Алёна Даль

Хождение по Млечному Пути

Сборник

Хождение по Млечному пути

Повесть

Пролог

…Затылок обдало горячей волной чего-то огромного и страшного, внезапно выросшего за спиной. Я обернулась – прямо передо мной стоял бык. Роста он был неправдоподобного, сложения могучего, голова размером с бочонок свирепо наклонена рогами вперёд. Влажные, немигающие глаза смотрели исподлобья, наливаясь багровой тяжестью. Исходивший от животного смрад парализовал меня. Бык шумно выдыхал воздух широкими ноздрями с продетым в них кольцом. На шее болтался бесполезный обрывок ремня, несоразмерно хлипкий в сравнении с яростной мощью торса. Бык глядел на меня. Я – на него. Тягуче тянулись мгновения…

«Вот и приключения, о которых ты мечтала», – отстранённо промелькнуло в голове, но это были не мои – чужие мысли, кого-то другого, далёкого, уютно расположившегося в кресле безопасной комнаты и не имеющего никакого отношения к происходящему. Этот кто-то, точнее, эта кто-то, усмехнувшись, бросила взгляд в окно.

…За окном, изнемогая от духоты и скуки, догорал утомлённый день – один из сотен одинаковых, безликих отрезков жизни, неразличимых между собой, как безупречно ровные деления линейки. Плотные столбцы цифр в календаре сливались в однообразный конвейер жизни… Женщина утешала себя мыслью, что скоро покинет этот пыльный город с его расплавленным асфальтом, пробками и ядовитым смогом, вечно спешащими куда-то людьми и назойливой рекламой, призывающей купить, выиграть, победить, доказать… Ей так надоело побеждать и доказывать!.. Скоро она бросит всё и уедет прочь…

Я хотела незаметно отступить, но стоило только пошевелиться, как бык пригнул вниз могучую голову, целясь в живот рогами в боевых зазубринах. Издав короткий густой рёв, он стал усердно рыхлить копытом землю. Рюкзак валялся неподалеку в тени орехового дерева. Боковым зрением я видела и эту тень, и спасительную изгородь из пегих камней, но дистанция была непреодолимой.

«Вся жизнь промелькнула у неё перед глазами» – так, кажется, говорят в подобных случаях. На внутреннем экране тускнеющей памяти появились скупые кадры хроники, скорбный голос начал монотонно перечислять вехи последних лет.

…Три года назад Елена оставила бизнес, придя к трудному, но неизбежному решению. Ушла из профессии, которую сочла аморальной и вредной для себя и человечества в целом. Сознательно отказалась от денег, статуса, безупречной репутации и имиджа успешной женщины. Годом позже рассталась с мужчиной, которого любила долгие восемь лет. Поставила точку в изживших себя отношениях. Потом развелась с мужем – близким и родным человеком, разделившим с ней четверть века, – чтобы дать ему полную свободу и возможность устроить новую жизнь. Осенью отказалась от контракта, сулившего необозримые карьерные горизонты, но возвращавшего её обратно «на круги своя». Весной выдала замуж дочь, подарила молодожёнам ключи от новой квартиры, отправила в свадебное путешествие…

И вот, расчистив пространство жизни, раскидав насущные дела, приняв судьбоносные решения, женщина стояла в замешательстве на перекрёстке судьбы и не понимала: что делать дальше? В надежде найти ответ она выбрала веками проверенный способ – путешествие – и отправилась в странствие древней дорогой пилигримов, Звёздным Путём Сантьяго. Но судьба распорядилась иначе…

Из оцепенения меня вывел зычный крик: «Гой, гой, гой!» Сухой старик в линялой рубахе торопливо ковылял по дороге, прихрамывая на одну ногу. Увидев картину «Женщина и бык» у изгороди, припустил сильнее, выкрикивая гортанные слова и потрясая над головой суковатой палкой. Бык наблюдал, развернув чугунную голову. Когда расстояние между нами сократилось до нескольких шагов, животное неожиданно тонко заголосило, воздев морду к бесцветному небу, повернулось ко мне курчавым боком в разводах пота и затопталось на месте, всем видом демонстрируя полное равнодушие к дальнейшей моей судьбе. Не было сомнений – то был хозяин быка. Объятый яростью зверь превратился в кроткое домашнее животное.

Замахнувшись палкой на беглеца, старик ухватил его за кольцо в ноздре, ловко вдел в него верёвку и намотал её на запястье. Свои уверенные движения он сопровождал глухой бранью в адрес быка и сочувственными вопросами, обращёнными ко мне. Я не понимала ни слова, но сумела объяснить, что всё в порядке и что он подоспел вовремя. Чувство только что пережитой смертельной опасности ещё не отпустило меня – мысли путались, сердце колотилось отбойным молотом, губы пересохли, фразы клокотали где-то в горле. Оглядев меня с ног до головы и удостоверившись в том, что беды не случилось, пастух грубо дёрнул быка за кольцо, кивнул и двинулся вверх по пыльной жёлтой дороге.

Я дошла на ватных ногах до изгороди и рухнула вниз, под ореховое дерево, где лежал чуть было не осиротевший рюкзак. Достала бутылку воды и, обливаясь, жадно выпила её всю. Потёрла взмокшую шею – рука нащупала гладкий шнурок. Вытащила из-за пазухи старый, отполированный временем амулет, путешествующий со мной шестой год, раскрыла тугие створки. На тёмном дереве нацарапаны были знакомые наизусть слова: «Да будет воля Твоя, Отец Небесный, миловать странников, гонимых не токмо силою судьбы и жестоких властителей, но и голодной тоской их мятежных душ, бесконечно зовущих дорогу…»

Часть 1. Страна Басков

Случайное знакомство

…Поезд набирает высоту так быстро, что закладывает уши – точь-в-точь как в самолёте. Но в отличие от самолёта картинка за окном не исчезает под облаками, а ежеминутно меняется, сливаясь в яркую киноленту жизнеописания провинциальной Испании. Сухая гористая земля Арагона изрезана бурливыми ручьями, заштопана аккуратными квадратами виноградников, серебристых оливковых рощ и черешневых садов. Игрушечные городки в беспорядке рассыпаны по охряным складкам Иберийских гор, словно невидимая рука случайно выбросила горстку игральных костей. Дома сливаются с линиями ландшафта: каменная кладка подпирает скалу, ветхий балкон свисает над изгибом реки, дворик кособоко сбегает в ущелье. Тесные улицы сколочены из плотно пригнанных черепичных крыш и разномастных построек. Раннее утро, и над горами висит лёгкая сизая дымка, похожая на сигаретный дым. Временами её подсвечивают колкие солнечные лучи. Земля здесь – жёлто-рыжая, а небо – белое. Вдоль уходящей в горизонт пыльной дороги трепещут лепестками бабочки диких маков…

Почему именно Испания? Сказать по правде, мне давно хотелось побывать в тех краях, тонко сотканных из мифов и преданий, как прекрасные гобелены Пастраны[1] из нежных шёлковых нитей. В стране со сложной, неоднозначной историей, запутанными корнями и ветвистой кроной раскидистого династического древа. На земле с ярко выраженным женским и материнским началом, воплощённым в культе Богородицы. Испания противоречива, многолика и экспрессивна, как и подобает южанке. И в этом я похожа на неё! Отчасти взбалмошный, неуравновешенный характер объясняется многовековым смешением кровей. Но лишь отчасти.

Есть нечто общее между Россией и Испанией, страны объединяет неуловимая схожесть исторических судеб. Обе находились под многовековым игом – одна мавританским, другая монголо-татарским. Освободившись, обе обогащались за счёт чужих территорий – испанская конкиста и имперское покорение Азии. И Испания, и Россия знавали лучшие, чем нынче, времена – золотые эпохи расцвета и могущества, обе в течение веков сверяли поступь с догмами господствующих религий, и обе, окружая с разных сторон Европу, в полной мере ей никогда не принадлежали.

Что касается выбранного маршрута – Пути Сантьяго, то мое влечение к Испании и смутное томление сердца соединились с воодушевлением после прочтения книги одного из пилигримов недавнего прошлого[2], прошедшего четверть века назад той же дорогой. Итак, бросив всё, я отправляюсь в путешествие, которое поможет найти ответ на извечный вопрос: «Что делать?»

Вопросы и ответы – те незримые нити, что соединяют людей, пробуждают в них взаимный интерес, обнаруживают точки соприкосновения и глубинные пласты общности. Я люблю беседовать с людьми. Задавать вопросы и слушать ответы. Когда-то это было частью моей профессии. Но однажды я обнаружила, что моё общение с человечеством превратилось в череду переговоров, решение стратагем, управление персоналом, поддержание контактов, укрепление репутации… словом, во что угодно, кроме собственно человеческой беседы. Нет, я вовсе не против делового общения. И конечно, подобные контакты – неотъемлемая часть жизни в социуме, тем более когда твоя профессия – коммуникации. Но лично я люблю разговаривать. Просто так, а не потому, что нужно. С теми, кто интересен, а не с теми, кто может принести прибыль, выгоду, помочь делу или кому можешь быть полезна или выгодна ты.

Мне нравится смотреть людям в глаза, рассматривать их руки, лица. Слушать. Внимать. Давать выговориться. Наблюдать за тем, как они подбирают слова, жестикулируют, замолкают в задумчивости или тихо улыбаются своим воспоминаниям. Необыкновенно интересно говорить со стариками, с детьми, с аборигенами тех мест, где путешествуешь. С теми, кто не похож на тебя. И с теми, кто пугающе похож, а оттого делается не по себе от фраз, произнесённых в один голос, и ответов на не заданные вслух вопросы. И, в общем, неважно, встретитесь ли вы когда-нибудь ещё или нет, станете друзьями на всю жизнь или останетесь случайными попутчиками, – главное, что этот нечаянный разговор что-то навсегда меняет в тебе и в твоём собеседнике. А возможно, и в судьбе всего мира!

* * *

На станции Каспе в электричку входит смуглый старик с подвижным лицом и живыми глазами, стреляющими из-под густых с проседью бровей. Опрятная жилетка, несмотря на жару, застёгнута на все пуговицы. На голове – тёмный берет, выдающий принадлежность его обладателя к древнему роду басков. В руках старик держит пустую, оплетённую лозой бутыль и лёгкую дорожную сумку. Он бегло оглядывает полупустой вагон, на минуту задержав свой взор на мне, и садится точно напротив. Я с любопытством рассматриваю колоритного пассажира, стараясь не смущать его слишком пристальным взглядом. Но смутить старика не так-то просто – его колючие глаза буквально впиваются в моё лицо, осматривают рюкзак, буравят пыльные мокасины на ногах. Лишь на минуту отвлекшись на кондуктора, мой сосед вновь возвращается к своему занятию и продолжает изучать меня невозмутимым взглядом исследователя, встретившего неизвестное науке насекомое. Чтобы разрядить обстановку, я громко здороваюсь, употребив одну из десятка испанских фраз, прилежно заученных перед поездкой: «Буэнос диас!»[3] Старик лишь небрежно кивает в ответ. Тогда я набираю в лёгкие побольше воздуха и произношу ещё несколько фраз из своего «золотого запаса»: «Сой перегрино. Сой де Русиа»[4]. Колючий взгляд старика теплеет.

– Сеньора, шо ж вы так шумите? – раздаётся сзади родная речь.

Обернувшись, натыкаюсь взглядом на белобровое лицо обладателя одесского выговора. Ну и ну! Всё же не музей Прадо и не пляжи Коста-Брава – встретить в глуши Арагона русскоговорящего – всё равно что арагонца где-нибудь в сибирской тайге.

– Толик! – весело представляется парень и подсаживается в соседнее кресло.

Очень быстро я узнаю детали его биографии, историю переселения в Испанию, резюме, состав семьи и то, что он думает об Испании, России и кризисе Еврозоны. Тем временем старик в берете с любопытством разглядывает нас обоих. Монолог Анатолия привлекает внимание и других пассажиров – видимо, русская речь звучит здесь нечасто. Я вполуха слушаю говорливого попутчика, украдкой поглядывая на баска. Как же с ним заговорить? И я прошу помощи у Толика.

– Легко! – соглашается тот. – Только учти: он баск, у них свой язык, он может и не понять моего кастильского наречия.

Тем не менее парень поворачивается к старику и задаёт пробный вопрос. Тот отвечает. Между ними завязывается беседа – я понимаю, что Анатолий сейчас пересказывает баску всё то, что полчаса назад рассказал мне. Но наблюдать интересно. У баска скрипучий голос и необычная манера говорить: сначала он пристально всматривается в собеседника, выдерживая тяжеловесную паузу, а уж потом начинает неспешно низать слова на нить мысли. Постепенно темп его речи ускоряется, появляется размашистая жестикуляция, и вот фраза обрывается резко и неожиданно, словно на полуслове. Дальше всё повторяется. Редко, очень редко на лице старика появляется подобие улыбки: глаза теплеют, меняется конфигурация морщин, а голова склоняется набок. Рот при этом из горделивой скобки уголками вниз выпрямляется в прямую линию. Однажды эта линия слегка разомкнулась, что означало, вероятно, крайнюю степень расположения старика.

Наговорившись вволю, Анатолий вспоминает обо мне и представляет нас друг другу по имени. Скрепляем образовавшееся знакомство рукопожатием. Старика зовут Эррандо. Он действительно баск. «Не испанец, а баск», – подчёркивает он. Родом из Герники, живёт с женой в окрестностях Сан-Себастьяна. Ему 74 года, из них более полувека связано с морем. Он и сейчас выходит в залив, но уже не на заработки, а ради удовольствия. У Эррандо два сына, два внука, одна внучка и один правнук. В ответ я сообщаю скупые сведения о себе: россиянка, 45 лет, есть дочь, возможно, в скором будущем появятся внуки… в Испанию приехала, чтобы пройти Путь Сантьяго…

Тут происходит неожиданное: лицо старика светлеет, он принимается бойко тараторить, сопровождая торопливую речь резкими взмахами рук.

– Эррандо приглашает тебя в гости, – буднично переводит Толик, будто речь идёт о предложении пересесть поближе к окошку.

– Как – в гости? Он же меня не знает! Ты ничего не путаешь? – спрашиваю оторопело, косясь на странного баска.

– Нет, не путаю, – обижается Толик. – Говорит, что будет рад познакомить тебя с женой и показать свою страну.

– Как же мы с ним будем разговаривать?

Толик переводит мой вопрос старику, а мне – его ответ:

– А никак. Он будет показывать, а ты – смотри.

К такому повороту событий я не готова, и первая мысль – вежливо отказаться. Вместо этого слышу свой восторженный вопль: «Си! Мучас грасиас!»[5] – и вижу в стеклянном отражении такой счастливый оскал, что, с точки зрения моего сдержанного в эмоциях знакомого, это могло бы сойти за гримасу безумия.

Вот так в одну минуту мои планы резко поменялись: я приняла приглашение старика, случайно встреченного в арагонской электричке, неулыбчивого баска Эррандо. Не зная языка, не представляя себе, где и как буду жить, какую такую страну собирается показать мне новый знакомый и какова доля правды во всём, что он только что поведал о себе. А вдруг всё сказанное им – выдумка? Может, это полоумный сепаратист, продолжающий в одиночку дело ЭТА?[6] Или религиозный фанатик, усмотревший в моих поползновениях идти Камино нечто оскорбительное для его веры? Или… Всё, стоп! Если уж решаешь довериться незнакомцу и отправиться вглубь неизвестной страны, изволь распрощаться со своими страхами, иначе не миновать проблем и разочарований. Или… ещё не поздно отказаться!

Когда-то я путешествовала иначе. Туристический ваучер в кармане обеспечивал чёткую организацию отдыха и ответственность туроператора за мою жизнь. Он же гарантировал полную защищённость от сомнительных типов вроде Эррандо. Строгий график исключал любые отклонения от намеченного маршрута. Как же я радовалась, когда планы вдруг ломались, а форс-мажорные обстоятельства меняли привычный ход, пробивая брешь в идеальном, но скучном распорядке! Автобус, сломавшийся на перевале где-то в районе Больцано, подарил мне чудесную прогулку по весенним альпийским склонам, поросшим благоухающими крокусами. Пробка на трассе Бангалор – Мадурай вылилась в спонтанную экскурсию в Карур – место, где при других обстоятельствах я не побывала бы никогда. Тривиальная задержка авиарейса в Подгорице обернулась знакомством с удивительной сербской девочкой, пишущей картины снов…

…Между тем поезд замедляет ход и, протрубив финиш, останавливается в Памплоне. Пассажиры неспешно тянутся к выходу, сохраняя вежливую дистанцию. Поднимаемся и мы. Толик оставляет номер телефона и, пожелав нам доброго пути, а заодно и доброго вечера на двух языках, исчезает. Я вопросительно гляжу на Эррандо – тот, схватив багаж, повелительно машет рукой куда-то вдаль и крупными шагами пересекает запруженную людьми площадь. Я семеню следом. Вскоре мы добираемся до автовокзала, откуда ходят рейсовые автобусы в Сан-Себастьян. Всего девяносто километров отделяют нас от берега Бискайского залива.

В автобусе Эррандо достаёт из сумки потрёпанную амбарную книгу, испещрённую каракулями – страницы измяты, чернила расплылись, – и мы принимаемся дотошно её изучать. При этом баск что-то бубнит себе под нос и тычет заскорузлым пальцем в кривые строчки, а я киваю, как китайский болванчик, издавая время от времени неопределённое мычание. Сама же ощущаю себя глупой козой возле театральной афиши. Долго ещё будет продолжаться эта пытка? Видя моё замешательство, Эррандо выразительно упирает палец в бок оплетённой бутыли и круглит брови – тут до меня доходит, что речь идёт о вине. Я изо всех сил напрягаю утомлённые извилины – среди чернильных закорючек разбираю цифры, даты, писанные с заглавной буквы названия. На большее меня не хватает. Осознав всю тщетность обоюдных усилий, старик прячет ужасную книгу обратно в сумку. Но извлекает из нагрудного кармана фотографию семьи. Что ж, это уже гораздо проще! Преобразившись из глупой козы в сообразительную, радостно блею, угадывая на снимке: «Это жена? Сын? Внук?» – на что Эррандо отвечает неизменным кивком. Так мы и добираемся до пригорода Сан-Себастьяна – Пасахеса, не заметив, как на побережье Атлантики опустилась чернильная ночь…

По дороге от станции до дома старик молчит. Город укутан кромешной тьмой. Близость большой воды угадывается по влажному, рваному ветру, солёной пыли на щеках, острому запаху йода, шороху гальки и плеску бьющих о лодки волн. Океан глубоко дышит во сне: прибой – вдох, откат – выдох. Пульсирующие на безлунном небе звёзды льют сверху свой тихий, холодный свет… Куда я иду? Зачем?..

Возле калитки Эррандо пропускает меня вперёд. Призрачно белеют стены с заплатой двери, жёлтые окна манят теплом и домашним уютом, неожиданно ворвавшимся в моё аскетичное путешествие. В ноздри вплывает гипнотический аромат жареной рыбы.

На пороге дома нас встречает статная женщина в длинной клетчатой юбке и опрятном, как на картинах фламандских живописцев, переднике. Чёрные маслины глаз, длинная серебристая коса, уложенная жгутом на затылке, мускулистые, голые по локоть руки. Видно, что, несмотря на поздний час, она только что от плиты. Обменявшись с Эррандо сдержанными репликами, сеньора поворачивается ко мне, не выказывая ни малейшего удивления, что муж её явился домой не один, а с гостьей. Будто уставшие до полусмерти, сумасшедшие русские путешественницы с рюкзаками – обычное для неё дело!

– Тода, – представляет жену Эррандо – та коротко кивает.

– Элена, – называет он моё имя.

Повинуясь безотчётному порыву, я шагаю навстречу и обнимаю хозяйку. Накопившаяся за день усталость, зыбкая неопределённость моего положения толкают меня на этот безрассудный поступок. Но Тода ничуть не удивляется и этому – кажется, её вообще невозможно удивить ничем. Она ласково похлопывает меня по спине и просто, по-матерински говорит:

– Очень устала? Пойдём ужинать. – Она произносит это по-английски, и языковой барьер рушится вместе с усталым моим смущением.

Выясняется, что Эррандо тоже знает английский – когда-то он работал на рыболовецком траулере. Но почему тогда не воспользовался им до сих пор?

…Дальнейший вечер состоит из купания в старомодной чугунной ванне на львиных ногах, позднего ужина с домашним вином и жареными сардинами, не прерываемого праздными расспросами, и долгожданного отдыха. И где? В настоящем баскском доме, в семье рыбака! День назад я и представить себе такого не могла.

История несуществующей страны

…Серое утро. За окном – бисерный дождь и седая мгла. Сырой ветер с Атлантики разогнал с пляжа даже самых закалённых купальщиков – они заполнили собою прибрежные кафе в ожидании солнца. Стереотип о знойной засушливой Испании сокрушительно разбивается, как только ты приезжаешь на северное её побережье. Равно как и целый ряд других штампов об этой стране. Например, испанка – это не только свободолюбивая, непостоянная в чувствах, гибкая как лоза Кармен, но и мускулистая румяная рыбачка с косой, лишённая дикого своеволия южанки, зато верная помощница и преданная подруга. Жгучее фламенко под звенящие переборы гитар – лишь андалузская часть музыкальной Испании, а есть ещё баскское многоголосие, галисийские волынки, каталонская сардана… Что касается погоды: если сложить количество осадков, выпадающих в разных испанских провинциях, и вычислить среднее арифметическое, то получится вполне привлекательная климатическая картина. Сушь Андалузии, Эстремадуры и Кастилии уравновешивается британской сыростью Эускади, Кантабрии и Галисии.

Вот и теперь бухту заволокло густым туманом. Сквозь кисельную завесу едва проступают очертания острова Санта-Клара. Слева на горе – руины старого замка, справа – статуя Христа. Мрачно и таинственно, однако в этом и кроется сумрачное очарование баскской природы. Тем радостнее встречать солнце!

Сан-Себастьян – административный центр провинции Гипускоа, одной из семи частей Страны Басков, не существующей официально на карте мира, но живущей веками в сердце и генетической памяти любого баска, будь то французский гасконец или испанский басконец. Разделённость страны и отсутствие государственного статуса – неутихающая боль многих поколений басков[7]. В эпоху всеобщей глобализации их фанатичное стремление обособиться выглядит, возможно, политической причудой, следствием сложного национального характера и давних исторических обид. Но, попав в их страну, познакомившись с людьми, понимаешь, за что они борются. Долгое время борьба за независимость была предельно жестокой и кровопролитной. Печально известная экстремистская организация ЭТА лишь несколько лет назад объявила о прекращении терактов. Можно долго анализировать исторические предпосылки и политические ошибки, приведшие к столь печальным последствиям, дискутировать об истоках баскского сепаратизма, но лучше оставить это историкам и политологам. Для меня куда важнее история Эррандо.

Прежде чем приступить к рассказу, старик надолго замолкает, пристально вглядывается в запотевшее окно, строгой рамой обрамляющее залив. Будто пытается рассмотреть в тумане видимые только ему скользящие тени прошлого. Его руки разглаживают скрученный валиком бархатный берет. На столе стынут две чашки кофе…

Первый рассказ Эррандо:

…Я появился на свет в тот день, когда бомбили Гернику[8]. Там погиб мой брат Домику. Ему было всего 9 лет. Мать рожала меня в подвале горящего дома, куда спряталась вместе с другими от бомбёжки. Двое суток горел дом, и двое суток она мучилась в схватках, оплакивая старшего сына. Когда, наконец, я родился, то не подавал никаких признаков жизни. Чужая старуха, оказавшаяся поблизости, схватила меня за ноги и изо всех сил встряхнула – я закричал. Она разорвала нижнюю юбку и обернула меня куском материи… Несколько дней мы выбирались из разрушенной Герники. Нам некуда было идти, и мы пошли на восток.

Отец во время бомбёжки был в море. О том, что у него погиб один сын и родился другой, он узнал только спустя две недели, когда власти составляли списки живых, мёртвых и пропавших без вести. Он долго не мог нас с матерью найти, потому что мы ночевали в разных домах у разных людей – кто приютит…

Потом мы перебрались в Пасахес. Было очень трудно. Выручало только море. Отец работал как каторжный, каждый день в четыре утра выходил за рыбой. Я помню его, пропахшего чешуёй и табаком, с шершавыми задубевшими руками, которыми он стискивал меня и подбрасывал высоко к потолку. Было больно и страшно, но я терпел потому, что очень любил отца и редко его видел. Вскоре у меня появился младший брат Черу.

Когда мне исполнилось двенадцать, отец первый раз взял меня с собой в море. Он хотел, чтобы я остался в Эускади, ведь многие тогда уезжали за лучшей долей за океан. Мой друг Лоре, спасаясь от нищеты, после войны перебрался в Калифорнию. Там он работал на приисках, но ему не очень-то везло. В конце концов Лоре вернулся к своему старому занятию – стал разводить овец. Несколько раз он собирался вернуться обратно, но так и не вышло. Теперь у него там жена, дети, внуки, своя земля и ранчо…

Мой брат Черу в девятнадцать стал националистом – вступил в ЭТА. Он хотел мстить за смерть старшего брата, которого не видел, за сотни убитых в Гернике басков, за расстрел пленных республиканцев в Сан-Себастьяне. Черу сам никого не убивал, только возил грузовики со взрывчаткой. Он дважды сидел в тюрьме. Его амнистировали в 1980 году, после смерти Франко и объявления автономии. Черу вернулся в Гернику, обзавёлся семьей. Я рад, что он никуда не уехал.

Среди моих друзей есть те, кто до сих пор недоволен переходом от оружия к политике. Они считают, что словами делу не поможешь. Есть и такие, кто понял, что убийство, независимо от причин, – это бессмысленно и жестоко. Я – простой рыбак, люблю море, люблю жизнь. Не думаю, что физическое уничтожение врагов поможет в борьбе за свободу и независимость моего народа… Но, что и говорить, я был бы счастлив, если бы мои внуки и правнуки жили в независимой стране Эускади.

Характер басков ковался в суровых природных и исторических условиях. «Борьба» – вот ключевое слово, объясняющее их внутренний мир, сформировавшее весь уклад жизни. Борьба с грозной стихией – непокорной Атлантикой, с её ледяными ветрами и коварными сюрпризами. Борьба с каменистой землёй, требующей много труда и пота. Борьба с притеснителями и завоевателями, не раз посягавшими на земли басков. Борьба за сохранение уникального языка и древних традиций. Наконец, борьба с исторической несправедливостью: многие достижения басков оказались незаслуженно забытыми, а лавры доставались другим народам. Например, ещё задолго до Колумба баски пересекали Атлантику и «открывали» Америку. Не случайно именно баски были ядром команды и капитанами всех каравелл в легендарном походе Колумба к Новому Свету. Кругосветная экспедиция Магеллана была спасена стараниями баска Элькано – капитана корабля, возглавившего поход после смерти Магеллана и ставшего фактически первым человеком, обогнувшим Землю.

Баски умеют пахать и сеять, пасти скот и ловить рыбу, ходить по морям и сражаться на полях брани, строить и созидать. Скупые на эмоции, внешне суровые и неприступные, они окружают понравившегося человека таким искренним вниманием и заботой, что отдаёшь им безоговорочное предпочтение в сравнении с другими – улыбчивыми и фальшиво оживлёнными людьми, скрывающими если не камень за пазухой, то полное безразличие к тебе и к миру.

Сегодня Эррандо долго водит меня по городу, здороваясь с каждым третьим прохожим и с гордостью представляя меня своей гостьей из России. Сначала мы осматриваем собор Доброго Пастора (Catedral del Buen Pastor), где он крестил всех своих внуков и правнука. Прогулявшись по аллее стриженых тамарисков вдоль набережной Ла-Конча, поднимаемся на фуникулёре на гору Игуэльдо (Monte Igueldo). Оттуда открывается акварельный вид на вогнутый ракушкой пляж и старую гавань. Потом попадаем в настоящую средневековую аптеку с батареей таинственных склянок и пузырьков, в которой хозяйничает племянник Эррандо. А ближе к вечеру, когда монотонный дождь прекращает сеять водяную пыль, наблюдаем за работой уличного художника, пытающегося кистью поймать ускользающий момент рождения радуги…

Баскская трапеза

…Ясное утро. На дворе жарко, как в знойной Кастилии. Апельсиновое солнце стирает серые разводы вчерашнего дня. Для Эускади такие перепады погоды – обычное дело. А мы с Эррандо идём на океан наблюдать отлив. Но не на городской пляж, а за скалу, где раньше была рыбацкая деревня.

Полоса отлива простирается на десятки метров. Плотный песок испещрён замысловатыми узорами ручьёв и струек, бегущих назад, в океан. Возле камней – зеркальные лужицы причудливых форм: одна напоминает палитру художника, другая – пятипалую лапу огромного зверя… В скалистых углублениях скопилась морская вода, образуя солёные озерца, в которых можно найти зазевавшуюся рыбёшку или молодого, неопытного краба. Морская живность всех цветов и мастей облепила подсыхающие на солнце камни: мидии, виейры, рапаны, полураскрытые устрицы и прочие неведомые мне морские существа. Жители ближайших домов собирают здесь дары моря, которые снесут потом на рыбный рынок. Я тоже пытаюсь отодрать от камня жёсткий панцирь, но бесполезно: для этого нужен специальный, загнутый серпом нож и сноровка, а так – лишь обдираю пальцы о зазубренные края раковин.

Тем временем на прибрежной площади вовсю гудит рыбный базар. Улов великолепен: гладкие крупные рыбины, сладко засыпающие в ледяном крошеве, тазы с кишащей рыбной мелочью, упругие тушки кальмаров, обморочные от кислорода креветки, пятнистые осьминоги с безвольно висящими щупальцами. А вот и редкие экспонаты сегодняшнего базара: белобрюхий мраморный скат, зубастая морская щука и невиданных размеров тунец, которых тут же покупает повар ресторана. Бойко идёт торговля ценным, но скоропортящимся товаром. Покупки уносят в заполненных льдом лотках, мисках или просто завёрнутыми в тряпицу. Здесь же хозяйки ловко чистят рыбу, усеивая сверкающей чешуёй клеёнчатый передник до пят, отточенным движением отсекают голову, потрошат и, ополоснув в морской воде, аккуратно пакуют в мешочек. Вам остаётся лишь положить тушку на сковороду или решётку. На этот рынок не только приходят жители окрестных улиц, но и специально приезжают повара, владельцы рыбных бутиков и пескадерий. Бывают здесь и туристы, но редко. Во-первых, очень рано: рынок закрывается в восемь утра, когда утомлённый ночным весельем гость ещё сладко спит. Во-вторых, местными морскими обитателями можно любоваться в городском аквариуме в любое удобное время. Или на витринах пескадерий – там они разложены с изяществом, достойным натюрмортов Бозелли и Рекко. Моллюски, ракообразные, рыбёшки, рыбы и рыбины спят в соответствии с морской иерархией, отсортированные по размерам и ценам. Их влажные изгибы, подсвеченные голубоватым светом, украшенные оливами и лимонами, заботливо орошаются морской водой. Хозяин с готовностью расскажет о местообитании экспонатов витрины, их полезных свойствах, способах приготовления и даже опишет краткую историю поимки особо ценных экземпляров.

А мы направляемся в противоположную сторону от рыбных бутиков, вглубь старых кварталов. Нас ждёт друг Эррандо – Бишинго, хозяин пескадерии. Он вызвался угостить нас классическим баскским обедом. Известно, что повара-баски – одни из лучших в Европе и уж точно самые искусные в Испании. Даже искушённые парижские гурмэ почтительно склоняют голову перед их кулинарными творениями. Бишинго нигде специально не учился, он просто продолжает дело, начатое его прадедом в позапрошлом веке, ревностно хранит фамильные рецепты и по мере возможности приумножает семейный бизнес. В этом ему помогают жена и дочь.

Пескадерия Бишинго внешне ничем не примечательна. Она расположена в той части города, куда приезжие обычно не добираются, – вверх по крутому холму. Вход в неё обозначен внушительной дверью, потемневшей от времени и влаги, больше похожей на декорацию к фильму, если бы не надпись мелом: «Сегодня в меню свежие сардины и картошка с макрелью». Справа – рыбная лавка. На десяти квадратных метрах чудом умещаются: прилавок с крошеным льдом, поверх которого возлегают штучные экземпляры морской фауны, старинные весы с чугунными гирями, разделочный стол, оснащённый впечатляющим арсеналом ножей, и конторка. Слева – тёмное помещение со стрельчатыми сводами, четыре дубовых стола и лавки вместо стульев. Прямо в каменную стену вделана бочка, из которой наливается холодное белое вино – столько, сколько хочешь, без ограничений: здесь не принято платить за бокалы или граммы. Гость может зайти сначала в лавку и выбрать то, что хотел бы на обед. А потом, в ожидании блюда, потягивать бокал охлаждённого вина, закусывать пинчос[9] и болтать с хозяином заведения. Сюда, в маленькую пескадерию, приходят в основном близкие друзья и знакомые годами клиенты, граница между которыми со временем стирается.

Увидев нас, Бишинго вскидывает в приветствии руку и спешит лично встретить гостей. Вскоре к нему присоединяются домочадцы: жена (она же второй повар), дочь, внучка-студентка, помогающая во время каникул, а также зять, брат, сват и многочисленные дети от трёх до пятнадцати лет, высыпавшие откуда-то из боковых дверей. Последним выходит серый замшевый кот с медовыми глазами. Он с независимым видом усаживается возле барной стойки и брезгливо отворачивает усатую морду, когда я со словами «кис-кис» пытаюсь его погладить. Отборная морская диета и вольная жизнь сделали его настоящим кошачьим мачо, плотным и гладким зверем, вполне осознающим свою брутальную красоту.

Мужчины сдвигают столы, женщины ловко накрывают их, вынося одно за другим внушительных размеров блюда. Культ еды возведён у басков в ранг национальной культурной традиции. Другая традиция – длинные семейные посиделки возле очага. Их смешение – обильные трапезы в кругу многочисленных родственников, друзей, а иногда (как в моём случае) и дорогих гостей, которых непременно нужно убедить попробовать каждое кушанье – как иначе приобщить к традициям?!

Органичное продолжение кулинарных обычаев басков – гастрономические клубы «чокос»[10]. Члены клуба на специально оборудованной клубной кухне по очереди готовят любимую еду, а затем угощают друг друга и делятся секретами мастерства. Регулярно устраиваются соревнования по приготовлению того или иного национального блюда. Первый чокос появился в Доностии[11], а затем клубы распространились по всей Стране Басков. Членство в них строго регламентировано, вход для женщин, увы, закрыт. В этом проявляется один из исторических атавизмов страны – мужской шовинизм. Впрочем, это не мешает женщинам наслаждаться кулинарными талантами отцов, мужей и сыновей у себя дома!

Обед начинается традиционно с пинчос. Миниатюрные ломтики хлеба покрыты сверху всевозможной снедью: печёной треской и жареными креветками, хамоном и чоризо, сыром и тортильей, оливками и маринованными анчоусами. Эррандо вносит знакомую бутыль в оплётке, но уже полную чаколи[12]. Собственно, его поездка в Каспе была связана с этим вином – главным в Стране Басков (а в той амбарной книге, которую мы листали в автобусе, был винный календарь, рецепты и прочие пометки винодела). Так что смело можно утверждать, что благодаря чаколи мы с Эррандо и познакомились! Ну и благодаря Толику, конечно!

Без чаколи невозможно представить ни скромной трапезы, ни дружеской посиделки, ни званого обеда. Из-за влажного климата, частых дождей и облачности ягоды винограда не набирают много сахара – в редкие годы крепость вина превышает 10 %. Баскское вино имеет кисловато-острый вкус и идеально подходит к сытным блюдам национальной кухни. Любопытно, что с древних времён производство и сбыт чаколи пользовались поддержкой властей. В 1338 году были освобождены от налогов производители деревянных подпорок для виноградных лоз. Позже был издан закон, предписывающий морским судам разгружать вина, привезённые из других регионов, только в случае загрузки в обратный рейс эквивалентного количества чаколи. Так в прошлые века защищали интересы местных виноделов. Сегодня в этом нет необходимости. Баскские вина зарекомендовали себя как достойные и вполне конкурентоспособные на европейском рынке.

Первый тост традиционно за знакомство и дружбу.

– Что такое гость? – вопрошает Бишинго, обращая взор к потолку. – Это человек, выделенный из толпы, которого ты захотел видеть рядом, чтобы поделиться с ним теплом своей души. Гость – это радость для сердца, услада для глаз, музыка для слуха, наслаждение для ума. Гости продлевают жизнь хозяевам, а лучшие из них становятся друзьями. Друг моего друга – мой друг! Поднимем же бокалы за смелость нашей гостьи, прибывшей к нам издалека! Элена, добро пожаловать в Эускади!

Во время тоста Бишинго испытываю дежавю: мне кажется, я нахожусь где-то в горном ауле Кавказа, почтенный аксакал молвит слово, а рассевшиеся за столом джигиты и горянки чутко внимают ему. Есть что-то общее между басками и кавказцами, и это не только долгожительство и любовь к застольям и тостам. Но об этом – чуть позже.

Суть да дело, дочь и внучка Бишинго несут горячее – бакалао, чангурро и чипиронес[13]. Сочный и ароматный кусок бакалао – трески в соусе – самое простое блюдо басконской кухни. Но какое! Первая мысль: наверное, здесь, в Бискайском заливе, обитает какая-то особенная треска! Но нет, треска такая же, как и во всех других морях, зато особенные рецепты и повара!

Чангурро – это большая тарелка, а точнее тазик, доверху наполненный свежайшими моллюсками, которые ещё пару часов назад безбедно обитали в заливе. Мидии величиной с детскую ладошку, нежные сердцевидки, королевские креветки, морские гребешки. Живописную пёструю горку, источающую головокружительный аромат, венчает гигантский краб, в недоумении растопыривший клешни: дескать, а я-то тут как оказался?

Кульминация трапезы – чипиронес, или каракатица, в собственных чернилах. Блюдо на любителя – уж очень непривычен вид! Мне потребовалось собрать в кулак всё своё мужество, чтобы не обидеть гостеприимных басков и попробовать кусочек. На вид напоминает плавающий в чернилах поролон, на зуб – мочалку с привкусом йода – словом, вкус специфический! Говорят, очень полезно. Не случайно именно чипиронес было одним из излюбленных лакомств испанских королей. Кстати, из чернил каракатицы делают коричневую краску, называемую «сепия».

В тот момент, когда я, вымазавшись в чернильном соусе, пытаюсь оттереть сепию с рук, когда оплетённая лозой бутыль опорожняется наполовину, а в тарелках показывается дно, возбуждённые разговоры за столом стихают. Младшие дети убегают вглубь дома, увлекая за собой кота. Женщины подают кофе. Эррандо начинает вспоминать «морские были» – истории из своего рыбацкого прошлого. Вот одна из них.

Второй рассказ Эррандо:

…Стоял сентябрь, время рыбных косяков. Рыбаки выходили в море каждый день, чтобы не упустить удачу. Случалось, даже ночевали в заливе, но заплывать далеко никто не рисковал – слишком переменчива погода и коварны осенние течения. Нас было трое друзей, мы всегда рыбачили вместе, но на этот раз решили идти врозь, каждый сам за себя. Я собирался наловить камбалы, она в это время поднимается из глубины и становится ленивой. Взял с собой всё что полагается: сети, снасти, гарпун, воду и немного припасов. Я рассчитывал вернуться самое позднее к вечеру. Но вышло иначе.

Как только я отошёл от берега на полтора десятка миль, сразу же попал в огромный косяк тунца. Я заглушил мотор и лёг в дрейф. Рыбы было навалом, одна крупнее другой, я еле успевал снимать её с крючка, затаскивать на борт и глушить колотушкой. Вскоре моя лодка доверху была заполнена тунцом. Редкий улов! Когда я перевёл дух, то заметил, что чайки уже давно не кружат над моей лодкой, её прилично отнесло от берега. Вдобавок на горизонте появились тучи – предвестники шторма. Поднялся свежий ветер. Я перебрался на корму и дёрнул за рукоять мотора. Он не завёлся. Я попробовал ещё раз, другой, третий – ничего. По спине побежали струи холодного пота. Ветер крепчал, гружёная лодка качалась на растущей волне, удаляясь всё дальше от берега. Если бы со мною были друзья, они пришли бы на помощь, взяли бы на буксир мою посудину. Но сегодня их не было рядом. Я схватился за вёсла и принялся вручную бороться с ветром и течением. Четыре часа я грёб, стирая руки в кровь. Куда там! Чтобы облегчить лодку, я выбросил половину улова за борт. Всё напрасно. Гроза приближалась. Я молился Сан-Николасу и снова пробовал запустить мотор. Но он молчал, как проклятый. Тогда я опять брался за вёсла и грёб. Так продолжалось до вечера. Промывая в воде стёртые руки, я увидел огромную рыбину возле борта лодки. Это был голубой тунец не меньше двух метров в длину. Рыба плыла рядом уже давно, но только теперь я обратил внимание, что она будто привязана к лодке. Что ей надо? Я выбросил прочь ненужную теперь приманку. Рыба не уходила. Неужели она хочет, чтобы я её ловил? Глупая рыба!

Темнота сгущалась быстро и неумолимо. Волны становились всё круче. Берег исчез из виду. Я вспомнил всю свою жизнь, Тоду, сыновей. Я стал готовиться к худшему. Но не переставал грести и молиться. Вдруг рыба взметнулась вверх и громко плеснула хвостом по воде. Она подплыла ещё ближе и уже задевала борт своим телом. Лодка вздрогнула. Вот дьявол! – я не ожидал, что она такая огромная! Я стал одну за другой выкидывать выловленные рыбины, но и это её не останавливало. Тогда, будто повинуясь приказу свыше, я достал самый большой крючок на толстой, в палец, леске и выбросил его за борт. Я не понимал, зачем делаю это, но мне было уже всё равно. Рыбина, казалось, только этого и ждала. Она заглотила крюк без наживки и, разматывая моток, метнулась в сторону. Сумасшедшая рыба! Через пару секунд леска натянулась как тетива. Лодка заскрипела и накренилась. Я почувствовал, что она медленно меняет своё направление. Снова схватился за вёсла и стал грести как полоумный. Ладони онемели, я перестал замечать, как по ним течёт кровь. Раздались первые раскаты грома, хлынул дождь, сначала редкий, а потом всё сильнее и сильнее. Рыба упорно тянула меня куда-то. Я ей помогал, выбиваясь из последних сил. Бросал вёсла и вычерпывал воду из лодки. Снова грёб. Иногда я впадал в забытьё, а когда приходил в себя, снова чувствовал движение живого буксира. Так продолжалось всю ночь.

Под утро дождь прекратился, ветер поутих. Вдалеке показалась полоска суши. Рыбина по-прежнему тащила меня в сторону берега. Только силы её оставили, и двигалась она теперь очень медленно. Я обмотал ладони разорванной рубахой и опять взялся за вёсла. Много часов мы добирались до берега. Я и рыба. Она всё чаще всплывала на поверхность, хватала ртом воздух. Но продолжала тянуть лодку. Возле самого берега рыба бессильно перевернулась брюхом вверх, и я увидел, как разорваны её губы. Она ещё шевелилась, но фиолетовая полоса вдоль тела побледнела. Грудные плавники беспомощно перебирали воду. Рыба умирала на моих глазах. Я кое-как дотащил лодку до берега и, шатаясь, вылез на мелководье. Бережно вытащил крюк из разодранного рта, погладил гладкую серебристую спину и обнял тунца. Я чувствовал, как его тело перестаёт биться и тихо замирает. Из глаз моих полились слёзы. Эта рыба спасла мне жизнь…

Я притащил из дома телегу, погрузил на неё рыбину и повёз прочь от берега. Я похоронил её на окраине своего сада. Иногда я сажусь рядом с камнем и снова благодарю рыбу за спасённую жизнь. За все годы я так и не понял: откуда взялась эта рыба? и почему она захотела меня спасти?

Парон и «Атлетик Бильбао»

Чтобы глубже понять мир человека, стоит обратиться к его корням. Корни у Эррандо, как и у всех басков, глубоки и крепки, хотя до конца не изучены. Происхождение древнего народа до сих пор овеяно ореолом тайны. По одной из гипотез, предками нынешних басков были кроманьонцы, заселившие территорию Европейского континента около 35 тысяч лет назад. Согласно другой версии, баски – потомки выживших после катастрофы атлантов, иначе как объяснить баскскую легенду о «хентилях» – людях-великанах, обладающих магическими способностями, носителях тайных знаний и высочайшей культуры? Еще одна, лингвистическая теория считает басков переселенцами с Кавказа – уж слишком много языковых совпадений и фонетических аналогий. Да и внешне баски и кавказские горцы довольно схожи. Огнеопасная вспыльчивость, неукротимая храбрость и беззаветная преданность своей земле роднит басков не только с легендарным героем Дюма – гасконцем д’Артаньяном, но и с воинственными джигитами. Как бы то ни было, нет ни толики преувеличения в формулировке, предваряющей «Историю Баскского народа»: «Племена басков жили на своей земле с незапамятных времен, наверное, с самого Сотворения мира…» И с самого Сотворения мира говорят баски на своем родном языке «эускера», не изменяя ему на протяжении веков.

Эускера считается прародителем всех реликтовых языков Пиренейского полуострова, именно на нём общались древние племена юга Европы. На родство с ним претендовали многие из исчезнувших ныне языков: иберийский и этрусский, языки американских индейцев и народов Кавказа. Он ровесник (но не родственник) древнеегипетского, только второй давно мёртв, а первый всё ещё жив. Эускера не похож ни на одну из ныне существующих лингвистических семей, и филологи решили считать его единственным живым доиндоевропейским праязыком «вне группы». Эускера уникален ещё и тем, что, изучая его, можно получить ключ к разгадке зарождения человеческого языка как такового. Как формировался механизм мышления у древних кроманьонцев? Как возникали в мозгу первые ассоциации и облекались затем в слова? Как чувства и мысли первых людей находили своё выражение в звуках? Звуки складывались в слова, а слова – в осмысленную речь? Быть может, разгадав тайну эускера, можно найти ответы на самые сложные вопросы истории, кажущиеся сегодня неразрешимыми?

Язык басков красив и загадочен. И невероятно богат, почти так же, как «великий и могучий» русский: в полных словарях эускера содержится полмиллиона лексических единиц. А ещё он обладает одной особенностью, которая меня поначалу несколько озадачила. Иногда я ловлю себя на мысли, что, несмотря на абсолютное отличие его от русского, значения отдельных слов мною угадываются, будто генетическая память узнаёт их значение интуитивно, минуя сито сознания…

* * *

Если Герника олицетворяет дух и душу Страны Басков, Сан-Себастьян – её традиции и героическое прошлое, то будущее Эускади воплощено, безусловно, в Бильбао – главном мегаполисе Басконии, куда мы и направляемся сегодня.

С нами едут Бишинго, его дочь Урдина и внучка Дунише (наречённая мною Дуняшей). Дуняша учится в университете Бильбао на архитектурном факультете – лучшего гида нам не найти. Для Урдины эта поездка – повод отвлечься от повседневных дел и пройтись по магазинам. Поводя роскошными плечами, женщина замечает, что в Сан-Себастьяне мужских бутиков на порядок больше, чем дамских. И вообще, Доностия, по её мнению, отличается крайним консерватизмом: когда дело касается мужских интересов, женщины отодвигаются на задний план. Помимо чокос есть масса других клубов, вход женщинам в которые заказан. Вот и приходится бедняжкам развлекать себя самим, выезжая в близлежащие регионы, благо расстояния между городами смешные.

Не прошло и часа, как мы уже спускаемся по серпантину вниз, в «отверстие», как шутливо называют свой город жители Бильбао. Вдоль дороги указатели сразу на трёх языках: баскском, испанском и французском. Заблудиться невозможно!

Бильбао поражает меня своей… нет, не красотой, а редкой фотогеничностью. С любого ракурса город безупречен! Нет здесь никаких особых древностей, нет раскрученных маршрутов или известных курортов. Зато есть Музей Гуггенхайма[14], ставший с 1997 года главным туристическим магнитом города, а может быть, и всей Страны Басков. Он же – хрестоматийный объект изучения студентов-архитекторов. Дуняша знает массу подробностей, которыми охотно делится со мной. Несмотря на астрономическую цифру бюджета, который ещё на этапе проектирования «лопнул по швам», превысив в разы первоначальный план[15], отцы города ни разу не пожалели о потраченных средствах. В первый же год оглушительный успех – больше миллиона посетителей! Ставший в одночасье знаменитым, музей ежегодно приносит в казну Бильбао 30 миллионов евро (!), так что коммерческая состоятельность проекта не вызывает сомнений, хотя риски были велики.

Автор замысла – амбициозный архитектор, американец Франк Гери – не признавал компьютерного проектирования. Оцифрованные помощниками гениальные идеи часто оказывались утопичными из-за отсутствия соответствующих технологий – приходилось по ходу дела изобретать и их. Все архитектурно-технологические изыскания в итоге вылились в уникальную концепцию: каждая металлическая пластина, из которых «сшито» здание, имеет индивидуальную форму и размеры, а скреплены они между собой на манер рыбьей чешуи. Тончайшая «чешуя» сделана из дорогого сплава титана с цинком. Кое-где металл оттенён редким пористым известняком, специально доставленным из Андалузии. Кто-то видит в силуэте музея корабль, кто-то – раскрывшийся цветок… лично мне он напоминает мятую фольгу от гигантской шоколадки, но очень красиво, художественно скомканную!

Внутри – царство стекла и стали, стерильного простора и искажённого пространства. Разнокалиберные залы начинены работами Пикассо, Миро, Кандинского, Уорхола и их молодыми последователями. Дуняша называет новые имена, бойко перечисляет свежие экспонаты. Ассоциативные скульптуры и психоделические инсталляции придутся по душе адептам течения new age, любителям смелых арт-экспериментов. Что до меня – слишком уж напоминает больничную палату или стальные лабиринты подсознания. Впечатляет, но не трогает…

Неоспоримым преимуществом эпатажного музея является его идеальное расположение на берегу реки Нервьон: среди других дизайнерских зданий, танцующих небоскрёбов, изящных дорожных развязок и воздушных мостов. Да и весь Бильбао – это эклектичный сплав архитектурных стилей от раннего Средневековья до позднего hi-tech. Вход в метро оформлен как «тоннель времени», проходящий сквозь старинную стену прошлого в стеклянно-зеркальное нутро будущего. Гигантский «Щенок» Кунса, сотканный из пёстрых вечноцветущих растений, смягчает угловатую жёсткость Музея Гуггенхайма. Выразительные дизайнерские акценты в сочетании с идеальной чистотой делают Бильбао свежим и праздничным. Быть может, в этом секрет его обаяния? Наверное, город стремится походить на своих жительниц – очаровательных и утончённых басконок, коим не чужд стилевой эксперимент и по душе эклектика! Взять хотя бы Дуняшу, юную баскскую красавицу: синеокую, точёную, с высокими скулами и вороным хвостом густых волос, дерзко хлещущим по щекам всякий раз, когда она слишком резко поворачивается! Её мать Урдина – так же хороша и синеока, но зрелость и жизненный опыт делают её портрет более женственным и мягким, хотя и она склонна к бурным эмоциям и спонтанным поступкам. На улицах Бильбао много девушек и женщин, внешность которых достойна не только обложек глянцевых журналов, но и полотен великих живописцев, резцов гениальных скульпторов.

Часы бегут незаметно… В три назначен общий сбор возле «Щенка». Учитывая тот факт, что баски самые пунктуальные среди всех жителей Испании, мы с Эррандо и Дуняшей торопимся к месту встречи. Из-за поворота выплывает Урдина с ворохом разноцветных пакетов. Одновременно с другой стороны улицы появляется Бишинго, издали салютуя рукой. Все вместе идём в одно из близлежащих кафе.

Внутри оно кажется тёмным и неопрятным: пол замусорен, столы не убраны.

– Не волнуйся! – успокаивает Эррандо, поймав мой взгляд. – Это очень хорошее кафе.

– Я отлично знаю хозяина, – уверяет Бишинго.

– Мы здесь часто бываем, – добавляет Дуняша.

Урдина же безмятежно улыбается и согласно кивает.

Я полностью доверяюсь выбору спутников, и мы рассаживаемся за столом. Перед нами появляется бутылка чаколи, сыр из козьего молока и пиперада[16] – местная закуска из лука и перца. Мои сомнения относительно заведения полностью рассеиваются. Баскская кухня, с которой я вчера имела честь познакомиться в пескадерии Бишинго, вновь подтверждает самые лестные эпитеты в свой адрес.

Эррандо поясняет, что популярность кафе в Эускади (впрочем, это относится ко всей Испании) можно определить по мусору под столом и возле барной стойки. Чем его больше – тем лучше! Местные не особо церемонятся, куда выбросить использованную салфетку. Как куда? – на пол! Стоит ли поднимать упавшую вилку? – конечно, не стоит, пусть себе лежит! Хозяева не убираются не потому, что лень, – так проще убедить вновь прибывших посетителей в качестве блюд и напитков. Число обслуженных (а значит, довольных) клиентов эквивалентно количеству мусора. Так что лёгкий беспорядок на полу здесь никого не смущает, а, напротив, доказывает заслуженную популярность заведения. Позже на одной из площадей Бильбао я нашла оригинальную скульптуру – памятник скомканной бумажке на полу!

На самом видном месте в баре стоит странный стеклянный сосуд, похожий на пузатую химическую колбу, с длинным, как у церемониального японского чайника, носиком. Сверху «колба» имеет маленькое отверстие, плотно закупоренное пробкой.

– Что это? – спрашиваю я у Бишинго.

– Парон, – отвечают баски хором и принимаются наперебой объяснять мне назначение этого затейливого приспособления.

Парон для испанца – что-то вроде трубки мира для индейца: из него пьют вино, пуская по кругу и заливая тонкой струйкой из носика прямо в рот. Кстати, парон может быть и кожаным, в виде походного бурдюка, тогда он называется «бота». Совместное распитие из общего сосуда – символ полного доверия и миролюбивых помыслов. Эта древняя баскская традиция прижилась по всей Испании.

Бишинго подзывает бармена, тот наполняет колбу вином, и они с Эррандо начинают демонстрировать парон в действии. Выходит весело и смешно. Два почтенных старика, сняв береты и выпятив по-молодецки грудь, начинают по очереди метиться винной струей в разверзнутое отверстие рта. Открывать рот слишком широко не принято, а не откроешь как надо – можно ведь ненароком облиться? Но мои опасения напрасны: процесс пития превращается в весёлую забаву, за соседними столиками начинают аплодировать. Вскоре из парона отпивает и Урдина, потом, получив молчаливое согласие матери, и Дуняша. Наконец сосуд переходит в руки ко мне. Мои спутники начинают скандировать что-то типа «Пей до дна!», и мне не остаётся ничего другого, как последовать их примеру. Сделать это оказывается непросто, предусмотрительно повязанная салфетка окропляется вином, зато остаток дня я горжусь собой за то, что не струсила!

А потом разворачивается настоящий театр абсурда. В обеденный зал входит мужчина в красном бархатном берете. Моё внимание привлекает не только яркий головной убор и баскетбольный рост баска, но и цвет его глаз: один – карий, другой – голубой. Он не спеша осматривается по сторонам и выбирает столик у меня за спиной. Потом этот же мужчина заходит ещё раз. Ну, думаю, наверное, не заметила, как он выходил. Но когда он появляется в третий раз и тем же самым жестом потирает шею, я начинаю не на шутку беспокоиться за своё здоровье. То ли, будучи натурой впечатлительной, я насмотрелась психотропных инсталляций в стальных лабиринтах Музея Гуггенхайма, то ли винопитие из парона имеет свои особые, плохо изученные свойства – но мне становится не по себе. Обернувшись назад, вздыхаю с облегчением: за дальним столом сидят три пригожих баска – тройня с одинаково разноцветными глазами, уже без беретов, но похожие друг на друга как две… – нет, как три капли воды!

К нам за столик, оторвавшись от насущных дел, подсаживается хозяин кафе, приятель Бишинго. Эррандо рассказывает ему о моём намерении пройти Путь Сантьяго. На лице приятеля отражается нежная отеческая забота и высшая степень уважения. Он держит торжественную напутственную речь, после чего приносит початую бутылку явно редкого коллекционного вина. Возвышая голос до драматического крещендо, хозяин объясняет содержимое таинственной бутылки, тыкая пальцем то в этикетку, то на висящий на стене плакат футбольной команды «Атлетик Бильбао»[17].

– Вином из этой самой бутылки недавно угощался форвард «Атлетик Бильбао» знаменитый Льоренте Фернандо, – поясняет Эррандо.

И теперь я удостаиваюсь чести выпить бокал. Ого! Виртуальный брудершафт с лучшим бомбардиром баскского футбола! Я благодарна, хотя с трудом улавливаю связь между паломничеством и футболом. Но, конечно, не могу отказаться от столь высокой чести. Позже я понимаю: баски – это особенные люди, которые делятся самым дорогим и ценным, не заботясь о логике и причинно-следственных связях. Главное – эмоциональный порыв, возникающий с равной силой в ответ на самые разнородные события жизни из самых полярных областей человеческого бытия…

Сёрфингисты

Просыпаюсь с рассветом в твёрдом убеждении: «пора и честь знать». Как ни приятно мне общество гостеприимных басков, но злоупотреблять их добротой не буду. И потом меня ждёт дорога, о которой я мечтала два года. Поэтому первым делом иду на вокзал и беру билет на электричку до Сен-Жан-Пье-де-Пор. На завтра. А сегодня мне хочется самой побродить по океанскому берегу, насладиться общением тет-а-тет с загадочной Эускади. За поздним завтраком я объявляю Эррандо и Тоде о своём решении. Старик внимательно изучает мой билет, трёт колючий подбородок и сообщает, что завтра он проводит меня на вокзал, а сегодня за ужином расскажет что-то очень важное про ту дорогу, по которой я собираюсь идти. Расстаёмся до вечера.

Эррандо уходит в море, а я отправляюсь в Сарауц (Zarautz), один из крошечных городков в окрестностях Сан-Себастьяна. Раньше здесь жили китобои и корабелы, а теперь он необычайно популярен среди сёрфингистов. В нём находится пять авторитетных школ сёрфинга и проводятся этапы чемпионата Европы и мира по этому виду спорта.

Ещё вчера, по дороге из Бильбао я обратила внимание на длинный пляж с белым песком и фигурными волнами. Преданные фанаты этих волн приезжают сюда со всех концов света. Смысл красивого и опасного спорта – «поймать волну» – превратился в концепцию жизни многих людей, барахтающихся в бурном и беспокойном житейском море. Но что такое «поймать волну»? Это же не зверь, которого можно выследить и обмануть. Нет ничего общего и с отчаянной попыткой схватить на лету выскользнувшую из рук чашку. Волна – не удача, которую принято «ловить за хвост»…

Мои мысли прерывает бронзовый мужчина без возраста и особых примет, в синих нейлоновых шортах, с хвостом мокрых выгоревших волос.

– Привет! Хочешь научиться кататься на доске? – без обиняков интересуется он.

«Инструктор», – определяю про себя я, а вслух вежливо отвечаю:

– Нет, спасибо. Просто любуюсь океаном.

– Боб, – представляется «инструктор», с улыбкой протягивая руку, – я не инструктор, не бойся, просто любитель.

Вот те на – неужели мои мысли написаны у меня на лбу?!

– Елена, – отвечаю, смущённая его проницательностью. – Как ты понял, что я подумала?

Боб только пожал плечами.

– Ты здесь живёшь? – спрашиваю я чтеца мыслей, сглаживая неловкость.

– Примерно треть года, остальное время – в Риге. А ты? – У Боба такой же акцент, как у меня.

– Я здесь впервые и абсолютно случайно… Может, перейдём на русский?

– Тогда зови меня Борисом!

– Борис, не представляю: что ты здесь делаешь треть года?

– Как что? – волны ловлю! – улыбается он. – А если серьёзно – стараюсь проживать здесь жизнь. Именно проживать, а не прожигать и не переживать. Чувствуешь разницу?

– Это когда живёшь «здесь и сейчас»? – ехидничаю я.

– Вот-вот. Только эта избитая фраза не по мне. Я предпочитаю говорить так: жить свободным от прошлого и будущего.

– Занятно! Об этом мечтают многие, но получается далеко не у всех.

– Просто большинство людей хоть и мечтают, но сами не готовы так жить. Они боятся или не верят, что это возможно.

– А ты веришь?

– С некоторых пор да. А раньше, как и многие, я откладывал жизнь на потом или пилил без устали опилки прошлого. – Борис увлекает меня к воде. – Пойдём, я покажу тебе, что такое сёрфинг, – и ты лучше поймёшь, что значит жить свободным от прошлого и будущего.

Мы отправляемся в сторону мыса, где волны круче и выше. У подножия скалы – пара фургонов и красный скутер. На песке сушатся доски. Возле досок – люди и большой лохматый пёс. Когда мы проходим мимо, лишь он один поднимает голову и провожает нас усталым, умудрённым взглядом. Потом глубоко вздыхает, кладёт мокрую, в песке морду на лапы и продолжает дремать.

– Знаешь, человеку иногда требуется внешний пинок, чтобы он мог по-настоящему оценить то, что имеет, понять, насколько богат, – рассуждает Борис. – Я имею в виду, конечно, не деньги или материальные ценности. Риск – это и есть тот самый пинок! Он учит проживать жизнь «наотмашь».

– Тебе что – не хватает пинков в обычной жизни?

– Пинков-то хватает! – улыбается сёрфингист. – Но не каждый пинок годится для осмысления жизни! Что ты смеёшься? – Он сконфуженно умолкает, но вскоре возвращается к прерванной мысли. – Разумеется, рисковать можно по-разному – просиживая за столом казино или стреляясь на дуэли. Но риск должен приносить не только выброс адреналина, но ещё и радость, и озарение, и пользу какую-то. Вот тогда он оправдан!

Я задумываюсь о пользе риска и вспоминаю, когда и как рисковала в последний раз. Не так уж давно! – четыре дня назад, когда приняла приглашение Эррандо. «Последствия» этого рискованного шага налицо.

– Вон смотри! – Борис указывает на одинокую фигуру, как поплавок торчащую из воды. – Этот парень ждёт волну. А теперь глянь туда. – Его рука описывает плавную дугу в сторону открытого океана. – Видишь? Там образуются споты – так мы называем водяные свитки. Раскручиваясь, они могут превратиться в хороший гребень, а если повезёт – в «трубу» метров в пять.

Расслабленный до сих пор сёрфингист тоже замечает споты, ловко взбирается на доску, ложится плашмя и начинает энергично грести руками против течения. Видно, как волны безжалостно хлещут его по лицу, пытаясь отбросить назад, – но он не сдаётся. Доплыв до известной только ему заветной черты, молниеносно вскакивает на ноги и… Дальше как в замедленной съёмке красивого фильма об океане: стремительное скольжение по гребню волны, нырок сквозь искрящуюся бирюзовую толщу и движение по ревущему водному тоннелю. Несколько секунд, и волна опадает, с сожалением выплюнув улизнувшую добычу на мелководье. Парень, издав победный клич, спрыгивает с доски и замирает в ожидании следующей волны, которая непременно будет лучше и опасней предыдущей.

Насмотревшись на отчаянных смельчаков, на споты и гребни, мы с Борисом садимся в тени фургона. Он достаёт термос, бутерброды.

– Знаешь, я ведь по профессии финансист, – говорит сёрфингист, разливая по чашкам кофе, – банкир. Сделал карьеру, заработал денег, построил дом, женился, потом развёлся, поставил на ноги дочерей… Оглянуться не успел – полжизни позади. А вроде как и не жил вовсе – суета сует и томленье духа. Надоело. Вышел из бизнеса, продал долю, вложил деньги. Первый раз приехал сюда шесть лет назад. С тех пор с мая по август, иногда и дольше, живу в Сан-Себастьяне. Мне здесь нравится: океан и ветер, свобода и радость без особых на то причин. Тут есть своя компания, но мне особо никто не нужен. Я полюбил одиночество. И перестал бояться смерти, потому что понял: важно не сколько – а как ты живёшь…

– Интересно, что ты делаешь, когда уезжаешь отсюда? – пытаю я бывшего банкира.

– Знал, что спросишь. Делаю то, на что не хватало времени в той, прошлой жизни: читаю книги, учусь рисовать, изучаю языки… сочиняю эпитафии безумцам вроде меня…

– ???

– Шучу, конечно! – улыбается Борис. – Если ты имеешь в виду работу – веду занятия в университете, на географическом факультете. Курс называется «Искусство странствий». Это факультатив, на лекции ходят с десяток человек, не больше. Зато все они уже научились жить свободными от прошлого и будущего!

– И все они конечно же сёрфингисты?!

– Вовсе не обязательно, – смеётся Боб, – но все они не боятся рисковать и быть непохожими на других.

На мгновение я испытываю что-то вроде лёгкого укола белой зависти.

– Вот думаю: а смогла бы я так жить?

– А ты не думай – пробуй!

…К вечеру бухта озаряется пунцовым закатом. На фоне отливающего золотом моря шустрые фигурки сёрфингистов, хрупкие на фоне океана, выглядят отчаянно красиво. Эти бесстрашные (а кто-то скажет – безумные!) люди ни за что на свете не променяют свою теперешнюю жизнь на пресную предсказуемость прошлой, не вернутся к безопасной стабильности, которую когда-то отвергли. Но так ли необходим буквальный, физический риск для того, чтобы освободиться от прошлого и перестать жить будущим? Игра на острие жизни и смерти, конечно, выбивает из головы всякие глупости… Но как быть с пустотой? Её адреналином не заполнишь!.. И потом, мы не совсем уж независимы от своего прошлого: оно в виде накопленных денег, знаний, опыта кормит настоящее – признаёшь ты это или нет.

– Борис, хочу спросить тебя вот о чём: если бы ты не был в прошлом успешным банкиром, удалось бы тебе жить так, как ты живёшь?

– Ты хочешь знать, на что я живу? – уточняет Борис.

– Да, именно. И смог бы ты жить на зарплату преподавателя?

– Хороший вопрос. – Сёрфингист задумывается. – Я так тебе отвечу: если бы я не был в прошлом успешным банкиром, то всё равно поменял бы свою жизнь. Возможно, я катался бы на доске не здесь, а у себя на Рижском взморье или был бы не сёрфингистом, а, к примеру, скалолазом. На худой конец – просто бродягой!

– Но всё равно рисковал бы жизнью?

– Мы рискуем жизнью всегда, даже тогда, когда не задумываемся об этом: ведём ли автомобиль, летим ли на самолёте или ходим в одиночку по незнакомым пляжам, – хитро подмигивает Боб, – всё зависит от нашего отношения к жизни и границ риска, которые каждый устанавливает для себя сам…

Под последние лучи уходящего солнца мы допиваем остывший кофе. Борис интересуется, готова ли я рискнуть и прокатиться по серпантину на его стареньком скутере или же предпочту благоразумно остаться на ночь в фургоне? Получив моё согласие рискнуть, отвозит меня в Пасахес. Прощаясь у калитки, я благодарю сёрфингиста за удивительный день и разговор, прекрасно понимая, что, скорее всего, мы больше никогда не увидимся. А вот почему и для чего встретились? Зачем и кому это было нужнее – ему или мне? В ответ на мои мысли Боб произносит с улыбкой: «Там, где нас ждут, мы всегда оказываемся точно в срок»[18] – и растворяется в темноте.

Прощание с рыбаком

Я медленно иду от калитки к дому, с необъяснимой грустью открываю знакомую дверь. Меня ждут. За столом, положив натруженные руки на белую скатерть, сидят милые старики – совершенно чужие, но ставшие за эти дни такими близкими, что к горлу подкатывает ком. Эррандо и Тода. Рыбак и рыбачка.

Что сказать вам, мои дорогие, на прощание? Что каждый прожитый в вашем мире день был похож на маленькую жизнь? Что каждый час вмещал в себя столько открытий, что можно теперь вспоминать о них долгие годы? Что пережитые здесь, вместе с вами и благодаря вам, минуты – это то, ради чего стоило рисковать? Это мгновения, которые хочется остановить, запомнить и бережно хранить в своём сердце… Я хочу поблагодарить вас за то, что поделились со мной чем-то очень важным. Что позволили почувствовать радость и покой, удивление и восторг. Вы украсили мою жизнь и позволили мне быть абсолютно счастливой…

Но ничего этого я, увы, сказать не могу – мой английский не столь совершенен. Поэтому я просто пою им песню. На русском. Мою любимую:

Призрачно всё в этом мире бушующем.

Есть только миг – за него и держись!

Есть только миг между прошлым и будущим,

Именно он называется жизнь…[19]

Все куплеты, один за другим. И о седых пирамидах, и о звезде, что сорвалась и падает… Пою – и слёзы катятся у меня по щекам.

– Элена, – беспокоится Эррандо, – ты чем-то расстроена? У тебя всё в порядке?

– Да, Эррандо, я в порядке. Только грустно расставаться с вами. А я даже не могу как следует поблагодарить вас с Тодой. Не хватает слов, и я совсем не знаю эускера.

– Не беда! Мы и так всё понимаем. Правда, Тода? – Старик поворачивается к жене – та кивает, подходит к нам, и мы все трое обнимаемся.

После ужина Эррандо приносит из спальни шкатулку и достаёт оттуда ветхие сокровища: пожелтевшие свитки с печатями, две раскрошенные по краям розовые ракушки, несколько выцветших фотокарточек. На первой – молодой Эррандо в плаще и широкополой шляпе. Жгучие глаза, смоляные брови. В руках палка с привязанной к ней пустотелой тыквой – такие раньше использовали вместо фляги. Рядом с ним – совсем юная Тода с тёмной косой, в сандалиях на босу ногу – смеётся, заслонившись рукой от солнца. За их спинами – оглохшая часовня среди виноградников. На другом снимке – горбатый мост над рябой от дождя рекой. Вымокшие до нитки Эррандо и Тода держатся за руки. Эррандо смотрит на Тоду, Тода – на сеющую капли тучу над их головами. Ещё один кадр: пыльная дорога петлями восходит в горы. По ней идут двое: он и она… Лиц не видно, но и так понятно, кто это. Склонённые друг к другу фигуры, две котомки на мужском плече. Долгий путь к раскалённой точке зенита…

– Теперь ты понимаешь, Элена, о чём я хочу тебе рассказать? – спрашивает Эррандо торжественно.

– Кажется, догадываюсь. Вы с Тодой прошли Путь Сантьяго?

– Так и есть. Я прошёл его трижды. Когда в электричке я услышал, что ты собираешься идти этой дорогой, мне захотелось поддержать тебя и быть твоим наставником. Ведь у каждого пилигрима должен быть наставник. Тот, кто первый пожелает «Буэн камино!»[20] Но сначала я расскажу тебе о своём Пути.

Третий рассказ Эррандо:

…Впервые об этой дороге я узнал в 12 лет от отца. Он сказал, что Путь Сантьяго должен пройти каждый хотя бы раз в жизни. Но важно правильно выбрать время. «Путь должен сам тебя позвать!» – говорил отец. Я долго прислушивался: не зовёт ли меня Камино? Никак не мог понять – как услышать его зов, – пока однажды не почувствовал ясно: пора. Случилось это весной 1961 года, после крушения поезда, устроенного сепаратистами. Мой брат Черу, тогда ещё совсем ребёнок, был в восторге от теракта и мечтал поскорее повзрослеть, чтобы примкнуть к движению. А вот я испытал разочарование, потому что погибли люди. Я был одинок, и мне не с кем было поделиться своими сомнениями. Отец к тому времени два года как пропал без вести – не вернулся с моря. Убитая горем мать целыми днями молча глядела в окно. Мне ничего не оставалось делать, как просить благословения и собираться в путь.

Моя дорога началась прямо отсюда. Я пешком дошёл до Памплоны и там встретил своего наставника. Им оказался однорукий португалец Томаш, бывший моряк. Руку он потерял во время шторма: тяжёлая переборка разрубила её пополам. Томаш, сдвинув шляпу на глаза, сидел на тротуаре возле альберга Иисуса и Марии, а когда я поравнялся с ним, сказал: «Ну, вот, ты и пришёл!» На следующий день мы с ним двинулись в путь.

Мой наставник был большой любитель вина. Осушив в сиесту бутылку, он принимался рассказывать поучительные истории из своей жизни, в которых вымысел переплетался с правдой. Но мне нравилось всё, что он рассказывал. Я не спрашивал ничего: сколько ему лет, есть ли у него семья, чем он занимается по жизни. Всё, что хотел, он рассказывал сам. Несколько раз Томаш выручал меня из беды. Однажды в Пиренеях он спас меня от раненой волчицы. В другой раз терпеливо выхаживал после лихорадки в Ларасоане. Он не страшился ни физических тягот, ни опасностей, ни людей, ни зверей, ни духов… Его любимым выражением было: «Кораблю в гавани не грозит опасность, но не затем он создан, чтобы стоять на якоре». Тогда я был слишком молод и не мог сполна оценить ту грубоватую заботу, которой он меня окружил. Томаш терпеть не мог телячьих нежностей, но готов был перегрызть горло любому, кто посмел бы заставить меня усомниться в правильности моего пути.

Помню, на подходе к Утерге я подвернул ногу. Боль была такая, что я не мог ступить ни шагу. Тогда Томаш сказал: «Не вешай нос, Эррандо! Твоя нога, по крайней мере, осталась с тобой. Поболит и заживёт. А то, что придётся задержаться – так это не беда! Вдруг тебя догоняет твоя судьба? Доверься святому Иакову!» И он оказался прав: моя судьба и вправду догнала меня.

Увидев Тоду, я сразу понял: вот зачем споткнулся! Я влюбился без памяти. Тода была медсестрой и тоже шла Камино. Она оказала мне помощь: ловко вправила сустав, помазала ногу мазью, забинтовала. Вместе с Томашем они довели меня до монастыря. Тода велела пару дней оставаться в покое. Я ответил, что это возможно только в том случае, если она останется со мной. Тода посмотрела на меня своими чёрными глазами – долго-долго смотрела – и произнесла чуть слышно: «Я останусь». Так и осталась в моей судьбе навсегда.

А Томаш на другой день попрощался и пошёл дальше один. Перед расставанием отозвал меня в сторону и шепнул на ухо: «Я сделал всё, что нужно. Дальше иди сам». С тех пор я его не видел. Когда мы с Тодой дошли до собора Святого Иакова – прочли «Аве Мария» и зажгли свечу специально за Томаша. Я никогда его не забуду: ведь это он помог мне встретить свою судьбу – мою Тоду.

* * *

…Утро. Пора в путь. У порога Тода вручает мне увесистый пакет: «Здесь немного еды – перекусить в дороге». Её чёрные, словно влажные маслины, глаза ничуть не поблекли, лишь тонкая паутинка морщин отличает их от старой фотографии из шкатулки. Вот и Эррандо в застёгнутой наглухо жилетке, с тёмным беретом на голове – как тогда, в арагонской электричке. Присаживаемся «на дорожку», но тут же встаём и, осенённые крестом Тоды, выходим в дождливое серое утро.

– Ну что, Элена, ты готова пройти Камино Сантьяго? – спрашивает мой наставник.

– Да, Эррандо. Но было бы здорово, если бы ты пошёл со мной! – пытаюсь шутить я.

Старик на секунду умолкает, косясь в сторону залива.

– А я и так пойду с тобой, Элена. Мысленно. Но ты почувствуешь. Пройду вместе с тобой все повороты и изгибы пути, одолею подъёмы и спуски… На самом деле неважно, какой дорогой ты идёшь, главное – знать, куда держишь путь. Помни об этом.

Синяя гусеница поезда, пыхтя, останавливается на перроне. Короткие минуты прощания. Слова благодарности. Ускользающее время. Тревожный гудок. Я целую Эррандо в колючую щёку, а он успевает сунуть мне в карман сложенную вчетверо бумажку, чтобы я прочла в дороге. Вздрогнув металлическим телом, электричка трогается и стремительно набирает скорость. Вскоре маленькая станция с клумбами петуний скрывается из виду, а с ней – и станционный фонарь, и влажные от тумана лавочки, и машущий рукой суровый старик в тёмном берете, ставший для меня самым дорогим и близким человеком в удивительной Стране Басков…

Часть 2. Наварра

Звёздный Путь Сантьяго

На вокзале Байоны в вагон вваливается толпа людей с рюкзаками. Организованная группа немецких туристов чётко, по-военному рассаживается в голове состава. Разгорячённый испанец с гитарой устраивается на полу и начинает нежно перебирать струны, бросая призывные взгляды златокудрым девам возле окна. К пассажирам присоединяется степенная французская пара: седовласый мсье с тщательно уложенными усами и мадам в белоснежной панаме. За их плечами – походные торбы от-кутюр, щедро расшитые ракушками, и шлейф из фиалки и сандала. Далее в вагон входят: японская семья из семи человек, включая безволосую старушку с младенческим изумлением в глазах; чета бледных, утомлённых фьордами норвежцев; бразильянка в форме песочных часов; группа снаряжённых национальными барабанами корейцев; чернокожий парень с серьгой и тощей сумой на плече; шумная компания итальянцев в ярких ветровках; пожилой джентльмен с бородкой в стиле Рембрандта, уткнувшийся носом в путеводитель… и другие колоритные персонажи. Все они едут в Сен-Жан-Пье-де-Пор.

В вагоне становится тесно и весело. Кто-то извлекает гнусавые звуки из купленной на перроне пастушьей дудки, чем вызывает всеобщий взрыв хохота. Пассажиры томятся: зевают, жуют, смотрят в окно, болтают по телефону, шнуруют ботинки, читают, пишут, фотографируются…

Но вот поезд останавливается, грассирующий женский голос вкрадчиво объявляет название конечной станции. Разношёрстная, разноязыкая толпа шумно выплёскивается на перрон.

Сен-Жан-Пье-де-Пор – игрушечный городок на юго-западе Франции у подножия Пиренеев. Это столица провинции Басс-Наварра – французской части Страны Басков. Помимо байонской ветчины и шоколада, город прославился на весь мир как старт самой популярной французской ветки Пути Сантьяго (Camino Frances)[21]. Всего же существует пятнадцать разных маршрутов[22]. Все они переплетаются между собой, опутывая паутиной дорог территорию Испании. Но все пятнадцать встречаются в соборе Святого Иакова.

Путь Сантьяго (Camino de Santiago) – один из трёх паломнических путей, возникших в первое тысячелетие христианства[23]. Это важнейший католический маршрут, пройти который для истинного католика дело чести и способ получить отпущение всех грехов. Однако сегодня мотивы прохождения Пути Сантьяго не ограничиваются религиозными убеждениями. Большинство путников идут в надежде кардинально изменить свою жизнь – разнятся лишь масштабы перемен. Кому-то достаточно расстаться с лишним весом или вредной привычкой. Другие хотят сменить работу, образ жизни, обрести вдохновение или внутреннюю гармонию. Третьи мечтают о второй половинке. Кто-то верит в физическое исцеление, кто-то – в душевное.

Прибывшие в Сен-Жан-Пье-де-Пор путешественники отправляются на улицу Каро, в офис пилигримов. Когда-то в этих стенах располагался монастырь францисканцев. Много веков назад здесь так же записывали имена паломников, отправлявшихся в Путь Сантьяго.

Почтенная мадам в кружевном воротничке пишет под диктовку обычные анкетные данные, мерно покачивая седой головой, но, услышав, что я из России, вскидывает брови.

– О! Из России?! У нас не так много пилигримов из России. – Она поправляет очки. – Вы католичка?

– Нет.

– А каковы причины паломничества?

– Просто хочу разобраться в себе.

Мадам понимающе кивает и ставит галочку в соответствующий квадратик анкеты.

– Как вы узнали о Пути Сантьяго?

– Из книги.

– Вы идёте пешком?[24]

– Да.

Когда вопросы иссякают, она вручает мне сложенную гармошкой карточку с моим именем и первой печатью. Это «креденсиаль»[25] – главный документ пилигрима, по которому его размещают в альбергах[26] на всём протяжении маршрута, каждый раз проставляя штамп-отметку. Кроме того, мне выдают буклет с подробной картой, профилем высот, пунктами пересечения с транспортом, списком приютов и другой полезной информацией. В завершение ритуала мадам предлагает выбрать ракушку из розоватой груды в корзине – я беру ту, что лежит сверху, и привязываю её к своему рюкзаку. Формальности завершены – впереди знакомство с французской Басконией!

* * *

На главной площади шумно и людно. Гудит оркестр, журчат голоса, смех перекатывается до самых гор и отскакивает обратно мягким округлым эхом. Сегодня выходной, а значит – по умолчанию праздник. Праздновать баски по обе стороны Пиренеев любят не меньше, чем готовить и есть! Народные игры и забавы демонстрируют культивируемые веками мужские добродетели: силу, отвагу, бесстрашие. Баски играют в пелоту[27], косят на скорость траву, поднимают неудобные тяжести (например, живых быков). А ещё танцуют. В народных танцах басков слышны отголоски древних боевых плясок: виртуозные подскоки, сложные перестроения и даже акробатические элементы, имитирующие схватку с противником. Зрители подплясывают и подпевают.

В бурлящей толпе на площади смешались местные и приезжие, включая прибывших из Байоны пилигримов. Я подхожу как раз к началу турнира по айсколари – рубке дров на скорость. Участники состязания выходят на огороженную площадку вроде боксёрского ринга. Каждая команда состоит из двух-трёх человек: главного рубщика и ассистентов, в обязанности которых входит менять затупившиеся топоры и подсказывать, куда лучше метить удар. Подсказывать нужно голосом, ни в коем случае не рукой – иначе вмиг можно лишиться пальцев. Арсенал для айсколари хранится в специальном чемоданчике и впечатляет разнообразием: неподъёмные секиры, обоюдоострые тесаки, бердыши и колуны, миниатюрные топорики для рубки сучков.

Рубщики закатывают рукава и по свистку принимаются разделывать каждый своё полено, подбадриваемые криками болельщиков. Несколько минут – и всё кончено: гора щепы, расчленённые чурбаки – и ликующий победитель гордо потрясает топором над головами потрясённых зрителей. Приносят следующее бревно, посложнее первого – тут сучок, там щербина. Ассистент выбирает подходящий инструмент, и всё повторяется заново. По результатам нескольких подходов определяют победителя. В этот раз им становится мелкий, но необычайно сильный и ловкий гасконец. На радостях он даёт показательную рубку на бис, искрошив в минуту внушительную колоду.

Турнир завершается плясками и массовым гуляньем. Туристы, ошеломлённые зрелищем, разбредаются по кафе и сувенирным лавкам, в которых наверняка имеется что-либо на тему айсколари. А пилигримы муравьиной тропой стекаются в приют: завтра вставать на рассвете.

Вспомнив об аппетитном пакете Тоды, я приглашаю польскую семью, с которой мы познакомились во время турнира, на ужин. Вчетвером – Агнета, её сын Ежи, дочь Ева и я – рассаживаемся вокруг выскобленного добела деревянного стола. Поляки приносят хлеб, помидоры и головку овечьего сыра. Я достаю из пакета – о милая Тода! – промасленный свёрток жареных сардин, сваренные в мундире картофелины, пузатую банку ароматного соуса и домашний пирог, всё ещё тёплый и пышный, как пуховая подушка. И – привет от Эррандо – бутылка чаколи с самодельной биркой. Всё это уничтожается в один присест и с отменным аппетитом!

Мы прощаемся до завтра, условившись идти вместе. Агнета с детьми отправляется спать, а я выхожу на улицу, к стенам древней цитадели, чтобы собраться с мыслями, переварить обильный ужин и впечатления длинного-длинного дня.

…Сидя на лужайке среди мерцающих камней, зачарованно смотрю вниз, на затерянный в горах, застрявший в веках городок. На убаюканные закатным солнцем улицы, бело-розовые дома с кукольными ставнями, на ржавую черепицу крыш и дымные струи, уходящие отвесно в небо. Речка, стиснутая гранитными парапетами, устало дремлет. Старая водяная мельница, как и столетия назад, лениво вращает тёмными, разбухшими лопастями.

На освещённом склоне свет ещё играет с тенью: от нежно-салатной и изумрудной зелени – к тёмно-малахитовой гуще, а с другой стороны гор уже ползёт чёрно-зелёная тень. Ещё минута – и солнце скроется за гребешком перевала, который предстоит преодолеть первым. Завтра начнётся мой Путь, к которому я так долго готовилась, о котором так давно мечтала.

Рука в кармане нащупывает плотный листок бумаги. Я вспоминаю о записке Эррандо и бережно разглаживаю её на коленях. Передо мной старательно выведенные слова молитвы, которой благословляют пилигримов в Путь их наставники:

«Да пребудет с тобой святой апостол Иаков, да явит он тебе то единственное, что ты должен открыть. Да не затянется твой поход, да не оборвётся до срока, но продлится ровно столько, сколько потребуют Законы и Необходимости Пути. Да пребудет с тобой дух паломников иных времён. Шляпа убережёт тебя от солнца и чёрных мыслей, посох защитит от врагов и дурных поступков. Да осеняет тебя днём и ночью благословение Господа, Сантьяго и Пречистой Девы. Аминь».

Солнце тает. Бьёт колокол. Город погружается в сизый сумрак, наполненный таинством и предвкушением пути. Вот последний луч скользит по кромке гор и, вздрогнув, меркнет. А в далёкой прогалине меж вершин, за бронзовыми отсветами, где-то там, засыпает длинная, трудная дорога, которую мне предстоит пройти…

Пиренейский перевал

…Если бы можно было спросить благочестивого католика средневековой Европы, у кого он попросит благословения, отправляясь в путь, то он ответил бы не задумываясь – у святого Иакова. Если задать тот же вопрос современному пилигриму – ответ будет тем же. Во все времена Сантьяго покровительствовал путешественникам, идущим особой дорогой – удалённой от шумных магистралей, фешенебельных курортов и проторённых экскурсионных маршрутов. Путь сердца, путь обретения себя, путь ученичества… И пусть эти слова звучат несколько наивно в наш прагматичный век, однако такие дороги существуют и поныне. Их география охватывает не только города, страны, континенты, но и внутренние миры людей, бесконечно глубокие и до конца никогда не изведанные. Так уж случилось, что слово «пилигрим», которым раньше называли паломника, идущего Путем Сантьяго, постепенно превратилось в синоним искателя, странника…

Кем же был святой Иаков? И как появился Путь, названный его именем?

Иаков – один из двенадцати апостолов Христа, призванный Им в числе первых. Вот как это произошло: «И, пройдя… немного, Он увидел Иакова Зеведеева и Иоанна, брата его, также в лодке починивающих сети, и тотчас призвал их… И они, оставив отца своего Зеведея в лодке с работниками, последовали за Ним»[28]. Так галилейский рыбак стал проповедником. По матери своей, Саломее, приходящейся сестрой Богородице, он был двоюродным братом Иисуса Христа. Вместе с Петром и Иоанном Иаков стал одним из наиболее приближённых Его учеников. Он был неоднократным свидетелем творимых Христом чудес, видел воочию воскрешение из мёртвых дочери Иаира, в числе избранных наблюдал Преображение Господне на горе Фавор и беседу Его с Илиёй и Моисеем. Иаков был рядом с Учителем той ночью, когда стража схватила Его в Гефсиманском саду, и в те минуты, когда Христос молился в преддверии страшных мучений, принятых Им во благо спасения человечества.

Учитель предсказал Иакову мученическую смерть за веру, предрекая «испить до дна чашу страданий». Но пророчество не остановило преданного ученика. Вместе с другими апостолами он отправился проповедовать слово Божие. Иаков распространял Евангелие в римской провинции Испания. Спустя несколько лет, в 44 г. н. э., страшное предсказание сбылось: по возвращении в Иерусалим апостол Иаков был схвачен царем Агриппой и казнён. Он стал первым апостолом, принявшим мученическую смерть во имя веры.

После казни ученики и последователи Иакова тайно погрузили тело апостола в мраморный саркофаг, положили его в лодку и отправили морем на Пиренейский полуостров, чтобы похоронить там, где проповедовал мученик. Чудесным образом миновав все шторма и бури, лодка с телом Иакова прибыла к берегам Испании, но в самом конце перевернулась и вместе с саркофагом погрузилась на дно. После подъёма из пучины и лодка, и гроб оказались густо облеплены ракушками морских гребешков – виейрами. С тех пор виейра является главным символом Пути святого Иакова. Нашедшие останки апостола испанские христиане захоронили их в местечке под названием Ириа Флавия (современный Эль-Падрон) и забыли на несколько столетий.

Спустя века монах-отшельник по имени Пелайо однажды ночью услышал хор ангелов и увидел яркую звезду, воссиявшую над неприметным холмом. Из-под земли поднималось волшебное свечение. Именно здесь впоследствии и обнаружился саркофаг с останками святого Иакова. Над ними возвели церковь, вокруг которой начал расти город, названный Компостела (Campus Stella, дословно – Поле Звезды).

В те времена христианство переживало не лучшие времена. Пиренейский полуостров был почти полностью захвачен маврами. И лишь северные земли – Астурия, Галисия и Леон – оставались непокорёнными. Для христиан обретение мощей святого Иакова по силе духовного воздействия было сопоставимо с благой вестью о Воскресении самого Спасителя. С тех пор началась череда чудес, обраставшая постепенно ореолом легенд и противоречивых толкований. Но достоверно лишь одно – то, во что ты веришь… Со временем маленькая церковь превратилась в величественный собор Сантьяго-де-Компостела – это конечная географическая точка Пути. Но ещё раньше к месту обретения мощей стали стекаться паломники, чтобы поклониться священным останкам Иакова. Путь себе они прокладывали по звёздам, отсюда другое название – Звёздный Путь Сантьяго – он в точности повторяет небесную линию Млечного Пути.

Идти приходилось буквально на ощупь, блуждая меж гор и лесов, испытывая нужду и подвергаясь всевозможным опасностям, начиная от зубов и когтей диких зверей, заканчивая налётами разбойников, свирепствовавших на безлюдных дорогах. Поэтому ещё один символ Пути – посох – был призван защитить пилигрима от врагов и облегчить преодоление горных круч. Другие атрибуты Камино – шляпа, защищавшая от зноя, походный плащ, служивший одеялом, и высушенная тыква для воды. Больше у паломников ничего не было…

Я разглядываю первоклассную экипировку современных пилигримов: эргономичные рюкзаки, удобные кроссовки и ботинки, костюмы-трансформеры, палки для трекинга, альпенштоки и хитрые системы утоления жажды на ходу – и понимаю, что физические тяготы нынешних паломников не идут ни в какое сравнение с испытаниями их средневековых предшественников. Но постепенно мой оптимизм иссякает. После трёх километров пути разница стирается. Организм рафинированного жителя мегаполиса, не привыкшего много ходить, испытывает колоссальные перегрузки. А дорога между тем идёт всё вверх и вверх, лишь прибавляя крутизны. Туда же устремляется и солнце, превратившись из утреннего жёлтого одуванчика в безжалостно палящее светило.

Сразу три мои оплошности вскрываются в процессе движения в первый же день. Первая – совершенно неподходящий рюкзак. Я наивно полагала, что чем меньше по габаритам заплечный багаж, тем легче будет его нести. Ничего подобного! Набитый до кирпичного состояния мешок больно упирается прямо в лопатки, плечи растёрлись в первый же час, так как каждые десять минут я пытаюсь вскинуть рюкзак и поудобнее расположить его на себе. К полудню ощущаю себя каторжником-бурлаком, волочащим за собой маленькую баржу, или египетским рабом – передовиком производства на строительстве пирамид. Чтобы попить воды, нужно сначала снять это чудовище с натруженных плеч, затем опустить дрожащими руками на землю, выковырнуть из тесного кармана пластиковую бутылку и только тогда испить несколько глотков. Но мысль о том, что его надо возвращать обратно на спину, кажется в этот момент невыносимой!

Второй прокол – отсутствие посоха. Я скептически наблюдала за «избалованными» европейцами, идущими даже по ровному асфальту с «лыжными палками», издающими смешной цокающий звук. Вот чудики! – думала я. Но когда наступило время подъёма в гору, я сильно изменила своё мнение. На самом деле чудиком оказалась я! Лишняя точка опоры была бы сейчас отнюдь не лишней. В конце концов, заприметив первый же перелесок недалеко от дороги, я ответвляюсь туда и нахожу себе крепкую суковатую палку. Не бог весть какую – но всё же лучше, чем совсем никакой! Я проверяю её на прочность, наваливаясь всем телом, включая рюкзак, ставший с недавних пор неотъемлемой частью спины, и, удовлетворённая результатом, иду дальше уже с настоящим посохом. Некоторые из проходящих мимо пилигримов одобрительно цокают языками и показывают жестами, мол, молодец! – блюдёшь традиции по полной программе. Я лишь вымученно улыбаюсь в ответ.

Третья моя оплошность – русское авось: ну зачем я не послушалась Агнету и не перебинтовала стопы эластичным бинтом? Во время преодоления крутых подъёмов и спусков суставы ног должны быть прочно зафиксированы либо специальными высокими ботинками для трекинга, либо (за неимением оных) любыми подручными средствами. И ведь бинт-то у меня есть, лежит себе в аптечке в спрессованном чреве рюкзака, только как его оттуда теперь достать? Страшно подумать! Вот так, в осмыслении ошибок, под жгущим немилосердно солнцем продолжаю я свой нелёгкий путь…

Буклет, выданный в офисе, гласит: маршрут первого дня Сен-Жан-Пье-де-Пор – Ронсесвальес составляет 27 км, перепад высот – 1,5 км. Высшая точка этапа – перевал Lepoeder. Иду дальше…

Сегодня, ранним утром, когда пилигримы стройными рядами, чуть ли не марширующими колоннами, покидали сквозь Испанские ворота Сен-Жан-Пье-де-Пор, мне казалось: вот и мечта сбылась! Теперь я только и буду делать, что любоваться первозданной природой, вдыхать целебный воздух, тренировать обленившееся тело и предаваться возвышенным мечтам! Но в эту самую минуту мне хочется только одного: скинуть ненавистный рюкзак, рухнуть на землю и лежать, лежать, закрыв глаза… вечность. Но в голове звучит хриплый голос Эррандо: «Элена, надо идти!» И я иду…

Узкая горная тропа, усеянная камнями, – самое подходящее место для философских дум. Как не вспомнить на ней про первых пилигримов X века – тех, что отправились в Путь в чистосердечном стремлении избавиться от грехов и достойно предстать перед Страшным судом. То была эпоха эсхатологических настроений: в воздухе витало предчувствие конца света, приуроченного к окончанию грядущего тысячелетия. Знакомая ситуация – не правда ли?! Конец света, к счастью, тогда не наступил, но мир потрясли новые войны, неурожаи, эпидемии и катаклизмы. В последние годы человечество так же активно говорит и спорит о конце света, перетасовывая даты и выдвигая массу научных и не очень гипотез[29]. Природа и социум подливают масла в огонь: то новый виток мирового кризиса, то очередное леденящее кровь преступление, то трагический разгул стихии… Быть может, каждому человеку изначально назначен свой личный апокалипсис? И страх его пережить (точнее – не пережить) и толкает его на путь самопознания и развития? Хорошо бы, если так, ведь проще навести порядок в своем собственном «сарае», нежели вступать в партию по борьбе с грязными сараями планеты и увязнуть в бесконечной и бесплодной битве за… или против – неважно.

Резкий и мощный шквал ветра вмиг выдувает из головы сложные умозаключения. За раздумьями я и не заметила, как дошла до заветного перевала, миновав первый рубеж – неприметную границу между Францией и Испанией. Пиренейские горы во всём своём необъятном величии предстают перед застывшими над пропастью людьми. Здесь царство ветра и свободы. Лесистые склоны – все в пятнах света, будто шкура благородного оленя. Бескрайние луга с пугливыми стадами облачно-воздушных черномордых овец, тонкий звон их бубенцов. Ледяные ручьи с тающих вершин скрываются в тёмных зарослях плюща. Стремительные табуны тонконогих лошадей, парящие высоко в небе орлы и петляющая вдали белая дорога…

Рюкзаки, палки, фляжки – всё летит в общую кучу. Щёлкают затворы фотоаппаратов, жужжат камеры, тренькают мобильники. Мужчины снимают пропотевшие майки, играя мускулами и сверкая содранными локтями. Женщины лезут в рюкзаки – кто за помадой, кто за пластырем. Запруда из живых людей охает, ахает, шепчет, вздыхает, лепечет на разных языках. Слышится тихий смех и приглушённый стон: кто-то снимает обувь с растёртых ног. Бо́льшая и самая трудная часть сегодняшнего перехода – позади. Теперь дорога пойдёт вниз, к Ронсевальскому ущелью. А сейчас надо встать и идти…

Спускаться вниз ничуть не легче, чем подниматься в гору. Стремительно темнеет. Сумрак сгущается на глазах, сливаясь с мрачной тенью леса. Зловещие призраки прячутся за стволами вековых дубов, тают в сырых расселинах, неприкаянно блуждают по острым скалам. Кажется, физической усталости нет предела… Проходят бесконечно долгие часы, прежде чем в окружающих приметах я начинаю угадывать признаки близкого селения: старуха с хворостиной, бредущая вслед за коровой, парочка без рюкзаков, собака в ошейнике. Ноздри улавливают щекочущий запах дыма, а значит – близкого ночлега. Последний рывок, влажный лесной тоннель со скользкими корнями, полуразрушенный каменный мост – и передо мной будто из-под земли вырастают стены древнего монастыря. Здесь начиная с XII века обретают приют паломники, осеняемые защитой Нашей Сеньоры Ронсевальской, на французский манер – Нотр-Дам де Ронсесвальес. Церковь её имени недалеко от альберга. Прохожу внутрь в надежде, что для меня осталось местечко: явилась я одной из самых последних. О счастье, да!

На лестнице встречаю свежую жизнерадостную Агнету, которая уже третий час как здесь – успела принять душ, вздремнуть и даже пройтись по улицам деревни. Она сочувственно глядит на мои опухшие ноги и приносит мазь, способную, по её заверениям, к утру меня реанимировать. Делаю вид, что верю, но получается с трудом. Улиткой доползаю до своей кровати, скидываю с плеч каменную глыбу, со стоном выпрастываю из кроссовок измочаленные ноги, придирчиво их осматриваю. Левая нога: три мозоли на пяти пальцах, пятка стёрта до крови. Правая: сизый вспухший голеностопный сустав и мизинец, превратившийся в сплошной волдырь. Иду в душ и долго стою под тёплой струёй воды. Плечи щиплет от мыла, на них две свежие ссадины от лямок рюкзака. Правая ладонь, ободранная корявым посохом, не разгибается. Спина – сплошная боль. Только сейчас вспоминаю, что с утра, кроме банана, ничего не ела. На мысли о еде желудок отзывается нежным, но настойчивым мурлыканьем. Я кое-как вытираюсь, переодеваюсь в чистое, мажу ноги мазью Агнеты и вместе с другими голодными пилигримами иду в трапезную, где нас ждёт простой, но сытный ужин. Сытный и чрезвычайно короткий: через полчаса я уже в кровати. Лежу, глядя в потолок, на старые дубовые балки, которые, наверное, помнят тысячи уставших паломников, блаженно растянувшихся под ними, благодарящих небеса за хлеб и кров.

…Удивительное состояние. Ни следа от недавней боли, ни тени мысли в голове, «ни слов, ни музыки, ни сил»… Кажется, душа моя на время покинула свою телесную оболочку, предоставив ей право самой справляться с непривычными физическими ощущениями. Предельная усталость поглотила всё лишнее, ненужное. Померкли некогда важные проблемы и суетливые заботы, никчёмные переживания и мелкие обиды. Обнулилась оперативная память, безжалостно вытряхнув в корзину цифры, номера телефонов, строчки документов и списки неотложных дел. Отпустили тревоги, исчезли угрызения совести, рассеялись сомнения. Стало всё равно: кто ты, откуда, как тебя зовут… И даже цель, следуя которой пустилась я в этот отчаянный поход, в эту безрассудную авантюру, ускользает от понимания. А может быть, её никогда и не было, этой цели?.. Может быть, и не было… Никогда… Может быть…

Песнь о Роланде

Просыпаюсь от мелкой вагонной тряски, кто-то крепко сжимает моё плечо. Открываю глаза – вижу Агнету. Её взгляд встревожен, губы беззвучно шевелятся: она что-то хочет сказать, но я ничего не слышу. Мне требуется минутное усилие, чтобы сообразить, что в ушах у меня беруши. Когда я их наконец вытаскиваю, слух возвращается ко мне – слава Богу, я не оглохла!

– Элена, пора вставать! Уже все ушли. Мы – последние! – В её голосе слышится крайняя озабоченность человека, живущего по расписанию и не привыкшего быть последней.

– Который час?

– Половина восьмого! – Агнета произносит это так, как будто на дворе уже по меньшей мере полдень. – Давай поднимайся, я иду варить кофе.

– Встаю, – отзываюсь я, окончательно осваиваясь в реальности.

В комнате, где вчера устроились на ночлег десятка три пилигримов, действительно почти никого не осталось. Я свешиваю ноги с кровати и осторожно наступаю, приготовившись к острой боли, однако ничего подобного не чувствую. Ай да мазь! Делаю шаг, второй, встаю на носочки, аккуратно приседаю – ничего. Ноги мои вполне работоспособны и почти здоровы, полноценно отдохнув и подлечившись после вчерашнего марш-броска. Спина и плечи побаливают, но тоже терпимо. А главное, в душе вдруг вспыхивает праздник! Только сейчас до меня доходит, что я осилила 27 километров и перевал через Пиренеи. И пусть это только первый день пути, зато самый сложный, и я его прошла! Я бегу в душ, потом на кухню, где меня уже ждут, чинно усевшись на лавках, Агнета и её дети. На столе дымятся четыре чашки кофе, между ними – тарелка с хлебом, дощечка с сыром и блюдце абрикосового варенья.

– Агнета, спасибо тебе! И за мазь, и за кофе!

– Да ничего особенного, – улыбается она. – Подумала, а почему бы нам не пойти сегодня вместе? Ты как на это смотришь?

– Я – за! Если дети не возражают.

– А мы всё равно отдельно пойдём, – сообщает двадцатилетний верзила Ежи, на голову выше матери, на полторы – сестры. – А то слишком много контроля. Вон вчера не дала даже в сиесту поспать.

– Тогда бы мы не успели вовремя сюда, – терпеливо поясняет мать. – Дистанция слишком длинная!

– Тебе только дай поспать – потом пушкой не разбудишь! – Сестра мелкими кулачками стучит по спине брата.

– А ты пробовала?

– Ну, хватит! – вмешивается мать. – Если хотите, сегодня можете идти отдельно, но только чтобы я вас видела! Договорились?

Мы моем чашки, берём у входа свои посохи и выходим в новый день.

Только сейчас, освободившись от усталости и боли, в свете дня мне удаётся как следует рассмотреть могучие стены монастыря августинцев, соборную церковь Святой Марии, а заодно и припомнить историю, придавшую сказочно-героический ореол здешним местам. Я имею в виду легендарную битву в Ронсевальском ущелье, увековеченную в «Песни о Роланде». Эта красивая средневековая поэма на старофранцузском языке – пример того, как из заурядного и не очень-то героического по своей сути события можно сделать высокий гимн доблести и чести. Что же произошло в те тревожные, непростые для Европы времена?

Карл Великий, король франков, долгие годы продолжавший войну с маврами на испанской территории, в 778 году встал перед дилеммой: продолжить штурмовать непокорённую Сарагосу – последний оплот арабского владычества – или отступить, поверив на слово сарагосскому правителю Марсилию, обещавшему повиновение и принятие христианства в обмен на отказ от осады. Лучший полководец и племянник Карла рыцарь Роланд не доверял словам ненадёжного Марсилия. Однако хитрый и коварный интриган Ганелон – отчим Роланда – убедил короля франков принять предложение врага. Взаимная неприязнь рыцаря с наречённым отцом обернулась роковыми для Роланда последствиями. По мнению историков, именно Ганелон имел прямое отношение к разгрому франкского арьергарда в Ронсевальском ущелье. Другая гипотеза учёных говорит о битве между войсками Карла Великого и свободолюбивыми басками, опасающимися порабощения франками и потери независимости, а потому вступившими в сговор с сарацинами. Как бы то ни было, арьергард королевского войска во главе с Роландом оказался зажатым в узком скалистом ущелье и стал лёгкой добычей для врага. Атака стала для франков полной неожиданностью, а дислокация битвы не позволила оказать достойного сопротивления.

Тщетно друг Оливье призывал Роланда вострубить в волшебный боевой рог Олифант, чтобы призвать на помощь подкрепление. Не позволила гордость рыцаря послушаться доброго совета товарища, не сумела юношеская бравада уступить мудрой подсказке старшего. Пал в бою храбрый Роланд, а с ним и «воин меча и мысли» Оливье, и епископ Турпен, и все двенадцать пэров Карла Великого. И хотя раздался под конец сражения зов Олифанта, было уже слишком поздно. Вернувшись на клич рога, король франков застал лишь обагрённое кровью поле битвы и погибших в неравном бою своих доблестных воинов.

«…Лёг Роланд на землю, лицом к врагу. Поднял руку в рыцарской перчатке к небу и бестрепетно встретил смерть, как подобает воину. Лежит неистовый, безудержно отважный, безмерно храбрый и беспримерно преданный милой Франции рыцарь Роланд в долине Ронсеваля. Он лежит в своих золотых доспехах, обагрённых кровью, с белым рогом своим Олифантом и с мечом Дюрандалем. Так и нашёл его на поле битвы седобородый Карл…»[30] – это кульминация поэмы, в которой слились воедино боль и величие. Именно так беззаветно и преданно до́лжно служить сюзерену. Что до человеческих слабостей и пороков, помешавших призвать на службу не только храбрость и отвагу, но и разум, и мудрость, то эти мелочи нисколько не умаляют величия героя французского эпоса. Самое значительное в «Песни о Роланде», равно как и в других поэмах о рыцарях, – вовсе не исход конкретной битвы, а готовность воина сражаться с врагом до конца, «до последней капли крови». Лишь одному сюзерену помимо короля может присягнуть вассал – Богу, что и делает умирающий Роланд, поднимая к небу руку в рыцарской перчатке. А меч Дюрандаль, по преданию, и по сей день покоится на дне горной реки, куда сбросил его истекающий кровью воин, чтобы не достался он врагу.

Поэма заканчивается торжеством справедливости: Сарагоса пала, Марсилий убит, коварный Ганелон предстал перед судом Божьим, а Карл Великий вновь отправляется в поход. Но страна франков долго ещё скорбела о своём герое. Легенда настолько овладела сердцами людей, что позже Роланд обрёл собственную поэтическую судьбу: были сложены поэмы о его рождении, детстве, первом знакомстве с королём Карлом и обретении меча Дюрандаля, о его подвигах и деяниях, любовных приключениях и воинской дружбе. Артефакты, связанные с его судьбой, памятники, посвящённые герою, рассеяны по всей Европе. Изображение Роланда украшает гербы и эмблемы европейских городов и стран.

Героический образ доблестного рыцаря, несмотря на гипотетичность сюжета, снисхождение к историческим неточностям, допискам и дополнениям, – это прежде всего великая идея, обладающая нерушимой силой и святостью, идея преданного и беззаветного служения своей земле и вере…

Вот по какой легендарной дороге мы идём в эту самую минуту. Великий рыцарский путь из Франции в Испанию, дорога завоевателей и паломников, королей и контрабандистов, мирных послов и свирепых разбойников. Сейчас это увлекательный и весьма прибыльный туристический маршрут, вписанный в исторический ландшафт и приправленный изрядной толикой мистики и романтики, а для кого-то ещё и действенный способ испытать себя.

* * *

Дети Агнеты ушли далеко вперёд, на горизонте видны их худенькие фигурки: одна долговязая, другая пониже. Угловатая, как новорождённый оленёнок, Ева – тринадцатилетний нескладный подросток с брекетами и модной крашеной чёлкой – и вечно сонный студент Ежи – добродушный ворчун с печальными серыми глазами, в недавнем прошлом безнадёжный наркоман. Агнета как-то вскользь упомянула, чего ей стоило вырвать сына из наркотического ада. Два года отчаянной борьбы на грани возможного без права на передышку. Но теперь всё позади. Её Ежи с ней, он здоров и скоро станет, как и мама, инженером-судостроителем. Мне редко приходится видеть такие нежные отношения между взрослым братом и младшей сестрой: всё-таки семь лет разницы в таком возрасте – непреодолимая пропасть.

– Ева росла на руках у Ежи, – рассказывает Агнета. – Когда девочка пошла в школу, он брал её с собой на каток и учил играть в хоккей. Если дворовых мальчишек не хватало для ледового боя, на ворота ставили Еву. А она… Она была страшно горда, что большие мальчики берут её в свою игру. И даже скрывала от меня свои спортивные раны – шишки и синяки, представляешь?

– А Ежи тоже участвует в её девчачьих затеях? – интересуюсь я.

– Ты знаешь, да! Как-то они вместе пошли покупать для Евы первую губную помаду. Я хорошо помню, как они встретили меня у порога с заговорщическим видом, их распирала изнутри общая тайна. А дело было всего лишь в оранжевом блеске на губах дочери. Я не сразу заметила, а сын оскорбился едва ли не больше, чем сестра. Ещё бы, ведь это он выбирал цвет!

Посерьёзнев, Агнета добавляет:

– Если бы не Ева, не уверена, смогла бы я спасти сына… – и надолго замолкает, присев к развязавшемуся шнурку.

Я жду, когда она перешнурует ботинки, и аккуратно меняю тему.

– Агнета, давно хотела тебя спросить: откуда ты так хорошо знаешь русский?

– Учила в школе – это раз. – Агнета, пыхтя, выпрямляется. – А ещё была активисткой школьного Клуба интернациональной дружбы и целый год переписывалась с русским мальчиком, кажется, из Киева. Ведь тогда ещё был Советский Союз!

– Помню-помню! – оживлённо подхватываю я. – В СССР в те годы выходил журнал «Польша», и там были адреса польских школьников, желающих переписываться со своими русскими сверстниками. Ты не поверишь, мы с братом тоже переписывались тогда с поляками!

– Ну а главное, – продолжает Агнета, – я уже долго работаю на верфи, где строятся и ремонтируются корабли, среди которых немало русских, то есть теперь уже российских. Поэтому русский я знаю не хуже, чем польский!

Мои глаза округляются: второе совпадение оказывается ещё более поразительным.

– Постой, ты ведь живёшь в Гданьске?

– Ну да.

– И работаешь на Балтийской верфи?

– Да.

– Не может быть! – изумляюсь я. – Выходит, мы с тобой ходили по одним и тем же стапелям весь прошлый год!

– Ты что, работала на нашей верфи? – недоумевает полячка.

– Представь себе! Ну не то чтобы работала… Часто приезжала к вам в Гданьск, потому что участвовала в оборудовании парусника «Алые паруса». Слышала о таком?

– Ещё бы! – Теперь очередь Агнеты округлять глаза. – О нём говорила вся верфь. Только русские могут придумать шить оснастку из красной парусины! И делать осадку, которой не может быть в принципе.

– Но у нас это получилось!

– О да!

Мы на радостях обнимаемся, как друзья-моряки, сошедшие на берег после долгого похода.

– Ну надо же! Почему же мы не встретились тогда? Никак не могу понять.

– С чего ты взяла? – отвечает рассудительная Агнета. – Может, десятки раз и встречались. Просто там была совсем другая жизнь, и мы не обращали друг на друга внимания. Мало ли кто приезжает к нам на верфь? А по работе тесно и не сталкивались.

– Это ещё что! – вспоминаю я. – Бывает так, что живут люди в одном городе, на одной улице, чуть ли не в одном доме, а знакомятся только на другом конце земного шара! У меня так было!

– У меня тоже!

– Вот видишь? Значит, просто теперь настало время, – заключаю я, и мы шагаем дальше.

…Бургете, Зубири, Ларасоана, Тринидад-де-Арре… Наваррские городки и деревни – все как один чудо-пасторали: тихие, маленькие, уютные и какие-то… кукольные, словно объёмные слайды из стереофильмов моего детства. Белёные домики, черепичные крыши, тёмные ставни, кружевные занавески в раскрытых окнах, горшки с цветами и розовые кусты у входа. Ватные облака, река из фольги, фонари из папиросной бумаги. Только вместо пушистых мишек и гномов из сказки – взаправдашняя бабулька с живой козой, старичок за рулём трактора или юный пастушок с медным рожком и длинной палкой. Возле каждого дома – непременная скамеечка, на которой можно передохнуть, в том числе и проходящему страннику. В любом селении есть своя церковка с поэтическим названием, бережно хранимая местная легенда, руины крепости, часовня или башня с аистом на крыше, на худой конец древний амбар, до сих пор исправно выполняющий свою сельскохозяйственную функцию. При виде этих пасторальных картинок рука инстинктивно тянется к фотоаппарату, но груз рюкзака и усталость часто перевешивают первый порыв, и восторги остаются запечатлёнными лишь в памяти.

По следам Хемингуэя

Земля Наварры полна природного магнетизма, притягивающего к ней людей творческих и страстных, неутомимых собирателей образов и впечатлений, коллекционеров острых ощущений и ярких, бодрящих чувств. Тех, кто во всём ищет свежесть и вдохновение.

Её история, уходящая узловатыми корнями к древним преданиям и традициям, её неистовые праздники и неуёмная страсть, ещё не тронутая цивилизацией природа и добродушная простота местных жителей привлекают сюда писателей и художников, музыкантов и поэтов, композиторов и режиссёров, да и просто ценителей прекрасного.

В 20-х годах прошлого столетия по этой земле путешествовал Эрнест Хемингуэй – старик Хэм, как называла его богема. Его ноги ступали по дорогам Наварры, он гулял в буковых пиренейских лесах и ловил форель в реке Ирати, сиживал с друзьями в местных барах, заполненных бородатыми горцами.

В Бургете сохранился в неизменности двухэтажный отель с зелёными ставнями, где когда-то ночевал писатель: «Мы пошли в гостиницу мимо выбеленных каменных домов, где целые семьи сидели на пороге и глазели на нас… Толстая женщина, хозяйка гостиницы, вышла из кухни и поздоровалась с нами за руку. Поднимался ветер, и в гостинице было холодно. Хозяйка послала с нами служанку наверх показать комнату. Там были две кровати, умывальник, шкаф и большая гравюра в рамке – „Ронсевальская Богородица“. Ставни дрожали от ветра…»[31]

Комната, в которой останавливался Хемингуэй, нисколько не изменилась за минувшее столетие. Тучная сеньора, по-видимому, правнучка той прошлой хозяйки, с гордостью показывает нам медную мемориальную табличку у двери. Мало изменился и сам отель, по-прежнему холодный и сырой. Да и дорога, по которой мы идём вот уже третий день, кажется, ещё хранит пыльный след башмака старика Хэма. Но больше всего имя писателя чтут в Памплоне, где разворачиваются основные события его знаменитого романа «Фиеста».

Памплона и праздник Сан-Фермин, свидетелем и неоднократным участником которого был Хемингуэй, пожалуй, наиболее ярко характеризуют Испанию как страну, соединяющую в себе язычество и христианство. Ну скажите, в каком ещё городе мира чествование святого заканчивается безумной вакханалией с риском для жизни? Где ещё пение религиозных гимнов соседствует с винными реками и земными удовольствиями? Как в течение девяти дней сдержанное католическое благочестие смешивается с пышными парадами и развлечениями, строгие церковные ритуалы – с фривольными уличными играми, торжественные мессы – с ярмарками и кровопролитными зрелищами? Видимо, отчасти это объясняется тем, что святой Фермин был не только первым епископом Наварры, но ещё и покровителем виноделия и хлебопечения. Отсюда и проистекает замысловатый дуализм верований, эклектичность традиций, синтез духовного и материального, поставленный нынче на службу городской казне.

Центральное событие праздника – пробег «энсьерро»[32]: экзальтированная толпа мчится перед разъярёнными быками, играя со смертью. От загонов Санта-Доминго до Пласа де Торос[33], где вечером проводится коррида, 850 метров, а бег продолжается всего три-четыре минуты, но ради них на праздник съезжаются тысячи туристов со всего света. В период фиесты население Памплоны удваивается, а то и утраивается. Часть гостей участвует в самом пробеге, а не просто довольствуется пассивной ролью зрителя. Дело это опасное и крайне рискованное, особенно для новичков. Опытные испанские бегуны от быков знают наизусть каждый изгиб улицы, каждый поворот и уступ, за которым можно укрыться от смертельной опасности, и то больше ста метров редко кто решается бежать. Но всё равно не обходится без жертв. Случаются особо кровопролитные годы, когда под копытами и рогами животных увечатся и погибают люди. Таким стал Сан-Фермин 1924 года: 13 погибших и 200 серьёзно раненных участников. Последний смертельный случай во время пробега быков был зафиксирован в 2009 году. Всего же за 88 лет (столько ведется статистика) на энсьерро погибли около двух десятков человек, число покалеченных исчисляется сотнями. И тем не менее количество людей, желающих поучаствовать в этом безумии, ежегодно только растёт. Наваррцы очень гордятся своими быками, считая их лучшими во всей Испании (впрочем, это утверждение охотно оспорили бы жители других провинций). Быкам прощается многое: их гнев и необузданная жестокость и даже кровь незадачливых безумцев. Тем более что к вечеру они сами становятся жертвами праздника: их забивают на корриде. Мясо таких быков уходит в самые дорогие рестораны Памплоны, а блюда из них продаются по ценам, не менее безумным, чем предшествующее действо.

Мы заходим в город по выщербленной булыжной дороге. Она вползает на холм вдоль толстых стен крепости. Жёлтые стрелки и вмурованные в мостовую ракушки безошибочно ведут нас к собору Иисуса и Марии, рядом – одноимённый альберг, тот самый, возле которого Эррандо встретил своего наставника Томаша. Я вспоминаю сурового старика в берете, и на душе теплеет.

Среди толпящихся возле дверей альберга людей мы видим много знакомых лиц. Вот японская бабушка гладит местную кошку, высекая искры из чёрного меха. Кошка терпит, потому что видит в её руках пакетик корма. Заметив нас, японка мелко, как заведённый болванчик, кивает, лицо её озаряет улыбка – узнала! Вот и французы с рюкзаками «от-кутюр», правда несколько запылившимися и потрёпанными в дороге. Белоснежная панама мадам уступила место деревенской соломенной шляпе, а холёные усы мсье потеряли былой лоск, повиснув вниз пыльными сизыми сосульками. Но настроение у обоих бодрое! Организованная немецкая группа распалась на отдельных людей, каждый из которых по-своему уникален: фрау Анна увлекается йогой, Петер не любит пиво и сосиски, чем вызывает насмешки друзей-баварцев, Сабина сочиняет стихи, подражая Гёте, хотя по профессии фармацевт. Компания итальянцев свои разноцветные ветровки поменяла на шлемы, перчатки и лосины: они решают продолжить путь на велосипедах. Все рады друг друга видеть и разнообразны в проявлении своих чувств.

Я предлагаю Агнете пройтись по следам Хемингуэя, а в качестве гида хочу пригласить Анатолия – того самого одессита-памплонца, что познакомил нас в поезде с Эррандо. С трудом нахожу номер телефона, нацарапанный на билете Сарагоса – Памплона. Волнуюсь. Звоню.

– А-а-а! Перегринос Элена из России! – распевает Анатолий. – Привет-привет! Никак уже в Памплоне? А я-то думал, Эррандо тебя удочерит!

– Останься я у него в гостях ещё на недельку – вполне возможно, так и случилось бы, – отвечаю.

– Занимательный старик этот Эррандо!

– Да, он классный. Знаешь, он ведь тоже прошёл Путь Сантьяго, и не раз!

– Ну, меня это не удивляет. Я не знаю ни одного испанца, который бы его не прошёл!

– Слушай, – перехожу я к делу, – как у тебя сегодня со временем?

– Оно всегда в моём распоряжении, – философски замечает Толик, – а что ты хотела?

– Украсть немного, – честно признаюсь я. – Не побудешь нашим гидом? Мы с подругой хотим пройтись по местам Хемингуэя – к кому, как не к тебе, я могу ещё обратиться?

– Да не вопрос! Для тебя и старика Хэма – всегда пожалуйста! – великодушно соглашается Толик. – Когда и где?

Уславливаемся встретиться через час у фонтана на площади Кастильо. Толик приходит через полтора, когда мы с Агнетой уже разуверились его дождаться. Как ни в чём не бывало машет рукой, а пунктуальная Агнета, вижу, еле сдерживается от негодования. Но в данной ситуации мы целиком и полностью зависим от благосклонности нашего гида-добровольца, поэтому берём себя в руки и улыбаемся.

И вот мы уже шагаем по улицам Памплоны к памятнику Хемингуэю на бульваре Пасео возле Арены Торо.

– Его здесь называют Папой, – комментирует Анатолий, указывая на грубо тёсанный серокаменный бюст писателя.

– Папой? Почему папой?

– Наверное, считают его в какой-то степени отцом города, он ведь очень любил Памплону, часто здесь бывал и со многими дружил.

Разглядываем выбитые на камне слова: «Памплона и Хемингуэй… Хемингуэй и Памплона… Они неразрывно связаны друг с другом…» И рядом достаточно подробное описание, в чём эта связь выражалась, когда началась и как повлияла на судьбу города. Проникновенно и даже сентиментально. Внешняя суровость басков часто скрывает чуткое ранимое сердце. Да и сам старик Хэм, в своём грубом свитере, с бородой и изрезанным морщинами лицом здорово смахивает на уроженца Эускади.

– Когда идёт фиеста, на шею ему повязывают красный платок, похожий на пионерский галстук из нашего прошлого, – улыбается Толик. – Это элемент национальной одежды басков и обязательный атрибут фиесты. У меня тоже такой есть.

Мы сворачиваем на Эстафету – именно на этой улице разворачивается энсьерро. На каждом доме висят указатели, в которых детально описано, что и как происходит в этой точке бегов. Например: «Здесь быки на большой скорости разворачиваются на 90 градусов вправо, при этом могут врезаться в забор» или «Здесь улица резко сужается – осторожно, не споткнитесь!» Так что при богатом воображении можно ярко представить себе, как всё происходит. Узкие балкончики, выходящие на главную магистраль энсьерро, во время праздника превращаются в VIP-ложи, с которых отлично видно зрелище, а главное – безопасно и удобно для съёмок. Круглый год Эстафета пестрит сувенирными лавками с разнообразной символикой фиесты. Из самых любопытных сувениров, что попадаются на глаза – светильник в виде головы быка (сенсорный выключатель позволяет регулировать степень красноты глаз), сурдинка, имитирующая бычий рёв, и… фотография быка, смотрящего угрюмо прямо в объектив, в белой рамке, залитой «кровью», с подписью «Не убивай меня!»… Последний сувенир продаёт с рук активист общества по борьбе с жестоким обращением с животными. Они выступают против убийства быков во время корриды. По словам Анатолия, в последние годы праздники часто сопровождаются многолюдными акциями протеста – как сейчас говорят, флешмобами. Во время их проведения люди в белых одеждах, испачканных в «крови», ложатся на брусчатку Эстафеты с плакатами против корриды. Это болезненный вопрос, делящий Испанию на два непримиримых лагеря: защитников животных и защитников традиций. Противостояние между ними продолжается уже десятилетия, но жестокие зрелища по-прежнему исправно пополняют казну королевства.

Даже если корриду когда-нибудь запретят (в чём я сильно сомневаюсь), энсьерро останется. И останутся посвящённые быкам памятники, которых по всей Испании великое множество. Вот один из них: скульптурная композиция «Бегущие от быков». Экспрессия такая, что хочется немедленно бежать. Многотонные туши, отлитые в натуральную величину с правдивыми анатомическими подробностями, застыли в могучем беге. Их стремительная мощь, слепая, необузданная ярость сокрушают всех и всё на своём пути. Старик, оказавшийся под копытами быка, с мольбой глядит на небо. Так и хочется крикнуть ему: «Ну куда тебя-то понесло, старый?» Молодой мужчина вот-вот попадёт на острый рог свирепого зверя. В его глазах и ужас, и восторг. Динамичность фигур людей и животных правдоподобно передаёт столпотворение во время энсьерро. Но монумент лишён звуков и запахов толпы: не слышно цокота копыт о булыжник, криков ужаса и визга женщин, нет острого запаха разъярённых животных и разгорячённых людских тел. А в остальном – блестяще запечатлённое мгновение энсьерро. Одно из тысячи.

И вот мы снова на площади Кастильо, перед роскошным и самым старым в Памплоне отелем «Ла Перла»[34]. В нём Хемингуэй останавливался 36 раз: первый – 6 июля 1923 года, за три года до написания «Фиесты», последний – в 1959 году, за два года до смерти. На втором этаже расположена комната № 201 с той же самой мебелью и обстановкой, которые были во время визитов писателя, а сегодня здесь ещё и небольшая экспозиция его личных вещей.

– Знаете, сколько стоит этот номер? – спрашивает Анатолий и сам себе отвечает: – Тысячу евро за ночь. Причём во время фиесты надо оплатить сразу пять дней. И бронируют его за полгода вперёд. Да и остальные номера не пустуют.

Тогдашний хозяин отеля «Ла Перла» Хуанито Кентано, который фигурирует в романе под именем Монтойа, был одним из близких друзей писателя в Памплоне. Яркая, незаурядная личность, крёстный отец матадоров и афисьонадос[35], он принял нового гостя сразу и навсегда. Хуанито разглядел подлинную страсть молодого Эрнеста, которую нельзя ни изобразить, ни подделать, и это было достаточным основанием для долгой дружбы и надёжной гарантией наличия свободного номера при любом аншлаге. Интересно, кто сейчас управляет отелем? И сохранилась ли традиция оставлять места для преданных афисьонадос?

А ещё я думаю о том, что Пётр Вайль[36] непременно назначил бы «гением места» Памплоны именно Хемингуэя. Потому что почти все достопримечательности города связаны так или иначе с именем писателя. Наварра приняла американца как родного. Его «Фиеста», написанная в Памплоне и о Памплоне, сделала Хемингуэя великим мастером слова, будущим нобелевским лауреатом и большим другом наваррцев.

– Ну а теперь, если не возражаете, пойдем в «Ирунью»[37], – предлагает Анатолий.

Мы с Агнетой не возражаем, и все трое бодрым шагом направляемся в знаменитое кафе наискосок через площадь. «Мы спустились вниз из отеля и зашагали через площадь в кафе „Ирунья“. На площади одиноко стояли две будки для продажи билетов. Окошечки с надписями были закрыты… Белые плетёные столики и кресла кафе стояли не только под аркадой, но занимали весь тротуар…»[38]

Кафе переполнено, и, хотя сейчас не время фиесты, в нём царит атмосфера праздника и беззаботного веселья. Следы присутствия Хемингуэя повсюду. Его фотографии развешаны на стенах, на некоторых снимках писатель стоит в обнимку с великими матадорами, афисьонадос и заводчиками племенных быков. Вот он со знаменитым Антонио Ордоньесом, героем будущего романа, названным в книге именем Ромеро. В баре обозначены любимые напитки писателя, среди которых, безусловно, и мохито, и дайкири. Но и местное вино Хэм уважал, особенно любил продемонстрировать умение пить из кожаного бурдюка басков. Любимец Памплоны, он и сейчас сидит в баре, отлитый в бронзе, тяжело опершись рукой о стойку, и, должно быть, крепко задумавшись над собственной фразой: «… Человек не для того создан, чтобы терпеть поражения… Человека можно уничтожить, но его нельзя победить».[39]

Два часа сидим мы за столиком недалеко от погрузившегося в раздумья Хемингуэя, пьём кофе, размышляем каждый о своём, прислушиваемся к неумолкающему гомону голосов, лишь изредка перекидываясь между собой парой-тройкой фраз. Бармен, заслышав иностранную речь, кладёт руку на плечо бронзового писателя и говорит с уважением: «Буэн омбре!»[40]

Высота Прощения

Поутру Наварру накрывает огромная дымящаяся туча. Она, как живая, колышется и вздрагивает всем телом от происходящих в ней внутренних процессов. Её фиолетовые края трепещут, как бока гигантской медузы перед штормом. Туча влажно дышит, сеет мелкие дождевые слёзы и издаёт сокрушённый грозовой вздох, давя рыдания в себе.

Агнета с утра похожа на эту грозовую тучу. Я так и не смогла добиться от неё объяснения, что же произошло. Мы молчим уже третий час, мерно шагаем по дороге, неуклонно ползущей в гору. Ева и Ежи, по обыкновению, ушли вперёд – их спины то исчезают за поворотом, то вновь появляются в окружении других гружённых рюкзаками спин. Дорога ведёт к Пику Прощения (Alto del Perdón) – невысокому, всего 800 метров, но знаковому перевалу Пути. Считается, что здесь все болящие и страждущие могут завершить свой поход, им простятся их грехи, достаточно трижды пройти сквозь символическую арку. Многие пилигримы несут с собой камни, олицетворяющие груз души. Некоторые привозят их прямо из дома, другие подбирают понравившиеся по пути. На Высоте Прощения камни можно оставить в живописно рассыпанных горках, но те, кто в силах нести дальше – несут до Фонсебадонского Креста.

На перевале ветрено. Гребешки гор утыканы ветряками, их лопасти проворно вращаются, ловя воздушные потоки и преобразуя их в экологически чистую энергию, питающую испанские города. Нелегко бы пришлось Дон Кихоту с этими железными мельницами! Но Дон Кихотов не осталось, и ветрякам ничто не угрожает, чего не скажешь о замёрзших, уставших пилигримах, с беспокойством косящихся в небо. Оно готово в любой момент разразиться проливным дождём. Живая туча на глазах мнётся и множится рваными клоками, наползающими друг на друга в темнеющей ярости. Лишь плоская процессия железных паломников с ослами, собаками и лошадьми не страшится непогоды. Она появляется неожиданно – тёмная вереница людей и животных на фоне синеющих вдали гор под грозовым небом Наварры. Обычно возле памятника много народу: все желают сфотографироваться с железными паломниками. Но сейчас пилигримы не намерены надолго задерживаться на ветреном перевале и группами устремляются вниз, в безопасную долину, к тёплым приютам, накрытым столам.

– Всё, больше не могу! – выдыхает Агнета и вдруг… всхлипывает. Устыдившись слёз, бредёт в сторону, безуспешно пытаясь овладеть собой.

– Да что с тобой случилось, Агнета? – Я не на шутку встревожена состоянием подруги. Такой я её не видела за все дни, что мы идём вместе. Я трясу её за плечи, слёзы градом катятся у неё из глаз.

– Ты устала? У тебя что-то болит?

– Да, я устала. Очень устала… – Она мотает головой. – Но это не та усталость. Я просто устала… – И снова плач.

– Так, – я решительно усаживаю подругу в безветренный закуток позади монумента, – мы не сдвинемся с этого места, пока ты мне всё не расскажешь!

Ещё какое-то время Агнета борется с рыданиями. Потом вытирает слёзы ладонью, размазывая грязные мокрые полосы по щекам, опускает глаза в землю и начинает говорить. Сначала её рассказ сбивчив и сумбурен, то и дело прерывается всхлипами и паузами. Но потом голос Агнеты перестаёт дрожать, и, зацепившись невидящим взором за кромку гор, она говорит ровно и обречённо.

Рассказ Агнеты:

…Знаешь, Элена, я плачу впервые за последние десять лет… Просто не узнаю себя… Это всё нервы. Последние годы были очень трудными. Умер отец. Изнурительная борьба за сына… На работе я успешная и благополучная женщина. А внутри – пустота…

Всё началось ещё в детстве. Я всегда была первая: в учёбе, спорте, во дворе и в школьной жизни. Отличница, активистка, заводила. Грамотами, медалями, похвальными листами забит целый ящик стола. После школы пошла на судостроительный факультет. Так хотели родители. Диплом с отличием пополнил копилку наград. По распределению попала на верфь, да там и осталась на всю жизнь. Сделала блестящую карьеру от младшего инженера до крупного руководителя. Сейчас управляю департаментом по работе с иностранными заказчиками, причём во всём холдинге… Но я всё не о том…

С юности мне вдалбливали, что я должна быть независимой, самостоятельной, свободной. Когда Польша из народной республики превратилась в капиталистическую страну, идеями о независимости женщины были наводнены все журналы и программы на телевидении. Эти идеи были новы и невероятно притягательны для юных девушек, таких как я. Ведь они так сильно отличались от всего того, чему нас учили раньше. Моя мать всю жизнь страшно жалела, что не сделала карьеру, не стала звездой, а погрязла в быте и семейных заботах. Вот и хотела, чтобы я не повторила её судьбы… Но я на неё совсем не похожа…

Мой первый брак распался через год, сразу после рождения Ежи. Уже тогда я была «железной леди» – неисправимой карьеристкой со своим твёрдым мнением обо всём, презирающей слабых мужчин. Муж не смог вынести моих требований и ушёл к тихой спокойной женщине, серой мышке, к тому же на шесть лет старше его и на десять – меня. Это был ужасный удар по самолюбию: как же так, ведь я само совершенство, а меня променяли – и на кого?! С ещё большим рвением я принялась совершенствоваться и расти: получила второе высшее образование, стала ездить на международные конференции, выставки и прочие профессиональные собрания.

Однажды на одной из конференций я познакомилась с интересным человеком. Довольно известный учёный, крупный бизнесмен и импозантный мужчина. Мы сидели в конференц-зале рядом и испытывали друг к другу не только профессиональный интерес. Темы для общения были неисчерпаемы. Мне было лестно, что мой новый знакомый заинтересован мною одновременно и как коллегой, и как женщиной. На фуршете он пригласил меня на танец, но после нескольких тактов изумлённо вытаращил глаза: «Ты что, всегда так танцуешь?» Я оцепенела, не понимая, что не так. «Ты же ведёшь! – возмутился он. – А женщина должна следовать за партнёром в танце». Мне было так стыдно, что, сославшись на головную боль, я покинула ресторан. И крепко призадумалась… Роль лидера, роль ведущей настолько въелась в мою плоть и кровь, что даже во время отдыха не оставляла меня. Даже в тех ситуациях, где можно и нужно быть слабой и ведомой, я не могла расслабиться и подчиниться…

За свою жизнь я привыкла быть сильной. Я никогда не плачу, не устраиваю истерик, не выхожу из себя. Я безупречно владею собой, и по мне ни за что не скажешь, что у меня на уме, что в сердце. Я изучила технологии управления людьми и с блеском применяю их в работе и жизни. У меня всё есть, и всего я добилась сама, исключительно благодаря своему интеллекту, упорству и сознательно развитым способностям. Я всегда презирала глупых кокеток, забитых домохозяек и пустых кукол-содержанок.

Свою дочь Еву я родила на взлёте карьеры принципиально для себя. Одна, без мужа, даже гражданского. Я пыталась доказать всем, что женщина в состоянии и родить, и вырастить ребёнка, и сделать его счастливым – и для этого ей никто не нужен. От мужчины требуется всего лишь одна клетка. Ева никогда ни в чём не нуждалась, у неё, так же как и у брата, было и есть всё. Всё, кроме полноценной семьи.

А восемь лет назад я встретила мужчину. Своего единственного – так мне тогда казалось. Он в разводе, я тоже. У него взрослые дети, и у меня. Но главное не это. Рядом с ним мне хотелось отбросить прочь свою силу, забыть о том, что я – босс, и вспомнить, что я – женщина. Я готовила для него ужины. Несколько раз отказывалась от важных командировок и даже пропустила ежегодную конференцию в Гамбурге. Я терпеливо ждала предложения от него или хотя бы намёка о возможности совместной жизни. Тщетно. Однажды я решила забеременеть от любимого и прекратила использовать противозачаточные таблетки. Ничего не вышло. А год назад он пришёл ко мне домой и сказал: «Агнета, ты очень хорошая, да что там – ты самая лучшая! Ты необыкновенная. И ты поймёшь меня, я знаю. Я должен быть рядом…» – и он назвал имя своей бывшей жены. Дальше он долго объяснял, как ей тяжело, какой у неё сложный период в жизни, что сын отбился от рук и тому подобное… Я сидела напротив и смотрела на него расширенными от ужаса, абсолютно сухими глазами. И даже приговаривала: «Да-да… какой кошмар!.. Конечно, я всё понимаю… всё будет хорошо…». Когда он ушёл, я откупорила виски и выпила почти всю бутылку… А наутро снова проводила совещание, встречала делегацию, вела переговоры…

…Ты спрашиваешь, устала ли я? Я смертельно устала. Я устала быть сильной, понимающей, мудрой. Я устала от одиночества. Я устала делать то, чего я делать не хочу. Я устала бороться и что-то кому-то доказывать. Я устала жить без слёз, сомнений, глупостей, слабостей… Я устала жить…

Агнета умолкает, а ветер продолжает гудеть в плоских железных фигурах, неистово вращать лопасти ветряков и рвать в клочья облака. Я обнимаю подругу, согреваю в руках её ледяные пальцы, поправляю прядь волос, выбившихся из-под капюшона.

– Ну какая же ты сильная? – ласково журю её. – Плакса, да и только!

Агнета улыбается. Впервые за сегодняшний день.

Мост Королевы

…Восемь километров под горку кажутся лёгкой прогулкой. Перезревшая туча грозится дождём, однако угрозы свои откладывает на потом, давая нам с Агнетой возможность добраться до города. Но как только мы пересекаем заветную черту, обрушивается такой ливень, что доставать дождевики из рюкзаков уже бессмысленно – мы вмиг промокаем до нитки. Буквально через десять минут, когда, хлюпая водой в ботинках и оставляя за собой лужи, мы прячемся под крышей альберга, дождь резко прекращается. Сквозь поредевшие тучи выглядывает умытое слезами солнце… Отправляю Агнету в постель, а сама иду гулять.

Мост Королевы, давший название городку Пуэнте ла Рейна, по-прежнему главное украшение и основная достопримечательность места. В его облике я обнаруживаю знакомые черты: именно он стал декорацией встречи Эррандо и Тоды. На одной из фотографий, что показывал старик, пара, вымокшая до нитки после такого же, как сегодня, ливня, стоит посередине его горбатого перешейка. Оба опираются на седые каменные перила, знававшие руки королей, рыцарей и пилигримов. Высокие арки отражаются в зеркальной глади реки Арга. Вот и сейчас граница между отражением и изгибами моста неразличима, а оттого возникает ощущение таинственного слияния мира и его зазеркалья.

Этот мост стал подарком королевы Муньи Рейны, жены Санчо III Великого, паломникам Камино. Случилось это в XI веке, а до того пилигримам приходилось прибегать к услугам лодочников, переправлявших путников с одного берега на другой. Услуги их не всегда были бескорыстными, а у странников, как известно, с собой только посох, фляга с водой да благословение святого Иакова. Вот и решила королева внести свою лепту в поддержание духа и облегчение пути верующих и обратилась с просьбой к мужу – могущественному королю Наварры, а по совместительству графу Арагона, Кастилии и Рибагорсы. Тот не мог отказать любимой супруге и возвёл над водой пешеходный переход на шести арках. В нише моста когда-то стояла статуя Девы Марии, с которой связана одна орнитологическая легенда.

Как-то чудесным утром к лику Девы Марии прилетела крохотная птичка и давай заниматься уборкой! Она приносила в клювике воду из реки и омывала лицо статуи, чистила складки её одежды от грязи и отряхивала крылышками пыль. С тех пор птичка стала прилетать регулярно и поддерживать в чистоте вверенную ей святыню. Люди настолько умилились увиденному, что отразили это в названии образа – Дева Птички (Virgen del Txori). Сейчас статуя Девы Марии находится в близлежащей церкви Сан-Педро, где её не менее заботливо опекают служители и прихожане. А маленькая птичка вместе со своими подругами беззаботно летают над рекой Арга и радуют своим щебетанием проходящих по мосту людей.

Я ступаю на истёртые плоские камни моста. Они ещё не высохли после дождя, но уже нагрелись под солнцем и дымятся едва заметным дрожащим маревом. Странно, у меня возникает стойкое ощущение, что здесь я уже была. Неужели это лишь эффект от чёрно-белого пейзажа, впечатанного в сетчатку с фотографии Эррандо? Я вспоминаю рассказ Агнеты там, на вершине Пика Прощения. Её слезы, её горечь и обиду. Не потому ли он так задел меня, что до боли напоминает мою собственную историю? Исповедь сильной женщины, осознавшей однажды свою слабость. История проживания не своей, а чужой жизни. Опыт разочарования в ценностях, оказавшихся на поверку пустышкой, и – как такое могло произойти? – в людях, которым верила больше, чем себе. Да, я здесь была… Я это проходила, пережила это. А может быть, прохожу и переживаю до сих пор.

Так просто взять и положить камушек в общую кучу грехов. Символическое избавление от «камня с сердца» – всего лишь внешний ритуал, формальный штрих в сложной внутренней работе над собой.

Умеем ли мы прощать? Сказать «прощаю» – это одно, освободиться от обиды – совсем другое. Третье – полностью принять обидчика таким, каков он есть. Ну что поделать, и такой человек зачем-то нужен миру и угоден Богу. Высшая степень прощения – полюбить своего «обидчика», разглядев в его поступке высший замысел. А если «обидчик» ты сам или твоя судьба? Сделать это куда сложнее…

Прощая, мы прощаемся. С тем, что было или чего так и не случилось, с потерянным временем, разбитыми надеждами, несбывшимися мечтами. Мы отрезаем ломоть прошлого, ампутируем привязанности и привычки. Мы больно расстаёмся с близкими людьми и отжившими отношениями, со своими иллюзиями и ошибками, с местами, вещами, обстоятельствами и воспоминаниями… Прощаемся и прощаем. Прощаем и прощаемся… Так, прощаясь и прощая, мы обретаем способность жить дальше… Мы идём по мосту через вечность от себя к себе, по мосту забвения, по мосту новых встреч и надежд. Там, на другом берегу реки, по ту сторону переправы, мы уже не те, что были раньше, мы – другие. И всё же это по-прежнему мы…

Здесь, в Пуэнте ла Рейна, сливаются разные ветки Пути Сантьяго. Здесь же причудливо сплетаются людские судьбы. Эррандо и Тода встретили друг друга. Мы с Агнетой обнаружили поразительное сходство линий судьбы. И все мы обрели что-то очень важное, возможно самое ценное в жизни, – самих себя…

– Привет. – Я вздрагиваю от неожиданности и оборачиваюсь – передо мной стоит Агнета.

– Я думала, ты спишь.

– Что-то не спится… Знаешь, я вот о чём подумала: я напишу письмо.

– Письмо? Кому?

– Ему, – взгляд подруги печален, но твёрд, – тому мужчине, про которого я тебе рассказала. Тому, кто ушёл от меня к слабой женщине… Он сказал, что я мудрая и сильная, что пойму его. Пусть и он попытается меня понять. – Агнета замолкает, борясь с комком в горле. – Я не могу выкинуть его из головы. Может, когда выскажусь, это получится?

– Идея здравая, – одобряю я замысел, – по себе знаю: когда выплеснешь мысли на бумагу, они перестают так сильно мучить. Ты как бы расставляешь всё по полочкам, облекаешь в слова свои эмоции, чувства, какими бы тяжёлыми они ни были… Бывает, напишешь – и станет легче. Я, кстати, поэтому уже семь лет дневник веду.

– Вот как? Интересно! – Подруга оживляется. – И что, помогает?

– Мне – да, очень. Можно сказать, что это письма самой себе или разговор с собой… Попробуй!

– Ну… не знаю. Я же не писатель, – вздыхает Агнета.

– Ну и что? Для того, чтобы вести дневник, не нужно быть писателем, достаточно быть честной с собой. Вот и всё.

– А чтобы письма писать?

– Тоже.

– Сто лет не писала личных писем… А таких – и вообще никогда.

– Просто напиши всё, что думаешь и чувствуешь.

– Да я, собственно, уже… написала. – Агнета достаёт из кармана сложенный вчетверо листок бумаги. – Прочтёшь?

– Я???

– Просто прочти. – Агнета отдаёт мне письмо и медленно отходит в сторону…

Письмо Агнеты:

«Здравствуй, Вацлав!

Я никогда не писала тебе писем. Но сейчас, мне кажется, это единственный способ сказать тебе то, что я никогда бы не осмелилась произнести вслух. Я иду сейчас Путем Сантьяго – древней дорогой Испании, пройденной до меня тысячами пилигримов. Может быть, именно этот Путь и всё, что произошло со мною здесь, помогли мне решиться на этот шаг…

Мы расстались год назад, но это было только внешнее расставание. Просто ты уехал, а я осталась. А внутри меня осталось чувство, мучительное и горькое… Оно умирало долго, точно раненое агонизирующее животное, до последнего вздоха борющееся за свою жизнь. Я и чувствовала себя порой таким вот полубезумным загнанным зверем, цепляющимся за каждый кусочек жизни, за каждый миллиметр надежды. Но… всё кончено. На этот раз безвозвратно. И тем не менее…

Прощаясь сегодня с тобой, я испытываю огромную благодарность за то, что ты был в моей жизни. До нашей встречи я не испытывала ничего подобного. Я не понимала раньше глупых выражений из женских романов „сладкие муки“, „колдовской напиток любви“, просто потому, что не пробовала этого зелья, поражающего незаметно и наповал. Я не чувствовала раньше, до тебя, этого восторженного трепета, этого жаркого озноба просто оттого, что любимый рядом. Я не знала мук выбора, когда всё кладёшь на чашу весов в обмен на мимолётную встречу, случайное прикосновение и краткое безмолвие вдвоём…

Я не умела отдавать, а только брала от других. Не ценила то, что имела. Многим я делала больно, обижала вольно или невольно, теперь я понимаю, кого и чем. Я не предполагала, что открытая душа так беззащитна, а сердце влюблённого столь уязвимо. И сейчас я мысленно прошу у всех прощения… И у тебя тоже.

Как описать мои нынешние чувства? Это похоже на выздоровление после изнурительной, казалось, неизлечимой болезни. Болезни длиною в долгие восемь лет. Если бы не она, я бы оставалась прошлой, не такой, как сейчас. А теперь я другая. Конечно, операция не проходит бесследно. Но ведь она, отнимая одно, даёт что-то другое, несравненно большее. Что? Наверное, великое очищение души, светлую грусть, глубокое смирение… Она задевает какие-то особые струны где-то глубоко-глубоко внутри. Заставляет прозреть и увидеть то, что раньше не представляло для тебя интереса или какой-либо ценности. Потеря оборачивается обретением, обретением себя, своей целостности, истинности… Трудно выразить словами, ты уж прости…

Я благодарю тебя за всё, что ты дал и что отнял. За всё, что между нами было и чего не было. За возможность мечтать, за способность прощать. За умение терять и вновь находить за поворотом судьбы великий смысл и новые силы… За бесценный подарок – познать любовь к мужчине во всей её многогранности, непредсказуемости и фатальности…

Прости меня за всё. Прощай…

Агнета П.

Пуэнте ла Рейна».

Агнета стоит, облокотившись о перила, и глядит вниз, на безмятежное русло реки, катящей вдаль свои тёмные волны. А может, всматривается в зазеркальное отражение в Арге, пытаясь высмотреть там другую Агнету – свободную и счастливую… Я подхожу к ней сзади и кладу руку на плечо.

– Если бы я была Вацлавом – я бы сильно пожалела, что ты не со мной.

– Правда?

– Правда… Я думаю, теперь у тебя всё будет по-другому. – Обнявшись, мы возвращаемся в альберг.

Часть 3. Ла-Риоха

Вино и вера

…Манеру, Сираукуи, Лорка, Виллатуэрта, Эстелья… городки мелькают и сливаются в ленту домов, гербов, часовен, церквей, крестов, холмов, маковых полей, рек и мостов, ракушек и жёлтых стрелок, пилигримов и машущих им вслед людей. Мы приближаемся к землям, хранящим винные сокровища Испании.

Вино и вера… В христианской традиции их соседство не случайно. Виноградная лоза – дар Божий. Щедрый подарок, ниспосланный людям для того, чтобы они в полной мере могли насладиться чудом жизни, радостью бытия и единством со всем сущим на земле.

Первым чудом Иисуса Христа было не воскрешение из мёртвых, не исцеление больного, а обращение воды в вино. Вот как это произошло:

«На третий день был брак в Кане Галилейской, и Матерь Иисуса была там. Был также зван Иисус и ученики Его на брак. И как недоставало вина, то Матерь Иисуса говорит Ему: вина нет у них. Иисус говорит Ей: что Мне и Тебе, Жено? ещё не пришёл час Мой. Матерь Его сказала служителям: что скажет Он вам, то сделайте. Было же тут шесть каменных водоносов, стоявших по обычаю очищения Иудейского, вмещавших по две или по три меры. Иисус говорит им: наполните сосуды водою. И наполнили их доверху. И говорит им: теперь почерпните и несите к распорядителю пира. И понесли. Когда же распорядитель отведал воды, сделавшейся вином, – а он не знал, откуда это вино, знали только служители, почерпавшие воду, – тогда распорядитель зовёт жениха и говорит ему: всякий человек подаёт сперва хорошее вино, а когда напьются, тогда худшее; а ты хорошее вино сберёг доселе. Так положил Иисус начало чудесам в Кане Галилейской и явил славу Свою; и уверовали в Него ученики Его»[41].

Так проявление власти Христа над природой началось не с грозного знамения или устрашающей кары, а с радостного подарка на свадьбе, давшего людям ощущение полноты жизни и неиссякаемой щедрости её даров.

Вот и мы с Агнетой и другими пилигримами сполна наслаждаемся щедрыми дарами Камино возле винного источника монастыря Ирахе. Это место называют «чудом Камино». Источники чистой питьевой воды попадаются на Пути Сантьяго повсюду, а вот чтобы из крана лилось настоящее красное вино, притом охлаждённое и отменного качества, – это только здесь. Возле стен древнего монастыря, в томной полуденной неге, в кружевной тени распластанных крон смоковниц, проходит наша сиеста с божественным вином, дарованным небесами.

– Мам, а можно мне попробовать? – робко спрашивает Ева.

– Ежи, разбавь ей водой пополам. – Агнета обращается к сыну, давая своё согласие дочери.

Затаив дух, девочка пробует вино. Первый раз в своей жизни. (Представляю, как поборники трезвости и радетели нравственности возмущённо задыхаются от этой сцены.) Но… Едва пригубив, Ева брезгливо морщит носик.

– Мам, можно я схожу куплю колы?

– Можно!

Вот и всё. Нет никакого запретного плода, нет неутолённого любопытства, перерастающего в тайное, сокрытое от себя и других желание. Всё просто. Быть может, благодаря этой общепринятой и позволительной доступности мелкого грехопадения оно не столь опасно для простых смертных?

Ни разу во время путешествия мне не приходилось видеть пьяных испанцев, гуляк с шаткой походкой, потерявших человеческое обличье людей. Не доводилось видеть ни пьяных драк, ни дурных выяснений типа «Ты меня уважаешь?» Культура винопития впитана европейцами-южанами с младых ногтей, с молоком матери. Ну если не с молоком, то под её молчаливым строгим вниманием – это уж точно.

Агнета сегодня заметно живее, глаза её сияют ультрамариновым блеском, на губах играет улыбка. Возможно, виной тому виноград, собранный руками монахов, и вино, вызревшее в погребах под кельями? Быть может, благодаря этому сугубо земному напитку она освободилась от мучившего её груза? Или всё дело в камушке, оставленном на Высоте Прощения? Или в прощальном письме из Пуэнте ла Рейна? Что бы ни было причиной метаморфозы, она мне определённо нравится.

– Элена, а ты умеешь плакать? – спрашивает Агнета лукаво.

– Не знаю, но можно попробовать. – Я корчу гримасу, делая вид, что собираюсь заплакать.

Не пойму, что в ней изменилось. Она стала мягче, женственнее…

– Не надо, я пошутила, – смеётся недавняя плакса, а потом серьёзно объявляет: – У меня заканчивается отпуск. Из Логроньо нам с детьми придётся возвращаться домой.

– Так скоро?

– Увы. Мой отпуск длится ровно две недели, и ни днём больше. – Подруга мрачнеет, но берёт себя в руки и твёрдо добавляет: – Знаешь, что я решила?

– Что?

– Я ухожу. Не хочу больше руководить и управлять. Денег я заработала достаточно. Буду просто жить. Для себя и для детей.

– Извини, Агнета, но, мне кажется, ты не сможешь просто сидеть дома, жарить котлеты и смахивать пыль со своих кубков и наград. Тебе слишком тесен фартук домохозяйки и слишком скучен образ правильной мамочки-домоседки.

– Ты права. Но я не собираюсь ограничиваться фартуком. Знаешь, я пошла учиться на судостроительный, хотя всю жизнь мечтала шить театральные занавеси.

– Какие ещё занавеси?

– Ну, те самые, что открываются и закрываются до и после спектакля! – улыбается Агнета. – Если серьёзно, я в детстве хотела стать театральным декоратором. И сейчас самое время вернуться к своей детской мечте! Как ты думаешь?

– К мечте возвращаться никогда не поздно. У тебя получится. – Я вкладываю в свой ответ всю убеждённость. – Уверена в этом!

– У меня получится, я знаю, – эхом отзывается подруга.

Мы взваливаем рюкзаки на спины, разбираем посохи и палки и привычным порядком – Ева с Ежи впереди, мы с Агнетой за ними – продолжаем свой путь. После ста двадцати километров организм полностью вработался в походный режим, спина освоила вьючную функцию, плечи окрепли, ноги привыкли к нагрузкам, а бёдра и ягодицы приобрели ту искомую упругость, которую так трудно было достичь прилежными занятиями в фитнес-клубе. Появились силы не только преодолевать километры, но и смотреть по сторонам, замечая мелочи и детали, на которые раньше не хватало внимания и сил. Вот развесистое дерево дикой шелковицы, усыпанное сочными чернильными ягодами, а на нём – смешная птица с крючковатым клювом. Монашка в коричневом одеянии гонит хворостиной гусей. На обочине дороги, в жидкой тени тощей акации дремлет пилигрим, положив голову на полупустую котомку. Его сторожит чуткая поджарая собака с розовой тряпкой языка. Солнце печёт нещадно, но и оно к вечеру устанет, оставив за собой растрескавшуюся землю, нагретые камни и налитые виноградные гроздья…

* * *

…Лос-Аркос. Бархатистая музыка берёт в плен сразу, как только переступаешь порог церкви Санта-Мария. Густые звуки органа обволакивают тело, заставляя присесть на ближайшую скамейку, чтобы обратиться в чистый слух. Аккорды и арпеджио заполняют пространство, переливаясь от края до края, вовлекают в гармонию нотных водоворотов и взмывают ввысь под стрельчатые своды. Басовые вибрации осязаемы всей кожей, а высокие ноты проникают в оголённый нерв сердца. Мелодия соединяет небо и землю, рай и ад, свет и тьму… Орган вздыхает то мощно и грозно, то тихо и жалостно. Он очень старый – более двух веков, но это не мешает ему и сегодня погружать прихожан в особое состояние парения, телесной невесомости. В такие мгновения душа освобождается от деспотичной власти ума, от тесной клетки тела и летит легко и свободно к небесным сферам. Или куда-то ещё дальше…

Когда последние аккорды смолкают, послезвучие эхом раскатывается в гулкой долине нефа и окончательно замирает среди распятий и цветов. Начинается месса. Слов я не понимаю, да это и не нужно – главное я услышала…

После службы падре приглашает пилигримов и местных прихожан во внутренний дворик – там уже накрыт скромный стол с вином и сыром, молоком и печеньем. К нам присоединяются и служители, включая старенького органиста в толстых очках. Все вместе мы разделяем вечернюю трапезу – такова здешняя традиция. Струится тихая неспешная беседа о высоких материях и мирских делах. Те, кому языковой барьер мешает включиться в общий разговор, с интересом вслушиваются в рокот испанской речи, наблюдают за живой мимикой и жестикуляцией испанцев.

– Падре, а как вы относитесь к вину? – задаёт вопрос молодой паломник, подливая себе в стаканчик из запотевшего кувшина.

– Вино – кровь Господа нашего, – вскинув бровь, отвечает священник, – но нельзя христианину превращаться в вампира. Думаю, каждый может выпить ровно столько вина, сколько своей крови он готов отдать.

Любопытный комментарий! Мы с Агнетой переглядываемся и решаем, что свою порцию вина, эквивалентную объему донорской крови на сегодня, мы уже выпили, а потому налегаем на молоко с миндальным печеньем. К задавшему вопрос пилигриму подходят два взъерошенных товарища. Пошептавшись, все трое покидают пределы патио, видимо, не решаясь в стенах храма нарушить озвученную падре рекомендацию относительно дозволенной дозы спиртного. Постепенно рассасывается и остальная компания – завтра рано вставать.

Битва при Клавихо

Сансол, Торрес-дель-Рио, Виана… Дорога до Логроньо довольно однообразна – сплошные поля и бесконечные виноградники, ровными рядами упирающиеся в невидимую точку горизонта, – но интересна и познавательна с точки зрения начинающего живописца. Классическая перспектива, по которой можно изучать азы пространственной композиции. Рассматривая на просвет виноградный лист, разбирая оттенки земли и лозы, легко постичь тонкости колористики, а наблюдая переход от контраста дня к мягкой приглушённости вечера – освоить технику передачи светотени. Живая и наглядная хрестоматия для пейзажиста.

Среди пилигримов идёт художница из Словении Даниэла, которая помимо рюкзака тащит на себе увесистый этюдник с красками. Я не раз видела её примостившейся возле моста или часовни и увлечённо пишущей быстрые этюды. Вот и сейчас, сбросив рюкзак наземь, торопливыми взмахами кисти Даниэла пытается запечатлеть переменчивую игру закатных лучей, запутавшихся в тяжёлых янтарных гроздьях. Мы с Агнетой замираем поодаль, осторожно заглядывая через плечо художницы. На холсте разбросаны хаотичные мазки густого масла самых невероятных оттенков – таких в природе не бывает! Они смешаны неукротимым воображением живописца, преломлены радужкой его глаз, так и только так видящих действительность. Вот удивительно: приведи сюда дюжину художников – и все их картины будут выглядеть по-разному, непохоже одна на другую, чего не скажешь, к примеру, о фотографиях…

– Красиво! – заворожённо шепчет Агнета.

Даниэла бросает на неё испепеляющий взгляд и резко отворачивается к этюднику. В её движениях сквозит раздражение и неудовлетворённость.

– Кадмия не хватает, – бурчит под нос Даниэла, выдавливая из сморщенного жестяного тюбика бурого маслянистого червяка, и лихорадочно смешивает его в общем пятне на дощечке. Потом отходит на пару шагов и придирчиво рассматривает полученный оттенок. Снова смешивает.

Мы молча наблюдаем за муками творчества, отойдя на безопасное расстояние. Художница ворчит и сокрушённо вздыхает, вытирая кисть о замусоленную тряпицу. Раскидав вокруг себя тюбики, она перебирает их составы и никак не может добиться нужного результата. Мы – терпеливые наблюдатели, докучливые зрители – переживаем вместе с ней. Наконец с облегчением вздыхаем, когда на лице Даниэлы вспыхивает удовлетворённая улыбка. Она садится на сухую землю и закуривает сигарету. Жадно затягивается, бросая нежный материнский взгляд на только что рождённую картину…

То, чего другие достигают (или думают, что достигают) простым щелчком фотоаппарата, Даниэла добивается отчаянным напряжением сил, мобилизацией всех своих творческих и человеческих ресурсов…

В далёкие времена, когда эти земли впервые были возделаны и засажены виноградными лозами, не было ни фотоаппаратов, ни диктофонов, ни видеокамер. События многовековой давности, прославившие здешние места, были запечатлены лишь в рукописных летописях и субъективных хрониках, рукотворных картинах и скульптурах. Такими же, как Даниэла, неравнодушными и крайне предвзятыми свидетелями.

Одна из знаменательных историй произошла недалеко от нынешней дороги пилигримов, в семнадцати километрах южнее Логроньо. 23 мая 844 года здесь произошла легендарная битва при Клавихо – сражение, ставшее переломным моментом Реконкисты[42], и первое чудесное явление святого Иакова.

Накануне битвы с маврами король Астурии Ромиро I увидел сон:

«И пребывал я спящим, когда явилось мне видение – в телесной оболочке благословенный Сантьяго, защитник испанцев. И, взирая с удивлением на то, что явилось очам моим, спросил я его: „Кто ты?“ И в ответ услышал, что се благословенный апостол Господень, Сантьяго. И ещё сильнее стало моё удивление, когда чудесным способом достигли до меня сии слова, которые благословенный апостол сказал мне: „Разве ты не знал, что Господь мой Иисус Христос, распределяя другие области земные между моими братьями, другими апостолами, к счастью, отдал мне опеку надо всей Испанией и поручил её моей защите?.. Ободрись и будь храбрым, ибо я приду, чтобы помочь вам завтра с Божьей помощью победить все толпы врагов, окружающих вас. Однако многим из твоих солдат суждено обрести вечный покой, и они обретут мученический венец во время вашей борьбы за имя Христово. И чтобы не было места для сомнений ни для вас, ни для сарацинов, вы узрите меня в белом на белом коне и с белым знаменем в руках. Поэтому на рассвете, покаявшись и исповедавшись в грехах, причастившись крови и тела Христова и отстояв мессу, не бойтесь бросить вызов полчищам сарацинов, взывая к имени Господнему и моему и твёрдо зная, что падут они под лезвиями мечей“. Сказав так, исчезло сладостное видение апостола Божьего…»[43]

На следующий день в разгар битвы на поле брани действительно появился всадник в белых одеждах с мечом в одной руке и знаменем в другой. Он скакал на белом коне и разил врагов. За плечами всадника развевался алый плащ, на стяге багровел крест. Воины Ромиро I узнали в нём апостола Сантьяго – покровителя Испании – и, воодушевлённые небесной поддержкой, разгромили армию сарацинов, несмотря на превосходящие силы противника. После этого сражения святой Иаков получил дополнение к своему имени – Сантьяго Матаморос (Santiago Matamoros), что означает «Мавробоец». Позже король Ромиро I основал рыцарский орден Святого Иакова, который существует по сей день.

Ещё не раз являлся апостол христианскому воинству в самые трудные и судьбоносные минуты, оказывая моральную поддержку и укрепляя дух верующих. Девиз «Святой Иаков с нами – рази, Испания!» (сокращённо «Сантьяго и Испания!») стал боевым кличем испанцев на долгие годы. На протяжении семи веков имя святого Иакова было мощной объединяющей силой в освободительной борьбе против арабских завоевателей, настоящим «знаменем» Реконкисты.

Образ Сантьяго запечатлён в искусстве и литературе. В частности, слова о небесном рыцаре произносит герой Сервантеса Дон Кихот, обращаясь к своему оруженосцу Санчо Пансе: «… великому этому рыцарю багряного креста Господь повелел быть покровителем и заступником Испании, особливо в годину тех ожесточённых боёв, какие вели испанцы с маврами. Вот почему, когда испанцам предстоит сражение, они обращаются к этому святому как к своему защитнику и призывают имя его, и многие сами видели его в бою, видели, как он сокрушал, попирал, уничтожал и истреблял полчища агарян[44] – в доказательство я мог бы привести немало примеров, почерпнутых из правдивых испанских хроник»[45].

После окончания Реконкисты, когда миссия Сантьяго Матамороса была выполнена, среди части христиан появился скептицизм по отношению к роли апостола в освобождении Испании. Стали обнаруживаться неточности в исторических документах, нашлись хроники, дискредитирующие первоначальную трактовку событий. Сомнению подвергся сам факт явления святого Иакова при Клавихо. Некоторые священники и вовсе не желали признавать, что святой апостол может скакать верхом на лошади и размахивать мечом, ведь его предназначение – проповедь и обращение в веру словом. В XVIII веке папе Бенедикту XIV пришлось официально заявить о том, что испанская освободительная миссия апостола является историческим фактом, у Рима нет ни малейших сомнений по этому поводу и дело он считает закрытым.

Разобраться в витиеватой истории Испании и ещё более запутанной истории христианства, в особенности его католической ветви, простому смертному крайне затруднительно. Разрозненные кусочки знаний, приоткрывшиеся мне в Пути Сантьяго, – лишь малые крупицы, позволяющие незначительно приблизиться к пониманию того, как и чем живёт Испания. Что питает её корни? Кто вдохновляет сердца людей? Чем обусловлены особенности национального характера?

История и мифология – два крыла человеческого наследия. Одна зиждется на точных, проверенных и доказанных фактах, другая основывается на внутренней сущности человека в его бесконечном поиске истины. Легенды, как правило, имеют под собой реальную историческую основу, но она вторична. Главное же их предназначение, по мнению великого древнегреческого мифотворца Платона, – делать представления об истине коллективным достоянием. Легенды, мифы и притчи могут дать нам гораздо больше, чем научные знания и достоверные сведения, подкреплённые томами учёных трудов. Есть ли доказательства того, что тело апостола Иакова в утлой ладье без руля и паруса достигло берегов Испании? Действительно ли Сантьяго на белом коне рубил мечом врага? Правда ли, что солнце замерло над Ронсевальским ущельем, желая помочь рыцарю Роланду? И существовал ли Дон Кихот на самом деле? Ответы на эти вопросы никогда не будут однозначными. В наш век развенчивания мифов, препарирования легенд и низложения героев, во времена, когда голый прагматизм и эгоистические интересы затмевают память души и подменяют подлинную веру, как никогда важны способность восхищаться, умение воздавать почести, готовность самому совершить Поступок… Разве можно оценить в денежных знаках то, что бесценно? Взвесить то, что бесплотно? Измерить то, что не измеримо никакими физическими единицами?

Цивилизация сегодня – это мир индексов, рейтингов, брендов и трендов. В нём почти не осталось места для сказки, природы, вдохновения и мечты. Вместо них – реальность, ресурсы, мотивация и целеполагание. Я убеждена, всем нам нужны мифы и сказки, нам позарез нужны настоящие герои, а не звёзды и медиаперсоны, нам крайне показано верить в чудеса и воодушевляться примером тех, кто их уже встретил. Только ради одного этого стоит отправляться по следам кем-то написанных книг, снятых кинофильмов, по стопам мифических героев, по звёздам и по картам, по дорогам земным и небесным, что не кончаются никогда…

Винные баталии, языковые барьеры

…Изумрудная долина Эбро залита лучами раскалённого солнца. Обезлюдевшие улицы плавятся от зноя, за кружевными занавесками дремлет сиеста. Ла-Риоха, маленькая аграрная провинция Испании, знаменита на весь мир своими бескрайними виноградниками, бодегами[46] и терпкими сухими винами, известными под общим названием «риоха».

Считается, что микроклимат Ла-Риохи, заключённой в круглой чаше среди горных хребтов Кантабрии и Иберии, идеально подходит для вызревания винной ягоды. Виноградники занимают большую часть всех сельскохозяйственных угодий. Остальные земли засажены пшеницей и овощами. По горным пастбищам бродят стада коров и отары овец – гулкие разноголосые бубенцы звенят на все лады. Пастухов не видно. Зато довольно часто встречаются пастушьи собаки с пыльной шерстью и натруженными мозолистыми лапами. Пробегающие по небу затейливые кудряшки кучевых облаков создают тенистую рябь на ярких и сочных цветовых пятнах: рыжая земля, белесые камни, жёлто-салатовые поля, малахитовые рощи…

Миниатюрная провинция сыграла весомую роль в истории Испании. Археологические находки свидетельствуют о том, что виноделие здесь процветало ещё во времена римских завоевателей. Именно римляне, обосновавшиеся когда-то в долине Эбро, научили искусству виноделия местных жителей. Производству вина в этих краях не помешало даже владычество мавров. В Средние века правила изготовления напитка были закреплены законодательно (первый документ такого рода был издан в 1650 году). Официальный контроль качества принёс свои плоды, тем не менее Ла-Риоха, как винодельческий регион, имела тогда лишь местное значение. Конец XIX века стал эпохой переворота, ознаменовав становление винной индустрии провинции. И помогла ей в этом эпидемия филлоксеры[47], разразившаяся во Франции и погубившая значительную часть её виноградников. Напасть заставила прославленных французских виноделов обратить свои взоры на плодородные земли соседней Испании, в частности на долину реки Эбро. Оттуда стали импортировать виноград, и вскоре о винах из Ла-Риохи заговорила вся Европа. Опыт бордосцев пригодился в оттачивании мастерства риохских виноделов: они научились у соседей купажированию (смешивание различных сортов винограда) и стали выдерживать вина в старых дубовых бочках. В 1945 году Ла-Риоха была провозглашена первым испанским винодельческим районом DO (Denominación de Origen)[48], а в 1991 году регион был удостоен статуса DOC (Denominación de Origen Calificada)[49] – единственный в Испании. Испанская риоха давно соперничает с французским бордо. Решающий фактор в конкуренции – погода. Где лето лучше для вызревания винограда – там и вкуснее вино. В международном рейтинге качества вин за последние три десятка лет между марками сохраняется честная ничья.

Винодельческое соперничество касается не только «старшей сестры» Ла-Риохи – Франции, но и её ближайшей соседки – провинции Бургос. Мы с Агнетой по наущению пилигрима Рональдо решаем сделать небольшой крюк, оторваться от жёлтых стрелок и осмотреть монастыри Юсо и Сусо. Они теснейшим образом связаны с историей Ла-Риохи и её винными традициями. Местные святые – Хуан, Фелиций и Педро – всегда поощряли воинственный дух испанцев, будь то праведная Реконкиста, междоусобные сражения бургосцев и ла-риохцев за обладание горой Рискос-де-Билибио или винные баталии. Дни почитания святых – 24, 25 и 29 июня – сливаются в недельную фиесту, привлекающую внимание всей Европы. Финальная ее часть – великая Винная баталия (La batalla de vino) между жителями Аро (провинция Ла-Риоха) и Миранда де Эбро (провинция Бургос). Сегодня к одной из воюющих сторон может примкнуть любой желающий, пусть и не имеющий никакого отношения к давнему историческому конфликту. Во все времена соседям было о чём поспорить и чем доказать свою правоту. А уж привлечь на свою сторону третейского судью или случайного свидетеля – вообще милое дело! Что уж говорить о сотнях чужестранных наблюдателей, готовых вступиться за правое дело со всем пылом и рвением новобранцев!

Покровители здешних мест, как и святые по всей Испании, мудры, великодушны и снисходительны к человеческим слабостям. Поэтому предрассветное паломничество на гору, к монастырю Юсо, где хранится старинное полотно с живописанием деяний святого Фелиция, и торжественная месса в его честь плавно перетекают в винные «бои без правил» и хмельное парламентёрство. Хотя нет, одно правило всё же существует: никто не покидает поле битвы сухим и трезвым. Муниципальные власти выделяют приличную сумму из своего отнюдь не безразмерного бюджета на всеобщее увеселение. В ходе баталий ежегодно расходуется от 50 до 80 тысяч литров первоклассного риохского вина. Бойцы-виномётчики используют различные типы вооружения. В большой чести старинное, веками зарекомендовавшее себя оружие – бурдюки «бота», выпускающие при падении или давлении мощную тонкую струю жидкого боеприпаса. Но годятся и любые другие ёмкости: от пластиковых бутылок, вёдер и кастрюль до автомобильных канистр и садовых распылителей. Вино льётся рекой, оставляя на земле багряные лужи, жутковато напоминающие кровь. «Раны», полученные в бою, имеют исключительно токсическое происхождение и проходят сами собой через какое-то время. К вечеру все участники побоища, мокрые и весёлые, собираются за общим обеденным столом, накрытым прямо у подножия горы – виновницы конфликта.

Рональдо признаётся, что дважды принимал участие в Винной баталии. В первый раз, будучи молодым и неопытным бойцом, он сразу был наголову разбит меткими винными струями бывалых воинов из Миранды де Эбро и вынужден был покинуть поле боя во избежание тяжёлой винной контузии. Во время бесславного отступления его ещё и обстреляли прячущиеся по кустам «партизаны». Но во второй раз Рональдо подготовился к сражению основательно. Его щитом стал непромокаемый дождевик «чубаскерос», в запасе имелся сухой комплект обмундирования, а оружие он позаимствовал у своего испанского друга. Но главное – он приобрёл стойкий иммунитет против психических расстройств, связанных с нецелевым использованием десятков тысяч литров драгоценной пьянящей жидкости.

Что ж, на дворе конец июля, и я довольна тем, что не приходится подвергать своё психическое, да и физическое здоровье таким непомерным нагрузкам и тяготам винной войны. Меня вполне устраивает винный мир!

Если погода в Ла-Риохе этим летом будет такой, как сегодня, – богатый урожай винограда и победа в винном соревновании ла-риохцам обеспечены. Мы же с Агнетой соревнуемся сегодня с группой корейских паломников. С утра все вместе дружно покинули альберг и теперь идём дистанцию почти корпус в корпус: то они обгоняют нас, то мы их. Корейцы не говорят ни на русском, ни на польском, ни на английском, но общаться очень хотят. Это заметно по их широким улыбкам и заразительным жестам. Испанского они тоже не знают. Как же справляются в пути? Как спрашивают дорогу и покупают еду? Впрочем, и мой скудный английский часто оказывается невостребованным в испанской глубинке. Язык международного общения в ходу лишь в крупных городах, где это общение в основном и проистекает. Но стоит чуть углубиться в провинциальные дали, как сразу превращаешься в мима-дилетанта, зачитывающего по бумажке жизненно важные фразы типа «дондэ эста эль сэрвисьо?»[50] или «куанто куэста эль пан?»[51] Случаются и курьёзы.

Однажды я зашла в аптеку, чтобы купить солнцезащитный крем (свой я забыла в приюте, а на дворе стояло ужасное пекло). Скажу сразу, что аптека в испанской деревне – это одна единственная полка в лавке, до боли напоминающей российский сельмаг. Хлеб, вино, лампочки, мыло, нитки, резиновые сапоги, гвозди, собачий корм, крысиный яд – всё размещено на более чем скромной площади в десяток квадратных метров. Часть товара лежит в задней комнате, но местные знают наизусть весь ассортимент. На аптечной полке тоже выставлено далеко не всё, что есть в продаже, так что нельзя просто ткнуть пальцем в витрину и показать, что тебе надо. До следующего населённого пункта далеко, поэтому выбирать не приходится. Сняв рюкзак и откашлявшись, я принялась жестами изображать свою потребность. По моему замыслу быстрые движения рук от потолка к плечам должны инсценировать палящие солнечные лучи, от которых и проистекает моя проблема. Хозяин аптеки смотрел мою пантомиму, приоткрыв рот. Спустя минуты три он скрылся за дверью подсобки. «Наконец-то понял», – обрадовалась я. Но рано. Вернулся мужик не один, а с двумя сеньорами – пожилой и молодой, по всей видимости, женой и матерью. Мне пришлось с самого начала повторить весь спектакль. Теперь на меня заворожённо смотрели три пары глаз. «Это успех», – пронеслось в голове. Но защитного крема на прилавке так и не появилось. Тогда я решила пойти другим путём: взять ручку и нарисовать солнце. Но ручку надо было ещё попросить, то есть снова изобразить жестами. Левой ладонью я показала лист бумаги, а сложенными в щепоть пальцами правой начала как бы писать. Хозяин кивнул и протянул мне визитку. Вошли двое мальчишек и начали хихикать, а потом и хохотать в голос. Вскоре я стояла в окружении группы селян и чувствовала себя уличным мимом, зарабатывающим на обед. Совсем отчаявшись, я произнесла всплывшее в голове слово «соларис», вспомнив о его латинском происхождении. Дело сдвинулось с мёртвой точки – мне подали панамку в горошек. Я отрицательно замотала головой и бросилась к рюкзаку, откуда с неимоверными усилиями извлекла косметичку, а из неё – тюбик крема. «Соларис», – повторяла я, показывая пальцем на крем, а потом на плечи. Тут и пала стена непонимания. Охнув от облегчения, хозяин снова скрылся за дверью и тотчас вернулся с баллончиком, простоявшим в кладовке, видимо, не один год. Он смахнул с него пыль и написал фиолетовой ручкой прямо на крышке цифру пять. Я поняла, что это цена. Отсчитав монеты, забрала спрей и сердечно поблагодарила вспотевшего от напряжения испанца, порадовав его знакомым и родным словом «грасиас».

…В Логроньо мы прибываем уже затемно. В монастырском альберге встречаем и опередивших нас улыбчивых корейцев, и художницу Даниэлу, и винного стрелка Рональдо, и многих других, ставших уже родными пилигримов. Знакомимся и с новыми попутчиками. За длинным столом в трапезной сидят плечом к плечу путешественники со всего мира. Сам падре в сутане и фартуке обслуживает паломников: подливает густой чесночный суп, угощает вином, подкладывает ноздреватые куски тёплого, испечённого в монастырской пекарне хлеба. Параллельно с трапезой начинается концерт. Чернокожий парень в вязаной шапочке читает рэп. В тексте речь идет о Камино Сантьяго, и Джим (так зовут рэпера) говорит, что сочинил его несколько дней назад. Потом другой пилигрим достает гитару и наигрывает что-то похожее на скандинавскую балладу. Следом кореянка Сильвия исполняет национальную музыку на смешном инструменте в две струны. Профессиональный флейтист Гвидо из Флоренции выдувает грустную одинокую мелодию, от которой наворачиваются слёзы. Наступает и мой черёд. Я выбираю казачью песню «Ой, то не вечер…» – беспроигрышный вариант для застолья! Надо же – совсем не волнуюсь, мой голос льётся плавно и переливчато под своды потолка. Сотни глаз – синих, карих, серых и зелёных, узких азиатских и круглых европейских, маленьких и огромных, миндалевидных, влажных, широко распахнутых и полуприкрытых, юных и мудрых, счастливых и печальных – устремляются на меня. Агнета тихонько подпевает…

Тайна монастырского склепа

Долгие проводы – лишние слёзы. Наутро я сажаю Агнету с детьми на рейсовый автобус Логроньо – Сарагоса. Мотор уже урчит, прогреваясь перед дорогой. Распростёртые крылья багажника призывно открыты, в его утробе исчезают один за другим чемоданы, рюкзаки, ящики, зачехлённые удочки и сложенные велосипеды. Ева прилепила курносую мордашку к окну и, распластав нос и губы по стеклу, пытается меня рассмешить. Ежи воткнул в уши наушники и готовится спать. Агнета суетится, что-то поминутно застёгивая и расстёгивая, поправляя, распихивая и благоустраивая вокруг себя, но я знаю – так она скрывает грусть. Я тоже бодро улыбаюсь и показываю через стекло, мол, звони, пиши. Но вот водитель запрыгивает на подножку, улица оглашается рёвом клаксона, и автобус, грузно разворачиваясь, выходит на трассу. Я машу рукой вслед. В самый последний момент Агнета высовывает голову в приоткрытое окно и кричит:

– Элена, я научилась плакать! – Из глаз у обеих брызжут слёзы.

…Через пару часов, ступая по вмурованным в мостовую железным пластинам со стрелками и ракушками, я покидаю Логроньо. Мою спину от шеи до поясницы профессионально охватывает новый удобный рюкзак, купленный в спортивном отделе супермеркадо[52], и теперь я чувствую в себе силы идти дальше, дольше и значительно легче, чем прежде. Снова мелькают знакомые жёлтые стрелки и незнакомые названия городков: Наваретте, Вентоза…

* * *

Если б меня спросили, какой из городков больше всего соответствует образу провинциальной Испании, я бы, не задумываясь, ответила: Нахера. Жаркий и пыльный, в меру разрушенный, но достаточно сохранённый, он прибился к подножию розовых скал, поросших редким лесом и скрывающих в своих недрах массу загадок и тайн. Археологи нашли в них остатки древнего поселения, датируемого бронзовым веком. Мягкий песчаник порист и ноздреват, как гигантская пемза, от великого множества пустот – часть их природного происхождения, часть вырыты людьми, а некоторые пещеры, скрытые от глаз, преобразованы в подземные часовни и храмы. В период мавританского владычества в них прятали, защищая от осквернения, христианские святыни. На месте одной из древних пещер – той самой, в которой король Памплоны Гарсия в 1050 году во время охоты нашёл деревянную статую Богородицы, – теперь стоит церковь Санта-Мария ла Реаль. А найденная тысячелетие назад статуя Пресвятой Девы украшает сейчас алтарь её подземной часовни.

Когда-то Нахера была даже столицей. Мавры, разрушившие в X веке Памплону, обязали короля Наварры перенести сюда центр государства и королевский двор. В течение полутора веков в столичной Нахере жили наваррские и кастильские короли, видные учёные и церковные деятели. А сейчас многие из вельможных особ покоятся в монастырском склепе Санта-Мария ла Реаль. Туда, оставив рюкзак в рюкзачной очереди перед альбергом, я и отправляюсь. Почему именно туда? Во-первых, на улице ужасная жара, а в склепе всегда прохладно. А во-вторых, где, как не в подземелье с мертвецами, можно восстановить своё душевное равновесие? Постояв рядом с гробами великих властителей ушедших эпох, так просто и легко обрести осознание полноты и величия твоей собственной, пусть не столь великой, но от этого не менее ценной жизни.

Для того чтобы попасть в склеп, сперва надо проникнуть внутрь старого бенедиктинского монастыря, а сделать это не так-то просто. Никакого расписания открытых дверей или часов работы нет и в помине. Кроме того, сейчас время сиесты, одинаково священной как для мирян, так и для монахов, поэтому звонить в медный колокольчик возле массивных запертых дверей как-то неловко. Я подбадриваю себя мыслью о том, что я издалека, а путникам, тем более пилигримам Камино Сантьяго, прощается многое – почти всё. Собираюсь с духом и дёргаю ветхую цепочку. Тишина. Переминаюсь с ноги на ногу и уже готова ретироваться, но всё же решаюсь повторить попытку. Звоню ещё раз, чуть дольше и настойчивее. На моё настырное дилиньканье выходит заспанный монах в выгоревшей сутане и вопросительно смотрит на меня. На его лице написано любопытство, смешанное с плохо скрываемым раздражением. Я приветливо здороваюсь и повторяю назубок заученную за время пути фразу «Сой перегрино. Сой де Русиа», и дальше спрашиваю по-английски, не разрешит ли он мне осмотреть монастырский склеп, ибо я очень интересуюсь средневековой историей Испании.

– Одну минуту, – говорит хмурый монах на чистом английском и запирает дверь прямо у меня перед носом.

Я жду минуту, пять, десять. Наверное, рассерженный грубой побудкой служитель таким образом решил избавиться от непрошеной гостьи. Но нет – вскоре засовы скрипят снова, и на пороге появляется знакомый уже монах с другим – более пожилым и менее хмурым. Сутана второго отличается по цвету и крою, и я решаю, что это кто-то из старших, быть может, даже сам аббат. Меня приглашают зайти – я опускаю несколько монет в прорезь деревянного ящика с надписью «донативо» и следую за ними. Пройдя по длинной розово-каменной аркаде, миновав большую пустынную церковь и сонный дворик с пожухлыми от зноя платанами, мы резко сворачиваем за угол и спускаемся по крутой лестнице вниз. Воздух с каждым шагом становится холоднее и гуще, веет сыростью подземелья, и вот мы входим в мрачный подвал. Аббат включает свет, и тусклая электрическая лампочка без плафона высвечивает древние каменные изваяния и саркофаги. Искусственное освещение выглядит нелепым в погребальном покое, не знавшем иного света, кроме факелов и свечей. Я вздрагиваю от неожиданности: по обеим сторонам от входа стоят каменные рыцари в человеческий рост. В руках у них грозные алебарды, они готовы убить каждого, кто посягнёт на вечный покой монархов. Когда глаза привыкают к тусклому освещению, я замечаю чуть дальше коленопреклонённые статуи королей и королев, тоже в натуральную величину. Кажется, будто бы они только что творили молитву Богородице – руки сложены ладонь к ладони у груди, – но под смертоносным взглядом горгоны Медузы превратились в неподвижные изваяния. Вокруг окаменевших вельмож, в бездонных нишах подземелья гробы и саркофаги в хлопьях паутины, местами покрытые замшей бесцветного мха.

Путаная вязь имен: Бланки, Гарсии, Санчо, Клары и Беатрисы, наваррские, кастильские, леонские, составляющие династический клубок раннего Средневековья, не подлежащий распутыванию и разматыванию, – только целиком и неделимо можно воспринимать этот посмертный букет некогда ярких имён и пышных титулов. Благородные и Храбрые, Жестокие и Великолепные – сейчас все они одинаково мертвы и спокойны. Только каменные таблички с выбитыми на них именами, выцветшие закорючки в монастырских летописях и печальное почитание в сердцах тех, кто ещё помнит. Я отдаю дань уважения властителям минувших веков, почтив их минутой молчания, благодарю монахов и выбираюсь из царства мёртвых в светлый день.

Солнечное тепло, в которое я возвращаюсь после ледяного склепа, действует благотворно и живительно. Городок оживает после летаргии сиесты: женщины развешивают на балконах бельё, мужчина с закопчённым лицом разгружает ящики с виноградом, другой – усатый старик в тёмной от пота рубахе – правит повозкой с сеном. Запряжённая в неё пара волов мается от докучливых мух, вздрагивая всей кожей. Рыбаки толпятся вокруг единственного в мелководной речке Нахерильо омута. Альберг давно открыт, и я спешу в него, опасаясь: хватит ли места? Он хоть и большой (вмещает сотню человек), но один-единственный в городе.

Мой рюкзак сиротливо стоит у дверей, целый и одинокий. Я беру его в охапку и захожу внутрь. На ресепшен меня приветствует пухленькая француженка-госпитальер. Все пилигримы уже устроились в большом, похожем на казарму помещении, искупались в душе и теперь громко и весело готовят ужин на общей кухне. По телевизору в холле транслируют футбольный матч «Атлетик Бильбао» – «Реал Мадрид», и несколько мужчин с наслаждением развалились на диванах. Бразильянка с тюрбаном из полотенца на голове настойчиво зовёт кого-то из глубин спальни. Обстановка – как в студенческом общежитии.

Девушка на ресепшен обращается ко мне сначала на испанском, потом на французском, потом на немецком… английского она, увы, не знает. Тогда я вытаскиваю из кармана заготовленную бумажку и по ней зачитываю с выражением: «Ола! Ай пласас либрес эн эль альбэргэ?»[53] «Пэрдон, эль альберге эста комплето»[54] – отвечает девушка, огорчённо разводя руками. Ну вот, похоже, придётся проситься обратно в монастырь, потому что ещё шесть километров до следующего альберга я уже не осилю.

Волоча за собой рюкзак, я понуро плетусь к выходу и вдруг слышу на чистом русском:

– Эй, подожди! Ты – Елена?

– Да, – отвечаю, обалдев.

– А я – Виктор, – представляется окликнувший меня мужчина в усах, – работаю здесь госпитальером. Мне сказали, что среди пилигримов есть русская, зовут Елена. Давно тебя поджидаю, и между прочим, занял место, притом самое лучшее: не могу же я бросить своих на произвол судьбы!

– Виктор, да ты просто спас меня! – Я вприпрыжку возвращаюсь назад, испытывая радость бездомного, обретшего нежданный кров.

Есть люди, тёплые и уютные, как дом. Обнимаешь их и понимаешь: ты дома! У них тихие голоса, крупные руки и добрые глаза, такие, как у Виктора. Он не только предоставил мне банальную крышу над головой, но и подарил настоящее ощущение дома. И где? – в месте, абсолютно далёком от самого понятия домашнего уюта. А ещё – русский язык, и значит, можно говорить обо всём на свете много, долго, свободно и легко!

– Представляешь, Лен, я полтора года не видел русских, не слышал русскую речь, – говорит госпитальер.

– И давно ты здесь, в Испании?

– Пятый год, – отвечает Виктор. – Слушай, давай так: ты сейчас устраиваешься, – он указывает рукой на кровать возле окна, – по-быстрому приводишь себя в порядок, и мы идём ужинать к мэру города.

– Что? Ты шутишь?

– Ладно, к бывшему мэру! – улыбается Виктор, довольный произведённым эффектом.

– Может, не стоит? – Я с сомнением разглядываю свои руки с траурной каймой походного «маникюра», прикидываю в уме, что чистого осталось в моём скудном гардеробе.

– Да не бойся ты, сейчас он работает дворником!

Ничего себе! – из князя в грязи! Такое вообще бывает? – это про себя, а вслух:

– Ну, если только к дворнику…

– А ещё он возглавляет местное отделение Ассоциации друзей Пути Сантьяго и курирует этот альберг, – добавляет Виктор.

Моё патологическое любопытство к незаурядным судьбам и редким экземплярам человеческой породы берут верх, и мы договариваемся через час встретиться в холле.

Быстрый душ, судорожное перетряхивание содержимого рюкзака… Белый хлопковый джемпер, купленный вместе с рюкзаком в Логроньо, слегка помят, но ничего, на мне разгладится! Наскоро сушу волосы, делаю лаконичный макияж, надеваю чистые джинсы – и через сорок минут я готова к знакомству с мэром-дворником. Оставшееся время посвящаю чистке и полировке ногтей – и вот я уже почти леди в преддверии светского приёма. Увидев меня, Виктор одобрительно оттопыривает вверх большой палец.

Он тоже умылся, причесал усы, приоделся в парадное и в своей белой рубахе выглядел бы даже франтовато, если бы не доисторические сандалии на босу ногу, цвет которых сделался неопределённым ввиду длительного срока их эксплуатации (не ног, а сандалий!).

– Невероятно удобная, ноская обувь, – произносит Виктор, поймав мой взгляд.

– И невероятно надёжные, удобные и крепкие ноги, – добавляю я, намекая на их нерушимую связь.

Поучительная встреча с дворником

До трактира, где намечена встреча, мы доходим за считаные минуты. С наступлением сумерек городок на глазах оживает. Узкие улицы, казавшиеся во время сиесты забытыми декорациями давно отснятого исторического фильма, наполняются людскими голосами, смехом, летучими вечерними ароматами и дразнящим запахом свежей вкусной еды. Мы ныряем в подворотню и оказываемся в крохотном мощёном дворике, уставленном столами и стульями. Сквозь открытую дверь снуют туда-обратно две кудрявые черноволосые девушки, опоясанные длинными рыжими передниками. Это сёстры-погодки, а трактир принадлежит их отцу – дону Хосе-Антонио. Родословная хозяина восходит к династическим корням Нахеры, познакомиться с которыми я имела честь сегодня в склепе монастыря. На фасаде дома красуется громоздкий фамильный герб, состоящий из хитрых переплетений лозы, обвивающих крест. Геральдическими деталями отмечены также стены во дворе, ниша над камином, спинки стульев и даже полотенца в руках официанток.

Вскоре к нашему столику подходит коренастый крепыш с испепеляющими угольками глаз, жгущими из-под нависших карнизом бровей. Это и есть экс-мэр Нахеры, сеньор Хавьер. Смуглая, идеально гладкая лысина обрамлена ровным полукругом жёстких, как обувная щётка, смоляных волос. Синеватый подбородок чисто выскоблен, в густых нательных зарослях в разрезе рубашки прячется крупный католический крест. Сеньор Хавьер являет собой полную противоположность высокому субтильному Виктору. Внешне они напоминают легендарный тандем Дон Кихота и Санчо Пансы, только наоборот: Виктор – верный оруженосец, рассудительный помощник и преданный слуга, Хавьер – бесшабашный рыцарь-идальго, упрямый господин, неисправимый романтик. А вместе – колоритный дуэт, разительно контрастный по темпераменту, складу мышления и происхождению. Но, как поведал мне Виктор, дружат они уже третий год, а завести друзей-испанцев – задача не из лёгких!

– Это сеньора Элена, – представляет меня Виктор, – пилигрим из России, пишет книгу об Испании и Пути Сантьяго.

– Сеньор Хавьер, председатель Ла-Риохского отделения Ассоциации друзей Пути Сантьяго, мой друг.

Друг бережно пожимает мои пальцы, и мы теснее придвигаемся к столу. Чернокудрые сёстры по знаку сеньора Хавьера приносят бутылку вина, хлеб и сыр, вручают каждому меню. На обложке потёртой кожи оттиснут всё тот же герб – до чего же неистребима тяга испанцев к геральдической символике, гордость за свои дворянские корни. К слову, практически все без исключения современные испанцы являются в той или иной степени потомками королей, вельмож, дворян или, по меньшей мере, посвящённых рыцарей. Возможно, отсюда проистекает их горделивая стать, нарочитое пренебрежение к монотонному труду, нерушимая традиция праздного и праздничного проживания жизни, а вовсе не от природной лености или колониальной привычки брать.

– Сеньор Хавьер, расскажите о себе, – прошу я после первого бокала за знакомство. – Виктор упоминал о вашей необычной судьбе. Мне очень интересно услышать о ней из первых уст.

– Давайте я лучше расскажу о Нахере. Знаешь ли ты, Элена, что наш город в Средние века был крупным центром по переводу манускриптов? Нигде больше не было такого почтительного отношения к людям других вер. Здесь жили в относительном спокойствии колонии иудеев и мусульман, трудились еврейские ученые, арабские мудрецы.

– А как же Реконкиста?

– А что Реконкиста? Освобождение земель от завоевателей вовсе не мешает перенять знания, мудрость иноверцев. Ну, какой смысл отказываться, например, от арабских достижений в области медицины? В своё время это хорошо понимал французский аббат Пётр Достопочтенный. В 1142 году он прибыл в Нахеру, чтобы совершить свой титанический труд – перевести важные исламские книги и документы на латынь. Делалось это в несколько этапов: сначала с арабского языка переводили на еврейский, потом с еврейского – на кастильский, а уж с кастильского – на латынь. В процессе работы аббат не раз обращался за помощью и к иудеям, и к мусульманам, они делали встречные переводы, придумывали новые термины. В общем, осуществить эту грандиозную задачу было непросто, говорю вам как профессиональный переводчик.

– И что же перевёл Пётр Достопочтенный?

– Главное – это Коран. В течение четырёх веков его перевод оставался самым точным и авторитетным в мире. Были и другие работы, – сеньор Хавьер загибает короткие пальцы, – античные легенды, философские трактаты, научные труды и даже арабская поэзия.

– Сеньор Хавьер, вы сказали, что тоже были переводчиком? – Меня не отпускает мысль познакомиться с судьбой бывшего мэра, хотя заслуги Петра Достопочтенного мне тоже небезразличны.

– Да, был и переводчиком. Впрочем, проще сказать, кем я не был! – с усмешкой говорит разомлевший от вина и мяса рассказчик.

– Тогда скажите, кем вы не были.

– Я никогда не был трусом, нытиком и подлецом. – Горящий и без того взор сеньора заискрился новыми всполохами чувств. – Я всегда жил честно, ничего не боялся и никогда не жаловался на судьбу.

Хавьер разлил остаток вина по бокалам и попросил ещё бутылку.

– Я был столяром, солдатом, учителем, переводчиком, секретарём муниципалитета, мэром Нахеры, в последние годы – директором мебельной фабрики. Из-за кризиса закрылась половина предприятий по всей Испании, остановился и наш комбинат. Я, как и многие другие, остался без работы.

Виктор ёрзает на стуле, с трудом подбирая слова для перевода неприятных воспоминаний друга. «Может, сменишь тему?» – красноречиво вопрошают его глаза.

– Да, кризис коснулся всех, и у нас в России тоже, – дипломатично замечаю я.

– Но знаешь что? – Хавьер не услышал моего замечания. – Тебе как писателю должно быть интересно, как переживают кризис, да и вообще любые трудности разные люди.

– Да, очень интересно, – соглашаюсь, – но не каждый станет говорить о своих проблемах, даже если они из разряда бывших.

– Верно, в обществе не принято рассказывать о неудачах – только об успехах. Хотя, по мне, и удачи, и неудачи – это части одной и той же жизни. Порой проблемы как раз и проявляют характер человека. Кто-то выпрыгивает из окна, если его состояние сократилось на миллион, – человек готов потерять жизнь, но не статус. А кто-то продолжает жить, даже когда теряет всё. Или почти всё. Вот как Викто́р. – Хавьер уважительно хлопает друга по плечу.

Виктор досадливо машет рукой, возражая против перевода темы на его персону, и что-то коротко говорит другу по-испански.

– Я сейчас, например, работаю дворником, убираю улицы, – продолжает Хавьер.

– Это, наверное, трудно – убирать улицы города, которым когда-то управлял? – задаю я неудобный вопрос, который в эту минуту занимает меня больше всего.

– Как сказать… – задумывается экс-мэр, – с одной стороны да, трудно: ведь я могу гораздо больше. Но в то же время это лучше, чем жить на пособие. Нас всегда беспокоит, что скажут о нас другие люди, – рассуждает Хавьер. – Как посмотрят? Как оценят? Что подумают? На самом деле главное – что думаешь о себе ты сам. Если стесняешься своего положения, если удручён, обижен на судьбу, то и другие будут воспринимать тебя как проигравшего, от которого отвернулась фортуна. Если же стойко переносишь испытания, уверен в себе и продолжаешь действовать, то никто другой не сможет усомниться ни в тебе, ни в твоём будущем. И потом, если б не было потерь и поражений, как тогда мы могли бы оценить вкус победы?

– На мой взгляд, победа как раз и состоит в том, что вы не сломились, не упали духом, что говорите без стеснения такие важные и нужные для других людей вещи.

– Спасибо, Элена! – горячо благодарит Хавьер, прикладывая ладонь к войлочной груди в разрезе рубахи. – Если тебе что-нибудь понадобится, когда будешь писать книгу, смело обращайся ко мне. – И он вручает мне визитку. Там написано… нет, не «дворник города Нахеры», а «председатель АДПС, департамент Ла-Риоха».

Остаток вечера мы проводим в лёгкой беседе о радостях жизни, смаковании риохи и восхитительных блюд от потомственного дворянина – дона Хосе-Антонио.

Ранним утром, выйдя из альберга, я столбенею при виде сеньора Хавьера за работой. Никаких привычных мётел, лопат или вёдер, замызганных халатов и телогреек. Сеньор дворник одет в униформу, которой позавидовали бы и военные лётчики, и нефтяники Сибири, и пилоты «Формулы-1». Продумано всё до мелочей: удобная эргономичная обувь (на каждый сезон – своя), высокотехнологичная куртка с отражателями и умной системой теплообмена и вентиляции, головной убор под погоду, респиратор и белые (!) перчатки. За спиной – ранец – так выглядит уличный пылесос, предназначенный для всех видов уборки. От ранца отходит толстый гофрированный шланг с насадкой, которым, как хоботом, всасывают мусор, пыль и грязь. Есть режим мойки для витрин, мостовых и парапетов. Есть разнообразные приспособления: для чистки памятников, деревянных скамеек, дорожных знаков и указателей. Периодически дворник достаёт из ранца герметично утрамбованный пакет с мусором и отправляет его в специальный контейнер. Время работы дворника не более трёх часов. Существует профсоюз дворников и уборщиков, который строго следит за соблюдением норм и условий труда. После вахты по уборке закреплённой территории весь день свободен. Я постеснялась вчера спросить, как оплачивается труд дворника, но, судя по привычкам Хавьера, вполне достойно! И ещё. То, как выполняет друг Виктора свою работу, с каким лицом, с каким выражением глаз, как он улыбается знакомым и разговаривает с друзьями, не оставляет сомнений в искренности сказанной им вчера фразы: «… главное – что думаешь о себе ты сам. Если стойко переносишь испытания, уверен в себе и продолжаешь действовать, то никто другой не сможет усомниться ни в тебе, ни в твоём будущем…» Лично у меня нет ни малейших сомнений, что у Хавьера всё в порядке и что именно так надо рассуждать и так поступать, если вдруг жизнь преподносит тебе не очень приятный сюрприз.

А мой сегодняшний сюрприз оказался чрезвычайно приятным: Виктор взял выходные и намерен часть Пути пройти вместе со мной, а заодно рассказать обо всём, что успел за четыре года узнать о Ла-Риохе и об Испании. «Попрактикуюсь в русском, а то скоро совсем забуду» – так объясняет он своё решение.

Страх и бесстрашие

…Асофра, Санто-Доминго-де-ла-Кальсада, Белорадо, Сан-Хуан де Ортега – это наш маршрут на ближайшие дни. Конечная для Виктора точка – Бургос, потом ему нужно будет возвращаться к обязанностям госпитальера, а я продолжу свой путь дальше. По дороге Виктор обещает познакомить меня ещё с одним своим испанским приятелем – виноделом-миллионером Хосе Морено, показать церковь, на алтаре которой живут настоящие курица и петух, и научить готовить чесночный суп – любимое блюдо пилигримов с незапамятных времён.

Бодега Хосе Морено, куда мы направляемся для более глубокого знакомства с винным миром Ла-Риохи, расположена по дороге на Асофру. Название городка запомнилось мне из книги Коэльо как место встречи героя с дьяволом, явившимся в образе чёрного пса. На самом деле речь шла о страхе. Паломника Пауло спасает от нападения случайно проходящая мимо монашенка, не ведающая чувства страха. Но осознание приходит позже. «Пока ты не принял угрозы, – говорит наставник, – ничто не угрожает тебе… Никогда не забывай… о том, что отступление, так же как атака – неотъемлемая часть боя. А вот леденящий, сковывающий страх – нет»[55]. В сражении со страхом не бывает ничьей – или победа, или поражение, или ты одолеваешь страх, или он тебя.

В нашей повседневной жизни мы довольно часто употребляем фразы типа «боюсь, что…», «я опасаюсь, как бы…», не подозревая, что тем самым «прописываем» страх в своём сердце, в своих мыслях. Страх заставляет нас совершать действия и поступки, о которых впоследствии мы горько сожалеем. Или, наоборот, не совершать действий и поступков, единственно верных на данный момент. Современного человека окружает множество страхов: страх потерять работу, статус, имидж, лишиться денег, связей, страх не соответствовать принятым стандартам, страх потерпеть неудачу, утратить влияние, упустить выгоду, страх быть отвергнутым, осмеянным, непонятым… Не говоря уже о мелких, бытовых боязнях и фобиях: темноты и высоты, пауков и лифтов, толп и болезней. Но, пожалуй, один из самых глубоких и архаичных страхов, коренящихся в самой глубине человеческого существа (после страха смерти), – это страх одиночества. Очутиться одному в незнакомом месте, среди чужих или чуждых тебе людей – непросто. Оказаться один на один с самим собой – ещё сложнее. А проживать жизнь в непрерывном потоке подобных обстоятельств и вовсе тяжкое испытание. Не для каждого. Поэтому многие предпочитают компромисс – пусть рядом будет хоть кто-то. Рожают детей, чтобы было кому «подать стакан воды» в старости. Работают, чтобы «быть на виду», «быть как все». Соглашаются день за днём проводить среди тех, кто неинтересен, скучен, а то и откровенно враждебен. Общаются с нужными людьми, вращаются в тусовке, чтобы быть в курсе, в тренде, на волне, в обойме, не вполне понимая: зачем? Просто по-другому страшно. На самом деле для человека опасно и разрушительно само чувство страха, а не предмет, который его вызвал. И человек бывает сильно удивлён, если случается то, чего он боялся больше всего на свете, но при этом мир не перестаёт существовать, а жизнь течёт своим чередом, словно не замечая происшедшего. Страх очень трудно, почти невозможно побороть, преодолеть усилием воли. Но противника можно обезоружить, для этого нужно всего-то – осознать его, то есть понять и признать: да, это мой страх. Осознание страха – первый шаг к бесстрашию.

Пока я размышляю о страхе, мир вокруг меня на глазах меняется. Небо заволакивает душная серая мгла, из-под ног взвихривается пыльный смерч, толстые деревья вдали гнутся, как каучуковые. Воздух густеет и электризуется тревожным предчувствием. И я начинаю бояться… грозы. Поворачиваю голову – рядом со мной невозмутимо шагает Виктор.

– Кажется, будет гроза, – прерываю я многокилометровое молчание.

– Мы успеем добраться до Сируэны. Осталось совсем чуть-чуть.

– Виктор, а ты не боишься смерча?

– Нет.

– А чего боишься?

– Сейчас, пожалуй, ничего. Раньше кое-чего боялся.

– Чего, например?

– Ну, например, боялся уезжать в Аргентину. Боялся зубы лечить, ночевать в горах, шаровой молнии боялся – сильно испугался в детстве. Очень боялся, что больше никогда не увижу детей. Да мало ли чего ещё? Зачем тебе?

– Хочу познакомиться – я ведь ничего о тебе не знаю, кроме того, что зовут тебя Виктор, ты русский госпитальер и пятый год живешь в Испании.

– Это будет длинный и не слишком интересный рассказ, – отшучивается Виктор.

– Но мы, по-моему, никуда особо не спешим. И обещаю: как только потеряю интерес к твоей автобиографии, сразу же прямо скажу тебе об этом.

– Вон, смотри, – Виктор показывает рукой на дом возле часовни. – Это альберг, о котором мало кто знает, он открылся в прошлом году. Там и переждём грозу.

Словно услышав сигнал к наступлению, небо громыхает, сначала робко и неуверенно, будто пробуя силы, потом громче. Пыльный вихрь хватает с земли сухие ветки, пустые колосья, осыпавшиеся лепестки полевых маков. Мы ускоряем шаг и вскоре оказываемся в спасительном укрытии. В кафе на первом этаже приюта – никого, кроме монаха в сутане, сидящего за столом возле окна. Перед ним – стакан вина, дымящаяся миска супа и ломоть хлеба. Рядом у стены – крючковатый посох с привязанной тыквой-флягой, на спинке стула – пыльная накидка и шляпа с ракушкой. Я крепко зажмуриваюсь и открываю глаза вновь – монах не исчезает, а говорит приветливо: «Ола!» На мгновение мне чудится, что машина времени перенесла меня веков на пять назад, так правдоподобно средневеково выглядит паломник. Быстро поев, пилигрим благодарит невидимую хозяйку, прощается с нами и уходит прочь в непогоду, в неуютный сумрак, в почерневший от грозы горизонт. «Буэн Камино!» – только и успеваю крикнуть вслед. И всё – будто никого и не было. Словно монах из Средневековья – всего лишь плод моего воображения, порождённый усталостью мираж, фантом, явившийся из тех времён, когда призраки так же свободно разгуливали по дорогам Испании, как и простые смертные.

Хозяйка приносит нам обед пилигрима – вино, хлеб, суп – и спрашивает, останемся ли мы на ночлег. Виктор отвечает, что пока не знаем.

– Лен, ты все ещё хочешь услышать мою историю? – спрашивает он. – Покопаться в моих страхах?

– Разумеется, – отвечаю я и устраиваюсь поудобнее.

– Ну, тогда слушай.

Рассказ Виктора:

…Я пропущу то, что обычно пишут в автобиографии: родился, вырос, школа, институт, женитьба… Всё у меня было как у всех. Может быть, за исключением работы: я закончил Одесскую высшую мореходку по специальности «судоводитель». Тогда, во времена Советского Союза, профессия моряка была очень престижной и хорошо оплачиваемой. И это была одна из немногих возможностей посмотреть мир по ту сторону железного занавеса. Поступил я в училище с четвёртого раза, успев поработать простым матросом на каботаже. Каждый раз ехал поступать за две тысячи километров: родился я в Костроме, а каботажил в Белом море. Во время практики прошёл всю Европу от Бергена до Гибралтара, был в Западной Африке, через Суэц выходил в Индийский океан… В Одессе познакомился с будущей женой Оксаной.

Когда Союз развалился, всё пошло кувырком: обнищали пароходства, разорились верфи, стали списываться десятками корабли, меняться судовладельцы. В общем, начался бардак. Наши ребята один за другим уходили «под флаг»: нанимались на иностранные суда к частным судовладельцам. Я через однокурсника вышел на аргентинскую компанию, подписал с ними контракт и встал под флаг Аргентины. За первым рейсом последовал другой, третий. Семья моя оставалась в Одессе (к тому времени у меня уже было двое детей: сын и дочь). Я выучил испанский, пригляделся к стране. И стал подумывать о переезде. Меня активно подталкивала к этому Оксана, не желавшая оставаться в самостийной, но нищей Украине. Вся подготовка заняла года полтора. И вот я придумал и реализовал хитрую схему переезда: легальных путей тогда не существовало. Это произошло в 1994 году. А через десять лет у меня было всё, о чём ни в СССР, ни в России я не мог даже и мечтать: большой дом, три автомобиля, счета в банках. Я дал детям хорошее образование, а жене сладкую жизнь, которую многие российские женщины видели только в кино. Но, как говорится, пи… ц подкрался незаметно!

Я полностью доверял Оксане и не задумываясь подписывал всё, что она просила. Жена была вроде семейного бухгалтера: следила за всеми бумагами, счетами и налогами. Она хорошо во всём этом разбиралась – всё-таки экономическое образование! Когда не было времени, я ставил подпись на чистых листах: ну, подумаешь – так часто делают директора, когда уезжают в командировки. И однажды таким образом подписал себе приговор. Сам не ведая о том, заявил о разводе и переписал на жену всё движимое и недвижимое имущество, включая счета в банках и ценные бумаги, на которые собирался прожить спокойную обеспеченную старость. У Оксаны было много друзей и полезных связей в Буэнос-Айресе, среди них имелись и юристы, поэтому всё прошло без сучка и задоринки. Когда я вернулся из рейса, просто увидел два чемодана, стоявших на пороге дома и записку.

Я долго не мог понять: что сделал не так, чем обидел, где прокололся? Всю жизнь я впахивал как вол, не жалея себя и ни грамма не сомневаясь в крепких тылах. Думал: ну, ещё чуть-чуть, и заживу по-королевски – как пелось в одной песенке: «В одной руке – бокал, в другой – сигара». Ну да, были у нас размолвки, моя работа не способствовала супружеской верности. Мы оба это прекрасно понимали и старались тему не трогать. Дети воспитывались без меня. Я только целовал их перед сном, если был дома, и задаривал подарками. Когда они подросли, иногда, возвращаясь из рейса, я наблюдал в их глазах только любопытство и меркантильный интерес: что папа привёз на этот раз, сколько заработал денежек? Это меня пугало, но я себя успокаивал: ну что с них взять, все подростки такие – дай, дай, дай… И давал. Жена постоянно куда-то их вывозила, пристраивала в полезные компании, знакомила с детьми новых аргентинских друзей. Я же в основном общался со своими – русскими моряками. Мы гуртом заваливались в любимую парилью[56] поесть асадо[57], уходили под парусами в залив или уезжали на водопады.

В тот день, когда я оказался перед порогом собственного дома, один на один с чемоданами и официальной бумагой о разводе, у меня заболели сразу все внутренности. Мне казалось, я распадаюсь на атомы. Я спросил Оксану, может ли она объяснить мне хоть что-то, но бывшая жена отделывалась фразами типа: «У нас уже давно нет семьи, ты что, только заметил?» Детей она отправила к знакомым и пригрозила, что если я буду скандалить, то никогда больше их не увижу. Что мне оставалось делать? Я поселился в дешёвом отеле и запил. Мне хотелось окончательно развалиться на атомы и покончить с этим состоянием: тогда я всё ещё любил жену. Через месяц я остановился, через полтора ушёл в долгий рейс, почти на год, а когда вернулся, решил уезжать из страны. Мне было всё равно куда. Поговорив с друзьями, выбрал Испанию. Серёга, мой старинный кореш, капитан грузовика, взял меня нелегально на борт и довёз до Ла-Коруньи. А дальше началась совсем другая жизнь.

Я узнал про Путь Сантьяго и больше года слонялся по разным его дорогам. Исходил Испанию вдоль и поперёк. Я был далёк от религиозного рвения, просто мне надо было как-то жить без денег, без работы, без надежды… Со временем потихоньку всё стало налаживаться. Меня отыскал мой племянник Олег из Новосибирска. Стал помогать: присылал деньги, писал письма. Потом я познакомился с Хавьером, тогда он был мэром Нахеры. С его подачи и стал госпитальером. Окончил курсы и стал работать в альбергах ассоциации: Логроньо, Нахера, Бургос, Асторга… Мне предоставляли отдельную комнату и питание. А больше я ни о чём не хотел думать. Так прошло около двух лет. За это время мои дети повзрослели и кое в чём разобрались. Первым приехал сын. Помню, проговорили с ним всю ночь. Он звал меня назад в Буэнос-Айрес, но я сказал: «Мой дом теперь здесь». Следующим летом они приехали вместе с сестрой и прошли часть Камино от Понферады. Сейчас мы общаемся с ними по скайпу. Оксану я с тех пор ни разу не видел. Слава Богу, отболело и отвалилось, как отмороженный хвост у собаки.

Зато у нас с племянником грандиозные планы. Весной Олег приезжал, чтобы купить дом. Мы с ним собираемся сделать капитальный ремонт и устроить в нём альберг. Хочу назвать его «Приют для русских пилигримов» или, может быть, «Пристанище для тех, кто начинает всё сначала».

Поэтому, когда ты спрашиваешь меня, чего я боюсь, мне трудно ответить на этот вопрос. Можно ли чего-то бояться после того, что было в моей жизни? Наверное, уже нечего…

Когда Виктор заканчивает рассказ, за окном стоит глубокая ночь. Гроза давно стихла, и на чёрном бархате неба поблёскивают алмазные пуговицы звёзд. Млечный Путь тонкой газовой шалью окутывает плечи черноокой красавицы. Где-то под ним, в кромешной темноте петляет невидимая дорога, ведущая к бесстрашию…

Бодега сеньора Морено

Заночевав в маленьком приюте Сируэны, ранним утром мы снова выходим на дорогу и вскоре оказываемся в деревушке с витиеватым названием Санто-Доминго-де-ла-Кальсада. Своим именем поселение обязано местному пастуху Доминго Гарсия, принявшему впоследствии монашество и посвятившему свою долгую праведную жизнь (а прожил он 90 лет!) заботам о Пути Сантьяго. Вторая часть названия – «кальсада»[58] – отражает главное деяние Доминго: монах построил тракт от Нахеры до Ридесильи длиною около тридцати километров, спрямив и существенно сократив путь паломников в Сантьяго-де-Компостела. В течение многих лет он вырубал деревья, засыпал низины, расчищал просеки, возводил мосты через реки, строил церкви и приюты, а также принимал самоличное участие в заботах о пилигримах. В хрониках о нём говорится: «… Врач и сиделка, повар и землепашец, каменщик и архитектор, освободитель рабов и чудотворец, один из тех великих людей, которые основывали города и вершили историю…» Закончив свой земной путь, монах Доминго пополнил небесную свиту помощников святого Иакова.

Мы с Виктором подходим к готической церкви Санто-Доминго необыкновенного оттенка топлёного молока, словно выточенной из глыбы мела. Собор наполнен старинным литьём и позолотой, каменной резьбой, серебряными чашами и прочими древностями. В одном из приделов – спуск в мавзолей с гробницей святого Доминго.

Торжественную тишину прохладного нефа нарушает громогласный петушиный крик. Зычное кукареканье отражается от высоких сводов и многократно усиливается акустикой собора. Откукарекав положенные три раза и отхлопав себя по бокам могучими крыльями, белоснежный петух размером с небольшого пеликана переходит на лирическое воркование и начинает обхаживать аппетитную курочку с серебряными серёжками. Эта пара роскошных птиц живёт в нарядном домике – слово «курятник» плохо соотносится с изысканной архитектурой и богатым декором места их проживания. Это самое необычное зрелище из тех, что я встречала до сих пор в христианских храмах.

– Ну как, впечатляет? – улыбается Виктор.

– В общем, да! – соглашаюсь я. – Но что они тут делают?

– Как что? Живут и выполняют почётную миссию, – рапортует друг, – кстати, этот чудо-курятник был построен больше пяти веков назад, представляешь?!

– Да… много поколений кур и петухов здесь прожило. – Я мысленно рисую ветвистое династическое древо куриного рода, уходящее в глубь веков. – А что за миссия такая? И почему её исполняют куры, а не гуси, например? Гусей-то в Испании куда больше!

– Сейчас расскажу.

…Давным-давно по Пути святого Иакова шла французская (по другим источникам – немецкая) семья: отец, мать и сын. Уставшие паломники остановились на ночь в приюте, построенном у тракта святым Доминго. Красивый юноша понравился хозяйке постоялого двора, и она стала его соблазнять. Но сердце и помыслы молодого француза принадлежали совсем иным сферам, и он не ответил на любовные призывы женщины. Распалённая страстью и снедаемая обидой, хозяйка решила отомстить и ночью, когда все спали, подсунула в котомку юноши серебряный кубок, а наутро сообщила о краже градоначальнику. На рассвете семья собралась в дорогу, но на пороге юного паломника схватили и заставили вытряхнуть содержимое сумки. Среди нехитрого скарба была обнаружена пропажа. Молодого пилигрима взяли под стражу, осудили и отправили на виселицу. Убитые горем отец и мать вынуждены были продолжить путь вдвоём, всю дорогу взывая со слезами к святому Иакову. В соборе Сантьяго-де-Компостела во время мессы им явился сын и сообщил о том, что он жив. Изумлённые родители вернулись в городок Санто-Доминго-де-ла-Кальсада. Они подошли к виселице, на которой до сих пор висело тело их сына, чтобы помолиться, но вдруг услышали его голос: «Я не мёртв и не виновен – Господь, апостол его святой Иаков и слуга святой Доминго сохранили мне жизнь». Старики поспешили к главе города и стали просить снять тело их сына с виселицы, ибо тот жив. Правитель как раз собирался отобедать, и перед ним на столе стояло блюдо с зажаренным петухом и курицей. Он рассмеялся в ответ на просьбу несчастных родителей и сказал: «Он так же жив, как эти птицы на моей тарелке!» В тот же миг петух и курица на глазах обросли перьями, взлетели с блюда, а петух трижды прокукарекал. Перепуганный градоначальник вскочил из-за стола, позвал помощников, и они обрезали верёвку на шее пилигрима, после чего тот открыл глаза и окончательно воскрес. С тех пор белый петух и белая курица стали символами города и постоянно живут в церкви Святого Доминго.

– Виктор, а как отбирают этих кур и петухов? Они что, какие-то особенные?

– Да ничего особенного, кроме цвета и размера. Для любого крестьянина в округе большая честь принести в дар церкви свою самую красивую белую птицу. Кроме того, во дворе церкви есть своя маленькая птицеферма по селекции белых кур. Так что никаких проблем со сменщиками у птиц нет.

– И часто их меняют?

– Каждый месяц, не реже, ведь они живые – им нужен солнечный свет и свежий воздух!

– Получается минимум двенадцать пар за год, – вычисляю я в уме, – они ведь дежурят круглогодично?

– Да нет, что ты, только с мая по сентябрь! Зимой птицы могут перемёрзнуть.

– Вить, а как же яйца? Курицы несутся прямо в церкви? Но как? Ведь нужно громко кудахтать, а это не совсем…

– Уместно?

– Ну да. Ты представь, человек зашёл поговорить с Богом или исповедаться, а в это время раздаётся надсадное кудахтанье несушки!

– Хм… – чешет затылок Виктор, – я об этом как-то не задумывался. Давай спросим!

Мы оглядываемся в поисках того, кому можно задать вопрос, но никого не обнаруживаем.

– Ладно, будем считать, что делают они это в отсутствие прихожан… Лен, ну что ты всё про кур да про петухов? Между прочим, через три километра нам сворачивать к бодеге Хосе Морено – не пропустить бы поворот!

* * *

…Позади городская застава. Раннее утро, дорога свежа и немноголюдна. Три километра проскакивают незаметно. Во время пути Виктор рассказывает мне о своём приятеле Хосе Морено. Видимо, в жизни так выходит, что в друзья подбираются люди со схожими по яркости и количеству крутых поворотов судьбами. Что сам Виктор, что мэр-дворник Хавьер, что бодегейро Хосе – по каждой биографии впору писать книгу.

Сеньор Морено начал свой путь на винный олимп довольно поздно. В сорок лет ему наскучила однообразно-стабильная работа инженера в Барселоне, и он решил вернуться к фамильным корням: заняться виноделием. Его прадед и оба деда когда-то имели обширные виноградники на границе провинций Ла-Риоха и Бургос, а также владели собственными винокурнями и винными погребами. До этого судьбоносного решения Хосе успел пожить три года в Чили, где обучал молодых дорожных инженеров мастерству, побывать хористом в капелле Королевской церкви Сан-Исидоро в Мадриде и стать почётным патроном творческой ассоциации молодых художников-натуралистов (тех, кто работает с природными материалами: камнями, корнями, ракушками). Сейчас бодегейро Хосе Морено хорошо известен в узких кругах сомелье и виноторговцев. Он один из самых богатых виноделов Испании.

– В общем, сама всё увидишь, – завершает свой краткий рассказ Виктор.

Приземистое двухэтажное здание из красного кирпича с плоской черепичной крышей окружено узкой тенистой аркадой, вдоль которой выставлены бочки и бочонки самых разнообразных форм, размеров и оттенков – настоящий музей бочек! Идеально выстриженный газон украшен живописными развалами камней, геометрическими кустами и каменными чашами с пёстрыми петуньями. Входим вовнутрь. Тихо. Прохладно. В просторном холле главное место занимает стойка сомелье с десятками хитрых приспособлений и обширным арсеналом бокалов. Задняя стена сверху донизу увешана грамотами и сертификатами в рамках. На длинной полке – медали, кубки, вымпелы и прочие награды. В застеклённых витринах мерцают бутылки, возраст которых явно исчисляется веками. Приветливый юноше приглашает нас присесть на мягкий диван и говорит, что хозяин будет с минуты на минуту. Мы с Виктором листаем толстую книгу отзывов – на её страницах вязь из разных языках, встречаются даже иероглифы и кружевные арабские письмена. Интересно, попадётся ли хоть одна русскоязычная запись?

Не проходит и пяти минут, как в комнату входит лучащийся жизнелюбием и бьющей через край энергией сеньор. Он не молод, но в глазах столько огня, что это вызывает невольное желание подобрать живот, расправить плечи и радостно выкрикнуть: «Буэнос диас, сеньор Морено!» Что я и делаю.

Меня не перестаёт удивлять способность европейского агрария сочетать в себе черты уважающего традиции фермера, практичного коммерсанта и гостеприимного хозяина. Эти свойства характера я наблюдала у сыроваров и виноделов, изготовителей ветчины, колбас, бальзамического уксуса и оливкового масла в Италии, Хорватии, Франции и Черногории. Всё это в полной мере можно отнести и к Хосе Морено. Но есть кое-что ещё. Когда делом занимается талантливый, по-настоящему творческий человек – любой технологический процесс превращается в поэму, а обычный ритуал возводится в ранг священнодействия. Виноделием в Ла-Риохе никого не удивишь: в провинции зарегистрировано более 18 тысяч виноградарей, 100 тысяч частных виноградников и почти две сотни винодельческих хозяйств. Однако сеньор Морено подходит к процессу творчески. Его бодега не просто место, где разливаются, зреют и выдерживаются вина, но и настоящий музей истории виноделия плюс художественная галерея. Из необычных корней винограда сотворены диковинные скульптуры с оригинальными названиями: «Танцующая девушка», «Слеза старика», «Рождение лозы». В бодеге Хосе Морено работает штатный дизайнер. Да и сам хозяин, бывает, лично подбирает замысловатые корни, в которых видит будущий образ.

Мы спускаемся ещё глубже. Прохладные подвалы бодеги смыкаются с подземными пещерами, их скалистые стены мерцают кварцевыми пластами, сочатся грунтовыми водами, местами покрыты благородной плесенью. Всё это великолепие искусно подсвечено, а пространство бодеги идеально организовано: есть здесь и раритетные ручные орудия средневековых виноделов, и уютные дегустационные площадки, и кинозал со специальной фильмотекой.

Хосе Морено работает как с виноградом, выращенным в собственном хозяйстве, так и с материалом других виноградарей. В подвалах бодеги хранится более 500 бочек вина, ещё 30 тонн зреют в полуторатонных кегах. Некоторые бочки с торцов расписаны сюжетами, отражающими разные стадии приготовления вина: вот юная крестьянка срезает с лозы налитую кисть винограда, вот обнажённый по пояс мужчина давит созревшие грозди в каменном чане (как герой Адриано Челентано в фильме «Укрощение строптивого»), вот винодел снимает пробу вина из медного ковша, а сотрапезники дружно смыкают стаканы.

Но пора приступать к главной части экскурсии – дегустации. По старой дубовой лестнице поднимаемся из подземелья в верхний зал. Сомелье приготовил уже специальный столик, на котором выставлены несколько бутылок, бокалы и тарелка с тапасом.

– Итак, все вина по степени выдержки делятся на четыре группы, – объясняет хозяин бодеги, – «ховен», «крианца», «резерва» и «гранд резерва». «Ховен» – самое молодое вино, без выдержки, разрешено к продаже на следующий после сбора урожая год.

Мы отпиваем по глотку из бокалов и перекатываем, как опытные дегустаторы, жидкость по нёбу. Сомелье услужливо придвигает металлическую миску. Я вопросительно гляжу на Виктора.

– Сюда нужно сплёвывать то, что попробовал, – говорит он, – но я считаю это святотатством, – и он глотает согретый во рту напиток.

– Это «крианца», – продолжает Хосе, показывая другую бутылку, – выдерживается в дубовой бочке минимум год. Мы используем бочки из американского дуба, они придают вину особый оттенок. Такое вино можно продавать через два года после сбора урожая.

Мы снова отпиваем из бокалов, и снова миска остаётся пустой.

– «Резерва» – после года выдержки в бочке его разливают в бутылки и хранят ещё два года. То есть продавать можно не ранее чем на четвёртом году выдержки. Но мы обычно увеличиваем срок выдержки на полгода или год, в зависимости от результатов промежуточной дегустации.

Мы понимающе киваем и по-прежнему игнорируем железную миску.

– И наконец, «гранд резерва» – самое высококачественное, выдержанное вино, вызревающее два года в дубовой бочке и ещё три – в бутылях. Разрешено к продаже на шестом году выдержки. Редкие коллекционные вина выдерживаются и десять, и пятнадцать лет. Каждый год вкус их меняется.

Напиток, который мы пробуем на этот раз, обволакивает терпкой волной язык и нёбо и растворяется во рту сам собой, так что мыслей о плевательнице даже не возникает.

Сомелье подвозит ещё одну батарею бутылок, а Хосе невозмутимо продолжает:

– По цвету, происходящему от сорта винограда, вина делятся на «тинто», «бланко» и «кларетто».

– Красное, белое и розовое, – переводит порозовевший Виктор, осушая очередной бокал.

– Сеньор Морено, а какие вина предпочитаете вы? – пробую я разбавить дегустацию беседой.

– В своих пристрастиях я консервативен, – отвечает бодегейро. – К рыбе и морепродуктам я выбираю белое охлаждённое молодое вино, к мясу – хорошо выдержанное красное.

– Как часто вы употребляете вино? – Виктор переводит, но, похоже, Хосе не понимает вопроса. Друг терпеливо и подробно растолковывает ему суть.

– В обед и ужин, в зависимости от погоды, события и самочувствия. – Теперь уже я не совсем понимаю ответ.

– Короче, когда хочется и сколько вздумается, – резюмирует Виктор.

Далее бодегейро рассказывает про купажирование и сертификацию, про международные конкурсы и конкуренцию с бордосцами, про фамильные секреты и винный шпионаж… Сомелье не забывает аккомпанировать хозяину новыми порциями вина в наших бокалах. Металлическая миска-плевательница так и остаётся стерильно чистой, блестящим укором сверкая на краю столика.

В конце экскурсии-дегустации нас ждёт сюрприз. Хоть я и была заранее осведомлена, что сеньор Морено – разносторонне одарённый человек, но всё равно не ожидала ничего подобного. Выйдя в середину зала, гордо приосанившись, он затягивает красивую национальную песню. Голос у Хосе оказывается классическим, оперным тенором – в гулкой акустике бодеги звучит волшебно!

В заключение бодегейро дарит нам по бутылке коллекционной риохи и охотно позирует для общей фотографии. Вот уж поистине «на каждого мудреца довольно простоты». Будучи одним из богатейших виноделов Испании, сеньор Хосе Морено в жизни остаётся скромным, открытым человеком, а, по словам Виктора, он ещё и верный, надёжный друг.

Часть 4. Кастилия

Старая Кастилия

Попрощавшись с гостеприимным и талантливым сеньором Морено, идём дальше. Спустя час пересекаем границу с соседней провинцией Бургос, входящей в состав самой большой в Испании автономной области Кастилия и Леон. Виноградники постепенно уступают первенство золотым пшеничным полям. Если бы не ощутимая холмистость и очертания гор на горизонте, их запросто можно было бы принять за среднерусское раздолье. При ближайшем рассмотрении, правда, обнаруживаются и другие отличия: пылающие острова диких маков вместо зарослей пырея и крапивы, хрусткая каменистая дорога вместо тучного чернозёма и терпкий настой иного, чем в России, разнотравья, разлитый в раскалённом добела воздухе. Всю дорогу до Белорадо мой спутник с носом и ушами цвета «тинто», воодушевлённый дегустацией, продолжает рассказ об особенностях испанского виноделия и винопития.

– Если говорить об искусстве потребления вина в Испании – а это, несомненно, искусство! – Виктор назидательно поднимает палец вверх, – стоит отметить важный момент: здесь практически не пьют никакого другого вина, кроме сухого.

– Что, везде и повсюду? – преувеличенно удивляюсь я.

– Ну… я не беру каталонцев – они, как и французы, любят всякие шипучки и фруктовые компоты, поэтому пьют свои кава[59] и сангрию[60]. Не беру басков с их кислятиной чаколи и яблочным сидром.

– Кого ты ещё не берёшь? – спрашиваю у патетически размахивающего руками друга.

– Ещё не беру южан, подверженных влиянию мавров: мускаты Валенсии, сладкие вина Кордовы, херес из Кадиса и малага из Малаги… Я ничего не имею против их вин, но, согласись, Испания – это, прежде всего, отменные сухие вина!

– Полностью с тобой согласна! – уверяю я громогласного поборника сухих вин.

– В Испании в принципе не бывает плохого вина – испанцы просто не умеют его портить!

– О да, это я успела заметить! – Мы не раз пробовали простые вина из безымянных бутылок и кувшинов и никогда не были разочарованы их вкусом.

– Домашние вина отличаются от промышленных исключительно объёмом производства и отсутствием акцизных марок, что, в общем-то, и не требуется, когда речь идёт о камерном застолье. Всех виноделов знают по именам. И не дай бог имя своё опорочить! Вместо винных марок часто используются названия типа «тинто резерва от Хосе Морено урожая такого-то года». И эта характеристика порою значит больше, чем сложная маркетинговая стратегия крупных, но безымянных винзаводов.

Роль имени в Испании, особенно в провинции, трудно переоценить. Чем меньше городок, тем весомее значение репутации. Люди целыми семьями из поколения в поколение ходят в одну и ту же карнесерию, панадерию или вердулерию[61]. Они берут вино в «своей» бодеге, обедают в «своём» трактире и пьют кофе только в «своём» баре, не изменяя привычкам на протяжении всей жизни. В этом постоянстве и оценка качества, и благодарность за искусно выполненную работу, и дружеские отношения – закономерное следствие подобной приверженности.

– Испанцы считают, что вино без закуски – всё равно что драгоценный камень без оправы! – продолжает велеречиво Виктор. – Но так же, как по-настоящему ценный камень не нуждается в вычурной оправе, так и достойное вино не требует сложного гастрономического сопровождения.

Испанский стол и вправду в основе своей прост и незатейлив, но при этом невероятно вкусен!

– Вот возьмём, к примеру, кухню Ла-Риохи.

– Давай возьмём!

– Она базируется на сочетании овощей, в изобилии здесь произрастающих, и нежного молодого мяса, – вещает Виктор, не замечая моего сарказма. – Спаржа и сладкий перец с куском ягнятины на косточке или телячьим стейком – вот тебе классическое блюдо к риохе. Фаршированный грибами перец, картошка по-риохски с чоризо или острая баранина с фасолью…

– Слушай, Виктор, по-моему, ты голоден. – Я перебиваю захлёбывающегося слюнями рассказчика. – Не поискать ли нам место, где можно перекусить?

– О, а это мысль! – оживляется мой спутник, и мы сворачиваем в ближайший трактир, чтобы оправить драгоценный винный камень Хосе Морено.

…Слаб человек и в своей слабости беззащитен и уязвим. Падок до простых телесных радостей и мирских соблазнов. Но одновременно очень силён, порой даже сам не представляя насколько. Его сила заключается не в физической выносливости и крепости мышц (хотя и это тоже немаловажно), а в способности совершать крупные поступки вопреки всему: страху, лени, общественному мнению, собственным слабостям и даже железобетонному постулату о том, что это невозможно, потому что этого не может быть никогда.

Путешествие – вот время и место, где сила и слабость человека соединяются вместе, вступая в трудновообразимый, но невероятно продуктивный альянс. Отправляясь в дорогу, путешественник доверяет свою жизнь причудливым поворотам судьбы, случайным попутчикам, непредсказуемым обстоятельствам. Со всех сторон его окружает неизвестность, а путь изобилует рисками и вызовами. Такое странствие превращается в настоящее приключение, подлинное испытание для тела, духа, души… Но, проходя эти повороты, встречаясь с незнакомцами и попадая в непривычные для себя условия, рискуя и принимая вызовы, путешественник обретает редкую возможность что-то понять в себе и людях, измениться и изменить мир вокруг, сделаться сильнее, добрее, честнее, свободнее…

Каждый путь и путь каждого – это всегда эксперимент, результат которого заранее неизвестен. Собственно, как и вся жизнь…

* * *

Старая Кастилия… Слышится в этом имени и стук кастаньет, и хруст костей инквизиции, и удары кастетов, и величавое созвучие со словом «кастелло» – замок. Это земля древних и знатных родословных, причастность к которым мечтал бы обнаружить в своём генеалогическом древе любой испанец. Это исходная точка Реконкисты и центр объединения Испании в единое королевство. Это родина языка, на котором говорит сегодня полмиллиарда человек. Наконец, это средоточие национального самосознания испанцев, историческая колыбель их национальной гордости, перерастающей порою в национальную спесь и надменность. Что поделать, наши недостатки часто переходят в разряд достоинств, как и наоборот.

Вспомним на минуту эпизод из истории про Дон Кихота великого кастильца Сервантеса. Когда благородный идальго в плену романтических иллюзий принял постоялый двор за рыцарский замок, то обратился к его хозяину: «… О достопочтенный кастелян!» Так называли раньше управителя замка. Неграмотный, безродный человек был несказанно польщён таким к себе обращением, ибо усмотрел в нём указание на старокастильские корни, а значит, поднялся в собственных глазах на невероятные высоты самооценки.

Хронология развития Кастилии и Леона раздвигает рамки научной истории, превращаясь в диковинные, почти мистические хитросплетения имён, дат, событий и судеб.

Сформированное в IX веке королевство Кастилия в результате череды династических браков и завоевательных походов разрослось, захватив бо́льшую часть Пиренейского полуострова. Порабощённые или поглощённые мирно земли образовали кастильскую корону. Датой её возникновения принято считать 1230 год, когда кастильский король Фердинанд III был коронован на Леонский престол. Слились два могущественных королевства, способных, сплотившись, покорить все остальные. По мере завоевания новых земель титул короля дополнялся перечнем завоёванных владений. В XIII веке после очередных захватов он звучал так: «Король Кастилии, Леона, Толедо, Галисии, Мурсии, Хаэна, Кордовы, Севильи, Лорд Бискайский и Молинский…» – и далее следовало перечисление менее крупных территорий. 1469 год был ознаменован эпохальным династическим объединением Кастилии и Арагона: Изабелла Кастильская вышла замуж за Фердинанда Арагонского, что привело в 1516 году к образованию единого государства Испания. Много позже, в 1833 году, королевским декретом Испания была поделена на 49 провинций по историческим регионам, не имеющим юридического статуса. Исторический регион Леон оказался составлен из провинций Леон, Саламанка и Самора. Регион Старая Кастилия включал в себя Бургос, Сорию, Сеговию, Авилу, Вальядолид, Паленсию, Логроньо и Сантандер. В 1850 году Вальядолид и Паленсия были переданы Леону. Наконец, в 1983 году два исторических региона Леон и Старая Кастилия были объединены в автономную область Кастилия и Леон, существующую и поныне. Тогда же город Логроньо стал столицей отдельной провинции Ла-Риоха, а Сантандер – Кантабрии. В разные времена столицами Кастилии были Овьедо, Леон, Бургос, Толедо, Севилья, Вальядолид…

Но Старая Кастилия – это не только ветвистые родословные, путаные хроники баталий, переходящие территории и блуждающие столицы. Это ещё и крошечные городки-деревушки, на улицах которых так же, как века назад, можно встретить крестьянина с осликом, молочницу с медным бидоном в тени дерева, сухих строгих старух в чёрном, молящихся обречённо и неистово. Именно такой поистине старой Кастилией предстаёт перед нами Сан-Хуан де Ортега[62] – «крапивный» городок, но только по названию. Ни зарослей бурьяна, ни чертополоха, ни крапивы мы не наблюдаем. Опрятная площадь, старая заплатанная часовня, кривая улочка в несколько домов с достоинством противостоят разрушительному влиянию времени.

Сан Хуан был одним из учеников святого Доминго, продолжившим дело учителя. Его стараниями был основан августинский монастырь и церковь при нём. Население городка всего три десятка человек, но монастырский альберг вмещает вдвое больше. Оставив рюкзаки в полупустом приюте, мы с Виктором возвращаемся в церковь Сан-Николас де Бари. Никого нет. В углу аккуратным шалашиком сложены средневековые турнирные копья, служащие теперь древками для парадных хоругвей. В узкое цветное окошко скребутся ветки разросшегося орехового дерева.

С этой неприметной церковью в маленькой кастильской деревушке связана одна история из жизни королевы Изабеллы Кастильской. Долгое время она не могла родить наследника: для укрепления престола нужен был мальчик. Набожная королева (её называли в народе Изабелла Католичка) узнала, что в столь деликатном вопросе может помочь молитва в церкви, в которой служил отец Хуан де Ортега. Туда в 1477 году она и совершила своё одинокое паломничество. Несколько дней женщина горячо молилась, и молитвы её были услышаны: на следующий год в королевской семье появился долгожданный наследник – сын Хуан, названный так в честь настоятеля монастыря. Увы, королевскому отпрыску не суждено было исполнить возлагаемые на него надежды и чаяния престолонаследия, он умер в возрасте девятнадцати лет. В церкви Сан-Хуан де Ортега до сих пор хранится готический балдахин, подаренный королевой святому Хуану в благодарность за исполнение её страстного желания о зачатии мальчика.

Скрип входной двери нарушает наше уединение, в церковь тихо входит беременная женщина. Меня берёт оторопь – до чего она похожа на Изабеллу Кастильскую, портрет которой я рассматривала накануне. Печальные цвета морской волны глаза, мягкие пшеничные кудри, собранные в узел, прозрачный румянец на нежной молочной коже. Судя по одежде, она пилигрим. Женщина опускается на колени перед Богородицей и шёпотом молится.

На выходе, не в силах сдержать любопытства, я обращаюсь к ней. Марта из Дании, как мы и предполагали, идёт Путем Сантьяго, а начала свое паломничество в Логроньо.

– Марта, ты знаешь о том, что очень похожа на королеву Испании Изабеллу Кастильскую? – спрашиваю я её. В ответ Марта лишь смущённо улыбается и пожимает плечами: нет, не знает.

– А ты в курсе, что королева Изабелла тоже была здесь и молилась в том же самом месте, что и ты, только более пяти веков назад? – задаёт вопрос Виктор.

Женщина снова отрицательно качает головой, не понимая, что мы от неё хотим. Тогда мы спрашиваем о том, о чём спрашивают обычно друг друга все пилигримы при знакомстве:

– Почему ты идёшь Камино? Что позвало тебя в дорогу?

И вот что она рассказывает по дороге в альберг.

– Мне 34 года, из них четырнадцать я очень хотела детей, но не могла забеременеть. Врачи в один голос твердили, что это невозможно. А муж говорил: «Как Бог даст». Я прошла все виды обследования и лечения, но безрезультатно. А год назад увидела сон. Будто бы иду по длинной незнакомой дороге, сама не понимая, куда и зачем. Иду долго, до самой темноты. На лесной поляне, где я собираюсь заночевать, ко мне подходит женщина в белом, кладёт руку на мой лоб и говорит: «Шагами измеришь скорбь». А потом указывает на небо, я поднимаю глаза и вижу чёткие очертания Млечного Пути. После этого сна я прошла Путь Сантьяго. А полгода назад поняла, что беременна. И сейчас снова иду Камино, чтобы выразить свою благодарность за это чудо.

– Невероятно! – Я изумляюсь не только внешней похожести двух женщин из разных эпох, но и поразительному сходству их женских историй. – А ты не боишься? Всё-таки уже приличный срок.

– Нет, не боюсь, – отвечает Марта, нежно поглаживая свой заметный животик. – Когда по-настоящему веришь – ничего не страшно.

Ответ, достойный королевы!

Чесночный суп

Вернувшись в альберг, Виктор сразу же по-хозяйски отправляется на кухню, чтобы приготовить чесночный суп. Оказывается, довольно долго он служил в этом приюте и лично был знаком с легендарным госпитальером – отцом Хосе Мария. Про него не так давно был снят документальный фильм: бельгийские кинематографисты специально приезжали в Сан-Хуан де Ортега, настолько колоритна и неординарна была личность дона Хосе. Например, побудку пилигримов он осуществлял таким образом: в спальни были выведены динамики, из которых ровно в шесть утра начинала литься классическая музыка. Ещё в приюте жил большой умный пёс, который каждое утро провожал паломников за ворота городка, а иногда доходил вместе с ними и до Бургоса, а потом возвращался назад. На его ошейнике была бляха с выбитым на ней адресом приюта, многие пилигримы знали его в лицо. Пёс этот был так же стар, как и его хозяин. К сожалению, три года назад отца Хосе не стало. Однако многие из заведённых им правил действуют и сейчас. Одно из них – ритуал приготовления и совместного поедания «сопа де ахо»[63], традиционного блюда пилигримов. Сейчас в альберге нет постоянного госпитальера, а в церкви – священника. Поэтому мессу по воскресеньям и праздникам служит отец Педро из Бургоса, а чесночный суп готовит кто-то из волонтёров.

Сопа де ахо – простое сытное блюдо испанских крестьян и бедняков. Современные рестораторы, очарованные популярностью этого супа, поспешили включить его в меню, напичкав эффектными деталями и ненужными сложностями. Но Виктор собирается приготовить аутентичный суп без новомодных ресторанных излишеств.

– Вот смотри, продукты очень просты. – Мой друг в переднике выглядит более чем убедительно. – Чеснок, старый, можно чёрствый хлеб или сухари, оливковое масло, хамон, красный перец и бульон. Всё.

– Какой бульон – важно?

– По сути, нет, ведь кредо блюда – практичность и экономичность. Так что можно брать любой. Нам вот принесли говяжьего бульона – значит, будем делать на говяжьем.

Вокруг Виктора начинают собираться оголодавшие пилигримы, не без любопытства наблюдая за его манипуляциями. Он красивой тонкой струёй наливает оливковое масло на раскалённую чугунную сковородку, кажется, сохранившуюся в наследство от отца Хосе.

– Чеснок режешь ломтиками и опускаешь в масло.

Дольки чеснока, соприкоснувшись с горячим маслом, превращаются в мягкие кремовые лепестки и издают головокружительный аромат.

Виктор ловко вытаскивает чеснок в отдельную миску, а на его место помещает хамон. Аромат чеснока окаймляется аппетитным запахом слегка поджаренного копчёного мяса, вызывая у всех без исключения рефлекс собаки Павлова. Когда кусочки хамона становятся почти прозрачными, повар вынимает и их.

– Теперь в масло, напитавшееся вкусом и ароматом чеснока и хамона, выкладываешь хлеб. – На сковороду высыпается наполненная с верхом миска разносортного, порезанного кубиками хлеба. В эту горку пошли запасы всех пилигримов, остановившихся сегодня в приюте.

Через несколько минут хлеб превращается в золотистую россыпь гренок. Тем временем в ведёрной кастрюле закипает бульон. Туда Виктор виртуозным жестом фокусника всыпает щедрую горсть красного молотого перца.

– Не многовато? – с сомнением спрашиваю я и тут же прикусываю язык под испепеляющим, не хуже жгучего перца, взглядом мастера.

– Не многовато! Готовь лучше тарелки.

Мы вместе с беременной Мартой и другими женщинами накрываем на стол. Паломники вытаскивают из рюкзаков свои припасы.

– Теперь остаётся всё смешать. – Виктор подходит к кульминации кулинарного мастер-класса. Острый бульон вбирает в себя и мягкий чеснок, и прозрачные ломтики хамона, и жареную хлебную гущу. Над кастрюлей вздымается облако пара, но, придавленное тяжёлой крышкой, остаётся бунтовать внутри кастрюли.

– Ещё что-то нужно? Может, зелени?

– Ну, если тебе так уж хочется, покроши немного, – снисходительно разрешает повар, уверенный в том, что теперь его творение уже ничем не испортишь. – В ресторанах так и норовят что-нибудь добавить, то яйца пашот, то веточку тимьяна или мяты, то гренки. Но на мой вкус – это уже излишества. Настоящий сопа де ахо у нас вот здесь. – И он торжественно снимает кастрюлю с плиты.

– Виктор, можно я буду помогать тебе разливать суп?

– Нужно! – великодушно разрешает повар.

Мы вместе идём вдоль стола – Виктор несёт огромную горячую кастрюлю, а я старой помятой поварёшкой зачерпываю оттуда аппетитную огненную гущу и раскладываю по тарелкам. Последней накладываю себе, но в кастрюле ещё остаётся довольно супа для добавки всем желающим.

…Вот именно здесь и сейчас, в этот краткий миг Вечности, в игольной точке планеты, ртутным шариком повисшей в бескрайней Вселенной, раскладывая по тарелкам чесночный суп из общей кастрюли, запуская ложку в его пылающую гущу, сидя за длинным столом с такими разными людьми, ты вдруг отчётливо осознаёшь простую истину, что в глубине своего существа ты един со всеми. Ты неподвластен времени, освобождён от оков одиночества, от привычного отчуждения и границ. Ты свободен от своих страхов: от страха жизни, ибо понимаешь, что ты и любой другой человек – одно целое, и от страха смерти, ибо видишь, что бытие и небытие разделяет лишь тонкая, почти иллюзорная плёнка – один вдох, один удар сердца. Определённо прав был отец Хосе Мария, усаживая пилигримов за одним столом и за общим котлом чесночного супа…

…Кастилия жестока и беспощадна: печёт, испепеляет и выжигает дотла, поджаривает на раскалённой сковороде дороги, иссушает знойными ветрами или удушливым безветрием. Вокруг, насколько хватает взгляда, поля, поля, поля… Негде укрыться от зноя и палящего солнца, которое с инквизиторской жестокостью жжёт все живое на мили вокруг. Ни дерева, ни кустика – никакой тени, только редкие стога сена по окраинам полей. Ржаво-красная земля растрескалась, при каждом шаге из-под ног вздымается облачко розовой пыли. Смешиваясь с потом, она оставляет на лице боевую раскраску индейцев. Останавливаться нельзя – можно сгореть заживо. И мы идём…

Проходим в режиме марш-броска вымерший Ахес, мост над высохшим ручьём, лабиринты Атапуэрки, обнесённую колючей проволокой военную базу, скалистый гребень с Крестом, развилку у Орбанехи… Идём вдоль взлётной полосы аэропорта, мимо стен картезианского монастыря и входим, наконец, в черту города.

История Эль Сида

Почти пять веков Бургос был столицей Старой Кастилии, собрав у себя все её мрачные замки и крепостные ворота, башни и решётки, гербы и копья, распятия и гробницы. Здесь, среди остроконечных шпилей и шершавых камней, в тёмных лабиринтах улиц, в тусклом сумраке старых дворцов, витает неистребимый временем дух рыцарства, граничащего с бунтарством, дворянства, не чуждого разбоя и интриг, пылкой преданности и холодного коварства. Именно здесь и мог родиться испанский национальный герой Эль Сид Кампеадор (Победитель) – воитель и авантюрист, заступник веры и хранитель чести, сотканный из сонма противоречий и щедро наделённый людской молвой всеми мыслимыми добродетелями. Подобно тому, как реальный рыцарь Роланд и эпический герой «Песни о Роланде» – это два отдельных персонажа, так же и Сид-Победитель из «Песни о моём Сиде» весьма далек от своего прототипа – кастильца Родриго Диас де Бивара.

Родриго родился примерно в 1050 году (точная дата неизвестна) в десяти километрах от нынешнего Бургоса в семье мелкого дворянина. Однако этот факт оспаривается: отдельные документы свидетельствуют о знатном происхождении будущего героя Испании. Предок его был одним из двух кастильских судей – должность в высшей степени уважаемая и почётная, доступная только титулованным фамилиям. Отец Родриго, инфант, по приказу короля охранял границы Наварры и Кастилии. Молодой Родриго Диас сразу же стал вхож в королевский двор, что для мелкого дворянина исключалось. Относительная образованность – Родриго мог писать и читать, что по тем временам считалось редкостью даже для знати, – сразу же поставила его на ступеньку выше по сравнению с другими – безграмотными придворными. Это обстоятельство также умалчивается в стремлении подчеркнуть народность героя. В последний год жизни короля Кастилии Фердинанда, в 1065 году, Родриго Диас де Бивар был произведён в рыцари. Развязавшаяся после смерти монарха междоусобная война среди его сыновей, оспаривающих территории, вынудила юного рыцаря выбрать себе сюзерена. Им стал король Санчо, унаследовавший Кастилию и сумевший победить двух братьев и захватить их земли. Юный рыцарь был его личным оруженосцем в начале своего пути к высокому званию «кампеадор». При осаде восставшей Саморы Родриго Диас выступал уже в качестве полководца наравне с самим королём Санчо. Но жизнь королей, так же как и простых смертных, подвластна лишь судьбе и Богу. При этой осаде король Санчо бы убит случайной стрелой, и ход истории резко поменялся: на трон объединённой державы взошёл его брат Альфонсо.

Удивительно другое: Родриго Диас де Бивар, правая рука Санчо, принимавший личное участие в пленении Альфонсо, сумел договориться с новым королём, более того, стал одним из его приближённых и главнокомандующим войском. Вряд ли такое было бы по плечу безграмотному мелкому дворянину, а вот хитроумному стратегу и опытному дипломату – да. Художественный образ Кампеадора обогатился сценой, в которой великий полководец вопрошает Альфонсо VI и призывает его поклясться в непричастности к смерти брата. Очень красиво, но нереалистично: как можно клясться в непричастности к смерти противника, против которого выступаешь войной, даже если это родной брат? Неважно – из чьих рук была выпущена смертоносная стрела, важно – кто стоял во главе войска и отдавал стрелкам приказ.

Междоусобные войны, охватившие Испанию в XI веке, не оставляли места глобальному патриотизму. Патриотизм касался лишь интересов собственного владения, отечество сужалось до границ крепостной стены, родина ограничивалась внутренним кругом семьи. Христиане и мавры вступали в альянсы и временные сговоры в упрямом стремлении достичь конкретную сиюминутную цель: поделить добычу, прихватить кусок земли, ослабить заклятого врага. Феодалы Кастилии вели войну с соседними замками с ничуть не меньшим рвением, чем с иноверцами. А иногда ещё ожесточённее, потому что здесь были примешаны личные мотивы и кровные обиды. В одной из таких междоусобиц произошла серьёзная стычка между Гарсией Ордоньесом, влиятельным графом Нахеры, и Родриго Диасом, стоившая последнему слишком дорого. Победа непобедимого Кампеадора обратилась кровной враждой с графом Ордоньесом, сумевшим настроить против него короля. Итог плачевен: в 1081 году Родриго Диас был подвергнут опале, отлучён от королевского двора и публично изгнан из Кастилии.

Хроники повествуют о том, с каким тяжёлым сердцем покидал рыцарь свой опустошённый замок в Бургосе, как слёзы стояли в его глазах, когда он прощался со своей женой Хименой и дочерями. Город провожал его пустынными безлюдными улицами: никто не осмеливался проявить хоть каплю сочувствия или жалости, боясь королевского гнева. Великий воитель предстал живым человеком, способным грустить и страдать, горько обиженным правителем, но не сломленным превратностями судьбы. Теперь ему предстояло завоевать для себя новое «место под солнцем». Сначала он предложил свои услуги каталонским графам, братьям Беренгерам, собираясь защитить их от мавров, но, получив жёсткий отказ, поступил на службу к исламским эмирам в Сарагосе, то есть стал воевать на противоположной стороне. Это было обычным делом в те далёкие времена: христианские рыцари, спасаясь от бедности и преследований королей, часто вынуждены были сражаться в стане противника. В 1082 году в битве при Альменаре Родриго разгромил войска Беренгеров, своих несостоявшихся союзников, став их кровным врагом до конца дней. Именно в это время он получил свое прозвище – Эль Сид (в переводе с арабского «господин»).

Вскоре Эль Сид Кампеадор ввязался в борьбу за Валенсию – лакомый кусок земли, одинаково привлекательный и для мавров, и для кастильцев, и для каталонцев. Одно время он воевал на стороне короля Альфонсо VI, восстановив на время благосклонность сюзерена, но длилось это недолго. Обжёгшись во второй раз, Родриго Диас решил отныне защищать только собственные интересы, не ища больше себе покровителей. Один за другим брал Эль Сид замки и города, требуя от арабских эмиров повиновения. К 1092 году вся Валенсия находилась под защитой Родриго, а два года спустя он получил титул «князь Валенсии», сделав земли мавров христианской территорией. Чтобы ещё более упрочить своё положение и укрепить союз с Арагоном и Наваррой, Родриго Диас выдал своих дочерей замуж за королевских грандов: Кристину – за графа Памплоны Ромиро Санчеса, Марию – за Рамона Беренгера III, племянника лютого врага Беренгера.

Жизнь Эль Сида Кампеадора оборвалась в 1099 году, когда ему было около пятидесяти. Вдова Химена не смогла удержать завоеваний мужа и под натиском мусульман-берберов вынуждена была покинуть Валенсию. Отступление прикрывала армия кастильского короля Альфонсо VI, посмертно и окончательно признавшего великие заслуги своего рыцаря. Даже мёртвое тело Компеадора, привязанное к седлу боевого коня, вселяло в мавров панический ужас, и они в страхе разбегались при виде всадника.

Сейчас останки Сида и его жены Химены покоятся в кафедральном соборе Бургоса. Но герой продолжает жить в сердце каждого кастильца, как идеал столь ценимых им качеств: храбрости, жизненной стойкости и силы духа. Индивидуализм, возведённый в ранг высшей добродетели, в полной мере присутствует и в характере, и во всей жизни Эль Сида, прощая и оправдывая его политическое непостоянство, тактическую хитрость и вынужденный принцип стоять прежде всего за себя.

Менестрель, имя которого не сохранилось в истории, спустя сорок лет после смерти Кампеадора сложил «Песнь о моём Сиде», ставшую поэтическим отражением кастильской истории. Отчасти эта поэма стала подражанием «Песни о Роланде», сочинённой франками чуть раньше. Яркий образец романсьеро – испанского средневекового эпоса – воспевает героя, вознося его до уровня недосягаемости, и вместе с тем наделяет его человеческими чертами, так что каждый испанец может узнать в нём брата или сына. Позже появились и другие авторы, на разные лады восхваляющие национальную гордость – бессмертного рыцаря. Пьесы и оперы, поэмы и переводы, фильмы и театральные постановки увековечили имя Эль Сида, давно перешагнувшее границы Старой Кастилии и современной Испании. В 2003 году был снят испанский мультфильм «Легенда о Сиде». Не хватает только комиксов и мюзикла.

Об уважении испанцев к своему национальному герою свидетельствует расположение его памятника в Бургосе, на одной из центральных площадей города. Мы с Виктором переходим мост Сан-Пабло через Арлансон и упираемся в белокаменный монумент… Ильи Муромца – именно так и выглядит кастилец Эль Сид, в шлеме и кольчуге, с длинным мечом наголо, в развевающемся плаще, верхом на гривастом коне. Он оказывается неожиданно похожим на былинных русских богатырей, что делает его близким и понятным моему славянскому сердцу. Я делюсь своими соображениями с Виктором, на что он глубокомысленно замечает:

– Вообще-то конь был единственным средством передвижения воина, а меч – самым распространённым холодным оружием и в Европе, и на Руси.

– А что ты думаешь по поводу характеров, привычек? Испанский рыцарь и русский богатырь – много ли у них общего?

– Честно говоря, не знаю. – Виктор чешет затылок так, как может это делать только русский мужик, пусть и проживший пару-тройку десятков лет вдали от родины. – Давай рассуждать логически. Мы знаем, что Илья Муромец спал на печи до тридцати трёх лет, зато потом уж мало когда высыпался. Эль Сид, я уверен, никогда не пренебрегал сиестой, то есть получается, в общей сложности спали они примерно одинаковое количество времени.

– И что из этого следует?

– А то: кто как спит, тот так и воюет! – убеждённо заключает мой спутник.

– А я думала: как кто работает, тот так и ест!

– И это тоже верно, – позёвывая, соглашается Виктор. – Но мы-то с тобой очень плотно пообедали, а вот спать – не спали, а нам ещё воевать и воевать!

Мы устраиваемся голова к голове на лавочке в тени дерева и погружаемся в сладкую полудрёму. Спустя минут сорок наступает лёгкое, как дуновение ветерка, пробуждение. Я чувствую себя свежей, отдохнувшей и готовой к любым приключениям.

Улицы Бургоса кружат вокруг центра городской Вселенной – кафедрального собора Богоматери. Его, как отдельный астрономический по масштабам объект, мы оставляем на завтра, а сегодня просто шляемся по провинциальной столице и задерживаем свой взгляд на всём, что того заслуживает. Бургос по местным меркам крупный город, почти мегаполис: в нём живут 180 тысяч человек, но в отличие от своих мегасородичей начисто лишён безликости и хаотичности, свойственной городам-гигантам. Старый город достаточно компактен для того, чтобы легко обойти его пешком.

Вторым потрясением после памятника Сиду становятся монументальные ворота Санта-Марии (Arco de Santa María) – одни из четырёх городских ворот, расположенных строго по сторонам света (трое других – Сан-Хуан, Сан-Эстебан и Сан-Мартин – значительно скромнее). Эти ворота – всё, что осталось от крепостной стены, окружавшей некогда столицу Кастилии. Раньше на месте ворот Девы Марии находилась простая каменная арка, через которую юный рыцарь Родриго Диас де Бивар сначала входил в Бургос, а затем, будучи прославленным, но опальным Кампеадором, покидал его. Увенчанные большими и малыми башенками, изрешечённые щёлочками бойниц, украшенные скульптурами отцов города и знатных особ ворота похожи на отдельный замок. В пантеоне фигур соседствуют граф Диего Родригес Порселос (основатель Бургоса), Эль Сид Кампеадор и император Карл I, в честь которого и были воздвигнуты ворота.

Дворцов в Бургосе видимо-невидимо. Сложно выговорить, не то что запомнить их названия! Это неудивительно, ведь долгое время здесь находился королевский двор и политический центр кастильской короны. Знатные испанцы стремились обзавестись фамильными резиденциями по соседству с королевскими покоями. Не всем дворцам уготована достойная участь. Одни блещут фасадами и хранят в своих залах музейные экспонаты и бесценные реликвии, к которым у испанцев трепетное отношение. Другие, утратив былое величие, поделены на квартиры и заселены многодетными кастильскими семьями. На первых этажах таких «дворцов» можно увидеть грубо сваренные решётки, охраняющие склады, и мраморные колонны, вздымающиеся из угольных куч или сложенных штабелями коробок. В некоторых экс-дворцах расположены сейчас банки и солидные офисы. Есть особый шик в том, чтобы принимать клиентов под ренессансными сводами, в окружении стрельчатых арок и средневековой геральдики.

Один из них – Дворец Коннетаблей (Palacio de los Condestables/Casa del Cordón) – мы осматриваем с особым пристрастием: всё, что связано с темой путешествий и географических открытий, представляет для меня жгучий интерес. А здесь католические короли Изабелла и Фердинанд принимали Христофора Колумба после завершения его второго похода в Америку. Этот дворец называют ещё Верёвочным благодаря декору портала: на гербах первых его владельцев – Фернандеса де Веласко и Менсии де Мендосы – присутствует сложный орнамент из верёвок. Сейчас Верёвочный дворец находится в собственности Сберегательного банка Бургоса, который содержит ещё и культурный центр, соседствующий с ним под одной крышей.

Площадь Свободы (Plaza de la Libertad), на которой расположен Дворец Коннетаблей, когда-то была главной рыночной площадью Бургоса и также носила прозвище Верёвочная. Сейчас городской рынок перенесён чуть в сторону. В двух шагах от эпицентра культурной и финансовой жизни Бургоса торгуют риберой[64], иберийской свининой, свежей зеленью и живыми улитками. Но только с утра. В сиесту закрыто всё, включая музеи и банки.

Чем ещё поражает меня Бургос? Невиданным количеством памятников всех эпох, от старинных монументов до современных скульптур, отражающих бытовые сценки из жизни горожан. Вот лишь некоторые, повстречавшиеся нам по пути: памятник гончару, регулировщику дорожного движения, точильщику ножей, торговке каштанами, памятник пожилой кастильской паре в национальных костюмах, девушке с зонтом, монаху и мальчику в плаще принца, танцующим детям, читающему газету старику… Это не считая исторических монументов, посвящённых великим людям Кастилии и персонажам испанского эпоса. Одних только памятников пилигримам полдюжины. Возле альберга – скульптура паломника с больной ногой. Он присел на камень и склонился над раной. На лице – страдание. Возле этого памятника любят фотографироваться его «товарищи по несчастью» – пилигримы с растёртыми пятками, вывихнутыми лодыжками и опухшими суставами. Другой железный паломник – прокажённый – сидит на лавке, весь в болячках и язвах. Эти его неровности кожи ужасно привлекают любопытных детей, которые расковыривают их в неосознанном стремлении познать мир, за что подвергаются брезгливым окрикам мамаш и нянь. Возможно, появление этого памятника связано с существованием Королевской больницы, созданной по распоряжению короля специально для больных богомольцев, и монастырского лепрозория Святого Лазаря. Но внимание к пилигримам выражается не только в скульптурах, больницах и странноприимных домах, но и в отношении самих бургосцев. Как приятно, когда на вопрос о местонахождении очередной достопримечательности мы получаем не только подробный ответ, но и пригоршню спелой шоколадной черешни, горячей от солнца и рук пожилой кастильянки.

Папамоскас – пожиратель мух

– Подъём! – громогласно командует Виктор, прервав мой героический сон, в котором я скачу на лошади с развевающейся гривой рядом с бесстрашным Эль Сидом.

– Зачем так рано? Мы же решили остаться на день, – недовольно ворчу я, натягивая одеяло на голову.

– Если хочешь спокойно посмотреть собор, вставай! – Мой друг решительно стягивает одеяло обратно с головы. – Через пару часов там будет не протолкнуться.

Приходится подчиниться. Авторитет Виктора для меня непререкаем. Ещё ни разу его советы и наставления не подводили в дороге, делая путешествие безумно интересным, необычным и при этом по-мужски рациональным и организованным. Да что говорить – с моим спутником я чувствую себя «как за каменной стеной», как бы банально это ни звучало. Я вдруг вспоминаю Агнету: смогла бы она довериться незнакомому мужчине? Наверное, теперь смогла бы. Интересно, что она делает сейчас? Уволилась ли с должности? Начала ли шить театральные шторы?

– Лен, ну что ты копаешься? – Виктор ставит передо мной чашку кофе, совсем как Агнета в Ронсесвальесе.

Мы наскоро завтракаем и спешим к бургосскому центру Вселенной – кафедральному собору Богородицы (Catedral de Santa María de Burgos).

…Нежное кастильское утро. Солнце только просыпается, окрашивая кремовой пастелью крыши домов и макушки башен. Крепость на холме озарена оранжевым светом – таким мягким и чистым, что даже не верится, что уже через час небо закипит от зноя. На утреннем бархате вырастают ажурные шпили собора. Они напоминают точёные золотые зубцы королевской короны. С другого ракурса – засушенные стебли чертополоха с каменными зазубринами. А вот теперь – мачты средневековой каравеллы, украшенные праздничными флажками. По мере приближения и кругового обхода громада собора разворачивается перед нами, являя всё новые образы и ассоциации. Наверное, можно часами ходить вокруг, представляя, что происходило возле этих стен раньше, какие события вершились под сенью готических башен и взмывших в небо шпилей.

Бургосский собор Богородицы – лакомый объект изучения для учёных, неисчерпаемый источник вдохновения для художников. Постичь его величие так же невозможно, как невозможно охватить взглядом весь его облик целиком. Поэтому приходится довольствоваться отдельными фрагментами, самодостаточными художественными образами и законченными историями. А для того, чтобы слой за слоем, шаг за шагом рассмотреть и изучить собор глубже, нужно приехать сюда раз сто, а лучше родиться и прожить пару-тройку жизней в Бургосе.

Первый камень в строительство собора Богоматери был заложен в 1221 году руками епископа Маурицио, прибывшего в Бургос вместе со своей воспитанницей Беатрис Швабской, ставшей впоследствии женой Фердинанда III. Королевская чета также принимала участие в возведении храма, осуществляя величайший надзор. Память об основателях собора закреплена в центральной его части: гробница епископа расположена на западных хорах среди ста трёх ореховых кресел; статуи короля и королевы в нарядных мантиях – у входа в клуатр.

Кружевная Южная роза над воротами Сарменталь струит тихий свет из почти заоблачной выси. Стрельчатые своды и звёзды куполов теряются где-то вдали, унося за собой в мир обетованный. Часовни и капеллы соперничают друг с другом в изяществе резьбы, роскоши материалов и богатстве убранства. Со временем глаз начинает привыкать к вычурному изобилию, усматривая в этом стремление подчеркнуть яркость духовных переживаний, раскрасить чёрно-белую обыденность «мрачного средневековья».

Одно из неожиданных открытий – знакомство с творениями Хиля де Силое[65] – мастера скульптурных надгробий и ретабло[66]. Дерево, мрамор и алебастр в его руках превращались в податливый пластичный материал, подчиняющийся воле художника. Если могилы в принципе могут быть красивыми, то это, безусловно, заслуга Хиля де Силое. Люди, погребённые в его саркофагах, кажутся спящими, а пропасть между жизнью и смертью сглаживается. Не случайно самой прекрасной могилой не только Испании, но и всей Европы считается выполненное им надгробие Хуана II и Изабеллы Португальской в монастыре Мирафлорес. В соборе Богородицы можно увидеть несколько шедевров Хиля де Силое: гробницу епископа Алонсо де Картахены, алтарь часовни Святой Анны, врата Коронерия и три ретабло капеллы Коннетабля.

А вот гробница Эль Сида Кампеадора и его жены Химены проста и лаконична: скромная каменная плита прикрывает многострадальные останки героя, обретшего окончательный покой лишь в 1919 году. Но местоположение – под куполом средокрестия – говорит о многом. Прочитав короткую надпись: «здесь лежит Эль Сид Кампеадор», мы с Виктором проникаемся мыслью о том, что истинному герою ни к чему пышные посмертные почести. Людская память и так окружила историю жизни Родриго Диаса де Бивара героическим ореолом, народной любовью и почитанием.

Знаменитый сундук Сида стоял когда-то прямо на полу, но потом его подняли и укрепили железными скобами на безопасной высоте, во избежание растаскивания на сувениры и порчи от многочисленных прикосновений рук почитателей. Сундук знаменит тем, что спас своего обладателя, когда тому пришлось туго. Наполнив сундук песком, находчивый Эль Сид заложил его доверчивым держателям ломбарда под видом полного золотом, а потом выкупил его, так и не открыв крышку. Очень важная деталь, которую настойчиво подчёркивают кастильцы: Эль Сид не обманывал, не воровал, а только на время ввёл в заблуждение. Никого при этом не обидел, никому не навредил. Что хранится в сундуке сейчас – песок или золото, – неизвестно, однако лёгкая хитринка, не во вред другим, присуща и многим современным кастильцам, уживаясь непостижимым образом с простодушием и прямотой. Вот и пойми после этого испанский характер!

– Смотри сюда. – Виктор обращает моё внимание на странную фигуру, повисшую над часами в главном нефе. – Это Папамоскас.

Чернявый человечек с эспаньолкой и демоническими бровями одет в коричневый камзол. Он нем и неподвижен, но как только минутная стрелка останавливается на двенадцати, широко распахивает рот и одновременно дёргает рукой за язык колокола. После боя курантов рот Папамоскаса закрывается на час.

– Что он делает? – спрашиваю недоуменно.

– Ловит мух! – смеётся Виктор. – Папамоскас в переводе с испанского означает «пожиратель мух». А раньше он ещё и кричал. Но крик был столь неблагозвучен, что приказом епископа крикуна заставили замолчать.

Бьёт девять – Папамоскас беззвучно, как рыба, ровно девять раз открывает рот и столько же раз ударяет в колокол. Посетители собора, задрав головы, зачарованно следят за его действиями. Некоторые распахивают рот вместе со странным, похожим на щелкунчика человечком.

Покидаем собор, когда солнце почти в зените. От мягкого утреннего света не осталось и следа – резкие светотени больно бьют по глазам, отвыкшим в полумраке храма от дневного контраста. Бургос Эль Сида живёт своей жизнью, в которой романтическое прошлое перемежается с реалиями настоящего. На длинных лавочках Пласа Майор сидят беспечные пенсионеры, крошат хлеб голубям, болтают и смеются над шутками заводилы – лысого коротышки с пегой щёточкой усов. Бульвар Эсполон полон детьми – нарядные девочки и мальчики в кружевных платьицах и светлых костюмчиках, с мячами и куклами, самые маленькие в затенённых колясках с пологом из кисеи – гуляют в сопровождении родителей, нянь и гувернанток. Дети в Испании обласканы и любимы, независимо от поведения и оценок в школе.

На улицах Бургоса много военных: на протяжении нескольких веков в городе расположен гарнизон. Мимо нас, вздымая тучи пыли, маршем проходит рота в хаки и сапогах – им, наверное, ужасно жарко! Две монахини – совсем молоденькая девочка с примесью мавританской крови и пожилая дуэнья в очках – молча несут стопы толстых фолиантов.

Современный Бургос ткёт ткани и прядёт пряжу, изготавливает целлофан и бумагу, печёт хлеб и делает кровяную колбасу «морсилья», поддерживает боевой дух армии и помогает мирным путешественникам, чтит законы и хранит традиции, растит детей и заботится о стариках. И над всем этим мирным течением жизни реет бессмертная тень Эль Сида Кампеадора – вечного героя, верхом на верном коне Бабьеке, с острым клинком Колады в руке, защитника христианской веры, непобедимого воина, хранителя чести и достоинства испанского народа.

* * *

…Сидя под раскидистым платаном на бульваре Эсполон, едим сладкий инжир. Через час отходит электричка Виктора. Как ни прискорбно терять такого замечательного спутника, но приходится с этим смириться. Я уже успела привыкнуть к его заботливому ворчанию, ироничной снисходительности к моим восторгам и испугам. Как само собой разумеющееся принимала роскошь общения на родном языке, рассказанные им истории и встречи, которые без него никогда бы не состоялись. Не помню, когда в последний раз я заглядывала в карту, задумывалась о направлении дороги, стоя у развилки, спрашивала прохожих, как найти приют. Виктор полностью освободил меня от необходимости решать организационно-бытовые вопросы, равно как и от трети содержимого моего рюкзака. Он охотно вжился в роль старшего брата и выполнил все свои обещания, данные в начале нашего совместного пути. Дорога с ним казалась лёгкой и быстрой, невзирая на жару или проливные дожди. И даже его храп, раздражавший меня поначалу, со временем стал привычным фоном походных ночей – коротких передышек между бесконечно длинными, яркими днями.

– Послезавтра приезжает племянник – займёмся документами, – сообщает Виктор, доедая с ладони розовую мякоть инжира. – Зимой можно будет приступать к ремонту.

– Ты уже решил, как назовёшь приют? – интересуюсь я.

– Пока нет. А что, есть предложения?

– Есть. Назови его «Случайная встреча».

– Хм-м-м. Тогда уж «Неслучайная встреча»! – улыбается Виктор, понимая, что я имею в виду. – В любом случае ты будешь первым пилигримом, которого я туда приглашу!

Он встаёт, моет руки в уличном фонтанчике, по-отечески обнимает меня и, взвалив на плечи рюкзак, решительно шагает в сторону вокзала. Категорически отказавшись от слёзных проводов на перроне, он оставляет меня одну посреди тенистого бульвара в растрёпанных чувствах, с номером телефона на клочке бумаги и походной фляжкой на память. Я машу рукой вслед его удаляющейся спине и, наполнив флягу водой, иду в противоположном направлении, к воротам Сан-Мартин, выводящим из Бургоса на тропу Камино Сантьяго.

Танец Смерти

…Долго ли, коротко ли – счёт времени потерян – шагаю я по нескончаемой дороге, петляющей среди полей и холмов. Тардахос, Хорнилос-дель-Камино, Хонтанас, Кастроериц… Кастильское пекло не спадает. Всё смешалось: жажда, пот, усталость, боль… Мелькание лиц, знакомых и незнакомых, спасительная фляга с водой на привале. Аскетичный распорядок дня: приют, душ, сон и снова дорога. Месса чернокожего священника, а вокруг изнемогающие от жары, охающие и тяжко вздыхающие паломники. Рыжая, мокрая от испарины дева в толстом вязаном свитере. Худеет? Болеет? Бродяга с забинтованной рукой, заснувший в тени единственного на мили вокруг дерева. Колонна подростков с синдромом Дауна, все в одинаковых панамках, – они-то что тут делают? Иногда я чувствую себя собакой, потерявшей след хозяина и пытающейся отыскать его вновь. Иногда – невольным наблюдателем, свидетелем человеческих страданий, телесных мук. Девушку, скрючившуюся в пыли от боли в животе, увозит деревенский трактор. Давешний весельчак, что позировал в Бургосе возле памятника пилигриму с больной ногой, разулся и шагает босиком – на ногах нет живого места от мозолей. Отважная женщина Луиза из Калифорнии – с ней мы познакомились в Сан-Хуан-де-Ортега за тарелкой чесночного супа – идёт медленно, но не останавливается. У неё онкология, месяц после химиотерапии, каждый шаг – это стон. И неизменный ответ: «I’m OK» на вопрос: «Всё ли в порядке?» Я вижу вокруг себя болезни и немощь, травмы и увечья, боль и даже смерть…

На обочине за поворотом толпятся люди. Сдержанный ропот голосов, женские всхлипы, тихие молитвы на разных языках. Вчера здесь умерла паломница. Пробираюсь ближе – горка булыжников, на плоском камне лежит ракушка, горит свеча. Я вчитываюсь в надпись на дощечке: Йоко Миокато, Фукусима, Япония, 12.02.1908 г. – 06.06.2011 г., потом вижу маленькую фотографию. Волосы шевелятся у меня на затылке: это та самая лысая бабушка-японка из большой семьи, с которой мы начинали путь вместе из Сен-Жан-Пье-де-Пора. Впечатление настолько сильное, что на мгновение мне кажется, будто это какая-то игра, нелепый спектакль и что сейчас выйдет из-за наших спин режиссёр и скажет: «Стоп! Снято». Но это не игра и не спектакль. Это жизнь. И это смерть…

Смерть всегда сопровождала пилигримов на пути Сантьяго, терпеливо выжидая момент, когда можно будет нанести удар. Она подстерегала их на опасных перевалах, в тёмных лесах, кишащих волками и дикими вепрями, в туманных галисийских болотах, на безлюдных дорогах, облюбованных разбойниками. Особенно она любила прохаживаться вокруг монастырских госпиталей, коих было видимо-невидимо, особенно на кастильском отрезке пути. Все болезни приписывались проискам дьявола либо считались Божьей карой. Функции госпиталей ограничивались молитвой, посильным облегчением физических страданий и изоляцией больных. А задача смерти – отсеивать тех, кто, по её мнению, не нуждался более в жизни, и уводить их в свое царство.

Смрад и гниение – верные признаки смерти – появлялись ещё при жизни. Гигиена в Средние века была синонимом колдовства и бесовщины. Католическая церковь не поощряла водных процедур, считая их дьявольским соблазном, и внушала своей пастве, что телесная грязь и зловоние богоугодны и способствуют очищению души. Достаточно привести несколько исторических фактов. Королева Изабелла Кастильская мылась за свою жизнь всего дважды: в день своего рождения и в день свадьбы. Папа Климент VII, так же как и король Филипп II, умерли в страшных мучениях от чесоточных клещей, съевших их буквально заживо. Даже вельможные особы страдали в те времена от блох и вшей, от клопов и чесотки, от элементарной антисанитарии, что уж говорить о простолюдинах. Презрение к гигиене стоило средневековой Европе очень дорого. Страшные эпидемии чумы и оспы выкашивали до половины населения крупных городов. Тиф, туберкулёз и сифилис не лечились, жизнь больного зависела исключительно от воли случая, крепости организма и силы молитвы. Проказа и эрготизм обрекали человека на мучительное медленное умирание «по частям». Таких людей считали уже мёртвыми и отпевали при жизни. О больных заботились ордена госпитальеров: орден Святого Лазаря ухаживал за прокажёнными (отсюда появилось слово «лазарет»), братья-алексиане помогали чумным и опекали психических больных, считая их одержимыми дьяволом, орден Святого Антония облегчал муки страдающим эрготизмом[67].

Вдоль Камино можно видеть многочисленные следы борьбы жизни и смерти, метки средневековой медицины, а точнее её отсутствия, в виде сохранившихся стен бывших лепрозориев, руин монастырских госпиталей и «чумных» крестов в местах массовых захоронений. Смерть в Средние века стала настолько привычной и обыденной, что не вызывала благоговейного трепета и страха. Стены церквей украшали перекрещённые человеческие кости, скелеты органично вплетались в сюжеты картин и гравюр, тема «пляски смерти» прочно обосновалась в литературе и драматургии, черепа стали модными предметами интерьера, а в специальных монастырских хранилищах, называемых костницами, собирали кости и черепа умерших, дабы напомнить живущим о близости неминуемого конца…

Танец смерти – не только религиозная аллегория, но и художественное отображение одной из жесточайших эпидемий Средневековья – огневицы святого Антония или огненной чумы. Так называли отравление спорыньёй, или, по-научному, эрготизм. Болезнь сопровождалась конвульсивными движениями, напоминающими жуткий танец. Пик эпидемии пришёлся на конец XI века, и папа Урбан в 1095 году приказал основать орден святого Антония, в задачи которого входила борьба со страшным недугом. К XV веку по Европе насчитывалось 370 госпиталей Сан-Антонио, развалины одного из них я видела на днях недалеко от Бургоса. Собственно, всё лечение заключалось в молитве и отпиливании поражённых гангреной конечностей. После смерти пациента всё его имущество переходило к ордену. В 1670 году французский врач Луи Тулье раскрыл причины болезни, а в 1791 году орден Сан-Антонио был упразднён.

Галлюциногенную составляющую заболевания часто связывают со средневековым мракобесием: Крестовые походы, охоту на ведьм, жестокости инквизиции легко объяснить токсическим влиянием спорыньи на мозг. Между прочим, святой Антоний не случайно стал покровителем больных огневицей. Ещё при жизни без всякой спорыньи его часто посещали видения, которые кто-то сочтет типичной галлюцинацией. Ему являлся демон с угрозами и разными непристойными предложениями, и каждый раз Антоний противостоял ему силой веры и слова Христова. Искушения святого Антония запечатлены в загадочных картинах Иеронима Босха, посвятившего ему бо́льшую часть своего творчества. Глядя на творения художника, которые его современники называли не иначе как «адские видения», легко допускаешь, что и он не избежал эрготизма, питаясь ржаным хлебом со спорыньёй.

В Испании XIV века пляску смерти возле кладбищенской церкви танцуют уже не только больные эрготизмом люди, но и обычные здоровые смертные, сопровождая танец песней «Мы все умрём». Тень смерти повсюду. Она объединяет и уравнивает всех: богатых и бедных, старых и молодых, знаменитых и безвестных. Ни одна другая эпоха не отличалась таким навязчивым культивированием образа смерти и настойчивым внушением мысли, что она всегда рядом. Несмотря на это, а может, благодаря этому люди достаточно спокойно относились к её близкому присутствию.

Гораздо больше смерти их ужасала перспектива попасть в ад и понести суровое наказание за свои прегрешения. Поэтому в 1095 году церковью было узаконено полное отпущение грехов для пилигримов, а в случае их смерти во время паломничества отпускались даже смертные грехи. Вряд ли такая индульгенция могла бы стать веским аргументом для сегодняшних пилигримов, идущих по Пути Сантьяго. Но соседство смерти ощутимо и сейчас. По обочинам дороги Святого Иакова встречается много крестов и могил, как древних, так и совсем свежих. Кому-то суждено умереть в пути, и эту тонкую грань между жизнью и смертью видишь воочию почти каждый день, на прокалённой солнцем дороге, в тенистых лесных зарослях, на свистящих горных перевалах. Но трудная дорога не пугает пожилых пилигримов, идущих наравне с молодыми: Педро из Сарагосы – 84 года, это его шестое паломничество за последние десять лет, Джиму из Шотландии – 87, семейной паре из Бельгии – за 90 каждому. Йоко Миокато из Фукусимы было 103 года…

* * *

В Кастроерице меня обгоняет инвалид-колясочник лет тридцати, с задорной улыбкой и мускулатурой древнегреческого атлета.

– Привет! Не знаешь, в этом альберге есть пандус? – спрашивает он.

– Сейчас узнаю. – Я поднимаюсь по трём ступенькам, непреодолимым для его коляски, и обращаюсь с тем же вопросом к госпитальеру.

Шустрый кастилец с маленькими жёлтыми глазками выбегает на улицу и ловко раскладывает откидной пандус.

– Добро пожаловать! – приветствует он атлета. – У меня есть специальная комната для тебя – там будет удобно!

– А для меня?

– И для тебя тоже есть место. – Желтоглазый госпитальер галантно подхватывает мой рюкзак, чтобы отнести в спальню.

У стойки, ставя в креденсиаль печать, мы знакомимся. Парня-колясочника зовут Эмилио, он итальянец. Как и полагается итальянцу, Эмилио сразу же приглашает меня на чашку кофе – я не могу отказать. Его имя звучит как музыка. Его глаза бездонны как альпийские озёра. Он так обаятелен и жизнелюбив, что мне становится стыдно за накатывающую временами хандру. Эмилио родился и вырос в Тоскане, восемь лет прожил в Моранелло – на родине Энцо Феррари, три года назад перебрался в Модену. Бывший спортсмен-гонщик, оказавшись после травмы в инвалидной коляске, он начал жизнь сначала.

Путь Сантьяго Эмилио преодолевает на приспособлении, которое я приняла вначале за велосипед. Впрочем, его можно назвать велосипедом, только ручным: педали приводятся в движение мускульной силой рук, на руле – кнопочное управление. Конструкция-трансформер раскладывается в походный вариант с багажником и складывается в более привычный глазу тип коляски. Эмилио подробно объясняет мне устройство своего транспортного средства, будто это не инвалидная коляска, а обычный велосипед, ну, может быть, не совсем обычный.

– Многие думают, что я разбился в гонке. Нет. За восемь лет, что я работал пилотом-испытателем на заводе Феррари, у меня не было ни одной травмы, не считая синяков и царапин. Годы тренировок, десятки соревнований, тестовые обкатки спортивных автомобилей – ничего! – Он делает длинный глоток кофе.

– Мы с друзьями отправились в Альпы. И там я сорвался в пропасть. – Эмилио мрачнеет. – До сих пор не могу понять, как это вышло. Может быть, туман, скользкие камни… Или я был слишком самоуверен – ведь даже после серьёзных аварий оставался всегда целым и невредимым. А тут…

– Знаешь, я сразу поняла, что ты спортсмен: ты очень хорошо сложён, и характер у тебя бойцовский.

– Да уж, бойцовский, – улыбается спортсмен. – Только главное потрясение было не в том, что я получил травму, а в том, что меня предали два самых близких человека. Меня мог спасти, но не спас лучший друг. И меня бросила моя девушка, после того как узнала, что я не буду ходить.

– Не представляю, как такое можно пережить, – вырывается невольно, но я тут же прикусываю язык. Нелепый вывих судьбы и стоическое его преодоление рождают у меня сложные эмоции и глупое желание записать рецепт «как». Но рецепта нет – есть опыт.

– Полгода я не вылезал из больниц, потом началась долгая реабилитация. Но это скучно. Лучше я расскажу тебе другую историю. – Эмилио оживляется. – Когда я был в клинике, в соседней палате лежал альпинист, его звали Роберто. Он опытный скалолаз, но тоже сорвался в пропасть – подвело снаряжение. Упал, но с гораздо большей высоты, чем я, и к тому же пролежал в ущелье целые сутки, пока его искали. Он был в сознании, холод, боль, а самое страшное – чувство неизвестности. Роберто рассказывал, что за эти сутки пережил столько, что под конец уже не понимал: где сон, а где явь. Несколько раз он переходил из одного состояния в другое, не замечая – как. К нему подходил волк, понюхал и не тронул. Он разговаривал со своим отцом, с которым не виделся пять лет. Вокруг него ходили призраки погибших альпинистов… В больнице его собрали буквально по кусочкам, но вынесли жёсткий вердикт: неподвижность на всю жизнь. А он – представляешь? – полтора года назад стал шевелить руками, потом научился ими управлять. Теперь многое делает сам, а этой весной у него стали оживать ноги! Роберто объяснил мне, что выздоровление невозможно, если не преодолеешь внутри себя обиду на людей и на судьбу, которая якобы к тебе несправедлива и жестока, если не перестанешь себя жалеть. И что никогда нельзя сдаваться, что бы ни говорили тебе окружающие, даже врачи. Мы с ним дружим и поддерживаем связь до сих пор.

– Это Роберто предложил тебе отправиться Путём Сантьяго?

– Скажем так: если бы не он – я на это вряд ли решился бы.

– Эмилио, а сколько ты преодолеваешь за день?

– По-разному – 10, 15, 20 километров… Зависит от дороги, погоды и настроения.

– Прилично, – поражаюсь я, – сильно устаёшь?

– Не больше, чем ты, – улыбается Эмилио. – Ну всё, хватит обо мне. Расскажи теперь о себе.

Что я могу поведать Эмилио после того, как выслушала его рассказ? Что расклеилась после расставания с палочкой-выручалочкой Виктором? Что натёрла мозоль на мизинце? Что устала и соскучилась по дому? Что по осени часто впадаю в депрессию, потому что мало солнечного света, который я так люблю? А здесь, в пути, недовольна тем, что его слишком много?..

Вечером пошёл дождь. Всю ночь струи воды оглушительно гремят по жёлобу водостока, создавая эффект маленького камнепада в горах. Стены альберга тотчас сыреют, и даже колючие шерстяные одеяла не помогают согреться.

На рассвете я просыпаюсь от приглушённого, словно сквозь вату, треньканья бубенцов. Выглянув в окно, вижу козье стадо. Тонкие ножки мокрых животных по колено в красной глине, козы скользят на размокшей дороге и жалобно блеют. Пастух, надвинув на глаза остроконечный капюшон, напоминает смерть в её средневековом толковании, только вместо косы у него на плече длинная палка с крюком. Впереди стада вышагивает козёл, потрясая, словно бездомный старик, вымокшей до нитки жёлтой бородой. Во всём его козлином облике читается крайнее недоумение: зачем в такую погоду их гонят невесть куда? Но долг вожака и ответственность за вверенное ему стадо придаёт его походке сдержанное достоинство. Прогремев колокольчиками, козы скрываются в сером тумане, сырой губкой повисшем над раскисшей дорогой.

А пилигримы снова выходят на дорогу, чтобы вместе с козами месить грязь…

Рыцари дождливого образа

Зачем люди делают это? Нагруженные тяжёлыми рюкзаками, опаляемые зноем, обдуваемые ледяными ветрами и обливаемые дождями, разбивая ноги в кровь и превозмогая усталость, идут они километр за километром, ведомые жёлтыми стрелками и смутным томлением сердца. Что зовёт их в дорогу? Какая сила заставляет добровольно обрекать себя на трудности и лишения? Чем манит людей эта таинственная тропа? Что ищут они на ней? Что находят? И находят ли?..

Трудно понять. Ещё труднее объяснить словами. Легче прочувствовать, пройдя самому.

Однако, став единожды пилигримом, понимаешь: назад дороги нет. Ты можешь исходить вдоль и поперёк все паломнические маршруты мира, но… с пути уже не сойдёшь. Кто-то из мудрецов сказал: «Не ты идёшь по Пути, а Путь ведёт тебя». Это так. Пройдя Камино Сантьяго, ты никогда уже не будешь прежним. Жизнь твоя приобретёт совершенно иное измерение. И дело тут не в пройденных километрах и преодолённых высотах, а в необратимом движении души, неустанно стремящейся к Свету…

Примерно через десять километров после Кастроерица я прохожу заброшенный скит Сан-Николас и старый мост через реку Писуэрга, разделяющую провинции Бургос и Паленсия. Дождь ослаб, но всё ещё моросит, хмуро и неприветливо. Я промокла, на моих ботинках толстая «платформа» из раскисшей глины. Когда наступаю на твёрдое – булыжник или асфальт, – начинаю скользить, как на коньках, рискуя упасть. Приходится в который раз очищать подошву от грязи. По правую руку от меня – недостроенный канал Кастилии с бесполезными шлюзами, являющий собою образчик долгостроя XVIII века. До Фромисты осталось совсем ничего – там я и собираюсь заночевать.

Весь день думаю над рассказом Эмилио, так и сяк примеряя пережитое им на себя. А я смогла бы? Смогла бы, как он, улыбаться? Осмелилась бы отправиться в путешествие, не умея ходить? Нашла бы в себе силы простить предательство? Отважилась бы искать и находить в жизни новый смысл? Сумела бы говорить об этом открыто? А главное – смогла бы так же, как он, верить?.. Может, затем и даются нам такие встречи, чтобы примерить на себя чужие судьбы, прожить хотя бы мысленно их повороты и удары, испытать ощущения других людей. И тогда наши собственные ситуации не кажутся больше тупиковыми и безвыходными. Примеры стойкости и жизнелюбия, увиденные в Пути, заставляют по-новому осмыслить жизнь, поправляют «сбитые прицелы», дают силы преодолевать не только физические трудности и преграды, но и другие, более изощрённые вызовы судьбы.

…Вечереет. Растворённая в воздухе дождевая мгла незаметно передвигает утро к ночи. День был длинный, дорога – трудной. Сегодня я чувствую себя как никогда уставшей и опустошённой. Чавкающая под ногами грязь засыхает ржавыми разводами на брюках, превращает кроссовки в кандалы. Рюкзак удвоил свой вес. Промокшие ноги растёрты. Щёки пылают от напряжения и усталости. Или от температуры? Кажется, меня знобит. Этого ещё не хватало!

Собрав волю и силы в кулак, добираюсь до Фромисты, разыскиваю приют… и узнаю, что он полон и мест нет. Раздумывать особо не приходится: вряд ли здесь обнаружится ещё один Виктор, приберёгший для меня тёплое местечко. Мне ничего не остаётся, как топать дальше – в трёх километрах отсюда есть ещё один альберг.

Покидаю чужой город, холодный и равнодушный, не приютивший уставшего пилигрима, и проявляю ответное безразличие к его церквям – готической Сан-Педро и романской Сан-Мартин. Все храмы сливаются для меня в этот миг в один бесконечный иконостас, хоровод крестов и распятий. Лики святых смотрят укоризненно и отрешённо, от уходящих ввысь сводов кружится голова, бездонные купола утверждают недосягаемость небес… Звон колоколов – печальный и глухой – прощальным гонгом провожает так и не встреченного гостя. И я, одинокий путник, изгнанный и отверженный, бреду прочь. За спиной городская застава, на дороге – никого, поток пилигримов иссяк: все уже нашли себе ночлег. Все, кроме меня. Обида горьким комом подкатывает к горлу, на глаза наворачиваются слёзы. Голова гудит, зубы выбивают тревожную дробь. Кости ломит не только от груза, но и от жара. Я продолжаю пробуксовывать в своих скользких ботинках: на то, чтобы почистить их, уже нет сил. Ну и пусть! Пускай я вся в грязи и устала до чёртиков, так мне и надо! Чего попёрлась под дождь, вместо того чтобы найти себе заранее прибежище и наблюдать из окна за изменениями в природе.

«… Изменения в природе происходят год от года. Непогода нынче в моде, непогода, непогода…» – начинаю я нашёптывать любимую песенку, которую так приятно петь в тёплой комнате, за накрытым столом, среди друзей. «Не ангина, не простуда…», – с этим, пожалуй, сейчас можно поспорить, – «посерьёзнее беда», – да уж, беда, если не знаешь, где будешь сегодня спать и когда доберёшься до крыши. Только я собираюсь спеть: «… Кто-то ищет тебя среди дождя», – как оступаюсь и со всего маху падаю в лужу. Ногу пронзает острая боль. Я вскрикиваю и заливаюсь слезами. Но мой крик никто не слышит, а слёз никто не видит – я одна на этой дороге. Одна-одинёшенька… Так вышло…

Сижу в глинистой жиже и реву в три ручья, даже не пытаясь встать или выползти из лужи. Господи, ну почему ещё и это? За что? Почему я? Нет ответа…

Я вспоминаю вчерашний разговор с Эмилио и начинаю, как заклинание, твердить: «Я упала не в пропасть, я упала не в пропасть…» Стянув кое-как с плеч рюкзак, пробую встать – больно. С трудом переползаю на сухие камни, судорожно соображаю: что же теперь делать? Перво-наперво строго приказываю себе успокоиться и перестать выть. Достаю из рюкзака подаренную Виктором флягу, отпиваю несколько глотков, бережно глажу её по мятым бокам. Вспоминаю его рассказ. Думаю об Агнете: она тоже плакала под дождём у Ворот Прощения. Только слёзы были от другой боли, которую вытерпеть и вылечить гораздо труднее. Залезаю в потаённый кармашек, вытаскиваю изрядно потрёпанную записку Эррандо. Снова её перечитываю. Вспоминаю, что он тоже когда-то вывихнул ногу в Пути Сантьяго, и даже кисло улыбаюсь от такого совпадения. Улыбаться широко не получается – жарит температура. Но всё же это не огневица святого Антония, а значит – несмертельно. Немного успокоившись, вспомнив поочерёдно своих друзей, я снимаю ботинок и осматриваю ногу: сустав вспух, шевелить ногой ужасно больно. А если не шевелить – смогу ли я просто наступить на неё? Достаю из рюкзака эластичный бинт и туго, насколько хватает сил, перетягиваю опухший голеностоп. Пробую опереться – больно, но терпимо, особенно если посох приспособить как костыль. Напяливаю не шнуруя кроссовку, изучаю вымокшую карту. Судя по всему, метрах в пятистах отсюда тропа пилигримов пересекает автомагистраль – значит, транспорт рядом. Ещё не очень темно, можно добраться до трассы засветло. Взглянув на неподъёмный, выпачканный в глине рюкзак, сомневаюсь в успехе затеи. Но не оставаться же здесь, в конце концов?! Или остаться?.. Дождь, кажется, заканчивается. Можно развести костёр. Но у меня нет спичек. Да и какой костёр, если в голове и во всём теле бушует настоящий пожар. Пока в полубреду я размышляю над сценариями, жизнь преподносит мне свой вариант.

На дороге показывается тройка запоздалых путников. Трое мужчин, закутанных вместе с рюкзаками в дождевики, похожи на горбунов, но в моих глазах они сейчас прекрасные сказочные эльфы. Эльфы подходят ближе, слышится испанская речь. Они не сразу замечают меня: видимо, вывалявшись в грязи, я слилась с ландшафтом, да и сижу чуть в стороне, подпирая спиной большой камень. Моё жалкое «Буэн Камино!» для них полная неожиданность. Испанцы подходят ближе и пытаются заговорить, но я их не понимаю, а только твержу: «I have problem with my leg»[68], показывая на стянутую бинтом лодыжку. Мужчины быстро оценивают ситуацию, делают из скрещенных рук сиденье и жестами приглашают меня сесть. Я отрицательно мотаю головой, уверяя, что могу скакать на одной ножке с помощью посоха-костыля. Тогда третий эльф – самый молодой и горячий – без церемоний усаживает меня в кресло из сплетённых рук и вскидывает на плечо мой рюкзак. И вот я сижу, как принцесса на руках у прекрасных рыцарей, покачиваясь в такт их шагам, а ещё один несёт мой походный саквояж со шляпками, кружевными накидками, надушенными платками и бальными платьями. Скоро фиеста, и мне непременно надо там быть: королева Изабелла лично пригласила меня отпраздновать совершеннолетие её единственного сына. А потом ещё нужно успеть в Леон на коронацию Альфонсо… Время от времени мои доблестные рыцари ставят меня на грешную землю, чтобы отдышаться, ведь, помимо воздушной принцессы, они тащат на плечах и свои рюкзаки. Тогда я вновь превращаюсь в мокрую, выпачканную по уши горе-путешественницу с температурой и вывихнутой ногой. Никому не до бесед: все сильно устали и только пыхтят, таща на себе двойной груз. Моих спасителей зовут Хавьер, Тони и Давид. «Элена», – представляюсь я, но реверанс мешает сделать несуразное положение между небом и землёй. Поэтому придворный этикет откладывается на потом.

Карты не врут, географические – тоже, и действительно, вскоре тропа упирается в шоссе. Мои рыцари бережно опускают меня на здоровую ногу, и мы принимаемся автостопить. Безрезультатно. Машин мало, водители редких попуток не могут посадить всех четверых сразу, да ещё с рюкзаками. Приходится разделиться. Я благодарю своих спасителей, на разные лады повторяя «Мучас грасиас!», и уверяю, что дальше справлюсь сама. Хавьер – самый молодой и горячий – трогает мой лоб и что-то озабоченно говорит спутникам. «No problem», – успокаиваю их я.

Пока мы переговариваемся на языке жестов и интернациональных слов, возле нас с тихим шорохом останавливается графитовая «Ауди». Стекло бесшумно опускается – респектабельный мужчина в белой рубахе с распущенным галстуком интересуется, в чём дело и нужна ли помощь. Мои спутники объясняют ему ситуацию. Водитель выходит из салона, открывает багажник, берёт мой грязный рюкзак, не боясь запачкать ни безупречных брюк, ни рубашки, и кладёт его внутрь, туда же запихивает и заскорузлый посох. Отворяет передо мною дверцу. Я с сомнением показываю на разводы грязи и куски глины, налипшие на одежду и обувь, и теперь уже он говорит: «No problem». Я ещё раз прощаюсь со своими замечательными спасителями и сажусь в машину.

Поковырявшись в аптечке, мужчина достаёт упаковку таблеток и протягивает её мне вместе с бутылкой воды.

– Это против высокий температура, – сообщает он на моём родном языке.

– О, вы знаете русский! – радуюсь я.

– Немного. Учу у русский учитель в мой город живёт, она замуж за испанец.

– Как вас зовут?

– Меня зовут Ромиро. Тебя я знать Элена. Ты из России – твои друзья сказать.

– Спасибо, Ромиро! – Я запиваю таблетку водой и уютно устраиваюсь в мягком кожаном чреве дорогого автомобиля. Нога ноет, голова болит, но сердце преисполнено благодарностью ко всем этим людям, так нежданно-своевременно оказавшимся на моём пути. И глубоким спокойствием, что теперь уж точно всё будет хорошо.

– Элена, если хочешь поспать – делай так. Я еду до Сахагун. Где хочешь остановить, скажи, я буду разбуживать тебя.

– Большое спасибо, Ромиро. Если ты знаешь в Сахагуне альберг для пилигримов, отвези меня туда, пожалуйста, – прошу я.

– Пожалуйста, хорошо. Но сначала надо показать врачу твоя нога. Мой друг в Сахагун – доктор, я могу звонить и просить на осмотр.

– Даже не знаю, мне очень неловко, – лепечу смущённо, – я и так насвинячила здесь, – на полу автомобиля я вижу засохшую глину.

– Свинятина? Ты хотеть есть? Мы можем посетить кафе.

– Да нет, Ромиро, – улыбаюсь я. – Так говорят, когда много грязи. Я испачкала твой автомобиль.

– Элена, это мелочь. Я тоже пройти Камино и знать, что есть помощь в пути. Очень важно. Я пробовать транслировать русский язык одно правило пилигрима: «Шаг назад для помощи другому стоит больше, чем сто шагов вперёд без помощи людям вокруг»[69].

– Я думала, что так не бывает, что так происходит только в книжках.

– Нет. Жизнь тоже есть место сказка чудес.

Под эту «сказку чудес» я и засыпаю. Тихо мурлычет мотор, тёмно-фиолетовый вечер за стеклом не кажется уже ни опасным, ни безысходным. Таблетка начинает действовать, жар спадает, раненая нога покоится на удобном сиденье. Я растворяюсь в доверии к человечеству и его отдельным представителям…

Часть 5. Леон

Встреча с человеком мира

Проходит, кажется, одно краткое мгновение – и я просыпаюсь оттого, что кто-то трогает меня за плечо.

– Элена, мы приехать в Сахагун, – говорит Ромиро. – Я заказать место альберг, но сначала встретиться мой друг доктор, показать твоя нога. Вот здесь.

Ромиро помогает мне выбраться из машины, и, опираясь на его руку, я ковыляю к лавке под фонарём. В очерченном, словно циркулем, пятне светло как днём. Вскоре вместе с нами в фонарном круге появляется седовласый сеньор в золочёных очках с врачебным чемоданчиком в руках. Он просит размотать бинт и внимательно осматривает больную ногу.

– Вывиха нет, – констатирует доктор, – сильное растяжение. Лёд, тугая повязка и три дня покоя. – Даже не раскрыв своего чемоданчика, он откланивается и скрывается в темноте.

Ромиро провожает меня в старый монастырский приют, возле стен которого шёл приём. На дворе – глухая ночь. Пройдя через лунный дворик с тенями лохматых деревьев, мы оказываемся в тускло освещённом коридоре, где за стойкой клюёт носом госпитальер-монах. Завидев гостей, он вскакивает с места и провожает нас в дальнюю комнату. Это отдельная келья метра три на три, с узкой кроватью, столом и табуретом. Каменные стены за девять веков отполированы спинами и плечами монахов до скульптурной гладкости. Тёмное окошко-бойница рассекает кладку точно пополам. Над кроватью – грубое деревянное распятие. Я вопросительно гляжу на Ромиро.

– Элена, я вносить донативо эта комната на три дня для тебя. Чтобы поскорей будь здорова и снова идти Камино. Нет-нет, не надо деньги! – Он категорично машет руками в ответ на мою попытку достать кошелёк.

– Ромиро, даже не знаю, как тебя благодарить… – Я обескуражена таким участием со стороны совершенно незнакомого человека. – Спасибо за всё, что ты сделал для меня!

– А тебе спасибо за практика русский язык, – отвечает с улыбкой Ромиро и уходит в ночь.

Монах объясняет мне, где «дуча», где «сервисьо», где «косина»[70], и оставляет одну. Я сваливаю в угол грязную одежду, хромаю до душа, моюсь под тонкой струёй воды и, добравшись до постели, обрушиваюсь в пустоту…

* * *

В пустоте мрачно и душно. Подземелье освещается зловещими вспышками факелов. Их чад сизым туманом стелется над земляным полом, вызывая дикую головную боль. Мои мучители надевают мне на ногу «испанский башмачок» и с жестокими ухмылками закручивают верёвку. Деревянные чурбаки с хрустом стискивают лодыжку, и я кричу. Тогда главный инквизитор, лица которого не видно из-под низко надвинутого капюшона, громогласно вопрошает: «Ах, тебе больно?!» – и разражается демоническим хохотом. Его смех эхом отражается в бесконечных лабиринтах подвала. Он снимает со стены факел и начинает пламенем жечь мне щёки, лоб, грудь…

Просыпаюсь от собственного беззвучного вопля, вся мокрая от пота и страха. Скомканный спальный мешок лежит в ногах. Осматриваюсь по сторонам – я в келье. Несколько душновато, но в целом уютно и спокойно. Мрачное подземелье, где я только что побывала, осталось по ту сторону кошмара. Это всего лишь сон – плод болезненного воображения и больного тела. Я трогаю свой лоб – он прохладный, легонько шевелю ногой, боль за ночь слегка притупилась.

За узким окном зарождается рассвет. Сажусь на кровать, дотягиваюсь до крючка и отворяю скрипучую створку. В келью врывается чистый, напоённый утренней свежестью воздух. Я жадно вдыхаю его полной грудью, на пределе рёберных возможностей, всей диафрагмой вбирая прохладу и сладкий аромат трав. Предрассветную тишину нарушает щебет птиц, вначале робкий и неуверенный, но вскоре птичьи голоса сливаются в многоголосный хор, наполняя свистом, щёлканьем и трелями пробуждающийся мир. Их радостная какофония похожа на настройку оркестра перед концертом. Послушав птиц, я туго пеленаю больную ногу, одеваюсь, умываюсь и иду завтракать. Мне с трудом, но удаётся не скакать на одной ноге, как вчера, а хромать на двух.

В трапезной сидят пять-шесть человек. Вчерашний госпитальер бодро суетится возле большого кофейника. «Как нога?» – спрашивает. «Уже лучше, спасибо».

Ковыляю с чашкой к столу. Моё внимание привлекает сидящий возле окна необычный человек. Необычность его заключается не только в экзотической внешности и манере двигаться, но и в особом взгляде с печатью переселенца. Думаю, в его жилах течёт мавританская кровь. Я не антрополог и не генетик, но бледно-кофейный цвет лица, совсем не похожий на обычный загар, шоколадные, влажные глаза, нос с горбинкой, чуть заметно вывернутая наружу нижняя губа… В общем, я определённо считаю его потомком арабских завоевателей. Пластичность движений – то, как он ставит тарелку, берёт хлеб, идёт между столами, поворачивает голову – лишь подтверждает мою догадку. Наверное, взгляд у меня слишком пристальный – необычный человек вдруг пружинисто встаёт и подходит ко мне.

– Привет, можно присесть? – спрашивает он на английском.

– Да, конечно. – Я автоматически подвигаюсь, хотя в этом нет нужды: за столом полно места.

– Я вижу, ты хромаешь. Что случилось?

Я вкратце пересказываю свои вчерашние злоключения. Он терпеливо выслушивает мой монолог на далёком от совершенства английском. Когда я заканчиваю рассказ, он всё ещё задумчиво качает головой, будто припоминая что-то своё.

– Ах, да, я забыл представиться, – спохватившись, добавляет он, – меня зовут Карлос, я из Андалусии.

– Элена, из России.

Мы тихо беседуем, медленно и трудно подбирая слова, сопровождая свои рассказы рисунками на салфетке. Госпитальер несколько раз подливает нам кофе из большого кофейника, а потом уходит по своим делам. Мы остаёмся одни.

Карлос по образованию историк-археолог, профессор университетов Малаги и Леона, читает студентам лекции по истории древнейших цивилизаций, а также сотрудничает с испанским Национальным центром изучения эволюции человека. Он принимал участие в раскопках Атапуэрки, Альтамиры и Ла-Бастиды[71]. Карлос вдовец, у него двое детей – взрослый женатый сын и пятнадцатилетняя дочь. Всё свободное время он посвящает путешествиям, стараясь в них отрешиться от профессиональных забот и понаблюдать мир с других сторон или другими глазами, например глазами философа или поэта-любителя. По Камино Сантьяго идёт в пятый раз.

Я никак не решаюсь подобраться к волнующему меня вопросу: есть ли среди его предков мавры? Разговор завожу издалека.

– Карлос, ты большой знаток истории Испании, Европы, да и всей земной цивилизации. А знаешь ли ты историю своего рода? У нас в России в последнее время очень популярно составлять генеалогическое древо. Хотя трудно бывает добраться до корней.

– А как же? И мы составляем! История страны складывается из историй отдельных семей. Так что знать о своих предках для любого человека так же естественно и важно, как и передавать опыт потомкам.

– Может быть, расскажешь тогда о своей древнейшей истории? – прошу я, напирая на слово «древнейшей».

– Почему бы нет? Если тебе действительно интересно, – легко соглашается Карлос. – Давай только переберёмся во двор, и я принесу льда для твоей ноги – будешь заодно лечиться!

Мы устраиваемся на лавке под бархатной кроной могучего каштана. Я прикладываю пакет со льдом к суставу и вся обращаюсь в слух.

Первый рассказ Карлоса:

…История Испании полна противоречивых событий, которые с высоты веков выглядят иначе – не так, как их оценивали современники. Один из таких неоднозначных периодов – эпоха арабского владычества. Арабами именовали всех, кто пришёл с Африканского континента. Но среди пришельцев были и мусульмане Дамасского халифата, и берберы. Берберов стали называть маврами, а мусульман – сарацинами. Впрочем, в названиях всегда царила путаница, для коренного населения все они были завоевателями. Между мусульманами и берберами тлела вражда, междоусобицы раздирали не только испанские королевства, но и арабские султанаты.

Самым мудрым арабским правителем был Абдурахман III – первый халиф Кордовы. Ему в конце тысячелетия удалось объединить разрозненные арабские владения и при этом наладить добрососедские связи со многими испанскими королевствами. Он соединял в себе качества гениального полководца, прозорливого стратега и талантливого политика. Халиф снискал популярность во всей Европе благодаря мягкому и гуманному отношению к местному населению. Он никого не обращал насильно в ислам, не притеснял и тем более не истреблял физически. В его политике главенствовали здравый смысл и экономическая целесообразность. Эпоха его правления стала эпохой расцвета Испании – она заняла лидирующее положение в Европе и по материальному благосостоянию, и по уровню культуры. Всё ценное, что было накоплено на Востоке, самым благожелательным и щедрым образом привносилось на территорию Пиренейского полуострова. Достижения арабской медицины и повседневные навыки гигиены, секреты градостроительства и архитектурные изыски, роскошные ковры и тончайшие шелка, редкие ремёсла и наука астрономия, фонтаны и пышные сады – всё это стало частью арабского наследия. Основной своей задачей Абдурахман III видел создание цветущего, богатого и сильного государства, а не отстаивание религиозных догм. Возможно, одной из причин такого правления стала баскская кровь, текущая в его жилах: мать и бабка по отцу были басконками. Да и внешность халифа отличалась от привычных черт мусульманина: у него были светлые глаза и рыжие волосы, которые – чтобы не смущать подданных – он красил в чёрный цвет.

Почему я об этом рассказываю? Чтобы ты поняла, что те, кого называли арабскими завоевателями, сражались за земли, а не за души. Многие мавры осели на завоёванных территориях, пустили корни, взяли в жёны местных женщин. На протяжении семи веков арабская кровь соединялась с кастильской, баскской, каталонской. Зачастую отношения между мусульманами и христианами вне поля битвы можно было смело назвать дружескими. Они общались между собой, торговали, обменивались опытом и даже помогали друг другу в гражданских столкновениях и междоусобных конфликтах. А теперь от арабских корней в целом перейду к своим собственным.

Мой очень далёкий предок был военачальником в армии легендарного Мухаммеда Аль-Мансура[72]. Он прибыл из Магриба, чтобы возглавить кампанию по покорению Саморы. Вместе с войском он исходил вдоль и поперёк весь юг Пиренейского полуострова и получил в благодарность кусок земли в Эстремадуре. На протяжении нескольких веков существования Кордовского халифата продолжалась военная династия моих предков. «Аристократия меча» – так их называли. После падения халифата мой род растерял былую воинственность и переместился севернее, в Кастилию. В ходе Реконкисты часть мусульман осталась жить на христианских территориях, образуя автономные общины. Так произошло и с моими предками. При этом они сохраняли исламскую веру, обычаи и традиции. Такие мусульмане назывались мудехарами[73]. Вот сейчас мы находимся в одном из регионов, где мудехары составляли внушительную часть населения, равно как и прочий пришлый люд: французы, евреи… Сахагун был прибежищем не только инородных жителей, но и гонимых судьбой скитальцев: мудрецов с крамольными мыслями, богатых ремесленников, радеющих о сохранности своих сокровищ, разношёрстной артистической братии, монахов, бежавших из мусульманской Кордовы. С падением Гранадского халифата мудехаров стали насильственно обращать в христианство. Несогласные вынуждены были покинуть пределы Испании. Новообращённые именовались отныне морисками[74]. Я не знаю точно, в каком колене моего рода произошла смена религии, только я считаю себя католиком.

Что касается национальности, я давно уже оставил пустую затею определить точный состав разных кровей во мне. Мои предки по материнской линии – выходцы из Астурии и Басконии. Один прадед – андалусиец с берберскими корнями – был учёным, знал наизусть «Книгу Сунны и Шары мавров»[75]. Другой прадед выращивал апельсины в окрестностях Валенсии. Среди моих предков были португальцы и кастильцы, а одна из прапрабабок – аборигенка из Амазонской сельвы. Кто я после этого? По гражданству – испанец, по вероисповеданию – католик, по самоощущению – человек мира…

Человек мира вынимает у меня из рук растаявший пакет с водой и уходит на кухню, чтобы поменять его на свежий лёд. Я же пытаюсь осмыслить только что услышанное. Рассказ Карлоса гораздо глубже и интереснее, чем прямой ответ на вопрос: «Есть ли в твоём роду мавры?» – «Да, есть».

Витамины с коллагеном

Человек мира… Мне не раз приходилось слышать это выражение, и всегда оно означало открытость и приятие: иных стран и народов, религий и традиций, мировоззрений и культур. Уважительное отношение к непохожести, инакомыслию. Признание за другими их правды, их пути, их веры. Свободу тела и духа. Корни и крылья. Человек мира – это почти всегда путешественник, странник. Действительно, где, как не в путешествии, можно прикоснуться к новому, непривычному, иному, попытаться понять чужака и – о чудо! – найти что-то общее, что делает незнакомых людей братьями и сёстрами. Этому ощущению родства не помеха ни национальность, ни религиозная принадлежность, ни социальный статус, ни возраст, ни опыт. Это может случиться с каждым, кто однажды внимательно посмотрит в глаза собеседника и попытается понять его не умом, но сердцем. Языковой барьер вторичен: можно говорить на одном языке и не слышать друг друга. Можно быть полиглотом и при этом категорически отвергать любое инакомыслие, не давая другому права на отличное от твоего мнение, на иное восприятие мира, на свой путь…

Человек, сидящий сейчас рядом со мной, – несомненно, человек мира. Всё, что он только что рассказал – про арабов и берберов, халифов и мудехар, про своих предков, – всё это лишь интеллектуальная оправа к его глубоким внутренним убеждениям, историческая рама к картине восприятия своего места в огромном и многообразном мире, способ познания его через отдельные факты и фрагменты знаний. Почему-то мне кажется, что именно они – люди мира – способны его спасти. Ведь возрождение человечества начинается с возрождения каждого отдельно взятого жителя планеты, с каждого из нас, с наших мыслей, эмоций, поступков. Я нисколько не сомневаюсь, что тот, кто хотя бы раз прикоснулся к святыне – неважно, на чьей территории, – кто смог раствориться в сакральной мощи природы или обрёл просветление в любом уголке Земли, уже никогда не останется прежним. Он никогда не поднимет руку на иноверца. Не обидит чужака. Не станет отстаивать собственную правоту любой ценой… Потому что поймёт однажды, что все люди едины, а правда у каждого своя, но есть вещи, которые важнее любой правды…

…Солнце наискось пересекает голубой лоскут неба в высоком проёме монастырского двора. Тени каштанов покрывают кремовыми пятнами белые камни. Фонтан журчит жиденькой струйкой, лениво стекающей в мелкое озерцо на дне гранитной чаши. Опустив ноги в воду, ощущаю бодрящую прохладу, переходящую в ломоту. Я неукоснительно выполняю рекомендации доктора: охлаждаю и отмачиваю ногу, обеспечиваю ей полный покой и неприкосновенность. Три дня, как и было велено, я отдыхаю в крошечной келье или на каштановом дворике, пью кофе и разговариваю с Карлосом обо всём на свете, стараясь обрести ту необходимую широту взгляда и глубокую проницательность, что позволят и мне когда-нибудь стать человеком мира.

Утром следующего дня по электронной почте приходит письмо от Агнеты. Она пишет о том, что уволилась с верфи и устроилась в кукольный театр. Правда, вместо занавесей шьёт куклы для детских спектаклей, но это, оказывается, ещё интереснее. «Элена, ты не представляешь, – восторженно делится подруга, – я ведь не просто стачиваю детали, мастерю причёски, вышиваю глазки-губки – я рождаю характеры!» Далее Агнета подробно рассказывает, как она это делает. Заканчивается письмо признанием: во время первой премьеры с участием её кукол подруга «ощутила себя демиургом, вдохнувшим жизнь в свои человекоподобные творения». Одну из них, факультативную, не занятую в спектакле, она назвала моим именем. Как трогательно! К письму прилагается фотография глазастой барышни с шерстяной косой, в синем сарафане и расшитой маками рубашке. Рот её округло приоткрыт – то ли готовность к плачу, то ли артикуляция протяжных народных песен. Я искренне радуюсь за Агнету и восхищаюсь её поступком.

В конце письма подруга настоятельно рекомендует купить в ближайшей аптеке какой-нибудь препарат с коллагеном для укрепления связок. Она вычитала, что во время длинных переходов суставы и связки испытывают сильные перегрузки, а коллаген способствует их крепости и эластичности, – Агнета ещё ничего не знает о моей травме! Памятуя о своём опыте покупки солнцезащитного крема в деревенской лавке, я живо себе представляю трудности, с которыми буду изображать жестами коллаген.

В ответном письме подруге я пишу о том, что коллаген принимать поздно, так как связки я уже растянула, но сейчас иду на поправку и в этом мне помогают замечательные люди – настоящие рыцари, сильные мужчины, которые – нет, не перевелись ещё на белом свете!

К вечеру приходит Карлос и протягивает мне пузырёк с капсулами.

– Что это? – спрашиваю.

– Специальные витамины с коллагеном. Принимай утром и вечером – легче будет идти.

Я замираю в ожидании продолжения: «Агнета тебе передала». Но продолжения не следует… Задумчиво смотрю на Карлоса. Всё же для человеческой мысли не существует преград, и любая идея может свободно перемещаться между людьми, минуя любые расстояния и границы.

Однако пора в путь! Трёхдневный отдых пошёл на пользу не только ноге, но и всему организму. Карлос решает сопровождать меня, пока я окончательно не окрепну. Я не возражаю.

* * *

…Кальсада де Кото, Берсианос дель Камино, Бурго Ранеро… Снова мелькают жёлтые стрелки, путеводные ракушки, дорожные столбики с отметками пройденных километров и указатели с труднопроизносимыми названиями. Дорога петляет, то и дело раздваивается, предлагая сделать сакраментальный выбор: «Направо пойдёшь… налево пойдёшь…» Раньше выбрать правильное направление было вопросом жизни и смерти: от развилки Кальсада де Кото одна тропа ведёт в волчье логово, другая – в бедную деревушку с аистами на колокольне. Та, что через волчье логово, короче. Мы выбираем аистов.

По древнехристианской легенде, эти птицы кружили над распятым Христом, утешая и скрашивая последние минуты Его земной жизни. Аисты издревле были символом чистоты и благочестия, рождения и воскрешения. Именно поэтому позже им приписали чудесную способность приносить в дом младенцев. Кому, как не им, можно было доверить столь почётную и ответственную миссию?

Крупная белая птица с оранжевым клювом и чёрной оторочкой по крыльям аккуратно ступает ногами-ходулями по кочкам. Она высматривает добычу, прицеливаясь круглым немигающим глазом в болотную жижу. Лягушачье собрание оглашает окрестности исступлёнными брачными руладами, не подозревая о нависшей опасности. Но вот птица делает резкий выпад, и в клюве уже трепыхается несчастная жертва основного инстинкта. Глупые её сородичи лишь на секунду замолкают, прыснув врассыпную от щёлкнувшего клюва, но вскоре снова высовывают любопытные головы с выпученными от восторга глазами, чтобы поиграть в лягушачью рулетку с судьбой. Отобедав свежей лягушатиной, аист разгоняется в три прыжка и поднимается в небо, держа курс на растрёпанное гнездо на старой башне. Возможно, там, среди пищащих пуховых аистят, у него припасена парочка младенцев для примерных леонских семей. Проводив взглядом белую птицу, мы с Карлосом продолжаем знакомство с местной фауной.

Возле заброшенного дома на краю деревни обнаруживаем ласковых голодных котов. Исхудавшие животные едят всё, вплоть до бисквитного печенья, семечек и изюма – другой еды у меня нет, но они не возражают и против этой. Карлос достаёт из рюкзака остатки чоризо и вчерашнего овечьего сыра. Коты заметно оживляются. У одного из них – самого старого и крупного – оборваны в драке уши и бельмо на левом глазу. По праву старшинства он мог бы присвоить себе самые лакомые кусочки из предложенного нами рациона, но матёрый зверь поступает иначе: терпеливо наблюдает за тем, как ест маленькая слабая кошечка с тонким, как верёвка, хвостом. И только после того, как та, насытившись, отходит, подъедает за ней сырные и колбасные объедки. Благодарно помурлыкав и потерев свои шкурки о наши ноги, коты деликатно удаляются под сень жухлого куста, где рассаживаются в строгом иерархическом порядке лицом к дороге, чтобы не пропустить следующих кормильцев.

Через полкилометра встречаем необычную ферму-ясли. В брезентовых, застеленных соломой домиках живут молочные телята. Возле каждого домика – крошечный загон для выгула. Трижды в день к телятам приводят с пастбища коров. Большинство малышей сейчас прячутся от жары внутри. Но не все! Подхожу к одному из загонов – навстречу, шатко ступая, выходит белобокий телёнок с чёрной звёздочкой на лбу, влажными раскосыми глазами и длинными белыми ресницами. На ухе – бирка. Я глажу будущего торо по упрямому, ещё безрогому лбу с завитком, чешу за ушком, а он, приняв человеческую руку за материнское вымя, начинает энергично сосать, запрокидывая голову, закатывая глаза и слюнявя ладонь в тщетном ожидании молока. Не дождавшись, обиженно ревёт и разочарованный уходит в домик.

А мы продолжаем свой долгий путь среди бескрайних полей и вересковых пустошей, живописных руин, бенедиктинских монастырей, мудехарских церквей и романских мостов над обмелевшими речками… И наконец входим в Леон.

Хроника львиного города

Леон… Город с таким поистине королевским именем обнаруживает не только фонетическую и геральдическую связь с бесстрашным царём зверей. Белокаменный гривастый лев встречает нас на мосту через Бернесгу, расставив лапы и свирепо ощерив хищную пасть. Героический образ храброй, восстающей из пепла столицы как нельзя лучше соответствует королевской стати зверя-индивидуалиста, привыкшего сражаться в одиночку против всех и до конца.

Подобно многим другим поселениям Пиренейского полуострова, город возник как лагерь римских легионеров, его прежнее название – Легио VII (Legio Séptima). До сих пор в центре сохранился внушительный участок римской стены. Седьмой легион обосновался в междуречье Торио и Бернесги в 29 году до н. э. неподалеку от золотоносных жил Лас-Медулас. Собственно, они-то и привлекли внимание алчущих богатства римлян. Исчерпав к началу V века запасы золота, легионеры потеряли интерес к скудной, не примечательной ничем другим местности. К тому же на полуостров вторглись варварские племена, биться с которыми у римлян не было ни малейшей охоты. Около трёх веков Легио существовал как небольшой аграрно-ремесленный городок вестготов, уступивших его в 714 году маврам.

Город подвергался неоднократному жестокому разрушению со стороны арабских завоевателей. Мирное население, оказавшись в приграничной, переходящей из рук в руки зоне, в ужасе покинуло его пределы. Легио опустел и обезлюдел. В 843 году его стали заселять мосарабы[76] – арабизированные христиане. Второе рождение и новое имя – Леон – город получил в 856 году, когда король Астурии Ордоньо I окружил его могучей оборонительной стеной и сделал крепостью. В Х веке Леон приобрёл статус столицы. А в XII веке на монетах, отчеканенных королём Альфонсо VII, появился лев с выпущенными когтями в золотой короне, по сей день украшающий герб города. Вставший на дыбы зверь олицетворял воинственность королевства.

Наряду с ожесточённой борьбой с маврами в течение долгих веков длился территориальный спор Леона с Кастилией. Королевство то соединялось с кастильской короной, то вновь отвоёвывало независимость. Непримиримые противоречия с Галисией также ослабляли приграничные земли. Междоусобицы и сепаратизм внутри королевства привели к тому, что Леон оказался не в состоянии противостоять натиску свирепого Мухаммеда Аль-Мансура, с именем которого связана наиболее кровавая полоса в жизни города. Разгромив Сантьяго-де-Компостела, осквернив храм Святого Иакова, Аль-Мансур обрушил весь нерастраченный гнев на приграничную крепость в южных отрогах Кантабрийских гор. Отсюда совершали дерзкие вылазки христианские войска, начавшие Реконкисту. Но малочисленным и разобщённым отрядам не удавалось продвинуться на юг. Карательные операции мусульман были молниеносны и кровавы. Трижды Аль-Мансур захватывал и грабил Леон. Муэдзины созывали мусульман к молитве с минаретов, сложенных из трупов христиан. Любые попытки отпора и сопротивления пресекались с невиданной доселе жестокостью. То были времена крайней религиозной нетерпимости и бесконечных внутренних распрей как среди христиан, так и мусульман, стоивших и тем и другим тысяч человеческих жизней.

Переломный момент в истории Леона связывают с основанием в нём в 1170 году духовно-рыцарского ордена Святого Иакова. Институт рыцарства был единственной альтернативой отсутствия единой армии, способной достойно противостоять арабским захватчикам. Приходилось действовать партизанскими методами, обороняя рубежи королевств и отдельные крепости, защищая мирные караваны и одиночных странников. Леонский король Фернандо II призвал рыцарей ордена оказывать покровительство пилигримам, идущим Путём Сантьяго. Эта дорога стала стратегически важной не только с точки зрения укрепления веры и объединения сил под знаменем Реконкисты, но и с позиции экономического развития. Ведь паломничество совершали не только нищие пилигримы, странствующие монахи и приговорённые преступники, но и богатые купцы, вельможные особы, процветающие дворянские и даже королевские семьи. Благодаря их участию города, расположенные по Пути Сантьяго, оживали и крепли, в них развивалось строительство, расцветали ремёсла и торговля.

И сегодня Камино Сантьяго, обретший общегосударственный статус, служит весомым источником пополнения муниципальных бюджетов испанских городов, расположенных по маршруту.

Современный Леон – это город-история, на срезе которой мирно соседствуют следы разных веков. Шрамы былых сражений, отметки интриг и смертельных противостояний, свидетельства политических ошибок и человеческих слабостей – всё это застыло «стрекозой в янтаре» на улицах и площадях Леона.

Базилика Святого Исидора[77] (Basilica de San Isídoro), помимо мощей севильского праведника, хранит целый пантеон королевских захоронений – двадцать три гробницы леонских и астурийских монархов. Сложно сейчас разобраться – кто кого отравил, задушил, убил в сражении или умертвил иным способом – тогда это были обычные способы устранения соперников, оказавшихся в конечном итоге под сводами одной усыпальницы. В базилике есть ещё одни Ворота Прощения, пройдя сквозь которые можно получить отпущение грехов.

Новая улица (la Rúa Nueva o Renueva) ведёт в новые кварталы города с островками старинных построек – но каких! На берегу Бернесги возле средневекового моста расположен монастырь Сан-Марко (Monasterio de San Marcos) – бывшая резиденция ордена Сантьяго. Здесь в XVI веке находился госпиталь, в котором каждому пилигриму, даже в самые голодные времена, выдавался фунт хлеба, а чтобы не было путаницы, на посохе делали специальную зарубку. Позже монастырь использовался как тюрьма, казарма и даже… концентрационный лагерь. Сейчас в его стенах располагаются роскошный отель сети «Парадор» и филиал Музея Леона. Экстерьер монастыря в стиле платереско[78] соединил в себе художественные традиции мавров, готов, испанцев и итальянцев эпохи Возрождения. Глядя на сложноузорчатый фасад, утверждаешься в мысли, что искусство, возникшее на стыке разных традиций и школ, так же красиво и уникально, как и дети, рождённые в смешанных браках.

Переход от одной замершей в камне истории к другой похож на блуждание в лабиринтах времени. Среди пыльных культурных пластов, нагромождения древностей встречаются редкие и оттого неожиданно яркие вкрапления современности. Вот молодой учитель в рваных по моде джинсах рассаживает школьников прямо на мостовую возле памятника пилигриму и начинает открытый урок. Речь его экспрессивна, жесты размашисты. Загорелая коленка в прорехе ничуть не отвлекает учеников от рассказа учителя – слушают затаив дыхание. Бронзовый пилигрим за их спинами снял сандалии с натруженных ног, сложил руки на животе и смотрит то ли на башенные часы монастыря, то ли на безбрежно-безоблачное небо. А может, просто задремал, подставив запылённое лицо свежему ветру.

Средневековый квартал Умедо (Barrio Húmedo) стянул вокруг себя семь самых оживлённых улиц, собрал старые дома с гербами на фасадах и бо́льшую часть кафе и тапас-баров, где к местному «бычьему» вину «Тинто де Торо» подают конскую сесину[79] и марагато[80].

А вот ещё одно место, неизменно собирающее толпы туристов, – Дом Ботинес (Casa Botines), творение неподражаемого Гауди, незнамо как очутившееся вдали от Каталонии. Дом резко контрастирует с расположенным неподалёку старым дворцом-крепостью Гусманес – примерно как молодой стриженый пудель рядом со старой строгой овчаркой. Преуспевающий коммерсант-текстильщик Карлос Гуэль, среди приближённых которого был и чудаковатый Антонио Гауди, в конце XIX века решил создать бизнес-центр для леонцев, для чего и привлёк своего гениального друга. Автор Дома Ботинес, отлитый в металле, сидит рядом на лавочке нога на ногу и набрасывает что-то в альбом – быть может, эскизы очередных шедевров? Рядом всегда полно сочувствующих наблюдателей, по-обезьяньи копирующих перед объективом позу архитектора и панибратски кладущих руку на плечо бессловесному гению.

Трудно сказать, откуда взялась эта туристическая «традиция» – вольно и беспардонно обращаться с памятниками великих, залезая к ним на колени, беря под руку или иным способом дополняя собою композиционный замысел скульптора. Степень интереса туриста к стране или городу сегодня чаще всего выражается количеством фотографий, на которых он с разной степенью вкуса и такта вписан в его архитектуру.

Гуляя с Карлосом по Леону, мы видим множество знакомых лиц, встречи с которыми случайны и приятны. Какой-нибудь пустячок в дороге типа предложенной вовремя воды или пластыря, подсказка – куда сворачивать, элементарные слова ободрения в нужный момент делают вас уже не просто попутчиками, а друзьями. Все друзья собираются вечером в альберге женского бенедиктинского монастыря Санта-Мария дель Камино. Здесь, в соответствии со строгим уставом, практикуется раздельное заселение мужчин и женщин: дамы – на первом этаже, мужчины – на втором. Пилигримов обслуживают строгие немногословные монахини. Ночи, несмотря на дневную жару, холодны и сыры, толстые монастырские стены обладают эффектом погреба, поэтому нам раздают дополнительно по тёплому шерстяному одеялу.

Подчиняясь монастырским правилам, расходимся с Карлосом по этажам. Я захожу в женские покои и вижу – ба, знакомые все лица! – и беременную Марту из Дании, и словенскую художницу Даниэлу, и кореянку Сильвию, и немок Анну и Сабину, и отважную Луизу из Калифорнии – словом, почти всех женщин, с которыми нас сводила и разводила дорога. Радостные приветствия, улыбки, объятия. Комната гудит как улей, ведь женщины всего мира имеют обыкновение одновременно спрашивать и говорить о своём. А новостей много.

Даниэла показывает картины, написанные в пути: туманные пиренейские перевалы, мрачное ущелье Ронсесвальес, сказочные леса Наварры, золотистые виноградники Ла-Риохи, маковые поляны и охристые холмы Кастилии, шпили бургосского собора в розовых лучах рассвета… Эта импровизированная галерея оживляет аскетичное жилище, наполняя его сочными красками и теплом дня.

Сильвия смущённо признаётся, что познакомилась в дороге с мужчиной и теперь они идут вместе. Муж Марты выкроил пару недель и на днях присоединится к жене. «Так что продолжим путь втроём», – шутит датчанка, поглаживая живот. Луиза говорит, что чувствует себя значительно лучше, да и выглядит она неплохо: глаза блестят, на щеках румянец, голова начала обрастать нежным пушком младенческих волос. Только сейчас замечаю, что к её рюкзаку прикреплён брелок с фотографией годовалого малыша. «Внук?» – спрашиваю. «Да, это мой Джерри!» – с гордостью сообщает сияющая бабушка. Тут все принимаются доставать фотографии, открывать файлы на мобильниках, чтобы показать любимых детей и внуков. Десятки детских мордашек разных возрастов и национальностей заполняют пространство комнаты. Смешные, милые, вихрастые, с бантиками и косичками, в очках, брекетах и панамках, озадаченные и смеющиеся, сосредоточенные и удивлённые – кажется, в общем гомоне слышатся и их голоса.

Но вскоре все звуки стихают. Монашка, пожелав спокойной ночи, выключает свет. В комнате воцаряется тьма и тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием и шумом ветра за окном. Я прислушиваюсь к себе: нога не болит, усталости непомерной нет, сыта, согрета – и этого довольно, чтобы ощутить простое бесхитростное счастье путника, обретшего кров над головой.

Леонский калейдоскоп

…Солнечный луч робко целует меня в щёку, скользит по виску, путается в ресницах. Рыжий свет проникает сквозь кожу, щекочет сомкнутые веки и, убедившись, что я уже не сплю, с озорством мальчугана с зеркальцем переключается на соседку. Залитое солнцем утро обещает ясный день и новые яркие впечатления.

Я спускаюсь по лестнице – Карлос уже ждёт меня на террасе, сидя перед чашкой кофе. Его вид приводит меня в замешательство: светлый костюм, рубашка, классические туфли. Рюкзака не видно. Заметив меня, он берёт в автомате ещё одну порцию кофе и загадочно молчит, пока я силюсь понять причину перемены стиля. Наконец его терпение кончается, и он первым прерывает молчание.

– Элена, хотела бы ты увидеть, как учатся испанские студенты? – спрашивает элегантный профессор. – Мне вчера звонили из университета: коллега заболел, просят подменить его на тестировании. Почему бы не помочь, раз уж я всё равно в Леоне.

– Ах вот в чём дело! А то я приняла тебя за твоего двойника, – улыбаюсь я. – И часто тебе приходится так резко менять планы?

– Довольно часто. Но меня это только радует, – признаётся Карлос. – К тому же я подумал, что тебе было бы интересно посмотреть один из старейших университетов Испании. А ещё у меня есть для тебя маленький сюрприз!

– Заинтриговал! Конечно же, интересно! Только мне не в чем идти. У меня нет с собой классического гардероба.

– А зачем? Тебе же не нужно принимать экзамен, – резонно замечает мой друг, – так что подойдут и джинсы! Тебе хватит десяти минут? Рюкзак оставишь у стойки, я договорился. Всё, жду. Времени в обрез.

Мелкой рысью возвращаюсь в спальню, натягиваю джинсы, чистую рубаху, переобуваюсь в сандалии, закалываю волосы, собираю лёгкую сумку с самым необходимым. Отдаю рюкзак госпитальеру и, поражаясь собственной пунктуальности, точно в условленное время возвращаюсь на террасу.

– Молодец, – говорит Карлос, глядя на часы.

Мы садимся в такси и едем по запутанным леонским улицам. Я с трудом привыкаю к стремительной смене декораций: сумка вместо рюкзака, такси вместо пешего хода, респектабельный профессор вместо пропылённого пилигрима.

Машина останавливается в кленовой аллее напротив главного входа в университет. Остролистные ветви рассекают солнечный свет на десятки оттенков зелени. Студенты группами сидят на ступенях и газоне, некоторые из них здороваются с Карлосом, девушки с дерзким любопытством разглядывают меня. Профессор открывает передо мной массивную дверь – мы оказываемся в просторном, залитом светом фойе, от которого в разные стороны разбегаются рукава коридоров. В их лабиринтах кипит обычная студенческая жизнь: книги, смартфоны, плейеры, влюблённые парочки, розовые волосы, очки, татуировки, флирт, смех… Испанские студенты ничем не отличаются от своих российских сверстников.

– Мне сюда, – говорит Карлос, останавливаясь возле аудитории, – а твой сюрприз ждёт тебя в библиотеке, по коридору налево. Я за тобой зайду, как закончу.

Профессор-пилигрим скрывается за дверью, а за ним, как в водоворот, устремляется весёлая студенческая братия. Что для них какие-то два часа тестов по сравнению с празднованием сдачи экзамена, которое продлится с вечера и до самого утра! А я, робко ступая по скользкому как лёд паркету, разыскиваю местное книгохранилище. Вот и оно!

В библиотеке тихо, как в склепе. Мёртвая тишина, нарушаемая лишь клацаньем клавиш и сухим шелестом страниц. Оглохшая от безмолвия, я не сразу замечаю библиотекаршу и её приглашающие жесты. Женщина настойчиво зовёт меня куда-то за стеллажи. Подчиняясь призыву, вхожу в тайную комнату, вроде небольшого конференц-зала, в которой сидят три пунцовые от смущения девушки.

– Буэнос диас! – озадаченно приветствую я собравшихся, не вполне понимая, кто эти люди и зачем меня сюда позвали.

– Добрый день, Елена! – отвечают они на чистом русском языке и сдержанно улыбаются.

– Вы не удивляйтесь! – говорит библиотекарь, видя моё смятение. – Мы сами удивлены не меньше вашего. Это Маша, Даша и Саша, – она обводит рукой сидящих напротив девушек, – студентки, приехали по обмену из Воронежа. А я – Маргарита. Профессор Гонсалес предупредил, что к нам придёт любознательная русская путешественница и будет задавать кучу вопросов! – Женщина улыбается, и я понимаю, что это и есть сюрприз от Карлоса, – так что не стесняйтесь, спрашивайте! Мы готовы!

– Да уж, профессор удивил! – Я никак не могу прийти в себя. – Неожиданно и очень приятно встретить земляков там, где вовсе не ждёшь! И много ли здесь русских?

– Вообще-то Леон – побратим Воронежа, а Леонский университет связан с Воронежским уже больше двадцати лет, – отвечает Маша. – Так что русские, точнее россияне, здесь есть всегда. Не так чтобы очень много, но постоянно.

– Сюда по обмену приезжают не только студенты, но и преподаватели, – добавляет Даша.

– Кстати, испанцы с удовольствием учат русский язык, – вступает Саша.

Девушки отбрасывают прочь смущение и начинают наперебой говорить о своей жизни в Леоне – так, что я еле успеваю вертеть головой и вставлять свои вопросы.

– По городу мы передвигаемся на велосипедах. Студентам выдают их бесплатно.

– Преподаватели очень внимательны, всегда интересуются, нравится ли их предмет, есть ли сложности, нужно ли помочь.

– Все обращаются друг к другу на «ты», ведут себя на равных.

– Большинство испанских студентов – сони и лодыри, на утренние занятия почти никто не ходит.

– Ещё бы! Если всю ночь висеть в клубах – какие уж тут утренние занятия! У них через день фиеста!

– Это точно!

– В библиотеке можно взять не только книги, но и нетбуки, и ридеры.

– А ещё здесь отличный Wi-Fi!

– И языковые курсы!

– Здесь много ребят из других стран, мы все общаемся, гуляем, вместе путешествуем. Побывали уже в Мадриде, Севилье, Кордове…

– Леон – это студенческий город. Много молодёжи.

– Мы снимаем квартиру на троих.

– У нас замечательная хозяйка, мы были у неё в гостях в Тробахо. Она угощала нас национальными блюдами!

– Мне больше всего понравился тапас с креветками!

– А мне суп с мидиями!

– Муж нашей хозяйки рассказывал нам о Пути Сантьяго, он тоже его прошёл.

– У него есть настоящий меч, который достался ему от предков. Правда, какой-то весь кривой и закопчённый.

– Испанские парни слишком мачо!

– Зато они красивые и смелые!

– И не жадные! Мы с Алонсо обошли все кафешки на Умедо!

– Так ты всё-таки встречаешься с Алонсо? Вот тихуша!

– Ой, уже двенадцать! – подпрыгивает тихуша, глядя на часы. – Нам пора!

И девчонки срываются с места, бросая уже в дверях:

– До свидания! Буэн Камино!

Студентки выпархивают из комнаты на солнечные леонские улицы, оставляя за собой шлейф беззаботной юности. А мы с Маргаритой говорим ещё некоторое время о детях, о мужчинах, о женской доле, о поворотах судьбы, забрасывающих людей в чужие города и страны… пока не появляется Карлос и не забирает меня с собой.

– Спасибо за сюрприз! Он удался! – Я встаю на цыпочки и целую его в щёку.

* * *

Оказавшись вновь на залитой солнцем улице, мы возвращаемся в пределы крепостной стены, чтобы полюбоваться Домом Света – собором Санта-Мария де Леон (Catedral Santa Maria de Leon). Карлос настаивает на немедленной экскурсии, так как теперешнее освещение позволит сполна насладиться чудесными витражами, давшими собору второе имя. Есть ещё и третье: его называют «храмом без стен» из-за огромной площади цветных «окон», в разы превышающей общепринятые каноны архитектуры того времени. Тысячи квадратных метров витражей! – но цифры не производят такого впечатления, как потоки многоцветно окрашенного света, льющегося из сотен окон и окошек.

Войдя через западные ворота, мы погружаемся в пульсирующий океан драгоценных камней, в хрустальное буйство красок. Золотистый янтарь и лимонный цитрин, пронзительная бирюза и сапфировая синь, пурпурный рубин и винные зёрна граната, оранжевый сердолик и прозрачная зелень изумруда, фиолетовый аметист и нежно-розовый кварц… – все оттенки небесной палитры пропущены через изящное решето стеклянных сот. Белая рубашка Карлоса превращается в пёструю карнавальную блузу. Лица и руки людей покрывает цветной узор, скользящий невесомым шёлком с одного на другого. Не представляю, каким художественным чутьём надо было обладать, чтобы предвосхитить этот искрящийся танец леонского солнца сквозь цветное стекло.

Сюжеты витражей так же многообразны, как и их палитра: библейские мотивы, лики святых, растительные орнаменты, фантастические животные, геральдические символы и жанровые сценки: соколиная охота, сбор винограда, рыцари на коне. На окне-розетке изображены пилигримы, стоящие у гробницы Святого Иакова. Мы с Карлосом садимся на укромную скамейку в уголке нефа и целиком растворяемся в игре света и звуках органа.

Здесь, среди старинных витражей, мне почему-то вспоминается игрушка моего детства под названием «калейдоскоп». Вращая полую трубку, в глазок можно было наблюдать подвижные узоры из цветных стёклышек. Леденцовые картинки покоряли своей причудливой оригинальностью – я не могу припомнить ни одного случая повтора. Вот и сейчас рукотворная красота цветных стеклянных картинок приводит меня в трепет, как в детстве. Удивительно, насколько Леонский собор выбивается из общей церковной галереи Испании с присущей ей угрюмой темнотой и назидательной мрачностью, как извечный укор человеческой греховности. Здесь же – ошеломительная яркость цвета и половодье света, изгоняющие мрак и уныние, утверждающие радость бытия.

Насладившись игрой красок изнутри, осматриваем Дом Света снаружи. Высокие стрельчатые стены из золотистого песчаника хрупки, как песочное печенье. Я разделяю тревогу Карлоса, увидев забранных в сетку горгулий, укреплённых тросами грифонов и химер. Непрочный материал стареет и крошится под весом многотонных витражей. Башни Колокольная и Часовая хоть и выглядят внушительно, но, уступая времени и природе, нуждаются в укреплении. Реставрации ждут отдельные витражи и фрески собора. Всё-таки как непрочна материя: некогда величественные творения зодчих со временем могут превратиться в пыль, если не приложить усилия для их сохранения. Не меньшее значение имеет сохранность в веках таких эфемерных понятий, как традиции, сакральные знания, духовный опыт.

На стыке зодчества и духовных традиций рождаются особые памятники – такие, как лабиринт пилигрима с выемками-отпечатками рук тысяч паломников, прошедших Путь Сантьяго за сотни лет. Я тоже прикладываю к слепку свою ладонь и с удивлением отмечаю, что потемневший металл на ощупь тёплый и даже как будто мягкий. Быть может, так – через материю – передаётся тепло и поддержка пилигримов всех времён и народов?.. А может, он просто разогрелся на солнце…

Искусство странствий

…Что толкает человека в путь? Дремлющий инстинкт покорения пространства? Жажда новых впечатлений? Мечта воспарить над суетой? Желание убежать от себя? Или себя найти? Быть может, это попытка обрести свободу? Разгадать магическую тайну бытия? Отыскать ускользающий смысл жизни?.. Любой, кто отправляется в путешествие, не даст чёткого, однозначного ответа, но по себе точно знаю: это работает. Душа, заключённая в глухой телесный панцирь, ярче всего проявляет себя вдали от дома. Её голос проще услышать, а желания легче понять.

Странствия «куда глаза глядят» издревле были универсальным способом познания мира, источником обретения мудрости и просветления. Достаточно вспомнить детские сказки, древние легенды разных народов и многочисленные литературные примеры. Реальные истории из жизни лишь подтверждают проверенную веками истину. В путешествиях странник покорно подчиняется велению внутреннего голоса и, мирясь с неудобствами и тяготами походной жизни, держит путь в своё «прекрасное далёко». А оттуда – издалека – совершенно иными глазами смотрит на свою жизнь, ведь, как известно, «великое видится на расстоянии». Действительно, есть вещи, которые можно понять, только находясь вдали, за пределами обыденности, используя так называемый эффект бинокля – оптического прибора, абсолютно бесполезного в быту, но так необходимого в пути. Иногда требуется очутиться в другом полушарии, за тысячи километров от дома, чтобы разглядеть то, что находится у тебя под носом.

Вспомните героя Коэльо – пастуха Сантьяго. Ему потребовалось пройти тысячи дорог, разгадать множество знаков, добраться до египетских пирамид, чтобы понять, что клад – цель его поисков – находится под старым деревом возле его дома. Мудрый Алхимик на его юношеское возмущение замечает: «… Ты не увидел бы пирамид. А ведь они такие красивые, правда?»[81]

В этом смысле с тех пор мало что изменилось. Несмотря на технический прогресс и достижения цивилизации, потребность прикоснуться к «высшим сферам», обрести мистический опыт, познать запредельность, наконец, просто найти себя и своё истинное предназначение – по-прежнему очень сильна. И она властно зовёт человека в путь.

Куда? Зачем?.. Внятно ответить на эти вопросы непросто даже себе! Кто-то отправляется за просветлением в Индию, кто-то уединяется на греческом острове, кто-то забирается в тропические джунгли Амазонки или теряется в высокогорном монастыре Тибета. Священный Байкал и седой Иерусалим, таинственные замки Европы и легендарный Мачу-Пикчу, загадочный Аркаим и суровый Стоунхендж… Перечень мистических уголков планеты, влекущих к себе пытливых странников, велик.

А вот зачем? Пожалуй, можно понять заточённого цивилизацией человека, оказавшегося один на один с самим собой. Современный мир поделил человечество на «своих» и «чужих», сделал людей разобщёнными, замкнутыми на своих проблемах, закупоренными в собственных мирках, часто одинокими. Жизнь в мегаполисах оторвала людей от их корней: духовных, природных, родовых. Цивилизация всё чаще оборачивается к человеку тёмной стороной, делая его уязвимым и беззащитным перед общеэкономическими, социальными, политическими и экологическими проблемами. Но внутреннее знание, интуитивная мудрость ведут его к смелому поступку. И вот этот человек, до мозга костей рациональный, нашпигованный важной информацией, обременённый связями и обязательствами, отягощённый неподъёмным багажом знаний и опыта, вдруг отказывается от всего этого и предоставляет возможность Случаю управлять собой. Он – привыкший изо дня в день жить строго по плану – вдруг лишается необходимости сверять свои действия с намеченным графиком. Он – приученный анализировать и принимать правильные решения – добровольно отдаёт себя течению жизни. Затем, чтобы ослабить «мёртвую хватку» материального мира, снизить «потенциал важности» глобальных проблем, чтобы уточнить собственную «картину мира», чтобы разобраться в себе и лучше понять других, чтобы найти выход из сложных ситуаций и жизненных тупиков…

Есть на свете места, где перестают действовать обыденные понятия и физические законы. Где грань между возможным и невозможным, реальным и иллюзорным, прошлым и будущим становится прозрачной и зыбкой. Энергия Земли, выходящая на поверхность по каким-то своим геолого-мистическим законам, сливается с энергией космоса, впитывает закодированную информацию прошлых и будущих цивилизаций и окутывает ею каждого, кто сюда попадает. Здесь происходят необъяснимые процессы и непостижимые явления. Их упорно исследуют неутомимые учёные, пытаясь всё объяснить и разложить по полочкам (не всегда, правда, успешно). Именно такие места и маршруты являются мощным магнитом, притягивающим сотни и тысячи путешественников, каждый из которых выбирает свой, не похожий ни на один другой, путь. Любопытно: сколько бы людей ни побывали в одном и том же сакральном месте, ни прошли одним и тем же маршрутом – у каждого из них останется в сердце его личное, неповторимое и уникальное впечатление, свой опыт. При условии, конечно, что он готов его получить, не рассчитывая особо на гидов и туроператоров. Как не вспомнить в этой связи строки испанского поэта Антонио Мачадо: «Путешественник, путей не существует, лишь идущие прокладывают их…»

Вот и Путь Сантьяго, несмотря на кажущуюся предопределённость и очевидность, вопреки выверенному маршруту и развитой инфраструктуре, остаётся своей собственной дорогой для каждого, кто по нему идёт. Потому что имеет не только горизонтально-земное направление, а ещё и вертикальную составляющую – устремлённость вверх, вслед за движением души, не ведающей гравитации.

Чем ещё интересно путешествие «в никуда»? У некоторых людей оно сопровождается творческим импульсом, обострением художественного, поэтического восприятия мира, сонастройкой с энергиями Вселенной и открытием «канала вдохновения». Например, школьный учитель Джон, англичанин, живший и работавший на греческом острове Спеце, любил в одиночку исследовать заветные уголки Эллады. Как-то, путешествуя по Дельфам, он забрался на вершину горы Парнас. Открывшийся перед ним вид ошеломил его. «Это был один из тех моментов, ради которых стоит жить. Они – вознаграждение за месяцы, проведённые в пустыне, за годы пребывания в темноте. Вырваться из времени, раствориться в природе, почувствовать, что ты по-настоящему существуешь, богоподобный настолько, насколько это способен вообразить смертный…»[82] – это строки из дневника Джона, написанные им на вершине Парнаса. Именно здесь он впервые осознал свой путь и понял, что станет писателем, а следующей вершиной, которую ему предстоит покорить, будет Парнас фигуральный, литературный. Спустя шесть лет мир узнал имя одного из величайших английских писателей – Джона Фаулза.

Часто именно в путешествиях человек получает счастливую возможность стать цельным, стать «настоящим», стать собой, освободившись от давления социума, от ожиданий окружающих. Порой в процессе странствий полностью меняется его судьба, ибо в пути он находит то, что невозможно отыскать в будничной суете. Страсть к путешествиям подарила миру плеяду гениальных имён, раскрыла новые грани блестящих талантов…

* * *

…Пробило три пополудни. Респектабельный профессор снова стал пилигримом, сумочка – рюкзаком, карета – тыквой, а принцесса – Золушкой… Но дорога по-прежнему остаётся дорогой… В каждом городке завязываю свои «узелки» на память.

Вирген дель Камино – ультрасовременная церковь Девы Пути, построенная скромным студентом, будущим монахом-теологом Франсиско Коэльо. Двенадцать апостолов из позеленевшего металла. Стилизованная фигура святого Иакова с посохом. Ракушка, отполированная до медного сияния руками пилигримов.

Валверде де ла Вирген – крохотный прудик, а в нём – невесть откуда взявшаяся глазастая рыбина с тёмной спиной – одна, не считая голосистых лягушек. Жестяной пилигрим указывает рукой на оплетённый виноградом вход в бодегу, намекая: «Ответ там!»

Вильядангос дель Парамо – ветхая часовня с колоколом без языка и коммунальным гнездовьем аистов. Церковь Сантьяго с полярными образами святого Иакова на алтаре: воинственный Матаморос и мирный паломник. Присыпанные сахарной пудрой кексы с рыцарским крестом – изобретение местных маркетологов-кулинаров.

Сан-Мартин дель Камино – три альберга на десять домов. Розовое вино и свежий хлеб с хрустящей корочкой на зелёной траве – идея для натюрморта Даниэлы и наша скромная трапеза…

Дорога упирается в длинный арочный мост, несоразмерный в сравнении с мелкой речушкой под ним.

– Хоспитал Пуэнте де Орбиго, – читаю я вслух надпись на указателе.

– Ты, конечно, знаешь историю Дон-Кихота? – спрашивает Карлос, стаскивая рюкзак и усаживаясь на парапет. – Помнишь, какие подвиги совершал он во имя своей Прекрасной Дамы – Дульсинеи Тобосской?

– Конечно. Сервантеса у нас проходят ещё в школе. – Я сажусь рядом с Карлосом.

– Так вот, у этого сюжета есть реальные исторические корни. Такое и вправду происходило. Вот здесь. – Профессор стучит ладонью по жёлтым, нагретым камням. – Прототипа Дон-Кихота звали Суэро де Киньонес, он был леонским рыцарем ордена Святого Иакова. Суэро был молод, храбр, силён и богат. Однако это не помогло ему завоевать любовь неприступной красавицы Леонор Тобарес. Что делают в таком случае отвергнутые рыцари?

– Как что? Борются с ветряными мельницами, – отвечаю я не колеблясь, – и вызывают на дуэли всех, кто усомнится в том, что его дама – прекраснейшая на свете.

– Правильно. Так и сделал Суэро. Он решил прославиться подвигом, который растопит ледяное сердце Леонор. Для этого нужен был благородный повод: ну, не станешь же и впрямь сражаться с ветряными мельницами? И предлог нашёлся. Это был XV век, Путь Сантьяго уже стал паломническим маршрутом, но на дорогах лютовали разбойники. Рыцари же, вместо того чтобы защищать пилигримов, часто отвлекались на выяснения отношений между собой: кто из них храбрее и сильнее? Суэро задумал раз и навсегда прекратить распри, доказав заодно, что самый храбрый и сильный – он и есть!

– Как это по-мужски! – не выдерживаю я. – Именем женщины прикрывать собственное тщеславие.

– Элена, ты ничего не понимаешь! – сердится Карлос. – Его цель была благородна: объединить рыцарей для охраны Камино. Но для того, чтобы стать лидером, надо своё первенство вначале доказать, а в те времена это делалось с помощью оружия!

– Извини, Карлос. Но я всё равно не понимаю, как связаны между собой любовь к женщине и первенство среди рыцарей.

– Дослушай! – требует профессор, теряя терпение. – Суэро объявил о том, что занимает мост через Орбиго, на котором мы сейчас стоим, и что намерен сразиться с любым, кто захочет его перейти. Иначе говоря, попасть в город можно было, только поучаствовав в турнире или же без боя признав рыцаря Суэро де Киньонеса самым сильным и храбрым во всей округе.

– Как же он оповестил других рыцарей об этом? Ведь тогда не было ни радио, ни газет.

– Очень просто. Пилигримы проходили по этому мосту свободно в обе стороны. Они и распространяли его воззвание не хуже любого массмедиа.

– И долго Суэро пришлось ждать первых соперников, принявших его вызов?

– Не очень – меньше месяца. 10 июля 1434 года начались турниры. Они продолжались тридцать дней. За это время произошло более семисот боев. Было преломлено около трёхсот копий. Помимо рыцарей, прибывших сюда со всей Европы, в сражениях принимали участие… разбойники. В итоге никому так и не удалось победить Суэро. Все, кто в честном бою потерпел поражение, давали клятву, что отныне их копья будут направлены только на защиту пилигримов. В этом и заключается подвиг Суэро де Киньонеса.

– Что же было потом? – Мне не терпится узнать продолжение романтической истории.

– Потом все рыцари сначала дружно пировали, а затем отправились в Путь святого Иакова. В соборе Сантьяго-де-Компостела до сих пор хранится золотое ожерелье, принесённое в дар рыцарем Суэро.

– Да, но я не это имела в виду! Что стало с Леонор Тобарес? Чем закончилась их история? Она приняла предложение руки и сердца?

– Об этом история умалчивает, – уклончиво ответил Карлос.

– Вот тебе и раз! О самом интересном история умалчивает. Если бы летопись писала женщина, она бы не забыла дописать концовку. Потому как из-за чего весь сыр-бор разгорелся? Из-за любви. А чем всё закончилось? Подвигами и пирами. А дама вроде как ни при чём!

– Элена, не забывай, что во время всех сражений вокруг шеи Суэро была обмотана железная цепь в знак покорности желаниям возлюбленной.

– Ну и что? Лучше бы он помог ей благоустроить замок, вырыл бы пруд, разбил бы сад…

– Но тогда про него никто бы не вспомнил! – искренне недоумевает профессор. – И её имя осталось бы в забвении. В истории остаются не те, кто роет пруды, сажает сады или благоустраивает замки, а те, кто совершает что-то особенное, чего не делал до них никто другой! Понимаешь? – Карлос так горячится, что мне ничего не остаётся, как согласиться с ним.

– Тебе видней. Ты же историк, профессор. К тому же мужчина.

Привал окончен. Мы встаём и медленно шагаем вдоль знаменитого моста, который после упомянутых событий стал называться Проходом Чести. Девятнадцать арочных пролётов над обмелевшим руслом. На мемориальной колонне выбиты имена десяти рыцарей: Суэро де Киньонеса и девяти его сотоварищей. Пока идём, я додумываю свою концовку истории.

…До Леонор Тобарес дошли слухи о подвигах отвергнутого ею рыцаря. Окинув взором своё окружение, она поняла, что другого такого храбреца и героя ей не найти, и отправила гонца с кружевным платочком, символизирующим её благосклонность. Суэро де Киньонес тотчас примчался на боевом коне и, встав на колено, предложил Леонор руку и сердце повторно, не забыв и про кольцо на бархатной подушечке. Красавица не стала больше ломаться и ответила согласием. Они обвенчались. После свадьбы Суэро поставил копьё в угол у камина, туда же сложил доспехи и принялся за благоустройство замка и прилегающей территории. Вскоре замок засверкал, парк зашелестел листвой и расцвёл прекрасными цветами, а рыцарь Суэро больше никогда не уходил на войну. Потому что ему не нужно было уже ничего никому доказывать. Занавес…

Марагатос – «люди в чёрном»

Семнадцать километров до Асторги идём молча, в быстром темпе, согреваясь после промозглой ночи в Хоспитал Пуэнте де Орбиго. Никак не могу привыкнуть к колебаниям температуры и непостоянству погоды. Ветер разгоняет тучи на глазах, но ясное небо обманчиво: ледяные потоки со свистом вырываются из ущелий на перевале Крусейро де Санто Торибио. Как только начинаем спуск в долину, вихри стихают, уступая место раскалённой, настоянной на горных травах и болотных испарениях жаре. И вскоре начинаешь скучать по ветру и прохладе раннего утра.

В разгар пекла, среди безлюдных просторов и безветренных пустошей открывается картина столь же странная, сколь и неожиданная. Её можно было бы принять за мираж, если бы дело происходило в более привычных для миражей географических широтах. Старый заброшенный амбар возле дороги. Звуки ситара[83], сладкоголосые мелодии бхаджан[84], благовония сандала и амбры струятся над испанскими холмами. На циновке, скрестив босые ноги, сидит человек, одетый в оранжевые шаровары и рубаху-пенджаби. На груди – связка амулетов, в руках – чётки. Длинные русые волосы собраны в хвост, на загорелом лице – безмятежная улыбка Будды. Переливчатая музыка ветра, хрустальный звон колокольчиков дополняют восточный антураж.

Неподалёку стоит передвижной буфет: в тени полотняного зонтика разложены фрукты, печенье, орешки, расставлены пакеты с соками, термосы с чаем и кофе, бутылки с водой. Каждому проходящему пилигриму загадочный человек предлагает подкрепиться и передохнуть в тени.

– Кто это? Ты знаешь? – спрашиваю я Карлоса.

– Это Маркос, волонтёр Пути, – отвечает мой спутник. – Давай-ка я вас познакомлю!

Мы здороваемся и присаживаемся рядом с Маркосом на циновку. В наших руках оказывается по щедрому ломтю божественно холодного арбуза.

– Маркос, ты буддист или индуист? – интересуюсь я, заметив мраморную, украшенную маковым ожерельем статуэтку Ганеши[85].

– Моя религия – любовь! – сообщает молодой человек и показывает татуировку с сердечком.

– All you need is love, – подхватывает Карлос.

– И конечно, ты бывал в Индии?

– Трижды!

Далее мы выясняем, что путешествовали почти в одно и то же время, по одним и тем же маршрутам, жили в одних и тех же ашрамах[86] и знакомы с одними и теми же людьми. (К этому моменту я уже не удивляюсь совпадениям и воспринимаю их как знаки судьбы.)

Маркос рассказывает, что родом из Барселоны, что третий год с апреля по сентябрь живёт здесь, ночуя на ковре под звёздным небом или в гамаке внутри амбара, если идёт дождь. Это его сева[87] или послушание – кому как привычнее. Раз в три дня он пешком ходит в Асторгу, закупает провиант и с гружёной тележкой возвращается сюда.

– Далеко ли до Асторги?

– Семь километров.

Перекус пилигримов происходит по системе donativo – платят, кто может и сколько может. Сбоку у буфета – ящичек для сбора пожертвований.

– Я никогда не задумываюсь, в прибыли я или в убытке. Если надо – добавляю свои деньги, если хватает – трачу те, что внесли пилигримы.

– А что делаешь с октября по март?

– Работаю реставратором. Восстанавливаю памятники старины. Но иногда приходится реставрировать и человеческие души. – Лицо Маркоса делается задумчивым.

– Это ведь намного сложнее, правда?

– Не только сложнее, но и опасней. Душа – она ведь хрупкая, к тому же живая, в отличие от памятников…

Он отвлекается, чтобы проставить штампы в креденсиали группе пилигримов. На печати – алый оттиск сердца и надпись: «Миром правит любовь».

– У тебя есть семья, Маркос?

– Своей пока нет, но у меня есть девушка, её зовут Камала, она из Ченная. Мы скоро поженимся.

– Она переедет жить сюда, в Испанию?

– Пока не знаем: она в Испанию или я в Индию, главное – мы будем вместе!

Отдохнув и утолив жажду, мы благодарим Маркоса и кидаем монетки в ящичек сбоку буфета. Я беру с собой зелёное яблоко погрызть в дороге. После такой встречи рюкзак кажется вдвое легче, а дорога – короче.

Волонтёры – такая же примета Пути Сантьяго, как и жёлтые стрелки. Особенно часто их можно встретить на участках дороги, удалённых от привычной инфраструктуры. Они отличаются от зарабатывающих на пилигримах коммерсантов системой оплаты – это, как правило, добровольные, не фиксированные пожертвования. Могут угостить-помочь и бесплатно. Согласитесь, довольно редкое явление в наши дни, когда «монетизация» коснулась даже отношений между друзьями и родственниками. Однако наивно было бы полагать, что служение пилигримам, бескорыстная забота о паломниках – повсеместное и массовое явление. Случаются и ситуации «наоборот»: милая с виду старушка, угостив пилигрима лепёшкой или стаканом молока, может выставить счёт – нескромный и рыночно не обоснованный, а если тот не оплатит целиком запрашиваемую сумму – осыплет ругательствами и угрозами небесных кар.

К сожалению, Путь Сантьяго, как и многие другие сакральные путешествия, превращён сегодня в оригинальный и весьма прибыльный туристический продукт. Мистика и духовность нынче в моде, а спрос, как известно, рождает предложение. Вот и появляются разного рода «коммерсанты», готовые наживаться на человеческой доверчивости, наивной вере в чудо. Впрочем, ложка дёгтя лишь подчёркивает истинный вкус и аромат душистого мёда искренних человеческих проявлений, которых здесь, несомненно, гораздо больше.

* * *

Асторга, куда мы взбираемся по крутой булыжной дороге, – город на холме, выросший среди болот и рек два тысячелетия назад. К его основанию приложили руку всё те же римские легионеры. Они и выбрали стратегическое положение крепости в междуречье Херги и Туэрто, на неприступной возвышенности, откуда вся долина просматривается на сотни километров вокруг. В 14 году до н. э. город назывался Астурика Августа (Asturica Augusta). Если Лас-Медулас был для римлян золотоносной жилой, то Асторга – серебряным источником. Рудники возле местечка Хихон дали название «Серебряному пути», пролегающему через Мериду и Севилью, откуда на кораблях серебро отправлялось в Рим. Упоминание об Астурике встречается у Плиния Старшего в «Естественных историях», он называет её «великолепным городом». Великолепие частично сохранилось и до наших дней: фрагменты крепостной стены, остатки Больших и Малых терм – многофункциональных бань с парильнями и фригидариями[88], канализационная система, исправно функционирующая и поныне, Римский музей, возведённый рядом с руинами бывшего форума, несколько уцелевших особняков с атриумами и античной мозаикой.

В середине VIII века Асторга, так же как и Леон, была покинута местными жителями, став буферной зоной между владениями мавров и христиан. Повторное заселение города началось только в конце IX века в процессе Реконкисты. Завоевание Асторги в 1810 году Наполеоном положило начало «французскому» этапу развития города. Здесь, как и на других «смешанных землях», где соединялись кровь и традиции мавров и христиан, можно наблюдать живую эклектику обычаев, религиозных обрядов, архитектурных форм и художественных стилей.

В ожидании Карлоса рассматриваю очередной памятник пилигриму у входа в муниципальный альберг, где мы остановились сегодня. Никак не могу понять: как можно совершать паломничество с чемоданом в руках? Вдобавок неся его за спиной и держа за ненадёжную скобу ручки, которая вот-вот обломится? Да и плащ у пилигрима какой-то очень уж фасонистый, не похож ни на дождевик, ни на средневековую пелерину. Лицо интеллигентное, задумчивое, борода как у Хемингуэя. У скульптуры есть название: «Куда идёшь?» Понурая фигура с нелепым чемоданом больше напоминает выставленного из дома изменника. Наверное, и такие пилигримы есть – иначе не было бы и памятника.

Мои размышления прерывает чёрный, похожий на ворона старик. Он появляется рядом так бесшумно, что я вздрагиваю от неожиданности. Чёрные мешковатые штаны, чёрный кафтан с широким расшитым поясом и серебряными побрякушками, чёрные короткие сапоги, на голове – чёрная шляпа с чёрным пером, под ней – чёрные глаза и седая окладистая борода. Отвесив затейливый церемониальный поклон, странный персонаж в чёрном начинает что-то говорить каркающим птичьим голосом, указывая рукой вдоль улицы. Из всей его речи улавливаю лишь слово «пилигрим». «Да-да, пилигрим, – киваю я и добавляю виновато: – No comprendo!»[89] На моё счастье, появляется Карлос, и старик-ворон снова повторяет свою скрипучую речь, обращаясь теперь к нему. Профессор уважительно кивает, вставляя короткие вопросы.

– Элена, этот человек тоже волонтёр. Он проводит экскурсии для пилигримов, – поясняет Карлос. – Зовут его Хосе-Умберто. Он предлагает совершить небольшую прогулку по Асторге и готов рассказать нам о своём родном городе.

– А почему он так странно одет? – спрашиваю я, поглядывая из-за плеча друга на траур незнакомца.

– Так это же национальный костюм! – объясняет профессор. – В этих краях проживает народ марагато[90] – потомки первых осевших здесь берберов. Большие любители чёрного цвета!

Я облегчённо вздыхаю, и мы отправляемся гулять по столице Марагатерии.

Первое, что привлекает моё внимание на главной городской площади, – две фигуры на звоннице ратуши: мужчина и женщина. Мужчина одет точно в такой же костюм, как и Хосе-Умберто. Женщина – в похожем тёмном одеянии, оживлённом лишь ярким платком, белым передником и таким же, как у партнёра, расшитым серебряными украшениями поясом. Когда витые стрелки курантов останавливаются на двух, механические фигуры приходят в движение, исполняя то ли танец, то ли поклон. Бом-бом! – и марагато замирают друг против друга ровно на час. Аналогичную чёрную пару мы встречаем на фасадах зданий, на мозаичном панно, в витринах и сувенирных лавках. Хосе-Умберто говорит, что во время праздников так одеваются почти все горожане – у каждого есть дома национальный костюм, доставшийся от далёких предков и бережно хранимый для потомков.

Движемся дальше. Кафедральный собор Асторги, носящий по традиции имя Девы Марии, представляет собой вольную фантазию архитектурных форм и стилей, характерную для многих испанских храмов на «смешанных землях». Строился и достраивался он в несколько заходов: возведённый в XV веке на романском фундаменте готический собор – в XVI веке дополнился ренессансным южным порталом и капеллами, в XVII–XVIII – обзавёлся башней и фасадом в стиле барокко, в XIX – увенчался фигуркой марагато Педро Мато – храброго погонщика скота, по легенде помогавшего осаждённому Наполеоном городу. Внутри собора – такое же пышное разнообразие форм и сюжетов: короли, пророки, ангелы, апостолы, священные животные и сложные цветочные орнаменты… от строгой готики до вычурного барокко. Главная реликвия соборного музея – частица Креста, на котором был распят Христос, в инкрустированном драгоценными камнями ковчеге. Скромная на вид щепочка едва заметна в бархатном зеве роскошного реликвария. Так же и учение Христа зачастую теряется в пышном блеске обрядов, сложных ритуалах и церковных формальностях.

Обходим собор с южной стороны. Хосе показывает на квадратные ниши в стене часовни. Что это? Старинные почтовые ящики? Насесты для голубей? Оказывается, углубления существуют ровно столько, сколько пересекающий город Путь Сантьяго, а предназначены они для паломников – чтобы те могли оставить пищу и подаяние нищим Асторги.

– Оставляют ли сейчас пилигримы здесь что-нибудь? – спрашиваю я.

Вместо ответа Хосе подводит нас ближе, и я вижу насыпанные в нишах горстки монет, румяные яблоки, свёртки с хлебом и даже… почти новые спортивные ботинки.

Рядом с собором – епископский дворец Гауди. Светло-серый гранит резко контрастирует с терракотовым фоном остальных строений. Вызывающе-выразительный облик замка написан характерным и неподражаемым архитектурным почерком автора. История его строительства так же драматична, как и всё, чего бы ни касалась рука гениального каталонца. Долгие согласования с Королевской академией изящных искусств, пререкания с церковным советом, курирующим проект, упрёки в чрезмерных расходах, наконец, уход в отставку после смерти заказчика, друга, земляка и покровителя – епископа Асторги Жоана Грау-ди-Вальеспиноса. Более двадцати лет ушло на завершение строительства. К счастью, епископский дворец Асторги не постигла печальная участь Саграда Фамилия в Барселоне. Но некоторые задумки Гауди так и остались нереализованными. Например, фигуры ангелов, которые автор планировал разместить на крыше дворца, довольствуются скромным местом в парке. Тем не менее детище Гауди невозможно спутать ни с чем другим: конусные арки, наклонные опоры, кукольные башенки, непропорциональные печные трубы… Словно искажённая реальность отражает необъяснимые и неуправляемые фокусы подсознания гения.

Любопытная деталь: в епископском дворце так никогда и не жили епископы. Сегодня в нём расположен Музей дорог, бо́льшая часть которого посвящена Пути Сантьяго. Но нам не хочется тратить солнечный день на блуждание в музейных потёмках. По этой же причине мы отказываемся и от Музея шоколада. Вместо этого располагаемся на террасе кафе «Гауди», что напротив дворца, и заказываем по чашке фирменного горячего шоколада, а к нему – сдобные булочки мантекадас с карамельной корочкой – гордость Асторги. Это наша маленькая благодарность Хосе-Умберто за чудесную прогулку и сказочную атмосферу давно ушедших эпох. Польщённый старик достаёт из рукава тросточку-флейту и наигрывает старую берберскую мелодию, которую выдували его предки, гоняя мулов от пастбища к пастбищу. Потом степенно встаёт, с достоинством отвешивает витиеватый поклон, как и в начале знакомства, и растворяется среди людского потока в терракотовых лабиринтах Асторги…

Фонсебадонский крест

…Муриас, Санта-Каталина, Эль Ганзо, Рабанал… Всё выше, и выше, и выше… Восхождение к железному кресту Фонсебадона – одной из культовых точек Пути – не так изнурительно, как переход через Пиренеи, и не так таинственно, как шествие по отрогам Сьерра-де-Анкарес в Галисии. Ещё один знаковый перевал, ещё одни Ворота Прощения. Но прежде чем увидеть сам крест, необходимо пройти по заброшенной деревне с дюжиной разрушенных домов, стены которых продолжают отчаянную борьбу за выживание.

Помимо пасторальных городков и пряничных домиков, в Испании полно развалин, ветхих лачуг и вымерших деревень. Причина не в упадке сельского хозяйства или экологических катаклизмах, а элементарно в опасной убыли населения. Европа вымирает тревожащими темпами, Испания не исключение. В домах попросту некому жить. Сгнившие ставни, замшелые стены, голые остовы балконов, чёрные дыры проваленных крыш… Заросли одичалых роз и покрытые паутиной башни обращают нас к сюжету сказки, имеющей у народов Европы разные названия, но суть её в одном – летаргический сон красавицы-принцессы. Она – пленница злых чар и остановившегося времени.

Время в Фонсебадоне и впрямь замерло ещё несколько веков назад, лишь в одном доме теплится жизнь. Протиснувшись сквозь узкий проход, заставленный древками копий и знамён, входим в тамплиерское кафе. Только мы появляемся на пороге, раздаётся удар гонга – так хозяин приветствует каждого вошедшего пилигрима. На стенах – рыцарские доспехи, гербы, штандарты с красными крестами, фотографии замков и журнальные вырезки. На одном из снимков изображён встречающий нас госпитальер в белом рыцарском плаще с крестом среди таких же, как и он, костюмированных людей. Подпись: «Понферрада, 2007». Как и во многих других заброшенных и малообитаемых местах, в этом кафе работают волонтёры, разделяя вместе с пилигримами тяготы и неудобства походной жизни. Одно из таких неудобств – «удобства» на улице, точно как в родных российских деревнях: дырка в дощатом полу и стойкий хлорный запах. О родине напоминает и старая худая собака, вышедшая, словно тень, из развалин. Она доверчиво берёт из рук кусок хлеба и, помахивая метёлкой хвоста, уходит прочь. Российский флажок гордо реет в шеренге знамён у одряхлевшей стены.

Фонсебадонский крест (Cruz de Ferro) – странное сооружение на вершине горы Ираго, соединяющее в себе языческие черты и символы христианства. Из груды камней возносится десятиметровая стела, возведённая Юлием Цезарем в честь бога Меркурия. Вверху столб венчает скромный железный крест, давший название всему сооружению. Рукотворная груда – результат «разгрузки» паломников, несущих камушки и булыжники от самого дома, то есть со всего мира. Сюда, к подножию креста, складывают «камни грехов» самые выносливые пилигримы – те, кто нёс их с самого начала Пути. Здесь снимают бремя с души самые непробиваемые, прощают обидчиков самые злопамятные, оставляют лишний багаж, от которого не решались освободиться раньше, самые жадные и бережливые. Столб отдалённо напоминает пёструю рождественскую ёлку: весь увешан записками, флажками, цветными ленточками, дорогими вещицами, фотографиями, монетками, талисманами… Вместо Деда Мороза – очередной позирующий перед камерой пилигрим с красным от ледяного ветра носом.

Спуск с горы в долину Эль-Бьерсо похож на возвращение потрёпанного штормом парусника в мягкую уютную колыбель лагуны. Манхарин, Эль Асебо, Риего де Амброс, Молинасека… Безлюдные, окутанные солёным туманом деревни сливаются в петляющий маршрут, очерченный лишь бакенами дорожных столбиков. Маяки жёлтых стрелок указывают правильный курс. Карлос идёт уверенно, как шкипер, знающий наизусть рельеф дна. Я же с готовностью исполняю роль юнги, услужливо подающего шкиперу то подзорную трубу, то курительную трубку. Периодически мы бросаем якорь в крошечных тавернах, где подкрепляемся глотком рома и солониной (чашкой кофе и сэндвичем), и снова ловим попутный ветер. Вскоре парусник бросает якорь в гавани Понферрады, и мы шаткой походкой моряков ступаем на землю…

Кельты, римляне, вестготы обозначили своё присутствие на этой земле, оставив после себя многочисленные крепости, храмы и монастыри. Самый знаменитый среди них – замок тамплиеров в Понферраде (Castillo de Ponferrada). Его архитектурная гармония, ритмичная соразмерность – лишь безупречная форма, скрывающая под собой полную драматизма историю ордена рыцарей-храмовников. Отголоски её до сих пор волнуют умы и сердца людей, деля их на два полярных лагеря. Одни наделяют тамплиеров нимбом мучеников, пострадавших за свои передовые взгляды, романтическим ореолом недооценённых героев, другие – демонизируют «зарвавшихся монахов», погрязших в страстях и пороках.

Не так давно католический мир взбудоражило известие о том, что испанские наследники ордена рыцарей Храма Христова (тамплиеров) подали в суд на папу римского Бенедикта XVI. Суть иска – требование пересмотреть и признать несправедливым решение его дальнего предшественника – папы Климента V – в отношении ордена. Печально известная «чёрная пятница» 13 октября 1307 года положила начало преследованию рыцарей-тамплиеров, обвинённых в ереси, физическому истреблению его магистров и конфискации имущества ордена. В 1312 году эдиктом папы орден тамплиеров был официально упразднён, просуществовав чуть менее двух веков.

Научные дискуссии и околонаучные споры, фантастические гипотезы и художественные вымыслы, противоречивые факты и бесспорные доказательства всегда окружали орден рыцарей-храмовников плотным кольцом легенд, слухов, официальных версий и частных догадок. На мой взгляд, интерес к тамплиерам вызван прежде всего их парадоксальной способностью соединять несоединимое, совмещать (но не смешивать!) земное и небесное.

Во времена, когда главной мечтой знати было обогащение и расширение владений, рыцари ордена тамплиеров провозгласили своей миссией защиту паломников и стяжание мудрости. Крест и меч, религиозное служение и воинская доблесть совмещались в них, наделяя добродетель силой, а силу – добродетелью. Несметные богатства ордена не мешали его рыцарям оставаться образцом кристальной честности: и короли, и вельможи, и отцы церкви доверяли им свои сокровища. Занимаясь активной финансовой деятельностью – орден ссужал деньги и ввёл в обиход чеки и векселя, заложив таким образом основы безналичного расчёта, – тамплиеры тратили колоссальные средства на благотворительность, поддержку нищих, больных и обездоленных. Рыцари-храмовники развивали инфраструктуру своих стран: строили дороги, мосты, странноприимные дома и придорожные церкви. Вдобавок обеспечивали безопасность передвижения по трактам, не взимая за это никаких дорожных пошлин, что по тем временам было большой редкостью.

А главное – они пытались примирить враждующие религии: христианство, иудаизм и ислам, объединив их под знаменем единобожия. Тамплиеры мечтали создать общество нового типа на основе смешения кровей, рас и религий. Даже в строительстве своих храмов они использовали архитектурные детали всех трёх религий: круглые иудейские купола, восьмиугольные стены мусульманских мечетей и традиционные нефы христианских соборов.

Сейчас в мире набирают силу идея надрелигиозного объединения людей, появляются храмы всех религий, но тогда это был прямой вызов католической церкви, рьяно борющейся с малейшими проявлениями религиозных вольностей. Экономическое могущество тамплиеров не давало покоя европейским монархам, многие из которых сами были крупными должниками ордена. Нет ничего проще списания долгов посредством физического устранения кредитора. Так и поступил король Франции Филипп IV Красивый, уговорив папу Климента V объявить тамплиеров еретиками и отобрать у них имущество. Ватикан, напуганный свободой трактовки веры и религиозной лояльностью ордена, недолго думая, согласился с французским королём. Вместе они совершили страшную и жестокую историческую несправедливость, подкосившую доверие к католической церкви и приведшую к угасанию династии французских монархов.

Что касается Испании, здесь тамплиеры встретили не только понимание и сочувствие со стороны местного населения, но и деятельную защиту. Жители Понферрады с оружием в руках выходили на оборону рыцарского замка, возле которого мы сейчас находимся. Несмотря на окончание «легальной» деятельности ордена храмовников, все его члены смогли беспрепятственно скрыться и избежать горькой участи своих французских братьев. Португалии и вовсе удалось сохранить орден от нападок инквизиции, отделавшись лишь переименованием его в орден Христа. Сюда, на север Пиренейского полуострова, стекались рыцари-беженцы из других стран Европы. Прошло время, и бывшие тамплиеры пополнили собой ряды других рыцарских орденов, таких как орден святого Иакова и орден госпитальеров (святого Иоанна).

Испанская ассоциация суверенного храма Христова – не единственная наследница ордена тамплиеров: в других странах Европы существует по меньшей мере пять аналогичных организаций, и все они готовы подписаться под выдвинутым иском. Поэтому те, кто считает это происшествие забавным курьёзом, рекламной шумихой или реакцией на всколыхнувший общественность роман Дэна Брауна «Код да Винчи», ошибаются. Дело гораздо серьёзнее. Речь идёт о кредите доверия католической церкви, об оплате ею своих «исторических счетов», о возможном банкротстве Ватикана, не столько финансовом, сколько фигуральном.

Ночь тамплиеров

В голове моей ещё скачут кони, звенят мечи, трубят трубы и гремят удары копья о латы… а снаружи уже прорываются урбанистические шумы современного города.

– Эй, Элена! Ты где? – Голос Карлоса возвращает меня в реальность.

– Ты что-то спросил? – Я поворачиваю голову и встречаю насмешливый взгляд профессора.

– Смотри сюда! – Он указывает на большую афишу, из которой следует, что сегодняшним вечером в городе ожидается грандиозный праздник.

– Ух ты! И что здесь будет?

– То, что происходит каждое первое полнолуние июля. Ночь тамплиеров. Это никак нельзя пропустить!

Остаток дня тянется медленно и сонно. Мы бесцельно слоняемся от железного моста Pons Ferrata через реку Сил к центральной площади и обратно. Часы на башне лениво отбивают каждые полчаса. Кажется, стрелки одряхлевшего механизма застревают в смоле и требуются недюжинные усилия старых пружин и шестерёнок, чтобы передвинуть время хотя бы на один зубец вперёд.

Базилика Богоматери каменного дуба (Basílica de La Encina) напоминает об истории статуи Девы Марии, привезённой сюда в 450 году из Иерусалима. Во времена халифата реликвия была спрятана от мусульман в дупле старого дуба, а после Реконкисты найдена местными тамплиерами.

На площади Рыцарей в брызгах фонтана скачет железный всадник – Великий магистр ордена тамплиеров Фрей Гвидо де Гарда. Именно он девять веков назад принимал от короля Леона Фернандо II в дар крепость и присягал на верность жителям Понферрады.

Вернувшись к главным воротам, встречаем знакомых пилигримов. Многие из них специально ждали эту ночь, чтобы не пропустить зрелища. Среди возбуждённой толпы вижу и усатого француза вместе с супругой. Его усы претерпевали в дороге разные метаморфозы: я видела их пыльными и поникшими, спутанными от грязи и пота, мокрыми от дождя, распушёнными ветром… Но сегодня они представляют собой эталон красоты и лоска в мире усов: шелковистые, холёные, тщательно постриженные. Да и сам их обладатель – мсье Пьер Бернард – сегодня совсем не похож на утомлённого дорогой пилигрима, скорее – на достопочтимого рыцаря в отставке.

…Смеркается. Башни замка мрачно чернеют на фоне лилового неба. В окнах-бойницах мерцает свет, словно залы освещены пламенем факелов. Толпа прибывает, напирая на непрочное верёвочное заграждение. Когда граница между ночным небом и тёмными зубцами замка почти стирается, сотни прожекторов разом вспарывают темноту. Вместе с залпом света раздаётся восхищённый вздох тысяч людей и замирает. В наступившем безмолвии слышится – сначала совсем тихо, но с каждой минутой всё громче и громче – давно забытый цивилизацией звук – цоканье лошадиных копыт по булыжной мостовой. Звук нарастает, обогащаясь новыми оттенками и обертонами: храпом взмыленных коней, позвякиванием сбруи, короткими командами всадников. Взору предстаёт необычайное зрелище: отряд конных рыцарей-тамплиеров в шеренгу по двое движется по улице к замку. Белые плащи с красными крестами на плечах у всадников, такие же попоны на спинах лошадей. Развёрнутые знамёна, факелы в руках, блеск кольчуг и бряцание мечей. Сошедшие с закатного неба картины Средневековья завораживают.

У ворот конницу встречает процессия в длинных накидках. Магистр ордена Фрей Гвидо де Гарда снова присягает на верность городу и обращается к собравшимся: «Я, Фрей Гвидо де Гарда, Магистр крепости Понферрада, обещаю всем жителям города, что каждый год здесь будут снова и снова вспоминать исторические события, предшествующие этому празднику и ставшие легендой, которая будет жить до тех пор, пока время не сотрёт линию горизонта…»

Всеобщее ликование. Люди верят словам Великого магистра, ибо твёрже слова нет! Ведь тогда, в те далёкие смутные времена, Понферрада так ни разу и не была покорена маврами. Кавалькада рыцарей скрывается за воротами замка, небо раскалывается от грохота петард. Праздник выплёскивается на городские улицы, где уже накрыты столы с вяленым мясом, берсианскими пирожками, иберийской ветчиной и местным, конечно же, «самым лучшим в Испании» вином «менсия»[91].

Что в это время происходит внутри замка? Возможно, участники реконструкции снимают театральные костюмы, складывают музейные флаги и мечи, распрягают коней, чтобы вернуть их в конюшни… Или… Или орден тамплиеров всё ещё жив? И кто-то сейчас, в это самое мгновение, принимает под сводами замка посвящение в рыцари, пройдя суровые проверки и испытания? Сохранились ли в наше время рыцарские традиции, проводятся ли древние ритуалы? И нужны ли рыцари сегодня?

Вопросы могут показаться наивными. Но романтический образ «благородного рыцаря на белом коне», переживший смену веков, по-прежнему занимает воображение юных девушек и зрелых дам. Тоска по благородству, по красивым, достойным поступкам мужчин неизбывна, как и извечное женское стремление припасть к сильному плечу, спрятаться за широкой спиной, опереться на твёрдую руку. Какой бы сильной и независимой ни была женщина, каких бы высот в бизнесе и карьере ни достигла, она подсознательно ищет мужчину, который сильнее. Но не для того, чтобы тот подавил её, а для того, чтобы позволил ей быть слабой…

Если взглянуть шире – рыцарские идеалы, благородные устремления, категории чести, увы, незаметно покидают мир бизнеса и политики. В современном обществе уже давно наблюдается перманентный кризис, не только экономический, но и нравственный. Выражения «ничего личного – только бизнес», «победителей не судят» стали оправданием беспринципных поступков, сделок с совестью. «Волчьи законы» переместились из области тактической – схватка в поединке до победного конца – в область стратегическую – для победы все средства хороши. Наличие денег и власти автоматически ставят их обладателя в особый ряд «избранных», для которых действуют другие правила. У рыцарей всё было по-другому. Богатство никогда не превращало их в заложников золотого тельца. Слово, данное рыцарем, имело вес и гарантии, недоступные большинству нынешних бизнесменов и политиков. Независимость и могущество храмовников не выливалось в пренебрежение к простому люду. Вот почему их любили и уважали и низы, и верхи – и бедняки, и знать. Много ли таких рыцарей сегодня?..

Замок тамплиеров купается в ярких всполохах праздничного салюта. Но Карлос уже тянет меня за рукав, потому что пора в альберг, ведь завтра нам придётся встать чуть свет, чтобы навсегда покинуть этот рыцарский город, где и поныне живут легенды, озаряя жизнь людей отблесками недостижимых идеалов.

Все дни, что идём до границы с Галисией, воспоминания о тамплиерском празднике, грёзы о романтике рыцарских времён постепенно вытесняются простыми и будничными впечатлениями дороги.

Возле Какабелоса начинается территория инжира, черешни и грецкого ореха. Этого изобилия достаточно, чтобы продержаться на природных запасах и паломнику, и странствующему рыцарю. Фруктово-ореховый стол идеально сочетается с местным вином «менсия». О традициях виноделия Эль-Бьерсо напоминает старинный пресс для отжима винограда, выставленный напоказ под деревянным навесом. Водяная мельница на реке Куа продолжает вращать лопастями, но больше для антуража, нежели для практической надобности. Графитовые пластинчатые крыши из местного сланца похожи на рыбью чешую. Это отличительный знак долины Эль-Бьерсо, как и руины «переходящих» замков. Один из них, называемый «сарацинским», хмурится на неприступной горе, обветшалый и забытый, ненужный сегодня никому – разве что дотошному историку или эксцентричному любителю развалин. Некоторые из крепостей, скромные по размерам и расположенные в более доступных местах, переходят в частные руки, что обещает им ещё пару-тройку веков жизни.

В «городе франков» – Виллафранко-дель-Бьерсо – в Средние века селились французские рыцари-беженцы и пилигримы, пожелавшие по завершении Пути остаться в Испании. Последние Врата Прощения в церкви Святого Иакова даруют умирающим паломникам последний шанс получить отпущение грехов. Альберг под чешуйчатой крышей, через стенку от кладбища холоден, как склеп, в любое время дня и ночи. Леденящую близость смерти не скрашивают ни аутентичная сельская утварь, заботливо развешанная по стенам, ни увесистый свиной окорок под потолком кухни, ни колючие шерстяные одеяла. Всё равно холодно и страшно.

Река Валкарсе несколько раз пересекает дорогу к Галисии, неистово вгрызаясь в твердь Сьерра-де-Анкарес. Мы вместе с ней спускаемся всё ниже и ниже в узкую долину, оставляя высоко вверху гигантскую петлю автомагистрали, громыхающую оттуда как небесные литавры. Приютившись в Вега-де-Валкарсе в частном пансионе над руслом реки, слышим ровный и мощный рокот воды, протекающей прямо под полом. А начало настоящей грозы на слух пропускаем – только видим крупные глицериновые капли, замолотившие вдруг по стеклу. Шум реки, перекрываемый раскатами грома, грохотом струй по водостоку и далёким гулом заоблачного шоссе, действует как снотворное. Сон глубок и безмятежен до самого утра.

Часть 6. Галисия

Затерянные в тумане

…Бледный анемичный рассвет никак не пробьётся сквозь вязкую толщу перламутровых туч, закупоривших небо. Клубы тумана рваными шапками оседают на мокрых крышах, прячутся в дремотных расселинах, стелются тонким дымчатым полотном над руслом Валкарсе. Петля автомагистрали теряется где-то в туманных высях – трудно представить, как движутся по ней сейчас автомобили, пленённые непроницаемой мглой. Проще думать, что дороги там нет: слишком страшна и опасна разверзнутая под нею бездна. В этой точке Пути Сантьяго пешая тропа пилигримов и скоростные артерии цивилизации решительно расходятся в разные стороны. Дорога паломников, вырвавшись за пределы города, карабкается круто вверх по скользким камням, вьётся рыжей размокшей лентой меж густых зарослей папоротников. За каждым её изгибом – призрачные перевалы, силуэты укутанных влажным мхом деревьев, сочащиеся родниками камни… За каждым поворотом – неизвестность. За каждой тропинкой – тайна…

Это Галисия. Древняя земля кельтов, облюбовавших северо-запад Пиренейского полуострова три тысячелетия назад, да так и оставшихся здесь, среди туманов, сумрачных болот, угрюмых лесов и вересковых пустошей – точь-в-точь как в далёкой Ирландии. Да и характер галисийцев схож с ирландским: вольнолюбивый и непокорный, упрямый, но рассудительный, с генетической тягой к перемене мест. Считается, что к эмиграции ирландца, равно как и галисийца, толкает бедность и скудость земли, но это только полпричины, а другая половина кроется глубже – в душе, охваченной необъяснимой тоской по дальним берегам. Неприкаянность сердца может накрепко привязать галисийца к его родной пустоши с белым круглым домиком у ручья, а может погнать далеко-далёко на край света и дальше – за океан. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в каждой третьей галисийской семье кто-то из родственников обретает новую родину вдали от родных холмов.

Так за разговорами о галисийском характере неторопливо идём мы с Карлосом по разбухшей дороге, среди тумана и облаков. Время течёт незаметно. Густая мгла по-прежнему окутывает леса и горы, лишь изредка образуя косматую прореху, в которой виден осколок мира: кусок ромашковой поляны, страшное когтистое дерево или кромка обрыва. Мгновение – и туман снова латает дырку штопкой молочной взвеси. Неожиданно замечаем, что дорога вместо того, чтобы карабкаться вверх, упорно спускается в дол. Только сейчас соображаем, что давно уже не видели ни жёлтых стрелок, ни пилигримов. Меня охватывает тревога: похоже, мы сбились с дороги. Непроницаемая завеса отделяет нас от солнца, и трудно понять, сколько времени мы в пути. Впрочем, голод подсказывает, что уже немало.

– Карлос, мы заблудились, – шёпотом объявляю я, хотя это и так понятно.

– Здесь часто теряются люди, – зловеще сообщает Карлос. – Горы Галисии – особенное место, – продолжает он голосом недоброго сказочника, – считается, что здесь находится портал в параллельный мир.

– Ну хватит уже! – трусливо протестую я.

– Не мечись! – строго приказывает профессор. – Что толку паниковать? – Покопавшись в рюкзаке, он выуживает компас.

Не представляю, что бы я делала, очутись здесь одна. Пока мой спутник гипнотизирует стрелку прибора, в воздухе разливается тихий, но настойчивый звук, похожий на звон колокольчиков. Поначалу мне кажется, что это звенит в ушах от напряжения.

– Карлос, ты ничего не слышишь?

– Слышу, – говорит он, отрываясь от компаса и прислушиваясь к звенящей ноте.

Между тем звук нарастает, растекаясь мелодичными переливами в редеющей мгле.

Из-за поворота появляется рогатая голова… Корова, а следом за ней человек в низко надвинутом капюшоне выходят нам навстречу. На шее животного вместо привычного бубенца болтается нечто, издающее характерный тонкий и протяжный звон, который я приняла за магическую музыку параллельного мира. Ноги погонщика обуты в грубые деревянные сабо невероятных размеров, прямо поверх обычной обуви. Завидев нас, человек останавливается. Корова тоже.

– Мы сбились с пути, – обращается к нему Карлос. – Как нам вернуться на Камино Сантьяго?

Старик молчит, уставившись в одну точку, жуёт бескровными губами. Долго смотрит вверх, где должно быть небо, потом под ноги, потом куда-то вдаль, за кромку тумана, снова на нас и, наконец, исчерпав все запасы нашего терпения, начинает сипло говорить. Выясняется, что уже поздно и скоро совсем стемнеет, а потому старик зовёт нас переночевать у него дома, в километре отсюда. Наутро он обещает проводить нас на пилигримскую тропу. По его словам, объяснить, как найти дорогу сейчас, мало того что сложно, но ещё и не гарантирует нашего на неё возвращения.

– Что значит – не гарантирует? Почему? – цепенею я.

– Во-первых, можем засветло не успеть, и скорее всего не успеем. Во-вторых, здесь недалеко начинается болото – тебе охота в болото ночью? А в-третьих, возле болот бродит Святое Братство, – буднично поясняет профессор.

– Что ещё за братство? – спрашиваю я, чувствуя, как холодеет всё внутри.

– Ну, если ты ещё не совсем напугана, могу перевести тебе его рассказ. Только прежде хорошенько подумай, – предупреждает Карлос.

Любопытство побеждает страх, и я соглашаюсь.

Второй рассказ Карлоса (со слов пастуха):

…Я хорошо знаю эти места, ещё мальчишкой облазил все горы и долины, были мы с друзьями и на болоте, хотя взрослые всегда ругали нас за это. Когда мне было девять лет, мой дед рассказал предание, которое пересказывают из поколения в поколение все галисийцы с тех самых пор, как заселили эти земли. Если уж так случилось и ночь застала тебя в дороге неподалёку от болота или в старом дубовом лесу, что на южном склоне горы, нужно быть особенно осторожным, потому что ночью там можно встретить Святое Братство. Издалека кажется, что в темноте засветились десятки светлячков или навстречу идёт процессия с зажжёнными свечами, но это не так. Души из нижнего мира, обречённые на вечные скитания, бредут по лесным тропам, пустошам и болотам в поисках жертвы. Они страстно желают освободиться от бесконечных мытарств, а для этого нужно вручить горящий огарок свечи в руки зазевавшегося путника. Если удастся, то призрак обретёт свободу, а новая жертва пополнит ряды Святого Братства и будет скитаться между сном и явью, жизнью и смертью до тех пор, пока не освободится от заклятия, передав злополучный огонь кому-то ещё.

Мне очень хотелось проверить, так ли это. И в детстве, превозмогая страх, вопреки запретам родителей, мы с друзьями отправлялись к ночному болоту, но ничего не происходило. Три или четыре раза мы и вправду видели загадочные огоньки, блуждающие в тумане, но, испугавшись, убегали назад в деревню.

Прошли годы, я повзрослел, похоронил деда, стал отцом семейства и давно позабыл ребячьи игры, страхи и запреты. И вот спустя много лет я повстречал тех, кого так боялся и с кем так искал встречи в детстве.

Я был пастухом и однажды перегонял деревенское стадо на зимнее пастбище по другую сторону гор. Перегон обычно занимал два-три дня. В тот день потерялась корова моего брата, где-то по дороге отбилась от стада. Не возьму в толк, как это случилось, ведь со мною были три мои верные собаки и мальчик-подпасок. Остановившись на ночлег, я по привычке пересчитал головы – тогда и обнаружил пропажу. Было ещё не очень темно, и, оставив стадо на попечение помощника, я решил поискать корову. Наши животные всегда носят на шее ботало[92]. Их слышно издалека, и каждое имеет свой звук, поэтому я различаю каждую корову на слух. И вот мне показалось, что я уловил звон ботала пропавшей коровы и пошёл на звук. Я отошёл совсем недалеко, как вдруг внезапно потемнело. Наступила ночь, и шум ветра слился с отзвуками далёкого ботала. Ноги стали проваливаться в густой мох, под сапогами зачавкала болотная жижа. Я понял, что попал на болото – то самое, куда бегал ещё мальчишкой. Страха не было – была лишь усталость и стыд перед братом за потерянную корову. В воздухе зазвенели сотни ботал на разные голоса, веки стали тяжёлыми, мне ужасно захотелось спать – хоть прямо тут выбирай сухую кочку и ложись. Я боролся со сном и всё звал и звал корову. Отчаявшись найти её, я повернул было назад, но словно заворожённый застыл на месте. Сотни мерцающих язычков пламени в туманном ореоле плыли ко мне по воздуху. Тихая звенящая музыка лилась над болотом. Я пошёл навстречу призрачному видению и вскоре, сам того не желая, протянул руку к одному из огоньков. Как только он оказался в моей ладони, меня окончательно сморил сон – я еле успел прислониться спиной к стволу дерева.

…И увидел я странный сон. Будто иду в окружении теней. Длинные невесомые одежды скрывают фигуры, лица спрятаны под капюшонами. Полупрозрачные пальцы держат свечи, с них капает воск и проваливается вниз сквозь ладони и рукава. Я смотрю на свои руки и вижу то же самое. Вокруг шелестит невнятный шёпот: «Наш брат… пошли…»

Мне неприятен этот сон, я не хочу бродить в компании призраков. Я пытаюсь проснуться, открыть глаза, но не могу разлепить веки. Увидев протянутую ко мне руку, повинуясь порыву, я вложил в неё огарок свечи. И тотчас проснулся. «Ну и кошмар! Приснится же такое…» – подумал я и тут же вспомнил, что корова так и не найдена и теперь придётся краснеть перед братом. Сокрушённо вздохнул, поднёс к глазам свои руки – на правой ладони увидел тёмный, с монету, след, похожий на родимое пятно. Но у меня никогда не было здесь родинки! Пятно жгло и покалывало – я вспомнил, что в этой руке держал во сне свечу. Провёл другой рукой по волосам: в пыльном колтуне застряли сухие листья, мелкие веточки. Протёр глаза, нащупал на лице… бороду. Испугался и понял, что здесь не обошлось без потусторонней силы. Нужно скорей уносить ноги отсюда!

Я был слаб, еле поднялся и, шатаясь, пошёл к месту, где оставил стадо. Там никого. И даже признаков недавнего постоя не осталось: ни угольков от костра, ни коровьих лепёшек, ни примятой травы – чисто, будто здесь никого и не было. Наверное, подпасок, не дождавшись меня, сам отогнал стадо. Сил моих не хватило бы, чтобы дойти до зимнего пастбища, и я решил вернуться в деревню. Когда я подошёл к дому, дети с визгом бросились врассыпную, мать заголосила, а жена лишилась чувств. Вышедший навстречу отец, сгорбленный, белый как лунь, сказал, что меня уже похоронили. «Сколько меня не было?» – спросил я и услышал в ответ: «Восемнадцать дней». Я сразу всё понял. Где я был. И с кем. Потом, лёжа в постели, в окружении родных, под присмотром знахарки, я без устали благодарил Провидение, что смог оттуда вернуться…

В подтверждение своего рассказа галисиец протягивает правую ладонь, на которой даже в сумерках различимо тёмное пятно.

Корова коротко мычит и ускоряет шаг. Среди клочьев тумана проступают силуэты странных круглых домов на курьих ножках. Ботало умолкает. Со двора слышится пугливое блеяние овцы, тяжкий вздох быка, лошадиный храп. Собака, почуяв чужаков, настороженно ворчит, но невидимое присутствие хозяина успокаивает её. Пригнувшись под низкой притолокой, мы входим в дом.

Галисийское Чудо

Как только переступаем порог жилища, мистический страх, сопровождавший меня во время блуждания среди тумана, рассеивается. Скидываем у порога рюкзаки, грязные ботинки и проходим в тёплую комнату с покатыми стенами. В очаге потрескивает огонь. Знакомимся. Старика зовут Лугус. Две милые женщины хлопочут по дому. Одна из них – та, что младше – провожает меня в душ. Вот так сюрприз! Я-то полагала, что в таких домах моются исключительно в корыте, набирая воду в старом колодце и грея в печи. Старшая хозяйка показывает, куда сложить мокрую грязную одежду – к утру она всё постирает и высушит.

Старинные галисийские жилища пальосас[93], сохранившиеся кое-где и по сей день, – свидетельство кельтских корней галисийцев. Раньше эти круглые каменные дома с соломенными крышами состояли из одной-единственной комнаты, к которой примыкали кухня и загон для скота. Дом Лугуса, сохранив внешние очертания кельтской хижины, внутри разделён на несколько комнат, вполне комфортабелен и отлично приспособлен для современной жизни. Привычные метки цивилизации – плазменный телевизор и ноутбук – не вяжутся с услышанным недавно рассказом пастуха, перемещая его в разряд детских сказок-страшилок или стариковских небылиц. Лугус уходит доить корову, а мы с Карлосом приводим себя в порядок. Через полчаса все собираемся за столом возле очага. Кроме хозяина и двух хозяек, за стол усаживается древняя старуха, поддерживаемая под локоть шустрым пареньком лет пятнадцати – точной копией Лугуса. Старуха долго устраивается в плетёном кресле, поворачиваясь грузным телом, скрипя суставами и тяжело вздыхая. Наконец, отыскав удобное положение, умиротворённо замирает и царственно кивает домочадцам, терпеливо ожидавшим сигнала к началу трапезы. Все оживляются – начинается ужин.

Лугус представляет нам четыре поколения родственников: мать, жену, дочь и внука. Нас же он называет потерявшимися, но вовремя найденными им пилигримами. Дочь Лугуса подкладывает в тарелки гостей лучшие куски и не даёт пустовать стаканам. Мне же не терпится услышать подтверждение или опровержение истории о Святом Братстве из уст других членов семьи, и я ширяю локтем в бок Карлоса.

– Та старая история про исчезновение Лугуса. Правда ли, что его не было восемнадцать дней? – обращается он к женщинам.

– Да, – кивает жена Лугуса, – все думали, что он заблудился в болотах и погиб. Десять мужчин из нашей деревни пытались разыскать его, но тщетно.

– Мама тогда сказала, что его забрало с собой Святое Братство, – иронично вставляет дочь и, посмотрев виновато на отца, добавляет: – Папа утверждает, что так оно и было.

Лугус снова демонстрирует родимое пятно на ладони, и все единодушно сходятся в одном: раньше, до этого злополучного происшествия, его не было. В остальном мнения родни и друзей расходятся. Дочка-медик убеждена, что это редкая форма летаргической болезни и отец пролежал в коме восемнадцать дней, а потом вышел из неё неизвестным науке способом. А сон – плод его подсознания, ожившие детские страхи. Жена Лугуса считает, что муж плутал всё это время по болотам, питаясь корешками и ягодами, иначе как объяснить, что он не умер с голоду и вернулся живым? Может, кого-то он там и встретил – призраки здесь нередкие гости, – но чтобы уйти от Святых Братьев – такого ещё не бывало. Старший брат, из-за пропавшей коровы которого и случилась вся эта история, считает, что его братец просто слегка тронулся умом на почве страха и вины. И лишь два человека за столом верят Лугусу беспрекословно: старуха-мать и внук. Внук беззаветно доверяет любимой бабушке, а мать Лугуса – «ведает», то есть знает точно.

– Ты ведь, наверное, учишься в школе, пользуешься Интернетом – как ты можешь всерьёз верить в эту сказку? – допытываюсь я у парня, совсем не похожего на малограмотного подпаска.

– Но ведь ты же видишь, как может в старом доме работать новый водопровод? Ты же не удивляешься этому? – парирует дитя двадцать первого века.

– При чём тут водопровод?

– В общем, ни при чём, – соглашается внук. – Просто в нашем мире очень часто заставляют выбирать «или-или», вместо того чтобы понять, что может быть «и-и». Есть познанное, объяснённое, а есть ещё не изученное, необъяснимое – и оттого отторгаемое как невозможное.

Что тут возразишь?

Древняя старуха бесстрастно наблюдает за разговором, не проронив ни слова. У меня возникает ощущение, что она читает мысли, не нуждаясь в переводе. И даже вслух не нужно проговаривать вопросы и ответы – для неё нет тайн. Но, когда ужин подходит к концу и все начинают двигать стульями, она произносит одну-единственную фразу: «Он вернулся оттуда потому, что я очень старалась» – и, величественно шаркая тапками, удаляется в дальнюю комнату под руку с внуком.

– Она ведьма, – шепчет на ухо Карлос.

– Ты это серьёзно, профессор? – не без ехидства спрашиваю я.

– Во время инквизиции все ведьмы Испании, точнее все, кого обвиняли в колдовстве, прятались в Галисии. – Карлос невозмутим. – И теперь число людей, обладающих паранормальными способностями, здесь больше, чем где-либо в Испании.

– И как это сообразуется с католической верой, с набожностью испанцев?

– А примерно так, как говорил за ужином мудрый мальчик: «и-и», а не «или-или», – улыбается мой друг и желает мне крепкого сна.

Наутро получаем на руки по стопке выстиранной одежды, на кухне – по чашке кофе и куску тортильи[94]. Лугус, как и обещал, провожает нас к тропе пилигримов. Мы в последний раз рассматриваем тёмное пятно на его ладони, благодарим за ночлег и выходим на вновь обретённый путь.

Нас снова окутывает влажная дымка, бисером оседает на одежде и волосах. Тропа взбирается вверх, облака плывут то над нами, то под нами, изредка светлея под натиском солнца. На этот раз мы не забываем следить за путеводными жёлтыми стрелками и радостным «Буэн Камино!» приветствуем каждого встречного пилигрима.

Вскоре дорога растворяется в акварельном городке на вершине гряды. О-Себрейро размыт в неброской палитре серого: пепельный, графитовый, бледно-лиловый, белесо-седой, серый с прозеленью, грязно-бурый… Кто сказал, что серость невыразительна? Такая, как здесь, способна передать оттенки тоньше и точнее, чем бескомпромиссная яркость прямолинейных цветов. К тому же акварели О-Себрейро – прекрасная иллюстрация и наглядное пособие к умению видеть жизнь в полутонах.

На продуваемой ветрами пасмурной вершине находятся сакральные ворота в Галисию и вросшая в землю церковь Санта-Мария де Реаль. В ней хранится галисийский Грааль в память о чуде, происшедшем здесь в 1300 году. Чудо официально засвидетельствовано в анналах католической церкви буллой двух пап: Иннокентия VIII в 1487 году и Александра VII в 1496 году. Что же произошло здесь семь веков назад?

…Ненастным зимним днём, когда ледяные ветра и мокрый снег не прекращались три дня и три ночи, когда непогода заперла по домам всех жителей окрестных деревень, лишь один крестьянин по имени Хуан Сантин из Барксамайора взобрался на гору О-Себрейро, чтобы посетить воскресную мессу в монастырской часовне. Священник не горел желанием проводить службу для единственного прихожанина, посчитав его появление в такую пору досадной помехой, а его «подвиг» – признаком неотёсанного фанатизма, однако положение обязывало, и он начал ритуал. Когда месса подходила к кульминации – освящению Даров и Святому причастию, – хлеб превратился в Плоть, а вино – в Кровь Христову. «Неотёсанный фанат» получил высшее вознаграждение за свою преданность, а священник – урок истинной веры. Говорят, когда это случилось, деревянная статуя Богородицы склонила голову в почтении перед искренностью и глубиной веры простолюдина. С тех пор её называют Девой Святого Чуда (Virgen del Santo Milagro).

Крадучись, словно боясь спугнуть хрупкие свидетельства чуда, на цыпочках входим в древнюю церковь. Идём к деревянной Деве с ребёнком на коленях. Голова Богородицы так и осталась склонённой. Опущенные глаза, крутые дуги бровей над тяжёлыми веками – всё в Её облике выражает неизбывную печаль Матери, знающей наперёд о неминуемой гибели Сына. Вытянутая в струну спина, твёрдая осанка, руки, бережно поддерживающие дитя, – скорее трон для Царя, чем мягкие объятия Матери. А Царь восседает на троне, обречённо свесив с материнских колен босые ступни. Воздетые вверх два перста и яблоко в левой руке – аллюзия на скипетр и державу. Власть над душами людей – вот Его предназначение, осознанное Им так рано и принятое так смиренно. Власть, которую Он не стяжал, но обрёл. Отсюда недетская мудрость во взгляде, устремлённом поверх голов в видимое только Ему будущее.

В южном нефе на всеобщее обозрение выставлен галисийский Грааль – та самая чаша, в которой произошло превращение вина в Кровь Христову, – тяжёлый кубок с крышкой. Там же патена[95] – блюдо для Даров, а также хрустальные ковчеги, подаренные Изабеллой Кастильской и Фердинандом Арагонским во время их паломничества по Пути Сантьяго. Кстати, после того как весть о чуде дошла до королей и те увидели «последствия» своими глазами, постепенно исчезли вещественные доказательства – пятна крови на корпорале[96] и чудесная гостия[97]. Теперь лишь засекреченные церковные документы и устные свидетельства, превращённые в легенду, сохраняют реликвиям О-Себрейро статус «чудесных».

Каменная крестильная чаша, ровесница самой церкви, соседствует с современной картиной, изображающей шествующего по дороге пилигрима с рюкзаком и палками для трекинга. Картина продаётся. Вошедший следом за нами монах в дождевике поверх сутаны поясняет, что этот светский сюжет нарисован одним из братьев здешнего бенедиктинского монастыря в свободное от послушания время. Почему бы нет? Я вспоминаю слова внука Лугуса, его «и-и» вместо «или-или».

Подслеповато щурясь, падре собственноручно проставляет печати в наши креденсиали. Мы прощаемся с Граалем и продолжаем путь дальше.

На перевале Альто де Сан Руж среди туманной мороси встречаем ещё одного заблудшего пилигрима. Он тяжело опирается на посох, придерживает железную шляпу от ветра и напряжённо всматривается в даль.

– Все правильно, дружище, тебе туда! – подбадривает Карлос пятиметрового странника, растерянно замершего на треснутой каменной глыбе.

Начинается спуск. Линьярес, Хоспитал де Кондеса, Фонфрия, Бидуэдо… В каждой, даже самой захудалой, галисийской деревушке обязательно есть церковь, где исправно, в любую погоду проходят службы. Такое впечатление, что церкви стоят даже там, где уже не живут люди. В деревне в три двора обязательно присутствует хотя бы часовенка, а ключ от неё (если нет настоятеля) лежит в условленном месте «под камнем». И в каждой же деревушке есть своя местная ведунья, доверие к которой ничуть не меньше, чем к приходскому священнику. Нередко бывает так, что ведунья посещает мессы, а падре не чурается обратиться к ней за помощью. Чем дальше от больших городов, тем тоньше грань между религией и язычеством, верой и суеверием, тем слабее их противостояние.

…Размытая дорога становится похожей на рыжий кисель – ноги по щиколотку в грязи. По словам Карлоса, это самая сырая и холодная часть Пути. Навстречу по узкой, скользкой от глины булыжной мостовой движется продрогшая отара, возглавляемая простуженным бараном. Вожак коротко блеет сиплым тенором, ему на разные лады вторят пугливые овцы. Вымокшие животные трусятся, сбиваясь в плотный мохнатый ком. Над ними вьётся сизый пар, распространяя запах мокрых шерстяных носков. Мы прижимаемся к стене, чтобы пропустить озябшее стадо. За овцами следует пастух в дождевике до пят и деревянных башмаках, надетых поверх сапог.

– Смотри, как у Лугуса, – показываю я на обувь пастуха.

– Да, здесь часто носят такое в распутицу. Это суекос[98], – поясняет Карлос.

– А у нас в распутицу в деревнях носят резиновые сапоги или калоши, – с гордостью сообщаю я.

– Тоже неплохо. Только резину изобрели сравнительно недавно, а возраст суекос – несколько веков. Заметь, это не обувь.

– А что же?

– Ну, скорее приспособление, типа гусениц на тракторе. И делают их не сапожники, а столяры. Раньше даже профессия такая была – «сукуейро», мастер по изготовлению суекос. Кстати, современные сабо на деревянной подошве – их родственники.

У нас суекос нет, и мы продолжаем месить рыжую гущу мокрыми, облепленными глиной и овечьим горохом кроссовками. По мере спуска вниз дождь постепенно стихает, остаётся только холод, заставляющий мои зубы дробно стучать, а меня – жаться поближе к Карлосу, наподобие тех овец из промокшего гурта.

И вот награда – перед нами Трикастелла! Одновременно с долгожданным указателем в подтаявших облаках появляется ванильное солнце.

Дом Тишины

Трикастелла гордится сразу несколькими историческими фактами, закрепляющими за городом право войти в путеводитель Camino Santiago и стать обязательным пунктом паломнического маршрута. Согласно Кодексу Каликстинос (Calixtino)[99], здесь заканчивается одиннадцатый, предпоследний этап пилигримского Пути.

22 марта 1520 года во время паломничества в Трикастелле ночевал император Священной Римской империи Карл V. Другой испанский король Филипп II останавливался здесь в 1555 году по дороге в Англию на свадьбу с английской королевой Марией Тюдор.

С городом связана любопытная история. В Средние века паломники получали здесь по порции известняка, который должны были отнести на обжиг в Кастанеду. Затем обожжённые кирпичи доставлялись в Сантьяго-де-Компостела. Так средневековые пилигримы вносили свою лепту в строительство собора Святого Иакова.

У входа в город, как списанный часовой, не желающий покидать своего поста, стоит древний дуб. Его неохватный морщинистый ствол изуродован желваками наростов, канатами вросших ветвей, будто невидимые руки времени отжали и выкрутили его, как жгут выстиранного белья. Часть дерева, сожжённая молнией, откололась и засохла, но оставшаяся – продолжает жить. Могучая крона каждый день сражается с беспощадными ветрами и годами. Вот у кого поучиться стойкости и жизнелюбию!

Под дубом-героем о чём-то оживлённо спорит группа пилигримов. Подходим ближе, и выясняется, что единственный муниципальный альберг переполнен. Одни предлагают идти дальше, другие – остановиться в Доме Тишины неподалёку от Трикастеллы, где привечают запоздавших путников. Весть о гостеприимном доме «с чудинкой» из уст в уста передаётся среди пилигримов, создавая новейшую мифологию Пути.

– Я знаю это место, тут недалеко, – вмешивается Карлос. – Дом необычный, с историей, с корнями, как вот у этого дерева. – Он показывает на дуб. – Нынешних хозяев я тоже знаю.

Авторитетное заявление профессора решает исход спора в пользу Дома Тишины. Все шестеро отправляемся туда. Путь занимает не более четверти часа, но ландшафт меняется до неузнаваемости. Подворье со всех сторон стиснуто лесом, заросшими папоротником оврагами. Клочковатый, давно не кошенный луг ощетинился подлеском. Вокруг – ни души, ни звука, если не считать монотонный вой ветра, разметавшего по лиловому небу обрывки туч.

Возраст дома более четырёх веков, но кладка до сих пор цела – плоские камни цвета дорожной жижи местами укреплены свежим раствором. Традиционная чешуйчатая крыша из чёрного сланца. На первом этаже общий зал с камином, на втором – восемь отдельных комнат, соединённых балконом. Во дворе множество сараев, среди которых знакомый по другим галисийским селениям теремок на высоких каменных столбах.

– Это хорреос[100], – объясняет Карлос, – специальное хранилище для кукурузы и зерна.

– А зачем их ставят на камни? И почему на них кресты? – Поначалу я приняла их за культовые сооружения.

– Каменные столбы под ними – чтобы уберечь припасы от грызунов, а кресты – для защиты от других, бестелесных вредителей, – поясняет профессор. – Помимо кукурузы и зерна, в хорреос хранят хлеб между выпечками, головы сыра, фрукты и даже… – Карлос умолкает, выдерживая театральную паузу, – личные сбережения и фамильные сокровища, которые галисийцы доверяют не банкам, а попечению небесных хранителей.

Я останавливаюсь возле приоткрытой двери традиционного сарая и с любопытством заглядываю внутрь: телега на деревянных колёсах, вилы, грабли, мотыги, каменные ступы и прочая сельская утварь, составляющая гордость рачительного хозяина, представлена в несметном количестве. Одних только мётел столько, что ими можно обеспечить всех ведьм Галисии.

Судьба подворья могла бы быть весьма печальной. Заброшенный дом разваливался на глазах, пока его не купила одна галисийская семья, обнаружив дальнее родство с бывшими хозяевами. Запустению и упадку способствовала и молва, приписывающая ему связь с нечистой силой. Впрочем, изучив склад мышления галисийцев, легко допустить, что любой дом на отшибе, покинутый людьми, рано или поздно заселяется ведьмами. Хорошо, если поселится мейга (meiga) – добрая ведунья, от дружбы с которой зависит благополучие галисийских деревень, но вот если заброшенное место облюбует бруха (bruja) – злая ведьма, то не поздоровится никому в округе. Как же они их различают? Очень просто: мейгас летает на метле ручкой вперёд, а бруха – наоборот, вперёд щетиной! Ну и конечно, по их деяниям.

На пороге Дома Тишины нас встречает хозяйка – сеньора Пилар. У неё иссиня-чёрные глаза на бледном лице и тугой вороной узел на затылке. В остальном она – обычная современная женщина со смартфоном и маникюром. Хозяйка провожает нас в комнаты наверху, снабдив каждого увесистым ключом с медной биркой, и объявляет, что ужин будет готов к девяти.

Этот блаженный час я отогреваюсь в горячей ванне. На полке обнаруживаю тёмную бутыль без этикетки, из которой пахнет мёдом и мятой, и не раздумывая плескаю в воду. Уставшее, промёрзшее тело благодарно растворяется в неге и тепле, глаза закрываются, горячие клубы аромата создают волшебный туман, убаюкивающий и уносящий в мир грёз. Только ради одного этого мгновения стоило бы прийти в уединённый дом с запутанной историей и неуловимым флёром колдовства.

Вскоре все собираются в столовой у камина. По умиротворённым лицам других гостей я понимаю, что все они сейчас испытывают примерно то же, что и я. Даже Карлос – адепт осознанного аскетизма – выглядит сейчас благодушным, разморённым телесной радостью сибаритом. Хозяйка, распустив тугой узел волос в каскад вороного шёлка, раскладывает по тарелкам жаркое, источающее тревожные ароматы незнакомых пряностей. Пучки диких трав, сушёные стебли и коренья, снизки сморщенных грибов и бусы рубиновых ягод придают алхимический смысл тому, что происходит на запертой для посторонних кухне. Возможно, там, за тяжёлой дубовой дверью, хранятся и другие ингредиенты волшебства. Но никто не возражает против терпкого привкуса галисийской экзотики.

Сеньора Пилар рассказывает нам о ритуале «кеймада»[101], который собирается провести. Смысл его заключается в приготовлении и распитии напитка, известного в Галисии как противоведьмовое зелье. Ритуал олицетворяет сожжение колдовских чар и защиту от злобных брухас, в то время как добрые мейгас, напротив, берут под покровительство и защиту тех, кто освободился от страха перед неведомым. Заинтригованные гости переглядываются и в конце концов соглашаются отведать зелье.

Пилар с непроницаемым лицом выключает лампы и возжигает свечи. Ставит на середину стола большую глиняную чашу с закопчёнными стенками. Вливает в неё полулитровую бутыль прозрачной жидкости. «Орухо[102] – виноградная водка», – шепчет Карлос на ухо. Затем хозяйка срезает острым ножом тонкой спиралью кожуру с лимона, кидает в миску, добавляет туда же горсть кофейных зёрен, пригоршню сахара и щепоть какого-то тёмного порошка. Размешивает и поджигает лучиной. Жидкость в чаше вспыхивает синим пламенем. Задув свечи, Пилар начинает отрешённо читать заговор. Её глаза прикрыты, тело раскачивается в ритме заклинания. Сцена, доложу я вам, жутковатая: в окно глядит полная луна нереального лимонного цвета, невесть откуда взявшаяся после нескончаемых дождей, по стенам прыгают испуганные тени, синие язычки пламени танцуют дикий танец, отражаясь в глазах заворожённых пилигримов. Карлос переводит фрагмент заклинания: «… Этим ковшом я поднимаю пламя огня, похожего на пламя ада. И ускачут ведьмы верхом на метле купаться на каменистом пляже… И когда этот напиток польётся по нашему телу, мы освободимся от душевной боли и от всякого колдовства…»

Закончив читать, Пилар берёт ковш на длинной ручке и разливает пылающую жидкость по глиняным чашкам. Можно пить. Задув пляшущие синие язычки, я храбро глотаю зелье. Напиток обжигает, но не огнём, а крепостью – что-то среднее между кофейно-лимонным ликёром и коньяком. Все участники ритуала испивают свои чаши до дна. Хозяйка включает свет, восторженные гости дружно аплодируют. Теперь, когда огненная жидкость разливается по нашим телам, добираясь до самых укромных уголков, – нам ничего не страшно! Ужин возвращается в русло оживлённой дружеской посиделки.

– Элена, я должен тебе кое-что сказать, – шепчет Карлос.

– Неужели ты тоже думаешь, что Пилар – мейга?

– Возможно, – улыбается профессор. – Но я о другом. Мне придётся завтра покинуть тебя, возникли неотложные дела в Малаге.

– Что, снова надо кого-то подменить в университете?

– Да нет, личные проблемы. Не хочу вдаваться в детали. – Он пристально смотрит на меня.

– Надеюсь, ничего серьёзного?

– Не бери в голову. – Карлос машет рукой и опускает её мне на плечо. – Теперь, когда мы прошли с тобой самые заколдованные места Галисии, когда испили вместе кеймаду, мне не страшно оставлять тебя одну. А тебе, Элена?

– Мне тоже не страшно! – храбро улыбаюсь я. – Только всё равно как-то неожиданно…

– И для меня… неожиданно. – Карлос умолкает, глядя на огонь в камине. – Многое неожиданно… – Его глаза блестят. – Но ты же знаешь, как я люблю неожиданности. По сути, вся наша жизнь соткана из них.

– Это точно. Особенно в пути, – соглашаюсь я.

– Да… особенно… – Профессор задумчиво качает головой. – Ну а чтобы неожиданности не были неприятными, слушай меня внимательно. – Он берёт мои руки в свои. – Дорога после Трикастеллы раздваивается: одна идёт через монастырь Самос – она длиннее, другая – через Калвор. Выбирай любую, но я бы посоветовал через монастырь: там есть на что посмотреть. В Портомарине сходи в церковь Сан-Николас. Не вздумай купаться в Миньо – это опасно. В Мелиде ночуй вот в этом альберге. – Карлос протягивает визитку. – Там госпитальером служит мой друг Алонсо, я ему уже позвонил. В Арсуа обязательно попробуй местного сыра. По дороге в Педрузо – эвкалиптовые леса, так что будь внимательна к указателям. Отдохни перед Сантьяго на Монте де Гозо. Что ещё? После Саррии пилигримов будет очень много – заботься о ночлеге заранее, не тяни до темноты. Если что – звони, мой номер у тебя есть. И береги себя.

– Спасибо, Карлос! – Я целую профессора в колючую щёку. – Всё запомнила, всё сделаю, как ты сказал.

– Да, вот ещё что. – Он достаёт из кармана и протягивает мне свой компас. – Это чтобы ты не потерялась!

– Лучше бы мне ботало на шею! Так есть шанс, что меня кто-нибудь найдёт, – мрачно усмехаюсь я, принимая в руки тёплый металлический корпус с нервной стрелкой и потрёпанным ремешком.

– Завтра я встану очень рано – ты ещё будешь спать… Так что давай прощаться. – Карлос неуклюже обнимает меня прямо за столом.

Насытившиеся хлебом и зрелищем кеймады, утомлённые дорогой и избытком впечатлений, пилигримы начинают зевать и разбредаться по комнатам. Мы с Карлосом тоже встаём из-за стола и, поблагодарив Пилар, поднимаемся на второй этаж. Возле моей двери ещё раз крепко обнимаемся и под скрипичный аккомпанемент сверчка клятвенно обещаем друг другу не теряться.

– Теперь, когда у меня есть магический компас, это исключено! – заверяю я друга.

И мы расходимся по укутанным дрёмой, пропитанным тайной тёмным комнатам Дома Тишины…

Школа странника

Дорога к монастырю Самос мягко крадётся по влажным горным лесам – то мрачным, то брызжущим светом. Словно сказочная галерея друидов в переплетении бархатных ветвей, среди плюща и хмеля, и только далеко впереди маячит неяркий зеленоватый просвет. Вокруг заросли сочного папоротника и ежевики. Цепкие живые корни змеятся по камням.

Я иду одна, упиваясь волшебным единением с природой, благостным одиночеством, не нарушаемым ни добрым назиданием, ни надоедливой опекой. Я хорошо помню своё состояние после прощания с Виктором в Бургосе – чувство потерянного ребёнка, оказавшегося вдруг без поддержки взрослых. Пусто, тоскливо и страшно… Сегодня, на второй день после расставания с Карлосом, я ощущаю совсем другое – долгожданный покой, радость от возможности побыть наедине с собой.

Едва заметная тропа сворачивает влево и вниз от основного маршрута. Не раздумывая иду по ней. Мне приходится низко наклоняться под трухлявым стволом павшего бука, перешагивать через ветви и брёвна, перелезать через скользкий камень в ржавом кружеве лишайника. Но все препятствия вознаграждаются сторицей открывшейся передо мной картиной: тихий пятачок песка у горного ручья – прибежище лесных эльфов и мудрых мейгас. В прозрачной, ледяной даже на вид воде колышутся пятнистые гладкие спины крупных рыбин: речная форель не видит опасности в склонённой над ними фигуре. Над ручьём поникла гибкая ива, ополаскивая и без того шелковистые кудри в хрустальной воде. Ею любуется старый кособокий дуб, вспоминая молодость и кряхтя натруженным стволом, подпоясанным тёплым кушаком плюща. Мне кажется, я слышу и рассыпчатый смех ивы, и скрипучее ворчанье дуба, и беззвучные мысли рыбин, и шелест крыльев эльфов-мотыльков…

…Помню, лет десять назад, очарованная недавно открытой для себя Индией и восточной философией в целом, я страстно мечтала, чтобы у меня появился настоящий Учитель (слово «гуру» отдавало фальшью). Мой инструктор по йоге сказал тогда: «Зачем тебе один-единственный Учитель, если вокруг столько разных учителей?» Со временем я поняла, что учителем может стать любой встречный. Люди, собственно, потому и встречаются, и приходят в нашу жизнь, чтобы чему-то научить. Иногда это мимолётная встреча, меняющая судьбу, иногда – долгий отрезок жизни, переплавляющий руду ценностей, шихту принципов в горниле отношений. Любые обстоятельства, большие и малые события, приятные и не очень ситуации, неожиданные повороты и сюрпризы могут стать бесценным опытом, если подойти к ним с позиции учащегося. Умная книга, глубокий фильм, живая природа, искусство и красота окружающего мира – всё это тоже наши учителя. Кто-то из древних сказал: «Когда ученик готов – тогда и приходит Учитель». Не раньше и не позже.

Чем же определяется готовность ученика? Блеском глаз? Умением слышать? Одержимостью? Отрешённостью? Решимостью освободиться от всего ненужного, отжившего, с тем чтобы впустить в себя новую порцию откровений? Точнее всего готовность к ученичеству может определить сам человек, заглянув глубоко в себя: остались ли в нём вопросы без ответов или только категоричные суждения? Если по всем предметам он без сомнения отвечает: «Я знаю», – окружи его хоть сотней мудрецов, они будут бессильны передать ему и тысячной доли своих знаний.

Обыкновенно, отучившись в школе, получив диплом, большинство людей считают свою программу ученичества выполненной. Для них начинается новая эра – эра учительства. Тут и собственные дети подрастают – педагогическое раздолье! «Уж сейчас-то я вложу в твою голову всё самое нужное и важное!» – думает такой родитель-учитель. И часто ошибается. Во-первых, потому, что «вложить» решительно невозможно: можно увлечь только собственным примером. Во-вторых, хорошо бы дождаться вопросов, чтобы понять: чему и как учить. И наконец, самое главное: важнейшей добродетелью учителя является его глубокое уважение к ученику. А много ли вокруг родителей, по-настоящему уважающих своих детей, видящих в них отдельные, самостоятельные Личности, а не живой пластилин, принадлежащий им по праву кровного родства? Особенно сложно, если дети не похожи на них…

И последнее. Учитель и ученик живут параллельно в каждом человеке. Заканчивается ученик – заканчивается и учитель. Переставая учиться, мы тотчас теряем право и способность учить других. Этот бесконечный круговорот знаний и опыта отражает цикличность роста, спираль развития души, ступени личной эволюции человека. Так что, прежде чем самонадеянно заявлять: «Я знаю», – задумайтесь: а действительно ли это так? Чему вы можете научиться? Чем поделиться с другими?..

Напитавшись сокровенными знаниями от лесного ручья, деревьев и рыб, получив опыт жизни «из сердца в сердце», как говорят туареги, выбираюсь обратно на основную дорогу и через час вхожу в монастырские пределы Самоса.

Всё селение – пара-тройка улиц, расположенных вокруг монастыря. Самос не раз разрушали и грабили, полвека назад он выгорел почти дотла, но в который раз был восстановлен. Этот «феникс, восстающий из пепла», всегда был оплотом передовой мысли, как бы дико ни звучало это применительно к религиозному образованию. Сегодня здесь действует бенедиктинский мужской монастырь, известный в католическом мире как крупный монашеский университет. В его библиотеке хранится более двадцати тысяч книг по теологии, философии и истории.

В своё время здесь жил и трудился монах-просветитель по имени Бенито Херонимо – преподаватель монастырского колледжа, автор научных трудов, а также родоначальник художественного жанра «эссе». По сути, он был первым среди монахов-католиков, кто отличался тягой к естественным наукам, широтой взглядов и ставил общечеловеческие ценности выше интересов католической церкви. В частности, в эпоху еврейских гонений, в разгар инквизиции, когда калёным железом выжигался не только иудаизм, но и любые проявления сочувствия к иноверцам, Бенито в своём эссе «Письмо еврею из Байоны» открыто называет предрассудком убеждение о том, что различия в вере должны приводить к взаимной ненависти людей. Как вам такая смелость? Только личное заступничество короля, объявившего себя покровителем просвещённого монаха, спасло Бенито Херонимо от рук инквизиции. Перу Бенито принадлежат многотомные работы со сложными труднопереводимыми названиями: «Универсальный критический театр, или Речи о материях разного рода, разоблачающие всеобщие заблуждения», «Учёные и любознательные письма, опровергающие или объявляющие сомнительными многие распространённые мнения». Монах всю свою жизнь положил на борьбу с суевериями, которые в Галисии до сих пор соседствуют с крестом и распятием.

…Сария, Барбаделло, Ферейрос… Живые изгороди, мягкие малахитовые стволы, ленты каменных заборов, украшенных зелёной замшей мха… Где-то между строгой колокольней церкви Санта-Марина в Сарии и многоэтажным кладбищем под Барбаделло находится верстовой столб с юбилейной отметкой: «100 км до Сантьяго». Чуть поодаль – старое черешневое дерево. С дороги его не видно, меня приводит к нему незнакомая птица с клювом-пинцетом, задорным хохолком и ультрамариновым оперением. Крона черешни сплошь усыпана глянцевыми шоколадными ягодами размером с ранетку. Мы обе – я и «синяя птица» – уплетаем спелые тёмные ягоды, падающие в ладонь при первом лёгком прикосновении. Задев крылом сук, птица роняет невесомое пёрышко прямо мне в руки. Прячу перо в карман и, запив черешню глотком воды, иду дальше. Птица остаётся сторожить дерево.

Сегодня Галисия радует путников дивной, редкой для этих мест погодой: ни облачка, ни дождинки, ни клочка тумана. Вокруг, насколько хватает взгляда, бескрайние изумрудные холмы, умытые росой луга, тёмный бархат леса и медная зелень камней, размытые в бирюзу горизонты, – все краски, что дают этому уголку земли его поэтическое имя – Зелёная Испания. И пусть я – случайный гость этих краёв – не вправе делать заключения, основанные на субъективных, сиюминутных ощущениях, но всё же рискну предположить: Галисия – это место исключений из правил, земля контрастов и противоречий. Испания, но не вполне Испания. Фьорды, но не Норвегия. Туманы, но не Англия. Кельтская, но не Ирландия. Красивая, но бедная. Верующая, но суеверная. Меланхоличная, но жизнелюбивая. Ведьма, но добрая. Сказка, но быль. Край земли, но центр мира. По крайней мере, для меня, здесь и сейчас…

Пульпо и гайта

Гигантская, поднятая высоко над рекой Миньо эстакада на бетонных ходулях режет глаз своей инородностью. Уродливый диссонанс с природой. Продукт «созидательной» деятельности человека. По эстакаде ползут пилигримы-букашки. Внизу, у самой воды, торчит остов старого полуразрушенного моста, без заграждений и перил, опасный для пешеходов и обречённый на горькую участь – ежегодное весеннее затопление. Ещё десяток-другой лет – и от него ничего не останется. Печальные руины старого города, как и мост, доживают последние годы.

На другом берегу – Портомарин, город-новострой с дюжиной старинных зданий, по кирпичику перенесённых с низины. В их числе: церковь-крепость Сан-Николас, храм мальтийских госпитальеров Сан-Педро, часовня и сорок шесть ступеней магической лестницы. Всё остальное – не старше пятидесяти лет… Чистенький и гладкий городок вызывает у меня грустную ассоциацию: нарядный пряничный домик в розочках и ангелочках поверх расколотой кладбищенской плиты.

Древний Портомарин, затопленный и забытый, принесённый в жертву экономическим интересам, захлёбывающийся в паводке с каждым приходом весны, навсегда ушёл на дно истории, унеся с собой непроницаемую тайну своей жизни…

Сверяясь с жёлтыми стрелками, бреду в поисках ночлега. Сегодня мне не хочется сидеть в шумной компании, пить вино и напрягаться в попытке уловить чужую мысль на чужом языке. Скуку и безразличие вызывают у меня исторические и культурные подробности в потрёпанном путеводителе… Ещё одна церковь, ещё один памятник, ещё один штамп в креденсиаль и ещё одна ночь среди таких же, как ты, странников – неугомонных мытарей, искателей своей дороги… Кажется, это тот самый «кризис Пути», о котором предупреждал меня Карлос. Когда ты уже почти у цели, а на главные вопросы: «Кто я? Куда иду? Зачем?» – ответа так и нет…

Это вечное, неистребимое желание мятежного парусника убежать от спокойной глади к яростным штормовым волнам, навстречу буре, в которой грезится покой… Внезапный разворот жизненного курса на сто восемьдесят градусов: от чёткой определённости к зыбкой недосказанности, от обустроенной стабильности к рискованной новизне. Что это? Каприз? Пресыщенность? Скука? Блажь? Неужели я одна такая? Да нет же. По этой дороге идут-плывут и другие такие же парусники, бригантины, утлые барки и прочие оснащённые парусом суда: Эррандо, Агнета, Виктор, Карлос… десятки других людей, встреченных в пути. В их глазах я видела отражение тех же мыслей… А люди, читающие эти строки?.. Даже если один из сотни отзовётся сердцем и, прикрыв глаза, увидит и почувствует то, что вижу и чувствую теперь я, – значит, всё не зря. Значит, «я не одинока во Вселенной». И я обязательно найду ответы на свои вопросы. Главное – нужно жить и идти. Жить в Пути. Идти по жизни. Искать свою дорогу. Возвращаться на неё, если сбился. Верить в неё. И верить в себя…

…Гонзар, Вентас де Нарон, Лигонде, Палас-де-Рей, Лобрейро… За несколько километров до Мелиде я нагоняю процессию женщин с детьми. Возраст женщин – от двадцати до семидесяти, детей – от года до двадцати. Самая общительная из паломниц, заметив мой интерес, здоровается первой. Элизе пятьдесят, она из Канады, с нею шестеро детей, старшей дочери – двадцать восемь, младшему сыну – четыре года. Здесь же трое её внуков, двое из которых старше последних детей. С ними семидесятилетняя мать и две сестры, тоже с детьми. Запутавшись в семейной арифметике, просто считаю их по головам. Итого девятнадцать человек. Все одинаково голубоглазы и улыбчивы, с кленовыми листиками на белых бейсболках.

– Это наша мама, Кларисса, – представляет Элиза седовласую женщину в бейсболке и джинсах. И снова принимается сыпать цифрами. – У мамы девять детей: нас трое сестёр и шестеро братьев. Все в разных странах: мы с сёстрами в Канаде живём, один брат – в Калифорнии, другой – в Австралии, трое – во Франции, а младший работает сейчас в Намибии, он врач. Дважды в год мы встречаемся всей семьей – на Рождество и мамин день рождения.

Я даже не пытаюсь сосчитать, сколько человек собирается одновременно за праздничным столом в доме Клариссы, если всем детям удаётся привезти свои семьи в полном составе.

– Не трудно ли вам идти наравне с молодыми? – спрашиваю я Клариссу.

– Трудно, – признаётся она. – Но так интересно!

– Как вы решились взять с собой всех детей? Ведь путь не простой, – обращаюсь я к женщинам.

– Мы привыкли всегда быть вместе! – отвечает сестра Элизы. – А то, что идти нелегко – так пусть с детства учатся преодолевать трудности.

– На примере мам и бабушек, – смеётся другая.

Я желаю большой семье лёгкой дороги и отрываюсь вперёд.

Чем ближе к конечной точке маршрута, тем гуще толпа пилигримов и больше новых знакомств. Не успеваю я оторваться от многодетной канадской семьи, как меня нагоняет пожилой чернокожий паломник. Каждый его шаг сопровождается громким и надсадным хрипом-клёкотом, лицо заливают ручьи пота. Тело то и дело сотрясают раскаты кашля, после чего он трубно высмаркивается и, вытерев ладонь о штанину, продолжает путь.

– Вы в порядке? – спрашиваю я по-английски, когда пилигрим останавливается попить воды.

– Всё в порядке! – отвечает он по-русски и обнажает в улыбке белые, крупные, как у лошади, зубы.

– Как вы себя чувствуете? Вам нужна помощь? – переспрашиваю я вновь.

– Спасибо! Я чувствую себя хорошо, – медленно, по слогам произносит мужчина и энергично кивает.

Ничего не понимаю. Пилигриму нездоровится, но он зачем-то пытается отвечать по-русски. Выучил, что ли, несколько фраз в пути? Почему не говорит по-английски?

– Do you speak English? Where are you from? – интересуюсь я так, на всякий случай.

– Из Саратова, – отвечает чернокожий паломник и останавливается. – Да вы не волнуйтесь, у меня, правда, всё хорошо.

Я не волнуюсь, только в голове, пустой, как хоррео весной, начинает тревожно гудеть ветер.

– Так вы живёте в России?

– Да. Я живу в России. В Саратове. И зовут меня Жан. Будем знакомы. – Пилигрим протягивает мне чёрную с белой ладонью руку.

Назвав в ответ своё имя, я подстраиваюсь под ритм ходьбы Жана. Не каждый день встречаешь чернокожего саратовца с французским именем, идущего по испанскому Пути Сантьяго.

– Жан, что же вы так страшно пыхтите, когда идёте?

– Это система такая. Слышали когда-нибудь про диафрагмальное дыхание? Раньше я много курил, а сейчас вот бросаю.

– Получается?

– Получается! Правда, кашель замучил. Но так и должно быть: лёгкие очищаются.

– Жан, а где вы так здорово научились говорить по-русски? И каким ветром вас занесло в Саратов? Откуда вы родом? Кто вы?

– Начну с конца. Я – житель планеты Земля, уроженец Алжира, муж русской женщины из Саратова. Учился во Франции, потом работал в Москве, там и научился говорить по-русски. Там же познакомился со своей будущей женой. С тех пор и живу в России.

– А почему вы здесь?

– Лечусь! – лаконично поясняет Жан и снова начинает громко пыхтеть, обливаясь потом. Скорость его движения при этом увеличивается вдвое.

– Как вы это делаете? – интересуюсь я.

Пока чернокожий саратовец Жан обучает меня основам диафрагмального дыхания, незаметно начинается Мелиде. Спохватившись, я достаю из кармана визитку с адресом приюта Алонсо и отправляюсь на его поиски. С Жаном мы прощаемся, разбивая друг другу (или друг о друга?) стереотипы: я – о том, что саратовец не может быть чернокожим, он – что женщина не может дышать диафрагмой.

* * *

Мелиде – типичный городок Галисии с непременным набором достопримечательностей: церковь, старинные кресты «крусейро», здание мэрии с флагом и башенные часы на главной площади, многоэтажные кладбища и хорреос по окраинам… Если бы не указатель и карта, вряд ли я смогла бы отличить его от десятков других. Но не вздумайте сказать об этом местным жителям: они до глубины души будут возмущены и обижены вашим дремучим невежеством, ибо считают свой город неповторимым и уникальным. И они, безусловно, правы.

Госпитальер Алонсо – худощавый галисиец с грустными глазами Пьеро, быстро и удобно разместивший меня в альберге, – торжественно вручает заранее подготовленный список рекомендуемых к посещению мест в Мелиде. В длинном перечне значатся: часовня Сан-Антонио, монастырь Святого Лазаря, этнографический музей и пара-тройка едальных заведений, где можно отведать знаменитое галисийское блюдо – пульпо[103]. Из всего списка я выбираю последний пункт.

Мой выбор энергично поддерживают другие пилигримы, и мы все вместе отправляемся в пульперию, по ходу собирая зазевавшихся у барочных ретабло и готических саркофагов паломников. К нам примыкают чернокожий саратовец Жан и англичанин Джон, не расстающийся с путеводителем даже в пульперии.

Поэзия вкушения морских даров отстоит от сермяжных забот о хлебе насущном, как мавританская роскошь от христианского аскетизма, – внедряясь в обиход, искушая, но не врастая и не смешиваясь полностью. Впрочем, галисийцы могут со мной поспорить: то, что мне кажется невиданной роскошью, для них всего лишь обычное блюдо, простое и незатейливое, доступное одинаково и бедняку, и богачу. Мне же, питающей слабость к морским гадам, и во внешнем виде, и в щекочущем аромате, и во вкусе этого блюда видится знак величайшей благосклонности небес по отношению к задвинутому в угол полуострова народу. Итак, это пульпо – счастье на деревянной дощечке. Как просто быть счастливой!

«Счастье» представляет собой порезанные кружочками щупальца осьминога, предварительно отбитые о морские камни и сваренные в медном котле. Сверху щупальца посыпают крупной, словно стеклянная крошка, морской солью и поливают соусом из оливкового масла, чеснока и истолчённого в кирпичный порошок перца. Главный секрет блюда – местные продукты, наисвежайшие и экологически чистые. К пульпо подаётся молодой отварной картофель и охлаждённое албариньо[104] – разумеется, лучшее вино в Испании.

Дегустация пульпо не была бы такой приятной, а погружение в Галисию таким полным, если бы не хмурый волынщик в углу террасы, мнущий заскорузлыми руками потрёпанные мехи чудно́го инструмента. Без протяжных мелодий гайты[105], так щемяще точно передающих беспричинную галисийскую тоску, трудно понять душу галисийца. Звук гайты похож на громкий плач или стон, слушать который невыносимо для одних и живительно для других.

Среди аборигенов ходит такая байка.

Однажды старый галисиец, много лет проживший вдали от родины, собрался умирать. Он лежал в больничной палате, безучастно глядя в потолок. Когда старику стало совсем худо, он позвал доктора и попросил его выполнить свою последнюю просьбу: услышать звук гайты. Что делать – врач согласился и начал поиски волынщика. Это было не так-то просто, но к вечеру, наконец, удалось найти единственного в округе музыканта и уговорить его выступить перед умирающим… На следующее утро врач столкнулся в дверях палаты со стариком-галисийцем. Тот одетый, с сумкой в руках, встретил его словами: «Вы знаете, доктор, я передумал умирать!» – и вышел прочь. Когда же изумлённый доктор зашёл в палату, все остальные пациенты лежали едва живые после оглушительного ночного концерта «гайтерос».

Меланхолия и жизнелюбие, тоска по дальним странам и зов предков, неистребимая романтика и прагматизм мышления, фатализм и упрямая вера – всё сливается в звуках гайты, так же, как и в крови оттеснённого на край земли народа…

Вектор Пути

После Мелиде начинается территория эвкалиптовых лесов. Их узкие, как у ивы, и жёсткие, как у лавра, листья живут в состоянии непрерывного листопада: старые – засыхают и опадают, новые – распускаются и душисто зеленеют. Тропа вьётся по лесной чаще среди мелко моросящего дождя и густого запаха эвкалипта, вызывающего смутные воспоминания далёкого детства – ингаляции в кабинете физиотерапии, из-за которых разрешалось пропускать уроки. Ухают ночные птицы, под ногами – хруст сухих листьев. Высокие худые деревья, скидывающие кроме листвы ещё и кору, выглядят ободранными, зато источают целебный аромат, способный излечить аллергика, астматика, сердечника, неврастеника, а также освободить курильщика от пагубной привычки. Уверена, в этом месте Жан перестанет, наконец, кашлять и окончательно поправится.

Погружённый в молочный кисель тумана лес таит в себе лишь одну опасность – заблудиться. Вот почему Карлос наказывал мне бдительно следить за указателями и пользоваться компасом. Я зорко вглядываюсь по сторонам, стараясь не пропустить ни одной стрелки – привычного дорожного знака, вектора правильного движения.

Вектор Пути Сантьяго, опутывающего капиллярами и артериями всю плоть Испании, для одних – это вектор католической веры, для других – вектор собственного духовного маршрута, не всегда идущего в фарватере официального религиозного курса. В итоге все приходят к цели: географически – к одной, общей для всех – Сантьяго-де-Компостела, внутренне – к своей личной, намеченной заранее или обретённой в пути. Каждый человек стремится к Богу, неважно каким именем он Его называет, осознаёт ли сам это стремление или нет. Только одни ищут дорогу к Нему самостоятельно, без посторонней помощи, увязая порой в болоте невежества, петляя в непроходимой чаще заблуждений, пробираясь сквозь дебри ошибок и иллюзий. Другие – пользуются надёжными и проверенными «путеводителями», где всё подробно расписано, предопределено и не надо думать и рисковать. Где та грань, что разделяет чёткое следование намеченным ради твоего же блага маякам и ориентирование по компасу, стрелка которого направлена на конечную цель – обретение Бога? Где та золотая середина между плутанием и поиском, советом и прямым указанием, подсказкой и требованием?

…Религиозный путь. Путь веры. Духовный путь. Путь к себе. Путь к Богу. Поиск себя. Поиск Бога в себе… Оттенки исканий, нюансы трактовки целей паломничества, грани самопознания у каждого пилигрима (да и каждого человека) – свои. И наверное, неправильно было бы пытаться их искусственно разделять и сравнивать по значимости.

Католическая принадлежность Пути Сантьяго обуславливает законное (и немалое) влияние католической церкви, претендующей на души и умы своей паствы. Ради этого папа Каликст II в XII веке даровал всем пилигримам, прошедшим Путь Сантьяго, полное отпущение грехов и составил им в помощь первый путеводитель – Кодекс Каликстинос. Ради этого на всём протяжении Камино и поныне существуют Ворота Прощения, пройдя которые паломник получает индульгенцию, не доходя до собора Святого Иакова. Ради этого реставрируются старые и строятся новые храмы, поражающие воображение смелостью идей, неожиданностью образов, оригинальностью архитектуры. Но всё это – лишь форма. А есть ещё суть, опирающаяся на страх или любовь, и в этом выборе – главное. Что ты изберёшь: Страх или Любовь?

Католическая вера долгие века опиралась на страх. Смакование физиологии мучений в аду с кипящим маслом, котлами кипятка, вездесущий образ потрясающей смерти с косой, аккуратно срезанные головы святых и еретиков одинаково пугали простых смертных. Мрачные сюжеты чистилищ и страшных судов украшают алтари и врата сотен церквей. В них отражена жуткая и неотвратимая сепарация людей: в одну сторону отправляются праведники, в другую – грешники. Первые – в окружении поющих ангелов, вторые – под конвоем ужасных рогатых тварей, бичующих хлыстами и колющих остриями пик. И страх оказаться в компании вторых намного сильнее желания попасть в общество первых.

Уродливые порождения основанной на страхе веры, позорные пятна католицизма: инквизиция, конкиста, Крестовые походы. Дабы убоялись. Впрочем, всё это делалось из благих побуждений: открыть глаза незрячим, наставить на путь истинный заблудших, спасти грешников. Потому решения и деяния церкви были твёрдыми и непоколебимыми.

Костры инквизиции с запахом горелой человечины и кровожадностью испуганной толпы – такая же неотъемлемая примета средневековой Европы, как и конкиста – колонизация Нового Света. «Цивилизаторская» миссия была присвоена Испанией в самый разгар деятельности святого трибунала. Видимо, простора для внутренних «чисток» было маловато, и фанатичные отряды «чистильщиков» двинулись осваивать пространства вслед за моряками и первооткрывателями. Открытие Колумбом в 1492 году Западных Индий (так назывались тогда заокеанские земли) трактовалось придворными богословами как «подарок Господа» католическим королям Изабелле и Фердинанду – за неустанные труды по искоренению ереси. У Испании появились богатые земли за океаном, у церкви – новое поприще для борьбы с «еретической скверной». Разбой, грабёж, порабощение, физическое истребление под эгидой христианизации стали обыденным делом для конкистадоров и сопровождающих их инквизиторов. С одобрения католической церкви произошли убийства Монтесумы, Каутемока и других вождей ацтеков, правителя инков Атауальпы, Хатуэя – предводителя кубинских индейцев, не говоря уже о массовых расправах над рядовыми краснокожими. Идолопоклонничество, отказ принять католическую веру, двуличие, выражающееся в одновременном почитании Христа и своих богов, отступничество и отречение – всё это было достаточным основанием подвергнуть любого аборигена процедуре аутодафе и кемадеро[106]. Привычный для цивилизованных испанцев и чудовищный для диких индейцев ритуал проводился в Новом Свете по всем канонам святого трибунала: обвинение, истязание, издевательства, жестокая расправа. Людей пригоняли к месту казни силой, заставляя смотреть на агонию погибающих в костре соплеменников. По замыслу инквизиторов, это должно было вызвать у индейцев страх и беспрекословное повиновение перед белыми людьми и их белым Богом.

Методы инквизиции вольно или невольно перенимались и использовались диктаторами всего мира. Схема традиционна: неосторожное слово, донос, шпионаж, налёт, застигнутая врасплох жертва, арест, допрос, пытки, сфабрикованные показания, видимость суда, приговор, казнь… В поле зрения попадали члены семьи и друзья осуждённого, ведь крамольные мысли «заразны». «Охота на ведьм» была и остаётся синонимом жестокой и беспощадной борьбы с инакомыслием. Разве крематории фашистских концлагерей и застенки гестапо не напоминают о кострах инквизиции и бесчеловечных пытках святого трибунала? Разве поиски «врагов народа» в СССР не похожи на разоблачения еретиков и вероотступников? Разве политическое инакомыслие не карается и сегодня в ряде стран тюремным заключением? Если даже абстрагироваться от изуверских методов и форм инквизиции, разве категоричность современных религий и непоколебимая уверенность каждой из них в собственной, абсолютной и единственно возможной правоте не является, по сути, причиной глубокого, взращённого на страхе антагонизма между ними? Не в мышлении ли инквизитора, прочно укоренившемся в коллективном подсознании, источник ненависти и нетерпимости в нынешнем обществе? А узость мировосприятия и настойчивая агрессивность «добрых намерений» – не они ли толкают и правителей, и обычных людей к силовым методам разрешения конфликтов, к бесчисленным и зачастую бесплодным доказательствам своей правоты, которая в итоге оставляет правдолюбцев в изоляции среди руин поверженных стран, порушенных судеб, покалеченных душ?

Быть может, стоит наконец задуматься над чем-то общим, объединяющим людей? Что стоит над всеми острыми углами, историческими обидами, противоречиями и «принципиальными» расхождениями? Что стоит выше этого? Что важнее правоты? Что сильнее страха?..

Светлые, мудрые люди, живущие в разные эпохи в разных странах, принадлежащие к разным конфессиям, давно нашли ответ на этот вопрос и на протяжении всей своей жизни шли и продолжают идти выбранной дорогой – дорогой любви.

Мать Тереза, католическая монахиня, основательница всемирной женской монашеской конгрегации «Сёстры – миссионерки любви», причисленная католической церковью к лику блаженных, говорила: «Христиане должны постараться быть хорошими христианами, мусульмане – хорошими мусульманами, индусы – хорошими индусами… Нам не нужны ружья и бомбы. Чтобы победить зло, нам нужны любовь и сострадание…»[107]

Её единомышленница Амма (Шри Мата Амританандамайя Деви), индуистка, создавшая мировую благотворительную сеть, одна из президентов Ассамблеи Мировых Религий, считает: «Какую бы религию человек ни исповедовал, если он осознал духовные принципы, то может достичь высшей цели – познания своей истинной природы. Если в банке мёд, то неважно, какого цвета банка. Без осознания духовных принципов религия сводится к слепой вере… Духовность – это цемент, скрепляющий здание общества. Исповедовать религию и жить без духовности – это всё равно что строить башню, наваливая камни и не скрепляя их цементом…»[108]

Суфийская традиция[109], зарождённая в недрах ислама, провозглашает истинность любого Пути к Богу, лишь бы он был искренним. По мнению суфиев, между религиями существуют лишь внешние различия, а в глубине своей главные нравственные идеи, выраженные в заповедях Библии, Торы и Корана, схожи между собой. Один из великих суфиев мусульманского Средневековья Ибн Араби так говорил о религии и вере: «Моё сердце принимает любые картины: и пастбище газелей, и монастырь монахов, и идолов, и храм, и Каабу… и скрижали Торы, и свитки Корана. Я исповедую религию любви, куда бы ни направлялись её караваны… и эта религия – моя религия и моя вера»[110].

Живые черты веры и милосердия, проявления любви и сострадания встречаются на всём протяжении Пути Сантьяго. Гостеприимные баски Эррандо и Тода, ставшие моей семьёй в Эускади. Сёрфингист Борис, научивший меня рисковать. Сильная женщина Агнета – моё зеркальное отражение и родственная душа. Русский госпитальер Виктор, открывший для меня Ла-Риоху и неиссякаемые ресурсы человеческого духа. Мэр-дворник Хавьер и бодегейро Хосе. Анатолий из Памплоны. Беременная датчанка Марта и несломленный итальянец Эмилио с их верой в чудо. Трое испанских рыцарей, носивших меня на руках, и отзывчивый Ромиро. Волонтёры Маркос и Хосе-Умберто. Профессор-пилигрим Карлос, мой друг и учитель, человек невероятной судьбы. Пастух Лугус, донья Пилар и чернокожий саратовец Жан. И множество других людей, которые помогали, подвозили, объясняли дорогу, угощали вином и хлебом, рассказывали истории, лечили и учили, улыбались и дарили тепло… Спасибо вам, добрые люди!

И сейчас, с каждым шагом приближаясь всё ближе и ближе к конечной точке Пути, я погружена в размышления, ещё недавно казавшиеся мне пространными и отвлечёнными, не имеющими ничего общего с моей реальной жизнью. Я ловлю себя на том, что вместо ироничных замечаний и язвительных комментариев в адрес того, что вижу, я употребляю слова восхищения и восторженные эпитеты. Отбросив сожаления и разочарования жизни, её шишки и шрамы, я рассуждаю, как законченный идеалист, как парящий в облаках мечтатель, как неисправимый романтик. Такой сделала меня дорога.

Ведь совсем неважно, где и когда ты живёшь, на каком языке говоришь и какую религию исповедуешь, чтобы понять простые истины: что главная ценность жизни – это настоящий момент, здесь и сейчас; что отдавать и делиться приятнее, чем брать и отнимать; что Бог есть, Он с нами и Он в каждом из нас; что доверие и любовь к людям и миру открывает все двери и сердца… Иногда для этого достаточно просто посмотреть в глаза того, кто рядом, и почувствовать его сердцем…

Небесный спектакль

…Рибадисо, Арсуа, Санта Ирэна, Педрузо… Кропотливые стежки шагов, петляющая строчка Пути по лоскутному полотну Испании рано или поздно приведут к заветному городу в тёмном кружеве веков. А пока дорога в каждом своём изгибе, в каждом потайном шве тропы, до последнего удара посоха-иголки с прилежанием искусной мастерицы продолжает трудиться до рассвета, до окончательного узелка, знаменующего собой завершённую, выполненную на совесть работу…

По пути ты пересекаешь не только города и пейзажи, километры и пространства, но и толщу веков, то ныряя вглубь прошлого, то заглядывая в туманные очертания будущего. Проходишь сквозь бесчисленные двери и ворота, переступаешь пороги и рубежи, одолеваешь перепутья истории и перекрестья собственного Пути… Ты проникаешь в призрачную щель между мирами, в узкий зазор между сном и явью, иллюзией и реальностью, обретая утраченную способность души. В то время как натруженные ноги твёрдо опираются на землю, взор устремлён вверх, к небу. Сохраняя прочную и незыблемую связь с материальным миром, придавленный к нему тяжёлым рюкзаком, болью и усталостью тела, ты получаешь в награду возможность летать, пусть только в снах или мечтах. Прямоходящий человек, торопливый проживатель быстротечной жизни вдруг понимает, почему он ходит на двух ногах, для чего наделён способностью чувствовать, а не только думать. Отчего в нём эта небесная тяга, неуспокоенность сердца, сообщающая непоседливым ногам импульс к перемещениям, а душе – неутолимую жажду странствий. Даже когда разум не знает точно: зачем? Даже когда все вокруг недоумевают: куда? Даже когда инстинкты противятся, а каждодневная рутина связывает по рукам и ногам, пугая неверием.

Награда за испытания тела и духа – магия случайных дорожных встреч, необъяснимых совпадений, тайнопись знаков и символов…

В Арсуа я делаю привал, чтобы передохнуть и купить сыра. Здесь он особенный – об этом упоминал Карлос. Зайдя в лавку, восторженно столбенею у витрины с натюрмортом из плотных, перевязанных бечевой брикетов, вощёных сахарных голов, гладких и ноздреватых брусков, дырчатых слезящихся срезов и сливочных конусов.

– Трудно выбрать, правда? – слышу знакомый голос с лёгким акцентом.

Оборачиваюсь – чернокожий саратовец Жан! Рукой он ласково придерживает… женскую грудь, точнее головку сыра, напоминающую по форме бюст примерно третьего размера.

– Сисечка, – произносит мечтательно пилигрим, поглаживая женственные формы сыра.

Так в переводе звучит название одного из сортов галисийского сыра – «тетилья» (tetilla).

– А я возьму вот этот! – На плетёной подставке стоит белый поварской колпак.

Сыр «себрейро» (cebreiro), в точности повторяющий головной убор повара, назван так по месту сбора жирного коровьего молока. Быть может, и бурёнка Лугуса поучаствовала в производстве этого «колпака»? На горных пастбищах Галисии и был когда-то придуман старинный рецепт. Мягкий молодой сыр с горьковатой кислинкой обычно подают с мармеладом из айвы или мёдом, поэтому к сыру я беру баночку золотистого айвового варенья. А Жан к своей «сисечке» – бутылку албариньо.

Разделив сырную трапезу на лавке под каштаном, снова выдвигаемся в путь. Вскоре, включив на полную мощь диафрагмальное дыхание, Жан оставляет меня далеко позади. Я же не тороплюсь – смакую последние километры дороги и всё чаще гляжу не под ноги, а на небо…

С утра над головой разворачивается сумасшедшая фиеста света и цвета. На небесном помосте дают грандиозный спектакль. Розовые лебяжьи перья облаков танцуют вокруг нежной сиреневой проталины, в центре которой дымится и вскипает сливочной пеной кучевая Вавилонская башня. На горизонте искристая сахарная вата сухо крошится о лиловые айсберги неподвижных туч. Минута – и неприступные глыбы тают под софитами солнечных стрел, распадаются молочной кисеёй, кружевом ванили. Ветер взбивает пуховые подушки и высокие заоблачные перины. Сиреневая воронка расползается вширь, наливается червонным золотом и вдруг разом тускнеет. По латунному морю величаво проплывают армады парусных кораблей, шествуют небесные караваны, бегут безбрежные отары тонкорунных овец…

Но вот на зелёные холмы Галисии медленно ложится вечер. Опускается пурпурно-фиолетовый занавес заката. Гаснут солнечные рампы. Пустеет поднебесный зал. Спектакль окончен…

…Спустя двое суток, сокращая, насколько возможно, дневные дистанции, изо всех сил отодвигая неотвратимый финал путешествия, я размениваю последний десяток километров. В Арсуа французская ветка Камино сливается с северной, идущей вдоль кромки Бискайского залива. И теперь полноводное русло Пути Сантьяго прирастает ещё одним людским ручейком. Пилигримы идут парами, семьями, группами и колоннами, как на праздничном шествии. Даже такие одиночки, как я, кажутся незримо увязанными в общую скользящую цепь людей. Кто-то из паломников поёт, кто-то молится. Некоторые плачут – то ли от счастья, то ли от грусти, – иные смеются. Одни тихо разговаривают, другие громко веселятся, третьи идут молча… Есть те, кто с трудом переставляют ноги, а есть бегущие вприпрыжку, будто неведомая сила наделила их вторым, третьим… десятым дыханием, и новыми ногами, и неукротимой энергией… Вот пёстрая цепочка вползает на перевал, после которого начинается заключительный спуск и последний пятикилометровый отрезок пути к собору Святого Иакова. А пока на его острые шпили, пронзающие нахлобученное свинцовое небо, можно полюбоваться издали.

Гора Ликования (Monte do Gozo) названа так потому, что с её вершины при ясной погоде видны купола собора. Здесь средневековых паломников, за плечами которых оставались немыслимые трудности и смертельные опасности, охватывало счастье и ликование, постичь которые современным пилигримам сложно: слишком велика разделяющая нас бездна. Но и сегодня повод порадоваться есть у каждого!

На горе Ликования построен настоящий город для путешественников, способный вместить одновременно до восьмисот человек. Ряды корпусов вытянулись вдоль аллеи, среди них, помимо привычных альбергов с общими спальнями, есть и комфортабельные гостиницы, и конференц-залы, и кафе, и библиотека. Развитая сеть инфраструктуры включает в себя всё, что может пригодиться паломнику после долгой, трудной дороги. Вместо некогда скромного приюта, защищавшего ликующих пилигримов от непогоды, теперь здесь огромный Центр конгрессов, в котором часто проходят представительные конференции и международные симпозиумы. Триумвират католической церкви, Министерства по туризму Испании и Совета Европы неусыпно заботится о коммерческой составляющей маршрута, признанного ЮНЕСКО частью Мирового культурного наследия.

А вот и вездесущие приметы цивилизации: у памятника в виде двух стальных запятых суетится съёмочная группа. Телевизионщики готовятся к работе: оператор устанавливает камеру, звукорежиссёр проверяет микрофоны, ассистентка отгоняет попавших в кадр людей. Репортёр с отвислыми щеками обращается с вопросом к собеседнику – тот поворачивается лицом к камере и оказывается… Карлосом!

– Карлос! Карлос! – кричу я, размахивая руками, как ветряная мельница.

Профессор резко оборачивается, прервав ответ на полуслове. Репортёр бросает на меня полный ярости взгляд и раздражённо командует: «Стоп!» Не дожидаясь дальнейшего развития событий, я ретируюсь, успев сказать другу, где остановилась.

Через пару часов мы сидим как ни в чём не бывало за столиком кафе и любуемся ночным небом. Чёрный креп небесного купола расшит сверкающими бусинами бриллиантовых звёзд. В углу полотна пришпилена серебряная брошь луны. Невесомая вуаль Млечного Пути стелется над нашими головами с востока на запад, теряясь в дальних далях…

– Прав ты был, Карлос, наша жизнь соткана из неожиданностей, – говорю я. – Вот уж никак не ожидала встретить тебя снова!

– Я тоже, – отвечает профессор-пилигрим. – Но ещё больше я не ожидал твоей реакции: ты так закричала, что я даже испугался!

– Так уж и испугался! – Мы оба смеёмся, вспоминая дневной эпизод.

– Элена, на самом деле я очень рад, что мы снова встретились. – Он накрывает ладонью мою руку. – И даже больше: я ждал этой встречи.

– Ты что же, специально меня караулил? – Я поднимаю глаза и читаю утвердительный ответ в мягком взгляде Карлоса. А ещё я читаю в нём безбрежную нежность и обожание – так смотреть может только… влюблённый мужчина.

В одно мгновение все дни, проведённые вместе, проносятся передо мной чередой. Я вдруг отчётливо понимаю, что профессор, мой мудрый проводник и попутчик, чувствует ко мне нечто большее, чем может испытывать учитель по отношению к ученику, друг – к другу, брат – к сестре. Вот откуда те трепетные знаки внимания, выходящие за пределы дружеской симпатии и общечеловеческой доброты, которые я упорно трактовала как проявления благородства и великодушия. Я испуганно отгоняю от себя эту внезапную мысль и перевожу разговор в другое русло.

– Карлос, ты говорил о проблемах в Малаге? У тебя всё разрешилось?

– Да, – спокойно отвечает Карлос, глядя мне прямо в глаза, и задаёт встречный вопрос: – Элена, почему ты так боишься услышать, что ты мне нравишься? Что я влюблён в тебя? Тебя это ни к чему не обяжет.

– С чего ты взял, что я боюсь? Ты мне тоже очень нравишься. Просто я не уверена… Дело в том, что…

– Не надо ничего говорить! – властно перебивает меня Карлос. – Всё, что я прошу, – это выслушать меня. Сможешь?

– Да.

Третий рассказ Карлоса:

…Ты, наверное, не помнишь, но первый раз мы встретились в Логроньо. Вы были с подругой. Вечером за столом ты пела песню на своём родном языке – я не понял ни слова. Но именно в тот вечер мне захотелось подойти к тебе, узнать, кто ты и откуда. В Наваретте мы остановились в одном альберге, но я так и не смог найти подходящий предлог познакомиться. В Нахере возле тебя появился мужчина. Вы так весело болтали, что я подумал, будто вы давно знакомы, и наблюдал со стороны. Я знал, что он госпитальер, поэтому ждал, когда ты отправишься в путь. Но он пошёл вместе с тобой, и я решил оставить эту сумасбродную затею. После Редесильи я оторвался вперёд, твёрдо уверенный в том, что больше никогда тебя не встречу…

Но дней через десять я увидел тебя вновь. Это было в Сахагуне. Какое-то наваждение, – подумал я, – но ужасно обрадовался: ты была одна. Неся за завтраком чашку кофе, ты так сильно хромала, что я понял: тебе придётся задержаться, чтобы вылечить ногу. Сев за стол, ты посмотрела в мою сторону. Быть может, в тот момент ты была одинока или у тебя болела нога, но твой взгляд был таким печальным, что я не мог дольше скрываться и подошёл к тебе знакомиться. Мы стали общаться. С тех пор я мог беспрепятственно рассматривать тебя, видеть твои глаза, слушать твой голос, отвечать на вопросы, быть полезным, интересным, а иногда даже незаменимым! Знаешь, с тех пор как я похоронил жену, мне никогда не приходила в голову идея быть для кого-то незаменимым, а тут я почувствовал непреодолимое желание помогать тебе, заботиться, защищать. Ты была такой хрупкой и беззащитной, но в то же время такой стойкой и храброй…

Когда твоя нога поджила, мы вместе пошли дальше. По дороге ты задавала много вопросов, была любопытна и всегда старалась докопаться до сути. Помню, как ты пытала меня по поводу генеалогического древа, как расспрашивала семью Лугуса о Святом Братстве, как заставляла по многу раз повторять сложные названия на испанском языке, пытаясь их запомнить, но страшно перевирала. Я согласился на экзамен в Леоне только ради тебя: я знал, что тебе будет интересно, и хотел дать тебе возможность встретиться с соотечественницами. Для этой цели я специально купил костюм, чтобы удивить тебя. У меня получилось. Делать тебе сюрпризы стало моим любимым занятием. Удивлять тебя легко и приятно. Это доставляет мне большую радость. Жаль только, что не смогу прочесть тебе свои стихи: в переводе они потеряют половину смысла…

Мне нравится твоя естественность, ты всегда оставалась сама собой: когда было смешно – смеялась, хотелось плакать – плакала, было непонятно – по десять раз переспрашивала, холодно – прижималась ко мне, не опасаясь быть превратно понятой. При этом ты одна из тех немногих женщин, кто между комфортом и приключением выберет приключение. Для меня это так редко и так ценно…

Когда я объявил о том, что уезжаю в Малагу, я ревностно наблюдал за твоей реакцией. Мне страшно хотелось, чтобы ты начала меня отговаривать, просить остаться с тобой. Но ты не стала этого делать. Вместо этого ты выслушала прилежно все мои наставления и сухо поблагодарила. Меня это разозлило, твоя холодность – неужели ты ничего не замечала всё это время? Или замечала и притворялась? Но на тебя это так не похоже. Там, в Трикастелле, в Доме Тишины, у твоей двери мне стоило немалых усилий удержаться и не поцеловать тебя. Не втолкнуть в тёмную комнату за твоей спиной… Пришлось напомнить себе о том, что ты – не моя… Твоя естественность заключается ещё и в способности открыто говорить обо всём, что тебя волнует. Ты рассказывала мне о своих близких, я тебе – о своих. За нашими спинами стояли тени наших жён и мужей, детей и внуков… неважно, бывших, настоящих или будущих… Ты мягко, но непреклонно напоминала нам обоим об этом…

…Что сказать, моя поездка в Малагу была постыдным бегством от тебя. И от себя… Никаких неотложных дел не было. А была растерянность и непонимание. Злость на самого себя за трусость. И я решил поступить так: в последний раз попытаться встретиться с тобой. Если повезёт и встреча состоится – рассказать обо всём. Если нет – просто забыть. Тут как раз предложили поучаствовать в съёмке документального фильма о Камино. Я схватился за предложение обеими руками: это давало возможность быть там, где ты. Во время съёмки мы и увиделись. Мне показалось, ты очень обрадовалась встрече. У меня же сердце заколотилось так, что пришлось делать перерыв. После съёмки я сразу отправился к тебе, чтобы рассказать об этом…

Элена, я хочу, чтобы ты знала: всё, что ты сейчас услышала, ни к чему – слышишь? – абсолютно ни к чему тебя не обязывает. Твои личные дела, обязательства, чувства к другим людям никак не влияют на моё к тебе отношение. Что бы ты ни сказала в ответ, о чём бы ни промолчала, ничто не может изменить сути происходящего со мной. И я говорю это не с прискорбием, а с великой радостью. Потому что дни, проведённые с тобой, стали самыми светлыми и счастливыми в моей жизни за последние несколько лет. Я понял, что я – живой. Что я хочу жить. Что я могу мечтать. Могу и хочу любить. И я благодарен тебе за это…

Объятие Святого Иакова

…Зябкое утро. Бледный рассвет, сменивший бессонницу. Тихий спуск с горы в сонную долину. Медленно, шаг за шагом, рука в руке… Молчание, исполненное глубокого смысла, красноречивее любых слов…

Скрипучий деревянный мост над железной дорогой. Указатель с обыденной надписью «Santiago». Строгая арка с барельефами великих пилигримов прошлого. Уродливые и безликие нагромождения городских окраин, минуя которые испытываешь облегчение от долгожданной встречи со старым городом…

Узкие улицы, карабкающиеся к площади Эль-Обрадейро (El Obradoiro). Истоптанная тысячами ног мостовая. Петляющие арочные галереи, прихотливые изгибы балконов, ступенчатые перепады крыш. Дома, спящие в тумане своих воспоминаний. Дремотный перезвон колоколов. Бредущие вереницей паломники…

Вскоре начинает накрапывать дождь. Дождинки оставляют в пыли ртутные шарики следов. Через минуту они сливаются в пятна, в дрожащие лужицы, серебристые змейки ручейков. К собору Святого Иакова выходим под меланхоличный аккомпанемент струй, ударяющих в жестяные желоба, слепые окна, потемневший гранит.

Величественная, будто выросшая из-под земли громада собора привычно-молчаливо принимает на себя хлёсткие удары дождя. Мрачные камни расцвечены мшистой ржавчиной. Вздыбленные ввысь, увенчанные крестами башни блестят от влаги. Сонмы каменных святых – в нишах и арках, возле колонн и ворот – сложив молитвенно руки, истекают дождевыми слезами. Западный фасад в барочном экстазе устремлён к статуе святого Иакова, взирающего с недосягаемой высоты на толпы мокнущих у ворот пилигримов. Гербы и тайные символы, узоры и геральдические знаки вековечной вышивкой заполняют каменную ткань стен. Чугунное кружево оторачивает лестницы и балконы, растворяясь в перламутровой пелене дождя. Всё это монументальное великолепие согрето изнутри дыханием тысяч паломников, звучит гулкими ударами колоколов и людских сердец…

Наверное, в этот момент пилигриму полагается почувствовать восторг и благоговение, испытать религиозный катарсис, просветление, но я ощущаю лишь грусть и дикую усталость… Грусть оттого, что всё закончилось. Усталость от пережитого, преодолённого и обретённого, но ещё не осмысленного до конца. И огромную благодарность судьбе за то, что мне случилось пройти этот долгий путь, прожить эту маленькую жизнь, удивительное приключение, исполненное величайшего смысла, постигать который предстоит всю оставшуюся жизнь…

Чтобы привести себя в порядок и немного отдохнуть, заселяемся в пансион на площади Сервантеса в двух шагах от собора. Вхожу в комнату с узкими окнами, открываю настежь створки – занавески трепещут, увлекаемые влажным дыханием Галисии. Горячий душ и короткий живительный сон без сновидений. Сиеста по-галисийски под размеренный стук дождя. Спасение не от зноя, а от сырости и тоски…

Когда я открываю глаза, в распахнутых окнах отражается слепящий осколок оранжевого заката – дождя как не бывало! Вместе с ним ушли и грусть, и усталость. Запоздавшее ликование настигло меня чуть позже специально предназначенной для этого горы.

Теперь предстоит исполнить важный заключительный ритуал, неизменный из века в век: получить компостелу, посетить торжественную мессу и «обнять святого Иакова».

Идём с Карлосом на Руа де Вилар, где расположен офис пилигримов. За длинной стойкой – волонтёры, говорящие на разных языках. Пожилой сеньор, водрузив на нос очки в роговой оправе, тщательно изучает мой потрёпанный в дороге креденсиаль, улыбается и выписывает компостелу – специальную грамоту на латыни, свидетельствующую о завершении Пути Сантьяго и отпущении грехов. Я принимаю заверенную алтарной печатью бумагу и чувствую себя абсолютно свободной и безгрешной!

Между тем звон колоколов созывает пилигримов на торжественную вечернюю мессу в их честь. Запрокинув голову, я снова рассматриваю башни-близнецы, упёршиеся в небесный купол островерхими пинаклями[111]. Определённо, после дождя они подросли ещё на десяток метров. Парадная лестница, совершив несколько размашистых бросков влево-вправо, упирается в глухие ворота, за которыми ждёт сюрприз: вместо ожидаемого барочного изобилия – сдержанный романский интерьер, тёмный и мрачный, как и в большинстве испанских церквей.

Портик Славы (Portico de la Gloria) населён сонмом каменных фигур, среди которых Адам и Ева, Иисус Христос и апостолы. Святой Иаков восседает на почётном месте у ног Учителя. Кроме узнаваемых библейских персонажей в «прихожей» собора толпятся цари и пророки, ангелы и старцы с музыкальными инструментами, символические животные, страдающие грешники и блаженные праведники. Позади центральной колонны, увитой густыми лианами, – неприметная фигура со свитком в руках и едва различимая надпись – «архитектор». Считается, что это автопортрет мастера Матео[112] – гениального создателя этого портика. Раньше пилигримы прикладывали пальцы к колонне, но за восемь веков коллективной дактилоскопии в камне остался довольно глубокий след. Сейчас колонна огорожена, однако это не защищает её от тайных прикосновений особо ретивых пилигримов.

В мягко освещённых боковых капеллах проводятся камерные молебны, обряды и исповеди на разных языках. Приглушённое бормотание священников время от времени прерывается одиночным ударом колокола и хоровым «Amen». Я медленно иду к главному алтарю, возведённому над чудесными мощами. Там, среди пышной резьбы, мрамора и позолоты, восседает апостол Иаков с паломническим посохом в руке. В остальном он мало похож на пилигрима: облачённый в золотые одежды, инкрустированные драгоценными камнями, с сияющим блюдечком нимба вокруг чела – скорее богатый король, чем бродячий странник.

Я пристраиваюсь в хвост очереди и вскоре, поднявшись по лестнице, оказываюсь по другую сторону от алтаря. Из-за плеч апостола я вижу людское море, многоголосо шумящее под сводами собора. Кладу руки на плащ святого Иакова, прикасаюсь щекой к истончённой раковине и мысленно благодарю Бога и судьбу, всех людей, которых встретила в Пути, и тех, кто ждёт меня дома…

Далее лестница спускается вниз, в подземелье под алтарём, где находится серебряный саркофаг с мощами святого Иакова – бесценная реликвия, ради которой и совершается паломничество. Ей обязан своим существованием Звёздный Путь Сантьяго. И пусть скептики в очередной раз усомнятся в подлинности хранимых в крипте мощей, а ревностные католики снова обопрутся на буллу папы Льва XIII[113], пусть учёные и богословы будут ломать копья над деталями далёкой истории и подлинностью древних артефактов – так ли это важно? Так ли существенно, где и как происходит встреча человека с Богом? И с самим собой…

В это краткое мгновение, наедине с духом Сантьяго, я остро ощущаю быстротечное торжество момента и одновременно непостижимую вечность жизни, состоящую из бесценных минут – таких как эта. Замыкается круг. Завершается виток. Переворачивается лист моей истории. И я смело и бесстрашно делаю этот шаг – переход от себя прошлой к себе будущей через неуловимый миг настоящего…

Эпилог

…Современный человек в чудесах не нуждается. Вера в чудо – пережиток прошлого, нелепый атавизм средневековья – не вызывает отклика в его душе, задвинутой в угол торжествующим материализмом и строгим мнением социума. Человек, твёрдо усвоивший привычку всё подвергать сомнению, требует убедительных доказательств. Сегодня он занят куда более важными делами: карьерой, имиджем, погоней за деньгами, славой, признанием… да мало ли за чем ещё.

Нет спроса – нет предложения. В мире остаётся всё меньше и меньше тайн. Волшебство прячется в труднодоступных местах, в глухих закоулках цивилизации, являя себя лишь тем, кто ищет встречи с ним. Вера в Бога всё чаще приобретает форму контракта: я – Богу, Бог – мне. При этом конкуренция, законы бизнеса распространяются и на религии, отстаивающие своё право на конечную и единственно допустимую истину, и на церкви, сражающиеся за души, умы и кошельки паствы, и на новоявленных учителей, берущих предоплату и обещающих стопроцентный эффект.

А сказка? Сказка безвозвратно канула в далёкое детство, когда деревья были большими, мечты – смелыми, а желания – исполнимыми…

Течёт время… Взрослеют дети. Пылятся забытые куклы, поломанные машинки. Грустят на полках старые книжки, уступив место электронным гаджетам… Тускнеют краски. Слабеют крылья… Всё реже и реже летаешь во сне, всё чаще и чаще смотришь под ноги… И вот уже не хочется ничего – только оставьте меня в покое! Только б не было больно, только б не ошибиться, не обмануться, не оступиться, не замечтаться… не впасть в ребячество…

И всё же… всё же сказка жива, она совсем рядом, она никуда не ушла, так же, как и наше детство. И каждый человек – неважно, сколько ему лет – способен в неё поверить и даже сотворить её сам, ведь «чудесам случаться позволяет желание верить, что жизнь есть чудо…»[114]

…Представьте себя маленькими детьми, погрузитесь на время в светлый, цветной мир детства с его безграничной верой в волшебство, неподдельной искренностью и безотчётным доверием к миру. Прочтите бесхитростные строки «Наивной баллады» Федерико Гарсия Лорки о Сантьяго, окунитесь в атмосферу сказки, и как знать – может, она случится и в вашей жизни…

I

Нынче ночью прошёл Сантьяго

по светлым дорожкам неба.

Это дети, смеясь, рассказали

тоненьким струйкам речки.

Далеко ли небесный странник

держит путь по бескрайним тропинкам?

Он едет заре навстречу

на коне, что белее снега.

Дети-крошки, резвитесь на воле,

раскидайте свой смех по ветру!

Мой сосед рассказал про Сантьяго

и про двести рыцарей храбрых

в одежде из яркого света

с гирляндами звёзд зелёных;

а конь-то хорош у Сантьяго,

это же месяц двурогий!

Мой сосед рассказал мне также,

что слышал он сонной ночью

серебряный шелест крыльев,

в волнах тишины потонувший.

Почему же река замолкла?

Это ангелы-рыцари скачут.

Дети-крошки, резвитесь на воле,

раскидайте свой смех по ветру!

В эту ночь луна убывает.

Слушайте! Что там, в небе?

Почему так сверчки распелись

и залаяли вдруг собаки?

– Слушай, бабушка, где ж дорожка?

Слушай, бабушка, я не вижу!

– Посмотри, ты увидишь: лентой

вьётся струйка блестящей пыли,

серебристое пятнышко в небе

покатилось. Ты видишь? – Вижу.

– Слушай, бабушка, где ж Сантьяго?

– Вон он скачет со свитой своею,

вон плюмаж на высоком шлеме,

жемчуга на кольчуге тонкой,

а солнце на грудь его село,

а луна поклонилась в ноги.

Всю-то ночь над долиной веют

из тумана сплетённые сказки.

Дети-крошки, резвитесь на воле,

раскидайте свой смех по ветру!

II

Та старушка, что в хижине бедной

живёт на краю деревни,

со своим кривым веретенцем,

с парочкой чёрных кошек,

В сумерках тёплых, сидя

со своим чулком у порога,

дрожащим голосом, тихо,

под шелест листвы потемневшей,

Рассказывает соседкам

и ребятишкам сопливым

о том, что в давние годы

как-то случилось с нею.

Однажды, такой же ночью,

как эта, безветренной, тихой,

она увидала Сантьяго —

шёл он по землям неба.

– Как, бабушка, был одет он? —

спросили два голоса разом.

– Он в бархатной был тунике

и с посохом изумрудным.

И лишь на порог вступил он,

проснулись мои голубки

и крылья свои развернули,

а пёс мой лизал ему ноги.

Был так ласков небесный странник,

словно луна зимою,

и наполнился дом и сад мой

запахом трав душистых.

– Что же, бабушка, он сказал вам? —

спросили два голоса разом.

– Проходя, он мне улыбнулся

и звезду в моём сердце оставил.

– А куда ты её положила? —

спросил проказник-мальчишка.

– Да, наверно, она потухла,

это ж сказка! – сказали другие.

– Дети, дети, она не погасла,

я в душе ту звезду сохранила.

– А в душе – это звёзды какие?

– Да такие же, как на небе.

– Дальше, бабушка! Что же дальше?

Этот странник – куда ушёл он?

– Он ушёл далеко, за горы,

и голубок увёл, и собаку.

Но мой сад он наполнил жасмином

и цветущими розами, дети.

И созрел на зелёных ветках

виноград, а наутро в амбаре

я нашла зерно золотое.

Очень добрый был этот странник!

– Повезло тебе, бабушка, в жизни! —

заключили два голоса разом.

Задремали усталые дети,

на поля тишина опустилась.

Дети-крошки, пройдёт ли Сантьяго

в ваших снах по туманным тропинкам?

Ночь июльская, ясная ночка!

Скачет, скачет Сантьяго по небу!

А тоску, что я в сердце прятал,

я развею по белой дорожке,

чтобы дети её потопили

в светлых водах реки прозрачной,

чтоб сквозь звёздную ночь далёко

чистый ветер её развеял[115].

Эпилог после эпилога

…Людям свойственно связывать самые яркие эпизоды жизни, самые сокровенные мысли и чувства с далёкими странами, дальними дорогами. Нам часто кажется, что настоящая жизнь где-то там, где нас нет. Иногда в роли этого «прекрасного далёко» выступают конкретные географические объекты, иногда – сказочные города из книг и кинофильмов, иногда – выдуманные нами же иллюзорные миры. Но почти всегда мы возвращаемся. Чтобы понять, что мир не всегда измеряется километрами, а жизнь – прожитыми годами. Чтобы убедиться в том, что «хорошо там, где мы есть», и позволить себе быть теми, кто мы есть. Чтобы снова ощутить ценность, неповторимость и величие каждого мгновения жизни. И наверное, смысл каждого путешествия – в познании себя. Каждого странствия – в возвращении домой. А каждого прощания – в новой встрече.

– Можно ещё вопрос?! – выкрикивает девушка в красном шарфе. – В своей книге вы описываете разных, непохожих друг на друга людей. Что их объединяет помимо пройденного маршрута? Кого из них можно назвать настоящим пилигримом?

– Да, люди по-разному воспринимают Путь Сантьяго, по-разному видят его, чувствуют. Одному важно попробовать национальные блюда и вина, посетить культурные объекты, указанные в путеводителе. Другому – проверить свою выносливость, силу воли, доказать себе, на что ты способен. Чем труднее – тем лучше. Чем больше испытаний – тем слаще вкус победы. Кто-то ставит в пути личные рекорды: по количеству пройденных за день километров, по скорости преодоления дистанции, по минимизации затрат, по числу новых друзей, расписавшихся на рюкзаке… Всё имеет право быть… Но в любом случае такое путешествие – это прыжок в неизвестность, шаг в пустоту. Ты точно не знаешь – что будет в конце пути, каким будешь ты. В этом его суть… Отмахать сотни километров, не будучи уверенным, кто погребён под алтарём. Бросить вызов судьбе, не рассчитывая на скорую и лёгкую победу. Пуститься в приключение без гарантии его благополучного, предсказуемого завершения. Вот что такое пилигрим.

– Предприняли бы вы этот поход, если бы в конце его не получили грамоту? Если бы не осталось ничего, кроме воспоминаний?

– Воспоминания – это главное, что остаётся с тобой. Сама по себе грамота ничего не значит. И понятное дело, никакого отпущения грехов она не гарантирует! Главное – как ты распорядишься обретённым в пути опытом, как используешь свои воспоминания, что вынесешь из общения с людьми, что изменишь в себе, в своей жизни. Что будешь делать после?

– Вы собираетесь путешествовать дальше? Писать об этом книги? Куда поедете в следующий раз?

– Да, конечно… – Я смотрю на электронное табло и вижу, что отчаянно опаздываю. – Извините, я вынуждена завершить нашу встречу. Всем большое спасибо! – И пулей выскакиваю из зала.

…Карлос ждёт меня в машине, нетерпеливо поглядывая на часы. Багаж упакован ещё с утра. Я снимаю туфли, переобуваюсь в кроссовки. «Ну что, едем?» – спрашиваю профессора-пилигрима. Друг кивает, автомобиль срывается с места, беря курс на аэропорт, к точке старта очередного путешествия, волшебного странствия по нескончаемой дороге, длиною в жизнь…

Рассказы

Борода

Проснулась Нина Петровна в холодном поту. Во сне явился Игорь, но без бороды. Вместо неё – беззащитная, бледная кожа в голубоватых пупырышках. Рот вялый, безвольный. На щеке порез. Она и не видала его никогда без бороды, не помнит ни одной фотографии с голым подбородком. Игорь нарочно убрал себя юного, безбородого из всех старых, крытых плюшем альбомов. Теперь и альбомов-то таких никто не держит, всё больше доверяют жёстким дискам. Но и на них не найти тех снимков.

Кто знает, почему так важна для него была эта мужская метка – растительность от скул до кадыка. Нина долго не могла приноровиться к его колючим поцелуям, царапающим ласкам. Впрочем, это ерунда в сравнении с необъяснимыми исчезновениями и всегда внезапными пришествиями Игоря. Он мог пропасть на день, месяц или полгода, а потом явиться как ни в чём не бывало – шумный, прокуренный, с букетом цветов и дождём в бороде. Или снегом. Или горьким запахом дыма… С историей, оправдывающей его отсутствие, которую Нина всякий раз безоговорочно принимала. Причину она искала в себе. И всегда находила.

Когда лет десять назад Игорь перестал отвечать на звонки, она сразу всё поняла. Нина и раньше не питала иллюзий относительно их общего будущего. Его попросту не было и быть не могло – оба об этом знали. Только Нина гнала от себя это горькое знание, а Игорь нет. Нина нужна была Игорю, чтобы переждать тяжёлые времена. Когда после развода с женой у него один за другим умерли родители, Нина сидела с ним вечерами на кухне съёмной квартиры и слушала, слушала, не замечая ни часов, ни его слёз. Они застревали в бороде солёными каплями и таяли, оставляя после себя белые волоски. Нина тогда верила, что, приняв его боль на себя, станет ближе. Что близость неминуемо породит ответное чувство. Ей казалось, что её любви хватит с лихвой на двоих. А после, когда уйдут все беды… Но беды не уходили. Спустя год Игоря обманул партнёр по бизнесу, пошла череда судов. Он чуть было не очутился за решёткой, но Бог миловал. И снова Нина была рядом: жалела, утешала, выслушивала жалобы на подлость друга, вероломство бывшей жены и несправедливость мира, делилась собой и всем, что у неё было. Она всегда была мудрой и понимающей – быть может, поэтому Игорь не стеснялся при ней заглядываться на других женщин и даже делился с ней тайнами интимного свойства, которые Нина глотала сквозь боль. Но слушала и терпела, потому что любила. Любила и ждала. Чёрная полоса закончилась, и Игорь исчез. На этот раз навсегда.

Во сне Нину Петровну смутила не только безбородость Игоря, но и его глаза – мутные и пустые, какие бывают у покойника, прежде чем их навеки закроет дрожащая от горя рука ближнего. Это-то и напугало её больше всего. Она так и не смогла заснуть, до утра пролежала под душным одеялом, глядя в потолок и перебирая потускневшие картинки далёкого прошлого, пока над ухом не прозвенел будильник.

Вслед за будильником проснулся телефон.

– Нина Петровна, что там у нас с корректурой? – Голос редактора был вежливо напорист. – Первую часть можно уже забрать?

– Две части готовы, – отозвалась Нина, – третью сделаю через пару дней.

– Прекрасно! Тогда отправляю к вам курьера.

– Не надо, я сама занесу.

В свободное от библиотечных обязанностей время Нина Петровна подрабатывала корректором в редакции журнала «Огни». Заказы носили авральный характер, но работать разрешали на дому и платили исправно. Раньше её библиотекарского заработка хватало на скромные нужды, но теперь ей приходилось помогать другим. Нина Петровна не принадлежала себе. На её попечении находилась парализованная на одну сторону мать, разведённая дочка с двумя внуками и бывший муж – тихий, интеллигентный человек, которого она так и не сумела бросить, хотя давно жила в отдельной квартире. Раз в неделю она навещала его, чтобы прогнать в стиралке ветхое бельишко, наварить кастрюлю супу и вымыть полы. Нина Петровна терпеть не могла грязи и еды всухомятку. К тому же у бывшего супруга была язва двенадцатиперстной кишки, ненормируемый график и лунные приступы тоски. Она покупала ему лекарства и проверяла счета, которые тот по забывчивости, а иной раз из принципа не оплачивал. И помногу говорила с ним, как когда-то с Игорем. Только здесь она ни на что не рассчитывала и ничего не ждала. Просто жалела.

Нина Петровна нехотя вылезла из-под одеяла, нащупала босыми ногами тапочки и побрела на кухню. Серый рассвет заползал сквозь плотные занавески, и не было в нём ни радости, ни праздника.

– Нинка! Эй, Нинка! Ну-ка иди сюда! – донёсся из соседней комнаты недовольный голос матери. – Подушку подбей-ка, сползла вся. – Старуха обиженно поджала губы.

Нина Петровна поправила подушку и пошла ставить чайник. В дверях её настиг новый оклик:

– Нинка, слышишь? Ты мне больше кашу эту безвкусную не вари! Сама небось сыр с колбасой трескаешь?! – сердилась мать.

– Нет, мам, – оправдывалась из кухни Нина, – я тоже кашу есть буду. Ты же знаешь, это полезно для пищеварения. Хочешь, медку побольше добавлю?

– Пользуешься тем, что не могу встать! – продолжала кипеть мать. – Не нужен мне твой медок! И каша твоя не нужна! – Больная старуха с негодованием отвернулась к стенке и принялась здоровой рукой обводить блёклые узоры на ковре.

Нина Петровна молча собрала поднос – тарелка овсянки с мёдом и кубиком сливочного масла, чашка чая, тонкая зерновая галета, ломтик сыра в знак перемирия – и отнесла в комнату матери. Быстро позавтракала сама, собрала в папку листы с корректурой и вышла в синие сумерки.

Страшный сон не давал покоя, безбородый Игорь никак не шёл из головы. Это было тем более странно, что мысли о нём давно уж перестали её тревожить. Отгоревав положенный срок, Нина Петровна закружилась в водовороте новых дел и забот. Её назначили заведующей отделом исторической литературы. Снарядили на конференцию в Москву. Был даже тайный роман с доцентом кафедры философии – с мужем они к тому времени развелись. А потом завертелось: свадьба дочери, болезнь матери, внучка, следом внук… Не до себя было.

К вечеру сделалось совсем невыносимо, и Нина позвонила Аллочке.

– Незавершённый гештальт, – заключила та, выслушав сбивчивый пересказ сна, – странно, я была уверена, что мы с тобой всё проработали. Крепко же тебя зацепило, Нин. Ладно, что-нибудь придумаем.

Алла была психологом, клиническим психиатром, но в первую очередь близкой подругой Нины. Третья из их неразлучной троицы – Ирина, бывшая танцовщица и стриптизёрша, жила в пригороде. После трагической гибели единственного сына она резко переменила жизнь, целиком посвятив себя попечению бездомных, одиноких людей. Матушка Ирина, как её теперь называли, служила в приюте при храме Богородицы, и подруги нередко наведывались к ней в гости. Было что-то притягательно-умиротворяющее, душевно-целительное в этих поездках, в патриархальном укладе жизни богадельни, в разговорах с матушкой, которая умудрялась оставаться верной подругой, снисходительной к их мирским слабостям. Нина устроила в приюте библиотеку – оказалось, среди бездомных немало книголюбов. Алла же помогала матушке по-своему: тестировала психическое состояние вновь прибывших постояльцев, разбирала конфликты, одновременно собирая материал для диссертации с длинным, путаным названием, которое и сама-то не любила произносить вслух.

Подгоренский приют располагался в дальнем углу одичавшего сада, недалеко от старой часовни с немым, без языка колоколом. Двухэтажный дом, принадлежавший некогда купцу Калашникову, давал кров дюжине-другой постояльцев. Первый, каменный этаж занимала столовая с кухней и мужское отделение. На втором, деревянном – располагалась женская половина и библиотека, переоборудованная из старого чулана. Чтобы пустить в комнату хоть немного света, в стене прорубили окно. Сквозь узкую, затянутую в пластик бойницу проглядывал кусок леса и топкая дорожка, ведущая к заболоченному ручью. По берегам ручья росла осока в человеческий рост и медвежья трава, из стеблей которой умельцы делали дудки на продажу. Каждый постоялец оплачивал проживание в приюте трудовой повинностью сообразно своему возрасту и здоровью. Бабы вязали носки, шили лоскутные одеяла, кухарничали и управлялись с огородом. Мужики кто покрепче кололи дрова, копали землю, ворочали лежачих. Слабосильные – мастерили, кто что мог, для нужд прихода и приюта.

– Коммуна! – шутила матушка Ирина, обходя владения. – Коммунизм в отдельно взятом доме: от каждого по способностям, каждому по потребностям, – и тихо радовалась опрятности жильцов, комнат и грядок.

На другой день Алла с Ниной договорились ехать в Подгорное, не дожидаясь субботы. Алла собиралась поговорить с вновь прибывшим, страдающим амнезией постояльцем. Нина приготовила стопку книг для приютской библиотеки. Ей хотелось поделиться с Ириной своим злосчастным сном. Как-то, в бытность танцовщицей, впервые увидев их вместе с Игорем, она шепнула ей на ухо: «Не рассчитывай на него, Нин. Такие, как он, не потерпят рядом с собой свидетелей их слабости. Тем более свидетельниц…» Может быть, всё дело в этом? Но Нина была готова забыть – и его слёзы, и жалобы, и неисполненные обещания… Всё, лишь бы только остаться рядом. Не получилось.

Той весной, когда неотвратимость расставания стала осязаемой, как терпкий южный ветер, в день своего рождения Нина подарила Игорю брелок. Так, пустяковая безделушка – медный жёлудь с сетчатой шапочкой. Получился как бы обмен: он вручил ей поникший букет тюльпанов, она ему – этот жёлудь. Будто невзначай Игорь объявил, что живёт теперь с медсестрой из больницы, где лежал на обследовании, и напомнил, что никаких обещаний он Нине никогда не давал, а посему и не нарушал. Убедившись, что смысл сказанного понят правильно и никто не кинулся ни в слёзы, ни в упрёки, он прицепил брелок к связке ключей, поцеловал подругу в щёку и ушёл.

Некоторое время Нина ещё стояла под дождём, теребя в руках бледные цветы, пока не обнаружила под ногами усеянную лепестками лужу и не ощутила смертельного холода в промокших ногах. После этого начался длительный период выздоровления. Воспаление лёгких стало спасением. Что творилось за пределами лёгких – не передать словами. Но когда спустя шесть лет Игорь вдруг поздравил её по телефону с днём рождения, Нина Петровна не ощутила ни боли, ни тоски. Только подумала некстати: живёт ли он с той медсестрой или нашёл кого помоложе? А ещё подумала: интересно, её жёлудь-брелок всё ещё висит на связке его ключей? Это был последний раз, когда она слышала его голос.

Прибыв в Подгорное, подруги застали матушку Ирину у постели лежачего – сухого, похожего на сверчка деда Осипа. Старик появился в приюте год назад и почти сразу же слёг. Был он слаб даже для того, чтобы самостоятельно побриться. Да и брить было особо нечего – так, три волосины наперекосины, но небритый Осип начинал хандрить и хворать.

Матушка Ирина макала трофейный помазок в пену и ласково намыливала торчащий из-под одеяла подбородок. Потом осторожно водила бритвой сверху вниз по пергаментной коже. Осип смотрел на неё влюблёнными глазами и тянул шею, облегчая в меру сил процедуру. Над кроватью висели портреты бородатых классиков. Дед Осип отличался редким для своего возраста зрением и беззаветной любовью к чтению. Книги были мостиком, соединяющим его с жизнью. И он жил.

Увидев подруг, матушка Ирина улыбнулась и показала глазами на дверь библиотеки.

Вскоре вся троица сидела за крошечным, придвинутым к окну столиком с видом на заросший ручей. Им не требовалось никаких вступительных слов, чтобы возобновить прерванную беседу. Казалось, просто открыли книгу на завёрнутой уголком странице и продолжили с того места, где остановились в прошлый раз. Душисто пах чай, сливаясь с ароматом луга и сладковатым запахом старых книг.

– Верите, со вчерашнего дня места себе не нахожу, – вздохнула Нина. – Уж и думать забыла, а тут вот он. Без бороды. Почему? Чего приснился? Жив ли? Здоров? И спросить-то не у кого.

– Опять ты за своё! – возмутилась Алла. – Ну сколько можно? Что с ним, жив ли, почему без бороды… Зачем тебе это знать? – Она обернулась к Ирине, ища в её глазах поддержку.

– Тревожно как-то. – Нина сжала в руке ворот вязаной кофты.

– Тревожно ей! – фыркнула подруга. – А ты не тревожься попусту. Лучше о своём будущем подумай. И с прошлым разберись. Завтра чтоб ко мне пришла. Без отговорок.

– Знаете, девочки, а я сейчас ни вперёд, ни назад не заглядываю, – вступила матушка Ирина. – Вот смотрю я на своих постояльцев. Что у них есть? Ничего. Ни семьи, ни дома. А вот живут себе, улыбаются. Взять хоть деда Осипа. Не ходит ведь, а радуется всему, как ребёнок. Сейчас, слава Богу, новенький у нас появился – буквально на руках его носит, и в сад, и в храм. И сюда приносит, чтобы тот сам себе книгу выбрал.

– Это с ним мне надо сегодня поговорить? – деловито уточнила психологиня.

– С ним. Силён мужик, безотказен, работящ, но ничего не помнит. Даже как звать его. А документов при нём нет. Может быть, ты сумеешь память его оживить?

– Попробую, – пообещала Аллочка. – Давно он здесь?

– Две недели. Лес взялся сажать. Без продыху трудится. А вон, кстати, и он сам. – Матушка Ирина показала в окно на крепкого старика с лопатой в руках и спутанной, по пояс седой бородой.

– Тогда не буду терять времени. – Алла решительно встала и направилась к выходу.

Вскоре её изящная фигурка появилась внизу возле старика, казавшегося рядом с ней великаном. Воткнув лопату – да так, что та на полклинка ушла в землю, – он двинулся вслед за женщиной, стараясь попасть в такт её мелких шагов. Вот они устроились на лавке в тени выгоревшего дуба, вот заговорили. Старик сдёрнул с головы бумажный картуз, обнажив седые, собранные в пучок пряди.

– Что же получается? – отвернулась от окна Нина. – Всё так и осталось во мне? А как же сеансы? Выходит, головой отпустила, а сердцем нет? – Она растерянно смотрела на Ирину.

– Так ведь ничего никуда не девается, – мягко ответила та, накрыв своими ладонями руки подруги. – Снаружи ли, внутри ли – всё остаётся. Вот и мой Ванечка – он тоже со мною. И я даже не задаюсь вопросом, где именно: в сердце ли, в голове или рядом, за плечом моим его душа порхает… – Матушка светло улыбнулась. – Аллочка – она ведь с человеческой логикой разбирается, а есть ещё и Божественная, нам недоступная. Не буду повторять тебе прописных истин – ты и так всё знаешь. Просто помолись. Хочешь – прямо сейчас.

– Хочу, – согласилась Нина.

– Ступай. – Матушка осенила подругу крупным крестом и отвернулась к маленькой иконке в углу каморки.

Нина вышла во двор, оглянулась на лавку, где Алла пыталась пробудить память нового постояльца, и медленно побрела в храм.

Пекло как летом. Густой запах свежего сена напомнил ей о стриженом газоне, на котором они с Игорем устроили однажды пикник. Газон был таким колючим, что пронзал насквозь тонкий клетчатый плед. Этот плед запомнился отчего-то больше всего: острые ости сквозь мягкую ткань, неровные серо-голубые ромбы, исколотые ноги и насмешливые глаза Игоря. Обеденный перерыв был короток, день удушливо жарок. А потом рванул ливень, и они побежали к ближайшему дереву, укрывшись этим пледом. Струи дождя молотили по вымокшему вмиг покрывалу, корзинка с едой превратилась в несъедобное месиво. Под пледом было мокро и темно. Нина слышала глухие удары сердца – то ли своего, то ли Игоря. А может, это был их общий сердечный ритм, рождённый только что под пледом. Игорь наклонился к её уху и спросил, обжигая дыханием: «Ты где?» «Я с тобой», – без раздумий ответила она. Он рассмеялся и подхватил её на руки. Ей тогда казалось: вот оно! Он зацеловал её, защекотал бородой, задушил в тесных объятиях… да и отвёз после всего обратно в библиотеку – голодную и счастливую, пообещав перезвонить вечером…

Дверь храма была припёрта изнутри камнем, оставляя узкую щель для воздуха. Внутри пахло ладаном. Тихо, почти безлюдно. Только треск свечей да еле заметное дрожание огненных точек в гулком пролёте от земли к небу. Нина долго скиталась между иконами, не в силах унять стук сердца, такой же оглушительный, как тогда под мокрым пледом. Прикладывалась и крестилась, но так и не находила себе места. Её взор упал на старый, неприметный образ в углу с суровым почерневшим ликом. Кто это? – не узнать. Имя не прочесть. Чёрный взгляд, белая борода. Остатки тусклой позолоты на нимбе. Оклад с трещиной, а в ней – сухая травинка застряла. Нина затеплила свечку. Затихла…

Прочла «Отче наш» и две другие молитвы, что помнила наизусть. Осмелела и дальше пошла своими словами: «Господи, помоги мне, грешной! Пошли мне Своё вразумленье, наставь на путь истинный. Помоги, Господи, очисти мой разум, освободи сердце. Дай мне с душевным спокойствием принять любую правду. Если он жив, пошли ему, Господи, здравия, спаси и сохрани. Если нет – упокой душу его! Прими, Господи, мои молитвы и научи подчиниться воле Твоей святой…»

Долго ещё просила Нина Петровна, стоя пред тёмным неизвестным ликом. Стояла, боясь пошевелиться – так невыразимо сладостно сделалось на душе. Отпали мучившие вопросы, унялись тревоги. Только тёплая волна прошлась по сердцу, сжала мягко – да и отпустила с Богом. Свечка оплавилась и сгорбилась. Восковая слеза скатилась по ней в промасленный подсвечник…

Хлопнула дверь – должно быть, кто-то задел ногой камень – и сквозняк иссяк. Душная тишина охватила Нину. Женщина оглянулась и увидела в дальнем углу храма стоящего на коленях беспамятного постояльца, с кем только что беседовала Алла. Старик молился неистово и неумело, не замечая никого вокруг. Да никого и не было, не считая пары служек и застывшей перед иконой Нины. Старик крестился и плакал.

И Нина тоже заплакала. Сначала тихо, давясь подступившими к горлу сухими рыданиями, а потом в голос, не таясь. Многолетняя тоска прорвалась наружу сквозь окаменевшие пласты воспоминаний. Слёзы залили как дождём вязаную кофту. Нина смотрела сквозь них на безымянную икону перед собой – ей казалось, чёрный лик плачет вместе с ней.

Кто-то тронул её за плечо – Нина вздрогнула. Аллочка в красивой кисейной шали со свечой в руке скорбно глядела на заплаканное лицо подруги. Старика в дальнем углу храма не было.

– Наревелась? – спросила Алла, поправляя сбившуюся косынку Нины. – Ну и хватит. А нам пора. – Она водрузила в центр подсвечника толстую свечу и взяла подругу под локоток. – Ирина сказала её не ждать.

Женщины вышли из храма, сели в машину и тронулись в путь.

Обратная дорога показалась вдвое короче. Тело Нины Петровны, выплакав годовую, а может, и пятилетнюю порцию слёз, сделалось лёгким и податливым. Она мимоходом поддерживала разговор, а мысли её были уже дома. И в этих мыслях не было больше места тревожному сну и безбородому Игорю.

– Представляешь, я даже не сразу его раскусила, – сокрушалась подруга.

– Кого? – не поняла Нина.

– Ну того постояльца. Поставила бы психогенную амнезию, если бы не тест Бейкера. Не могу только понять: зачем он притворяется? Надеюсь, ничего криминального. – Алла лихо обогнала автобус. – В общем, рассказала Ирине всё, что думаю по поводу её новенького.

– А она?

– А что она? У неё тут половина с провалами в памяти, каждого третьего можно в розыск объявлять, – усмехнулась подруга. – Жалеет их матушка Ирина – вот и не подаёт.

– Ты бы подала?

– При чём тут я? Все стационары подают в таких случаях. Без вариантов, – нахмурилась Алла. – Амнезия штука коварная. А держать всех в клинике бессрочно – сама понимаешь.

– Порядки везде свои, – бесцветно произнесла Нина.

– Между прочим, старик этот вовсе и не старик, – продолжала подруга. – Ты руки его видела?

– Когда бы? – пожала плечами Нина.

– Так вот, у стариков руки другие. А этот… Держу пари – он моему Толику ровесник.

– Но седой же.

– Ха! Седой. Да у Толика в отряде есть тридцатилетний пилот – весь белый. Возраст здесь ни при чём. А силища! Деда Осипа туда-сюда таскает – разве старик на такое способен?

– Старики разные бывают.

– Правда твоя, – прыснула Алла.

– Он в храме молился, – произнесла невпопад Нина, – плакал…

– Это ничего не доказывает и не опровергает, – отчеканила подруга. – Но хватит про этого симулянта. Лучше скажи: сама-то как? Не зря поехали?

– Конечно не зря. Спасибо тебе!

– Спасибо скажешь, когда гештальт завершим.

Нина Петровна промолчала, но про себя решила, что лучше, чем сейчас, ей уже не будет.

Дома её ждала сердитая мама и третья часть корректуры. Покормив больную тефтелями с тыквенным пюре, Нина Петровна села за чужую рукопись. Позвонила дочь, попросила завтра после работы посидеть с детьми. Потом бывший муж пожаловался по телефону на путаницу в начислении домовых расходов. Алла назначила встречу для окончательного завершения гештальта – она была уверена, что после слёзной молитвы это удастся. Всё встало на свои места. Нина Петровна впервые за много лет заснула легко и без тяжёлых дум. И снов никаких не было. По крайней мере, ни безбородый Игорь, ни свежевыбритый дед Осип, ни бородатый симулянт из приюта больше не досаждали ей своим навязчивым присутствием.

Весть матушки Ирины о внезапной кончине беспамятного постояльца застала подруг врасплох. Безымянного старика похоронили на монастырском кладбище под простым сосновым крестом, на котором значилась лишь дата смерти – иных сведений об усопшем не было. Матушка Ирина настаивала на приезде Нины Петровны, намекая на какие-то вещественные доказательства, могущие пролить свет на личность почившего. Доказательства находились у деда Осипа и предназначались для вручения из рук в руки адресату. Адресатом была Нина.

…Это была шкатулка. Обыкновенная деревянная коробка в форме сундука, только без замка. Шкатулка доверху была наполнена отборными желудями, так и не высаженными семенами будущей дубравы. До последнего дня седобородый старик без памяти был одержим идеей дубового леса. Ежедневно высаживал десятки желудей, упрямо отвергая идею готовых саженцев. Об этом поведала матушка Ирина. Дед Осип плакал. Аллочка молчала. Перебирая тугие глянцевые плоды, Нина Петровна наткнулась на медный жёлудь с сетчатой шапочкой. К нему была приложена записка: «Ты где? Я с тобой. Навсегда. Прости».

Альбина

– Вам кого? – хмуро спросила открывшая дверь заспанная женщина в мятом халате.

– Аль, ты что – меня не узнаёшь?! – растерялась Ирина.

Хозяйка сощурилась, пытаясь угадать в стоявшей напротив незнакомке знакомые черты.

– А должна? – Она заслонилась рукой от яркого солнца и шатко отступила назад. – Нет, не узнаю.

Дом со следами былой роскоши за спиной Альбины поблёк и обветшал так же, как и его хозяйка. В приоткрытую дверь виднелись разбросанные по полу туфли, пустые коробки, какие-то тряпки. Густой аромат кофе, духов и дорогих сигарет витал над руинами красивой жизни. Аля пила. Давно и крепко. Ничего не помогало. Врачи бессильно разводили руками. Не останавливало даже соседство взрослого сына. Да и чем можно остановить сознательно пьющую женщину?

– Я Ира, – терпеливо произнесла гостья, – Ирина Климова, в девичестве Бондаренко – неужели не помнишь? Журнал «Бомонд». Я у тебя интервью брала.

Аля вздрогнула, взгляд её сфокусировался на переносице визитёрши, но она так и не вспомнила.

– Интервью, говоришь? – хрипло хохотнула хозяйка, запахивая ворот.

– И даже не одно. В рубрику «История успеха», – зачем-то уточнила Ирина.

Аля нахмурилась и, покачнувшись, опёрлась о косяк.

– Ну и что тебе от меня нужно? – Она раскинула руки, заслоняя собой проход.

Полы шёлкового халата встрепенулись и опали, как крылья экзотической бабочки.

Когда-то, лет пятнадцать назад, блистательная Альбина Гурьева была для Ирины эталоном успеха и красоты. Хозяйка модного арт-кафе, эффектная нордическая блондинка, светская львица, без которой не обходилось ни одно культурное событие. Плюс к тому жена удачливого бизнесмена и мать вундеркинда. Столкнувшись по деловой линии, женщины как-то неожиданно сблизились. Ходили вместе на светские рауты и премьеры, пили кофе и посещали класс йоги. Но подругами не стали. Подруг у Альбины не было принципиально. А вот друзей… Среди её поклонников значились известный в городе адвокат, главный режиссёр драмтеатра, профессор-физик, популярный диджей, тренер сборной по ушу – это только беглый список. Однажды Аля в приступе откровенности призналась, что ещё до свадьбы они договорились с Гурьевым о полной свободе в отношениях. Оба считали брак независимым и равноправным партнёрством, а супружескую верность – пережитком прошлого. Потому Альбина никогда не стеснялась афишировать свои бурные романы и мелкие интрижки.

От одного из бывших её любовников – тренера по ушу – Ирина и узнала случайно о разводе Гурьевых и болезни Альбины. Климову поразило холодное безразличие, с которым тот объявил диагноз: алкоголизм в третьей стадии. А у Иры что-то ёкнуло внутри, словно Аля была ей родной сестрой или близкой подругой. Потом всё забылось, и череда дел закружила, вытеснив из головы всё лишнее, второстепенное.

Как-то, расчищая от завалов антресоль, Ирина наткнулась на кипу старых журналов «Бомонд». Пыльную стопу венчал новогодний номер семилетней давности с портретом Али на обложке. Как она? Что с ней? Ира принялась наводить справки, осторожно выспрашивая общих знакомых. Те лишь пожимали плечами – никто толком ничего не знал. Кое-как удалось выяснить, что живёт Альбина всё там же: на улице Мира, в том самом доме, что построил для неё Гурьев. Этот особняк, сверкающий среди серых хижин, был когда-то излюбленным местом встреч городской богемы. Теперь у богемы были другие адреса и покровители. Альбина не работает, арт-кафе закрыла, живёт на ренту от сдачи недвижимости и, в общем-то, не бедствует. С нею вместе в особняке обитает и сын Гурьевых – Виктор, превратившийся из вундеркинда в обыкновенного оболтуса.

Полтора года Аля путешествовала по Индии, жила в уединённых ашрамах всемирно известных гуру. Но ей наскучили тропики, и она вернулась домой так до конца и не просветлённой. Дома помимо бардака и запустения Аля обнаружила худющего Витьку в окружении сомнительных друзей и подруг. В отсутствие родителей сын бросил институт, продал подаренную на совершеннолетие квартиру и вернулся в отчий дом в невинной уверенности, что предки как-нибудь всё разрулят и утрясут. Но утрясать было некому: Гурьев к тому времени снова женился и уехал жить в Италию, а Аля и сама нуждалась в помощи. Словом, жизнь покатилась под откос. Но некому было остановить крушение. Ни титулованный адвокат, ни главный режиссёр, ни тренер по ушу – никто не мог или не хотел ввязываться в чужую жизнь бывшей пассии. Да и не было на свете сил, способных удержать импульсивную, своевольную Альбину. Время от времени экс-супруг приезжал на родину, оплачивал дорогостоящую процедуру кодирования, восстанавливал сына в институт и с чувством выполненного долга уезжал обратно. И всё повторялось по кругу…

…Аля по-прежнему стояла в дверях, заслоняя собою вход в дом. Нашарив в кармане пачку сигарет, она вытащила длинную ментоловую соломинку и, чиркнув зажигалкой, закурила.

– Проваливай! – проговорила устало, обдав Иру облаком мятного дыма.

– Может быть, хоть чаем угостишь? – осмелела гостья.

– Что-о-о?! – Соломинка чуть не выпала изо рта.

– Давай чайку попьём. – Порывшись в сумке, Ирина протянула Альбине жестяную коробку печенья.

– Ну, знаешь ли… – От такого поворота Аля опешила, жадно затянулась сигаретой, но не прогнала и не оттолкнула. – Ладно уж, странная женщина, – спустя минуту разрешила она, – только учти, у меня бардак, домработница приходит по четвергам, и потом я не уверена, что найду заварку. Да, и вот ещё: не вздумай мне морали читать!

Перечислив условия, Аля опустила наконец руку-шлагбаум, и Ира шагнула вслед за ней в пыльный полумрак прихожей.

Отшвырнув носком ворох кружева, хозяйка повела гостью в столовую с видом на заросший крапивой сад. В оранжевой от заката комнате кружились тополиные пушинки. Разбросанные по полу журналы, баночки с кремом, флаконы духов напоминали прилежно разложенный студийный реквизит. Дубовый стол с монументальной столешницей был сплошь усеян крошками, обёртками конфет и шоколадными обломками. Немытые чашки – от фарфорового напёрстка до литровой кружки с кофейной гущей на дне – теснились на столе вперемешку с пузырьками лекарств. Стояли здесь и пустые стаканы всех форм и размеров, некоторые со следами губной помады. Из вазы торчал увядший букет роз.

– Завтра придёт Нина и всё уберёт, – небрежно бросила Аля, поймав взгляд гостьи.

Она сдвинула мусорную гору в сторону, расчистив кусок стола, достала с полки две разномастные чашки. Начала хлопать дверцами шкафа в поисках заварки, раздражаясь с каждой минутой всё больше и больше от присутствия за спиной навязчивой незнакомки, от своего опрометчивого гостеприимства и утренней головной боли.

– Я предупреждала: нет у меня заварки, – процедила Аля. – Зато есть кое-что получше. – Она грохнула о стол початую бутыль «Хеннесси». Вытащила из холодильника блюдце с подсохшими лимонными дольками и ломоть пармезана. – Будешь? – с вызовом спросила Ирину и, не дожидаясь ответа, плеснула в свой бокал. Грубо накромсала сыр, взломала коробку принесённого гостьей печенья.

– В этом доме самообслуживание, – объявила она и залпом выпила коньяк.

На мгновение прикрыла глаза и сделалась прежней Альбиной – красивой, хрупкой. Щёки её порозовели. Ресницы дрожали над тонкими скулами. Изящная аристократическая кисть замерла у ворота халата, сжав в горсть шёлковую ткань. Она медленно открыла глаза. Её взгляд скользнул по батарее стаканов и чашек, по натюрмортам на стенах, солнечному пейзажу за окном и остановился на лице гостьи.

– Климова… ты, что ли?! – смутилась она.

– Ну, наконец-то, – вздохнула с облегчением Ира. – Неужели я так изменилась? Признайся, ты притворялась всё это время?

– Хотелось бы ответить «да», но нет. – Аля подцепила прозрачную дольку лимона.

– Ты хочешь сказать…

– Да ничего я не хочу! – замахала руками Альбина. – Ни говорить, ни слушать. – Она сморщилась от острой кислоты и некоторое время сидела зажмурившись. – Ты, надеюсь, не по заданию редакции пришла? – насторожилась Аля и тут же потеряла интерес.

Налила себе новую порцию и без предисловий выпила.

– Что не пьёшь? – спросила мрачно. – Сказала ведь: самообслуживание. – Её пальцы, цепляющие ломтик сыра, дрожали. – Пришла-то чего?

Ирина молчала.

– Жалеть меня собралась, что ли? Или учить? – Гурьева презрительно скривила рот. – А может, хочешь посмотреть, чем закончилась моя «история успеха»? Полюбоваться, во что я превратилась?

– Все мы меняемся, – мягко заметила гостья.

– Все-то все, да все по-разному. – Шатаясь, Аля поднялась со стула и распахнула халат.

Тело её – матовое, золотистое от какого-то особенного загара, в дорогом кружевном белье – словно принадлежало другой женщине. Ира невольно залюбовалась.

– Теперь ты! – потребовала Альбина.

– Не буду. Мне хвастаться нечем.

Гурьева запахнула халат и торжествующе опустилась на стул. Бокал её вновь наполнился.

– Завидуй! Так и быть, разрешаю. – Аля томно потянулась. – Я и сама себе иногда завидую! Вот и бойфренд мой Феликс, гениальный фотограф – Витьке, кстати, ровесник – говорит: «Время не властно над истинными ценностями!» – это он про меня! Я, значит, для него истинная ценность – поняла? – Гурьева с вызовом посмотрела на Ирину и снова потянулась к бутылке.

Дверь с шумом распахнулась, в комнату просунулась взлохмаченная голова молодого, но уже потрёпанного жизнью человека.

– Мам, деньжат не подбросишь? – Увидев мать в компании незнакомой женщины, сын стушевался, но ненадолго. – Здрасьте.

– Я тебе два дня назад уже подбрасывала, – напомнила ему Альбина.

– Так то было два дня назад!

– Не хочет ни работать, ни учиться, шалопай. Всё бы на чужой шее висеть, – обратилась в пустоту захмелевшая женщина.

– Почему же на чужой? – возмутился Витька. – Мам, ну разве ты мне чужая? Что ты такое говоришь?

– Так, заканчивай комедию ломать! – прикрикнула на него Аля. – Перевод я тебе сделала на месяц, и больше не клянчи, слышишь? Хоть бы тётю Иру постеснялся!

– Тётю Иру, – хмыкнул парень и громко хлопнул дверью.

Стаканы отозвались нежным треньканьем.

– Вся беда в том, что денег завались, – заплетающимся языком призналась Альбина. – А толку? Всё просаживает в казино!..

Она уже порядком опьянела. На крыльях точёного носа выступили бисеринки пота. Помада осталась на кромке бокала. Её лицо, словно отделённое от безупречного тела, старилось на глазах, как портрет Дориана Грея…

Ирина поняла, что чая не будет. И разговора не получится. Её затея оказалась пустой. Ну, живёт себе человек – и живёт. Как хочет – так и живёт! Кто она такая – влезать в чужую судьбу?

С этими мыслями Ира встала из-за стола, не попав в фокус остекленевших глаз Альбины, пробралась на ощупь по мрачному коридору и тихо прикрыла за собой дверь.

* * *

…Прошло лето. На излёте октября Ирина снова вспомнила об Але. На глаза попалась заметка о женском алкоголизме – и в памяти всплыл остекленевший взгляд Альбины, её аристократическая кисть, сжимающая горлышко бутылки.

К походу в этот раз готовилась основательно. Первым делом встретилась с другом детства – заслуженным наркологом города Жаровым, чтобы узнать, как вести себя с больными в третьей стадии алкоголизма. Купила коробку элитного чая «Дарджилинг». Нашла книгу Сони Малевич «Исповедь алкоголички». Несмотря на ужасное название, история заканчивается хеппи-эндом: героиня побеждает страшный недуг и возвращается к нормальной жизни. Вооружившись книгой, чаем и решимостью во что бы то ни стало разговорить Алю, Ирина отправилась по знакомому адресу.

Зачем ей это было надо? Она и сама толком не могла объяснить. Её собственная жизнь – размеренная и благоустроенная – томила однообразием. Не было в ней ни взлётов, ни падений. Никогда Ирина не билась в страстях, никогда не рисковала, не становилась предметом сплетен и пересудов. Хотела ли она этого? Вряд ли. Но яркая, как комета, Альбина всегда манила Иру коснуться хотя бы шлейфа искрящейся событиями звёздной жизни.

Обратная сторона блеска, изнанка роскоши предстала перед Климовой в тот день, когда она впервые после долгого перерыва переступила порог дома Гурьевых. Шок? Да. Но и жалость. Та щемячья бабья жалость, что заставляет плакать над судьбами далёких, чужих соплеменниц. Аля не была для Ирины чужой. Но и близкой не была. Когда-то Альбину окружали многочисленные приятельницы, партнёрши, наперсницы и приживалки. Но ни одна из них не могла приблизиться к Гурьевой теснее, чем та позволяла. А ей позволила – подпустила на шаг ближе, чем всех остальных…

Дом был заперт. Сколько Ира ни звонила, сколько ни терзала кнопки домофона, особняк безмолвствовал. Зловеще щетинились крапивные кусты у забора. За стеклом окна, плотно занавешенного фиолетовой гардиной, билась в конвульсиях белая бабочка с обтрёпанными крыльями.

– Вы к кому? – раздался из-за спины строгий голос.

Ирина обернулась и увидела полнотелую старуху в вязаном пальто.

– К Гурьевой Альбине, – ответила послушно, хотя и так было понятно, в чей дом она стучит. Латунная табличка возле парадного входа матово светилась в обрывках осеннего света.

– Альбины нет, – объявила соседка, – позавчера на скорой увезли.

– Куда увезли, не знаете?

– В областную, куда же ещё. – Старуха смерила Климову уничижительным взглядом и натужно вздохнула. – В платную наркологию.

– Спасибо, – бросила на ходу Ира, услышав в спину: «С жиру бесится. Швабру бы ей в руки – некогда было бы болеть…»

Пока ехала на такси, навела справки, узнала номер палаты и только в коридоре поняла, что не знает, как и о чём говорить с Альбиной. Да и сможет ли та разговаривать?

Дежурный врач остановил Климову ещё на дальних подступах. Гурьева велела никого к ней не впускать, а слово пациента платного отделения – закон. Тем более что сейчас она под капельницей. Разумеется, одиночная палата со всеми удобствами. Разумеется, персональная медсестра и внимание лучших врачей. Да, все условия. Нет, ничего не нужно. Как фамилия? Климова? Спросит и сообщит.

Спустя полчаса улыбчивая медсестра с брекетами проводила посетительницу в палату Альбины.

Первое, что бросилось в глаза Ирины, когда она вошла – Алины руки. Они тихо лежали поверх простыни – бледные и безвольные. Сгибы локтей с голубоватыми прожилками были исколоты иглами. Аристократические кисти, развёрнутые слегка вверх, словно ловили дождевые капли. На запястье пульсировала венка, каждый раз выталкивая наружу тонкую паутинку браслета. Такая же венка пульсировала и на виске. Глаза Али были закрыты.

Ира тихонько опустилась на краешек стула – тот скрипнул и разбудил больную.

– Климова, это снова ты, – слабо улыбнулась она.

Вместо ответа Ирина потрясла возле уха коробкой с бенгальским чаем, шуршащим загадочно и многообещающе.

– «Дарджилинг», настоящий. Кипяток найдется? – она пошарила глазами по комнате.

– Не нужно. Я не хочу. – Аля опустила веки. – Ты с лечащим моим говорила?

– Нет.

– Ну и правильно. Я сама тебе всё расскажу. – Альбина привстала, опёрлась на локоть и пристально посмотрела на Ирину.

В пройме рубашки показалась худая ключица. Золотистого загара как не бывало.

– Только не здесь. – Она окинула тоскливым взглядом уютную комнату. – На воздух бы! Как там на улице?

– Не очень. С утра моросило. И холод собачий.

– Ты ведь отпросишь меня у Эдуарда Анатольевича? – проигнорировала сводку погоды Аля.

– Это и есть твой лечащий врач?

Она кивнула.

– А что, так не отпустит?

Аля отрицательно мотнула головой и затравленно посмотрела в окно.

– Ладно. Подожди, я скоро.

Ирина вышла из палаты, с трудом преодолевая потрясение. Она совершенно не узнавала Альбину. И дело не в том, что та была сегодня абсолютно трезва. Непривычно тиха, пугающе покорна. Из неё ушли те яркость, живость и блеск, восхищавшие когда-то Климову. Словно выключили цветность, наложили чёрно-белый фильтр на радугу.

Эдуард Анатольевич – выбритый до синевы южанин с пухлым пунцовым ртом – цветности не вернул. Напротив – ещё больше вычернил положение вещей. Оказывается, за последний год это уже шестая госпитализация Гурьевой. Бывший муж отказался оплачивать лечение, но у Альбины Сергеевны средства есть, а вот желания вылечиться…

– Вы ей кто? – спросил доктор.

– Не знаю, – пожав плечами, призналась Ира. – Но, кажется, она мне рада.

– Я потому и спрашиваю, что за последний год вы первая посетительница, которую она захотела видеть. Сказать по правде, к ней никто не ходит. Почти никто. Не считая ушлого папарацци, которого пришлось выставить с охраной, да пары женщин, которых Альбина Сергеевна не приняла. Сын навещал её как-то, но она распорядилась больше его не пускать. Что-то у них на почве отцов и детей стряслось, не знаю, что именно, – она человек скрытный. Вот так… – Нарколог утопил руки в карманах белого халата.

– Вы ничего не сказали про болезнь.

– Третья стадия, – потупил взгляд доктор. – Боюсь, что всё уже необратимо. Печень практически разрушена. Сердце изношено. Меня ещё удивляет сохранность интеллекта Альбины Сергеевны. Только фрагментарная амнезия. Но если так пойдёт и дальше…

– Но вы же её лечите?! – воскликнула Ирина.

– Разумеется, лечим. И будем лечить. Но этого недостаточно, – Эдуард Анатольевич потёр синий наждак подбородка. – Знаете, мне иногда кажется, что она всё прекрасно понимает и сознательно убивает себя. Да-да, это похоже на медленное самоубийство. А когда человек не хочет жить – его никто не может заставить.

– А психолог? Психиатр?

– Даже они.

По коридору к ним во весь дух мчалась молоденькая медсестра в распахнутом халате: «Эдуард Анатольевич! Эдуард Анатольевич! Там, в пятнадцатой! Женщине плохо!»

– Извините, мне нужно спешить. – Доктор тронул Ирину за рукав. – Вы погуляли бы с ней, если есть время. Ей будет полезно, – и побежал вслед за медсестрой в другой конец коридора.

Климова вернулась в палату, едва переставляя налившиеся свинцом ноги. Свинец был в плечах и в голове. Даже веки казались свинцовыми, было больно смотреть. Альбина ждала её одетая, сидя в кресле с толстым клетчатым пледом в руках.

– Ну что – пойдём?! – бодро улыбнулась ей Ира. – Отпросила я тебя у Эдуарда Анатольевича. Только зонтик нужно захватить. – Она долго копалась в сумке, растворяя свинец во всём теле. Извлекла тугой свёрток с чёрной кнопкой, стянула тесный чехол, выстрелила в потолок гибкими спицами, покрутила над головой пёстрый купол, сложила, встряхнула жёсткими фалдами, повесила на локоть. Забрала у Али плед, раскрыла настежь окно.

Женщины взялись под руки и побрели по длинному больничному коридору к лестнице, ведущей вниз.

В больничном парке было безлюдно. Последние жёлтые листья срывались с чёрных ветвей и долго кружили, словно примериваясь, прежде чем упасть на землю. Дождя не было, но утренняя морось вымочила все скамейки. Только одна, с отломанной доской, спрятавшись под сенью поредевшего дуба, была относительно суха. Ира накинула на неё плед, и женщины уселись, накрывшись с двух сторон мохнатыми клетчатыми краями. Говорить не хотелось.

Ира почувствовала боком, как мелко дрожит Альбина под толстым шерстяным покрывалом.

– Тебе холодно? Может, вернёмся?

– Нет, это не от холода, – усмехнулась Аля. – Про абстинентный синдром слышала когда-нибудь? Это он и есть.

Снова воцарилась тишина. В неявные прогалы серого ватного неба пытались пробиться солнечные лучи.

– Помнишь, я тебе про нового любовника говорила? – спросила вдруг Альбина.

– Тот, который Витьке твоему ровесник? Фотограф?

– Фотограф. – Альбина болезненно поморщилась. – Он, знаешь ли, фотосессию мне устроил, – сообщила бесцветно.

– Это ж замечательно! – оживилась Ира. – С твоими-то внешними данными, Аля, можно до старости сниматься!

– Фотосъёмка ню. «Пьяная вишня» называется. Здорово придумал – да? Креативный мальчик. Напоил, раздел догола и фотографировал… Я ничего не помню. Уже в сети увидела. – Альбину передёрнуло, она закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала.

Ирина обхватила её за плечи, пытаясь своим телом унять судорогу.

– Теперь денег просит, чтобы из сети убрать.

– О Господи! – Ира сжимала беззащитное тело подруги, осквернённое, отравленное, бьющееся в бессильных конвульсиях.

– Я-то денег ему дам, – хрипела Аля, – но ты ведь понимаешь, что теперь это никуда не уберёшь! – Плечи её тряслись. – Феликс, любовь моя прощальная… – Больная вырвалась из цепких объятий подруги и подняла лицо.

Ирина увидела, что та не рыдает, а смеётся.

Поднялся ветер. Волосы Альбины разметало по пледу.

– Вот что, – деловито распорядилась она, отсмеявшись, – когда я сдохну, ты, Климова, обязательно должна описать эту историю. Пообещай!

– С ума сошла?! – не выдержала Ира.

– Пока ещё нет, – ответила Альбина задумчиво, – но не исключено. Эдуард Анатольевич считает…

– Аль, ну возьми же себя в руки! – взмолилась Ирина. – Ты рулила бизнесом, такой крутой была, столько у тебя связей – неужели какую-то болячку не одолеешь?! Феликс этот – да он просто негодяй и шантажист. Его под суд надо! Тот адвокат твой, или лучше сразу к силовикам…

– Что ты несёшь, Климова? Какие силовики? – Она обмякла и опустила голову. – Связи… нет никаких связей. Есть только деньги. Ты не представляешь, как ужасно понимать, что тебя больше нет, а есть только эквивалент, которым тебя измеряют. Все.

– Слушай, а хочешь – я прессу подключу? – предложила Ирина. – Я, правда, уже отошла от дел, но несколько знакомых остались.

– И что? Только разнесут эту грязь дальше.

Аля откинула спутанные ветром волосы и приблизила своё лицо к лицу Ирины.

– Ир, а ты чего ко мне пришла? Может, попросить что-то хочешь, а стесняешься? Так ты не стесняйся! Вон сынок мой Витенька не стесняется. Принёс вчера документы, нотариуса притащил. «Мамочка, – говорит, – мало ли что с тобой может случиться, отпиши мне, дорогая мама, половину дома. Дай мне, родненькая, PIN-коды твоих карт». Я ему за этим только и нужна. – Аля наклонилась и подняла с земли ржавый лист с безобразной болячкой. – Ирка, мне страшно. Я так устала… – Она снова затряслась всем телом. – Я никому не говорила об этом, но шансов у меня нет… Я умираю, Ирка…

* * *

И она умерла. Ровно через двадцать дней после той встречи. Альбина лежала в гробу в пене из кружев, как живая – тонкие скулы, длинные ресницы, красивая причёска с диадемой. Только нос, заострённый чуть больше обычного, да замершая на виске венка напоминали, что это не сон, а смерть. Аристократические кисти покоились одна на другой, прижимая к груди тяжёлый золотой крест.

Вокруг теснились люди. Много людей. На их лицах читались все оттенки скорби по безвременно усопшей. Цветы – корзинами, охапками – всё несли и несли. Всхлипывали женщины, вздыхали мужчины. Произносились речи. Вспоминались былые заслуги. Восхвалялись таланты и красота. Звучал Реквием в живом исполнении симфонического оркестра. У ног покойной неприкаянно томился единственный наследник, закрывшись от посторонних глаз чёрными стёклами очков. Гурьев, прилетевший из Милана в сопровождении жены и двух телохранителей, глубокомысленно молчал. Были здесь и тренер по ушу, и титулованный адвокат, и главный режиссёр, и диджей, и профессор… Возможно, и негодяй Феликс присутствовал на этом скорбном сборище, но Ирина не знала его в лицо. Эдуард Анатольевич часто моргал, сжимая в руках корзину жёлтых роз. Домработница Нина тёрла опухшие глаза, оплакивая щедрую хозяйку, бросившую её на произвол судьбы. Поодаль стояла и суетливо крестилась старуха в вязаном пальто.

Чёрный ноябрь торопил поскорее завершить похоронные формальности. Брызнул дождь, окропив слезами щёки Альбины. Лицо покойной прикрыли вуалью, а сверху полированной крышкой красного дерева. Гроб водрузили на катафалк. Расселись по машинам. И так получилось, что и в последний свой путь Альбина Гурьева отправилась снова одна. Почти одна – на лавке у гроба вместе с Ирой оказалась лишь старуха-соседка в вязаном пальто, не проронившая за всю дорогу до кладбища ни единого слова.

Когда первые комья земли застучали о крышку гроба, небо над могилой порвалось. Невесомые тополиные пушинки закружились в неистовом танце. Белые бабочки с обтрёпанными крыльями колотились в обтянутые трауром спины, садились на цветы и замирали. Снег засыпал чёрную землю, и стало светлее. А может, светлее стало оттого, что навсегда закончилось Алино одиночество. И страх, и боль. Всё плохое закончилось. А когда заканчивается плохое – начинается хорошее. По-другому и быть не может, – думала Ирина, глядя в бесконечно белое небо.

Крылатая

Этот грузовик чудом не раздавил Галку. Раздавил только ноги. Содрал кожу, разорвал мышцы, переломал кости, превратив живую плоть в фарш. Особенно досталось левой ноге. Хирурги сотворили невозможное: разобрали эту мешанину по кусочкам, потом собрали заново в точном соответствии с медицинским атласом. С точки зрения анатомии всё встало на свои места: осколки костей соединились в прежнем порядке, мышцы вновь обрели заданные природой формы, кожа, покрытая причудливой сетью швов, скрыла под собой следы аварии. Благодаря новейшим достижениям нейрохирургии врачам удалось соединить между собой тонкие нервные окончания. Но левая нога осталась ногой лишь анатомически. Ходить она не могла.

Реабилитация в столичной клинике не принесла ожидаемого результата. Консилиумы и медкомиссии заканчивались одинаково: врачи разводили руками и предлагали новые методы, один экзотичнее другого (традиционные были давно уже все перепробованы). Аппарат Илизарова хоть и подпитывал Галкину надежду на исцеление, но с каждым днём всё слабее и слабее. Громоздкий металлический каркас, спрятанный под весёленький ситчик, стал обузой для второй, ходячей ноги. И для всей Галки в целом – лёгкая на подъём, вечно куда-то бегущая, спешащая – она оказалась ограниченной в вольных перемещениях по земле.

В сущности, если смотреть на всю Галку целиком, аппарат Илизарова на её ноге не выглядел чем-то уж откровенно чужеродным. Металлические спицы и кольца казались частью её теперешнего образа. На Галкиных ногах перебывали самые разнообразные предметы: ролики, ласты, пуанты, мотоциклетные краги, рыцарские доспехи. А на руках… нет, про руки лучше не начинать. Потому что одно только перечисление предметов, побывавших в Галкиных руках, займёт не один десяток страниц. Те, кто хорошо знает Галку, легко согласятся, что её в принципе можно легко соединить с чем угодно – такой уж она человек!

На пятнадцатой неделе пребывания в клинике в палату к Галке пожаловал датский профессор по имени Хайнц Питерсон. Этот Питерсон вообще-то приехал в Москву на конференцию, но, узнав от коллег о редком случае, захотел лично навестить русскую пациентку. Датчанин пришёл не один, а с синхронисткой, переводившей его слова сухо, будто неохотно. Питерсон задавал Галке ставшие привычными вопросы, долго ощупывал покалеченную ногу, всматривался в рентгеновские снимки и наконец произнёс:

– Фрекен Галина, я тщательно изучил вашу историю болезни. Прогнозы, как я понял, неутешительны. Предлагаю вам опробовать мою новую методику, о которой я только что докладывал на конференции. – Хайнц поднял на пациентку печальные, полные живого участия, а не только научного интереса глаза. – Только должен вас сразу предупредить: аппарат ещё не в полной мере апробирован, так что определённая доля риска неизбежна.

– Я люблю рисковать! – весело ответила Галка и улыбнулась так беззаботно, что привела в замешательство и профессора, и переводчицу.

– Что ж, тогда не вижу препятствий. Я сейчас же поговорю с вашим лечащим врачом. Думаю, мы найдём общий язык.

Галка пожала плечами и натянула на металлические спицы ситцевый чехол.

– Если вы приняли твёрдое решение, распишитесь вот здесь. – Доктор Питерсон достал из портфеля бумагу и протянул пациентке.

Галка беспечно пролистала три страницы скучного текста и поставила подпись, не успев толком удивиться, откуда в профессорском портфеле мог оказаться заполненный на её имя документ. Синхронистка зевнула, и парочка удалилась, пожелав Галке скорейшего выздоровления.

На следующий день лечащий врач Пётр Сергеевич повёл Галку на второй этаж, в физиотерапевтическое отделение. Там в отдельном кабинете устанавливали новое оборудование, только что доставленное сюда по распоряжению профессора Питерсона. Суть метода ХПТ-терапии заключалась в электромагнитном воздействии на участки мозга, отвечающие за регенерацию тканей. Пётр Сергеевич принялся описывать устройство аппарата, принцип его работы и режимы применения, но Галке это было совсем неинтересно. Она слушала объяснения исключительно из уважения к доктору, а более всего ради той крохотной надежды, что вновь затеплилась в её душе. Процедуры назначили с понедельника.

Вечером в их палату, как всегда после смены, заглянула Евдокия Антоновна, в обиходе просто Дуся – санитарка, любительница халвы и задиристых частушек. Своих детей у Дуси не было, и она прониклась неловкой, грубоватой нежностью к бесшабашной и неприкаянной Галке. Разделавшись с мытьём полов, Дуся меняла рабочие шлёпанцы на дырчатые тапочки и просовывала голову в их палату со словами: «Не спим, девоньки?» Бесполезно было объяснять ей, что в восемь часов вечера никто не спит. Проще ответить: «Все спят!», что и делала каждый раз Галкина соседка по палате Роза. Это был у них такой пароль-отзыв. Дуся входила, клала на тумбочку кулёк халвы, устраивалась возле закованной в аппарат Илизарова ноги и командовала: «Доставай!» Галка вытаскивала из-под кровати балалайку, подтягивала струны и начинала тихонько наигрывать, стараясь не беспокоить старшую медсестру. Та в отличие от Дуси частушек не любила и вообще музыку терпеть не могла, тем более балалаечную, тем более в исполнении этой странной пациентки с глупой улыбкой на лице. Эта неизменная улыбка отчего-то раздражала её больше всего. Даже когда у балалаечницы болела растягиваемая спицами нога, когда очередное назначение врачей снова не помогало, улыбка не сходила с её лица. Стыдно признаться, но временами старшая медсестра даже злорадствовала над Галкиной бедой, считая, что чудаковатость наказуема, как и любое другое отклонение от правильной, с её точки зрения, жизни.

«Не ходите, девки, замуж, – затянула сдавленным басом Дуся, – за Ивана Кузина. У Ивана Кузина большая кукурузина». Роза разразилась хохотом, заглушив балалаечные аккорды. Вторая соседка, Зоя, с каменным лицом отвернулась к стенке – она была выше подобных рифм. А Дуся распалялась с каждым куплетом всё сильнее. Пару частушек подпела и Галка. В разгар веселья в палату вбежала старшая медсестра с перекошенным от гнева лицом. Выгнала Дусю, отчитала Галку, пообещав пожаловаться главврачу на систематическое нарушение ею больничного режима.

А ночью Галка лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, неотличимый от неба. Её ноги, лежащие рядком под казённой простынёй, ничем не отличались друг от друга. Кроме того, что одна из них была ходячая, а другая нет. Лёжа этого не видно. И громоздкого аппарата не видно. И улыбки… Галка верила, что рано или поздно она снова будет ходить. И не только ходить, но и бегать, прыгать, танцевать, кататься на роликах, играть в бадминтон, скакать на лошади, плавать брассом и под парусом… Её вера была слепа. Она была упряма, как и сама Галка. Она ни на что не опиралась. Хотя нет, кажется, теперь появилась призрачная опора в лице датского доктора. Галка с нетерпением ждала понедельника.

Первый сеанс ХПТ-терапии проводили под руководством автора разработки. Профессор Питерсон нервничал – бегал вокруг похожего на саркофаг аппарата, щёлкал кнопками и озабоченно поглядывал на дисплей. Пётр Сергеевич перенимал опыт, повторяя действия датского коллеги. Остальные врачи толпились поодаль. Галку запихнули в металлическую капсулу, присоединив к голове шлем с проводками. В руки дали резиновую грушу и велели жать на неё, если вдруг она почувствует что-либо необычное или неприятное. И задвинули в трубу. Аппарат тихо загудел. Галка закрыла глаза. В голове замелькали картинки аварии, вереница лиц, среди которых выделялось меловое лицо шофёра грузовика, обрывки первых после наркоза воспоминаний. Вскоре они сменились пастельными пейзажами, замшевыми холмами и морем с фиолетовыми в крапинку камнями. Эти места были ей хорошо знакомы – она вернулась из Тосканы накануне аварии. Вызванные электромагнитным полем воспоминания были так отчётливы, что Галка почувствовала запах жареной рыбы и солёные брызги на губах. Гул аппарата превратился в шорох прибоя. «Неужели метод доктора Питерсона способен на такое?» – думала Галка, продолжая парить внутри своих воспоминаний. Против такого лечения она ни капельки не возражала. И даже заранее смирялась с его недоказанной эффективностью. Пусть! Ведь эти картинки – яркие, объёмные, со звуками и запахами – были для неё сами по себе лучшим на свете лекарством. Вскоре видения прервались, и её выкатили обратно.

– Ну что? Что вы почувствовали? – с нетерпением спросил доктор Питерсон, как только с пациентки сняли шлем.

Галка начала с упоением пересказывать свои чудесные видения.

– Нет-нет, – перебил её профессор, – меня интересуют ощущения в ноге. – Для верности он постучал авторучкой по спицам.

Галка прислушалась к телу, но ничего, кроме лёгкой щекотки между лопаток, не ощутила. Ни в одной, ни в другой ноге не появилось ни покалываний, ни приливов тепла, о которых спрашивал Хайнц.

– Ничего, – честно призналась она датчанину, чем сильно его огорчила.

– В следующий раз увеличим импульс, – сказал Питерсон Петру Сергеевичу. Тот кивнул и сделал пометку в журнале.

Все разошлись. Галку увезли обратно в палату.

– Ну как? – встретила её Роза.

– Летала! – Галка улыбнулась одной из тех особенных улыбок, которые так раздражали старшую медсестру.

– С ногой-то что?

– Пока ничего. Но это ведь только первый раз, – успокоила соседку испытуемая.

– Вот я бы ни за что не стала доверять своё здоровье иностранцам, – сухо заметила Зоя. – Мало ли что они там на тебе испытывают! Превратят в зомби – вот и будут тебе «неизбежные риски».

– Да брось ты, Зойка! – вступилась Роза. – Вечно ты со своими подозрениями. Тебе не предлагают – вот и завидуй молча! Сделают весь курс – тогда и посмотрим, кто зомби, а кто нет.

Две недели Галку возили на процедуры. В её видениях проносились города и страны, в которых она бывала. Дикие уголки природы, глухие дебри, горные кручи, необитаемые острова… Люди и звери. Дни и ночи. Её путешествия переживались ею вновь, воскрешаемые к жизни электромагнитными импульсами.

Весть о новом датском аппарате разнеслась далеко за пределы больницы. К Галке стали приходить пациенты из других палат, потом с других этажей, отделений. Однажды её посетил корреспондент журнала «Наука и жизнь». Правда, вопросы его оказались совсем не научными. Он спрашивал о том, как Галке удалось выйти на датского профессора, и наотрез отказывался верить, что тот нашёл её сам. Журналист интересовался стоимостью лечения и наличием спонсора, пространно рассуждал о плацебо и строил предположения о связи Питерсона с эзотерическим орденом Авиценны. Как бы то ни было, его визит заставил Галку по-новому взглянуть на эксперимент, в котором она добровольно согласилась участвовать. Быть может, это что-то большее, чем оживление ноги?

День за днём доктор Питерсон экспериментировал с силой импульса и длительностью сеанса, дополнял действие поля травяными вытяжками и терапевтической музыкой. Но левая нога оставалась безучастной. К счастью, и отрицательных побочных эффектов не наблюдалось. Галкины анализы были в норме, функциональные показатели на высоте. Единственное, что её беспокоило – зуд в районе лопаток. Питерсон списывал это на статическое напряжение от долгого пребывания в неподвижной позе. Через пару часов после сеанса зуд проходил сам собой, и Галка о нём забывала. Между тем её сны стали ещё более красочными и реалистичными, чем раньше. В них она всё чаще летала и всё реже ходила ногами.

На десятом сеансе зуд перерос в боль. Кожа на лопатках покраснела и натянулась до блеска. Лежать на спине стало невозможно, и Галка перевернулась на живот. Разумеется, она поделилась этим с профессором, но тот, вместо того чтобы прекратить испытания и разобраться со спиной, неожиданно назначил ещё пять сеансов. Всю ночь Галка думала: соглашаться или нет? С одной стороны, ощущения, конечно, неприятные. Неприятна и неизвестность. С другой – надо же довести эксперимент до конца! И потом этот аппарат был её последней надеждой. Пётр Сергеевич прямо заявил, что у него не осталось идей, как ей помочь, что академическая медицина бессильна. По крайней мере, честно…

Под вечер снова пришла Дуся с халвой. Увидев Галку лежащей на животе, всплеснула руками.

– Что это с тобой, милая? – Дуся нагнулась поправить подушку, зацепила ногой за балалайку – та жалобно тренькнула. Дуся всхлипнула.

– Да ничего особенного, – улыбнулась сквозь боль Галка, – побочный эффект.

– Какой такой побочный эффект? Да на тебе лица нет! – Старая санитарка тяжко вздохнула и присела на краешек кровати.

– Я её предупреждала, – прошипела из угла Зоя.

– Да надоело уже, Зой, – одёрнула её Роза. – Человек ходить хочет! Можешь ты это понять?

Галка прикусила губу, чтобы не заплакать. Резь в спине усиливалась. Сегодня ей уже вкололи три дозы анальгетиков, но боль не отпускала.

Профессор Питерсон срочно улетел в Данию дорабатывать метод. Пётр Сергеевич ходил мрачнее тучи и ежедневно писал докладные в министерство. Над ним нависла угроза долгих разбирательств, возможно, отстранение от должности – и это накануне важного симпозиума! Как только он мог согласиться на эту авантюру? И что с того, что пациентка расписалась за риски? Он-то – опытный зубр – как мог он повестись на сладкоголосые уверения датчанина? Будто не знал, на что способны одержимые учёные! Прямой угрозы для жизни пациентки не было. А была только её слепая надежда, которую он имел неосторожность поддержать. Сам-то он считал, что лучше уж честная инвалидность, чем такое. Пётр Сергеевич никак не мог понять, что случилось со спиной пациентки. Дерматолог ничего не нашёл. Аллергию исключили. Никаких отклонений со стороны лёгких не выявлено. Анализы идеальные. Галку отправили на рентген и в области двенадцатого позвонка обнаружили пятно неясного происхождения. Похоже на плотное соединительнотканное образование. Вскоре уплотнение превратилось в отчётливый горб, но не обычный, а хрящевой. Коллеги предложили вскрыть и посмотреть, но Пётр Сергеевич отказался наотрез – не хватало ещё новых рисков! В порыве отчаяния он пригласил приятеля-психотерапевта, надеясь получить разъяснения от него. Но тот ответил обтекаемой фразой, которой доктор от него никак не ожидал: дескать, любую болезнь можно объяснить психосоматикой. Будто бы он сам об этом не знал. Словом, ничего конкретного.

Чтобы не смущать соседок, Пётр Сергеевич перевёл Галку в отдельную палату. И теперь она переживала свою боль и отчаяние в одиночестве. Нет, ей, конечно, звонили и писали друзья и малознакомые люди, веселили смешными картинками и напутствовали афоризмами, почерпнутыми из бездонного кладезя сетевой коллективной мудрости. Но это было всё не то…

Как-то вечером, когда за окном накрапывал первый осенний дождик, а на чердаке завывал от тоски сквозняк, Галка присела на кровати и почувствовала, что боль в спине будто бы немного отпустила. Вечерний обход давно закончился. Пётр Сергеевич хлопотал о её переводе в датскую клинику к профессору Питерсону. Он отменил все назначения и велел Галке кушать вкусности и испытывать положительные эмоции. Вкусности – это ещё куда ни шло – друзья приносили Галке арбузы и лукошки с ягодами, шоколад и любимые миндальные пирожные, жареную плотву и даже парное молоко. Дуся завалила тумбочку халвой. Но с положительными эмоциями дело обстояло куда сложнее. Откуда их взять? За последние полгода Галке пришлось из-за ноги отменить все свои путешествия, забросить проекты. А теперь этот горб… Она крепилась изо всех сил. Она щадила маму, недоговаривая ей всего, что слышала от докторов. А больше щадить ей было некого…

Галка сидела на краешке кровати и уносилась мыслями вдаль. Теперь она делала это самостоятельно, без помощи электромагнитных импульсов аппарата Питерсона. Галка закрывала глаза и представляла себя крылатой. Она уносилась на воображаемых крыльях далеко-далеко от больничной палаты. Она ощущала дыханье ветра и жар раскалённых камней, йодистый запах моря и ароматы диких луговых трав. Она слышала рокот волн и тугой хруст расправляемого паруса, лязг якорной цепи и крики чаек. Где-то вдалеке разносились команды береговой службы, а ещё дальше шумел восточный базар, обволакивая окрестности дымным привкусом сказки…

От воспоминаний Галкино тело сделалось невесомым – это было так непривычно и так приятно. В позвоночнике что-то хрустнуло, тёплая струйка скользнула между лопаток. Плечи расправились, грудная клетка сделалась просторной, наполнилась дождём и необъяснимым восторгом. Сладостная боль пронзила всё тело. Со звуком рвущегося бинта поползла по швам ветхая майка. Тугие паруса взметнулись прямо за Галкиной спиной. С трудом разлепив веки, она увидела в чёрном оконном проёме своё отражение: висящую в полуметре от пола фигуру с крыльями за спиной. Это были самые настоящие крылья, полтора метра в размахе, с шелковистыми синими перьями. Галка тряхнула головой и ущипнула себя за руку. Ничего не изменилось. Сделав мягкий взмах, крылья подняли её под самый потолок, а потом аккуратно вернули на пол. Галка усмирила сбившееся дыхание и снова оттолкнулась от пола, теперь уже осознанно. Крылья послушались её. Галка стала гладить руками лёгкое ультрамариновое оперение, ощущая пальцами его тепло, привыкая к мысли, что теперь это часть её тела. Она приоткрыла дверь палаты и выглянула в пустынный, освещённый ночными лампами коридор. Ни души. Дверь старшей медсестры была заперта на замок. На посту, положив голову на сложенные кренделем руки, дремала Дуся. Галка вернулась в палату и заглянула под кровать. Балалайка всё ещё лежала там, хотя из-за болей в спине она уже давно на ней не играла. Галкин взгляд упал на стоящие возле тумбочки костыли, и она поняла, что теперь сможет обходиться без них. Сильные синие крылья легко несли её над землей. А стоять она могла и без костылей.

Галка распахнула настежь окно – дождь оросил лицо прохладной влагой. Она села на подоконник, с трудом перевалив через край закованную в аппарат Илизарова ногу. Пододвинула поближе к себе балалайку и улыбнулась в небо. Это была та самая улыбка, которую терпеть не могла старшая медсестра и которая так удивила в своё время профессора Питерсона и его переводчицу. Улыбка, которая и составляла суть Галки, объясняла без слов её жизненное кредо. Она была её особой приметой, визитной карточкой и пропуском в любой из миров. Галка расправила синие крылья и бесшумно выскользнула в ночь…

* * *

…Первое, что увидела Галка, когда пришла в себя, было лицо её лечащего врача Петра Сергеевича.

– Что со мной? – беззвучно, одними губами спросила она.

– На этот раз всё в порядке, – ответил Пётр Сергеевич. – Операция прошла успешно.

– Операция? – Галка попыталась пошевелить ногами и крыльями.

– Вы ещё не отошли от наркоза. – Доктор потрогал ладонью её лоб. – Отдыхайте. А ещё лучше поспите.

– Это всё аппарат профессора Питерсона, да? – чуть слышно прошептала Галка. – Я упала с высоты и разбилась. Это и есть неизбежные риски?

– Вы о чём? – не понял врач.

– О крыльях!

Пётр Сергеевич сдвинул очки на кончик носа и долгим взглядом посмотрел на пациентку.

– Не могу ничего сказать насчёт крыльев, а вот ходить вы непременно будете. – Он легонько похлопал по Галкиной ноге. – Что же касается профессора Питерсона – я знаком с его методикой. Но это всего лишь научная гипотеза, поэтому я бы не стал рассматривать её всерьёз. Хотя…

– Что «хотя»?

– Хотя каждое открытие когда-то было всего лишь научной гипотезой! – улыбнулся Пётр Сергеевич и оставил Галку одну.

Галка заснула, а когда проснулась, в палате вместе с ней лежали ещё две женщины. Их заселили только что. Одна представилась Розой, другая – Зоей. Галке показалось, что она их где-то уже встречала. По крайней мере, громкий смех одной и надменно поджатые губы другой были ей определённо знакомы. Потом в палату заглянула санитарка Дуся, которая оказалась вовсе не Дусей, а Клавдией Степановной. Но тоже очень хорошей, душевной женщиной.

Играть на балалайке Галка смогла только через восемь дней, после того как сама, без костылей и посторонней помощи, пересекла по диагонали палату. А ещё через пару недель её выписали. Перед тем как уехать домой, Галка долго говорила с Петром Сергеевичем. Выяснилось, что никакого аппарата Питерсона в больнице никогда не было и никаких сеансов ХПТ-терапии не проводилось. И вообще их клиника придерживается строго консервативных взглядов. А медицинский журнал, лежавший в ординаторской, содержал не только изложение питерсоновского метода, но и критику оппонентов, не разделявших оптимизма датчанина. Но если уж говорить начистоту, сам Пётр Сергеевич верил в капсулу Питерсона и считал ХПТ-терапию весьма перспективным методом посттравматической реабилитации. На предстоящем симпозиуме он даже собрался предложить датскому учёному продолжить исследование совместно. Вот так. Как говорится, «от любви до ненависти…».

Галка вернулась в родной город к своим бесшабашным проектам, сумасшедшим идеям, к путешествиям и авантюрам. К людям и зверям. К парусам и пуантам. Её улыбка ничуть не померкла, а, напротив, стала ещё ярче и светлее. И даже если она по-прежнему кажется кому-то странной, то в этом нет ничего предосудительного – мало ли странностей вокруг! Иногда во время затяжных дождей у Галки начинает чесаться между лопатками. Тогда она запирается в ванной и, повернувшись спиной к запотевшему зеркалу, пытается разглядеть пробивающее кожу синее оперение. Но ничего, конечно, не видит. И никто не увидит. Да и нужно ли непременно видеть?..

Примечания

1

Пастрана (Pastrana) – старинный город Испании (Кастилия-Ла-Манча), расположенный в 40 км восточнее Мадрида, знаменитый своими шелками и гобеленами. Его мастера унаследовали искусство ткачества и вышивки от мавров в эпоху арабского владычества.

2

Речь идёт о книге Пауло Коэльо «Дневник мага».

3

Buenos días! (испанский) – Добрый день!

4

Soy peregrino. Soy de Rusia! (испанский) – Я – пилигрим из России.

5

Sí! Muchas gracias! (испанский) – Да! Большое спасибо!

6

ЭТА – аббревиатура, сокращенно от Euzkadi ta Azkatasuna (Эускади и Свобода). Террористическая организация, образованная в 1959 году как движение сопротивления диктатуре Франко.

7

Исторически баскские земли включают в себя северные испанские провинции Алава, Бискайя, Гипускоа и часть Наварры, а также часть территории на юго-западе Франции: Лапурди, Басс-Наварра и Субероа. Испанская часть Страны Басков в 1980 году получила статус автономной области и именуется официально Эускади, французская – входит в департамент Атлантические Пиренеи. Общая площадь Эускади – 20 тыс. кв. километров. В Испании проживают 860 тыс. этнических басков, во Франции – 140 тыс. Ещё около сотни тысяч рассеяны по Новому Свету.

8

Герника – духовный центр Страны Басков. 26 апреля 1937 года город был подвергнут жестокой бомбардировке и практически стёрт с лица земли.

9

Пинчос (pinchos) – традиционная закуска басков, аналог испанских «тапас», представляет собой миниатюрный ломтик хлеба, покрытый разнообразной начинкой.

10

Чокос (txokos) – гастрономические клубы, возникшие в Доностии в XVII веке.

11

Доностия (Donostia) – баскское название Сан-Себастьяна.

12

Чаколи (txakoli) – белое сухое игристое вино. Изготавливается из винограда Hondarribi Zuri, произрастающего на побережье Бискайского залива близ Бильбао. Чаколи обладает лимонно-известковым ароматом, освежающим острым вкусом и пониженным содержанием алкоголя – 9–10 %.

13

Bacalao, changurro, chippirones – названия традиционных блюд баскской кухни.

14

Соломон Гуггенхайм – американский меценат еврейского происхождения, выходец из Швейцарии, основатель Музея современного искусства в Нью-Йорке и Бильбао. Создал фонд Гуггенхайма для поддержки современного искусства.

15

По неофициальным данным, итоговая сумма проектирования и строительства Музея Гуггенхайма составила 170 млн евро.

16

Пиперадо (piperado) – национальное баскское блюдо, готовится в цветах национального флага: белый лук, зелёный сладкий перец и красный перец эспелет с помидорами – всё обжаривается в оливковом масле и подаётся в качестве горячей закуски или гарнира к рыбе.

17

«Атлетик Бильбао» – Athletic Club de Bilbao – испанский футбольный клуб Высшей лиги из города Бильбао, основан в 1898 году. Один из самых титулованных клубов Испании.

18

Пауло Коэльо «Дневник мага» [эпилог].

19

Александр Зацепин, слова песни «Есть только миг» из кинофильма «Земля Санникова».

20

Buen camino! (испанский) – Доброго пути!

21

Официальная длина Camino Francés – 765 км, но в зависимости от ответвлений маршрута она может отличаться плюс-минус на 50 км.

22

Camino del Norte – Северный Путь, идущий вдоль Бискайского залива из Сан-Себастьяна, Camino Aragonés – Арагонский Путь из французского Лурда, Ruta del Ebro – из Таррагоны, Camino de Madrid – из Мадрида, Via de La Plata – Серебряный Путь из Севильи, Camino Portugués – Португальский Путь из Фаро и Сантарема, Camino Inglés – Английский Путь из Ла-Коруньи, Camino Sanabres – из Саморы, Camino Finisterra – с мыса Финистерре, Camino Mozárabe – из Гранады, Ruta de la Lana – из Куэнки, Camino de Levante – Левантийский Путь из Валенсии, Camino Catalán – Каталонский Путь из Барселоны, Camino Primitivo – из Овьедо.

23

Первый христианский путь – к гробнице святого Петра в Риме. Паломников, идущих этим путём, называют «ромейро», в качестве символа они избрали крест. Второй путь – к Гробу Господню в Иерусалиме. Идущие этой дорогой называют себя «пальмейро», пальмовая ветвь является их символом. Третий путь – Путь святого Иакова (по-испански Santiago). Паломников, идущих в Сантьяго-де-Компостела, называют «пилигримами», а их символ – ракушка морского гребешка «виейра».

24

Путь Сантьяго можно также преодолеть на велосипеде или верхом на лошади.

25

Креденсиаль (credencial) – временный паспорт пилигрима, заполняемый по мере прохождения Пути печатями. По завершении Камино на его основании выдаётся свидетельство – компостела (compostella).

26

Альберг (albergue) – приют для пилигримов. Бывают муниципальными – дотируемыми из муниципального бюджета; Ассоциации друзей Пути Сантьяго, работающей на donativo – добровольных пожертвованиях без фиксированной суммы; частными. В большинстве частных albergue есть приватные комнаты. Теоретически ночевать можно и в комфортабельных отелях, но при этом теряется дух паломничества, предполагающий определенные физические лишения ради укрепления духа.

27

Пелота (pelota) – баскская народная игра в мяч, прообраз сквоша. Игрок изо всех сил бросает жёсткий мяч диаметром 6,5 см рукой или бьёт по нему ракеткой-ловушкой (слегка изогнутой битой) в стену высотой 9 м. Соперник должен отбить мяч с воздуха или после одного удара о поверхность площадки размером 60 × 16 м.

28

Евангелие от Марка [1, 19–20].

29

В тот момент, когда пишутся эти строки, до очередного конца света – 21.12.2012 – остаётся 24 дня.

30

«Песнь о Роланде», в переложении В. Н. Марковой [Последний бой Роланда].

31

Эрнест Хемингуэй. «Фиеста. И восходит солнце» [глава 11].

32

Энсьерро (encierro) – традиционный пробег быков по улицам города, предшествующий корриде, во время ежегодного праздника Сан-Фермин в Памплоне.

33

Арена Торо (Plaza de Toros) – вторая по размеру в Испании и третья в мире арена для корриды, построена в 1922 году. Вмещает около 20 тыс. зрителей. Бычьи бои проводятся здесь только во время фиесты. В остальное время Арена Торро используется как концертная площадка, выставочный зал или ярмарочный павильон.

34

«Гран-отель де ла Перла» – старейшая гостиница Памплоны, построена в 1859 году.

35

Афисьонадо (aficionado) – страстный болельщик, увлекающийся боем быков.

36

Пётр Львович Вайль (1949–2009) – российский и американский журналист, писатель, ведущий и редактор на радио «Свобода». Член-основатель Академии русской современной словесности, один из родоначальников жанра travelogue – путевой публицистики. Лауреат нескольких литературных премий.

37

Кафе «Ирунья» (Café Iruña) – основанное в 1888 году в Памплоне первое кафе с электричеством, открытое в преддверии праздника Сан-Фермин. С тех пор является местом встреч для людей, увлекающихся энсьерро и корридой, а также поклонников творчества Хемингуэя.

38

Эрнест Хемингуэй «Фиеста. И восходит солнце» [глава 13].

39

Эрнест Хемингуэй «Старик и море». 2 июля 1961 года писатель покончил жизнь самоубийством, выстрелив из ружья себе в рот.

40

Buen hombre! (испанский) – Хороший человек!

41

Евангелие от Иоанна [2, 1–11].

42

Реконкиста (Reconquista) – длительный процесс (718–1492) отвоевания христианами – в основном испанцами, каталонцами и португальцами – земель на Пиренейском полуострове, захваченных маврскими эмиратами.

43

Эти слова короля Ромиро I записаны хроникёром того времени Педро Марсио.

44

Агаряне – народы, описанные в Библии, потомки Агари – рабыни-египтянки, служанки Сарры, ставшей наложницей Авраама и родившей ему сына Измаила. Агарь была изгнана из дома после рождения сына Сарры Исаака. А Измаил стал родоначальником арабских племён, называемых „измаильтянами“ или „агарянами“.

45

Мигель де Сервантес Сааведра «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» [часть 2, глава LVIII].

46

Бодега (bodega) – в Испании – винный погреб, лавка, винокурня, винодельческий подвал, используемый для производства и выдержки вин, а также их для дегустации.

47

Филлоксера (лат. Dactylosphaera vitifoliae) – вид насекомых из семейства Phylloxeridae, вредитель винограда, завезённый в Европу из Северной Америки в конце XIX века. Филлоксера нанесла серьёзный вред виноградникам Франции.

48

Denominación de Origen – вино географического происхождения (вино с наименованием по происхождению).

49

Denominación de Origen Calificada – квалифицированное/контролируемое вино географического происхождения (вино с признанным наименованием по происхождению).

50

Dónde está el servicio? (испанский) – Где здесь туалет?

51

Cuánto cuesta el pan? (испанский) – Сколько стоит хлеб?

52

Supermercado (испанский) – супермаркет.

53

Hola! Háy plazas libres en el albergue? (испанский) – Привет! Есть ли свободные места в приюте?

54

Perdón, el albergue está completo (испанский) – Простите, но все места заняты.

55

Пауло Коэльо «Дневник мага» [глава «Смерть»].

56

Парилья (parrilla) – решётка-гриль для жарения мяса, а также кафе, специализирующееся на блюдах, приготовленных на парилье.

57

Асадо (asado) – популярное блюдо из жареного мяса, распространённое в странах Латинской Америки. Обычно асадо готовят мужчины-асадоры на гриле, называемом «парилья».

58

Кальсада (calzada) – тракт, большая оживлённая дорога, наезженная, набитая ногами путников колея. От этого слова образовалось другое – «трактир» – место на большой дороге, где можно поесть и отдохнуть.

59

Кава (cava) – испанское игристое вино с использованием специальных сортов винограда, производимое в регионах Барселона, Таррагона, Херона, Сарагоса, Наварра, Валенсия, Бадахос и др.

60

Сангрия (sangría), от исп. sangre – кровь – слабоалкогольный напиток на основе красного вина с кусочками фруктов, сахаром, льдом, иногда в него добавляют цитрусовый сок, немного ликёра или бренди.

61

Карнесерия (carnicería) – мясная лавка; панадерия (panadería) – булочная; вердулерия (verdulería) – зеленная лавка.

62

Ortiga (испанский) – крапива.

63

Sopa de ajo (испанский) – чесночный суп, традиционное блюдо кастильских крестьян и пилигримов.

64

Рибера дель Дуэро (Ribera del Duero) – одно из самых престижных вин Испании. Вина, имеющие статус DO Ribera del Duero, производятся на территории Кастилии и Леона в провинциях Бургос, Сория, Вальядолид, Сеговия (большая часть виноградников сосредоточена на юге провинции Бургос).

65

Хиль де Силое – один из выдающихся скульпторов Испании, работал в 1486–1505 годах в стиле исабелино.

66

Ретабло (retablo) – от лат. retro – «за, позади» и tabula – «доска» – испанский вариант алтарного образа, возникший в XIV веке. Ретабло представляет собой архитектурно-декоративную композицию, включающую в себя архитектурное обрамление, фигурную и орнаментальную скульптуру и живописные изображения.

67

Эрготизм (Ergotism) – отравление, возникающее в результате употребления в пищу ржаного хлеба, заражённого грибком спорыньи. Основными симптомами заболевания являются: гангрена пальцев кистей и стоп, понос, тошнота, рвота, сильная головная боль, галлюцинации, конвульсии, чувство сильного жжения в поражённых конечностях. В Средние века эта болезнь называлась огневицей святого Антония. Считалось, что паломничество к гробнице святого помогает людям излечиться от этого недуга.

68

I have problem with my leg (англ.) – У меня проблема с ногой.

69

Одно из блаженств паломника – негласных правил пилигримов, идущих по Пути Сантьяго.

70

Ducha (испанский) – душ, servicio (испанский) – туалет, cocina (испанский) – кухня.

71

Пещеры в горах Атапуэрка (Atapuerca montañas) – место археологических исследований в районе города Бургос (Кастилия и Леон). В них обнаружены окаменелости и каменные орудия, многочисленные останки крупных млекопитающих и древних людей Homo antecessor, Homo heidelbergensis и Homo sapiens. Наиболее древние находки датированы около 1,2 млн лет. Объект Всемирного наследия ЮНЕСКО с 2000 года.

Альтамира (La cueva de Altamira) – пещера с полихромной каменной живописью эпохи верхнего палеолита. Находится около Сантильяна-дель-Мар (Кантабрия). Объект Всемирного наследия ЮНЕСКО с 1985 года.

Ла-Бастида (La Bastida) – самая древняя (2200 год до н. э.) крепость Европы, обнаруженная в Тотане (Мурсия) – уникальный комплекс укреплений бронзового века, сравнимый с минойскими дворцами Крита.

72

Аль-Мансур (настоящее имя – Мухаммед ибн Абдалла ибн Абу Амир) (939–1002) – выдающийся государственный деятель и военачальник мусульманской Испании, при котором Кордовский халифат достиг вершины своего могущества.

73

Мудехар (mudéjar) – (с арабск. «прирученный, домашний») – мусульманское население, которое оставалось на территории Пиренейского полуострова, отвоёванной испанскими христианами в ходе Реконкисты.

74

Мориски – (с арабск. «маленькие мавры», «мавританишки») – мусульмане Испании и Португалии, официально и, как правило, насильственно принявшие христианство, а также их потомки. Наряду с марранами – крещёными евреями – причислялись к низкостатусному сословию новых христиан.

75

«Книга Сунны и Шары мавров» – один из наиболее важных источников правовой культуры испанских мусульман – мудехаров XIII–XV веков. Книга была создана на территории Валенсии. В названии документа используются арабские слова: «Сунна» (священное предание мусульман) и «Шар» (корень слова «шариат»).

76

Мосарабы (mozárabes) – арабизированные, буквально «превратившиеся в арабов» – собирательное название для христиан романского происхождения, проживавших на территориях Пиренейского полуострова, находящихся под контролем мусульман (халифатов и султанатов, существовавших на полуострове с 781 по 1492 год). Многие из них, несмотря на приверженность христианству, переняли восточную атрибутику, жизненный уклад и владели арабским языком.

77

Святой Исидор, Исидор Севильский (San Isidoro de Sevilla) – архиепископ Севильи в вестготской Испании, основатель средневекового энциклопедизма. Компилятор мосарабского богослужебного обряда. В 1598 году был канонизирован. Исидор Севильский считается покровителем Интернета.

78

Платереско (plateresco – чеканный, узорчатый) – архитектурный стиль, занимающий господствующее положение в испанской культуре XVI века. Происхождение термина связывают с понятием «плоский» (плато), но более правильно объяснить его испанским platero – ювелирный, от plata – серебро. Стиль сложился на основе традиций средневекового испано-мавританского искусства, является испанским вариантом Ренессанса.

79

Сесина (cecina) – традиционное леонское блюдо – вяленое мясо. Чаще всего сесина готовится из конины.

80

Косидо марагато (cocido maragato) – традиционное леонское блюдо – густой суп из мяса нескольких сортов с овощами. Его главной особенностью является последовательность поедания: вначале мясо, затем горох и картофель, далее овощи, зелень и в конце выпивается бульон.

81

Пауло Коэльо «Алхимик» [эпилог].

82

Джон Фаулз «Дневники 1949–1965», часть 3 [Остров и Греция].

83

Ситар – струнный щипковый музыкальный инструмент, используемый для исполнения индийской классической музыки.

84

Бхаджаны – религиозное песнопение традиции бхакти в индуизме.

85

Ганеша – в индуизме бог мудрости и благополучия. Изображается в виде полного человека с головой слона и единственным бивнем. Один из наиболее известных и почитаемых богов индуистского пантеона.

86

Ашрам (санскр.) – обитель мудрецов и отшельников в Древней Индии, которая обычно располагалась в труднодоступной местности – в горах или в лесу. В современном контексте термин «ашрам» используется для обозначения духовной или религиозной общины, куда человек приходит для медитации, молитвы и духовного развития. Индийские ашрамы принимают людей независимо от их религии и национальности. В ашрамах действуют правила, обязательные для исполнения всеми его жителями.

87

Сева (санскр.) – служение. В контексте индуизма означает «самоотверженное, бескорыстное служение», добровольную работу на благо других.

88

Фригидарий (лат. frigidarium – холодная комната) – одно из помещений классических римских терм, предназначенное для охлаждения, оснащено бассейном.

89

No comprendo! (испанский) – Не понимаю!

90

Марагато (maragato) – народ, проживающий на севере Испании в провинции Леон, потомки североафриканских берберов, попавших на Пиренейский полуостров во время мавританского нашествия, традиционно занимались разведением мулов.

91

Менсия – сорт винограда, давший название вину, производимому в долине Эль-Бьерсо, провинция Леон. Предание гласит, что именно паломники принесли с собой первые саженцы этого винограда. Менсия – сорт-хамелеон, как никакой другой обладающий мистической способностью отражать в вине все особенности виноградника и ухода за лозой, проявляя при этом свойства то каберне-фран, то пино-нуар.

92

Ботало – старинное музыкальное приспособление, аналогичное колокольчику, на шее домашних животных (обычно крупного скота), звучащее под воздействием струй воздуха и служащее ориентиром для пастуха. Распространено в Галисии и Португалии.

93

Пальоса (palloza) – традиционный тип кельтского жилища, распространён на территории Галисии (в округе Сьерра-де-Анкарес) и Британии. Каменные дома круглого или овального сечения, высотой 4–5, диаметром 10–20 метров, покрыты конической крышей из соломы на деревянном каркасе. Раньше окна в доме отсутствовали вообще или имелось лишь одно небольшое оконное отверстие.

94

Тортилья (tortilla) – в испанском варианте представляет собой что-то среднее между омлетом и картофельной запеканкой. В ней обязательно присутствуют картофель и яйца, также могут добавляться овощи, сыр и чоризо.

95

Патена (лат. patena – блюдо) – в католической церкви латинского обряда – один из литургических сосудов, представляет собой блюдо с изображением сцен из Нового Завета, в котором подаётся гостия.

96

Корпорал (лат. corporale) – в католической церкви латинского обряда – квадратный плат, раскладываемый на алтаре в ходе Евхаристической литургии, на котором на всём её протяжении находятся патена с гостиями и чаша с вином для Евхаристии; как правило, сделан из полотна белого цвета.

97

Гостия (лат. hostia – жертва) – в католической церкви латинского обряда – евхаристический хлеб в виде маленькой лепёшки, выпекаемой из пресного теста, состоящего исключительно из муки и воды.

98

Суекос (zuecos) – специальная деревянная обувь галисийцев, используемая в дожди и распутицу. Как правило, надевается поверх обычной обуви.

99

Кодекс Каликстинос (лат. Codex Calixtinus) – испанская рукопись XII века, автором её считается папа Каликст II (отсюда и название). В Кодексе содержатся сведения о маршруте Пути Сантьяго, список приютов, описание обычаев местности и другая полезная информация для пилигримов. Первый известный экземпляр Кодекса хранится в соборе Святого Иакова в Сантьяго-де-Компостела и датируется 1150 годом.

100

Хорреос (horreos) – амбары, приподнятые над землёй, для хранения кукурузы, зерна и других припасов, распространены в Галисии.

101

Кеймада (quemada) – галисийский ритуал приготовления и распития напитка против ведьмовских чар, сопровождающийся заклинанием. Общий корень со словом «кеймадеро» (quemadero – сожжение) отсылает нас во времена инквизиции, когда на костре погибли тысячи женщин, обвинённых в колдовстве.

102

Орухо (orujo) – алкогольный напиток, традиционный для областей северо-запада Испании. Представляет собой продукт перегонки виноградной мезги после отжима в процессе изготовления вина. Содержание алкоголя от 40 до 60 %.

103

Пульпо (pulpo a la gallega) – галисийское блюдо из осьминога, приготовленное особым способом.

104

Албариньо (albariño) – сорт винограда, произрастающий в Галисии и на севере Португалии, давший название белому маслянистому вину с ярким, свежим фруктовым вкусом и ароматом свежескошенной травы. Традиционно албариньо подают к рыбе и морепродуктам.

105

Гайта (gaita gallega) – галисийская волынка, отличающаяся от других разновидностей этого инструмента аппликатурой и особым музыкальным строем.

106

Аутодафе (auto de fe) – в средневековой Испании торжественная религиозная церемония, включавшая в себя процессии, богослужение, выступление проповедников, публичное покаяние осуждённых еретиков и чтение их приговоров. Часто заканчивалась кемадеро (quemadero) – публичным сожжением на костре.

107

Мать Тереза «Цитаты и афоризмы».

108

Речь Аммы «О взаимопонимании и сотрудничестве между религиями» на церемонии вручения ежегодной межконфессиональной награды. Нью-Йорк, 2006 г.

109

Суфизм – древняя традиция духовного совершенствования, мистическое течение в исламе, одно из основных направлений классической арабо-мусульманской философии. Суфизм называют «школой внутреннего прозрения», «чистой сущностью всех религий».

110

Ибн Араби «Геммы мудрости».

111

Пинакль (от лат. pinnaculum – крылышко, щипец, конёк) – в романской и готической архитектуре – декоративная башенка, часто увенчиваемая остроконечным шпилем.

112

Матео (1150–1200) – испанский скульптор и архитектор, автор знаменитого портика Славы в кафедральном соборе Сантьяго-де-Компостела, считающегося одним из лучших романских сооружений на территории Испании.

113

Булла папы Льва XIII официально подтверждает принадлежность останков, хранящихся в подземелье кафедрального собора Сантьяго-де-Компостела, апостолу Иакову.

114

Пауло Коэльо «Дневник мага» [Вместо предисловия, или Двадцать лет спустя].

115

Федерико Гарсия Лорка «Сантьяго» (наивная баллада), перевод Инны Тыняновой.

Content

Алёна Даль
Хождение по Млечному Пути
Сборник

Хождение по Млечному пути Повесть

Пролог

Часть 1. Страна Басков

Случайное знакомство

История несуществующей страны

Баскская трапеза

Парон и «Атлетик Бильбао»

Сёрфингисты

Прощание с рыбаком

Часть 2. Наварра

Звёздный Путь Сантьяго

Пиренейский перевал

Песнь о Роланде

По следам Хемингуэя

Высота Прощения

Мост Королевы

Часть 3. Ла-Риоха

Вино и вера

Битва при Клавихо

Винные баталии, языковые барьеры

Тайна монастырского склепа

Поучительная встреча с дворником

Страх и бесстрашие

Бодега сеньора Морено

Часть 4. Кастилия

Старая Кастилия

Чесночный суп

История Эль Сида

Папамоскас – пожиратель мух

Танец Смерти

Рыцари дождливого образа

Часть 5. Леон

Встреча с человеком мира

Витамины с коллагеном

Хроника львиного города

Леонский калейдоскоп

Искусство странствий

Марагатос – «люди в чёрном»

Фонсебадонский крест

Ночь тамплиеров

Часть 6. Галисия

Затерянные в тумане

Галисийское Чудо

Дом Тишины

Школа странника

Пульпо и гайта

Вектор Пути

Небесный спектакль

Объятие Святого Иакова

Эпилог

Эпилог после эпилога

Рассказы

Борода

Альбина

Крылатая

Примечания