, прикреплено к одной структуре и не может быть перенесено на другую структуру само по себе, без частей первой; но фактор интенсивности способен переходить с одной структуры на другую»[42]. Следовательно, фактор экстенсивности демонстрирует динамическое измерение энергии, присутствующей в любой момент в данном явлении[43].

[38] Сходным образом существует и фактор психологической экстенсивности, который не может перейти в новую структуру без переноса частей или характерных особенностей предыдущей структуры, с которой он связан. В своей более ранней работе я уделил особое внимание к этому признаку трансформации энергии и показал, что либидо не покидает определенную структуру в качестве чистой интенсивности и не переходит без всякого следа в другую структуру: оно переносит характерные качества своей прежней функции на новую[44]. Эта особенность настолько поразительна, что она подталкивает к ложным умозаключениям – не только к неверным теориям, но и к самообману, чреватому печальными последствиями. Допустим, что некоторое количество либидо, выраженного в некоторой сексуальной форме, переходит в другую структуру, забирая при этом ряд особенностей своего предыдущего применения. Велик соблазн предположить, что динамика новой структуры также будет сексуальной[45]. Возможен и другой случай, когда либидо некоторой духовной деятельности переносится на преимущественно материальный интерес, вследствие чего индивидуум ошибочно полагает, что новая структура столь же духовна по своему содержанию. Подобные умозаключения оказываются принципиально ложными потому, что они учитывают лишь относительные сходства двух структур, игнорируя не менее существенные различия.

[39] Практический опыт учит нас общему правилу: психическая деятельность может найти замещение только на основе принципа эквивалентности. Например, патологический интерес, интенсивная привязанность к симптому могут быть заменены только привязанностью равной степени интенсивности к другому интересу, вот почему освобождение либидо от симптома никогда не происходит без такого замещения. Если замена характеризуется малой энергетической ценностью, сразу становится ясно, что часть энергии следует искать где-либо еще – если не в сознательном разуме, то в бессознательных фантазиях или в расстройстве parties superieures[46] психологических функций (это выражение Жане здесь вполне уместно).

[40] Помимо указанных практических выводов из опыта, давно уже имевшихся в нашем распоряжении, энергетическая точка зрения позволяет развить нашу теорию далее. Согласно каузальному взгляду Фрейда, существует только одна неизменная субстанция, сексуальный элемент, к деятельности которого с монотонной регулярностью приводит всякая интерпретация; на этот факт однажды указал сам Фрейд. Очевидно, что дух reductio ad causam или reductio in primam figuram[47] никогда не воздаст должное идее финального развития, необыкновенно важной для психологии, потому что любое изменение состояний понимается всего-навсего как «сублимация» базисной субстанции и, следовательно, как замаскированное выражение прежней линии рассуждений.

[41] Идея развития возможна только в том случае, если понятие неизменной субстанции не гипостазируется через обращение к так называемой «объективной реальности», то есть только тогда, когда каузальность не отождествляется с поведением объектов. Идея развития требует признания возможности изменения субстанций, которые, с энергетической точки зрения, предстают системами энергии, способными к теоретически неограниченной взаимозаменяемости и модуляции в соответствии с принципом эквивалентности, а также признания очевидной предпосылки о разности потенциалов. Здесь снова, как и при рассмотрении отношений между каузальностью и финальностью, мы сталкиваемся с неразрешимой антиномией, возникающей из необоснованного проецирования энергетической гипотезы; ведь неизменная субстанция не может одновременно являться энергетической системой[48]. Согласно механистической точке зрения, энергия прикреплена к субстанции, потому-то Вундт и рассуждал об «энергии психического», которая возрастает с течением времени и, следовательно, не допускает применения энергетических принципов. С другой стороны, при энергетическом воззрении субстанция выступает лишь как выражение или знак энергетической системы. Эта антиномия выглядит неразрешимой только до тех пор, пока мы забываем, что точки зрения соответствуют фундаментальным психологическим установкам, которые явно совпадают до некоторой степени с состояниями и поведением объектов (данное совпадение, собственно, и допускает применимость точек зрения на практике). Посему вполне объяснимо, что каузалистам и финалистам приходится вести отчаянную борьбу за объективную действительность своих принципов, ибо каждый из этих принципов, ими отстаиваемых, является также выражением личного отношения к жизни и к миру, а никто без оговорок не захочет согласиться с тем, что его психологическая установка, возможно, обладает лишь условной ценностью. Такое неприятное признание воспринимается как нечто вроде самоубийственной попытки подпилить сук, на котором сидишь. Но неизбежно возникающие антиномии, к которым приводит проецирование логически обоснованных принципов, побуждают нас к фундаментальному изучению собственных психологических установок, поскольку исключительно таким способом возможно избежать произвола в отношении иного, логически обоснованного принципа. Антиномия должна разрешаться в некоем антиномическом постулате, каким бы неудовлетворительным это предложение ни казалось нашему конкретистскому мышлению и сколь бы мучительно ни было для духа естествознания признавать, что сущность так называемой реальности исполнена загадочной иррациональности. Впрочем, такое признание с необходимостью следует из принятия антиномического постулата[49].

[42] Теория развития не может обойтись без финалистской точки зрения. Даже Дарвин, как отмечал Вундт, использовал финалистские понятия, например адаптацию. Осязаемые, как наяву, дифференциацию и развитие попросту невозможно исчерпывающе объяснить посредством каузальности; они требуют также финалистской точки зрения, которую человек вырабатывает в ходе своей психической эволюции, наряду с каузальной.

[43] Согласно понятию финальности, причины понимаются как средство достижения цели. Простейшим примером здесь будет процесс регрессии. Рассматриваемая каузально регрессия определяется, скажем, как «фиксация на матери». Но при финалистском подходе либидо регрессирует к материнскому имаго[50], чтобы обрести в последнем памятные ассоциации, посредством которых может осуществляться дальнейшее развитие, например, из сексуальной системы к интеллектуальной или духовной системе.

[44] Первое объяснение исчерпывает себя через обозначение чрезвычайной важности причины и совершенно игнорирует финальную значимость регрессивного процесса. Под таким углом зрения все здание цивилизации становится простой заменой невозможности инцеста. Второе же объяснение позволяет нам предвидеть последствия регрессии и в то же самое время помогает понять значимость образов памяти, заново актуализированных регрессивным либидо. Каузалисту последняя интерпретация, естественно, кажется предельно гипотетической, тогда как для финалиста «фиксация на матери» выглядит не более чем произвольным допущением. Такое допущение, возражает он, полностью упускает из вида цель, которая единственно может нести ответственность за повторную активацию материнского имаго. Адлер[51], к примеру, приводит многочисленные возражения подобного рода против теории Фрейда. В своих «Метаморфозах и символах либидо» я попытался воздать должное обоим взглядам и столкнулся в результате с обвинениями с обеих сторон: меня упрекали в обскурантистской и двусмысленной позиции. Я словно очутился в положении нейтральной стороны в военное время, ведь известно, что даже самые честные намерения нейтралов нередко отрицаются.

[45] То, что для каузального взгляда является фактом, для финалистского служит символом, и наоборот. Все, что будет реальным и существенным для одной точки зрения, нереально и несущественно для другой. Поэтому мы вынуждены прибегать к антиномическому постулату и, кроме того, должны рассматривать мир как психический феномен. Конечно, науке необходимо знать, каковы объекты «сами по себе», но даже наука не может отвергать психологическую сторону познания, а сама психология должна особенно чутко воспринимать эти условия. Поскольку психика также тяготеет к финалистской точке зрения, психологически недопустимо принимать сугубо каузальное отношение применительно к психическим феноменам, не говоря уже о хорошо всем знакомой монотонности односторонних интерпретаций.

[46] Символическая интерпретация причин посредством энергетической точки зрения необходима для дифференциации психического, поскольку без символической интерпретации фактов причины остаются неизменной субстанцией, которая продолжает действовать постоянно, как видно на примере в старой фрейдовской теории травмы. Причина сама по себе не обеспечивает возможность развития. Для психики reductio ad causam есть прямая противоположность развитию; оно привязывает либидо к элементарным фактам. С точки зрения рационализма это все, чего можно пожелать, однако с точки зрения психики мы наблюдаем безжизненную и неутешительную скуку (впрочем, не следует забывать о том, что для многих людей близость либидо к основным фактам жизни является важнейшим условием). Правда, если данное требование исполняется, психика не в состоянии долго оставаться на том же уровне, она должна развиваться дальше, а причины трансформируются в средства достижения цели, в символические выражения дальнейшего развития. Исключительная важность причин, то есть их энергетическая ценность, тем самым исчезает и возникает снова в символе, сила притяжения которого отражает эквивалентное количество либидо. Энергетическая ценность никогда не уничтожается постановкой произвольной и рациональной цели: последняя всегда будет временной заменой.

[47] Психическое развитие невозможно исключительно при помощи интенции и воли; развитие требует притяжения символа, ценностное количество которого превышает ценностное количество причины. Но символ не может возникнуть до тех пор, пока разум не уделит достаточное время осмыслению элементарных фактов; иначе говоря, пока внутренние или внешние потребности жизненного процесса не приведут к трансформации энергии. Если человек жил всецело инстинктивно и автоматически, трансформация могла происходить в соответствии с чисто биологическими законами. У нас до сих пор имеется возможность наблюдать нечто подобное в психической жизни первобытных племен, жизнь которых одновременно совершенно конкретна и предельно символична. В цивилизованном человеке рационализм сознания, в прочих отношениях безусловно полезный, оказывается наиболее труднопреодолимым препятствием для гладкого преобразования энергии. Разум, всегда стремящийся избежать невыносимых для него антиномий, принимает либо одну, либо другую сторону в этом конфликте и упорно стремится сохранять верность ценностям, которые однажды избрал. Он будет продолжать вести себя так, пока человеческий разум слывет «неизменной субстанцией», тем самым устраняя всякую возможность символического взгляда на самого себя. Но ведь разум лишь относителен и в конечном счете проверяется на собственных антиномиях. Он тоже является средством достижения цели, символическим выражением переходной стадии на пути развития.

С. Энтропия

[48] Принцип эквивалентности – это одно из предположений практического свойства, важных для теории энергии; другим предположением, необходимым и дополняющим, выступает принцип энтропии. Трансформации энергии возможны только вследствие различий интенсивности. Согласно закону Карно[52], нагрев преобразуется в работу лишь через переход от более теплого к более холодному телу. Но механическая работа постоянно преобразуется в тепло, которое, вследствие непрерывно уменьшающейся интенсивности, не может быть снова преобразовано в работу. Так замкнутая энергетическая система постепенно сокращает различия в интенсивности до равномерной температуры, после чего дальнейшие изменения недопустимы.

[49] Как показывает опыт, принцип энтропии знаком нам исключительно в образе принципа частичных процессов, образующих относительно замкнутую систему. Психику тоже возможно рассматривать как такую относительно закрытую систему, в которой трансформации энергии ведут к выравниванию различий. Согласно формулировке Больцмана[53], этот процесс выравнивания соответствует переходу от невероятного состояния к более вероятному, из-за чего возможность дальнейшего изменения все более ограничивается. В психологическом отношении мы можем наблюдать этот процесс на практике в развитии устойчивой и относительно неизменной установки. После яростных колебаний в начале противоположности уравновешивают друг друга, и постепенно развивается новая установка, финальная устойчивость которой пропорционально больше величины первоначальных различий. Чем выше напряжение между парами противоположностей, тем больше энергия, от них исходящая; а чем больше энергия, тем сильнее ее группирующая, притягивающая сила. Такая возрастающая сила притяжения соответствует более обширному запасу группируемого психического материала, и чем шире этот запас, тем меньше шансы на последующие помехи, которые могут возникнуть от соприкосновения с материалом, ранее не подвергавшимся группировке. По этой причине установка, сформированная в результате длительного процесса выравнивания, отличается особенной устойчивостью.

[50] Повседневный психологический опыт служит доказательством этого утверждения. Самые жаркие конфликты, если их удается преодолеть, оставляют после себя ощущение безопасности и спокойствия, которое нелегко нарушить, или же душевную надломленность, крайне тяжело поддающуюся исцелению. Напротив, те же самые жаркие конфликты со всем их пылом необходимы для того, чтобы обеспечить важные и продолжительные результаты. Поскольку наш опыт ограничивается относительно замкнутыми системами, мы лишены возможности наблюдать абсолютную психологическую энтропию; но чем более замкнута психологическая система, тем отчетливее проявляется феномен энтропии[54]. Это особенно хорошо видно на примере тех душевных расстройств, которые характеризуются интенсивным отчуждением от окружающей среды. Так называемое «притупление аффекта» при раннем слабоумии (dementia praecox) или при шизофрении, возможно, правильнее трактовать как проявление энтропии. То же самое относится ко всем так называемым дегенеративным явлениям, которые развиваются в рамках психологических установок, перманентно исключающих всякую связь со средой. Сходным образом такие сознательно регулируемые процессы, как направленное мышление и направленное чувство, могут рассматриваться в качестве относительно замкнутых психологических систем. Эти функции опираются на принцип исключения нецелесообразного (непригодного), который подразумевает, среди прочего, избавление от факторов, препятствующих движению по избранному пути. «Нужные» же элементы остаются включенными в процесс взаимного выравнивания и получают между тем защиту от нарушающих равновесие влияний извне. Спустя некоторое время они достигают «вероятностного» состояния, которое проявляется, скажем, в «продолжительном» убеждении или в «глубоко укоренившейся» точке зрения и т. п. О том, насколько прочно укореняются подобные воззрения, может судить всякий, кто пытался «растворить» такую структуру, например, искоренить предрассудок или изменить умственную привычку. В истории народов такие изменения обходились реками пролитой крови. Но раз абсолютная изоляция невозможна (за исключением, может быть, патологических случаев), этот энергетический процесс продолжается в виде развития, пусть и – вследствие «утраты напряженности» – с меньшей интенсивностью и с убывающим потенциалом.

[51] Подобный взгляд на мироздание известен давно. От каждого вокруг мы слышим о «бурной юности», уступающей место «спокойствию старости». Мы говорим об «укоренившемся убеждении» после «борьбы с сомнениями», об «облегчении внутреннего напряжения» и т. п. Все это примеры непроизвольного декларирования энергетической точки зрения, разделяемого всеми и каждым. Разумеется, для ученого-психолога такая практика не представляет интереса до тех пор, пока он не испытывает потребности в оценке психологических ценностей, тогда как для физиологической психологии данная проблема вообще не возникает. Психиатрия, в противоположность психологии, носит сугубо описательный характер и до недавнего времени совсем не занималась психологической каузальностью, фактически даже ее отрицала. Но вот аналитическая психология была обязана учитывать энергетическую точку зрения, поскольку каузально-механистический метод фрейдовского психоанализа не удовлетворял стремление по достоинству оценить психологические ценности. Для своего объяснения ценность нуждается в количественном выражении, а качественные понятия наподобие сексуальности не могут послужить адекватной заменой. Качественное понятие всегда будет описанием объекта, субстанции, тогда как количественное выражение характеризует отношения интенсивности (но никогда – саму субстанцию или объект). Качественное понятие, которое не обозначает субстанцию, объект или некий факт, представляет собой более или менее произвольное исключение из правила и как таковое, по моему мнению, должно считаться качественным, гипостазированным понятием энергии. Научное каузальное объяснение порой требует допущений такого рода, но к ним не следует прибегать только ради того, чтобы сделать энергетическую точку зрения излишней. То же самое справедливо в отношении теории энергии, которая временами склонна отрицать субстанцию, чтобы стать чисто телеологической или чисто финалистской. Замещать понятие энергии качественным понятием недопустимо, поскольку перед нами на самом деле всего-навсего уточнение энергии, фактически сила. В биологии это был бы витализм, в психологии – сексуализм (Фрейд) или какой-то другой «-изм», если возможно показать, что в этом случае энергия психического как целого сводится к одной определенной силе или влечению. Но влечения, как мы показали, суть особые разновидности энергии. Последняя включает влечения в более высокое по степени обобщения понятие, которое не может выражать собою ничего другого, кроме отношений между психологическими ценностями.

D. Энергетизм и динамизм

[52] Сказанное выше относится к чистому понятию энергии. Понятие энергии, подобно его корреляту, понятию времени, является, с одной стороны, непосредственно данной, априорной, интуитивной идеей[55], а с другой стороны – конкретным, прикладным, или эмпирическим, понятием, извлекаемым из опыта, подобно всем научным объяснительным понятиям[56]. Прикладное понятие энергии всегда связано с поведением сил, с субстанциями в движении, ведь энергия доступна опыту лишь через наблюдение движущихся тел. Поэтому на практике мы говорим об электрической энергии и тому подобном, как если бы энергия была конкретной силой. Такое слияние прикладного, или эмпирического, понятия с интуитивным представлением о событии приводит к постоянной путанице, когда «энергию» смешивают с «силой». Аналогичным образом психологическое понятие энергии – не чистое понятие, а конкретное и прикладное, которое является нам в облике сексуальной, витальной, душевной, моральной и т. д. «энергии». Иными словами, она принимает форму влечения, явная динамическая природа которого обусловливает возможность провести концептуальную параллель с физическими силами.

[53] Применение чистого понятия к материалу опыта с необходимостью влечет за собой конкретизацию или визуализацию этого понятия, вследствие чего возникает ощущение, будто постулируется некая субстанция. Так обстоит дело, например, с понятием эфира в физике: несмотря на то что это именно понятие, эфир трактуется таким образом, словно он является субстанцией. Подобное смешение неизбежно, поскольку мы не в состоянии воображать количество, если оно не будет количеством чего-либо. Это что-либо есть субстанция. Следовательно, всякое прикладное понятие непременно гипостазируется, даже вопреки нашему желанию, хотя нельзя забывать, что на самом деле перед нами по-прежнему понятие.

[54] Я предложил обозначать понятие энергии, употребляемое в аналитической психологии, словом «либидо». Возможно, выбор этого термина в некоторых отношениях не является идеальным, но тем не менее, на мой взгляд, такой выбор обоснован хотя бы соображениями исторической справедливости. Фрейд первым проследил до логического предела эти реально существующие динамические психологические взаимоотношения и представил их целостно, использовав для этого удобный термин «либидо», пускай со специфически сексуальным значением, в соответствии со своей исходной отправной точкой, то есть с сексуальностью. Одновременно с «либидо» Фрейд употреблял понятия «влечение», «инстинкт» (например, «инстинкты эго») и «психическая энергия». Поскольку сам Фрейд ограничивался почти исключительно изучением сексуальности и ее разнообразных проявлений в психике, сексуальное определение энергии как специфической движущей силы было вполне достаточным для его целей. Но в общей психологической теории невозможно все сводить исключительно к сексуальной энергии, то есть к одному специфическому влечению, невозможно отталкиваться от единственного объяснительного принципа, ибо трансформация психической энергии несводима к сексуальной динамике. Сексуальная динамика – лишь частный случай в общем поле психического. Никто не отрицает ее существование, но важно отвести ей правильное место.

[55] Поскольку, из-за конкретности нашего мышления, прикладное понятие энергии тотчас же гипостазируется в облике психических сил (влечений, аффектов и прочих динамических процессов), конкретный характер энергии получает, на мой взгляд, надлежащее выражение в термине «либидо». Сходные понятия всегда использовали обозначения подобного рода: возьмем, например, шопенгауэровскую «волю», ὁρµή[57] Аристотеля, платоновский Эрос, «любовь и ненависть начал» у Эмпедокла или бергсоновский elan vital[58]. У этих понятий я заимствовал лишь конкретный характер термина, а не определение понятия. Отсутствие этого объяснения в моей более ранней книге и привело к многочисленным недоразумениям, скажем, к обвинению в том, что я выстроил своего рода виталистическую концепцию.

[56] Я не вкладываю никакого специфически сексуального содержания в слово «либидо»[59], но ничуть не отрицаю существование сексуальной и прочей динамики, например, динамики утоления голода и т. п. Еще в 1912 году я указывал, что моя концепция общего жизненного инстинкта, именуемого либидо, заняла место «психической энергии», о которой я рассуждал в «Психологии раннего слабоумия». Впрочем, признаю, что допустил тогда важную оплошность, описал новое понятие лишь в его психологической конкретности и оставил без внимания метафизическую его сторону, которая и является предметом настоящего обсуждения. Но, трактуя понятие либидо в его сугубо конкретной форме, я обращался с ним так, как если бы оно было гипостазировано. Тем самым, увы, я создал повод для недоразумений, о чем глубоко сожалею. Поэтому я предельно откровенно заявил в своей «Теории психоанализа»[60], опубликованной в 1913 году, что «понятие либидо, которым мы оперируем, не просто обозначает нечто неконкретное или непознаваемое; это абсолютный Икс, чистейшая гипотеза, модель или счетный жетон[61]; оно конкретно постижимо ничуть не более, нежели энергия, известная миру физики». Следовательно, либидо – это лишь сокращенное обозначение для «энергетической точки зрения». В конкретных обстоятельствах нам никогда не придется оперировать чистыми понятиями, если только мы не изыщем возможность дать явлению математическое выражение. Пока это невозможно, прикладное понятие автоматически будет гипостазироваться благодаря данным опыта.

[57] Необходимо также отметить следующую неясность, проистекающую из конкретного применения понятия либидо и понятия энергии вообще, а именно путаницу, неизбежную в практическом опыте, когда энергию отождествляют с каузальным понятием следствия, которое само по себе динамическое, а не энергетическое.

[58] Каузально-механистический взгляд усматривает последовательность фактов a-b-c-d, где a выступает причиной b, b – причиной c и так далее. Здесь понятие следствия является обозначением качества, этаким «свойством» причины; иными словами, перед нами нечто динамическое. С другой стороны, финалистски-энергетический взгляд видит данную последовательность так: a-b-c суть средства трансформации энергии, которая беспричинно вытекает из a, то есть маловероятного состояния, и энтропически ведет через процесс b-c и далее, к вероятному состоянию d. В данном случае каузальный эффект полностью игнорируется, поскольку в расчет принимаются лишь интенсивности следствия. Если интенсивности одинаковы, вместо a-b-c-d ничто не мешает нам подставить w-x-y-z.

[59] Материалом для опыта в обоих случаях служит последовательность a-b-c-d, а различие состоит в том, что механистический взгляд обнаруживает динамику в наблюдаемом каузальном действии, тогда как энергетический взгляд выявляет скорее эквивалентность трансформированного следствия, а не действие причины. Иначе говоря, оба взгляда наблюдают последовательность a-b-c-d, первый качественно, а второй – количественно. Каузальный способ мышления отделяет динамическое понятие от эмпирического материала, а финалистская точка зрения вводит понятие чистой энергии в область наблюдения и позволяет этому понятию, так сказать, динамизироваться. Несмотря на очевидные эпистемологические различия, выраженные предельно четко, оба способа наблюдения неизбежно комбинируются в понятии силы: каузальный взгляд преображает собственное незамутненное восприятие действующего качества в динамику, а финалистский взгляд позволяет своему чистому понятию конкретизироваться посредством применения. В итоге механист говорит об «энергии психического», тогда как энергетист – о «психической энергии». Из сказанного вполне ясно, что один и тот же процесс принимает различные формы в зависимости от точек зрения, с которых он рассматривается.

III. Фундаментальные понятия теории либидо

А. Прогрессия и регрессия

[60] К числу наиболее важных энергетических явлений психической жизни относятся прогрессия и регрессия либидо. Прогрессию можно определить как ежедневное развитие процесса психологической адаптации. Мы знаем, что адаптации невозможно достичь раз и навсегда, пускай существует склонность утверждать противоположное. Такая склонность проистекает из ошибочного понимания психической установки личности как подлинной адаптации. Мы в состоянии удовлетворить требования адаптации лишь посредством верно направленной установки. Следовательно, достижение адаптации происходит в два этапа: (1) приобретение установки, (2) осуществление адаптации посредством этой установки. Отношение человека к реальности есть нечто удивительно устойчивое, но чем устойчивее его психический габитус[62], тем менее постоянным будет достижение эффективной адаптации. Это неизбежный результат непрерывных изменений в окружающей среде и требуемых этими изменениями новых адаптаций.

[61] Поэтому можно говорить о том, что прогрессия либидо представляет собой постоянное удовлетворение требований, возникающих из условий окружающей среды. Оно возможно лишь при посредстве установки, которая как таковая по необходимости имеет направленный характер и потому характеризуется определенной односторонностью. Значит, нетрудно вообразить ситуацию, при которой установка перестанет удовлетворять требованиям адаптации, поскольку перемены в условиях окружающей среды побуждают принять новую установку. Например, установка на чувство, которая стремится исполнить требования реальности за счет эмпатии, бесполезна в случае, когда возникает потребность в строгом мышлении. В результате установка на чувство прекращает действовать, а прогрессия либидо прекращается. Жизненное чувство, ранее ощущаемое, куда-то исчезает, вместо него психическое значение определенных сознательных состояний возрастает некоторым малоприятным способом; субъективные состояния и реакции рвутся вперед, ситуация наполняется аффектами, чреватыми эмоциональным взрывом. Данные симптомы указывают на «запруживание» либидо, причем прекращение движения последнего всегда влечет за собой распад пар противоположностей. При прогрессии либидо пары противоположностей объединяются в скоординированном потоке психических процессов. Их совместная деятельность обеспечивает сбалансированную регулярность этих процессов, которые в отсутствие такой внутренней поляризации начинают тяготеть к односторонности и бессмысленности. Поэтому мы вправе воспринимать всякое экстравагантное и чрезмерное поведение как утрату душевного равновесия, ведь координирующий эффект противоположного импульса явно здесь теряется. Значит, для прогрессии, то есть для успешного достижения адаптации, крайне важно, чтобы импульс и контримпульс, положительное и отрицательное пребывали в регулярном взаимодействии и взаимно влияли друг на друга. Такое уравновешивание и объединение пар противоположностей можно наблюдать, например, в процессе размышления, который предшествует принятию трудного решения. Но при прекращении движения либидо, когда прогрессия становится невозможной, положительное и отрицательное больше не объединяются в координированном действии, поскольку оба процесса обрели равную ценность, которая и обеспечивает равновесие. Чем дольше длится остановка, тем выше ценность противостоящих позиций; они все более и более обогащаются ассоциациями и привязывают к себе постоянно расширяющуюся область психического материала. Напряжение приводит к конфликту, конфликт провоцирует попытки взаимного вытеснения, и, если одна из противоборствующих сил успешно вытесняется, возникает диссоциация, расщепление личности или отчуждение себя. Тем самым готовится сцена для развития невроза. Поступки, которые являются следствием подобного состояния, не скоординированы, иногда патологичны и внешне не отличаются от симптоматических действий. Хотя частично они нормальны, отчасти они опираются на вытесненную противоположность, которая (вместо того, чтобы работать в качестве уравновешивающей силы) становится препятствием и мешает дальнейшему движению.

[62] Борьба противоположностей продолжалась бы и далее подобным бесплодным образом, если бы вследствие вспыхнувшего конфликта не начинался процесс регрессии, обратного движения либидо. Из-за своего столкновения противоположности постепенно лишаются ценности и потенциала. Утрата ценности все ощутимее; это единственное, что замечает сознание. Перед нами регрессия, ведь соразмерно с сокращением ценности сознательных противоположностей возрастает ценность всех тех психических процессов, которые не связаны с внешней адаптацией и потому редко (или вообще никогда) не применяются сознательно. Эти психические факторы по большей части относятся к бессознательному. По мере возрастания ценности сублиминальных[63] элементов и бессознательного следует ожидать того, что эти элементы начнут оказывать все большее влияние на сознательный разум. Вследствие тормозящего воздействия сознания на бессознательное бессознательные ценности утверждаются поначалу лишь косвенным образом. Торможение, которому они подвергаются, есть результат специфической направленности сознательных состояний. (Это торможение идентично тому явлению, которое Фрейд называл «цензором».) Косвенное проявление бессознательного принимает форму нарушений сознательного поведения. В ассоциативном эксперименте они выступают в качестве указателей на комплекс, в повседневной жизни – в виде «симптоматических действий», впервые описанных Фрейдом, а при невротических состояниях заявляют о себе в качестве симптомов.

[63] Поскольку регрессия повышает ценность состояний, которые ранее исключались из сознательного процесса адаптации и потому были либо полностью бессознательными, либо «смутно осознаваемыми», психические элементы, вынужденно переступающие порог сознания, мгновенно оказываются бесполезными с точки зрения адаптации и по этой причине неизменно оттесняются посредством направленной психической функции. Природа таких состояний подробно описана во фрейдистской литературе. Они не просто носят инфантильно-сексуальный характер, но и в целом суть совершенно несовместимые состояния и склонности, отчасти аморальные, отчасти неэстетичные, отчасти обладающие иррациональными, воображаемыми свойствами. Явно подчиненный характер этих состояний применительно к адаптации привел к тому уничижительному отношению к «психическим задворкам», которое присуще психоаналитическим сочинениям[64]. Факты, выносимые регрессией на поверхность, на первый взгляд выглядят этакой липкой грязью из пучины; но если не ограничиваться поверхностной оценкой и воздержаться от беглых суждений на основании заранее придуманных догм, то станет ясно, что эта «грязь» содержит не только несовместимые и отчужденные остатки повседневной жизни (или доставляющие неудобства и предосудительные животные наклонности), но и зародыши новой жизни и витальные возможности будущего[65]. Одна из величайших заслуг психоанализа состоит в том, что психоаналитики не страшатся глубже заглядывать в несовместимые элементы, хотя это занятие было бы совершенно бесполезным и действительно предосудительным в отсутствие возможностей новой жизни, что таятся в вытесненных состояниях. Дело обстоит именно так и должно обстоять именно так; это вытекает из обилия практического опыта и может быть выведено логически из следующих соображений.

[64] Процесс адаптации требует направленной сознательной функции, которая характеризуется внутренней последовательностью и логической согласованностью. Из-за своей направленности такая функция исключает всякое несоответствующее ей содержание, тем самым сохраняя целостность направления. Несоответствующие элементы подвергаются торможению и в результате ускользают от внимания. Опыт показывает, что существует всего одна сознательно направленная функция адаптации. Если, например, мне свойственна мыслительная ориентация, то я не могу одновременно ориентироваться при помощи чувства, поскольку мышление и чувство – это две совершенно различные функции. Фактически я должен тщательно исключать чувство, если мне нужно соответствовать логическим законам мышления, иначе мыслительный процесс пострадает от вмешательства чувства. В данном случае я максимально устраняю либидо из чувственного процесса, и вследствие этого функция чувства становится относительно бессознательной. Но тот же опыт показывает, что ориентация является в значительной степени делом привычки; соответственно, прочие неподходящие функции, в той степени, в какой они несовместимы с преобладающей установкой, тоже относительно бессознательны и потому не применяются, не развиваются и не дифференцируются. Более того, исходя из принципа сосуществования, они неизбежно ассоциируются с иными состояниями бессознательного. Значит, когда эти функции активизируются посредством регрессии и так проникают в сознание, они возникают в несколько несовместимой форме, замаскированные, скажем так, пресловутой липкой грязью из пучины.

[65] Если вспомнить, что приостановка движения либидо обусловлена провалом сознательной установки, мы сможем понять, какие именно важные семена скрываются в бессознательных состояниях, активизируемых регрессией. Эти семена содержат в себе элементы другой функции, исключенной сознательной установкой, функции, которая была бы способна эффективно дополнить или даже заменить неадекватную сознательную установку. Если мышление терпит неудачу в качестве адаптирующей функции, поскольку оно затрагивает ситуацию, к которой можно адаптироваться лишь при помощи чувства, то бессознательный материал, активируемый регрессией, будет содержать недостающую функцию чувствования, пускай в зачаточном состоянии, архаическую и неразвитую. Аналогичным образом в противоположном случае регрессия активизирует мыслительную функцию, которая эффективно компенсирует неадекватность чувствования.

[66] Активизируя бессознательный фактор, регрессия противопоставляет сознанию проблему психического, противоположную задаче внешней адаптации. Естественно, что сознательный разум должен сопротивляться усвоению регрессивных состояний, но все-таки он в конечном счете вынужден, вследствие невозможности дальнейшего развития, подчиняться регрессивным ценностям. Иными словами, регрессия приводит к необходимости адаптироваться к внутреннему миру психики.

[67] Адаптация к окружающей среде может потерпеть неудачу из-за односторонности адаптируемой функции, а адаптация к внутреннему миру может не состояться из-за односторонности рассматриваемой функции. Например, если приостановка движения либидо стала результатом неспособности мыслительной установки справиться с требованиями внешней адаптации (и если бессознательная функция чувствования активизируется посредством регрессии), то внутренний мир постигается исключительно через установку на чувства. Поначалу этого может быть достаточно, но по прошествии некоторого времени такое положение дел окажется неадекватным, и мыслительной функции тоже придется вмешаться; то же самое верно и для обратного, когда мы взаимодействуем с внешним миром. Следовательно, полная ориентация на внутренний мир остается необходимой лишь до тех пор, пока не достигнута внутренняя адаптация. Едва адаптация происходит, прогрессия может начаться заново.

[68] Принцип прогрессии и регрессии отражен в мифе о ките-драконе, изложенном Фробениусом[66], как я подробно показал в своей книге «Метаморфозы и символы либидо» (абз. 307 и далее). Герой мифа выступает символическим выражением движения либидо. Проникновение в дракона – это регрессивное движение, а путешествие на восток («ночное плавание по морю») и сопровождающие его события символизируют попытку адаптироваться к условиям психического внутреннего мира. Полное поглощение и исчезновение героя в чреве чудовища отражают утрату всякого интереса к внешнему миру. Победа над чудовищем изнутри есть достижение адаптации к условиям внутреннего мира, а выход наружу («выскальзывание») из чрева чудовища с помощью птицы, происходящий в момент восхода солнца, символизирует возобновление прогрессии.

[69] Характерно, что чудовище предпринимает ночное плавание по морю на восток, то есть по направлению к восходу, когда герой находится у него в чреве. Мне кажется, что это указывает на следующий факт: регрессия вовсе не обязательно является отступлением в смысле обратного движения или дегенерации; скорее она олицетворяет необходимую фазу развития. Впрочем, индивидуум не осознает того, что он развивается; он ощущает себя в принудительной ситуации, которая напоминает ему о раннем инфантильном или даже эмбрионическом состоянии внутри материнского чрева. Лишь если он застревает в данном состоянии, можно говорить об инволюции[67] или дегенерации.

[70] Прогрессию, отмечу здесь, нельзя смешивать с развитием, поскольку поступательный ход жизни совсем не обязательно воплощает в себе развитие и дифференциацию. С первобытных времен определенные растительные и животные виды как бы замерли в своем развитии, обходились без дифференциации, но все-таки продолжали существовать. Точно так же психическая жизнь человека может быть прогрессивной без эволюции и регрессивной без инволюции. Эволюция и инволюция в действительности не связаны непосредственно с прогрессией и регрессией, поскольку последние суть простые жизненные движения, которые, несмотря на свою направленность, обладают статичным, по сути, характером. Они соответствуют тому, что Гете удачно назвал систолой и диастолой[68].

[71] Множество возражений было высказано по поводу мнения, что мифы отражают психологические факты. Люди крайне неохотно отказываются от представления, будто миф есть своего рода объяснительная аллегория астрономических, метеорологических или вегетативных процессов. Разумеется, наличия объяснительных функций в мифах отрицать нельзя, ведь история изобилует доказательствами того, что мифы имеют также объяснительную значимость; но мы по-прежнему не знаем ответа на вопрос, почему мифы вынуждены объяснять мир подобным аллегорическим способом? Важно понять, откуда первобытные люди черпают объяснительный материал, ибо не следует забывать, что их потребность в каузальных объяснениях намного скромнее, нежели наша собственная. Первобытный человек куда меньше интересуется объяснением мира, его влечет плетение выдумок. Мы почти ежедневно на примере наших пациентов видим, как возникают мифологические фантазии: они не выдумываются, проявляются как образы или цепочки идей, которые силой прорываются наружу из бессознательного; когда эти фантазии пересказывают, они нередко выстраиваются в череду связных эпизодов, напоминающих мифологические драмы. Вот как возникают мифы и вот причина того, что фантазии бессознательного имеют столько общего с первобытными мифами. Но если считать миф лишь проекцией из бессознательного, а не сознательным изобретением, то вполне понятно, что повсюду мы обнаруживаем одни и те же мифологические мотивы и что мифы, по существу, отражают типичные психические явления.

[72] Теперь необходимо рассмотреть, как следует понимать процессы прогрессии и регрессии в энергетическом их выражении. То, что они, по существу, являются динамическими процессами, к настоящему времени должно быть достаточно ясно. Прогрессию можно сравнить с водным потоком, стекающим с горы в долину. «Запруживание» либидо уподобим возникновению какого-либо препятствия на пути водного потока, например, плотины, которая перерабатывает кинетическую энергию потока в потенциальную энергию водохранилища. Задержанная таким образом вода перенаправляется в другой канал, если в результате появления преграды она достигает уровня, позволяющего ей течь в ином направлении. Возможно, она потечет в канал, в котором энергия, возникающая из-за разности потенциалов, будет трансформироваться посредством турбины в электричество. Эта трансформация способна служить моделью для новой прогрессии, вызванной «запруживанием» и регрессией, причем на изменение в характере прогрессии будет указывать новый способ, каким энергия проявляет себя. В этом процессе трансформации принцип эквивалентности имеет особую эвристическую ценность: интенсивность прогрессии снова заявляет о себе в интенсивности регрессии.

[73] Для энергетической точки зрения не столь важно существование прогрессии и регрессии либидо; важно лишь то, что должна присутствовать некая эквивалентная трансформация, поскольку энергетику интересует исключительно количество, качество она объяснять не пытается. Значит, прогрессия и регрессия суть специфические процессы, которые следует трактовать как динамические и которые как таковые обусловлены качествами материи. Они ни в коей мере не могут быть выведены из сущностной природы понятия энергии, пусть в своих взаимовыгодных отношениях могут пониматься только энергетически. Почему прогрессия и регрессия вообще существуют, можно объяснить лишь свойствами материи, то есть посредством механистически-каузальной гипотезы.

[74] Прогрессия как непрерывный процесс адаптации к условиям окружающей среды проистекает из жизненной потребности в такой адаптации. Ее необходимость обеспечивает полную ориентацию на эти условия и подавление всех тех склонностей и возможностей, которые содействуют индивидуации.

[75] С другой стороны, регрессия как адаптация к условиям внутреннего мира проистекает из жизненной потребности удовлетворять требования индивидуации. Человек не является машиной в том смысле, что он способен последовательно обеспечивать одинаковую мощность трудовой отдачи. Он может удовлетворять требованиям внешней необходимости лишь в том идеальном случае, когда адаптируется также и к собственному внутреннему миру, то есть если пребывает в согласии с самим собой. Напротив, он может адаптироваться к своему внутреннему миру и обрести согласие с самим собой, когда адаптирован к условиям окружающей среды. Как показывает опыт, пренебрегать той или другой функцией возможно только в течение определенного времени. Если, например, налицо односторонняя адаптация к внешнему миру, а внутренним миром пренебрегают, то ценность внутреннего мира будет постепенно возрастать, и это проявится во вторжении личностных элементов в область внешней адаптации. Мне довелось наблюдать яркий пример этого: фабрикант, который добился изрядного успеха и процветания, начал вспоминать пору своей юности, когда он получал удовольствие от искусства. Он ощутил потребность вернуться к этому удовольствию и стал создавать художественное оформление товаров, которые производил. В результате никто не захотел покупать эти художественно оформленные товары, и через несколько лет фабрикант разорился. Его ошибка заключалась в перенесении во внешний мир того, что принадлежало миру внутреннему, ибо он неправильно истолковал потребность в индивидуации. Поразительную неудачу этой функции, ранее адекватно адаптированной, можно объяснить только типично ошибочным истолкованием внутренних требований.

[76] Пускай прогрессия и регрессия каузально опираются на природу жизненных процессов, с одной стороны, и на условия окружающей среды, с другой стороны, мы, если взглянуть на них с энергетической точки зрения, вынуждены воспринимать их исключительно как средства, как промежуточные этапы течения энергии. Если рассматривать их под таким углом зрения, прогрессия и адаптация, которой достигают при ее посредстве, будут побуждением к регрессии, к проявлению внутреннего мира во внешнем. Так создаются новые средства для изменившейся прогрессии, подразумевающие лучшую адаптацию к условиям окружающей среды.

B. Экстраверсия и интроверсия

[77] Прогрессию и регрессию можно сопоставить с экстраверсией и интроверсией: прогрессия как адаптация к внешним условиям может рассматриваться в таком случае в качестве экстраверсии, а регрессия как адаптация к внутренним условиям – в качестве интроверсии. Однако эта параллель способна породить изрядную концептуальную путаницу, поскольку прогрессия и регрессия в лучшем случае суть лишь смутные аналогии экстраверсии и интроверсии. В действительности последние два понятия отражают динамику иного, нежели прогрессия и регрессия, рода. Прогрессия и регрессия выступают динамическими формами специфически детерминированной трансформации энергии, тогда как экстраверсия и интроверсия, как следует из самих слов, – это формы, принимаемые как прогрессией, так и регрессией. Прогрессия есть поступательное движение жизни, в том же самом смысле, в каком мы говорим о ходе времени. Это движение может иметь две различные формы – экстравертированную, когда прогрессия попадает под преобладающее влияние объектов и условий окружающей среды, или интровертированную, когда она вынуждена адаптироваться к условиям эго (или, точнее, к «субъективному фактору»). Сходным образом регрессия может идти в двух направлениях: либо как отступление из внешнего мира (интроверсия), либо как бегство в экстравагантное переживание внешнего мира (экстраверсия). Неудача в первом случае ввергает человека в глубокое непреходящее уныние, во втором – побуждает тратить жизнь впустую. Эти два разных способа реагирования, которые я называю интроверсией и экстраверсией, соответствуют двум противоположным типам установки и подробно описываются в моей книге «Психологические типы».

[78] Либидо движется не только вперед и назад, но также наружу и вовнутрь. Психология движения в двух последних направлениях достаточно полно описывается в моей книге о типах, поэтому здесь я воздержусь от дальнейших разъяснений.

С. Перенаправление либидо

[79] В работе «Метаморфозы и символы либидо» (абз. 203 и далее) я употребил выражение «перенаправление[69] либидо» для характеристики процесса энергетической трансформации или преобразования. Этим понятием я обозначаю перенос психических интенсивностей или ценностей с одного состояния на другое – процесс, соответствующий физической трансформации энергии: например, в паровой машине происходит превращение тепла в давление пара и затем в энергию движения. Аналогичным образом энергия определенных психологических явлений преобразуется при помощи соответствующих средств в динамику иного рода. В вышеупомянутой работе я привел примеры подобных трансформаций, и потому нет необходимости сейчас на них останавливаться.

[80] Когда Природа предоставлена самой себе, энергия трансформируется согласно ее естественному «градиенту». Так возникают естественные явления, но не «работа». Точно так же человек, когда он предоставлен самому себе, существует в качестве природного явления и, в собственном смысле этого слова, не производит никакой работы. Лишь культура обеспечивает человека «машиной», благодаря которой естественный градиент используется для осуществления работы. То, что человек вообще изобрел эту «машину», может объясняться некими факторами, глубоко укорененными в человеческой натуре, в природе живого организма как такового. Ведь сама живая материя есть преобразователь энергии, она некоторым, до сих пор непостижимым образом принимает участие в процессах трансформации. Жизнь течет, словно используя природные физические и химические условия как средства собственного существования. Живое тело – машина по преобразованию энергий, которые оно использует, в иные динамические проявления, им эквивалентные. Нельзя утверждать, что физическая энергия преобразуется в жизнь, но можно говорить, что ее трансформация является выражением жизни.

[81] Как живое тело в своей целостности является машиной, так и прочие формы адаптации к физическим и химическим условиям обладают ценностью механизмов, которые делают возможным различные трансформации. Поэтому все те средства, которые животное использует для самосохранения и продления своего существования (помимо непосредственного питания тела), могут рассматриваться как машины, использующие естественный градиент для выполнения работы. Когда бобр валит деревья и перегораживает реку, налицо работа, обусловленная дифференциацией. Эту дифференциацию можно описать как опосредованную «природной культурой», которая функционирует в качестве преобразователя энергии, или машины. Сходным образом человеческая культура как естественный плод дифференциации является машиной; прежде всего, технической машиной, утилизирующей природные условия для преобразования физической и химической энергии, но также и психической машиной, утилизирующей психические условия для трансформации либидо.

[82] Человек сумел изобрести турбину и, перенаправляя на нее поток воды, обеспечил преобразование кинетической энергии последней в электричество, которое получило множество применений, а еще ему удалось с помощью психического механизма преобразовать природные инстинкты, которые в противном случае последовали бы градиенту без выполнения работы, в иные динамические формы, способные к полезной деятельности.

[83] Трансформация «инстинктивной» энергии достигается через ее перенаправление в аналог объекта инстинкта. Электростанция имитирует водопад и тем самым завладевает энергией воды, а психический механизм имитирует инстинкт и тем самым получает возможность приложить его энергию к специфическим целям. Хорошим примером сказанного будет весенняя церемония у австралийского племени вачанди[70]. Они выкапывают яму в земле, овальную по форме, и располагают вокруг ветки, чтобы возникало впечатление женских гениталий. Они пляшут вокруг этой ямы, выставляя перед собой копья в подражание эрегированному пенису. Продолжая плясать, они тычут копьями в яму с криками: «Pulli nira, pulli nira, wataka!» («Не яма, не яма, а вульва!»). В ходе церемонии никому из ее участников не разрешается смотреть на женщин.

[84] Посредством этой ямы в земле вачанди как бы имитируют женские гениталии, объект природного инстинкта. Возгласами, которые исправно повторяются, и экстатической пляской они внушают себе, что яма – на самом деле вульва, а чтобы эта иллюзия не разрушилась благодаря реальному объекту инстинкта, никто из плясунов не смеет смотреть на женщин. Вне сомнения, в данном случае мы сталкиваемся с перенаправлением энергии и ее переносом на аналог исходного объекта посредством пляски (каковая фактически является брачным танцем, как у птиц и других животных) и имитации полового акта[71].

[85] Эта пляска имеет особое значение в качестве церемонии оплодотворения земли и поэтому совершается весной. Это магический акт, цель которого состоит в передаче либидо почве, благодаря чему последняя приобретает особую психическую ценность и становится объектом ожидания. Разум в этом случае обращается к почве, а та, в свою очередь, воздействует на него, и в результате возникает возможность, даже вероятность того, что человек уделит земле свое внимание (необходимое психологическое условие для возделывания почвы). Действительно, земледелие возникло из сексуальных аналогий (впрочем, не следует придавать этому утверждению всеобъемлющий характер). «Свадебная постель в поле» – пример такой церемонии перенаправления: весенней ночью крестьянин отводит жену в поле и там вступает с нею в половую связь, для того чтобы сделать землю плодородной. Так устанавливается очень близкая аналогия, которая во многом подобна каналу, направляющему речную воду к электростанции. Энергия инстинкта оказывается тесно связанной с полем, вследствие чего возделывание последнего наделяется смыслом полового акта. Эта ассоциация обеспечивает постоянный интерес к полю, что, соответственно, стимулирует притяжение земледельца к земле. Он тем самым побуждает себя уделять внимание полю способом, который явно благоприятствует плодородию почвы.

[86] Как убедительно показал Мерингер[72], ассоциация между либидо (также и в сексуальном значении слова) и земледелием отражена в обыденной речи[73]. Вложение либидо в почву достигается не только посредством сексуальной аналогии, но и при помощи «магического касания», как видно из обычая катания (walzen, walen) по траве[74]. Для первобытного человека перенаправление либидо носит настолько конкретный характер, что он даже утомление от работы воспринимает как состояние «высосанности» демоном поля[75]. Все основные предприятия и усилия, будь то вспашка земли, охота, война и т. п., начинаются с церемоний магической аналогии или с предварительных заклинаний, которые, вполне очевидно, ставят психологической целью перенаправление либидо в необходимый вид деятельности. В буйволиных плясках индейского племени таос танцоры изображали охотников и дичь. Через восторг и упоение пляской либидо перенаправлялось в разновидность охотничьей деятельности. Необходимое упоение порождалось ритмическим стуком барабанов и соответствующим пением стариков, управляющих всей церемонией. Хорошо известно, что пожилые люди живут воспоминаниями и любят поговорить о былых деяниях; это их «воодушевляет» и «воспламеняет». В известном смысле старики как бы начинают пляску, миметическую церемонию, цель которой – приучить юношей и мальчиков к охоте, подготовить к ней психологически. Сходные rites d’entree[76] описаны у многих первобытных племен[77]. Классический пример подобного обряда – церемония «атнинга» у австралийского племени арунда[78]. Она призвана заранее разгневать членов племени, которые собираются в поход, чтобы отомстить врагу. Все делает вождь: он привязывает волосы мертвеца, за которого необходимо отомстить, ко рту и пенису мужчины, который должен разозлиться. Затем вождь становится коленями на этого мужчину и заключает его в объятия, как бы осуществляя с ним половой акт[79]. Предполагается, что тем самым «внутренности данного человека разожжет стремление отомстить убийце». Смысл церемонии, очевидно, в том, чтобы вызвать у каждого мужчины в племени ощущение близкого знакомства с убитым и возбудить у каждого готовность отомстить за него.

[87] Изрядная сложность таких церемоний показывает, сколько усилий требуется, чтобы отвести либидо от его естественного русла повседневной привычной жизни в область некоторой сравнительно необычной деятельности. Современный ум считает, что этого можно достичь простым усилием воли и что он способен обойтись без всяких магических церемоний; это объясняет, почему понадобилось так много времени, чтобы правильно понять эти церемонии. Но если вспомнить, что первобытный человек гораздо более бессознателен и в гораздо большей степени может считаться «природным феноменом» по сравнению с нами, а также почти не имеет представления о том, что мы называем «волей», то нетрудно осознать, почему он нуждается в усложненных церемониях там, где для нас достаточно простого волевого акта. Мы более сознательны, иначе говоря, более одомашнены. На протяжении тысячелетий нам удалось не только покорить дикую природу вокруг, но и обуздать нашу собственную дикость – по крайней мере на какой-то срок и до определенной степени. Во всех событиях мы действуем как обладатели «воли», то есть энергии, которую можно расходовать; пускай, возможно, этого количества недостаточно, но оно больше того, которое доступно первобытным людям. Нам уже ни к чему магические пляски, чтобы стать «сильнее» накануне какого бы то ни было дела – во всяком случае, в обыденной жизни. Но если нам приходится совершать нечто, превосходящее наши силы, или что-то такое, что чревато неудачей, то мы торжественно закладываем краеугольный камень с благословения церкви или «крестим» корабль, когда тот сходит со стапеля; на войне мы заручаемся поддержкой со стороны патриотичного Бога, и даже самый бесстрашный воин в поту от страха лепечет пылкую молитву. То есть хватает и малейшего изменения безопасных условий, чтобы «магические» церемонии были воскрешены самым естественным образом. Посредством этих церемоний высвобождаются глубинные эмоциональные силы; убеждение превращается в слепое самовнушение, а психическое поле зрения сужается до неподвижной точки, на которой сосредоточивается целиком давление бессознательных сил. Никто ведь не станет спорить с объективным фактом, что успех сопутствует скорее уверенному, чем неуверенному человеку.

D. Образование символа

[88] Психологическим механизмом, трансформирующим энергию, является символ. Под символом я имею в виду реальный символ, а не знак. Яма в земле у вачанди – не знак женских гениталий, а символ, отражающий представление о земле-женщине, которая должна обрести плодородие. Принимать землю за человеческую женщину означало бы интерпретировать символ семиотически, что роковым образом повлияло бы на ценность церемонии. Именно по этой причине никто из плясунов не смеет смотреть на женщин. Психологический механизм уничтожается семиотической интерпретацией – все равно что разбить вдребезги подводящую трубу турбины на том основании, что она представляет собой неестественный водопад, обязанный своим существованием подавлению естественных условий. Я далек от того, чтобы предполагать, будто семиотическая интерпретация бессмысленна; она не только возможна, но и достаточно правдоподобна. Ее полезность неоспорима во всех тех случаях, когда природу попросту искажают, без какой-либо последующей и эффективной работы. Но семиотическая интерпретация становится бессмысленной, когда она используется в качестве единственной рамки и схематически – коротко говоря, когда она игнорирует реальную природу символа и сводит тот к простому знаку.

[89] Первым достижением первобытного человека в схватке с инстинктивной энергией – через построение аналогий – стала магия. Церемония носит магический характер до тех пор, пока она не приносит практических результатов, но поддерживает состояние ожидания. В этой ситуации энергия перенаправляется на новый объект и порождает новую динамику, которая, в свою очередь, остается магической до тех пор, пока не обеспечит эффективную работу. Позитивное следствие магической церемонии заключается в том, что объект, в который направляется энергия, приобретает рабочий потенциал для психического. Вследствие своей ценности он оказывает определяющее и стимулирующее воздействие на воображение, так что разум, длительное время словно очарованный этим объектом, находится в его власти. Тем самым продуцируются действия, выполняемые в полуигровой манере с магическим объектом, причем большинство действий выполняется ритмически. Хорошим примером могут служить наскальные рисунки в Южной Америке – глубокие борозды в каменной породе. Это плод творчества индейцев, которые на протяжении многих столетий снова и снова играли, углубляя эти борозды камнями. Содержание рисунков истолковать непросто, но важно не столько оно, сколько деятельность, связанная с этими рисунками[80].

[90] Влияние магически действенного объекта на психику чревато и иными возможными последствиями. Благодаря длительному игровому интересу к объекту человек способен на множество разнообразных открытий применительно к этому объекту – открытий, которые в противном случае могли бы ускользнуть от его внимания. Как известно, таким образом действительно было сделано много открытий. Недаром магию называют «матерью науки». Вплоть до завершения средневековья то, что мы сегодня называем наукой, являлось именно магией. Поразительным примером такого отношения выступает алхимия, символизм которой совершенно явно демонстрирует принцип трансформации энергии, описанный выше (и поздние алхимики очевидно осознавали данный факт[81]). Только посредством развития магии в науку, то есть через переход от простого ожидания к реальной технической работе с объектом, мы приобрели то владычество над силами природы, о котором грезила эпоха магии. Исполнилась даже мечта алхимиков о трансмутации элементов, а магическое действие на расстоянии сделалось реальностью благодаря открытию электричества. Следовательно, у нас есть все основания высоко оценивать процесс образования символа и воздавать должное символу как неоценимому средству использования простого потока инстинктивной энергии для эффективной работы. Водопад, разумеется, более красив, чем электростанция, но суровая необходимость учит нас ценить электрический свет и электрифицированную промышленность гораздо выше величественной расточительности водопада, которой мы любуемся на протяжении четверти часа, гуляя мимо по выходным.

[91] Подобно тому как в физической природе лишь крайне малая доля природной энергии может быть преобразована в удобную для употребления форму, а значительно бо́льшая часть остается неиспользуемой в природных явлениях, так и в нашей психической природе только незначительная толика всей энергии может быть отведена от своего естественного «русла». Несравнимо бо́льшая часть не может быть нами использована, она поддерживает обыденный ход жизни. Значит, либидо внедряется природой в многочисленные функциональные системы, из которых его невозможно изъять полностью. Либидо вложено в эти функции в качестве специфической силы, которая не поддается трансформации. Лишь там, где символ предлагает более крутой, сравнительно с природой, градиент, становится возможным перенаправить либидо в другие формы. История цивилизации щедро демонстрирует, что человек обладает относительным избытком энергии, которая допускает иное применение помимо естественного течения. Тот факт, что символ делает такое отклонение течения возможным, доказывает, что либидо отнюдь не целиком втягивается в определенную форму, навязанную естественным течением; остается некоторое количество свободной энергии, которое можно назвать избыточным либидо. Не исключено, что этот избыток может быть следствием неспособности упорядоченных, организованных функций уравнять интенсивности. Эти функции можно сравнить с системой водопроводных труб, диаметр которых слишком мал для того, чтобы отвести всю воду, которая в них непрерывно поступает. Вода в этом случае попросту вынуждена тем или иным способом куда-то переливаться. Из этого избыточного либидо возникают некоторые психические процессы, не поддающиеся объяснению (если их все-таки объясняют, то совершенно неадекватно); они суть результат естественных обстоятельств. Например, как мы должны объяснять религиозные процессы, природа которых, по существу, носит символический характер? В абстрактной форме символами выступают религиозные представления; в форме действия символами становятся обряды или церемонии. Они представляют собой проявления и выражения избыточного либидо. В то же время символы играют роль «мостиков» для перехода к новым видам деятельности, а последние следует охарактеризовать как культурные, чтобы отличать их от инстинктивных функций, отправляемых обыденным образом в соответствии с естественным законом.

[92] Я назвал символ, преобразующий энергию, «аналогом либидо»[82]. Под этим я подразумеваю, что либидо возможно выразить эквивалентно и перенаправить его в форму, отличную от исходной. В мифологии мы обнаруживаем множество примеров подобного рода, начиная от священных объектов наподобие churinga[83], фетишей и т. д. до образов богов. Обряды, которыми окружаются священные объекты, зачастую предельно ясно раскрывают свою природу преобразователей энергии. Так, первобытный человек ритмически потирает свою чурингу и вбирает в себя магическую силу, исходящую от фетиша, одновременно сообщая тому свежий «заряд»[84]. Более высокой стадией того же направления мысли является представление о тотеме, которое тесно связано с истоками племенной жизни и прямо ведет к идее палладия[85], то есть покровительствующего племени божества, и вообще к идее организованного человеческого сообщества. Трансформация либидо посредством символа – это процесс, начавшийся с зари человечества и продолжающийся поныне. Символы никогда не создаются сознательно, они всегда производятся бессознательным через откровение или интуицию[86]. Ввиду близкой связи между мифологическими символами и символами-сновидениями, а также ввиду того, что сновидения суть le dieu des sauvages[87], более чем вероятно, что большинство исторических символов ведет свое происхождение непосредственно от сновидений или по крайней мере находится под их воздействием[88]. Мы знаем, что это справедливо в отношении выбора тотема и что имеются аналогичные свидетельства относительно выбора богов. Эта извечная функция символа сохраняется по сей день, пускай на протяжении многих столетий общее направление умственного развития предполагало подавление индивидуального образования символов. Одним из первых шагов в этом направлении стало установление официальной государственной религии, следующим шагом было уничтожение политеизма, впервые предпринятое в ходе реформ Аменхотепа IV[89]. Нам известна исключительная роль христианства в подавлении индивидуального образования символов. Но постепенно интенсивность христианской идеи начала ослабевать, и нам, возможно, предстоит увидеть возрождение индивидуального символообразования. Существенный рост числа христианских сект с восемнадцатого столетия, с века «просвещения», служит тому красноречивым подтверждением. «Христианская наука», теософия, антропософия и «Маздазнан»[90] – все это дальнейшие шаги по тому же пути.

[93] В клинической работе с нашими пациентами мы сталкиваемся с образованием символов на каждом этапе, и целью здесь выступает трансформация либидо. В начале лечения обычно обнаруживается, что процесс образования символов идет полным ходом, но протекает он в неподходящей форме, которая дает либидо слишком малый градиент. Вместо того чтобы преобразовываться в эффективную работу, либидо течет бессознательно по старым каналам, то есть воплощается в архаичных сексуальных фантазиях и в фантазийной деятельности. Соответственно, пациент продолжает воевать с самим собой, иными словами, остается невротиком. В таких случаях анализ, строго говоря, становится направленным – то есть применяется редуктивный психоаналитический метод, введенный в практику Фрейдом, разрушающий все несоответствующие символические конструкции и редуцирующий их к исходным, естественным элементам. Электростанция, расположенная чересчур высоко и построенная неудобно, демонтируется и разделяется на первоначальные составляющие, вследствие чего восстанавливается естественное течение. Бессознательное продолжает продуцировать символы, которые, безусловно, можно и далее редуцировать к исходным элементам ad infinitum[91].

[94] Но человек никогда не бывает полностью удовлетворен естественным ходом событий, ибо ему свойственен избыток либидо, для которого возможно подобрать иной градиент, более благоприятный по сравнению с естественным. По этой причине человек неизбежно будет искать такой градиент, не важно, насколько часто редукция будет возвращать его к исходному, естественному градиенту. Тем самым мы приходим к следующему выводу: в тех случаях, когда несоответствующие структуры редуцируются и естественный ход событий восстанавливается, а для пациента появляется возможность вести нормальное существование, редуктивный процесс не следует продолжать. Вместо этого следует усилить процесс образования символов и направить его на синтез, чтобы подобрать в итоге более благоприятный градиент для избыточного либидо. Редукция к естественному положению дел не является ни идеальным состоянием, ни панацеей. Будь естественное состояние действительно идеальным, тогда образу жизни первобытного человека можно было бы позавидовать. Но на практике все обстоит иначе, ведь, не говоря о всех прочих горестях и трудностях человеческой жизни, первобытного человека одолевают суеверия, страхи и навязчивые идеи, причем до такой степени, что, живи он в условиях нашей цивилизации, его следовало бы охарактеризовать как выраженного невротика, а то и вовсе как сумасшедшего. Что бы мы сказали о европейце, который повел бы себя следующим образом? Одному негру приснилось, что его преследуют враги, что его поймали и сожгли заживо. На следующий день он попросил родичей разжечь костер и велел им держать его ступни в огне – дабы посредством такой отводящей беду церемонии предотвратить приснившуюся ему беду. Он получил настолько тяжелые ожоги, что многие месяцы не мог ходить[92].

[95] Человечество сумело освободиться от подобных страхов благодаря непрерывному процессу образования символов, ведущему к формированию культуры. Следовательно, за возвращением к естественному состоянию должна последовать синтетическая реконструкция символа. Редукция же возвращает нас к примитивному естественному человеку и его своеобразному умственному состоянию. Фрейд уделял внимание преимущественно безжалостной жажде удовольствий, Адлер занимался «психологией престижа» (Prestigepscychologie). Это, несомненно, две существенные особенности первобытной психики, однако они далеко не единственные. Для полноты картины следовало бы упомянуть прочие характерные черты первобытного человека, например, склонности к игре, к мистицизму и к «героике», а прежде всего выдающуюся способность примитивного ума подчиняться надличностным «силам», будь то инстинкты, аффекты, суеверия, фантазии, колдуны, ведьмы, духи, демоны или боги. Редукция возвращает нас к этой подчиненности первобытного сознания, от которой, как хотелось бы надеяться человеку цивилизованному, мы уже избавились. Редукция заставляет человека осознать свою подчиненность упомянутым «силам» и тем самым сталкивает его с достаточно серьезными вызовами, а синтетическое символическое лечение приводит его к религиозной вере, причем не столько в форме современных религиозных убеждений, сколько в форме религиозности человека первобытного. Перед лицом всевластных и реальных сил только не менее реальная действительность способна предложить помощь и защиту. Не интеллектуальная система, но лишь непосредственный опыт может служить противовесом слепой силе инстинкта.

[96] Полиморфизму инстинктивной природы первобытного человека прямо противостоит регулирующий принцип индивидуации. Множественности и разделенности внутреннего мира противопоставляется интегрирующее единство, сила которого столь же велика, как сила инстинктов. Вместе они образуют пару противоположностей, необходимую для саморегуляции, и часто об этой паре говорят как о «природе и духе». Такие представления коренятся в психических состояниях, между которыми человеческое сознание перемещается, подобно стрелке весов.

[97] Умственное состояние первобытного человека может быть воспринято нами непосредственно лишь в форме инфантильной психики, которая все еще обитает в наших воспоминаниях. Специфику этого психического состояния Фрейд достаточно справедливо описал как инфантильную сексуальность, ведь из этого зачаточного состояния позднее развивается зрелое сексуальное существо. Впрочем, Фрейд выводит все прочие ментальные особенности человека из этого инфантильного зачаточного состояния, поэтому создается впечатление, что само разумное начало возникает из исходной сексуальной стадии и, следовательно, представляет собой побочного отпрыска сексуальности. Фрейд упускает из вида то обстоятельство, что инфантильное поливалентное зачаточное состояние нельзя сводить к своеобразной перверсивной предварительной стадии нормальной зрелой сексуальности; оно кажется перверсивным, поскольку это предварительная стадия не только взрослой сексуальности, но и душевного склада индивидуума в целом. Из этого инфантильного зачаточного состояния развивается взрослый человек в своей целостности, поэтому зачаточное состояние ничуть не более сексуально, нежели разум взрослого человека. В нем сокрыты не просто истоки взрослой жизни, но и все наследие предков, поистине беспредельное. Это наследие включает в себя как инстинкты животной стадии развития, так и все дифференциации, оставившие после себя «наследственный отпечаток». То есть всякий ребенок рождается с очевидной расщепленностью своего психического уклада: с одной стороны, он более или менее подобен животному, а с другой стороны, олицетворяет собой конечное воплощение извечной и бесконечно сложной совокупности наследственных факторов. Эта расщепленность является причиной напряженности зачаточного состояния и позволяет объяснить многие загадки детской психологии, в которых определенно нет недостатка.

[98] Если теперь посредством редуктивной процедуры мы выявим инфантильные стадии взрослой психики, то обнаружим в качестве ее предельной основы зачатки, содержащие в себе, с одной стороны, более позднее сексуальное существование in statu nascendi[93], а с другой стороны – все комплексные предпосылки цивилизованного существования. Наиболее очевидно этот факт отражается в детских сновидениях. Многие из них суть простейшие «детские» сны, которые сразу поддаются истолкованию, зато прочие обладают возможностями смыслов, от которых, образно выражаясь, идет кругом голова, а мироздание открывает свое глубинное значение только в свете параллелей с первобытным сознанием. Эта иная «реальность» есть разум in nuce[94]. Детство поэтому важно не только из-за того, что разнообразные искажения инстинкта коренятся в нем, но и из-за того, что это пора, когда провидческие (устрашающие и ободряющие) сновидения и образы являются душе ребенка, формируя всю его дальнейшую судьбу, наряду с ретроспективными прозрениями, выходящими далеко за пределы детского опыта и раскрывающими жизнь наших предков. Следовательно, в детской психике естественному состоянию ума уже противостоит состояние «духовное». Считается, что человек, ведущий природное существование, ни в каком отношении не подобен «естественным» животным – он понимает, верует, опасается, поклоняется всему тому, чье значение невозможно объяснить, исходя из условий естественного окружения. Глубинное значение этих объектов уводит нас, по сути, далеко от всего, что естественно, очевидно и легко доступно для понимания, и очень часто находится в резком противоречии с естественными инстинктами. Остается лишь размышлять над всеми этими жуткими обрядами и обычаями, против которых восстает всякое естественное чувство, или над теми верованиями и идеями, которые вступают в непреодолимое противостояние с данными опыта. Все сказанное приводит к предположению, что духовный принцип (каков бы он ни был) утверждает себя вопреки сугубо естественным условиям с невероятной силой. Можно сказать, что это тоже «естественно», что оба состояния проистекают из одной и той же «природы». Я нисколько не сомневаюсь в их происхождении, но должен указать, что это «естественное» нечто воплощает собой конфликт двух принципов (которым мы можем давать то или иное название в соответствии с вашим вкусом) и что это противостояние есть выражение, а, возможно, также и основа того напряжения, которое мы называем психической энергией.

[99] Рассуждая теоретически, у ребенка тоже должно присутствовать некое напряжение противоположностей, иначе была бы невозможной сама энергия, поскольку, как сказал еще Гераклит, πόλεµος πατὴρ πάντων[95]. Как я уже отмечал, этот конфликт можно трактовать как противоборство между глубоко примитивной природой новорожденного младенца и его высоко дифференцированным наследием. Естественного человека характеризует абсолютная инстинктивность, его существование полностью подчинено удовлетворению инстинктов. Наследие, противостоящее такому состоянию, состоит из мнемонических «депозитов», которые накапливаются благодаря опыту предков. Бытует привычка воспринимать эту гипотезу скептически, поскольку предполагается, что речь идет о «врожденных идеях». Безусловно, это не так. Скорее, перед нами ситуация с врожденными возможностями идей, «тропинками», которые постепенно проявляются через совокупный опыт наших предков. Отрицать наследование подобных «тропинок» равносильно отрицанию наследства, заключенного в мозге. Скептикам, желай они соблюдать последовательность, пришлось бы заявить, что человеческий ребенок рождается с мозгом обезьяны. Но раз ребенок рождается с человеческим мозгом, значит, этот мозг рано или поздно начнет функционировать как положено человеческому и, разумеется, с уровня, связанного с ближайшими предками. Естественно, само функционирование мозга остается для ребенка совершенно неосознаваемым. Поначалу он осознает только инстинкты и то, что противостоит этим инстинктам, а именно – своих родителей. По этой причине ребенок не имеет представления о том, что преграды на пути его развития находятся, возможно, внутри него самого. Справедливо или нет, он проецирует свои ощущения на родителей. Эта инфантильная предубежденность настолько живуча, что мы, врачи, нередко испытываем немалые затруднения, пытаясь убедить своих пациентов в том, что злобный отец, который ничего им не позволял, прячется на самом деле внутри них, а не существует вовне. Все, что исходит из бессознательного, выглядит проецируемым на других. Нельзя говорить, конечно, будто эти другие ни в чем не виноваты (даже наихудшая проекция, скажем прямо, «вешается на крючок», быть может, крохотный, но все же крючок, связанный с другими людьми).

[100] Хотя наше наследие состоит из физиологических «тропинок», оно, тем не менее, отражает психические процессы наших предков, некогда прокладывавших эти «тропинки». Если индивидуум начинает снова их осознавать, это возможно только в форме новых психических процессов; пусть эти процессы могут стать осознанными лишь благодаря индивидуальному опыту и, следовательно, возникают как индивидуальное приобретение, они все равно суть предсуществующие «тропинки», которые просто «заполняются» индивидуальным опытом. Вероятно, любой «поразительный» опыт есть указанный прорыв в старое, прежде неосознаваемое русло.

[101] Эти предсуществующие «тропинки» являются неоспоримыми фактами, столь же твердо установленными, как и тот исторический факт, что человек проделал путь от первобытной пещеры до современного города. Такое развитие стало возможным исключительно благодаря созданию общества, которое, в свою очередь, появилось вследствие обуздания инстинктов. А обуздание инстинктов посредством психических и духовных процессов осуществляется с одинаковой силой и одинаковыми результатами как в отдельном человеке, так и в истории человечества. По сути, это нормативный, или, выражаясь точнее, «номотетический»[96], процесс, черпающий свою силу из бессознательной реальности вышеупомянутых унаследованных «тропинок». Разум как деятельное начало в этом наследии есть сумма умов наших предков, «незримых отцов»[97], чей авторитет заново рождается вместе с ребенком.

[102] Философское понятие разума как «духа» в качестве самостоятельного термина до сих пор не в силах освободиться от всевластных уз отождествления с другим значением слова «дух», а именно значения «призрак» (geist). Впрочем, религии удалось преодолеть языковую ассоциацию с «духом», дав высшему духовному авторитету имя «Бог». На протяжении столетий это понятие определяло формирование духовного принципа, противостоящего сугубой инстинктивности. Особенно важно здесь то, что Бог понимается одновременно и как творец природы. В нем видят создателя тех несовершенных существ, которые заблуждаются и грешат, и в то же время он является их судьей и надсмотрщиком. Простая логика подсказывает: если я создаю творение, которое впадает в заблуждение и грех и практически лишено ценности вследствие своей слепой инстинктивности, значит, я скверный творец, подмастерье, даже не завершивший свое обучение. (Как мы знаем, этот довод играл важную роль в гностицизме[98].) Но религиозная точка зрения нисколько не смущается этой критикой; она попросту утверждает, что Божьи пути и намерения неисповедимы. Вообще-то доводы гностиков не пользовались сколько-нибудь заметной популярностью на протяжении человеческой истории, поскольку неуязвимость понятия о Божестве, очевидно, отвечала жизненной потребности, перед которой бледнеет всякая логика. (Следует понимать, что мы говорим здесь не о Боге как Ding an sich[99], но лишь о человеческой концепции, которая как таковая является законным объектом науки.)

[103] Пускай понятие о Божестве есть духовный принцип par excellence[100], коллективная метафизическая потребность, тем не менее, видит в нем одновременно концепцию Первопричины, от которой происходят все те инстинктивные силы, что противостоят духовному принципу. Так Бог оказывается не просто сущностью духовного света, самым последним цветком на древе эволюции, не просто духовной целью спасения, в котором все творение обретает кульминацию, не просто пределом всего на свете, но и темнейшей, кромешной первопричиной самых мрачных глубин Природы. Налицо несомненный парадокс, отражающий, что очевидно, подлинную психологическую истину. Ведь он утверждает сущностную противоречивость одного и того же «существа», сокровенный характер которого выражается в напряжении противоположностей. Наука называет это «существо» энергией, поскольку энергия подобна живому равновесию противоположностей. По этой причине понятие о Божестве, само по себе до невозможности парадоксальное, может настолько удовлетворять человеческим потребностям, что никакая логика, сколь угодно убедительная, не в состоянии устоять перед ним. Пожалуй, самая утонченная рефлексия едва ли смогла бы найти более подходящую формулу для этого фундаментального факта внутреннего опыта.

[104] Будет нелишним, полагаю, обсудить более подробно природу противоположностей, лежащих в основе психической энергии[101]. Фрейдовская теория заключается в каузальном объяснении психологии инстинкта. С этой точки зрения духовный принцип неминуемо должен казаться лишь дополнением, побочным продуктом инстинктов. Поскольку отрицать тормозящую и ограничивающую силу инстинкта невозможно, ее прослеживают до воздействия воспитания, образования, формирования моральных принципов, обычаев и традиций. А все перечисленное, в свою очередь, согласно этой теории, обретает власть в порочном круге подавления и вытеснения. Духовный принцип не признается равноценным противником инстинкту.

[105] С другой стороны, духовная точка зрения воплощается в религиозных взглядах, которые, на мой взгляд, достаточно хорошо известны. Фрейдовская психология, как кажется, несет угрозу для духовной точки зрения, но на самом деле угрозы в ней не больше, чем в материализме как таковом – не важно, в научном или практическом. Односторонность сексуальной теории Фрейда показательна хотя бы в качестве определенного симптома. Даже в отсутствие научного обоснования она имеет моральное оправдание. Безусловно, верно, что инстинктивность конфликтует с нашими моральными воззрениями, причем наиболее часто и наиболее заметно это проявляется в области половых отношений. Конфликта между инфантильной инстинктивностью и моралью невозможно избежать. Такой конфликт, по моему мнению, является sine qua non[102] существования психической энергии. Все мы согласны с тем, что убийство, воровство и всякого рода жестокость недопустимы, но существует, если можно так выразиться, «половой вопрос». Нам не приходится слушать о «вопросе убийства» или «вопросе насилия»; социальные реформы нисколько не распространяются на тех, кто бесчинствует в отношении товарищей-мужчин. Это примеры инстинктивного поведения, и необходимость их подавления представляется нам самоочевидной. Лишь применительно к половым контактам у нас возникает необходимость в знаке вопроса. Поневоле начинаешь сомневаться, адекватны ли наши существующие моральные нормы и юридические институты, на них основанные, пригодны ли они к исполнению своего предназначения. Никакой разумный человек не станет отрицать, что в этой области мнения резко разделяются. По существу, проблема не возникла бы вообще, будь общественное мнение единодушным. Мы явно наблюдаем реакцию на чрезмерно строгую мораль. Это не просто прорыв примитивной инстинктивности; нам известно, что подобные «прорывы» никогда ранее не затрагивали моральные законы и нравственные устои. Скорее налицо серьезные опасения по поводу того, справедливо ли наши моральные воззрения трактуют природу секса. Из таких сомнений естественным образом вырастает интерес к любой попытке понять природу секса более правильно и глубоко, и этому интересу отвечает не только фрейдистская психология, но и многочисленные другие исследования. Поэтому особое внимание Фрейда к половым отношениям можно рассматривать как более или менее сознательную попытку ответа на злободневный вопрос; а признание, которое взгляды Фрейда нашли у широкой публики, показывает, насколько своевременным оказался этот ответ.

[106] Внимательный и критичный читатель произведений Фрейда не может не заметить насколько широко и гибко Фрейд толкует понятие сексуальности. Фактически оно покрывает собой столь многое, что нередко удивляешься, почему в некоторых местах автор вообще пользуется сексуальной терминологией. Его понятие сексуальности включает в себя не только физиологические сексуальные процессы, но практически каждую стадию, фазу и вид чувства или желания. Эта беспредельная гибкость делает фрейдовское понятие универсальным, хотя это порой вредит проистекающим из него объяснениям. При помощи такого собирательного понятия возможно объяснить произведение искусства или религиозное переживание в точно тех же терминах, что и истерический симптом. Принципиальное различие между тремя вышеуказанными явлениями полностью выпадает из рассмотрения. Значит, подобное объяснение может быть правильным всего лишь для двух ситуаций, не более того. Впрочем, несмотря на эти неудобства, психологически правильно приступать к исследованию сначала с сексуальной стороны, поскольку можно обоснованно предполагать, что непредубежденный человек в этом случае найдет для себя повод задуматься.

[107] Сегодня конфликт между этикой и полом выражается не просто в столкновении между инстинктивностью и нравственностью, но в схватке за то, чтобы инстинкт занял положенное ему место в нашей жизни, за то, чтобы признать в этом инстинкте силу, которая ищет для себя выход и к которой, безусловно, нельзя относиться несерьезно, а следовательно, нельзя насильно ее подгонять под наши моральные законы и наилучшие побуждения. Сексуальность не сводится к инстинктивности; она, вне всякого сомнения, есть творческая сила, основополагающая причина нашего индивидуального существования и важнейший фактор нашей психической жизни. Сегодня нам слишком хорошо известны тяжелые последствия, к которым могут приводить различные сексуальные расстройства. Можно было бы назвать сексуальность полномочным представителем всех инстинктов, и это объяснило бы, почему с духовной точки зрения пол видится главным противником духовности (не потому, что сексуальная распущенность сама по себе более аморальна, нежели чревоугодие и пьянство, алчность, деспотизм и прочие крайности, но потому, что дух ощущает в сексуальности свою противоположность, равную по силе и действительно родственную себе). Ведь как дух жаждет поставить сексуальность, со всеми прочими инстинктами, себе на службу, так и сексуальность издревле притязала на дух, который некогда – на этапе зачатия, беременности, рождения и детства – содержала в себе; без присущей сексуальности страсти дух никогда не может обойтись в своих творениях. Чем был бы дух, не имей он себе среди инстинктов ровни, ему противостоящей? Всего-навсего пустой оболочкой. Благоразумное внимание к другим инстинктам сделалось для нас самоочевидной необходимостью, но в отношении полового инстинкта дело обстоит иначе. Секс для нас все еще проблематичен, а это означает, что в данном отношении мы пока не достигли той степени осознания, которая позволит воздать должное этому инстинкту без ощутимого для нас морального ущерба. Фрейд не только ученый исследователь сексуальности, но и ее защитник; поэтому, учитывая значимость вопросов пола, я признаю моральную обоснованность его понятия сексуальности, пускай и не могу принять научность этого понятия.

[108] Здесь не место для выяснения причин современного отношения к вопросам пола. Достаточно отметить, что сексуальность видится нам наиболее сильным и самым непосредственным инстинктом[103], что она выделяется из общей группы как главнейший инстинкт. С другой стороны, я должен также подчеркнуть, что духовный принцип, строго говоря, вступает в конфликт не с инстинктом как таковым, а лишь со слепой инстинктивностью, которая реально сводится к неоправданному превознесению инстинктивной природы над духовной. Духовное проявляется в психическом тоже в виде некоего инстинкта, поистине настоящей страсти, «всепожирающего пламени», как однажды выразился Ницше[104]. Оно не является производным от какого-либо другого инстинкта, как уверяют нас «инстинктивные» психологи; это принцип sui generis[105], специфическая и необходимая форма инстинктивной власти. Я посвятил данному вопросу отдельное исследование, к которому и отсылаю читателя[106].

[109] Образование символов следует по пути, пролагаемому этими двумя возможностями человеческого разума. Редукция разрушает все несоответствующие и бесполезные символы, возвращает к естественному течению, что становится причиной «запруживания» либидо. Большинство так называемых «сублимаций» суть принудительные плоды данной ситуации, деятельности, которые предпринимаются ради того, чтобы как-то израсходовать невыносимый избыток либидо. Однако по-настоящему примитивные требования не находят себе удовлетворения в подобной процедуре. Если изучать психологию такого «запруженного» состояния внимательно и без предубеждения, нетрудно будет обнаружить истоки первобытной формы религии, то есть религии индивидуальной разновидности, совершенно отличной от догматической коллективной религии.

[110] Поскольку созидание религии и образование символов имеют для первобытной психики столь же важное значение, как и удовлетворение инстинкта, путь дальнейшего развития задается логически: избавление от состояния редукции лежит в создании религии индивидуального свойства. Тогда наша подлинная индивидуальность проявляется из-под маски коллективной личности, что было бы совершенно невозможным в состоянии редукции, ибо наша инстинктивная природа в основе своей именно коллективна. Развитие индивидуальности также невозможно или, во всяком случае, серьезно задерживается, если состояние редукции порождает вынужденные сублимации в облике разнообразных культурных деяний, каковые, по существу, в той же степени являются коллективными. Но раз уж люди преимущественно существа коллективные, подобные вынужденные сублимации оказываются терапевтическими практиками, которые нельзя недооценивать – ведь они помогают многим людям внести в свою жизнь долю полезной деятельности. Среди таких культурных деяний мы должны выделить религиозную практику в рамках существующей коллективной религии. Например, изумительное богатство католического символизма обладает значительной эмоциональной притягательностью, которая вполне удовлетворяет многие натуры. Непосредственность взаимоотношений с Богом в протестантизме утоляет страстную потребность мистика в независимости, тогда как теософия с ее неограниченными спекулятивными возможностями отвечает потребности в псевдогностических озарениях и потрафляет ленивому мышлению.

[111] Такие организации или системы суть symbolе (σύµβολον = исповедание веры, вероучение), которые позволяют человеку возвести духовный противовес своей первичной инстинктивной природе, создать культурную установку в противоположность сугубой инстинктивности. В этом заключалась и заключается функция всех религий. На протяжении длительного времени и для подавляющей части человечества такой символ коллективной религии виделся вполне достаточным. Лишь на короткие сроки и для сравнительно небольшого числа людей существующие коллективные религии становились, по-видимому, неадекватными. Всюду, где культурный процесс развивался, в отдельных личностях или в группах мы обнаруживаем избавление от коллективных религиозных убеждений. Всякий шаг вперед в культуре является в психологическом отношении расширением сознания, переходом к тому сознанию, которое возможно только благодаря различению. Поэтому развитие всегда начинается с индивидуации, то есть индивидуум, сознающий свою обособленность, прокладывает новый путь через неисхоженную до этого территорию. Для этого необходимо обратиться перво-наперво к фундаментальным фактам собственного бытия, независимо от любого авторитета и традиции, и разрешить себе осознание своих отличий от других. Если получится придать коллективную весомость своему расширенному сознанию, возникнет напряжение противоположностей, обеспечивающее ту стимуляцию, в которой культура нуждается для дальнейшего развития.

[112] Сказанное не следует понимать так, будто развитие индивидуальности при любых обстоятельствах будет необходимым или хотя бы своевременным. Тем не менее вполне можно доверять суждению Гете – «Счастлив мира обитатель только личностью своей»[107]. Для множества людей развитие индивидуальности является первичной необходимостью, особенно в культурную эпоху, подобную нашей, когда буквально повсюду торжествуют коллективные нормы, когда газета становится настоящим правителем земли. Мой – естественно, ограниченный – опыт подсказывает, что для многих людей более зрелого возраста развитие индивидуальности является обязательным требованием. Поэтому лично я полагаю, что в наше время именно зрелый человек испытывает наибольшую потребность в каком-то дальнейшем образовании в области индивидуальной культуры, после школьного и университетского образования в юные годы, когда он формировался исключительно по коллективному лекалу и тщательно впитывал коллективную ментальность. Я нередко сталкивался с тем, что люди зрелого возраста куда способнее к обучению в этом отношении, пускай они же, зрелые и закаленные жизненным опытом, упорнее всего сопротивляются чисто редукционистской точке зрения.

[113] Очевидно, что в юношеский период жизни нам надлежит извлекать наибольшую пользу из убежденного следования инстинктам. Например, своевременное признание сексуальности предотвращает невротическое ее подавление, которое заставляет человека замыкаться в себе или вынуждает его вести жалкое и несоответствующее возможностям существование, что рано или поздно приводит к конфликту. Признание и правильная оценка нормальных инстинктов вводят молодую личность в жизнь и вовлекают ее в отношения с судьбой, тем самым делая причастной жизненным нуждам и последующим жертвам и достижениям, посредством которых характер развивается, а опыт становится более зрелым. Впрочем, для зрелой личности непрерывное расширение жизни вряд ли будет правильным принципом, поскольку вторая половина земного пути требует упрощения, ограничений и большей сосредоточенности – иными словами, индивидуальной культуры. Человек в первой половине жизни, которой свойственна биологическая ориентация, обычно может позволить себе, благодаря молодости организма, расширять свою жизнь и создавать из нее нечто ценное. Но тот же человек во второй половине жизни ориентируется на культуру, ибо умалившиеся силы организма побуждают подчинять инстинкты культурным целям. Немало найдется и тех, кто потерпел крах при переходе из биологической сферы в культурную. Наше коллективное образование практически никак не обеспечивает этот переходный период. Озабоченные исключительно образованием молодежи, мы пренебрегаем образованием взрослых, относительно которых всегда предполагается – интересно, на каком основании? – что они более не нуждаются в обучении. Налицо почти полное отсутствие руководства этим чрезвычайно важным переходом от биологической установки к культурной, трансформацией энергии из биологической в культурную форму. Этот процесс трансформации является индивидуальным процессом, и его невозможно осуществить с помощью общих правил и принципов. Переход производится при помощи символа. Формирование символов – это фундаментальная проблема, которую нужно изучать подробно. Я отсылаю читателя к главе V моих «Психологических типов», где эта проблема рассматривается с разных сторон.

IV. Примитивное представление о либидо

[114] Насколько глубоко истоки религиозного символообразования связаны с понятием энергии, доказывают наиболее примитивные представления относительно магической власти, которая воспринимается как объективная сила и одновременно как субъективное состояние интенсивности.

[115] Чтобы проиллюстрировать это утверждение, приведу несколько примеров. Согласно сообщению Макги[108], у индейцев дакота существует следующая идея «силы». Солнце – это wakonda[109], не конкретная wakonda или вообще wakonda, но просто wakonda. Луна – тоже wakonda, как и гром, молния, звезды, ветер и пр. Мужчины, в особенности шаман, также будут wakonda; кроме того, этим словом называют стихийных демонов, фетиши и другие ритуальные предметы, многих животных и чем-либо примечательные местности. Макги пишет: «Для перевода этого выражения [wakonda], вероятно, точнее всего подойдет слово «тайна», но даже это понятие слишком узкое, потому что wakonda способно означать мощь, святость, старость, величие, жизнь и бессмертие»[110].

[116] Сходными по употреблению со словом wakonda у дакота являются слово oki у ирокезов и слово manitu у алгонкинов; всем им присуще абстрактное значение силы или продуктивной энергии. Wakonda есть представление о «рассеянной, всепроникающей, невидимой, податливой и способной передаваться жизненной энергии или универсальной силе»[111]. Жизнь первобытного человека, со всеми его интересами, сосредоточена на обладании этой силой в достаточном количестве.

[117] Особенно ценным является то наблюдение, что понятия наподобие manitu также используются в качестве восклицаний, когда происходит что-либо удивительное. Хезервик[112] приводит аналогичные сведения о племени яо, обитающем в Центральной Африке: яо кричат «Mulungu!», когда видят что-то поразительное или непостижимое. Слово Mulungu означает: (1) душу человека, которая при его жизни зовется lisoka, а после смерти превращается в mulungu; (2) мир духов как таковой; (3) магически эффективное свойство или силу, присущую любого рода объекту, например, жизни и здоровью тела; (4) активный принцип во всем магическом, таинственном, необъяснимом и неожиданном; (5) великую духовную силу, которая создала мир и всю жизнь.

[118] Сходной широтой значений обладает понятие wong у аборигенов Золотого Берега[113]. Wong – это и река, и дерево, и амулет, и озеро, и источник, и участок земли, и термитник, и крокодил, обезьяна, змея, птица и т. д. Тайлор[114] ошибочно истолковывает понятие wong анимистически – как дух или душу. Но способ, каким употребляется слово wong, показывает, что оно обозначает динамическое отношение между человеком и объектами.

[119] Чуринга[115] австралийских аборигенов тоже выступает аналогичным энергетическим понятием. Это слово означает: (1) ритуальный объект; (2) тело индивидуального предка (от которого исходит жизненная сила); (3) мистическое свойство любого объекта.

[120] Почти то же самое можно сказать и о понятии zogo у австралийских племен с побережья Торресова пролива, причем это слово используется и в качестве существительного, и в качестве прилагательного. Австралийское arunguiltha – параллельное понятие со сходным значением, только оно употребляется для обозначения дурной магии и злого духа, который проглатывает солнце во время затмения[116]. Аналогичный характер имеет и малайское badi, также обозначающее дурные магические взаимосвязи.

[121] Исследования Лумхольца[117] показали, что у мексиканских уичоли[118] также имеется основополагающее представление о силе, циркулирующей через людей, ритуальных животных и растения (оленей, мескаль[119], маис, через перья и т. д.)[120].

[122] Из описаний индейцев Северной Америки, представленных Элис Флетчер[121], следует, что слово wakan[122] характеризует энергетические взаимоотношения, сходные с рассмотренными выше. Человек может стать wakan благодаря посту, молитве или видениям. Оружие юноши – wakan, к нему нельзя прикасаться женщине (иначе либидо потечет обратно). Поэтому оружию возносят молитвы перед битвой (чтобы наделить его могуществом через «зарядку» либидо). Wakan устанавливает связь между видимым и невидимым, между живым и мертвым, между частью объекта и целым.

[123] Кодрингтон[123] так говорит о меланезийском понятии маны: «Меланезийский разум целиком одержим верой в сверхъестественную силу или влияние того, что почти повсеместно носит название mana. Это сила, которая воздействует на все, находящееся за пределами власти обыкновенного человека, вне обычных процессов природы; она присутствует в атмосфере жизни, впитывается отдельными лицами и предметами, проявляется в результатах, которые можно приписать только ее воздействию… Это сила или влияние, не физическое, а в некотором смысле сверхъестественное, но оно проявляется как физическая сила, какого-либо рода власть или влияние, свойственные конкретному человеку. Эта мана не закрепляется навсегда за чем бы то ни было и может быть передана почти чему угодно, но духи, будь то бесплотные души или сверхъестественные существа, обладают маной и способны ее передавать; по существу, именно отдельные существа ее порождают, хотя она может действовать посредством воды, камня или кости»[124].

[124] Это описание ясно показывает, что в случае маны, как и в случае других понятий, мы имеем дело с неким представлением об энергии, которое само по себе позволяет объяснить примечательный факт существования подобных примитивных идей. Не нужно думать, будто первобытный человек располагает некой абстрактной идеей энергии, однако не может быть сомнений в том, что его понятие есть предварительная конкретизирующая стадия этой абстрактной идеи.

[125] Аналогичные представления обнаруживаются в понятии tondi у батаков[125], atua у маори, ani или han у понапе, kasinge или kalit у палау, anut у кусайе, yaris у тоби, ngai у масаев, andriamanitra у малагасийцев, njom у экои и т. д. Полный обзор подобных представлений дает Седерблум[126] в книге «Возникновение веры в Бога».

[126] Лавджой[127] придерживается мнения, с которым я полностью согласен: эти понятия суть «не просто исходные обозначения “сверхъестественного” или удивительного, и уж тем более не обозначения того, что вызывает благоговейный страх, почтение и любовь; скорее, это обозначения чего-то действенного, мощного, производительного». Рассматриваемое понятие в действительности имеет отношение к идее «диффузной субстанции, или энергии, от обладания которой зависит всякая исключительная власть, способность или плодородие. Эта энергия, несомненно, страшит (при определенных обстоятельствах), вдобавок она считается таинственной и непостижимой; но она такова по причине своего неизмеримого могущества, а не потому, что предметы, через которые она проявляется, необычны и «сверхъестественны» или «сокрушают разумное ожидание». Доанимистический принцип есть вера в «силу, которая мнится действующей согласно совершенно четким и доступным для понимания законам, в силу, которую можно исследовать и подчинить»[128]. Для подобных понятий Лавджой предлагает использовать термин «примитивная энергетика».

[127] Многое из того, что исследователи трактовали анимистически как духов, демонов или ноумен (нумен)[129], на самом деле относится к примитивному понятию об энергии. Выше я уже отмечал, что в строгом смысле слова некорректно говорить о «понятии». «Понятие примитивной философии», цитируя Лавджоя, есть идея, явно рожденная нашей собственной ментальностью; то есть для нас мана будет психологическим понятием энергии, но для примитивного разума это психический феномен, постигаемый как нечто, неотделимое от объекта. У первобытных людей не найти никаких абстрактных идей, у них отсутствуют, как правило, даже простые конкретные понятия; им присущи лишь «представления» (Vorstellungen). Все примитивные языки содержат тому обильные доказательства. Так, мана – не понятие, а представление, основанное на восприятии «феноменального» взаимоотношения. В этом состоит суть participation mystique[130] Леви-Брюля. В примитивных языках указывается только на факт взаимоотношения и на опыт, им производимый, как явствует из некоторых приведенных выше примеров, но не на природу или сущность данного взаимоотношения или принципа, который его определяет. Поиск соответствующего обозначения для природы и сущности объединяющего принципа выпал более позднему уровню культуры, пришедшему на смену символическим формам выражения.

[128] В своем классическом исследовании маны Леман[131] определяет ее как нечто «необычайно действенное». Психическую природу маны особенно подчеркивали Пройс[132] и Рер[133]. Мы не можем избавиться от впечатления, что первобытный взгляд на ману предвосхитил наше понятие психической энергии и, что вполне вероятно, понятие энергии вообще[134].

[129] Исходное представление о мане неожиданно возвращает нас снова к анимистическому уровню персонифицированных форм[135]. Она воплощается в душах, демонах, богах, которые оказывают на мир необычайное воздействие. Как правильно отмечает Леман, ничто «божественное» не связано с маной, поэтому нельзя видеть в мане первоначальное олицетворение Бога. Тем не менее невозможно отрицать и того, что мана выступает необходимой или по крайней мере очень важной предпосылкой для развития идеи Бога, пускай она, возможно, не является древнейшей среди всех предпосылок. Еще одна важнейшая предпосылка – это персонификация, для объяснения которой понадобится описать иные психологические факторы.

[130] Почти повсеместная распространенность примитивного представления об энергии однозначно свидетельствует о том, что и на ранних этапах осознания мира человек испытывал потребность представить ощущаемую динамику психических событий в конкретной форме. Следовательно, если в нашей психологии мы придаем особое значение энергетической точке зрения, это согласуется с психическими фактами, которые фиксировались разумом с незапамятных времен.

Трансцендентная функция

Написано в 1916 г. Рукопись хранилась в авторском архиве до 1953 г. В 1957 г. работа увидела свет на английском языке (частное издание студенческого коллектива Института К. Г. Юнга в Цюрихе). Немецкий оригинал, отредактированный автором, появился в сборнике «Дух и труд. Из столов наших авторов. К 75-летию со дня рождения доктора Даниеля Броди» (Цюрих, 1958).

Предуведомление

Статья была написана в 1916 году. Недавно рукопись обнаружили студенты Института Юнга в Цюрихе, и статью опубликовали в частном порядке (в первоначальном виде, без доработки) в переводе на английский язык. Готовя рукопись к текущей публикации, я ее переработал, сохранив при этом основные направления мысли и неизбежную ограниченность своих воззрений. По прошествии сорока двух лет проблема, которая рассматривается в статье, нисколько не утратила своей актуальности, хотя изложение по-прежнему нуждается в серьезном улучшении, что поймет всякий читатель, осведомленный в теме. К сожалению, возраст не позволяет мне предпринять необходимые усилия. Поэтому статья, со всеми ее недочетами, может считаться, пожалуй, историческим документом. Она откроет для читателя те обстоятельства, которые сопровождали первые попытки применить синтетический подход к психическим процессам в ходе психоаналитического лечения. Поскольку основные доводы статьи по-прежнему актуальны и сегодня, она способна подтолкнуть читателя к стремлению углубиться в изучение и осознание этой проблемы. А проблема, о которой идет речь, может быть выражена в обобщенной форме через следующий вопрос: «Как надлежит человеку на практике выстраивать отношения с бессознательным?»

Этим вопросом задается индийская философия, в особенности буддизм и дзен-буддизм. В своей косвенной форме этот фундаментальный вопрос знаком любой религии и любой философии.

Ведь бессознательное – не что-то конкретное, оно – само Неведомое, оказывающее на нас непосредственное воздействие. Оно кажется нам чем-то внечувственным, но определить его реальную природу нам не дано, как и природу материи (это не преувеличение, а, если угодно, оптимистическая точка зрения). При этом физика осознает гипотетический, моделирующий характер своих утверждений, а вот религиозные философии прибегают к метафизике и гипостатизируют свои образы. Сторонники религиозного взгляда на мир отказываются признавать психологическую позицию; психологию обвиняют в метафизичности или в вульгарном материализме, по меньшей мере в агностике, если не в следовании гностической традиции. Критики, словно норовящие возродить средневековые воззрения, упрекают меня в том, что я – приверженец мистики и одновременно атеист. Должен подчеркнуть, что данное недоразумение видится мне главным препятствием на пути к пониманию: всему причиной определенный недостаток образования, вследствие чего люди не приемлют расхождений во взглядах и, следовательно, наивно предполагают, будто миф должен быть исторически правдивым – а если в нем нет хотя бы крупицы правды, значит, он не заслуживает изучения. Для подобных людей исследование мифологических и фольклорных текстов ради объяснения психических фактов оказывается полностью «ненаучным».

Это предубеждение изрядно мешает пониманию психологии бессознательного и тем самым возводит преграды, препятствующие дальнейшему внутреннему развитию человечества, а ведь интеллектуальная и моральная несостоятельность человека как такового является одним из самых болезненных открытий нашей эпохи. Каждый, кто обладает правом голоса, рассуждает о «надо» и «нужно», однако будто не замечает той жалкой беспомощности, в которой он сознается. Все средства, которые рекомендуются, успели доказать свою непригодность. Психология, если трактовать ее широко, есть самопознание. Но поскольку психику нельзя сфотографировать, сосчитать, взвесить или измерить как-то еще, она объявляется ненаучной. Поневоле напрашивается вопрос: вправду ли то сверхчувственное, к которому сегодня обращается наука, является «ненаучным» и, следовательно, недостойным дальнейших исследований? Если за мифом отрицается способность характеризовать человеческое бессознательное, тогда, по этой логике, стоило бы отмахнуться от повадок кукушки (гнездо не вьет – не может считаться птицей) и от песни соловья (другие птицы поют не так заливисто, значит, соловей – не образец). Имеется достаточно оснований полагать, что человеку как таковому свойственно глубоко укоренившееся отвращение к познанию себя, и вот подлинная причина того, почему мы не наблюдаем соответствующего внешнему, техническому прогрессу внутреннего развития человечества.

Из предуведомления к изданию на английском языке

Предлагаемый здесь метод «активного воображения» выступает наиболее эффективным способом выведения на поверхность того содержимого бессознательного, которое располагается у порога сознания и, когда обретает силу, с наибольшей вероятностью может спонтанно вторгнуться в сознательный разум. Поэтому данный способ чреват некоторыми опасностями и по возможности не должен применяться без присмотра опытного специалиста. К числу менее серьезных опасностей отнесу тот факт, что процедура вполне может не принести позитивных результатов, поскольку наш метод очень легко свести к так называемым «свободным ассоциациям» Фрейда, вследствие чего пациент попадает в бесплодное окружение собственных комплексов, из которого он не в состоянии вырваться. Другая опасность, сама по себе как будто малая, состоит в том, что на поверхность сознания может подняться аутентичное содержание бессознательного, но пациент выкажет к нему исключительно эстетический интерес, а сам останется погруженным во всепоглощающую фантасмагорию; то есть мы опять ничего не добьемся. Смысл и ценность таких фантазий раскрываются лишь посредством их интеграции в целостную личность, иными словами, тогда, когда человек задумывается не просто над тем, что означают фантазии, но и над их нравственной составляющей.

Наконец третья опасность – в определенных обстоятельствах она чревата немалыми неприятностями – заключается в том, что сублиминальные факты уже обладают столь сильным энергетическим зарядом, что, когда активное воображение их высвобождает, они могут подавить сознательный разум и подчинить себе личность. Это приводит к состоянию, которое – по крайней мере, временно – не так-то просто отличить от шизофрении и которое при некоторых условиях может обернуться подлинными «психотическими интервалами». Поэтому метод активного воображения ни в коем случае нельзя воспринимать как детскую забаву. Преобладающее снисходительное отношение к бессознательному существенно увеличивает риски применения нашего метода. С другой стороны, нет никаких сомнений в том, что этот метод является необходимым инструментом психотерапевта.

К. Г. Юнг, Кюснахт,

сентябрь 1959 г.

Трансцендентная функция

[131] Нет ровным счетом ничего таинственного или метафизического в термине «трансцендентная функция». Он обозначает психологическую функцию, сравнимую в определенном смысле с математической функцией того же названия, которая описывает взаимоотношения между мнимыми и вещественными числами[136]. Психологическая «трансцендентная функция» возникает из объединения состояний сознательного и бессознательного.

[132] Опыт аналитической психологии убедительно показывает, что сознание и бессознательное редко согласуются относительно своих состояний и колебаний последних. Такое отсутствие согласованности не является случайным или непреднамеренным совпадением, оно объясняется тем фактом, что бессознательное стремится компенсировать или дополнить сознание. Мы также можем развернуть эту схему и заявить, что сознание, наоборот, дополняет бессознательное. Причины возникновения подобных отношений следующие:

(1) Сознание обладает порогом интенсивности, которого должны достигать его состояния, поэтому все слишком слабые элементы остаются в бессознательном.

(2) Сознание, в силу направленности своих функций, навязывает ограничение (цензуру, в терминологии Фрейда) всякому несовместимому с ним материалу, и в результате этот материал погружается в бессознательное.

(3) Сознание обеспечивает моментальный процесс адаптации, тогда как бессознательное содержит в себе не только весь забытый индивидуумом материал его прошлого, но и все унаследованные поведенческие качества, составляющие структуру разума.

(4) Бессознательное содержит все комбинации фантазий, которые еще не достигли порога интенсивности, но с течением времени и при благоприятных условиях могут очутиться в свете сознания.

[133] Сказанное вполне объясняет дополняющие качества бессознательного по отношению к сознанию.

[134] Конкретность и направленность сознательного разума суть качества, приобретенные человеческой расой сравнительно недавно, причем они отсутствуют, например, у большинства нынешних первобытных народов. Эти качества зачастую изрядно ослаблены у пациента-невротика, который отличается от обычного человека большей подвижностью порога своего сознания; иными словами, у него перегородка между сознанием и бессознательным отличается большей проницаемостью. Психотик же находится под непосредственным давлением бессознательного.

[135] Конкретность и направленность сознательного разума суть чрезвычайно важные приобретения, ради которых человечество заплатило обильные жертвы, но которые, в свою очередь, сослужили людям поистине великую службу. Без этих качеств были бы невозможны наука, технология и сама цивилизация, поскольку все они предполагают стойкую непрерывность и направленность сознательных процессов. Для государственного деятеля, врача или инженера, равно как и для простого труженика, эти качества абсолютно необходимы. Вообще можно сказать, что социальная бесполезность возрастает до такой степени, когда качества ослабляются бессознательным. Разумеется, великие художники и прочие творчески одаренные люди являются исключениями из этого правила. То преимущество, каким обладают эти индивидуумы, заключается именно в проницаемости перегородки между сознанием и бессознательным. Но в тех профессиях и видах общественной деятельности, которые требуют постоянства и надежности, эти исключительные человеческие существа обыкновенно приносят мало пользы.

[136] Поэтому ожидаемо и даже необходимо, чтобы в каждом индивидууме психические процессы были максимально устойчивыми и конкретными, ведь этого требует сама жизнь. Но нельзя не упомянуть о важном недостатке: качество направленности побуждает сознание тормозить или вовсе исключать все те психические элементы, которые кажутся ему несовместимыми с ним или действительно таковы, то есть склонны менять направленность к своей выгоде и тем самым устремлять к нежелательной цели. Но откуда нам знать, что тот или иной психический материал является «несовместимым»? Мы знаем об этом на основании суждения, которое определяет направление пути, выбранное нами и желательное для нас. Это суждение парциально по своему содержанию и подвержено предубежденности, поскольку оно отдает предпочтение одной возможности за счет всех остальных. А само суждение всегда опирается на опыт, то есть на то, что уже известно. Как правило, оно никогда не опирается на что-то новое, еще не изведанное, на то, что при определенных условиях могло бы значительно обогатить направленный процесс. Очевидно, что такого просто не может быть, ибо, напомню, содержимое бессознательного исключается из сознания.

[137] Посредством подобных актов суждения направленный процесс неизбежно становится односторонним, даже если рациональные мысли могут казаться многосторонними и непредвзятыми. Сама рациональность суждения может выступать наихудшим предубеждением, поскольку мы называем разумным то, что мнится нам разумным. Значит, то, что представляется нам неразумным, обречено на исключение по причине своего иррационального характера. Оно может и вправду быть иррациональным, но ничуть не менее вероятно, что таковым оно будет лишь казаться, а с иной точки зрения восприниматься как рациональное.

[138] Односторонность есть неизбежная и необходимая характерная характеристика направленного процесса, поскольку направленность сама по себе подразумевает односторонность. Это одновременно и преимущество, и недостаток. Даже когда отсутствуют какие-либо внешние проявления односторонности, в бессознательном все равно присутствует равносильная противоположная позиция, если только перед нами не идеальный случай и если все психические элементы не обладают одинаковой направленностью. Теоретическую вероятность такого варианта отвергать не следует, однако на практике подобное встречается крайне редко. Контрпозиция в бессознательном не несет угрозы до тех пор, пока она не приобретает какой-то сильный энергетический заряд. Но если, вследствие чрезмерной односторонности, напряжение возрастает, то противоположная установка проникает в сознание, обычно как раз тогда, когда сознанию особенно важно сохранять осознанное направление. К примеру, оратор допускает оговорку, горячо желая не произнести никакой глупости. Такие мгновения критически важны, потому что отражают высокое энергетическое напряжение, которое, при уже заряженном бессознательном, легко может стать «искрой» и высвободить содержимое бессознательного.

[139] Сегодняшняя цивилизованная жизнь требует сосредоточенного и направленного функционирования сознания, что чревато опасностью сильного разобщения с бессознательным. Чем дальше при посредстве направленного функционирования мы отдаляемся от бессознательного, тем вероятнее, что мощная противоположная позиция возникнет в бессознательном, а ее прорыв в сознание может иметь нежелательные последствия.

[140] Анализ позволяет глубоко изучить значимость воздействия бессознательного, и мы столько выяснили из этих практик для нашей повседневной жизни, что полагаем неразумным рассчитывать на исключение или бездействие бессознательного после так называемого завершения лечения. Многие пациенты, смутно сознавая истинное положение дел, никак не могут решиться на отказ от анализа, пусть они и аналитики находят это ощущение зависимости утомительным. Зачастую пациенты боятся самостоятельно встать на ноги, образно выражаясь, ибо опыт им твердит, что бессознательное снова и снова вмешивается в их жизнь – назойливо и самым непредсказуемым образом.

[141] Раньше считалось, что пациенты смогут вести нормальную жизнь, едва приобретя достаточно практических знаний о самих себе, чтобы понимать свои сновидения. Впрочем, опыт показывает, что даже профессиональные аналитики, от которых следовало бы ожидать мастерского умения в толковании сновидений, зачастую капитулируют перед собственными снами и вынуждены обращаться за помощью к коллегам. Если даже тот, кому положено быть экспертом по данному методу, оказывается не в состоянии удовлетворительно истолковывать свои сновидения, стоит ли сетовать на обыкновенных пациентов. Надежды Фрейда на то, что бессознательное может «истощиться», не оправдались. Жизнь в сновидениях и вторжения из бессознательного продолжаются, mutatis mutandis[137], как заведено.

[142] Широко распространенное заблуждение гласит, что анализ в каком-то смысле является «курсом лечения», по прохождении которого человек выздоравливает. Это свойственное непосвященной публике отношение сохранилось с ранних дней психоанализа. Вообще анализ можно определить как регулировку психологической установки с помощью врача. Естественно, что такая заново обретенная установка, больше соответствующая внутренним и внешним условиям, может существовать достаточно долго, но известно крайне мало случаев, когда пациенту хватает всего одного «курса лечения». Верно, медики в своем оптимизме никогда не чурались публичности и исправно извещали мир о составлении каких-либо «всемогущих» лекарств. Однако нас не должно обманывать слишком человеческое[138] отношение практикующего врача; необходимо помнить, что бессознательное продолжает жить и постоянно порождает проблематические ситуации. Впадать по этому поводу в пессимизм нет причины; мы наблюдаем обилие превосходных результатов, достигнутых благодаря везению и упорному труду. Но это не должно мешать нам признавать, что анализ не является чудотворной «панацеей»; он, прежде всего, есть более или менее тщательная регулировка. Не бывает перемен, настолько безусловно стойких, что они сохранялись бы длительные периоды времени. Жизнь всегда будет ставить новые задачи. Конечно, имеются чрезвычайно живучие коллективные установки, которые позволяют разрешать типичные конфликты. Коллективная установка позволяет индивидууму безболезненно встраиваться в общество, поскольку она воздействует на него подобно любому другому жизненному обстоятельству. Но затруднения у пациента вызываются как раз тем фактом, что его личная проблема не может без преград подстроиться под коллективную норму; здесь требуется решение индивидуального конфликта, чтобы цельная личность оставалась жизнеспособной. Рациональные решения тут не годятся, и не существует такой коллективной нормы, которая могла бы безо всякого ущерба заменить индивидуальное решение.

[143] Новая установка, приобретенная в ходе анализа, рано или поздно становится неадекватной, причем становится неизбежно, поскольку непрерывное течение жизни снова и снова требует повторной адаптации. Адаптироваться раз и навсегда невозможно. Разумеется, мы вправе настаивать на том, чтобы аналитик подготовил пациента к относительно безболезненной смене направлений развития на последующих этапах его жизни. Опыт показывает, что такое требование вполне обоснованно. Мы неоднократно встречали пациентов, которые выдержали тщательный анализ и благодаря этому проще воспринимали свою последующую жизнь. Тем не менее затруднения на этом пути возникают довольно часто и порой способны доставлять серьезные неприятности. Вот почему даже пациенты, прошедшие через тщательный анализ, нередко вновь обращаются за помощью к своему аналитику по прошествии какого-то времени. Учитывая медицинскую практику как таковую, в этом нет ничего необычного, но такое положение дел противоречит чрезмерному энтузиазму терапевта и убежденности в том, что анализ непременно сулит «панацею». Если уж на то пошло, вряд ли стоит вообще ожидать появления формы терапии, которая избавит человека от всех трудностей. Человек вообще нуждается в трудностях; они необходимы для душевного здоровья. Здесь мы говорим только об их избытке.

[144] Основная задача терапевта заключается не в том, чтобы избавить пациента от сиюминутных затруднений, а в том, чтобы предусмотреть успешное преодоление будущих трудностей. Вопрос звучит так: какая умственная и нравственная позиция будет полезной в отношении тревожащего нас воздействия бессознательного и каким образом внушить эту позицию пациенту?

[145] Ответ на этот вопрос очевиден – нужно избавляться от разрыва между сознанием и бессознательным. Этого нельзя добиться, категорически отвергая содержимое бессознательного; следует признать его значение для компенсации односторонности сознания и учитывать это обстоятельство. Устремления сознания и бессознательного суть факторы, которые в совокупности составляют трансцендентную функцию. Она называется «трансцендентной» потому, что обеспечивает органическую возможность перехода от одной установки к другой без потери содержания бессознательного. Конструктивный, или синтетический, метод лечения предполагает озарения, которые хотя бы потенциально присутствуют в пациенте и потому могут быть доведены до сознания. Если аналитик ничего не знает об этих потенциальных озарениях, то он не может помочь пациенту в их развитии, если только вместе с пациентом не проведет соответствующее научное исследование этой проблемы (о чем, как правило, не задумываются).

[146] Поэтому на практике аналитик с надлежащей подготовкой выступает для пациента «проводником» трансцендентной функции, то есть помогает пациенту объединить сознание и бессознательное и тем самым обрести новую установку. В этой задаче аналитика состоит одно из многих важных значений психологического переноса. Посредством переноса пациент как бы цепляется за человека, который внушает ему надежду на обновление установки; в переносе он ищет желаемых перемен, которые для него жизненно важны, пусть даже сам этого не осознает. Иными словами, для пациента аналитик является незаменимой фигурой, совершенно необходимой для продолжения жизни. Сколь инфантильной ни казалась бы эта зависимость, она выражает чрезвычайно важную потребность, которая, если ее не удовлетворить, нередко чревата жгучей ненавистью к аналитику. Потому необходимо понимать, на что в действительности направлена эта потребность, скрытая в переносе; но налицо склонность воспринимать ее исключительно редукционистски, подобно инфантильным эротическим фантазиям. Таким образом, мы начинаем толковать буквально этакие фантазии, обычно относящиеся к родителям, словно пациент, или скорее его бессознательное, по-прежнему питает какие-то ожидания, аналогичные ожиданиям ребенка, который привык во всем полагаться на родителей. Внешне это та же надежда ребенка на помощь и защиту со стороны родителей, но ведь ребенок успел стать взрослым, а то, что нормально для ребенка, для взрослого неприемлемо. Перед нами метафорически переосмысленное и неосознанно ощущаемое стремление воззвать о помощи в кризисной ситуации. С исторической точки зрения правильно объяснять эротический характер переноса в категориях инфантильного эроса. Но таким способом нельзя понять смысл и цель переноса, а интерпретация последнего как инфантильной сексуальной фантазии уводит от сути проблемы. Понимание переноса следует искать не в исторических прецедентах, а в его цели. Одностороннее редуктивное объяснение становится в конце концов малосущественным, в особенности если оно не вносит ничего нового, за исключением растущего сопротивления со стороны пациента. Скука, порождаемая подобным анализом, является просто-напросто отражением монотонности и нищеты идей – но не бессознательного, как порой предполагают, а аналитика, который не понимает, что упомянутые фантазии нельзя толковать ни буквально, ни редуктивно, что их нужно интерпретировать конструктивно. Когда такое осознание приходит, застой в лечении зачастую преодолевается одним рывком.

[147] Конструктивное обращение к бессознательному, то есть выяснение смысла и цели, прокладывает путь озарениям пациента в процесс, который я называю трансцендентной функцией.

[148] Здесь, пожалуй, будет нелишним сказать несколько слов по поводу часто выдвигаемого возражения, будто конструктивный метод фактически сводится к «внушению». Но наш метод основан на оценке символа (то есть фантазии или образа из сновидения), то есть речь идет не о семиотической оценке знака, выражающего элементарные инстинктивные процессы, а о символической оценке в подлинном смысле этого слова, когда под словом «символ» понимается наилучшее из всех возможных выражений какого-то сложного факта, еще не до конца воспринятого сознанием. Посредством редуктивного анализа мы лишь приходим к более четкому представлению о составных элементах этого факта; я не отрицаю пользы углубленного познания этих элементов, однако тем самым мы благополучно забываем о цели. Поэтому разложение символа на составные части на этой стадии анализа будет ошибкой. Впрочем, исходно этот метод проработки комплексного значения символа ничем не отличается от редукционного анализа. Извлекаются ассоциации пациента, и они, как правило, достаточно обильны для того, чтобы обратиться к синтетическому методу. Происходит переоценка ассоциаций, уже не семиотическая, а символическая. Мы должны задаться следующим вопросом: каково значение индивидуальных ассоциаций А, Б и В, когда они рассматриваются в совокупности с проявившимся содержанием сновидений?

[149] Незамужней пациентке приснилось, что кто-то дал ей чудесный, богато украшенный древний меч, выкопанный из кургана.

Ассоциации пациентки:

Кортик ее отца, который отец однажды обнажил перед нею и который сверкнул на солнце. Тогда это произвело на нее большое впечатление. Ее отец был во всех отношениях энергичным и волевым человеком с переменчивым характером, охочим до любовных приключений. Кельтский бронзовый меч: пациентка гордится своим кельтским происхождением. Кельты были темпераментными, увлеченными, страстными натурами. Орнамент выглядит загадочно, налицо древняя мудрость, древние цивилизации, наследие человечества, извлеченное на свет из могилы.

[150] В этом случае аналитику не было необходимости проводить какие-либо дополнительные аналогии. Ассоциации пациента предоставляли достаточно материала для работы. Могут возразить, что такой анализ сновидения подразумевает внушение. Но данное возражение игнорирует тот факт, что внушение действенно только при наличии внутренней к нему готовности, а если оно решительно навязывается, то практически мгновенно забывается. Внушение, которому поддаются на сколько-нибудь продолжительное время, предполагает выраженную психологическую готовность ему поддаться, а так называемое внушение служит лишь сигналом. Поэтому данное возражение следует отвергнуть как необдуманное, как наделение внушения магической силой, которой оно ни в коей мере не обладает, ибо в противном случае терапия внушения повсеместно доказывала бы свою невероятную эффективность, тогда как аналитические процедуры воспринимались бы как излишние. Но на деле все обстоит иначе. Более того, приведенное выше возражение не учитывает тот факт, что собственные ассоциации пациентки подчеркивали культурную значимость меча.

[151] После этого отступления вернемся к вопросу о трансцендентной функции. Мы уже видели, что в ходе лечения трансцендентная функция является в определенном смысле «искусственной», поскольку ее выразителем выступает по большей части аналитик. Но если пациент готов стоять самостоятельно, образно выражаясь, ему ни к чему помощь со стороны. Толкование сновидений было бы идеальным методом синтеза содержания сознания и бессознательного, но на практике анализ собственных сновидений чрезвычайно затруднителен.

[152] Теперь нужно определить, что конкретно требуется для выведения трансцендентной функции. Во-первых и прежде всего, необходим материал из бессознательного. Наиболее доступным выражением происходящих в бессознательном процессов, несомненно, являются сновидения. Сон сам по себе есть, так сказать, чистейший продукт бессознательного. Изменения, претерпеваемые сновидением на пути к осознанию, отрицать нельзя, но они видятся несущественными, поскольку они также обращаются к бессознательному и не являются преднамеренными искажениями. Возможные изменения первоначального образа-сновидения черпаются из особого, верхнего слоя бессознательного и потому тоже содержат ценный материал. Это дополнительные фантазии, как бы прикрепляемые к основному содержанию сновидения. То же самое можно сказать о прочих образах и идеях, которые часто возникают во время дремы или неожиданно вспыхивают в момент пробуждения. Поскольку сновидение рождается во сне, оно обладает всеми характеристиками abaissement du niveau mental[139] (Жане), или низкой энергетической напряженности: логической прерывистостью, фрагментарностью, образованием аналогий, поверхностными ассоциациями вербального, звукового или визуального типа, сгущением, иррациональным выражением, запутанностью и т. п. С возрастанием энергетического напряжения сновидения приобретают более упорядоченный характер; в них появляется драматургия, они обнажают некий смысл, а разнообразие их ассоциаций увеличивается.

[153] Поскольку энергетическое напряжение во сне, как правило, невелико, то сновидения, в сравнении с материалом сознания, суть примитивные выражения содержания бессознательного; их очень трудно понять с конструктивной точки зрения, зато, как правило, проще анализировать редуктивно. В целом сновидения непригодны или малопригодны для выведения трансцендентной функции, ибо они предъявляют слишком высокие требования к человеку.

[154] Значит, следует искать иные источники бессознательного материала. В нашем распоряжении, например, имеются вторжения бессознательного в бодрствующее сознание, «спонтанные» мысли, возникающие «как гром средь ясного неба», провалы памяти, заблуждения и ложная память, симптоматические действия и т. п. Этот материал обыкновенно более пригоден для метода редукции, чем для конструктивного анализа; он тоже слишком фрагментарен и лишен цельности, необходимой для содержательного синтеза.

[155] Еще одним источником служат спонтанные фантазии. Они обычно отличаются достаточной связностью и четкостью и часто содержат материал, важность которого зачастую очевидна. Некоторые пациенты способны фантазировать в любое время, и это позволяет их фантазиям свободно проникать в сознание, устраняет критическое восприятие. Такие фантазии допустимо использовать, но никто не станет утверждать, что подобная склонность к фантазированию распространена широко. Впрочем, умение свободно фантазировать можно развить с помощью тренировок. Тренировки состоят, прежде всего, из систематических упражнений по устранению критического восприятия, в результате чего в сознании возникает пустота. Тем самым стимулируется проникновение фантазий, которые, так сказать, стоят наготове. Разумеется, тут необходимо, чтобы действительно были наготове фантазии с сильным зарядом либидо. Так бывает далеко не всегда. Там, где дело обстоит иначе, требуются особые меры.

[156] Перед тем как перейти к обсуждению этих мер, следует прислушаться к малоприятному ощущению, которое подсказывает мне, что читатель, возможно, задается вопросом: «А что, собственно, за всем этим скрывается? Почему настолько необходимо осознавать содержимое бессознательного? Разве недостаточно того, что время от времени оно проявляется само по себе и вызывает крайне неприятные ощущения? Нужно ли насильно извлекать его из глубин? Напротив, не в том ли заключается задача аналитика, чтобы освободить бессознательное от фантазий и тем избавить человека от его влияния?»

[157] Будет полезно ответить подробно на эти вопросы, поскольку методы введения содержимого бессознательного в сознание могут шокировать читателя своей новизной и, возможно, излишней чуждостью. Поэтому стоит сначала рассмотреть эти вполне обоснованные возражения, дабы они впредь не отвлекали нас, когда мы начнем описывать предлагаемые методы.

[158] Как мы видели, содержимое бессознательного необходимо нам как дополнение к сознательной установке. Будь сознательная установка лишь в малой степени «направленной», бессознательное могло бы произвольно вторгаться в сознание по собственному желанию. Так происходит на практике со всеми теми людьми, которых отличает низкая напряженность сознания, например, с первобытными племенами. Среди них не приняты какие-либо специфические способы извлечения бессознательного из глубин психики. Впрочем, подобные особые способы не нужны никому вообще, поскольку те люди, которые менее всего осведомлены о своем бессознательном, более всего подвержены его воздействию. Но они не осознают происходящего. Тайное присутствие бессознательного ощущается повсеместно, нам не приходится его искать, но раз оно таится вне сознания, мы в действительности не знаем, что конкретно происходит и чего ожидать. Потому мы ищем способ сделать осознанным то психическое содержание, которое влияет на наши действия, дабы избежать тайного вмешательства бессознательного и его неприятных последствий.

[159] Читатель, конечно же, спросит: «Почему бы не оставить бессознательное в покое?» Люди, которым пока не довелось столкнуться с неприятностями такого рода, не видят, естественно, никакого смысла в подчинении бессознательного. Но всякий, кому уже выпадали неприятности, охотно приветствует саму возможность такого подчинения. Направленность абсолютно необходима для сознательных процессов, но, как мы видели, она чревата неизбежной односторонностью. Поскольку психическое является саморегулируемой системой аналогично человеческому телу, то в бессознательном всегда будет возникать и развиваться регулирующее противодействие. В отсутствие направленности сознательных функций ответные влияния бессознательного не создавали бы помех. Именно сама направленность ставит такие помехи. Разумеется, это не исключает противодействия, которое протекает независимо от всего, но вот его регулирующее влияние всякий раз устраняется критическим восприятием и направленной волей, поскольку противодействие как таковое кажется несовместимым с сознательной направленностью. В этом отношении психика цивилизованного человека уже не является саморегулируемой системой; скорее, ее можно сравнить с машиной, у которой чувствительность к изменению скорости ослаблена до той степени, что она способна причинить себе урон, но, с другой стороны, остается подверженной произвольным манипуляциям односторонней воли.

[160] Сама особенность функционирования психического заключается в том, что, когда противодействие бессознательного подавляется, оно утрачивает свое регулирующее влияние. Затем оно начинает оказывать ускоряющее и усиливающее воздействие на сознательные процессы. Выглядит так, словно противодействие лишается своего регулирующего влияния и полностью растрачивает энергию, ведь складываются условия, при которых не только не возникает никакого тормозящего противодействия, но и при которых энергия этой реакции дополняет энергию направленного сознательного процесса. Безусловно, это естественным образом облегчает осуществление осознанных намерений, но поскольку эти намерения ничто не сдерживает, они вполне могут реализовываться в ущерб системе в целом. Например, когда кто-то делает довольно смелое утверждение и подавляет противодействие, отвергая вполне обоснованные сомнения, он может себе во вред настаивать на своей точке зрения.

[161] Простота устранения противодействия пропорциональна степени разобщенности психического, которая ведет к утрате инстинктивного начала. Это характерная и обязательная черта личности цивилизованного человека, ведь инстинкты в своей исходной силе могут сделать адаптацию к обществу практически невозможной. Речь не о полной атрофии инстинктов, а в большинстве случаев лишь о стойких последствиях образования, которое ни за что не пустило бы столь глубокие корни, не служи оно интересам индивидуума.

[162] Помимо повседневных случаев, с которыми мы сталкиваемся в нашей практике, хорошим примером подавления регулятивного воздействия бессознательного является книга Ницше «Так говорил Заратустра». Поиски «сверхчеловека» и «последнего (самого презренного) человека» отражают регулирующее влияние, ибо «сверхчеловек» желает увлечь Заратустру обратно, в коллективную область усредненных людей, какой та всегда была, а «последний человек» есть, по сути, персонификация противодействия. Но «лев рыкающий» нравственных убеждений Заратустры загоняет все воздействия, в первую очередь чувство жалости, назад в пещеру бессознательного. Так регулятивное воздействие подавляется, зато тайное противодействие бессознательного не прекращается и явно проявляет себя в дальнейшем творчестве Ницше. Сначала Ницше находит себе противника в Вагнере, которому не может простить «Парсифаля»[140], но вскоре обрушивает весь свой гнев на христианство, в особенности на апостола Павла, который в некотором смысле испытал те же превратности судьбы, что и Ницше. Хорошо известно, что психоз Ницше выражался в отождествлении с «распятым Христом», а позднее – в отождествлении с расчлененным Дионисом[141]. Вследствие этой катастрофы противодействие в конце концов вырвалось на поверхность.

[163] Другим примером может служить классическая мегаломания, сохраненная для потомков четвертой главой Книги Даниила. Навуходоносору, пребывавшему в расцвете могущества, приснилось, что он обречен на гибель, если только не смирит свою гордыню. Даниил истолковал это сновидение вполне умело, но к нему не прислушались. Последовавшие события показали, что его толкование было верным, поскольку Навуходоносор, подавив регулирующее воздействие бессознательного, пал жертвой психоза, содержавшего в себе то самое противодействие, которого он стремился избежать: царь земли превратился в животное[142].

[164] Один знакомый однажды пересказал мне свой сон, в котором он шагнул в пустоту с вершины горы. Я объяснил ему кое-что о воздействии бессознательного и посоветовал воздержаться от опасных горных походов, страстным любителем которых он был. Но знакомый лишь посмеялся. Несколько месяцев спустя, во время восхождения на гору, он действительно шагнул в пустоту и погиб.

[165] Любой человек, который видел, как подобное случается снова и снова с различной степенью драматической интенсивности, поневоле задумается. Он начнет понимать, насколько легко упустить из виду регулирующее влияние бессознательного, и осознает, что следует обращать пристальное внимание на подсознательные регулятивные процессы, столь необходимые для нашего умственного и физического здоровья. Соответственно, он постарается помочь себе, развивая самонаблюдение и самокритику. Правда, простого самонаблюдения и интеллектуального самоанализа совершенно недостаточно для установления контакта с бессознательным. Ни одно человеческое существо не в состоянии избежать неприятных ощущений, но каждый человек старается от них отстраниться, в особенности если он видит способ эти ощущения обойти. Осознание регулятивного воздействия бессознательного как раз открывает такую возможность и на самом деле устраняет немалое число неприятных ощущений. Мы в силах отказаться от великого множества окольных путей, единственной отличительной чертой которых являются утомительные конфликты. Само по себе скверно то, что мы вынуждены идти окольными путями и допускать болезненные ошибки на чужой, неизведанной территории, но заблудиться в густозаселенной местности с обилием широких дорог – уже перебор. Каковы же тогда способы получения знания о регулирующих факторах?

[166] Если нет способности фантазировать свободно, мы вынуждены прибегнуть к искусственным средствам. Основанием для обращения за помощью обычно выступает подавленное или беспокойное состояние ума, которому мы не можем найти адекватного объяснения. Пациент, естественно, может привести сколько угодно рациональных причин – достаточно сослаться, скажем, на плохую погоду. Но ни одна из этих причин не может быть по-настоящему удовлетворительным объяснением, поскольку каузальное объяснение состояний такого типа, как правило, удовлетворяет лишь постороннего – и то до определенной степени. Посторонний человек рад тому, что его потребность в каузальном объяснении более или менее удовлетворяется; ему довольно знать, откуда что берется, и он не ощущает тех вызовов, которые ввергают пациента в депрессию. Пациент же хочет знать, чего ради он страдает и как найти исцеление. В самой интенсивности эмоционального беспокойства кроется его ценность, та энергия, которой он должен располагать, чтобы преодолеть состояние ослабленной адаптации. Подавлением этого состояния или умалением его последствий рациональными доводами ничего не добьешься.

[167] Следовательно, ради овладения энергией, находящейся в «неположенном» месте, человек должен превратить свое эмоциональное состояние в основу или отправную точку этой процедуры. Он должен как можно лучше осознать собственное умонастроение, полностью в него погрузиться и перенести на бумагу все возникающие у него фантазии и ассоциации. Фантазиям следует дать полнейшую свободу, но не так, чтобы они покинули орбиту своего объекта, то есть аффекта, запустив в действие механизм ассоциативного процесса, разновидность «цепной реакции». Эти «свободные ассоциации», если цитировать Фрейда, уводят от объекта к всевозможным комплексам, и нельзя быть уверенным в том, что они как-то связаны с аффектом и не являются психическими искажениями, его заменяющими. Из предельной сосредоточенности на объекте возникает более или менее точное отражение умонастроения, которое воспроизводит содержимое депрессии либо конкретно, либо символически. Поскольку депрессия не является порождением сознательного разума, поскольку она представляет собой результат нежелательного вторжения бессознательного, образ умонастроения есть картина содержания и устремлений бессознательного, сгруппированных в депрессии. Процедура целиком равнозначна процессу обогащения и разъяснения аффекта, вследствие чего аффект и его содержимое становятся ближе к осознанию, делаются одновременно более четкими и более понятными. Эта работа сама по себе способна оказывать благоприятное и воодушевляющее воздействие. При любом исходе она создает новую ситуацию, поскольку ранее изолированный аффект обретает некоторую четкость, артикулируется в идее благодаря помощи и сотрудничеству со стороны сознательного разума. Таковы истоки трансцендентной функции, то есть коллаборации содержаний сознания и бессознательного.

[168] С эмоциональным смятением можно справиться и другим способом, не проясняя его интеллектуально, но придавая ему визуальную форму. Пациенты с определенным талантом к рисованию могут выражать свое настроение посредством рисунков. Причем не имеет значения, соответствует ли рисунок техническим или эстетическим нормам; важно, чтобы он передавал свободу фантазии и отражал желание автора выразить себя как можно полнее. В целом эта процедура мало отличается от описанной выше. Здесь тоже получают результат, на который воздействуют и сознание, и бессознательное, и этот результат олицетворяет стремление бессознательного к свету и стремление сознания к вещественности.

[169] Впрочем, мы часто сталкиваемся со случаями, когда нельзя выделить какое-то ярко выраженное настроение или депрессию, когда имеется лишь общее смутное недовольство, лишь ощущение неприятия всего и вся, нечто вроде скуки или невнятного отвращения, неясной, но мучительной пустоты. В таких случаях нет конкретной отправной точки, и ее нужно создать. Здесь необходима особая интроверсия либидо, для которой желательно обеспечить благоприятные внешние условия, наподобие полного покоя, в особенности ночью, когда либидо все равно направляется интровертно. («Ночь: теперь говорят громче все бьющие ключи. И моя душа тоже бьющий ключ»[143].)

[170] Критическое восприятие подлежит устранению. Люди, склонные к визуальности, должны сосредоточиться на ожидании проявления внутреннего образа. Как правило, такая фантастическая картина действительно проявляется – порой гипнагогически[144], – и ее следует тщательно изучить и перенести на бумагу. Те, кто склонен к слуховым и вербальным образам, слышат обычно некие слова внутри себя, обрывки, быть может, внешне бессмысленных фраз, которые, тем не менее, также следует старательно записывать. Некоторые в подобные мгновения попросту внемлют своему «внутреннему» голосу. Вообще-то не так мало людей, хорошо осознающих, что в них живет некий внутренний критик или судья, который немедленно оценивает все их высказывания и поступки. Безумцы слышат этот голос непосредственно, как слуховую галлюцинацию. Но и нормальные люди, если их внутренняя жизнь достаточно активна, тоже способны без всякого труда воспроизводить этот неслышимый другим голос, пускай он, известный своей назойливостью и докучливостью, почти постоянно подавляется. Таким людям довольно просто извлекать бессознательный материал и тем самым формировать основу трансцендентной функции.

[171] Есть также люди иного типа, которые внутри себя ничего не видят и не слышат, зато их руки обладают своего рода даром выражать бессознательное. Такие люди могут с большой пользой работать с пластичными материалами. Люди, способные выражать бессознательное телесными движениями, встречаются крайне редко. То обстоятельство, что движения непросто запечатлеть умом, следует восполнять последующим старательным зарисовыванием движений, чтобы они не стерлись из памяти. Еще более редким, но не менее ценным даром является автоматическое письмо[145], непосредственно на бумаге или с помощью планшетки. Оно тоже дает хорошие результаты.

[172] Теперь мы подошли к следующему вопросу – как поступать с материалом, полученным одним из вышеописанных способов? На этот вопрос нельзя дать никакого априорного ответа; лишь когда сознательный разум сталкивается с плодами бессознательного, его реакция, вызванная этим столкновением, определяет последующую процедуру. Только практический опыт способен указать нам верный путь. По собственному опыту могу сделать вывод о существовании двух основных подходов. Первый – это творческое формулирование, а второй – понимание.

[173] Там, где преобладает принцип творческого формулирования, материал постоянно меняется и накапливается до тех пор, пока не происходит нечто вроде сведения мотивов в более или менее стереотипные символы. Они стимулируют творческую фантазию и выполняют преимущественно роль эстетических мотивов. Тем самым мы обращаемся к эстетической проблеме художественного формулирования.

[174] Если, с другой стороны, преобладает принцип понимания, эстетическая составляющая вызывает относительно слабый интерес и порой даже воспринимается как досадная помеха. В таких случаях наблюдается ожесточенная борьба за понимание смысла творения бессознательного.

[175] При том что эстетическое формулирование в основном склоняется к сосредоточенности на формальной стороне мотива, интуитивное понимание зачастую пытается постигнуть смысл по скудным, почти несущественным намекам, не принимая во внимание те поднимающиеся на поверхность сознания элементы, которые сформулированы более четко.

[176] Ни один из этих подходов не может быть реализован произвольным усилием воли; каждый из них является в значительной степени результатом специфического склада конкретной личности. Оба подхода характеризуются собственными типичными ошибками и способны запутать человека. Опасность эстетического подхода заключается в превознесении формальной или «художественной» ценности плода фантазии: либидо отвлекается от реальной цели трансцендентной функции и растрачивается на второстепенные, чисто эстетические задачи художественного самовыражения. Опасность стремления понять смысл заключается в переоценке содержания, которое подвергается интеллектуальному анализу и толкованию, так что утрачивается символический, по существу, характер творения. До определенного момента возможно следовать этими путями, удовлетворяя свои эстетические или интеллектуальные потребности, в зависимости от того, какие из них доминируют в конкретном случае. Однако надлежит помнить об опасностях, которыми чреваты оба подхода, ведь по достижении известного уровня психического развития материал бессознательного начинает сильно переоцениваться как раз потому, что до этого ему не придавалось вообще никакого значения. Эта переоценка выступает одним из величайших препятствий при артикулировании материала бессознательного. Она обнажает коллективные нормы, по которым оценивается все индивидуальное; ничто не признается хорошим или красивым, если оно не соответствует коллективной схеме, хотя верно, что современное искусство предпринимает попытки исправить такое положение дел. Отсутствует не коллективное признание индивидуального творения, а его субъективная оценка, понимание смысла и ценности этого творения для индивидуума. Разумеется, это чувство неполноценности применительно к своему творению не является непреложным правилом. Иногда мы сталкиваемся с его прямой противоположностью – с наивной и некритичной переоценкой в сочетании с требованием коллективного признания сразу после преодоления исходного ощущения неполноценности. Или первоначальная переоценка, напротив, может легко превратиться в уничижительный скептицизм. Эти ошибочные суждения возникают в бессознательном индивидуума из-за неуверенности в себе: индивидуум либо судит исключительно по коллективным меркам, либо, по причине своего раздутого эго (Ich-Inflation[146]), утрачивает реальное восприятие самого себя.

[177] Кажется, что один подход выступает в качестве регулирующего принципа для другого; они связаны друг с другом взаимным дополнением. Опыт подтверждает эту схему. Насколько возможно на данном этапе делать обобщающие выводы, мы могли бы сказать, что эстетическое формулирование нуждается в понимании смысла, а понимание нуждается в эстетическом формулировании. Итак, оба подхода дополняют друг друга и в этом взаимодополнении образовывают трансцендентную функцию.

[178] Первые шаги в любом из указанных направлений делаются в соответствии с одним и тем же принципом: сознание предоставляет свои средства выражения в распоряжение бессознательного. Поначалу от сознания ничего больше не требуется, иначе оно оказывало бы чрезмерное воздействие. Уступая содержательную форму, сознание при этом подвергается, насколько это возможно, случайным идеям и ассоциациям, поступающим из бессознательного. Естественно, это нечто наподобие болезненного удара по сознанию с его точки зрения. Для лучшего понимания стоит вспомнить, каким способом представляют себя обычно элементы бессознательного: они или слишком слабы по своей природе, чтобы преодолеть порог сознания самостоятельно, или несовместимы с сознанием и потому вытесняются и подавляются по множеству причин. Как правило, они воспринимаются как нежелательные, неожиданные, иррациональные, а их отторжение или подавление ощущается как вполне оправданное. Лишь малая их часть обладает какой-либо необычной ценностью, с коллективной или с индивидуальной точки зрения. Но элементы, лишенные ценности для коллектива, могут быть чрезвычайно ценными для индивидуума. Этот факт находит свое выражение в эмоциональной реакции, вне зависимости от того, положительная она или отрицательная. Общество тоже оказывается расколотым в вопросе принятия новых, непривычных идей, которые навязывают эмоциональность. Цель первоначальной процедуры состоит в обнаружении элементов с чувственной заряженностью, поскольку в таких случаях мы неизменно попадаем в ситуации, когда односторонность сознания сталкивается с сопротивлением инстинктивной области.

[179] Эти два пути не расходятся до тех пор, пока для одного типа личности не приобретает главенствующее значение эстетическая задача, а для другого типа личности – задача интеллектуальная. В идеале оба качества могли бы сосуществовать друг с другом или ритмично сменять друг друга, то есть наблюдалось бы чередование творчества и понимания. Едва ли возможно, чтобы одно могло существовать без другого, пусть на практике иногда случается так: творческий порыв овладевает объектом, вытесняя смысл, или стремление к пониманию подавляет потребность в придании объекту формы. Бессознательное прежде всего желает четкого проявления, а этого можно достичь только за счет обретения формы; также оно хочет, чтобы о нем судили, лишь когда все, что у него есть сказать, получит уловимую форму. Именно по этой причине Фрейд настаивал на выражении содержания сновидений как такового в форме «свободных ассоциаций», уже за которыми должно следовать толкование.

[180] Далеко не всегда бывает достаточно просто выявить концептуальный контекст сновидения. Зачастую необходимо прояснить смутное содержание сна посредством придания ему зримой формы. Это можно сделать с помощью рисунка, картины или скульптуры. Нередко руки догадываются, как разрешить загадку, над которой тщетно бьется интеллект. Придавая содержанию форму, мы видим сновидение более подробно в состоянии бодрствования, и всякое исходно непонятное, изолированное событие интегрируется в сферу целостной личности, пускай оно изначально не осознается. Эстетическое формулирование здесь останавливается и отказывается от любых попыток осмыслить происходящее. Порой это приводит к тому, что пациенты начинают воображать себя художниками – разумеется, непонятыми. Желание понять, если оно не сопровождается тщательным формулированием, начинается со случайной идеи или ассоциации, следовательно, оно лишено адекватной основы. У него больше шансов реализоваться, если ему предшествует творческая формулировка. Чем слабее сформирован и развит первоначальный материал, тем выше опасность подчинения понимания не эмпирическим фактам, а теоретическим и нравственным соображениям. Тот тип понимания, который интересует нас сейчас, заключается в реконструкции смысла, присущего изначальной «случайной» идее.

[181] Очевидно, что такая процедура будет обоснованной только в том случае, когда для нее имеется достаточно серьезный повод. Точно так же ведущая роль может достаться бессознательному, лишь если оно уже несет в себе волевое начало. Естественно, что это происходит единственно тогда, когда сознательный разум обнаруживает себя в критической ситуации. Стоит содержимому бессознательного обрести форму и стоит постигнуть смысл формулировки, как встает вопрос относительно способов, какие отношения сложатся у бессознательного с эго и как примирить эго и бессознательное. Это вторая и более важная стадия процедуры, сочетание противоположностей ради создания третьего элемента, трансцендентной функции. На этой стадии ведущая роль принадлежит уже не бессознательному, а эго.

[182] Здесь мы не будем определять индивидуальное эго, укажем, что рассматриваем его в банальном значении, как тот постоянный центр сознания, присутствие которого проявляется в наших ощущениях с раннего детства. Эго сталкивается с психическим творением, которое самим своим существованием во многом обязано бессознательным процессам, а потому до определенной степени противостоит эго и его проявлениям.

[183] Такая точка зрения необходима для того, чтобы прийти к соглашению с бессознательным. Позиция эго должна сохранять ценность, равную противоположной ценности бессознательного, и наоборот. Тут не обойтись без чрезвычайно важного предостережения: если сознательный разум цивилизованного человека оказывает на бессознательное сдерживающее воздействие, то и открытое заново бессознательное нередко опасно воздействует на эго. Сходно с тем, каким образом эго подавляло бессознательное ранее, освободившееся бессознательное может оттеснить эго и завладеть им. Налицо опасность того, что эго, так сказать, «потеряет голову» и потому не сможет защитить себя от давления эмоциональных факторов; такая ситуация часто наблюдается на ранней стадии шизофрении. Этой опасности не было бы вовсе или она не была бы настолько грозной, если бы процесс взаимодействия с бессознательным так или иначе лишал аффекты их динамики. Именно это и происходит в реальности, когда противоположная позиция эстетизируется или интеллектуализируется. Но противостояние с бессознательным должно быть многосторонним, поскольку трансцендентная функция не является парциальным процессом, идущим в обусловленном направлении; это полноценное, интегрированное событие, в которое включены или должны быть включены все проявления психического. Значит, аффект должен разворачиваться во всей своей полноте. Эстетизация и интеллектуализация воплощают собой замечательное оружие против опасных аффектов, но их следует применять только в случае действительно серьезной угрозы, а не для того, чтобы избежать выполнения необходимой работы.

[184] Благодаря фундаментальным открытиям Фрейда мы знаем, что эмоциональные факторы заслуживают пристального рассмотрения при лечении неврозов. Личность как целое должна восприниматься всерьез, и это правило относится как к аналитику, так и к пациенту. Насколько тщательно аналитику надлежит укрываться за щитом теории – вопрос деликатный, здесь приходится полагаться на личное благоразумие. В любом случае лечение невроза – это не психологическая разновидность «водолечения», а обновление личности, работа во всех направлениях и проникновение во все области жизни. Примирение с противоположной позицией – важное условие, от которого порой зависит очень многое. Серьезное отношение к другой стороне есть существенная предпосылка этого процесса, ведь только таким образом регулирующие факторы могут оказывать влияние на наши действия. Но серьезное отношение к другой стороне не требует буквального понимания: мы должны показать, что уважаем бессознательное, чтобы у него появилась возможность сотрудничать с сознанием, вместо автоматического провоцирования взаимного беспокойства.

[185] Итак, для соглашения с бессознательным нужно не просто обосновать точку зрения эго, но и наделить бессознательное теми же полномочиями. Эго берет на себя ведущую роль, но и бессознательное должно иметь право голоса – audiatur et altera pars[147].

[186] Способ, которым этого можно добиться, лучше всего показывают те случаи, когда люди более или менее отчетливо слышат свой «внутренний» голос. Для них технически не составляет никакого труда записать услышанное и ответить на заявления «внутреннего» голоса с точки зрения эго. Перед нами, по сути, обыкновенный диалог между двумя равноправными человеческими существами, каждое из которых уважает и ценит аргументы другого и считает нужным изменять конфликтные точки зрения за счет сравнения и дискуссии (или ради того, чтобы четко различать приводимые доводы). Поскольку на пути к соглашению нередко возникают препятствия, в большинстве случаев имеет место длительный конфликт, требующий жертв с обеих сторон. Такие «дружественные сближения» вполне возможны и между пациентом и аналитиком, причем роль адвоката дьявола, естественно, достается последнему.

[187] В наши дни мы с ужасающей ясностью видим, сколь малое число людей способно считаться с точкой зрения других, хотя эта способность является фундаментальным и обязательным условием существования любого человеческого сообщества. Всякий, кто желает жить в согласии с самим собой, должен учитывать эту основополагающую проблему. Ибо в той мере, в какой человек не признает правоты другого, он отказывает в праве на существование своему внутреннему «другому» – и наоборот. Способность к внутреннему диалогу есть краеугольный камень, на котором зиждется наша внешняя объективность.

[188] Кажется, что процесс соглашения с бессознательным очень прост при наличии внутреннего диалога, но все, конечно, намного труднее в тех случаях, когда доступны лишь визуальные образы, язык которых достаточно красноречив для тех, кто его понимает, однако воспринимается как нечто вроде языка глухонемых теми, кто его не понимает. Столкнувшись с такими образами, эго должно перехватить инициативу и задаться вопросом: «Как на меня действует этот знак?»[148] Этот фаустовский вопрос может привести к ответу, который прольет толику света. Чем прямее и естественнее ответ, тем более он ценен, потому что прямота и естественность означают более или менее полноценную реакцию. Совсем не обязательно доводить столкновение с бессознательным до сознания во всех подробностях. Зачастую полноценная реакция не предусматривает тех теоретических предположений, взглядов и концепций, которые делают возможным ясное понимание. В таких случаях надлежит довольствоваться бессловесными, но внушающими доверие чувствами, которые заменяют теории и понятия и являются более ценными, чем умные разговоры.

[189] Обмен аргументами и аффектами отражает трансцендентную функцию противоположностей. Конфронтация двух позиций порождает заряженное энергией напряжение и создает нечто третье – не мертворожденную логику в соответствии с принципом tertium поп datur[149], а перемещение из «живой взвеси» между противоположностями, рождение живого начала, ведущего к новому уровню бытия, в новую ситуацию. Трансцендентная функция проявляет себя как качество соединившихся противоположностей. До тех пор пока держатся раздельно – естественно, с целью избежать конфликта, – они не функционируют и остаются инертными.

[190] В какой бы форме противоположности не проявлялись в индивидууме, всегда в основе будет потерянное и застрявшее в односторонности сознание, пред которым возникает образ инстинктивной целостности и свободы. Так возникает картина антропоида и архаического человека с их, с одной стороны, предположительно беспредельным миром инстинктов, а с другой – с часто неправильно понимаемым миром духовных идей; этот человек, компенсируя и исправляя нашу односторонность, выступает из темноты и показывает нам, каким образом и где мы сбились с основного пути, искалечив себя психически.

[191] Здесь я должен удовлетвориться описанием внешних форм и возможностей трансцендентной функции. Другой, еще более важной задачей будет описание содержания этой функции. По этой теме уже накоплено изрядное количество материала, но преодолены далеко не все трудности с его представлением. Нужно провести ряд подготовительных исследований, прежде чем будет заложен концептуальный фундамент, который позволит четко и внятно объяснить содержание трансцендентной функции. К сожалению, мне пришлось на собственном опыте убедиться в том, что научная общественность не везде готова выслушивать чисто психологические доводы; она либо воспринимает эти доводы слишком лично, либо одержима философскими или интеллектуальными предубеждениями. Вследствие этого любое осмысленное признание значимости психологических факторов становится практически невозможным. Если люди воспринимают происходящее чересчур лично, их суждения всегда будут субъективными, и они объявят немыслимым все, что не умещается в рамки их собственного разумения или той картины мира, которая для них предпочтительна. Они совершенно не способны понять, что ценное для них может не быть ценным для другого человека с иной психологией. Мы по-прежнему очень далеки от обладания схемой, пригодной для объяснения всех случаев жизни.

[192] Одним из величайших препятствий на пути к психологическому пониманию является инквизиторское по сути стремление узнать, считать тот или иной добавляемый психологический фактор «истинным» или «правильным». Если описание этого фактора не содержит ошибок или лжи, значит, он истинен сам по себе и доказывает собственную истинность самим своим существованием. С тем же успехом можно спрашивать, признавать ли утконоса «истинным» или «правильным» созданием Творца. Столь же наивным видится предубежденное отношение к той роли, которую мифологические допущения играют в жизни психического. Раз они не являются «правдой», то, как нам доказывают, им нет места в научном объяснении. Но мифологемы существуют, даже если их утверждения не совпадают с нашей, ничем не подтверждаемой идеей «истины».

[193] Поскольку процесс соглашения с контр-позицией отличается цельностью, из него нельзя исключать ни одно проявление. Все должно участвовать в процессе, пусть даже осознанными оказываются лишь отдельные фрагменты. Сознание непрерывно расширяется посредством противостояния ранее бессознательному содержанию или – так будет точнее – может расширяться, если возьмет на себя труд интегрировать это содержание. Естественно, так происходит далеко не всегда. Даже если налицо достаточно интеллекта для понимания самой процедуры, может обнаружиться недостаток мужества и уверенности в себе, или человек может оказаться слишком ленивым, умственно и нравственно, или слишком трусливым, чтобы предпринять такое усилие. Но там, где присутствуют все необходимые предпосылки, трансцендентная функция не только становится ценным дополнением к психотерапевтическому лечению, но и дает пациенту великолепную возможность помочь аналитику собственными ресурсами порвать с зависимостью, которая нередко ощущается как унизительная. Это возможность самому добиться своего освобождения и найти смелость быть самим собой.

Обзор теории комплексов

Инаугурационная лекция, прочитанная 5 мая 1934 г. в Высшей технической школе в Цюрихе. Была опубликована в том же году в университетском сборнике под названием «Работы сотрудников ВТШ по культуре и государственному управлению» («Kultur- und Staatswissenschaftliche Schriften der Eidgenössischen Technischen Hochschule»). В 1948 г. немного переработанная статья вошла в авторский сборник «О психической энергии и сущности сновидений».

Обзор теории комплексов

[194] Современная психология имеет то общее с современной физикой, что ее метод получает гораздо большее интеллектуальное признание, нежели сам предмет. Этот предмет, психическое, поистине бесконечен в своих разнообразных проявлениях, настолько широк и ничем не скован, что все даваемые ему определения трудно, если вообще возможно, разъяснить, тогда как определения, основанные на наблюдении и проистекающей из него методе, могут – или, в конце концов, должны – иметь количественное выражение. Психологическое исследование исходит из этих эмпирически или произвольно определенных факторов и описывает психическое с точки зрения изменения этих факторов. Тем самым психическое трактуется как нарушение возможной схемы поведения, установленной тем или иным методом. Подобная процедура cum grano salis[150] характерна для естественных наук вообще.

[195] Не требует доказательства тот факт, что при таких обстоятельствах почти все зависит от метода и его исходных положений, которые в значительной степени определяют результат. Фактический объект исследований, безусловно, играет здесь определенную роль, но он не может вести себя подобно самостоятельному существу, если оставить его в покое в естественных условиях. Поэтому в экспериментальной психологии, а особенно в психопатологии, уже давно признано, что конкретная экспериментальная процедура не в состоянии отразить целиком психический процесс как таковой: между этим процессом и экспериментом, который можно было бы назвать «экспериментальной ситуацией», существует некоторое психическое состояние. Эта психическая «ситуация» порой ставит под угрозу весь эксперимент, ассимилируя не только экспериментальную процедуру, но и лежащие в ее основе цели. Под «ассимиляцией» мы понимаем отношение со стороны субъекта, который неверно интерпретирует эксперимент, поскольку изначально имеет непреодолимую склонность рассматривать его, так сказать, в качестве теста на сообразительность или как нескромную попытку заглянуть «за кулисы» души. Такое отношение маскирует процесс, который экспериментатор пытается рассмотреть.

[196] Опыт подобного рода хорошо знаком тем, кто выполняет ассоциативные тесты, и было обнаружено, что метод измерения средней скорости реакции и ее качества обеспечивает малозначимые результаты, вторичные в сравнении с теми, какие получают, оценивая воздействие на этот метод автономной психики, то есть с результатами ассимиляции. Именно тогда я открыл чувственно заряженные комплексы, которые ранее воспринимались как провальные реакции.

[197] Открытие комплексов и явления ассимиляции, ими вызываемого, предельно ясно показало несостоятельность старой точки зрения – восходящей к Кондильяку[151], – которая допускала изучение изолированных психических процессов. Не существует изолированных психических процессов, как не существует изолированных жизненных процессов; во всяком случае, пока не найдено экспериментальных способов их выявить[152]. Только благодаря специальной тренировке внимания и сосредоточенности субъект способен изолировать процесс таким образом, чтобы тот отвечал требованиям эксперимента. Но это уже другая «экспериментальная ситуация», которая отличается от ранее описанной тем, что здесь роль ассимилирующего комплекса перехватывает сознательное мышление, а прежде это делали более или менее бессознательные низшие комплексы.

[198] Все сказанное совершенно не означает, что ценность эксперимента подвергается сомнению в каком-либо фундаментальном смысле; мы лишь указываем на ее ограниченность как на критически важный фактор. В области психофизиологических процессов – например, сенсорного восприятия или двигательных реакций, где цель эксперимента очевидно не подразумевает ущерба, – преобладают чисто рефлекторные механизмы и ассимиляция почти не наблюдается, так что сколько-нибудь явных нарушений эксперимента, по существу, нет. Но все обстоит иначе в области более сложных психологических процессов, где экспериментальную процедуру нельзя свести к ряду четко определенных возможностей. Здесь, с исчезновением барьеров, которые возникали через постановку специфических целей, открываются широчайшие возможности, исходно создающие порой предпосылки для возникновения психологических ситуаций, которые мы называем «группировками» (Konstellation). Этот термин просто-напросто отражает тот факт, что внешние обстоятельства высвобождают психический процесс, в ходе которого определенное содержание объединяется и провоцирует действие. Когда мы говорим, что личность «сгруппирована», то имеем в виду, что человек занял позицию, по которой можно предполагать, что он будет реагировать соответствующим образом. Но группировка есть автоматический процесс, который происходит непроизвольно и который невозможно остановить со стороны по собственному желанию. Сгруппированные элементы суть четко оформленные комплексы, обладающие собственной специфической энергией. Например, когда под экспериментом подразумевается ассоциативный тест, комплексы будут оказывать на его ход сильное воздействие, стимулируя возмущения или – реже – прячась за конкретной реакцией, которую, впрочем, возможно распознать, так как такие реакции перестают соответствовать смыслу тестового слова. Образованные субъекты, наделенные силой воли, могут через вербальную моторику отсекать значение тестового слова быстрой реакцией, и в итоге слово вообще не будет их достигать. Но это срабатывает только в том случае, когда защите подлежат по-настоящему важные личные тайны. Искусство Талейрана[153] использовать слова для сокрытия мысли дано немногим. Необразованные же люди, а в особенности женщины, защищают себя посредством ценностных предикатов (wertpraedikate). В результате часто наблюдается комический эффект. Ценностные предикаты суть качества чувств – ср. «красивый», «хороший», «дорогой», «милый», «дружелюбный» и т. д. В ходе беседы нередко можно заметить, как некоторые люди находят все подряд «интересным», «очаровательным», «приятным», «восхитительным» или – если они англичане – «изысканным», «изумительным», «великолепным», «превосходным» и (это излюбленное словечко) «обворожительным»[154]. Но тем самым они прячут полное отсутствие интереса или таким способом удерживают собеседника на расстоянии. А подавляющее большинство субъектов не в состоянии помешать своим комплексам цепляться к определенным словам-стимулам, когда проявляются различные симптомы беспокойства, главным из которых является задержка реакции. Можно также комбинировать эксперимент с измерениями электрического сопротивления кожи, впервые выполненными Ферагутом[155]: так называемое явление психогальванического рефлекса дополнительно указывает на нарушение реакции комплексами.

[199] Ассоциативный тест вызывает общий интерес в том отношении, что он, в отличие от прочих сравнительно простых психологических экспериментов, воспроизводит психическую ситуацию диалога и одновременно позволяет осуществлять достаточно точную количественную и качественную оценку. Вместо вопросов в облике конкретных речевых конструкций субъект вынужден работать с условными, двусмысленными и, следовательно, приводящими в замешательство словами-стимулами, причем требуется не развернутый ответ, а реакция одним словом. Посредством тщательного наблюдения за нарушениями реакций вскрываются и отмечаются факты, которые часто невольно пропускаются в обычной беседе, и это дает возможность прояснить то, что указывает на невысказываемую основу, на те состояния готовности, или группировки, о которых упоминалось выше. Происходящее во время ассоциативного теста соответствует событиям в ходе общения двух людей. В обоих случаях налицо экспериментальная ситуация, которая группирует комплексы, ассимилирующие предмет разговора или ситуацию в целом, включая участников разговора. Беседа теряет свой объективный характер и реальную цель, поскольку группирующие комплексы вмешиваются в интенции говорящих и могут даже вкладывать в их уста ответы, которые они впоследствии не вспомнят. Этот феномен используется на практике при перекрестных допросах свидетелей. Его место в психологии занимает так называемый эксперимент повтора, который обнаруживает и локализует провалы в памяти. Скажем, после сотни реакций субъекта спрашивают, какие именно ответы он давал на отдельные тестовые слова. Провалы или фальсификации памяти проявляются с умеренной регулярностью во всех областях ассоциаций, нарушенных комплексами.

[200] До сих пор я намеренно избегал обсуждения природы комплексов, исходя из молчаливого допущения того, что эта природа, в общем-то, известна. Слово «комплекс» в психологическом значении проникло в обыденную речь как в немецком, так и в английском языках. Сейчас все знают, что у людей «есть комплексы». Не столь хорошо известно, хотя намного более важно с точки зрения теории, что комплексы могут обладать нами. Существование комплексов подвергает серьезному сомнению наивное предположение о единстве сознания, которое отождествляется с «психическим», и верховенстве воли. Всякая группировка комплексов означает наличие расстройства сознания. Единство сознания нарушается, а воление либо затрудняется, либо становится и вовсе невозможным. Даже память нередко и заметно страдает, как мы видели, от воздействия комплексов. Следовательно, комплекс должен считаться психическим фактором, который энергетически обладает ценностью, порой превосходящей ценность наших осознаваемых намерений, иначе подобные нарушения сознательного порядка попросту бы не случались. По сути, активный комплекс на короткий срок вводит нас в состояние принуждения, навязчивого мышления и действия, то есть в состояния, для которых при соответствующих обстоятельствах единственным подходящим определением может стать юридическое понятие пониженной ответственности.

[201] Но что же все-таки такое «чувственно заряженный» комплекс с научной точки зрения? Это образ определенной психической ситуации, который сильно окрашен эмоционально и к тому же несовместим с привычными установками сознания. Этот образ имеет сильную внутреннюю связанность, собственную целостность и вдобавок относительно высокую автономность, следовательно, подчиняется сознательному разуму лишь в ограниченной степени и проявляет себя как одушевленное постороннее тело в области сознания. Комплекс обычно подавляется усилием воли, но его существование не прекращается, поэтому при первой же возможности он заявляет о себе с прежней силой. Ряд экспериментальных исследований как будто показывает, что кривая его активности или интенсивности имеет волнообразный характер, с «длиной волны», измеряемой несколькими часами, днями или неделями. Этот крайне запутанный вопрос пока остается непроясненным.

[202] Мы должны выразить благодарность французским психопатологам, прежде всего Пьеру Жане, за наше сегодняшнее знание об экстремальной разобщенности сознания. Жане и Мортон Принс[156] причастны к выявлению четырех или пяти расщеплений личности, и выяснилось, что каждый фрагмент личности обладает собственным характером и собственной обособленной памятью. Эти фрагменты существуют относительно независимо один от другого и могут взаимно замещать друг друга в любой момент времени, что означает высокую степень автономности каждого из них. Мои изыскания в области комплексов подтверждают эту довольно неутешительную картину возможного распада психики, так как не существует принципиального различия между фрагментом личности и комплексом. Они выказывают множество признаков существенного сходства, но лишь до тех пор, пока дело не касается деликатного вопроса о фрагментированном сознании. Личностные фрагменты, несомненно, располагают собственным сознанием, но пока никто не смог объяснить, разумны ли, сознательны ли также столь малые психические фрагменты, как комплексы. Должен признать, что этот вопрос часто занимает мои мысли, ведь комплексы ведут себя подобно «картезианским бесам»[157] и, похоже, получают удовольствие от своих «проделок». Они подсовывают человеку не то слово, заставляют забыть имя человека, которого с кем-то знакомишь, вызывают першение в горле в миг наиболее возвышенного фортепьянного пассажа на концерте, побуждают опоздавшего, который крадется на цыпочках, с грохотом переворачивать стул. Они подстрекают нас поздравлять скорбящих на похоронах, вместо того чтобы выражать соболезнования, словом, принуждают нас ко всем тем раздражающим образчикам поведения, которые Фридрих Теодор Фишер[158] приписывал «проказливости объекта»[159]. Это действующие лица наших сновидений, которым мы так бессильно противостоим; это эльфы, столь показательно описанные в датском фольклоре – в сказке о священнике, который пытался обучить двух эльфов Господней молитве (те прилагали неимоверные усилия, чтобы вслед за ним правильно повторять слова, но уже в первой фразе не удержались и произнесли: «Отец наш, который не на небесах»). Как можно догадаться по теоретическим выкладкам, эти проказливые комплексы необучаемы.

[203] Надеюсь (и прячу за спиной изрядную горсть соли), что никто не станет сильно возражать против этакого метафорического парафраза научной проблемы. Но даже самая строгая формулировка феноменологической теории комплексов не в состоянии игнорировать примечательный факт их автономии; чем глубже проникаешь в их природу – я мог бы даже сказать, в их биологию, – тем больше они раскрывают себя как фрагменты расщепленной психики. Психология сновидений вполне ясно показывает, как комплексы проявляются в персонифицированной форме – в отсутствие сознания, способного их сдержать и подавить; они ведут себя как фольклорные домашние духи (heinzelmännchen), которые по ночам топочут по дому. Мы наблюдаем сходное поведение при некоторых психозах, когда комплексы обретают «слышимость» и проявляют себя как «голоса», носящие сугубо личностный характер.

[204] Сегодня можно утверждать почти наверняка, что комплексы на самом деле являются фрагментами расщепленной психики. Своим происхождением они зачастую обязаны так называемой травме, эмоциональному шоку или чему-то такому, что отщепляет от психики индивидуума малую частицу. Разумеется, одной из наиболее распространенных причин их появления служит моральный конфликт, по существу, возникающий из-за явной невозможности сохранить природную целостность человеческой натуры. Такая невозможность предполагает непосредственное расщепление независимо от того, известно об этом сознанию или нет. Как правило, в любом комплексе проявляет себя бессознательное, и это, естественно, в той или иной степени обеспечивает им свободу действий. В таких случаях способность комплексов к ассимиляции становится особенно заметной, поскольку бессознательное помогает комплексам ассимилировать даже эго, в результате чего возникает моментальное и неосознаваемое изменение личности, известное как отождествление с комплексом. В Средние века это явление было известно под другим названием – одержимость. Вероятно, никто не сочтет такое состояние безвредным, и нет фактически ни малейшей разницы между оговоркой, вызванной комплексом, и страшнейшим богохульством; налицо разве что разница в степени проявления. История языка дает тому бесчисленное множество подтверждений. Когда кто-нибудь испытывает то или иное сильное чувство, мы говорим: «Какой бес вселился в него сегодня?», «Он одержим бесом», «Сущая ведьма» и т. д. Используя эти довольно затертые метафоры, мы практически не задумываемся над их подлинным значением, хотя оно лежит на поверхности и отчетливо указывает на тот факт, что более наивные и простодушные люди, в отличие от нас, не «психологизируют» комплексы, вызывающие нарушения, а воспринимают их как вполне самостоятельных существ, то есть как демонов. На поздних уровнях развития сознания сложился интенсивный эго-комплекс, или эго-сознание, поэтому комплексы лишились своей первоначальной автономии, по крайней мере, в проявлениях обыденной речи. Обычно говорят: «У меня есть комплекс», или же доктор успокаивающим тоном сообщает истеричному пациенту: «Ваша боль нереальна, вы просто вообразили, что она вам досаждает». Страх перед инфекцией, вне сомнения, является произвольной фантазией пациента, и все ближние постараются убедить такого человека, что он сам ввел себя в заблуждение.

[205] Нетрудно заметить, что присущее нашим дням восприятие словно подразумевает, что комплекс будто бы создается или «измышляется» пациентом и что комплексов не существовало бы вовсе, не приложи пациент усилий к тому, чтобы их «оживить». При этом, как бы в качестве возражения, твердо установлено, что комплексы обладают значительной степенью автономности, что лишенные органического обоснования так называемые «воображаемые» боли уязвляют ничуть не слабее подлинных, а страх заболеть нисколько не угасает, пусть даже сам пациент, его врач и общественное мнение согласны, что здесь нет ничего реального, кроме плода «воображения».

[206] Перед нами любопытный образчик «апотропеического»[160] мышления, которое полностью соответствует привычке древних народов давать эвфемистические имена; классическим примером может служить, например, πόντος εὔξεινος (Понт Евксинский), «гостеприимное море». Как Эриний («Гневных») крайне предусмотрительно и угодливо именовали Эвменидами («Благосклонными»)[161], так и современный разум воспринимает все внутренние нарушения как собственную деятельность: он попросту их ассимилирует. Конечно, в этом случае не происходит открытого признания апотропеического эвфемизма, имеет место столь же бессознательная склонность превращать автономию комплекса в нереальную, давая ей другое имя. Сознание ведет себя подобно человеку, который слышит подозрительный шум на чердаке, но бежит в подвал, чтобы убедить себя, что в дом не вломился грабитель, а шум всего-навсего послышался. На самом же деле он просто не осмеливается подняться на чердак.

[207] Не сразу бросается в глаза, что страх может быть мотивом, побудившим сознание объяснять комплексы как результат собственной деятельности. Комплексы кажутся настолько тривиальными, настолько смехотворными и «ничтожными», что мы явно их стыдимся и делаем все возможное, чтобы их скрыть. Но будь они на самом деле «ничем», то не доставляли бы столько боли. Болезненное есть то, что причиняет боль, нечто чрезвычайно неприятное и по этой причине само по себе важное и заслуживающее серьезного к себе отношения. Но мы всегда готовы счесть что-либо неприятное нереальным – насколько нам это удается. Невроз сигнализирует о том, что наступил миг, когда уже невозможно обойтись примитивными магическими средствами наподобие апотропеических жестов и эвфемизмов. С этого мгновения комплекс утверждается на поверхности сознания; его больше нельзя обойти, и он шаг за шагом продолжает ассимилировать эго-сознание, в точности так, как раньше эго-сознание пыталось ассимилировать сам комплекс. Это в конечном счете приводит к невротическому расщеплению личности.

[208] Подобное развитие раскрывает изначальную силу комплекса, которая, как я уже говорил, иногда превосходит даже силу эго-комплекса. Только тогда человек понимает, что эго имело все основания практиковаться в магии имен на комплексах, ибо становится ясно, что источник моих страхов есть нечто зловещее, грозящее меня поглотить. Среди тех, кого принято причислять к нормальным, многие обладают «скелетами в шкафу», о существовании которых нельзя упоминать в их присутствии под угрозой смерти, ибо столь велик их страх перед таящимися призраками. Все те, кто до сих пор находится на этапе отрицания своих комплексов как нереальных, используют всякое упоминание о неврозе как доказательство существования особого типа «понурых и унылых» личностей, к числу которых они сами, разумеется, не принадлежат. Как будто заболеть – это привилегия, доступная только больным!

[209] Склонность трактовать комплексы как нереальные через ассимиляцию не доказывает их ничтожности – напротив, свидетельствует об их важности. Это неизбежное признание того инстинктивного страха, который первобытный человек испытывает перед незримыми существами, крадущимися во тьме. У первобытных народов этот страх действительно проявляется с наступлением темноты, а в нашем случае комплексы как бы пропадают днем, зато по ночам галдят наперебой, прогоняя сон или насылая скверные сновидения. Комплексы суть объекты внутреннего опыта, которых не встретишь на улице или в людных местах. От них зависят радости и горести личной жизни, они – это лары и пенаты[162], ожидающие нас у очага, существа, чье миролюбие опасно переоценивать; они – «малый народец» (gentle folk)[163], проделки которого тревожат нас ночами. Конечно, пока беды обрушиваются лишь на наших соседей, нас это мало заботит, но когда несчастье падает на нас, нужно быть психиатром, чтобы оценить, насколько сильная угроза исходит от комплекса. Только если вам довелось увидеть целые семьи, разрушенные комплексами морально и физически, только если довелось познать беспримерную трагедию и безысходное отчаяние, шествующие за ними по пятам, вы способны ощутить всю суровую реальность комплексов. Тогда вы понимаете, сколь безответственно и ненаучно думать, будто личность в состоянии «вообразить» комплекс. Если обратиться к медицинским сравнениям, можно уподобить комплексы инфекционным заболеваниям или злокачественным опухолям, которые также развиваются без малейшего участия сознательного разума. Это сравнение нельзя признать полностью удовлетворительным, потому что комплексы не злокозненны по своей природе; они суть характерные выражения психического, безотносительно того, о дифференцированной или примитивной психике мы говорим. Потому мы безошибочно находим их следы у всех народов и во все эпохи. О них упоминают древнейшие литературные памятники: в эпосе о Гильгамеше мастерски описана психология комплекса власти, а Книга Товита в Ветхом Завете излагает историю эротического комплекса и способ его лечения.

[210] Всеобщая вера в духов представляет собой прямое выражение комплексной структуры бессознательного. Комплексы поистине являются живыми единицами бессознательной психики, лишь благодаря им мы узнаем о существовании и устройстве бессознательного. Согласно психологии Вундта, бессознательное могло оказаться всего-навсего рудиментом смутных или «скрытых» представлений, или «кромкой сознания», цитируя Уильяма Джеймса[164], когда бы не реальность комплексов. Вот почему Фрейд считается первооткрывателем бессознательного психического – он тщательно исследовал темные места психики человека, не отмахнулся от них как от – если употребить уничижительный пессимизм – неких «парапраксий»[165]. Впрочем, Via regia[166] к бессознательному пролегает не через сновидения, как он полагал, а через комплексы, которые выступают зодчими сновидений и симптомов. Да и сама эта дорога не слишком «царская», ведь путь, намечаемый комплексами, больше похож на сильно заросшую и извилистую тропу, которая часто теряется в подлеске и ведет не столько в сердце бессознательного, сколько мимо него.

[211] Страх перед комплексами – дурной признак, поскольку он побуждает отворачиваться от бессознательного и снова вставать лицом к сознанию. Комплексы настолько неприятны, что никто в здравом уме не согласится признать, будто поддерживающая их сила мотива может предвосхищать нечто положительное. Сознательный разум непоколебимо уверен в том, что комплексы являются чем-то непристойным, чем-то, от чего следует тем или иным способом избавляться. Несмотря на обилие неопровержимых доказательств того, что все типы комплексов существовали всегда и повсюду, люди не могут заставить себя видеть в них естественные проявления жизни. Страх перед комплексами есть укоренившееся предубеждение, отголосок суеверного опасения по поводу всего неблагоприятного и неподвластного нашему хваленому просвещению. Этот страх провоцирует яростное сопротивление изучению комплексов, и требуется изрядная решительность, чтобы его преодолеть.

[212] Страх и сопротивление – вот придорожные знаки на царской дороге к бессознательному, и совершенно очевидно, что исходно они обозначали предвзятое мнение о том, на что указывают. Вполне естественно выводить из чувства страха умозаключение о грозящей опасности, а из желания сопротивляться – наличие чего-то такого, что вызывает сопротивление. Так поступают пациенты, так поступает широкая публика, и так, в конце концов, поступает аналитик, вследствие чего первой медицинской теорией бессознательного оказалась, по сути, теория вытеснения, разработанная Фрейдом. Делая апостериорные выводы на основании природы комплексов, данная теория естественным образом предполагает, что бессознательное есть нечто, составленное исключительно из несовместимых с сознанием элементов, вытесненных по причине их аморальности. Ничто не может служить более убедительным доказательством того, что основоположник этой теории следовал чисто эмпирическим путем и ни в малейшей степени не был подвержен влиянию философских рассуждений. Разговоры о бессознательном начались задолго до Фрейда. В философии эту идею первым изложил Лейбниц[167]; Кант и Шеллинг также высказывали мнение по данному поводу, а Карус[168] построил целую систему, на основе которой фон Гартман сочинил увесистую «Философию бессознательного». Но первая медико-психологическая теория бессознательного имела столь же мало общего с указанными предшественницами, как и с идеями Ницше.

[213] Теория Фрейда есть искреннее изложение практического опыта, накопленного им в период изучения комплексов. Но, поскольку такое исследование всегда представляет собой диалог между людьми, при построении этой теории следует рассматривать комплексы как одного, так и другого участника общения. Всякий диалог, который вторгается на территорию, ограждаемую страхом и сопротивлением, угрожает чему-то жизненно важному и заставляет одну из сторон интегрировать свою целостность, тогда как другой вынужден занимать более широкую позицию. Он тоже по необходимости стремится к большей цельности, потому что иначе не сможет проникать в диалоге все дальше на территорию, охваченную страхом. Никакой исследователь, сколь угодно непредвзятый и объективный, не сможет позволить себе не учитывать собственные комплексы, ибо автономия тем свойственна не в меньшей степени, чем комплексам всех прочих людей. Фактически он не в состоянии их игнорировать, потому что они не игнорируют его самого. Комплексы во многом суть неотъемлемая часть психической конституции, которая является наиболее предубежденной частью любого индивидуума. Эта конституция в итоге безапелляционно решает, какой именно психологический взгляд надлежит принять конкретному человеку. В том и заключается неизбежная ограниченность психологического наблюдения: его ценность зависит от личности наблюдателя.

[214] Посему психологическая теория описывает, прежде всего, психическую ситуацию, которая возникает в диалоге между неким отдельным наблюдателем и некоторым числом наблюдаемых им людей. Диалог ведется преимущественно в области сопротивления, вызываемого комплексами, и сам характер этих комплексов с неизбежностью оказывается привязанным к теории, становится, в широком смысле слова, агрессивным, поскольку задействуются комплексы, лежащие в основании общественного мнения. Вот почему все современные психологические построения не только противоречивы с объективной точки зрения, но и провокационны. Они заставляют публику живо реагировать, высказываться либо за, либо против теории, а в научных дискуссиях стимулируют эмоциональные споры, вспышки догматизма, переход на личности и тому подобное.

[215] Из всего сказанного напрашивается вывод, что современная психология своими исследованиями комплексов вскрыла табуированные области психического, опутанные страхами и надеждами. Комплексы представляют собой реальное средоточие психического беспокойства, причем отзвуки этого беспокойства слышны настолько далеко, что современным исследователям-психологам не приходится рассчитывать в ближайшее время на спокойную работу, поскольку покой предполагает некоторую согласованность научных мнений. Но современная психология комплексов очень далека от согласия, на мой взгляд, находится даже дальше, чем воображают заядлые пессимисты. Ведь с открытием несовместимых элементов нам открылся всего один сектор бессознательного и был обнаружен всего один источник страха.

[216] Без сомнения, всем запомнится всплеск общественного негодования после публикации работ Фрейда. Столь яростная реакция публичных комплексов заставила Фрейда укрыться в изоляции, что навлекло на него и на его школу обвинение в догматизме. Все психологи-теоретики, работающие в данной области, подвергаются такому же риску, ибо они изучают то, что напрямую воздействует на неконтролируемые силы человеческой природы – на numinosum[169], используя выражение Рудольфа Отто[170]. Там, где начинаются владения комплексов, заканчивается свобода эго, поскольку комплексы суть психические агенты, глубина натуры которых пока не измерена. Всякий раз, когда исследователь делает шажок в направлении tremendum[171], публика, как и раньше, приходит в негодование, и это можно сопоставить с поведением пациентов, которых в терапевтических целях вынуждают потревожить свои комплексы.

[217] Для непосвященного мое изложение теории комплексов, вероятно, выглядит как описание примитивной демонологии или психологии запретов. Такая специфическая нотка объясняется тем, что существование комплексов, фрагментов расщепленной личности, есть вполне узнаваемое остаточное проявление первобытного мышления. Примитивный разум характеризуется высокой степенью расщепленности, которая выражается, например, в том, что первобытные люди убеждены в наличии у них нескольких душ (в одном случае – целых шести), помимо огромного количества богов и духов, о которых не просто говорят, как принято у нас, но которые очень часто даруют чрезвычайно острые психические переживания.

[218] Я хотел бы воспользоваться этой возможностью и отметить, что я употребляю слово «первобытный» в значении «первичный, примордиальный», не вкладывая в него никакой качественной оценки. А когда рассуждаю об «остаточных проявлениях» первобытного мышления, я вовсе не имею в виду, что рано или поздно это мышление исчезнет. Напротив, я не вижу причины, по которой оно не должно существовать до самого исчезновения человечества. До сих пор, в общем-то, оно не претерпело серьезных изменений, а мировая война[172] и ее последствия привели к значительному усилению его проявлений. Потому я склоняюсь к мнению, что автономные комплексы следует причислять к обыденным явлениям жизни, составляющим структуру бессознательной психики.

[219] Как нетрудно заметить, я уделил основное внимание описанию исключительно существенных особенностей теории комплексов. Я сознательно воздерживаюсь от заполнения оставшихся «пустот» описаниями проблем, обусловленных самим фактом существования автономных комплексов. Нам придется так или иначе решать три важнейшие задачи – это терапевтическая, философская и нравственная стороны проблемы. Все они еще ожидают своего рассмотрения.

Значение конституции и наследственности для психологии

Впервые опубликовано в: Die medizinische Welt (Berlin), III: 47 (Nov., 1929), p. 1677–1679.

Значение конституции и наследственности для психологии

[220] По мнению нынешних ученых, не приходится сомневаться в том, что индивидуальная психика в значительной мере зависит от физиологической конституции; более того, найдется не так уж мало людей, которые считают указанную зависимость абсолютной. Сам я не стал бы заходить настолько далеко, но отметил бы, что корректнее в сложившихся обстоятельствах признавать психическое относительно независимым от физиологической конституции. Разумеется, в пользу этого утверждения нет никаких неопровержимых доказательств, однако нет и доказательств того, что психика находится в полной зависимости от физиологической конституции. Не следует забывать, что психическое – это X, а конституция – дополняющее его Y. Оба они, по существу, являются неизвестными факторами, которые лишь недавно начали обретать более ясную форму. В целом же мы пока слишком далеки от того, чтобы хотя бы приблизительно понять их природу.

[221] Пускай невозможно установить связь между конституцией и психическим в индивидуальных случаях, такие попытки, тем не менее, многократно предпринимались, но в результате мы получали всего-навсего очередное ничем не подкрепленное мнение. Единственным методом, который в настоящее время способен привести к сравнительно надежным результатам, видится метод типологический, который Кречмер[173] применял к изучению физиологической конституции, а я сам – к исследованиям психологической установки. В обоих случаях этот метод опирался на широкий эмпирический материал, и, пусть индивидуальные вариации, по сути, нейтрализовали друг друга, определенные типические признаки проступали все явственнее, что позволило вывести некоторое число идеальных типов. Эти идеальные типы, конечно, на практике никогда не встречаются в чистом виде; они всегда будут индивидуальными вариантами того или иного общего принципа, лежащего в их основании (можно сопоставить их с кристаллами, которые, как правило, суть индивидуальные варианты одной и той же изометрической системы). Физиологическая типология стремится прежде всего выявить внешние физические признаки, посредством которых возможно классифицировать индивидуумов и описать их характерные свойства. Исследования Кречмера показали, что физиологические параметры могут определять психические особенности.

[222] Психологическая типология действует аналогичным образом, но ее отправная точка расположена, так сказать, не снаружи, а внутри. Она не стремится перечислить и упорядочить внешние характеристики; ее задача – обнаружить внутренние принципы, определяющие типичные психологические установки. Физиологическая типология для достижения результатов с необходимостью применяет естественно-научные методы, однако незримая и не подлежащая измерению природа психических процессов побуждает нас обращаться к методам гуманитарных наук, в первую очередь к аналитической критике. Как уже сказано, нет ни малейшего различия в принципах, имеется лишь расхождение в нюансах, обусловленное разными точками отсчета. Нынешнее состояние исследований дает некоторые основания надеяться на то, что результаты, полученные с обеих сторон, обнажат существенное сходство выводов относительно базовых фактов. Лично у меня складывается впечатление, что отдельные кречмеровские типы не так уж далеко отстоят от психологических типов, выделенных ранее мною. Вполне вероятно, что именно здесь возможно перебросить мостик между физиологической конституцией и психологической установкой. Причина, по которой этого пока не сделано, кроется, не исключено, в том обстоятельстве, что физиологические открытия случились сравнительно недавно, а вести психологические изыскания намного труднее (и потому они менее доступны для понимания).

[223] Мы охотно соглашаемся с тем, что физиологические характеристики возможно видеть, осязать и измерять. Но в психологии даже общепринятая терминология до сих пор не устоялась. Вряд ли отыщутся две психологические школы, которые, к примеру, согласятся единообразно толковать понятие «чувство». Правда, глагол «чувствовать» и существительное «чувство» все-таки обозначают некие психические факты, иначе для них не появилось бы общего значения. В психологии приходится иметь дело с фактами, вроде бы достаточно четкими как таковые, однако не получившими научного определения. Состояние нашего знания можно сравнить с положением дел в средневековом естествознании – если коротко, любой психолог знает о психике больше всех остальных своих коллег. По сути, мы располагаем разве что личными мнениями по поводу неведомых фактов. Вследствие этого психологам свойственна постоянная, почти непреодолимая склонность цепляться за физиологические факты, потому что те сулят безопасность, потому что вокруг оказываются известные и описанные явления. Поскольку наука зависит от точности словесных формулировок, психологи обязаны проводить концептуальные различения и давать тем или иным группам психических фактов конкретные наименования, не обращая внимания на то, имеются ли какие-либо другие значения у предлагаемых терминов. Единственное, что важно для психолога, – это согласуется ли подобранное им слово в его наиболее общем употреблении с психическим фактом, которое оно призвано охарактеризовать. Одновременно психолог должен избавиться от распространенного обыденного заблуждения, будто имя само по себе объясняет стоящий за ним психический факт. Имя должно для него быть не более чем ярлыком, инвентарным номером, а вся понятийная система – не более чем тригонометрической картой конкретной географической местности, такой картой, где значимые точки важны по практическим соображениям, но несущественны для теории.

[224] Психологии еще предстоит придумать собственный язык. Когда я впервые стал давать имена типам установок, выведенным мною эмпирическим путем, то обнаружил, что вопрос языка является главнейшим препятствием для развития нашей науки. Мне пришлось, хотел я того или нет, устанавливать строгие понятийные границы и наделять открытые области именами, которые, насколько это возможно, брались из обыденной речи. Поступая таким образом, я неизбежно подвергал себя опасности, о которой уже упоминал, – опасности поддаться распространенному мнению, будто имя объясняет сам предмет. Пусть это мнение есть, несомненно, остаток древней веры в магию слов, недоразумения все равно возникают, и я регулярно слышал такое возражение: «Но ведь чувство – это же нечто совершенно иное».

[225] Об этом очевидно банальном факте приходится говорить только потому, что сама его банальность является одним из основных препятствий для психологического исследования. Психология, будучи самой юной среди всех наук, до сих пор подвержена влиянию средневековой ментальности, которая не делала различия между названиями и самими предметами. Эти затруднения необходимо подчеркнуть, дабы широкая научная общественность, с ними не сталкивавшаяся, лучше осознала очевидные проблемы и очевидное своеобразие психологических исследований.

[226] Типологический метод позволяет создавать классификации, которые соблазнительно было бы называть «естественными» (правда, природе классификации неведомы!), и они обладают величайшей эвристической ценностью, поскольку сводят воедино индивидуумов с общими внешними признаками или общими психическими установками и тем самым позволяют психологам выполнять более тщательное наблюдение и более точные изыскания. Исследования в области конституции предоставляют психологу чрезвычайно важный критерий, посредством которого возможно либо устранять влияние органического фактора при изучении психических явлений, либо учитывать его в своих построениях.

[227] Именно здесь, среди прочих важных точек, чистая психология вступает в противоречие с переменной Х, то есть с органической точкой зрения. Впрочем, противоречия возникают не только в данной точке. Существует дополнительный фактор, которым пренебрегают специалисты, занятые исследованиями конституции. Речь о том, что психический процесс не начинается как бы с нуля применительно к индивидуальному сознанию; это, скорее, воспроизведение функций, сформированных веками развития и наследуемых заодно со структурой мозга. Психические процессы предшествуют сознанию, сопровождают его и длятся дольше. Сознание – всего лишь промежуток в непрерывном психическом процессе, вероятно, своего рода кульминация, подразумевающая специфические физиологические усилия, а потому каждый день оно исчезает с некоторой периодичностью. Психический процесс, лежащий в основе сознания, воспринимается нами как автоматический, то есть его истоки и развитие нам неведомы. Мы знаем только, что нервная система, в особенности ее центры, обусловливает и выражает психические функции, что эти унаследованные структуры начинают функционировать в каждом новом индивидууме так, как было всегда. Лишь пики данной активности проявляются в нашем сознании, которое регулярно затухает. При всем бесконечном разнообразии индивидуальных вариаций сознания базовый субстрат бессознательного психического остается неизменно единообразным. Насколько вообще возможно постичь природу бессознательных процессов, мы выяснили, что они проявляют себя повсюду в поразительно идентичной форме, пускай их выражения, фильтруемые индивидуальным сознанием, тяготеют к беспредельному многообразию. По причине фундаментальной однородности бессознательного психического человеческие существа и способны коммуницировать друг с другом, превозмогая все различия индивидуальных сознаний.

[228] В приведенных наблюдениях нет ничего неожиданного, по крайней мере на первый взгляд, но они начинают вызывать недоумение, когда мы устанавливаем, насколько сильно индивидуальное сознание подчиняется этой однородностью. В семьях известны случаи поразительного ментального сходства. Фюрст[174] привела пример матери и дочери, у которых сходство ассоциаций достигало 30 процентов (цитирую по своей работе «Изучение словесных ассоциаций»[175]). Психическая солидарность между народами и расами, обитающими далеко друг от друга, в целом признается при этом совершенно неправдоподобной. Однако в действительности мы обнаруживаем обилие удивительных совпадений в области так называемых фантастических идей. Предпринималось немало попыток доказать, будто подобные совпадения мифологических мотивов и мифологических символов объясняются миграциями и сохранением традиций; отличным образчиком рассуждений такого рода является книга «Migrations of Symbols» Гобле д’Альвьелла[176]. Но это объяснение, обладающее, безусловно, некоторой научной ценностью, опровергается тем фактом, что мифологема способна появиться где и когда угодно, в отсутствие даже намека на заимствование извне. Так, мне довелось наблюдать одного безумного пациента, который почти слово в слово цитировал длинный, исполненный символического значения отрывок текста с древнего папируса, опубликованного Дитерихом[177] несколько лет спустя (об этом я рассказываю в своих «Метаморфозах и символах либидо»)[178]. После знакомства с достаточным количеством аналогичных случаев пришлось отказаться от первоначального допущения, будто такое возможно лишь среди представителей одной и той же расы, и я обратился к изучению сновидений у чистокровных негров из южной части Соединенных Штатов Америки. В их сновидениях мне встретились, среди прочего, мотивы из греческой мифологии, и это развеяло все мои сомнения относительно внерасового наследия.

[229] Меня неоднократно обвиняли в суеверном следовании «наследуемым идеям» – совершенно несправедливо, ведь я недвусмысленно указывал, что эти совпадения вызываются не «идеями», а, скорее всего, наследуемой предрасположенностью реагировать так, как люди реагировали всегда. Кроме того, совпадения отрицались на том основании, что фигурой избавителя в одном случае выступал заяц, в другом – птица, а в третьем – человек. Но при этом забывается кое-что, настолько поразившее некоего благочестивого индуиста при посещении англиканской церкви, что по возвращении домой он принялся рассказывать – мол, христиане поклоняются животным, у них кругом изображения ягнят. Сами имена мало что значат; все зависит от взаимосвязей между ними. Скажем, не слишком важно, что «сокровищем» в одном случае будет кольцо, в другом – корона, в третьем – жемчужина, а в четвертом – целый клад. Существенна здесь идея чрезвычайно ценного и труднодоступного сокровища, как бы оное не именовали в данной местности. А с психологической точки зрения немаловажно то, что в сновидениях, фантазиях и прочих специфических душевных состояниях самые диковинные мифологические мотивы и символы могут возникать самопроизвольно (autochthon) и когда угодно, нередко, по-видимому, как результат воздействия на личность специфических ассоциаций, преданий и рассуждений (но все же чаще без какого бы то ни было влияния). Эти «примордиальные» образы, или «архетипы», как я их назвал, принадлежат к основе бессознательного психического и потому не могут быть объяснены в качестве личных «приобретений». В совокупности они образуют психическую страту, которую я определил как коллективное бессознательное.

[230] Существование коллективного бессознательного означает, что индивидуальное сознание никоим образом не является tabula rasa[179] и отнюдь не закрыто от предопределяющего воздействия. Напротив, оно в высшей степени подвержено влиянию наследуемых предпосылок, которые не следует путать с неизбежным вмешательством в психику человека окружающей его среды. Коллективное бессознательное вбирает в себя психическую жизнь наших предков вплоть до самой зари времен. Это «лоно» (Mutterboden) всех сознательных психических событий, и потому оно влияет на человечество так, что свобода сознания предельно компрометируется, поскольку бессознательное постоянно и упорно стремится направить все сознательные процессы обратно на «старые пути». Эта позитивная опасность объясняет то экстраординарное сопротивление, которым сознание встречает бессознательное. Мы говорим здесь не о сопротивлении сексуальности, а о чем-то намного более общем – об инстинктивном страхе потерять собственную свободу и подчиниться автоматизму бессознательной психики. Для определенных типов людей эта опасность как будто кроется именно в половых отношениях, где они боятся утратить свою свободу. Для других опасность таится в принципиально иных областях – но неизменно там, где ощущается определенная слабость, где поэтому невозможно возвести высокую преграду против бессознательного.

[231] Коллективное бессознательное представляет собой еще одну точку из тех, в которых чистая психология сталкивается с органическими факторами, где она, по всей видимости, должна признать внепсихологические факты, которые зиждутся на физиологическом основании. Поскольку большинство рьяных поборников психологии никогда не преуспеет в попытках свести физиологическую конституцию к общему знаменателю индивидуальной психической причинности, то нельзя и невозможно упразднить физиологически обусловленную данность коллективного бессознательного как основы индивидуального сознания. Тип конституции и коллективное бессознательное суть факторы, находящиеся вне власти сознательного разума. «Конституциональные» условия и бессодержательные (inhaltlosen) формы коллективного бессознательного оказываются жизненными реалиями; применительно к бессознательному это означает, ни больше ни меньше, что его символы и мотивы реальны ничуть не менее физиологической конституции, которую также нельзя игнорировать или отрицать. Пренебрежение конституцией чревато патологическими расстройствами, а игнорирование коллективного бессознательного грозит тем же исходом. Посему в своей терапевтической работе я уделяю основное внимание отношению пациента к образчикам коллективного бессознательного; весь мой обширный опыт доказывает, что человеку одинаково важно жить в гармонии со своими индивидуальными склонностями – и с бессознательным.

Психологические факторы, определяющие человеческое поведение

Первоначально лекция (на английском языке) в Кембридже, штат Массачусетс, на Гарвардской юбилейной конференции наук и искусств в 1936 г. Позднее текст выступления был опубликован под названием «Факторы, определяющие человеческое поведение» (1937). В настоящем издании текст воспроизводится по исходной рукописи на немецком языке.

Психологические факторы, определяющие человеческое поведение

[232] Отчуждение психологии от базовых биологических предпосылок носит сугубо искусственный характер, так как человеческая психика существует в неразрывном единстве с телом. А поскольку эти биологические предпосылки действительны не только для человека, но и для всего мира живых существ, то научное основание, на котором они покоятся, приобретает значимость, намного превосходящую ценность психологических суждений, весомых исключительно в области сознания. Вот почему не следует удивляться частой склонности психологов искать себе укрытие в биологической точке зрения и свободно заимствовать концепции из физиологии и теории инстинкта. Ничуть не удивляет и широко распространенное мнение, гласящее, что психология есть всего-навсего раздел физиологии. Пускай психология обоснованно притязает на автономию в собственной специфической области исследований, она должна признавать важное соответствие между ее фактами и данными биологии.

[233] Среди психологических факторов, определяющих человеческое поведение, главными побудительными силами психических событий выступают инстинкты. Ввиду тех противоречий, которыми окружено обсуждение природы инстинктов, будет нелишним четко обозначить отношение, существующее, на мой взгляд, между инстинктами и психикой, а также объяснить, почему я называю инстинкты психологическими факторами. Если отталкиваться от гипотезы, что психическое совершенно тождественно жизни как таковой, тогда нам придется принять существование психической функции даже у одноклеточных организмов. В таком случае инстинкт оказался бы своего рода психическим органом, а гормонообразующая деятельность желез считалась бы обусловленной психически.

[234] Но если трактовать появление психики как сравнительно недавнее событие в истории эволюции и если допустить, что психическая функция есть явление, сопутствующее нервной системе, которая так или иначе централизовалась, то трудно будет поверить, будто инстинкты исходно были психическими по своей природе. Поскольку же связь психики с мозгом выглядит более правдоподобным предположением, нежели психическая «натура» жизни вообще, я рассматриваю характерную принудительность (zwangsläufigkeit) инстинкта как эктопсихический фактор[180]. Тем не менее она важна в психологическом отношении, ибо стимулирует образование структур или схем, которые могут считаться детерминантами человеческого поведения. При данных условиях непосредственным детерминирующим фактором будет не сам эктопсихический инстинкт, а структура, возникшая из взаимодействия инстинкта и конкретной психической ситуации. Следовательно, детерминирующим фактором является видоизмененный инстинкт. Причем изменение, которое инстинкт претерпел, столь же значимо, как различие между цветом, видимым человеческим глазом, и объективно существующей длиной волны, порождающей цвет. Инстинкт в качестве эктопсихического фактора играет роль простого стимула, но в качестве психического явления он обеспечивает ассимиляцию этого стимула в уже существующую психическую структуру. Этому процессу требуется имя, и я предлагаю ввести термин «психизация». Если коротко, то, что мы называем инстинктом, на самом деле будет психизированной данностью эктопсихического происхождения.

А. Общая феноменология

[235] Изложенная выше схема позволяет нам понять вариативность инстинкта в рамках его общей феноменологии. Психизированный инстинкт до определенной степени утрачивает свою уникальность, порой даже теряет свою наиболее существенную особенность – принудительность. Он перестает быть эктопсихическим и недвусмысленным фактом, становится вместо этого модификацией, обусловленной столкновением с психическими данными. Как детерминирующий фактор инстинкт вариабелен и потому допускает для себя различные проявления. Какой бы ни была природа психического, оно наделено экстраординарной способностью к вариациям и трансформациям.

[236] Например, сколь бы недвусмысленным ни было физическое состояние раздражения, вызываемое голодом, психические его последствия могут быть самыми разнообразными. Реакции на обыкновенный голод широко варьируются, да и сам голод может быть «денатуризирован», может даже трактоваться как нечто метафорическое. Мы употребляем слово «голод» в различных значениях, а голод как ощущение в сочетании с прочими факторами может принимать широкое множество форм. Исходно простая и недвусмысленная детерминанта способна преобразиться в жадность (к еде и не только), воплотиться в тех или иных проявлениях безграничного желания, в ненасытности, скажем, в стремлении к наживе или в непомерном честолюбии.

[237] Голод как характерное выражение инстинкта самосохранения является, вне сомнения, одним из первичных и наиболее важных факторов, влияющих на поведение; по существу, жизнь первобытных людей голод затрагивает гораздо более явно, нежели сексуальность. На этом уровне развития голод есть альфа и омега, само существование как таковое.

[238] Значимость инстинкта для сохранения вида очевидна. Однако развитие культуры несет с собой множество ограничений морального и социального толка на природу, и сексуальности, хотя бы временно, придается избыточное значение, подобно воде в пустыне. Из-за того интенсивного чувственного наслаждения, которым природа окружила процесс размножения, человек обрел тягу к сексуальному удовлетворению – уже вне сезона спаривания, уже почти обособившемуся как отдельный инстинкт. Сексуальный инстинкт сочетается с разнообразными чувствами, эмоциями, аффектами, материальными и духовными интересами, причем в такой степени, что, как хорошо известно, предпринималась даже попытка проследить культуру как целое до таких изначальных сочетаний.

[239] Сексуальность, подобно голоду, подвергается радикальной психизации, которая позволяет перенаправлять сугубо инстинктивную первоначально энергию от биологического применения в иные каналы. Тот факт, что эта энергия может растекаться по разным областям, указывает на существование других побуждений, достаточно сильных для того, чтобы изменить направление сексуального инстинкта и отклонить его, по крайней мере частично, от заданной цели.

[240] Далее мне хотелось бы выделить в качестве третьей группы инстинктов стремление к деятельности. Это стремление проявляется, когда другие побуждения получают удовлетворение; фактически оно возникает лишь после такого удовлетворения. Сюда, к подобным стремлениям, относятся тяга к путешествиям, желание перемен, неусидчивость и игровой инстинкт.

[241] Существует еще один инстинкт, отличный от стремления к деятельности и, насколько нам известно, чисто человеческий; его можно было бы назвать рефлективным инстинктом. Обычно мы не думаем о «рефлексии» как о чем-то инстинктивном, она ассоциируется с сознательным разумом. Латинское слово reflexio означает «обращение вспять»; в психологии этот термин обозначает ситуацию, когда рефлекс, влекущий стимул к его инстинктивной разрядке, сталкивается с помехами из-за психизации. Благодаря этим помехам психические процессы «притягивают» желание к действию, возбуждаемое стимулом. Потому, прежде чем разрядиться во внешней среде, желание отклоняется и попадает в область эндопсихической деятельности. Reflexio – это своего рода поворот внутрь, в результате которого вместо инстинктивного действия возникает последовательность производных элементов или состояний, определяемых как рефлексии или обдумывания. В итоге взамен принудительного акта появляется некоторая степень свободы, а вместо предопределенности – относительная непредсказуемость воплощений желания.

[242] Богатство человеческой психики и ее сущностный характер определяются, вероятно, этим рефлексивным инстинктом. Рефлексия возобновляет процесс возбуждения и преобразует стимул в серию образов, которые, при достаточной побудительной силе, воспроизводятся в конкретных формах выражения. Это может происходить непосредственно, например в речи, или реализовываться в форме абстрактного мышления, драматического представления или морального поведения, научного достижения или произведения искусства.

[243] Посредством рефлективного инстинкта стимул более или менее полно трансформируется в элемент психики, то есть становится опытом: естественный процесс перерождается в сознательное. Рефлексия есть культурный инстинкт par excellence, и его сила проявляется в способности культуры сохраняться под натиском необузданной природы.

[244] Сами по себе инстинкты лишены творческого начала; они становятся устойчиво организованными и потому функционируют преимущественно автоматически. Рефлективный инстинкт не является исключением из этого правила, ведь производство сознания нельзя назвать творческим актом; при определенных условиях этот процесс тяготеет к автоматичности. Очень важно то обстоятельство, что принудительность инстинкта, которой так страшится цивилизованный человек, порождает и характерную боязнь обрести сознание, лучше всего заметную у невротиков, но присущую не только им.

[245] Хотя в целом инстинкт есть система устойчиво организованных процедур, которая вследствие этого стремится к бесконечной повторяемости, человек, тем не менее, обладает ярко выраженной способностью создавать нечто новое в буквальном смысле этого слова, подобно природе, которая за длительные промежутки времени преуспевает в творении новых видов. Мы не в состоянии классифицировать его с достаточно высокой степенью точности, но все же творческий инстинкт заслуживает отдельного упоминания. Не знаю, справедливо ли вообще рассуждать об «инстинкте» в данном случае. Мы употребляем словосочетание «творческий инстинкт» потому, что этот фактор, как надлежит инстинкту, ведет себя как минимум динамически. Он тоже принудителен, но встречается не у всех и к тому же не является фиксированной и безусловно наследуемой структурой. Поэтому я предпочитаю определять творческий порыв как психический фактор, близко сходный с инстинктами по своему складу, имеющий с ними тесную связь, но не тождественный ни одному из них. Его связь с сексуальностью широко обсуждается; более того, у него много общего со стремлением к деятельности и с рефлексивным инстинктом. Но также он способен подавлять эти инстинкты или подчинять их себе вплоть до саморазрушения индивидуума. Творчество – не только созидание, но и разрушение.

[246] Подводя итог сказанному, хочу подчеркнуть, что с психологической точки зрения можно выделить пять основных групп инстинктивных факторов: это группы голода, сексуальности, деятельности, рефлексии и творчества. Согласно нашему анализу, инстинкты суть эктопсихические детерминанты.

[247] Очевидно, что обсуждение динамических факторов, определяющих человеческое поведение, будет неполным без упоминания воли. Впрочем, какую именно роль играет воля, еще предстоит выяснить, и в целом эта проблема обременена философскими теориями, приверженность которым, в свою очередь, зависит от наших взглядов на мир. Если утверждается свобода воли, то воля не ограничена причинностью, и нам нечего больше здесь сказать. Если же воля рассматривается как предопределенная и каузально зависимая от инстинктов, она выступает эпифеноменом второстепенной значимости.

[248] От динамических факторов отличаются модальности функционирования психики, которые воздействуют на человеческое поведение иными способами. Среди них особо выделю пол, возраст и наследственную предрасположенность индивидуума. Эти три фактора толкуются преимущественно как физиологические, однако они имеют непосредственное отношение и к психологии, когда, подобно инстинктам, подвергаются психизации. Например, анатомическая маскулинность индивидуума далеко не всегда служит доказательством его психической маскулинности. Сходным образом физиологический возраст отнюдь не всегда соответствует психологическому возрасту. Что касается наследственной предрасположенности, детерминирующий фактор расы или семьи может быть вытеснен преобладающей психологической надстройкой. Многое из того, что воспринимается как наследственность в узком смысле слова, представляет собой, по сути, разновидность психического «заражения», которое заключается в приспособлении детской психики к бессознательному родителей.

[249] К этим трем полуфизиологическим модальностям хотелось бы добавить еще три, уже чисто психологические. Среди них особое внимание надо уделить сознательному и бессознательному. Для поведения индивидуума принципиально важно, как в основном функционирует его психика: сознательно или бессознательно. Естественно, мы говорим лишь о большей или меньшей степени осознанности, поскольку тотальное сознание невозможно. Предельное состояние бессознательности характеризуется преобладанием принудительных инстинктивных процессов, вследствие чего либо возникает неконтролируемое торможение, либо наблюдается полное его отсутствие. События в области психического в таком случае начинают противоречить друг другу и протекают, произвольно чередуясь без малейших признаков логики. Фактически сознание здесь находится на уровне, соответствующем сновидению. С другой стороны, высокая степень сознательности характеризуется повышенной осведомленностью, преобладанием воли, направленным, рациональным поведением и почти полным отсутствием инстинктивных детерминант. Бессознательное тем самым низводится, по сути, до животного уровня. Первое состояние не допускает интеллектуальных и моральных достижений, а второе лишено естественности.

[250] Вторую модальность составляют экстраверсия и интроверсия. Эта модальность определяет направление психической деятельности, то есть «решает», относится сознательный элемент к внешним объектам или к субъекту. Также она решает, находится ли конкретная ценность внутри индивидуума или вовне. Эта модальность действует с таким постоянством, что она создает привычные установки, иначе говоря, типы, имеющие узнаваемые внешние признаки.

[251] Третья модальность указывает, если выражаться образно, на «верх» и «низ», поскольку она обращена к духу и материи. Конечно, материя как таковая изучается физикой, однако она также является психической категорией, что явно показывает история религии и философии. В физике материю в конечном счете следует трактовать исключительно как рабочую гипотезу, и точно так же дух, предмет религии и философии, есть всего-навсего гипотетическая категория, непрерывно требующая уточнения. Так называемая реальность материи первоначально проверяется нами через чувственное восприятие, а вера в существование духа подпитывается психическим опытом. С психологической точки зрения мы в состоянии установить в отношении материи и духа в лучшем случае наличие ряда сознательных элементов, причем некоторые будут помечаться как имеющие материальное, а другие – как имеющие духовное происхождение. Да, в сознании цивилизованных людей существует, по всей видимости, резкое разграничение между двумя указанными категориями, но в первобытной среде эти границы становятся такими расплывчатыми, что материя нередко будто бы наделяется «душой», тогда как дух предстает будто бы материальным. Впрочем, благодаря существованию этих двух категорий возникают этические, эстетические, интеллектуальные, социальные и религиозные системы ценностей, которые в итоге и определяют, как следует использовать динамические факторы психического. Возможно, не будет большим преувеличением заявить, что наиболее важные проблемы индивидуума и общества трактуются в связи со спецификой функционирования психического применительно к духу и материи.

В. Специальная феноменология

[252] Давайте теперь обратимся к специальной феноменологии. В первом разделе мы выделили пять основных групп инстинктов и шесть модальностей. Однако описанные понятия обладают лишь академической ценностью как общие категории. В реальности психика представляет собой плод сложного взаимодействия всех перечисленных факторов. Более того, в соответствии с особенностями своей структуры она демонстрирует, с одной стороны, бесконечное разнообразие индивидуальных вариантов, а с другой – не менее выраженную способность к изменению и дифференциации. Вариативность объясняется тем, что психическое не является гомогенной структурой: по-видимому, оно состоит из унаследованных элементов, достаточно свободно связанных друг с другом, и потому выказывает заметную склонность к расщеплению. А склонность меняться обусловлена влияниями как изнутри, так и извне. С функциональной точки зрения обе эти склонности тесно взаимосвязаны.

[253] 1. Рассмотрим склонность психического к расщеплению. Пусть наиболее отчетливо эта особенность наблюдается в психопатологии, она, по существу, представляет собой обыденное явление, которое легко можно распознать в проекциях, свойственных примитивной психике. Склонность к расщеплению подразумевает, что отдельные части психического обосабливаются от сознания в высшей степени, воспринимаются сознанием как чуждые и даже ведут автономное существование. Мы не говорим об истерической множественной личности или шизофренических разделениях сознания; речь идет о так называемых «комплексах», которые целиком подпадают под определение нормальности. Комплексы суть психические фрагменты, «отколовшиеся» вследствие травматического воздействия или какой-либо несовместимости. Как доказывают эксперименты в области словесных ассоциаций, комплексы вмешиваются в намерения воли и мешают сознательной деятельности; они вызывают нарушения памяти и блокируют потоки ассоциаций; появляются и исчезают согласно собственным законам; способны временно завладеть сознанием или бессознательно воздействовать на речь и поступки. Если коротко, комплексы ведут себя как независимые существа, и этот факт буквально бросается в глаза при аномальных состояниях психики. В голосах, которые слышатся душевнобольным, они даже до некоторой степени персонализируются и получают собственное эго, подобно тем духам, чье присутствие мы постигаем через автоматическое письмо и другие похожие техники. Интенсификация комплексов ведет к болезненным состояниям, то есть к обширным и множественным расщеплениям личности, для которых характерна самостоятельная и необузданной жизнь.

[254] Поведение новых элементов, которые группировались в бессознательном, но еще не ассимилированы сознанием, аналогично поведению комплексов. Эти элементы могут опираться на сублиминальное восприятие или быть творческими по своей природе. Как и комплексы, они ведут самостоятельную жизнь до тех пор, пока не будут осознаны и не интегрируются в бытие личности. В области художественных и религиозных явлений подобные элементы также могут проявляться в персонифицированном облике, прежде всего в качестве архетипических фигур. В мифологических исследованиях их называют «мотивами»; Леви-Брюль говорит о representations collectives[181]; Юбер и Мосс рассуждают о «категориях воображения». Я сам разработал понятие коллективного бессознательного, чтобы охватить все эти архетипические формы. Архетипы суть психические формы, которые, подобно инстинктам, свойственны всему человечеству, а свидетельства их присутствия можно найти везде, где сохранились соответствующие текстовые записи. Будучи факторами влияния на человеческое поведение, архетипы играют очень важную роль. Через процесс отождествления их воздействию подвергается личность в целом. Наилучшим объяснением здесь служит тот факт, что архетипы, по всей видимости, символизируют типические жизненные ситуации. Обилие показаний о тождестве с архетипами можно найти в психологическом и психопатологическом материале. Хорошим примером будет и психологическое описание ницшевского Заратустры. Различие между архетипами и плодами шизофренического расщепления заключается в том, что первые – это сущности, наделенные личностью и заряженные смыслом, тогда как вторые – лишь фрагменты, остатки смысла, на самом деле продукты распада. Впрочем, как те, так и другие в значительной степени наделены способностью влиять на эго-личность, управлять ею и даже ее подавлять, что ведет в итоге к временной или длительной трансформации личности.

[255] 2. Как мы видели, присущая психике склонность к расщеплению, с одной стороны, означает, что психика распадается на множество структурных элементов, а с другой стороны, открывает возможность для изменений и дифференциации. Это позволяет отдельным элементам психической структуры отделяться, в силу чего – за счет напряжения воли – они обучаются и доводятся до максимального уровня своего развития. Именно так определенные способности, особенно те, что предпочтительны для общества, могут поощряться, а другими попросту пренебрегают. В результате возникает несбалансированное состояние, сходное с тем, которое вызывается доминирующим комплексом, – то есть с изменением личности. Укажу особо, что мы не рассматриваем этот случай как пример одержимости комплексом; это лишь односторонность. Тем не менее фактическое состояние остается приблизительно одинаковым, различие в том, что односторонность проистекает из намерений индивидуума и поощряется всеми доступными ему средствами, а вот комплекс ощущается как нечто враждебное и причиняющее урон. Люди зачастую не понимают, что осознанно проявляемая односторонность выступает одной из важнейших причин возникновения нежелательных комплексов и что, наоборот, некоторые комплексы приводят к односторонней дифференциации сомнительной ценности. Определенная степень односторонности неизбежна – и в той же самой степени неизбежны комплексы. Под этим углом зрения комплексы можно сравнить с модифицированными инстинктами. Инстинкт, подвергшийся слишком большой психизации, способен «мстить» в форме автономного комплекса. Это одна из основных причин возникновения неврозов.

[256] Общеизвестно, что очень многие способности человека могут дифференцироваться. Не стану углубляться в подробности конкретных историй болезни и должен ограничиться здесь рассмотрением нормальных способностей, всегда присутствующих в сознании. Сознание есть, в первую очередь, орган ориентации в мире внешних и внутренних фактов. Прежде всего, оно устанавливает тот факт, что нечто существует. Я называю эту способность ощущением, имея в виду не специфическую деятельность какого-либо органа чувств, но восприятие как таковое. Другая способность позволяет нам истолковывать воспринятое; ее я назову мышлением. Посредством этой функции воспринимаемый объект ассимилируется и трансформируется в психический элемент гораздо лучше и полнее, нежели при простом ощущении. Третья способность направлена на установление ценности объекта, и эту функцию оценки я называю чувством. Чувственная реакция боли-удовольствия отмечает наивысшую степень субъективации объекта. Чувство устанавливает между субъектом и объектом настолько тесные взаимоотношения, что субъекту необходимо выбирать между принятием объекта или его отвержением.

[257] Этих трех функций было бы вполне достаточно для ориентации, будь рассматриваемый объект изолирован в пространстве и времени. Но с пространственной точки зрения любой объект состоит в бесконечном множестве связей с другими, а с временной точки зрения это просто-напросто переход от предыдущего состояния к последующему. Большая часть пространственных взаимоотношений и временных изменений в момент ориентации неизбежно остается за пределами сознания, но все-таки для определения значения объекта необходимо оценить его пространственно-временные связи. Именно четвертая способность сознания – интуиция – позволяет нам хотя бы приблизительно определять пространственно-временные взаимоотношения. Это функция восприятия, которая опирается на сублиминальные факторы, то есть учитывает возможные отношения объектов, отсутствующих в поле зрения, и возможные изменения во времени, прошлые и будущие, относительно которых сам объект не дает никаких сведений. Интуиция есть мгновенное осознание этих отношений, осознание, недоступное другим трем функциям в момент ориентации.

[258] Я упоминаю ориентационные функции сознания потому, что их можно выделить для эмпирического наблюдения и они поддаются дифференциации. Природа изначально установила градации в их значимости для разных индивидуумов. Как правило, усиленно развивается одна из четырех функций, накладывая тем самым характерный отпечаток на психику индивидуума в целом. Преобладание той или другой функции ведет к появлению типических установок, носителей которых можно сопоставить с мыслительным типом, чувствующим типом[182] и т. д. Конкретный тип есть выражение определенной склонности, своего рода призвание, с которым личность себя отождествляет. Все, что возводится в ранг принципа или добродетели, по причине приверженности к данному принципу или же из-за его полезности неизменно приводит к односторонности или к принуждению к односторонности, исключающей все прочие возможности; это характеризует людей воли и действия ничуть не меньше, чем тех, чья цель в жизни – постоянная тренировка памяти. Что бы мы упорно ни исключали из сознательного воспитания и адаптации, все это благополучно сохраняется в неподготовленном, неразвитом, инфантильном или архаическом состоянии, и глубина постижения тут варьируется от частичной до полной бессознательности. Поэтому, наряду с мотивами сознания и разума, бессознательные влияния примитивного свойства всегда обильно представлены в личности и препятствуют намерениям сознания. Ни в коем случае не следует предполагать, будто все эти латентные для психики формы деятельности, подавленные или игнорируемые индивидуумом, лишены тем самым своей специфической энергии. К примеру, полагайся человек целиком на зрительное восприятие, это вовсе не означало бы, что он перестал слышать. Даже если бы смог перенестись в беззвучный мир, он при первой же возможности удовлетворил бы свою потребность слышать, предавшись слуховым галлюцинациям.

[259] Тот факт, что у естественных функций психики не отнять их специфической энергии, ставит показательные антитезы, хорошо заметные всюду, где действуют эти четыре ориентирующие функции сознания. Основными противоречиями выступают противоречия между мышлением и чувством, с одной стороны, и между ощущением и интуицией, с другой стороны. Первое противоречие хорошо известно и не нуждается в уточнениях. Противоречие между членами второй пары становится яснее, если трактовать ее как противоречие между объективным фактом и простой возможностью. Очевидно, что всякий, жаждущий новых возможностей, не будет довольствоваться текущей ситуацией, а попытается ее преодолеть, насколько это в его силах. Указанные полярности, безусловно, вызывают досаду, и это справедливо вне зависимости от того, происходит конфликт в психике одного человека или между индивидуумами противоположного темперамента.

[260] Мне представляется, что проблему противоположностей, которая здесь затрагивается вскользь, следовало бы сделать основой критической психологии. Подобного рода критика была бы чрезвычайно полезной не только в узкой сфере психологии, но и в гораздо более широкой сфере наук о культуре вообще.

[261] В настоящей статье я свел воедино все те факторы, которые, с точки зрения сугубо практической психологии, играют ведущую роль в определении человеческого поведения. Многообразие вопросов, требующих внимания, обусловлено природой психики, отражающейся в бесчисленном множестве граней, и они суть выражение тех затруднений, с которыми приходится сталкиваться исследователю. Невероятная смутность психических явлений ложится на наши плечи всей своей тяжестью, когда становится ясно, что всякие попытки сформулировать исчерпывающую теорию обречены на провал. Предпосылки всегда выглядят намного проще. Психическое есть отправная точка всего человеческого опыта, и любое знание, обретенное нами, так или иначе снова возвращает нас к психике. Она – начало и конец всякого познания. Психическое выступает не только как объект изучающей его науки, но и как ее субъект. Это обеспечивает психологии уникальное место среди прочих наук: с одной стороны, налицо постоянные сомнения относительно того, является ли она наукой в привычном понимании, а с другой стороны, очевидно, что психология приобрела право ставить теоретические проблемы, разрешение которых окажется одной из труднейших задач грядущей философии.

[262] Боюсь, что в моем обзоре, по необходимости слишком сжатом, я оставил без упоминания множество прославленных имен. Тем не менее одно имя мне ни за что не хотелось бы пропустить. Это имя Уильяма Джеймса, чьи психологическая проницательность и прагматическая философия неоднократно служили для меня ориентирами. Именно его устремленное в будущее видение помогло мне осознать, что горизонты человеческой психологии на самом деле расширяются безгранично.

Инстинкт и бессознательное

Доклад на совместном симпозиуме Аристотелевского общества, ассоциации исследователей разума и Британского психологического общества в Бедфордском колледже Лондонского университета в июле 1919 г. Текст впервые опубликован в «Британском журнале психологии» (номер X, 1919, стр. 12–26) на английском языке. На немецком увидел свет в сборнике «О психической энергии» (Цюрих, 1928), с коротким дополнением в конце перепечатан в сборнике «О психической энергии и сущности сновидений» (Цюрих, 1948).

Инстинкт и бессознательное

[263] Тема данного симпозиума так или иначе затрагивает проблему чрезвычайно важную как для биологии, так и для психологии с философией. Но если мы хотим обсуждать связь инстинкта с бессознательным, необходимо прежде четко определить наши термины.

[264] Что касается определения инстинкта, я хотел бы подчеркнуть значение реакции по принципу «все или ничего», отмеченной Риверсом[183]; мне представляется, что вот эта особенность инстинктивной деятельности имеет особое значение для психологического рассмотрения проблемы. Разумеется, я ограничусь этой стороной вопроса, поскольку не считаю себя достаточно компетентным в биологии и, следовательно, не вправе рассуждать о биологическом аспекте. Но, попытавшись дать психологическое определение инстинктивной деятельности, я осознал, что не могу всецело положиться на реакцию по принципу «все или ничего», и причина здесь следующая: Риверс характеризует эту реакцию как процесс, лишенный градаций интенсивности применительно к условиям, его породившим. Эта реакция протекает с собственной интенсивностью при любых условиях и нисколько не пропорциональна воздействию исходного раздражителя. Когда мы обращаемся к психологическим процессам сознания, чтобы установить, существуют ли среди них такие, интенсивность которых совершенно несоразмерна силе раздражителя, то оказывается, что у человека их множество – это, например, и чрезмерные аффекты, и впечатления, и преувеличенные позывы, и далеко заходящие намерения, и все прочее в том же роде. Отсюда следует, что всю совокупность этих процессов нельзя классифицировать как инстинктивную, а потому нам требуется какой-то другой критерий.

[265] Мы очень часто употребляем слово «инстинкт» в обыденной речи. Мы говорим об «инстинктивных действиях», подразумевая такое поведение, мотив и цель которого не осознаются полностью и которое можно объяснить лишь некоей смутной внутренней потребностью. Эту особенность уже отмечал в прошлом английский автор Томас Рид: «Под инстинктом я понимаю естественное побуждение к некоторому действию, без малейшей цели, без обдумывания и без представления о том, что мы делаем»[184]. То есть инстинктивное действие опосредуется бессознательностью стоящего за ним психологического мотива, в противоположность сугубо сознательным процессам, которые выделяются из общего числа именно осознаваемой непрерывностью их мотивов. Инстинктивное действие можно считать более или менее внезапным психическим событием, неким вмешательством в непрерывность сознания. В этом отношении оно воспринимается как внутренняя необходимость, и таково, между прочим, определение инстинкта, данное Кантом[185].

[266] Соответственно, инстинктивную деятельность следует отнести к специфическим бессознательным процессам, которые улавливаются сознанием лишь через их результаты. Но, если удовольствоваться таким понятием инстинкта, вскоре мы обнаружим его недостаточность: ведь оно просто отделяет от сознательных процессов инстинкт, характеризуя его как бессознательное действие. Если же, с другой стороны, рассматривать бессознательные процессы в целом, то мы поймем, что невозможно классифицировать их все как инстинктивные, пусть в обыденной речи различия между ними и не проводится. Внезапно встретив змею и сильно испугавшись, вы вправе назвать свой страх инстинктивным, поскольку он неотличим от инстинктивной боязни змей у обезьян. Но именно единообразие явления и его регулярная повторяемость выступают наиболее характерными особенностями инстинктивного действия. Как удачно отмечает Ллойд Морган[186], биться об заклад по поводу инстинктивной реакции столь же скучно, как и ставить на то, взойдет ли завтра солнце. При этом вполне может случиться так, что кого-то неизменно охватывает страх при встречах с совершенно безобидной курицей. В этом случае механизм страха тоже действует бессознательно, подобно инстинкту, однако мы все-таки должны различать указанные процессы. В первом примере страх перед змеями представляет собой общераспространенный и целенаправленный процесс, а второй пример из повседневной жизни есть образчик фобии, а не инстинкта, поскольку он проявляется только изолированно и не может считаться какой-то общей особенностью. Существует множество иных бессознательных принуждений такого рода – например, навязчивые мысли, музыкальные пристрастия, неожиданные идеи и настроения, импульсивные аффекты, депрессии, состояния тревоги и т. д. Эти явления знакомы как нормальным, так и аномальным (abnormen) индивидуумам. До тех пор пока они возникают изолированно и не повторяются регулярно, их нужно отличать от инстинктивных процессов, пусть даже кажется, что стоящие за ними психологические механизмы соответствуют психологическим механизмам инстинктов. Они могут характеризоваться реакцией по принципу «все или ничего», что особенно ярко замечается при патологии. В психопатологии хорошо известны случаи, когда раздражитель вызывает четкую и относительно избыточную реакцию, сопоставимую с инстинктивной.

[267] Все эти процессы следует отличать от инстинктивных. Лишь те бессознательные процессы, которые наследуются, протекают единообразно и регулярно, могут считаться инстинктивными. Одновременно в них должна проступать своего рода метка вынужденной необходимости – на такую рефлективность указывал Герберт Спенсер[187]. Подобный процесс отличается от простого сенсорно-моторного рефлекса только степенью сложности. Потому-то Уильям Джеймс вполне обоснованно называет инстинктом «простой двигательный импульс, возникающий под влиянием внешнего раздражения и обусловленный некоторой предшествующей в нервных центрах… рефлекторной дугой»[188]. У инстинктов общим с рефлексами являются единообразие и повторяемость действия наряду с неосознаваемостью их мотивов.

[268] Вопрос происхождения инстинктов и способов их приобретения представляется исключительно трудным для внятного ответа. Тот факт, что они по определению и без вариантов наследуются, никак не объясняет их происхождение, просто вынуждает задумываться о жизни наших предков. Широко распространено мнение, будто инстинкты проистекают из индивидуальных, позднее обобщаемых, актов воления, которые часто повторяются. Это объяснение правдоподобно постольку, поскольку мы можем ежедневно наблюдать, как определенные тщательно заучиваемые действия постепенно становятся автоматическими благодаря постоянной практике. Но если обратиться к самым поразительным примерам инстинктов из животного мира, нам придется признать, что элемент заучивания порой полностью там отсутствует. В ряде случаев невозможно даже вообразить, как вообще рассуждать о заучивании и практике. Возьмем для примера невероятно изощренный инстинкт размножения у бабочки-юкка (Pronuba yuccasella)[189]. Цветки растения юкка раскрываются всего на одну ночь. Бабочка берет пыльцу с одного цветка и скатывает ее в маленький шарик, затем перелетает на второй цветок, раскрывает его пестик, откладывает яйца между тычинками и вводит шарик пыльцы в воронкообразное отверстие пестика. Эту сложную операцию бабочка-юкка проделывает всего единожды за свою жизнь.

[269] Подобные случаи трудно истолковать посредством гипотезы о заучивании и практике. Вот почему предлагаются иные объяснения, в частности, недавние, основанные на философии Бергсона[190] и особо выделяющие фактор интуиции. Интуиция есть бессознательный процесс, результатом которого является вторжение в сознание бессознательного элемента, то есть спонтанной идеи или «прозрения»[191]. Она схожа с процессом восприятия, но, в отличие от сознательной деятельности органов чувств и самонаблюдения, восприятие не осознается. Потому-то мы и называем интуицию «инстинктивным» актом постижения. Это процесс, аналогичный инстинкту, и различие между ними в том, что инстинкт является целенаправленным стремлением выполнить некоторое сложное действие, а интуиция представляет собой бессознательное и целенаправленное предвкушение некоей крайне запутанной ситуации. Следовательно, в определенном смысле интуиция противоположна инстинкту, хотя и столь же удивительна. Нельзя забывать о том, что нечто сложное или даже удивительное для нас не будет таковым для Природы – с ее точки зрения, это нечто является совершенно заурядным. Мы всегда склонны проецировать на наблюдаемые явления наши собственные трудности понимания и рассуждать о сложности, тогда как в реальности все обстоит крайне просто, и наши интеллектуальные затруднения тут ни при чем.

[270] Обсуждение проблемы инстинкта без упоминания бессознательного было бы неполным, поскольку именно инстинктивные процессы делают необходимым привлечение к рассмотрению этого понятия. Я определяю бессознательное как совокупность всех психических явлений, лишенных сознательного качества. Эти психические элементы уместнее называть «сублиминальными», исходя из допущения, что всякий психический элемент должен обладать некоторой энергетической ценностью для того, чтобы обрести качество сознания. Чем ниже падает ценность сознательного элемента, тем проще ему исчезнуть за порогом сознания. Отсюда следует, что бессознательное есть вместилище всех утраченных воспоминаний и всех психических элементов, которые пока недостаточно сильны для того, чтобы стать осознаваемыми. Эти элементы суть плоды бессознательной ассоциативной деятельности, которая также порождает сновидения. Кроме того, мы должны отнести сюда и все более или менее преднамеренно подавляемые мучительные мысли и болезненные чувства. Я называю сумму всех этих элементов «личным бессознательным». Но, помимо и сверх того, мы находим среди бессознательных свойств такие, которые не приобретаются индивидуально, а наследуются; инстинкты выступают побуждением к выполнению того или иного необходимого действия без осознанной мотивации. В этом «более глубоком» слое мы обнаруживаем также априорные врожденные формы «интуиции», а именно, архетипы[192] восприятия и понимания, априорные детерминанты всех психических процессов. Инстинкты обрекают человека на специфический для людей образ жизни, и точно так же архетипы руководят его восприятием и пониманием, понуждая обращаться к специфически человеческим схемам мышления. Инстинкты и архетипы вместе образуют «коллективное бессознательное». Я называю его «коллективным» потому, что, если сравнивать с личным бессознательным, оно состоит не из индивидуальных, более или менее уникальных элементов, а из элементов универсальных, проявляющих себя с неизменной регулярностью. Инстинкт есть преимущественно коллективное, то есть универсальное и регулярное явление, которое не имеет ничего общего с индивидуальностью. Архетипы разделяют это свойство с инстинктами и тоже выступают как коллективные феномены.

[271] На мой взгляд, вопрос об инстинктах нельзя рассматривать с психологической точки зрения, не учитывая архетипы, поскольку одни и другие, по сути, определяют друг друга. Впрочем, обсуждать эту ситуацию крайне затруднительно из-за чрезвычайного разнообразия мнений по поводу роли инстинкта в человеческой психологии. Так, Уильям Джеймс считал, что человек переполнен инстинктами, а иные исследователи относят к инстинктивным лишь малое число процессов, едва отличимых от рефлексов, к примеру, некоторые двигательные реакции младенцев, определенные движения рук и ног ребенка, движения гортани, использование правой руки и формирование составных звуков. Мне представляется, что такое понимание инстинкта является слишком узким, пусть оно вполне характерно для человеческой психологии в целом. Прежде всего, мы всегда должны помнить, что, обсуждая человеческие инстинкты, говорим о самих себе, а потому судим заведомо предвзято.

[272] Гораздо удобнее для нас наблюдать инстинкты у животных или у первобытных народов. Это объясняется тем фактом, что мы привыкли кропотливо анализировать собственные поступки и находить им рациональное обоснование. Но никоим образом нельзя утверждать, что наши суждения безукоризненны – более того, это попросту маловероятно. Вовсе не требуется сверхчеловеческого интеллекта, чтобы убедиться в мелочности многих наших рационализаций и усмотреть за ними истинный мотив, непреодолимый инстинкт, который прячется позади. В результате искусственных рационализаций нам может показаться, что нами управляют не инстинкты, а некие осознаваемые мотивы. Разумеется, я не стану утверждать, будто посредством тщательной подготовки человек не добился частичных успехов в превращении своих инстинктов в акты воли. Инстинкты удалось приручить, однако базовые мотивы по-прежнему остаются инстинктивными. Безусловно, мы преуспели в сведении целого ряда инстинктов к рациональным объяснениям, причем настолько, что уже сами не в состоянии распознать исходный мотив за многочисленными обертками. Потому кажется, что у нас больше не осталось практически никаких инстинктов. Но если применить к человеческому поведению критерий Риверса (непропорциональная реакция по принципу «все или ничего»), то мы обнаружим бесчисленное множество чрезмерных реакций. Преувеличение есть в действительности общечеловеческая черта, хотя каждый стремится объяснять свои реакции рациональными мотивами. Отсутствия убедительных доводов не наблюдается, но факт преувеличения все равно очевиден. Почему же человек делает или говорит, дает или берет не ровно столько, сколько необходимо, разумно или оправдано ситуацией, а зачастую намного больше или меньше? Именно потому, что им руководит бессознательный процесс, протекающий своим чередом вне участия разума и потому превосходящий степень рациональной мотивации (или ее не достигающий). Данное явление столь единообразно и столь регулярно, что у нас нет иного выбора, кроме как назвать его «инстинктивным», пускай никому в такой ситуации не хочется признавать инстинктивную основу своего поведения. Поэтому я склонен считать, что человеческое поведение поддается влиянию инстинктов в гораздо большей степени, чем принято считать, и что нам свойственно слишком часто заблуждаться в этом отношении – вследствие, опять-таки, инстинктивного преувеличения нашего рационализма.

[273] Инстинкты суть типичные способы действия, и везде, где сталкиваемся с единообразными и регулярно повторяющимися способами действия и реакций, мы имеем дело с инстинктами, независимо от того, связаны они с сознательными мотивами или нет.

[274] Вполне могут спросить, много или мало у человека инстинктов, и точно так же нам самим нужно задаться вопросом, который пока не рассматривался, а именно, вопросом о том, много или мало у человека примордиальных форм, или архетипов, психической реакции. Здесь возникает то же затруднение, о котором говорилось выше: мы настолько привыкли употреблять общепринятые и самоочевидные понятия, что больше не осознаем, в какой степени они зиждутся на архетипических формах восприятия. Подобно инстинктам, примордиальные образы скрываются за чрезмерной дифференциацией нашего мышления. Ряд биологических теорий приписывает человеку лишь малое число инстинктов, а теория познания сводит архетипы к немногочисленным и логически ограниченным категориям понимания.

[275] Но у Платона обнаруживается пристальное внимание к архетипам как метафизическим идеям, «парадигмам» или моделям, тогда как реальные предметы считаются всего-навсего копиями этих идеальных моделей. Средневековая философия со времен святого Августина, у которого я заимствовал идею архетипа[193], и до Мальбранша с Бэконом[194] в этом отношении продолжает опираться на Платона. Впрочем, у схоластиков мы встречаем мнение, что архетипы суть естественные образы, запечатленные в человеческом разуме; они помогают выносить суждения. Так, Герберт из Чербери утверждал, что «природные инстинкты суть выражения тех способностей, кои присущи всякому обычному человеческому существу и через кои общие понятия о внутреннем обустройстве миропорядка, будь то причины, средства и предназначения явлений, добро, зло, красота, удовольствие и прочее… приводятся в соответствие, невзирая на потуги рационального мышления»[195].

[276] Со времен Декарта и Мальбранша метафизическая ценность «идеи», или архетипа, постоянно ослабевала. Идея превратилась в «мысль», то есть во внутреннее условие познания; это ясно сформулировал Спиноза: «Под идеей я разумею понятие, образуемое душой в силу того, что она есть вещь мыслящая»[196]. Кант в конце концов свел архетипы к ограниченному числу категорий понимания. Шопенгауэр продолжил это упрощение, одновременно придав архетипам почти платоновскую значимость.

[277] Даже в таком по необходимости кратком изложении нетрудно вновь усмотреть действие того самого психического процесса, который маскирует инстинкты завесой рациональных мотивировок и преобразует архетипы в рациональные понятия. Едва ли возможно опознать архетипы под этими масками. Но все же способ, каким человек строит внутреннюю картину мира, остается, несмотря на все различие деталей, столь же единообразным и регулярным, как и инстинктивные действия. Нам уже пришлось ввести понятие инстинкта, определяющего или регулирующего наши сознательные действия, и точно так же теперь, чтобы объяснить единообразие и регулярность нашего восприятия, нужно обратиться к сходному понятию фактора, определяющего способ понимания. Именно такой фактор я называю архетипом, или примордиальным образом. Прообраз, пожалуй, уместно будет трактовать как восприятие инстинктом самого себя, как «автопортрет» инстинкта (так и сознание есть внутреннее восприятие объективного жизненного процесса). Осознанное понимание придает нашим действиям форму и направление, а бессознательное понимание через архетип определяет форму и направление инстинкта. Если мы называем инстинкт «утонченным» (raffiniert), тогда «интуиция», которая приводит архетип в действие (иными словами, постижение посредством), должна обрести некую предельную точность. То есть бабочка-юкка должна нести в себе, так сказать, образ ситуации, «запускающей» ее инстинкт. Этот образ позволяет ей «распознавать» цветок юкки и его структуру.

[278] Предложенный Риверсом критерий «все или ничего» помог нам обнаружить действие инстинкта повсюду в человеческой психологии, и не исключено, что понятие примордиального образа сыграет аналогичную роль по отношению к действиям интуитивного постижения. Интуитивную деятельность легче всего проследить у первобытных людей. Там мы постоянно сталкиваемся с какими-то типическими образами и мотивами, лежащими в основе мифологии. Эти образы автохтонны и возникают вполне регулярно; повсюду мы обнаруживаем представление о волшебной силе или субстанции, о духах и их деяниях, героях, богах и предания о них. В великих мировых религиях эти образы совершенствуются и в то же время последовательно оборачиваются (fortschreitende einhüllung) рациональными формами. Они появляются даже в точных науках как основания некоторых незаменимых вспомогательных понятий – энергии, эфира и атома[197]. В философии Бергсон возрождает примордиальный образ в понятии durée créatrice, истоки которого можно отыскать у Прокла и, в его первоначальной форме, у Гераклита[198].

[279] Аналитическая психология ежедневно сталкивается, взаимодействуя как с больными, так и со здоровыми людьми, с расстройствами сознательного понимания, которые обусловлены наложением архетипических образов. Действия, чрезмерные вследствие вмешательства инстинктов, вызываются интуитивными способами понимания, которые подчиняются архетипам и нередко ведут к возникновению преувеличенных, искаженных впечатлений.

[280] Архетипы суть типические способы понимания, и везде, где встречаем единообразные и регулярно повторяемые формы понимания, мы имеем дело с архетипами, причем не важно, признается или нет их мифологический характер.

[281] Коллективное бессознательное состоит из суммы инстинктов и их коррелятов – архетипов. Любой человек обладает как инстинктами, так и запасом архетипических образов. Наиболее убедительным доказательством тому служит психопатология умственных расстройств, которые характеризуются вторжением коллективного бессознательного. Скажем, на примере шизофрении мы часто можем наблюдать проявление архаических раздражителей в сочетании с безошибочно узнаваемыми мифологическими образами.

[282] С моей точки зрения, невозможно определить, что первично – постижение ситуации или стремление действовать. Мне представляется, что они суть различные стороны жизнедеятельности, которые мы вынуждены считать обособленными в целях лучшего их понимания.

Заключение

На протяжении своей жизни я часто размышлял над вопросами, затронутыми в этой короткой статье, и выводы, к которым я пришел, изложены в работе под названием «Теоретические размышления о сущности психического» (см. настоящее издание – Ред.), где проблема взаимодействия инстинкта и архетипа изложена значительно более подробно. Биологическая сторона проблемы обсуждается в работе Ф. Альвердеса[199]: Alverdes F. Die Wirksamkeit von Archetypen in den Instinkthandlungen der Tiere.

Примечания

1

См.: Wandlungen und Symbole der Libido, p. 120 и далее (новое издание: Symbole der Wandlung, абз. 190 и далее). [Рус. пер. – Юнг К. Г. Символы трансформации. М., 2008. – Ред.] – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. автора.

2

Ср.: Wundt. Grundzüge der physiologischen Psychologie, III, 692. [Рус. пер. – Вундт В. Основания физиологической психологии. Т. 1–2. СПб., 1880–1881; см. также раздел «Библиография» в конце книги. – Ред.] Что касается динамистической точки зрения, см.: Von Hartmann. Weltanschauung der modernen Physik, p. 202 и далее.

3

Я употребляю слово «финалистский», а не «телеологический» для того, чтобы избежать неправильного понимания, распространенного в широком представлении о телеологии: речь об убеждении, будто телеология обязательно подразумевает предвосхищаемую цель или результат.

4

«Финальные причины и механические причины взаимно исключают друг друга, ибо функция, имеющая одно значение, не может в то же самое время быть функцией со многими значениями» (Wundt, 1902, p. 728). Мне представляется недопустимым говорить о «финальных причинах», поскольку перед нами гибридное понятие, порожденное смешением каузальной и финалистской точек зрения. Для Вундта каузальная последовательность имеет два условия и одно значение, то есть причину М и следствие Е, тогда как финальная последовательность имеет три условия и несколько значений, то есть постановку цели А, средство М и достижение цели Е’. Эта конструкция, на мой взгляд, также является гибридной, ведь постановка цели есть каузально понимаемое дополнение реальной финальной последовательности М’—Е’, которая точно так же обладает двумя условиями и одним значением. Если толковать финалистскую точку зрения как всего-навсего обратную каузальной (Вундт), последовательность М’—Е’ будет не более чем каузальной последовательностью М—Е, рассматриваемой в обратной перспективе. Принцип финальности не признает никакой исходной причины, поскольку финалистская точка зрения не является каузальной и, следовательно, лишена представления о причине, а каузальная точка зрения лишена представления о цели или о желаемом результате.

5

Конфликт между «энергетикой» и механистичностью оказывается продолжением давнего конфликта универсалий. Безусловно, верно, что отдельный предмет – единственное, «данное» нам в чувственном восприятии; в такой трактовке универсалия является всего-навсего nomen, именем, словом. Но одновременно сходства, то есть отношения между предметами, также нам «даны», и потому мы вправе считать универсалию реальностью (ср. «относительный реализм» Абеляра). [П. Абеляр – средневековый французский схоласт и богослов, в своей философии отстаивал индивидуальность идей, что, собственно, и позволило Юнгу охарактеризовать его как «относительного реалиста». – Примеч. пер.]

6

Финальность и каузальность представляют собой два возможных способа понимания, образующих антиномию. Они, соответственно, выступают как поступательный и обратный «интерпретанты» (Вундт), а потому как таковые противоречат друг другу. Естественно, это утверждение справедливо, только если предположить, что понятие энергии есть абстракция, выражающая какое-либо отношение («Энергия есть отношение»: Von Hartmann, 1869 p. 196). Но утверждение ошибочно, если принять гипостазированное понятия энергии, как, например, у Оствальда в «Die Philosophie der Werte».

7

«Различие между телеологической и каузальной точкой зрения на мир не является реальным различием и не подразумевает членение опыта на две принципиально различные области. Единственное различие между этими точками зрения носит формальный характер: каузальная связь дополняет всякое финальное взаимоотношение, и, наоборот, каждой каузальной связи возможно, если понадобится, придать телеологическую форму» (Wundt, 1902, p. 737).

8

Ср. указ. соч. (прим. 5 выше. – Ред.).

9

Имеется в виду Н. Я. (фон) Грот, русский философ-идеалист, председатель Московского психологического общества, автор ряда статей для энциклопедии Брокгауза и Ефрона; ратовал за практическое использование психологии в тесной связи с медициной и физиологией. – Примеч. пер.

10

См. Von Grot. Die Begriffe der Seele und der psychischen Energie in der Psychologie, Archiv für systematische Philosophie, IV. [Рус. изд. и источник цитаты: Грот Н. Понятие о душе и психической энергии в психологии, 1897, кн. 37, с. 266. – Ред.]

11

См.: Busse. Geist und Körper, Seele und Leib.

12

Külpe. Einleitung in die Philosophie, p. 150. [Рус. пер. – Кюльпе О. Введение в философию. СПб., 1901.] Здесь автор произвольно толкует и искажает исходный текст – у Кюльпе дословно сказано лишь следующее: «Важнейшей из различных попыток спасти дуализм от конфликта с законом сохранения энергии представляется распространение понятия энергии на психические процессы и допущение, что происшедшая при произведении некоторого психического факта потеря физической энергии снова полностью возмещается благодаря обратному воздействию душевного на телесное. Это допущение постольку гармонирует вполне с эмпирической психологией, поскольку в последней приобрел значение аксиомы принцип психо-физического параллелизма, утверждающий, что между психическими и физическими явлениями существуют закономерные отношения такого именно характера, который требуется принципом причинности». О. Кюльпе – немецкий психолог и философ, основатель т. н. вюрцбургской школы функциональной психологии. – Примеч. пер.

13

То есть исходящий из убеждения, что ментальные явления обусловлены физическими процессами в мозгу. – Примеч. пер.

14

К. Лассвиц – немецкий писатель-фантаст, философ и популяризатор науки, своего рода «германский Азимов», опубликовавший свыше 400 художественных, научно-популярных и научных работ на самые разные темы, от физики до психологии. – Примеч. пер.

15

Grot Nicolas. Archiv fur systematische Philosophie. Berlin, 1898, p. 323.

16

Фон Грот заходит настолько далеко, что утверждает, будто «бремя доказательств возлагается на тех, кто отрицает психическую энергию, а не на тех, кто ее признает» (p. 324).

17

Примером может служить случай Декарта, который первым сформулировал принцип сохранения количества движения, но не располагал способами физического его измерения, которые были открыты лишь недавно.

18

Односторонность сознания компенсируется контрпозицией в бессознательном. Прежде всего факты из области психопатологии яснее прочих демонстрируют эту компенсаторную установку бессознательного. Подтверждения данному выводу можно найти в работах Фрейда и Адлера, а также в моей «Психологии раннего слабоумия». [Рус. пер. – Юнг. К. Г. Психология раннего слабоумия // Избранные труды по аналитической психологии / Под ред. Э. Метнера. Том I. Цюрих, 1939. – Ред.] Теоретическое обсуждение проблемы см. в моей статье «Инстинкт и бессознательное» в данном томе. Об общем значении психологической компенсации см.: Maeder. Regulation psychique et guerison.

19

См.: Собрание сочинений, том 2. – Примеч. ред. швейцарского издания.

20

См. мои работы по психиатрии (Собрание сочинений, том 16, работы 1930-х гг. – Ред.).

21

То обстоятельство, что комплекс или его основное ядро могут быть бессознательными, не является самоочевидным фактом. Комплекс нельзя признавать комплексом, если он не обладает определенной, даже значительной аффективной интенсивностью. Обыкновенно считают, что энергетическая ценность автоматически наделяет комплекс сознанием, что сила притяжения, внутренне ему присущая, добивается осознанного внимания к себе. (Силовые поля взаимно притягивают друг друга!) Как показывает практический опыт, зачастую дело обстоит иначе, и тут требуется отдельное пояснение. Ближайшее и простейшее объяснение содержит теория вытеснения Фрейда. Данная теория предполагает наличие контрпозиции в сознательном разуме: сознательная установка, так сказать, враждебна бессознательному комплексу и не позволяет ему обрести сознание. Эта теория, несомненно, объясняет множество клинических случаев, но из моего опыта мне известно несколько примеров, которые нельзя объяснить подобным образом. На самом деле, теория вытеснения принимает во внимание только те случаи, в которых некое состояние, само по себе вполне способное стать сознательным, или совершенно сознательно вытесняется и делается бессознательным, или с самого начала не достигает осознанности. Эта теория не учитывает случаи, когда состояние высокой энергетической интенсивности возникает из бессознательного материала, который сам по себе не способен стать сознательным и потому вообще не может быть осознан (или только через преодоление существенных затруднений). В таких случаях сознательная установка, вряд ли враждебная бессознательному состоянию, обычно самым благосклонным образом расположена к нему, как, например, бывает с плодами творчества, которые, как нам известно, почти всегда зарождаются в бессознательном. Будущая мать страстно ожидает рождения своего ребенка и тем не менее производит его на свет в муках и страданиях, а новое, творческое состояние, несмотря на готовность сознающего разума, может на протяжении длительного срока оставаться в бессознательном, не будучи «подавляемым». Обладая высокой энергетической ценностью, оно не спешит стать осознанным. Случаи подобного рода не слишком трудно объяснить. Поскольку состояние является новым и, следовательно, чуждым для сознания, оно лишено устоявшихся ассоциаций и связующих мостов к сознательным состояниям. Все эти связи необходимо сначала проложить, предпринимая немалые усилия, поскольку без них никакое сознание невозможно. Значит, при объяснении бессознательности комплекса нужно учитывать два основных соображения: (1) вытеснение состояния, способного стать сознательным, и (2) чуждость состояния, еще не получившего способность обрести сознание.

22

Или к гипостазированному понятию энергии, которого придерживается, например, Оствальд. Но здесь едва ли удастся обойтись без понятия субстанции, необходимого для каузально-механистического способа объяснения, поскольку «энергия» по своей сути есть понятие, связанное исключительное с количеством. [В. Ф. Оствальд – немецкий химик, физик и философ-идеалист, организатор и популяризатор науки; в философии выступал за «энергетизм» как противовес материализму и идеализму: единственная реальность – это энергия, а материя и дух – лишь ее проявления. – Примеч. пер.]

23

Ср.: «Психология раннего слабоумия», абз. 175 и далее.

24

Ср.: Berger. Über die korperlichen Aeusserungen psychischer Zustande; Lehmann. Die korperlichen Ausserungen psychischer Zustande.

25

См.: Peterson and Jung. Psycho-physical Investigations with the Galvanometer and Pneumograph in Normal and Insane Individuals; Nunberg. Über korperliche Begleiterscheinungen assoziativer Vorgange; Ricksher and Jung. Further Investigations on the Galvanic Phenomenon.

26

См.: Veraguth. Das psycho-galvanische Reflexphanomen; Binswanger. Über das Verhalten des psychogalvanischen Phänomens beim Assoziationsexperiment.

27

См.: Diagnostischen Assoziationsstudien // Collected Papers on Analytical Psychology, kp. II.

28

Шиллер, можно сказать, мыслил в понятиях энергии. Он оперирует идеями вроде «расходования интенсивности» и т. п. Ср.: Über die aesthetitische Erziehung des Menschen. [Рус. пер. – Шиллер Ф. Собрание сочинений в семи томах. Т. 6. Письма об эстетическом воспитании человека. М., 1957. Ф. Шиллер – виднейший немецкий теоретик искусства, философ, поэт и драматург, предшественник романтизма. – Ред.]

29

См.: Von Grot. Die Begriffe der Seele und der psychischen Energie in der Psychologie.

30

См.: Lipps T. Leitfaden der Psychologie, p. 62, 66 и далее. [Рус. пер. – Липпс Т. Руководство к психологии. СПб., 1907. Т. Липпс – немецкий философ и психолог, сторонник психофизического параллелизма, считал психологию основой всех «философских» наук. – Ред.]

31

Stern W. Über Psychologie der individuellen Differenzen, p. 119 и далее. [Рус. пер. – Штерн В. О психологии индивидуальных различий // Вестник психологии, криминальной антропологии и гипнотизма. СПб., 1906. № 7. – Ред.] [Уильям (Вильям) Л. Штерн – немецкий психолог и философ, один из основоположников психологии личности. – Примеч. пер.]

32

Leitfaden der Psycholigie, p. 36 (изд. 1903 г.).

33

Мэдер полагает, что «творческая активность» организма, в особенности творческая активность психического, «больше расходуемой энергии». Он также считает, что применительно к психическому возможно рассуждать о принципах сохранения и энтропии, равно как и о третьем принципе, а именно о принципе интеграции. См.: Heilung und Entwicklung im Seelenleben, p. 50 и 69. [А. Мэдер – швейцарский психиатр и психоаналитик, был помощником Юнга, а ранее помогал «изобретателю» шизофрении Э. Блейлеру. – Примеч. пер.]

34

То есть лежащих в основе чего-либо. – Примеч. пер.

35

От лат. libido – страсть, (телесное) влечение. – Примеч. ред.

36

См.: Geist und Körper, Seele und Leib.

37

Там же.

38

Новое издание: Символы трансформации. См., в частности: Ч. II, гл. III, абз. 204 и далее. [Рус. пер. – Юнг К. Г. Символы трансформации. М., 2000. – Ред.]

39

Здесь: подробно (лат.). – Примеч. ред.

40

Сведение к причинам (лат.). – Примеч. ред.

41

См.: Sammlung kleiner Schriften zur Neurosenlehre [ср.: Collected Papers, I–IV].

42

См.: Hartmann. Weltanschauung der modernen Physik, p. 6. [Э. фон Гартман – немецкий философ, один из основоположников представления о важности бессознательного в человеческой жизни. – Примеч. пер.]

43

Современная физика уравнивает энергию с массой, но в настоящей работе этим можно пренебречь.

44

См.: «Символы трансформации», абз. 226 и далее.

45

Редукция какой-либо сложной структуры к сексуальности является обоснованным каузальным объяснением только в том случае, если заранее указано, что мы заинтересованы исключительно в объяснении функции сексуальных элементов в сложных структурах. Но если признавать редукцию к сексуальности обоснованной, это возможно лишь при молчаливом допущении того, что мы имеем дело с сугубо сексуальной структурой. Однако исходить из подобного допущения – значит априорно утверждать, что сложная психическая структура может быть только сексуальной, явное petitio principii (букв. «предвосхищение основания», использование произвольных доводов для доказательства своей правоты. – Ред.)! Нельзя утверждать, что сексуальность – единственный фундаментальный психический инстинкт, поэтому всякое объяснение на сексуальной основе выступает частичным объяснением, оно ни в коей мере не может считаться самодостаточной психологической теорией.

46

Букв. «высших элементов» (фр.). Французский психиатр П. Жане, создатель общей теории неврозов, считал, что в человеческой психике имеются как «низшие» (рудименты примитивного, инстинктивного сознания), так и высшие элементы (собственно сознание современного человека, прежде всего индивидуальное). – Примеч. пер.

47

Сведения к причинам или к основным фигурам (лат.). – Примеч. ред.

48

Это приложимо только к макрофизической области, в которой действуют «абсолютные» законы.

49

Ср.: Psychologiche Typen, абз. 505 и далее. [Рус. пер. – Юнг К. Г. Психологические типы. М.; СПб., 1995. – Ред.]

50

В аналитической психологии – представление о чем-либо в человеческой психике, образ этого чего-то, в более узком значении – комбинация личного опыта и архетипа. – Примеч. пер.

51

Австрийский психиатр, основоположник психотерапевтической системы индивидуальной психологии, противопоставлял «бессознательным влечениям» З. Фрейда представление о «жизненном стиле», т. е. о социальном факторе в жизни каждого человека. – Примеч. пер.

52

Французский физик и математик С. Карно в своей работе «Размышления о движущей силе огня и о машинах, способных развивать эту силу» (1824) проанализировал условия для достижения максимума КПД паровых машин, а также вывел следующее правило: «Наибольший результат теплового двигателя не зависит от рабочего тела и определяется только температурой, в пределах которой двигатель работает». – Примеч. пер.

53

См.: Populare Schriften, p. 33. [Л. Больцман – австрийский физик-теоретик, который внес существенный вклад в развитие статической термодинамики и указал, кроме того, на связь энтропии замкнутой системы с числом возможных микросостояний этой системы; отсюда появилось доказательство, опровергавшее гипотезу о неизбежной «тепловой смерти» Вселенной. – Примеч. пер.]

54

Система полностью замкнута, когда она не в состоянии впитывать энергию извне. Только в такой системе может иметь место энтропия.

55

Поэтому идея энергии возникла на заре человечества. Мы находим ее среди основополагающих представлений в примитивных обществах. Ср.: Lehmann. Mana der Begriff des ‘ausserordentlich Wirkungsvollen’ bei Sudseevolkern, и мои замечания в: Über die Psychologie des Unbewussten, абз. 108. [Рус. пер. – Юнг К. Г. Психология бессознательного. М., 1996. – Ред.] Юбер и Мосс (Melanges d’histoire des religions, предисловие, p. xxix) также относят ману к «категориям» понимания. Цитирую дословно: «[Эти категории] постоянно проявляются в языке, хотя и не обязательно в явном виде, и существуют, как правило, скорее в форме привычек, управляющих сознанием, хотя сами остаются неосознанными. Понятие маны принадлежит к числу таких принципов. Оно относится к исходным фактам языка, оно подразумевается в целом ряде соображений и рассуждений по поводу свойств, характерных для маны. Мы назвали ману категорией, но эта категория присуща не только первобытному мышлению – и в наши дни, благодаря неизбежному сокращению категорий, она по-прежнему остается первой среди прочих категорий, постоянно присутствующих в нашем сознании, будь то субстанция, причина и т. д.». [М. Мосс – французский этнограф и социолог, один из основоположников социальной антропологии и антропологии религии; «Очерк общей истории магии» был написан Моссом в соавторстве с близким другом, археологом и социологом А. Юбером. – Примеч. пер.]

56

См.: Psychologische Typen, абз. 584 и далее и абз. 811 и далее.

57

Влечение, стремление, естественное побуждение (греч.). – Примеч. ред.

58

Жизненный порыв (фр.). Под этим определением французский философ А. Бергсон подразумевал некую врожденную «жизненную силу» в человеке, которая постепенно угасает с годами из-за сопротивления материи. – Примеч. пер.

59

Латинское слово libido не обладает сугубо сексуальным значением, оно обозначает желание, страстное устремление, настоятельную потребность как таковую. Ср.: «Метаморфозы и символы либидо», абз. 185 и далее.

60

См.: Versuch einer Darstellung der psychoanalitishen Theorie, абз. 282. [Рус. пер. – Юнг К. Г. Теория психоанализа. СПб., 2000. – Ред.]

61

Также «счетный пфенниг», монетоподобный жетон, служивший как заменитель денег (например, в торговых автоматах) или как средство счета (на линованных счетных досках). Такие жетоны имели хождение в Европе с XIII по XIX столетие. – Примеч. пер.

62

Скорее всего, автор использует этот термин в его «ботаническом» значении, т. е. как совокупность внешних признаков; М. Мосс также употреблял термин «габитус» в своих работах, но все-таки «социологическое» измерение этот термин приобрел значительно позже, лишь у П. Бурдье. – Примеч. пер.

63

Букв. «подпороговых» (лат. limen – порог) или «подсознательных». В многих своих работах, в том числе и тех, что вошли в данный том, Юнг подчеркивал, что ему по ряду причин не нравится слово «подсознание» и его производные, поэтому он предпочитает говорить о «сублиминальном». – Примеч. пер.

64

Тут можно усмотреть сходство с отношением Гудибраса, чье мнение цитирует Кант («Грезы духовидца, поясненные грезами метафизики», III): «Когда ипохондрический ветер гуляет по нашим внутренностям, то все зависит от того, какое направление он принимает. Если он пойдет вниз, то получится неприличный звук, если же он пойдет вверх, то это видение или даже священное вдохновение». [Рус. пер. – Кант И. Сочинения в шести томах. М., Т. 2. 1964. – Ред.] [Гудибрас – главный герой одноименной сатирической поэмы (1664) английского литератора С. Батлера, высокомерный и глуповатый кавалер, одержимый религиозным рвением. – Примеч. пер.]

65

Хотя профессиональная пресыщенность невротическими нереальностями побуждает аналитика к скепсису, обобщающее суждение с патологической точки зрения всегда страдает от предубежденности.

66

См.: Das Zeitalter des Sonnengottes. [Л. Фробениус – немецкий археолог и этнограф-африканист, основоположник теории морфологии культуры; согласно Фробениусу, культура есть социальный организм с «мистическим началом», или «воспитанием», и люди – продукты культуры. – Примеч. пер.]

67

От лат. involutio – свертывание, процесс отмирания, обратный эволюции. – Примеч. ред.

68

Диастола – это экстраверсия либидо на все мироздание, а систола – сжатие либидо в личности до состояния монады. («Систола, сознательное, мощное сжатие, порождающее личность, и диастола, страстное желание объять Все». – см.: Chamberlain, Goethe, p. 571.) Держаться за ту или иную из этих позиций равносильно смерти (p. 571), поэтому одной позиции недостаточно, необходимо дополнение противоположной функцией. («Если человек придерживается исключительно принимающего отношения, если диастола будет длиться бесконечно, тогда в его психическую жизнь, как и в телесную, внедрится увечье, чреватое гибелью. Лишь действие способно оживлять, и первым условием будет ограничение, то есть систола, которая ставит твердый предел. Чем решительнее действие, тем тверже следует накладывать ограничения» – p. 581). [Систола – от греческого слова со значением «уменьшение», диастола – от греческого слова со значением «растяжение». – Примеч. пер.]

69

Нем. Verlagerung (букв. «смещение»), но англ. canalization, откуда психологический термин «канализация» в значении «направление устремления/влечения в какое-либо русло». – Примеч. пер.

70

См.: Preuss. Der Ursprung der Religion und Kunst, p. 388; Schultze. Psychologie der Naturvölker, p. 168; «Метаморфозы и символы либидо», абз. 213 и далее. [Не очень понятно, что это за племя. Название «вачанди» (watschandies, англ. wachandi) встречается только в работах немецких этнографов и путешественников конца XIX столетия, и на одну из таких работ ссылается автор. Также единственное упоминание о вачанди как аборигенах, обитающих на территории австралийского штата Виктория, находим в книге австралийского геолога Р. Бро Смита «Аборигены Виктории» (1878). Любопытно, что все позднейшие исследования, где упоминаются вачанди, уже ссылаются в качестве первоисточника на данную работу самого Юнга. – Примеч. пер.]

71

Ср. наблюдение, приведенное в работе: Pechuel-Loesche. Volkskunde von Loango, p. 38, – плясуны скребут одной ногой землю, совершая одновременно специфические движения животом.

72

Р. Мерингер – австрийский лингвист и фольклорист, развивавший идеи, которые позднее легли в основание психолингвистики. На его работу «Оговорки и очитки» (1895, совместно с К. Майером) во многом опирался З. Фрейд (см. «Лекции по психоанализу»). – Примеч. пер.

73

См.: Worter und Sachen. Ср.: «Метаморфозы и символы либидо», абз. 214.

74

См.: Mannhardt. Wald- und Feldkulte, I, p. 480 и далее. [В. Маннхардт – немецкий этнограф, фольклорист, один из основоположников мифологической школы в религиоведении. – Примеч. пер.]

75

Ibid., p. 483.

76

Обряды перехода (букв. «введения» – во взрослую жизнь, фр.). – Примеч. ред.

77

Исчерпывающий обзор можно найти в: Levy-Bruhl. Les Fonctions mentales dans les societies inferieures, p. 262 и далее. [Рус. пер. – Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1930, куда вошла эта статья. – Ред.]

78

Правильно «аррернте», группа центральноавстралийских племен.

79

См. илл. в книге: Spencer and Gillen. The Northern Tribes of Central Australia, p. 560.

80

См.: Koch-Grunberg. Sudamerikanische Felszeichnungen.

81

См.: Silberer. Probleme der Mystik und ihrer Symbolik, а также Rosencreutz. Chymische Hochzeit.

82

См.: «Метаморфозы и символы либидо», абз. 146, 203.

83

У австралийской группы племен аррернте (аранда) чуринга – священный объект группового или индивидуального пользования, как правило, прямоугольный каменный осколок или кусок дерева; считается, что это наследие первопредков, которые наделили чуринги магической силой. – Примеч. пер.

84

См.: Spencer and Gillen, p. 277.

85

В античной традиции статуя-оберег, изображавшая Афину Палладу (отсюда и название). По преданию, эта статуя, когда ее сбросил с Олимпа Зевс, хранилась в Трое, и благодаря ей город оставался неприступным. – Примеч. пер.

86

Ср.: «Человек, разумеется, всегда пытался понять свое окружение и подчинить его себе, но на ранних стадиях этот процесс имел бессознательный характер. То, что сегодня вызывает у нас затруднения, существовало для примитивного сознания в латентном состоянии; вопросы и ответы находились там в некотором смутном, неопределенном виде; на протяжении многих тысячелетий варварства сначала вопросы, а затем частичные ответы проникали в сознание; в завершение этого ряда, который длится и поныне, произойдет новый синтез, а загадка и ответ станут единым целым» (См.: Crawley. The Idea of the Soul, p. 11).

87

«Божество дикарей» (фр.). – Примеч. ред.

88

Ср.: «Les reves sont pour les savages ce que la Bible est pour nous, la source de la revelation divine» [ «Сновидения для дикаря – то же, что Библия для нас, источник божественного откровения» (фр.). – Ред.] (См.: Gatschet. The Klamath Language, цит. по: Levy-Bruhl, p. 57).

89

Имеются в виду религиозные преобразования этого фараона, более известного под именем «Эхнатон»: верховным божеством Египта был «назначен» бог солнца Атон, в честь которого возвели даже новую столицу государства, а прочие боги оказались полузабытыми. – Примеч. пер.

90

«Христианская наука» – религиозное движение на основе либерального протестантизма, проповедует возможность обретения человеком «разума Христа» и подлинно духовного состояния вне телесных (бренных) ограничений. Под «теософией» автор явно имеет в виду не само по себе оккультное течение, познание Бога через постижение «таинственной сути вещей», а религиозно-мистическое учение Е. П. Блаватской о возможности для человека через духовные усилия воссоединиться с Абсолютом. Антропософия – религиозно-мистическое учение австрийского философа Р. Штайнера, достижение просветления через каббалистические и пифагорейские практики, освоение веданты и принципов натурфилософии. «Маздазнан» – новая зороастрийская религия, основной посыл которой состоит в том, что Землю надлежит снова превратить в сад, где человек станет вновь сотрудничать с Божеством; «провозвестником» этой веры объявил себя в конце XIX столетия в США немецкий иммигрант О. Ханиш. – Примеч. пер.

91

До бесконечности (лат.). – Примеч. ред.

92

См.: Levy-Bruhl, p. 57.

93

В зачаточном состоянии (лат.). – Примеч. ред.

94

Здесь: в сжатом виде (лат.). – Примеч. ред.

95

Война – отец всего (греч.); более развернуто высказывание Гераклита звучит так: «Война – отец всех, царь всех: одних она объявляет богами, других – людьми, одних творит рабами, других – свободными». – Примеч. пер.

96

Предписываемый законом. – Примеч. ред.

97

Söderblom. Das Werden des Gottesglaubens, p. 88 и далее, и p. 175 и далее.

98

Согласно гностикам, «греховный» человеческий мир сотворен несовершенным демиургом, который как злое начало противопоставлялся доброму и благому Божеству. – Примеч. пер.

99

Букв. «вещь в себе» (нем.), нечто умопостигаемое; этот философский термин приобрел популярность в европейской культуре благодаря И. Канту и его «Критике чистого разума». – Примеч. пер.

100

Здесь: в предельном выражении (лат.). – Примеч. ред.

101

Я рассматривал ту же проблему под иным углом зрения в «Метаморфозах и символах либидо», абз. 653 и 680, и в «Психологических типах», абз. 322 и далее.

102

Необходимым условием (лат.). – Примеч. ред.

103

Иначе обстоит дело у первобытных племен, для которых добывание пищи играет гораздо более важную роль.

104

Вероятно, автор опирался на биографический очерк С. Цвейга, посвященный Ницше, где встречается это выражение («…он сжигает себя в непрестанном самоотрицании, путь его – путь всепожирающего огня»). Само рассуждение о «всепожирающем пламени» восходит к немецкому философу-идеалисту Ф. Шеллингу, который назвал «средоточие человека» в душе «всепожирающим огнем для каждой особенной воли» (см. «Философские исследования о сущности человеческой свободы и связанных с ней предметах»). – Примеч. пер.

105

Единственный в своем роде (лат.). – Примеч. ред.

106

См. статью «Инстинкт и бессознательное» в данном сборнике.

107

«Раб, народ и угнетатель…» // Гете И. В. Собрание сочинений: в 10 т. М., 1975. Том 1 / Перевод В. Левика. – Примеч. ред.

108

У. Дж. Макги – американский изобретатель, этнограф и геолог-самоучка, популяризатор науки, на протяжении многих лет изучал быт и традиции индейцев Калифорнии и других штатов США. – Примеч. пер.

109

Обычно под «ваконда»/«ваканда» в этнографических трудах подразумевается так называемый «Великий Дух», высшее божество индейцев, способное принимать самые разные формы и вселяться в кого и во что угодно. – Примеч. пер.

110

См.: The Siouan Indians – A Preliminary Sketch, p. 182; Lovejoy. The Fundamental Concept of the Primitive Philosophy, p. 363.

111

См.: Lovejoy, p. 365.

112

Цит. по.: Levi- Bruhl, p. 141 и далее.

113

Имеется в виду современная Гана. – Примеч. пер.

114

См.: Tylor. Primitive Culture, II, p. 176, 205. [Рус. пер. – Тайлор Э. Первобытная культура. М., 1989. – Ред.] [Э. Б. Тайлор – британский религиовед, один из основоположников культурной антропологии и антропологии религии. – Примеч. пер.]

115

См.: Spencer and Gillen, p. 277 и далее, где о чуринге в качестве ритуального объекта говорится следующее: «Туземец имеет смутную и неопределенную, но при этом очень сильную убежденность в том, что любой священный объект, например чуринга, который передается из поколения в поколение, не только наделен магической силой, вложенной в него при сотворении, но и приобретает особого рода действенность от каждого человека, которому он принадлежал. Человек, владеющий такой чурингой, как, к примеру, эта змея, будет постоянно потирать ее рукой, напевая при этом историю Alcheringa с участием этой змеи, и постепенно начнет ощущать некую особую связь между ним и священным объектом – чувствовать, что от объекта к нему и от него к объекту переходит некая действенность». Фетиши заряжаются новой силой, если оставить их на несколько недель или месяцев возле другого сильного фетиша. Ср.: Pechuel-Loesche, p. 366. [Алчеринга, или время сновидений, – у австралийских аборигенов обозначение «начальной» эпохи, когда был сотворен мир; эта эпоха не заканчивается, но длится вечно в некоем параллельном измерении. – Примеч. пер.]

116

См.: Spencer and Gillen, p. 458.

117

См.: Unknown Mexico.

118

Индейский народ, проживающий в западной и центральной Мексике. – Примеч. пер.

119

Опьяняющий напиток из сока агавы. – Примеч. пер.

120

«…уичоли признают тождественность (благодаря закону партиципации) пшеницы, оленя, гикули (= мескаля) и пера, то это, конечно, известного рода классификация, установившаяся согласно их представлениям, классификация, руководящим принципом которой является циркуляция между всеми этими существами и предметами крайне важной для племени мистической силы». (Levy-Bruhl, p. 128, цит. с небольшой правкой по русскому переводу 1937 г.)

121

Американский этнолог и антрополог, первая женщина-президент Американского фольклорного общества, много лет прожила среди индейцев сиу, традиции и обычаи которых изучала.

122

Подобно слову wakonda, это слово обозначает некую высшую силу, которая присутствует во всем. – Примеч. пер.

123

Р. Г. Кодрингтон – англиканский священник и антрополог, автор первого в английской научной литературе описания устройства и культуры меланезийского общества (1891). – Примеч. пер.

124

См.: Codrington. The Melanesians, p. 118. Селигман в своей книге «Меланезийцы Британской Новой Гвинеи», изобилующей ценными наблюдениями, рассуждает о bariaua (p. 446), которая также имеет отношение к понятию маны. [Ч. Г. Селигман – британский врач и этнолог, изучал быт и обычаи населения Шри-Ланки и племен Судана. – Примеч. пер.]

125

См.: Warnecke. Die Religion der Batak.

126

Н. Седерблум – шведский священник, архиепископ Уппсальский, профессор религиоведения, лауреат Нобелевской премии мира (1930). – Примеч. пер.

127

А. Лавджой – американский философ и историк науки. – Примеч. пер.

128

См.: Lovejoy, p. 380 и далее.

129

У Платона ноумен – умопостигаемое нечто, противопоставляемое феномену, т. е. тому, что воспринимается чувствами. – Примеч. пер.

130

Мистическая партиципация, или мистическая сопричастность (фр.). – Примеч. ред.

131

Ф. Р. Леман – немецкий этнограф и антрополог, позднее запятнал себя сотрудничеством с нацистами и с режимом апартеида в Южной Африке. – Примеч. пер.

132

См.: Der Ursprung der Religion und Kunst. [К. Т. Пройс – немецкий этнолог, изучал быт и традиции индейцев Латинской Америки. – Примеч. пер.]

133

См.: Das Wesen des Mana. [И. Рер – немецкий этнограф, оставивший след в науке именно этой статьей. – Примеч. ред.]

134

Ср. рассмотрение мною способа, каким Роберт Майер открыл понятие энергии: «О психологии бессознательного», абз. 106 и далее. [Рус. пер. – Юнг К. Г. Психология бессознательного. М., 1996. – Ред.]

135

Селигман (p. 640 и далее) приводит наблюдения, которые, на мой взгляд, демонстрируют переход маны в анимистические персонификации. Таковы, к примеру, лабуни у народности гелариа в Новой Гвинее. Слово «лабуни» означает «подача сигналов». Оно характеризует динамические (магические) эффекты, которые исходят или могут отсылаться в качестве сигналов из яичников женщин, рожавших детей. Сами лабуни похожи на «теней», они пользуются мостами, чтобы пересекать потоки, превращаются в животных, но в остальном не обладают ни личностью, ни какой-либо определенной формой. Сходным здесь будет представление об ayik, которое я узнал среди элгонии в северной Кении. [Элгонии – африканская народность, обитавшая у горы Элгон на границе Уганды и Кении. Юнг употребляет общее название, но сегодня принято разделять эту народность на племена, говорящие на так называемых элгонийских языках – купсабини и сабаот. – Примеч. пер.]

136

Математические конструкты, появление которых было вызвано потребностью ученых в числовом измерении непрерывных величин. – Примеч. пер.

137

Сообразно обстановке (лат.). – Примеч. ред.

138

Название работы Ф. Ницше «Человеческое, слишком человеческое» (1878) в свое время приобрело такую популярность, что скрытые его упоминания регулярно встречались в научных и публицистических сочинениях других авторов. – Примеч. пер.

139

Понижение ментального уровня (фр.). В статье Дж. Р. Хола (Journal of Analytical Psychology, 1983, 28, p. 253–267) наглядно показана сводная «иерархия» ментальных уровней, которую выстраивал в своих работах П. Жане, и следует учитывать, что все рассуждения Жане о понижении или повышении уровня подразумевали именно эту иерархию. – Примеч. пер.

140

Музыкальная драма Р. Вагнера (1882), ответом на которую со стороны Ф. Ницше стала книга «Так говорил Заратустра» (1883–1885). В тексте Ницше можно отыскать немало отсылок к сюжету Вагнера, а сам композитор выведен в образе Чародея. Современные исследователи видят в конфликте «Парсифаля» и «Заратустры» противостояние римско-католического христианского догмата в форме мистерии и христианизированного мифа. – Примеч. пер.

141

Известно, что в поздний период жизни Ницше нередко подписывал свои письма как «Распятый», как «Антихристианин» или как «Дионис». Квинтэссенцией противопоставления Христа и Диониса в творчестве Ницше считаются философские трактаты «Сумерки идолов» (1888) и «Антихристианин» (1888). – Примеч. пер.

142

Ср.: «И отлучат тебя от людей, и будет обитание твое с полевыми зверями; травою будут кормить тебя, как вола, и семь времен пройдут над тобою, доколе познаешь, что Всевышний владычествует над царством человеческим и дает его, кому хочет» (Дан. 4:29). – Примеч. пер.

143

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Гл. «Ночная песнь» / Перевод Ю. Антоновского. – Примеч. ред.

144

Гипнагогия – промежуточное состояние между сном и явью, когда сознание воспринимает образы из бессознательного. – Примеч. пер.

145

В спиритизме и спиритуализме, а также в психоанализе – самопроизвольный процесс написания какого-либо текста в состоянии гипнотического, медиумического или медитативного транса. – Примеч. пер.

146

Дословно «инфляции Я» (нем.). – Примеч. ред.

147

Выслушаем и другую сторону (лат.). – Примеч. ред.

148

Отсылка к «Фаусту» И. В. Гете (часть первая, сцена первая). В русском переводе Н. Холодковского это замечание Фауста имеет утвердительную форму: «Вот знак другой. Он чувства мне иные // Внушает…» – Примеч. пер.

149

Третьего не дано (лат.). – Примеч. ред.

150

Букв. «с крупинкой соли» (лат.), т. е. иронически или критически. – Примеч. ред.

151

Э. де Кондильяк – французский философ, утверждал, что мир познаваем через ощущения, а рефлексия как осознание есть переработанное ощущение. – Примеч. пер.

152

Исключениями из этого правила являются процессы роста тканей, которые поддерживают в жизнеспособном состоянии в питательном растворе.

153

Ш. де Талейран-Перигор – французский политик и дипломат, прославился в том числе своим красноречием. – Примеч. пер.

154

В оригинале автор противопоставляет эпитеты из немецкого (interessant, reizend, gut, schön) и английского (fine, marvelous, grand, splendid, fascinating) языков. – Примеч. пер.

155

См.: Das psycho-galvanische Reflexphänomen. [О. Ферагут – швейцарский невролог, имя которого осталось в истории благодаря так называемой «складке Ферагута», т. е. набуханию века, якобы свойственному для тех, кто страдает от депрессии. – Примеч. пер.]

156

Американский врач, специалист по неврологии и аномальной психологии, приложил немало усилий к становлению психологии как самостоятельной науки. – Примеч. пер.

157

Имеются в виду механические игрушки (водолазы, чертики и др.), принцип действия которых подразумевает изменение плавучести при сжатии. Первое описание «бесов-водолазов» дал итальянский исследователь XVII столетия Р. Маджотти, а благодаря труду А. Кирхера «Искусство магнетизма» эти фигурки приобрели религиозно-мистическое значение (сам Кирхер использовал стеклянные фигурки из библейских сцен). К Р. Декарту эти игрушки не имеют ни малейшего отношения, хотя определение «картезианский» прилагается к ним с начала XVIII столетия. – Примеч. пер.

158

Немецкий философ, литературовед, член Баварской академии наук. – Примеч. пер.

159

См.: Auch Einer. Ср. мои «Психологические типы», абз. 568 и 699.

160

Букв. «отводящего порчу» (греч.). Апотропеическая магия – совокупность ритуалов и чар для защиты от какого-либо зла. – Примеч. пер.

161

В античной мифологии Эринии – богини мести и ненависти, которых, чтобы умилостивить и не навлечь на себя беду, иносказательно называли Эвменидами. – Примеч. пер.

162

В античной мифологии (Рим) пенаты – божества-покровители дома и домашнего очага, лары – божественные покровители семьи, хозяйства и общины. – Примеч. пер.

163

В фольклоре народов Северной Европы общее название сверхъестественных существ. – Примеч. пер.

164

Американский психолог и философ, «отец современной психологии», считал сознание функцией, которая развивается подобно прочим функциям организма. – Примеч. пер.

165

В медицине парапраксия – нарушение или извращение действий, когда результат не соответствует цели (например, стакан подносят к уху вместо рта). – Примеч. пер.

166

Царская дорога (лат.) – Примеч. ред.

167

См. работу Юнга «Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи» в настоящем издании. – Примеч. ред.

168

К. Г. Карус – немецкий художник, врач и психолог, автор таких сочинений, как «Лекции по психологии» (1831) и «Психея: по истории развития души» (1846). – Примеч. пер.

169

Нуминозное (лат.), т. е. интенсивно переживаемый религиозный опыт. – Примеч. пер.

170

Немецкий теолог и историк религии, утверждал, что «священное», «божественное» и сходные понятия воспринимаются человеком не как непосредственная данность, а как нечто «нуминозное», чуждое эмпирическому опыту. – Примеч. пер.

171

Букв. «внушающего трепет» (лат); Р. Отто полагал, что нуминозное внушает человеку ощущение «устрашающей тайны» (mysterium tremen-dum). – Примеч. пер.

172

Имеется в виду Первая мировая война. – Примеч. ред.

173

Э. Кречмер – немецкий психиатр и психолог, создатель типологии строения тел и темпераментов, утверждал, что существует зависимость между этими типами и психическими заболеваниями. – Примеч. пер.

174

Э. Фюрст – швейцарская исследовательница психологии, ученица К. Г. Юнга. – Примеч. пер.

175

Сборник статей под общей редакцией К. Г. Юнга был издан на немецком языке в 1918 г., на следующий год опубликован английский перевод. – Примеч. ред.

176

Э. Гобле д’Альвьелла, граф – бельгийский историк религии, ректор Свободного университета в Брюсселе, прославился книгой «Странствия символов», о которой упоминает автор. – Примеч. пер.

177

А. Дитерих – немецкий филолог и исследователь религии. – Примеч. пер.

178

Ср.: «Метаморфозы и символы либидо», абз. 151 и сл., 223 и далее; ср. также абз. 317 и далее и работу «Понятие коллективного бессознательного», абз. 105 и далее.

179

«Чистым листом» (лат.). – Примеч. ред.

180

Эктопсихическое – система связей между содержанием сознания и внешней средой, тогда как эндопсихическое есть система связей между содержанием сознания и бессознательными процессами. – Примеч. пер.

181

Коллективных представлениях (фр.). – Примеч. ред.

182

См. работу К. Юнга «Психологические типы», где это распределение по типам описывается подробно. – Примеч. ред.

183

См.: Rivers, Instinct and the Unconscious. [У. Риверс – британский невролог, психиатр и антрополог, занимался психотерапевтическим лечением участников Первой мировой войны, изучал быт аборигенов Торресова пролива, на основании клинических наблюдений выдвинул собственную психологическую теорию происхождения «психоневрозов». – Примеч. пер.]

184

См.: Reid, Essays on the Active Powers of Man, p. 103. [Т. Рид – шотландский философ, основоположник философской школы здравого смысла; его работы высоко ценил А. Шопенгауэр. – Примеч. пер.]

185

См.: Kant, Anthropologie, 1, par. 80 (p. 156). [Рус. пер. – Кант И. Антропология с прагматической точки зрения // Собрание сочинений: в 8 т. М., 1994. Т. 7. «Внутреннее принуждение способности желания к обладанию этим предметом еще до того, как его знают, – это инстинкт (как, например, половой инстинкт или побуждение животного к защите своих детенышей и т. п.)». – Ред.]

186

Британский этнолог и психолог, предшественник бихевиоризма, один из теоретиков эмерджентной эволюции (разум и сознание возникли независимо от прочих свойств и качеств человеческой природы). – Примеч. пер.

187

Британский философ и социолог, один из основоположников эволюционизма и основатель органической школы в социологии. – Примеч. пер.

188

См.: James, Principles of psychology, II, p. 391. [Рус. пер. и источник цитаты – Джеймс У. Психология. М., 1991. – Ред.]

189

См.: Kerner von Marilaum, Pflanzenleben II: Geschichte der Pflanzen, p. 153 и далее.

190

См. примечание к работе «О психической энергии» (абз. 55). – Примеч. ред.

191

Ср. определение «интуиции» в работе «Психологические типы» (абз. 733).

192

[Здесь Юнг впервые употребляет термин «архетип» (Archetypus). Ранее в своих работах он рассуждал применительно к тому же явлению о «примордиальном образе» или «прообразе» (Urbild), заимствовав этот термин у Буркхардта (см.: Юнг К. Г. Символы трансформации. М., 2000, абз. 45, примеч.; Юнг К. Г. О психологии бессознательного // Два очерка об аналитической психологии. М., 2006, абз. 108. – Ред.). Прообраз и архетип здесь и далее выступают как синонимы; это привело к некоторой путанице, и возникло мнение, будто теория унаследованных элементов Юнга предполагает наследуемость представлений (идей или образов), но сам автор неоднократно высказывался против этой линии рассуждений. Термин «прообраз», впрочем, явно служит автору этаким графическим обозначением архетипа, той бессознательной, по сути, сущности, которая, как указывает Юнг, есть априорная форма, наследуемый элемент представления, доступного сознанию. – Примеч. ред. к немецкому изданию. Я. Буркхардт – швейцарский ученый, основоположник культурологии. – Ред.]

193

Также термин «архетип» обнаруживается у Дионисия Ареопагита и в «Герметическом своде». [Подробнее об этом см. работу «Синхронистичность как принцип акаузальной взаимосвязи» в данном томе. Дионисий Ареопагит – христианский святой, которому приписывался корпус неоплатонических текстов. «Герметический свод» (или «Корпус») – собрание религиозно-мистических текстов, которые традиция приписывала античному теософу Гермесу Трисмегисту. – Ред.]

194

Н. Мальбранш – французский метафизик, утверждал, что все сущее в материальном мире – это идеи Бога, которые люди познают, познавая Божество. Ф. Бэкон – английский философ-эмпирик, выделявший несколько групп «идолов» (моделей, по Юнгу), которые являются источниками человеческих заблуждений: это «идолы рода», «идолы пещеры» (отсылка к знаменитому сюжету Платона), «идолы площади» и «идолы театра». – Примеч. пер.

195

См.: Herbert of Cherbury, Edward, Baron. De veritate (1624). [Э. Герберт, барон Чербери – английский религиозный философ и политик, основоположник деизма как философского направления. – Примеч. пер.]

196

См.: Die Ethik, 2 Teil. [Рус. пер. – Спиноза Б. Этика // Сочинения: в 2 т. М., 1999. Т. 1. Раздел «О природе и происхождении души» во второй части работы. – Ред.]

197

Как и устаревшее ныне понятие эфира, энергия и атом суть первобытные интуитивные «прозрения». Энергия примитивно выражалась в понятии маны, тогда как атом – в атоме Демокрита и «душевных искрах» австралийских аборигенов. [См. также: Юнг К. Г. О психологии бессознательного // Два очерка по аналитической психологии. М., 2006, абз. 108 и далее.]

198

В философии французского мыслителя А. Бергсона «творческая длительность» (durée créatrice) является важнейшим условием эволюции. Античный философ-неоплатоник Прокл в своих метафизических сочинениях много рассуждал об «эманациях» некоего первоэлемента, воплощаемых во множестве форм. Древнегреческий философ Гераклит учил, что есть «общее», которое подлежит распознаванию людьми. – Примеч. пер.

199

Немецкий зоолог, активно изучал психологию поведения животных. – Примеч. пер.

Content

Карл Густав Юнг
Инстинкт и бессознательное

О психической энергии

I. Общие замечания об энергетической точке зрения в психологии

А. Введение

B. Возможность количественных измерений в психологии

а) Субъективная система ценностей

b) Объективная оценка количества

II. Применение энергетической точки зрения

А. Психологическое понятие энергии

B. Сохранение энергии

С. Энтропия

D. Энергетизм и динамизм

III. Фундаментальные понятия теории либидо

А. Прогрессия и регрессия

B. Экстраверсия и интроверсия

С. Перенаправление либидо

D. Образование символа

IV. Примитивное представление о либидо

Трансцендентная функция

Предуведомление

Из предуведомления к изданию на английском языке

Трансцендентная функция

Обзор теории комплексов

Обзор теории комплексов

Значение конституции и наследственности для психологии

Значение конституции и наследственности для психологии

Психологические факторы, определяющие человеческое поведение

Психологические факторы, определяющие человеческое поведение

А. Общая феноменология

В. Специальная феноменология

Инстинкт и бессознательное

Инстинкт и бессознательное

Заключение

Примечания