Наталья Николаевна Молодцева

Пять синих слив

Повести, рассказы

Берега вечности

Повесть

Долго не могла понять, когда у меня появилось чувство (ощущение?) дороги. Что оно было – можно не сомневаться. Иначе как бы я, житель срединной России, оказалась на Колыме – не по принуждению (слава Богу – эти времена уже миновали), а по доброй волюшке, да еще хвастаясь в письмах самым дорогим адресатам: «Ваш друг уехал в Магадан – снимите шляпу»… Иначе как бы меня с Колымы занесло потом в Якутию, а потом опять на самый Дальний Восток – на Сахалин…

Что удивительно – все эти края я умудрилась полюбить. Хотя поначалу…

Поначалу среди колымских сопок я задыхалась. О нет, не недавнее мрачное историческое прошлое края служило тому причиной (об этом тогда я думала – увы – меньше всего); причина была проста: привыкшая к среднерусской природе и ее спокойным ландшафтам, я натыкалась взглядом на сопки и, лишенная возможности скользить взглядом дальше, испытывала чувство несвободы, удушья. Пройдет немного времени, и я начну этими сопками восхищаться: какая непривычная красота, как стремительно – всего за пару недель – происходит здесь переход от зимы к весне, как упоителен запах молодой лиственницы, как сладка перезимовавшая под снегом брусника и голубика…

Якутия поначалу покажется еще более холодной, чем Колыма; здесь у меня родится дочка, и когда я буду, завернув в одеяло, вывозить ее на прогулку, сосед по семейному общежитию дядя Ваня каждый раз не преминет произнести вслед: «Хороший хозяин в такой мороз собаку на улицу не выгонит», а я везла коляску по центральной улице поселка алмазодобытчиков – Айхала, – и было нам с дочкой хорошо, весело, бодро…

Но все-таки тянуло увидеть еще и новые края! Да и обстоятельства жизни сложились так, что из Якутии пришлось уехать на Сахалин. Первое чувство было: ну уж это я полюбить никак не смогу, сколько можно менять свои привязанности?! Еще одну любовь сердце просто не вместит…

Вместило! Сахалинские сопки оказалось полюбить даже легче. Они были покрыты не только лиственницей, но и привычными, милыми сердцу елочками, тополями, березками. А местная экзотика – гигантские папоротники и лопухи – только добавляли чувству терпкости и шарма.

Мир бесконечен в своей красоте, – стало понятно в результате всех этих перемещений.

Однако красота не спасала от тоски.

Тоски по родине с маленькой буквы.

В каждый отпуск я летела домой как на крыльях. Каждый раз думала: вот доберусь до околицы родного села, Константиновки, упаду на землю, обниму ее и буду дышать и плакать…

Нет, конечно. Не падала – стеснялась. Да и встречающие родные обступали плотно…

А потом мы вернулись на материк (материком на восточном Севере называют все, что западнее Сибири). Но не в мою родную Мордовию, а на родину мужа, в края воронежские. Конечно же, семейная жизнь и работа не позволяли бывать в Константиновке часто, и мои свидания с родиной по-прежнему были редкими. И чувство это: обнять и плакать – по-прежнему не покидало меня…

А потом ни с того ни с сего стал сниться один и тот же сон: будто иду я берегом речки, небольшой и извилистой, и сердце полнится радостью узнавания. Словно каждый шажок приближает меня к самому дорогому, самому бесценному, что только может быть у человека.

Но ведь ничего дороже и роднее Константиновки для меня нет – расшифровывала я, проснувшись, свое сновидение. Значит, это она и должна быть там, впереди…

И вдруг однажды, когда наши дети стали уже взрослыми, мы с братом приехали – каждый из своего города – в родное село одновременно и одновременно же и дружно решили: съездим-ка еще и в Верхнюю Ладку!

Верхняя Ладка – родина мамы, бабушкина деревня. Маленькими мы часто туда ездили – мама с собой брала. О, эти поездки…

Чтобы попасть в бабушкину деревню, надо было вставать рано утром, идти на шоссейку (так мама называла большак) и голосовать попутным машинам. Пятнадцать километров – разве одолеть их маленьким ножкам?

Во времена нашего детства дорога – обычная проселочная – пролегала сразу за огородами. Она не была покрыта не только асфальтом, но даже щебенкой, и зимой, ранней весной и поздней осенью передвигаться по ней было сущим мучением. Но мы-то ездили к бабушке летом.

Ах, эта дорога… Две утрамбованных, накатанных колесами машин колеи гладки, как зеркало, и, как зеркало же, блестят. Если встать на них босыми ногами – ногам будет тепло и радостно, и захочется идти далеко-далеко…

Но мама с дороги гонит: вдруг машина, стой рядом. Или вон цветы в букет собирай.

Но зачем он мне, целый букет? Мне нужен один-единственный цветок. Я представления не имела о том, как он выглядит, но была уверена, что узнаю его. Почему? Да очень просто: потому, что он не будет похож ни на какой другой! Такой цветок есть, он растет в укромном местечке, куда люди не догадываются заглянуть. Или им просто некогда. А вот я не поленюсь, переберу пальчиками каждую травинку и – найду его!

Почему я уверена, что он есть? Не знаю. Почему уверена, что найти его должна именно я? Не знаю тоже…

– Машина! Ну, уж эта остановится…

Машина действительно останавливается. Мы забираемся в кузов (легковушки в нашем детстве были в редкость). Какие просторы открываются оттуда, с высоты! В груди возникает блаженное чувство восторга: вот сейчас за поворотом откроется такое… такое…

Хотела ли я каких-то открытий сейчас, в эту вот намечавшуюся с братом и мамой поездку? Отнюдь. Наоборот – если душа чего-то и жаждала, то только одного: пусть все повторится! Пусть все будет как тогда, в детстве, – и ничегошеньки больше не надо…

…Но все было не так, как мы того хотели.

Мы не сразу это почувствовали.

Сразу было только предвкушение счастья. Вчера перед сном я воображала эту минуту, эту картину: вот мы доезжаем по шоссейке до развилки дорог; повернешь направо – дорога приведет в Ладу, повернешь налево – попадешь в Верхнюю Ладку.

Верхняя Ладка – потому и Верхняя, что, чтобы увидеть ее, чтобы до нее добраться, надо прежде забраться на горушку. Это километра три-четыре от большака. Их мы преодолевали уже пешком. Три-четыре километра – это нам уже по силам, это уже можно и своими ножками.

Ах, какие блаженные это были минуты! Ласковое солнышко греет руки и плечи, ветерок шевелит и гладит наши волосы, а небо над головой такое высокое, и белые облака похожи на фей в пышных платьях… А цветы и травы пахнут так, что ты и себя воображаешь феей: дунь ветерок чуть сильнее – и ты улетишь к тем самым белым-белым облакам…

Теперь же, взрослыми, мы добираемся до бабушкиной деревни на машине брата. Жадно смотрим за окно: все ли там так, как было ТОГДА? Кажется – да. Майский день по-летнему тепел, небо распахнуто во всю ширину и глубь, белые облака застыли в сладкой истоме… Вот только ветерка в машине с капиталистическим названием «форд» мы не чувствуем; жаль, конечно, но вот уже, вот она – верхушка горы, сейчас мы выйдем наружу, и…

Там, внизу, в бабушкиной деревне, все было, на первый взгляд, как прежде: купы деревьев вдоль улиц, крыши домов. Есть среди них и тот, в котором нас всегда ласково и гостеприимно встречали…

Да, все как прежде. Даже трава под ногами – разливанным морем, и в ней уже можно найти и желтую кашку, и сиреневые часики, и синие васильки, и запах от нее такой, что кружится голова…

Отчего же чувство, что что-то все же не так? Чего все-таки не хватает?

Дороги. Туда, в детство, не было дороги. И не в каком-то там переносном смысле и значении, а в самом прямом, реальном: дорога оборвалась у кладбища.

Поначалу, впрочем, нас это вовсе не опечалило: мы и планировали зайти прежде всего сюда. А как иначе, если бабушка и дедушка давно уже здесь?

Кладбище (оно на самой макушке горушки – чтобы быть ближе к небу?..) тоже утопало в траве. Однако огороженные самыми разными оградками могилы были ухоженны. Вон возле одной из них сидит мужчина. Да как хорошо сидит – на крепкой лавочке, за крепким столом. Словно пришел к родителям в гости…

Мы не стали этому гостеванию мешать – поздоровались и прошли мимо.

А вот и дорогие нашему сердцу могилки…

На фотографии, что висит у нас в Константиновке, в родительском доме, бабушка и дед вместе. Здесь – каждый на своем месте. Только сейчас мне приходит в голову мысль: а ведь это, пожалуй, одна и та же фотография. Но там они – вместе, а здесь их разделили. Так сказать, в силу необходимости…

Когда я вернусь домой, я разыщу в одном из альбомов оригинал: небольшую фотографию, которая потом была увеличена – чтобы поместить на стену. И тут окажется, что на маленьком, еще не увеличенном снимке запечатлены, оказывается, не только бабушка и дед, но и их дети. Сыновей на фотографии нет, зато дочери – налицо: Даша, Анна, Мария.

Про дочерей, а также про то, почему на пожелтевшей карточке нет сыновей, потом. Сейчас – про бабушку с дедом.

Сколько раз я видела эту фотографию, столько раз удивлялась: этот бабушкин взгляд… Она смотрит на мир, как девочка – любопытно-вопрошающе. У дедушки взгляд совсем другой – из своего далека он глядит на нас строго, с прищуром, даже оценивающе, а в уголках рта заблудилась даже едва заметная усмешка. Что она означает: то, что фотографирование для него – пустое, зряшное дело, к которому не стоит относиться всерьез, или… пока я еще не знаю, что.

Зато по рассказам мамы мне известно другое: в день, когда бабушку пришли сватать, она… каталась на ледянке с горы. Потому что было ей, как считала мама, всего четырнадцать лет. Наверное, как посмотрела тогда Варенька на своих родителей, на своего жениха – любопытно-вопрощающе, – так и пронесла этот взгляд через всю жизнь. Получила ли она ответ хоть на один из своих вопросов?.. Не знаю. Вряд ли. Ведь спрашивала она только глазами. А люди и на произносимые вслух вопросы не всегда дают ответ…

Бабушка была смиренница (тоже мамино слово). Родители велели – пошла замуж. Встала к печи. К корыту. Пошла в огород и на колхозное поле. Мама рассказывает, что никогда никого из детей ничего делать бабушка не заставляла – все сама. Я однажды задумалась: горячей или хотя бы холодной воды из крана в ее доме не было. Посуду она мыла в тазике. Три раза в день: нагрей воды, помой, сполосни, протри… А сначала за водой сходи на родник… Еду готовила или в печи, или на загнетке печи – на таганке. А сначала наколи дров, растопи, потом поддерживай огонь. Это тебе не газ – повернул кран, и все дела.

И так – всю жизнь. А еще стирка, уборка, прополка немаленького огорода… А еще просо, рожь и свекла на колхозных полях. Где она брала на все терпения и сил?!

Кроме трех девочек, бабушка родила еще трех парней (и еще трое ребятишек умерли от болезней в младенчестве). И ни разу супруг не только не отвозил ее в роддом, но и бабку-повитуху в дом не приглашал. Бабушка рожала, как и дела делала – сама. «Уйдет в чулан, постелет соломки, покроет ее ряднинкой. Глядишь – через какое-то время выходит со сверточком в руках. Полежит немного – и опять к печи»…

Дедушка же… о, дедушка… На фотографии супругам уже много лет, однако сколько силы (энергии – говорят сейчас) в дедушкином взгляде! А черты лица? Прямой, чисто славянский, с широкими раскрыльями, нос, высокий лоб, брови – вразлет… Возраст выдает разве что окладистая – лопатой – борода. Но и та ему удивительно к лицу. «Бабы на него липли, как мухи на мед. Он мало того что красивый – грамотный был, умный»…

Вечером дед приходил домой, и смиренница-бабушка не спрашивала, где он там задержался. «Варенька, подавай ужинать!» И бабушка спешила к столу.

Теперь дедушка находится при бабушке неотлучно. Ужинать не просит…

«Да как же я по вас соскучилась! Да берите уж меня к себе! И простите, простите меня, дуру неразумную: только сейчас поняла, как больно, когда огорчают дети. А мы вас разве не огорчали?»…

Мама плачет, мы с братом стоим молча. День так хорош, что скорби у нас не получается. Я оправдываю себя тем, что бабушка с дедушкой не обидятся на нас. Разве когда обижались или – обижали? Ну, дед еще мог погрозить: «Где моя большая рукавица?» Рукавица у него была по руке – то есть, как и борода, с лопату, и мы, конечно, побаивались ее. Тем более что знали: все в доме делается по дедушкиному слову. И если он решится пустить рукавицу в ход – бабушка нам не защита. Не помню, однако, чтобы дело доходило до этого. Сама же бабушка… Помню только одно ее досадливое восклицание: если кому случалось намочить штаны, она с горечью произносила: «Озеро глубоко, до каких пор прудить будешь?» Других «ругательств» память не сохранила.

Зато хорошо сохранила другое. Мы приезжали – и она выставляла на стол пироги, лапшевник, печенные в печке и оттого особенно вкусные яйца. Попыхивал дымком ведерный самовар – как уютно булькал кипяток в подставленные стаканы! Как хорошо, дружно сидели за столом взрослые – дома, случалось, ругались насмерть, а здесь – смирные да благостные.

…Вот кресты. Вот могилы. Отчего же чувство, что они и сейчас нас ждут – там, в деревне?

Скорее, скорее в деревню!

Назад мы опять идем мимо сидящего у родительских могил мужчины. По его лицу видно, что он уже утолил первую жажду общения с ними и готов озаботиться нашими делами. «В деревню? Так вы здесь не проедете. Вам лучше бы в объезд и заехать с другого конца».

Как не проедем? Всегда проезжали, всегда заезжали именно с этой стороны: сначала по улице, два порядка которой стоят вдоль оврага, по обеим его сторонам; в конце поворачиваем на свою, вернее, бабушкину улицу. На ней – всего один порядок. На месте другого – сады. В саду у каждого – свой подвал. В его прохладной темноте стоят лари с зерном, с мукой, да мало ли с чем еще, что надо держать именно в прохладе. Как любили мы в детстве забираться в эти подвалы! Зайдешь – тебя обдаст холодом, а заберешься под одеяло (летом в подвале коротали обеденный сон, скрываясь от жары) – сразу тепло и уютно… Нет, мужчина, видно, не знает всего этого, ошибается, что-то путает…

И мы поехали по едва угадываемой в траве колее. Машина петляла, то и дело соскальзывая в замаскированные травой ямины и колдобины, но все-таки продвигалась вперед. Вот и улица с двумя порядками. В детстве сюда мы ходили редко; может быть, потому, что боялись оврага? Мало ли что могло таиться в его таинственной глубине… Этим я поначалу и объяснила возникшее в груди странное чувство. Странность заключалась в том, что дома, мимо которых мы ехали, показались мне… неживыми. Никто не ходил по двору – ни курица, ни собака, ни кошка. Ниоткуда не раздавалось ни звука – ни лая, ни петушиного крика, ни человечьего голоса. Глухая, вязкая тишина. Как в фильмах Тарковского. Да и то – там хоть вода иногда прожурчит, капля капнет, подчеркивая глубину безмолвия. Здесь – ничего…

Доехали до конца. Сердце, несмотря ни на что, замерло в предвкушении счастья: сейчас, сейчас будем сворачивать на свою улицу…

Однако там, где она должна начаться, не было уже даже намека на колею. Зато трава стояла глухой стеной. Брат остановил машину и задумчиво произнес:

– Пойду посмотрю дорогу.

Вернулся он буквально через минуту. И сказал, как нам показалось, чушь:

– Дальше ехать нельзя. Там болото – увязнем.

Болото? Какое может быть болото на бабушкиной улице, если его там никогда не было?!

Мы постояли какое-то время, привыкая к невозможному. Наконец брат принял решение:

– Придется возвращаться к могилам. И ехать в объезд.

Мужчина по-прежнему сидел на скамейке возле родительских могил, и нам было стыдно встречаться с ним глазами: вот не поверили, а все оказалось так, как он говорил…

Полевая дорога действительно оказалась проезжей – машина бойко бежала, оставляя позади себя густой шлейф пыли. Мама горевала: «Говорили мне, что только три человека на всю деревню остались: дачник с женой да Дуся. Не верила!» Не верили и мы. Мы так хотели, чтобы бабушкина деревня была обитаемой! А дядя Федя на деревянной ноге? Одна нога у него нормальная, как у всех, а другую он потерял на войне; вместо нее к култышке (она начиналась от колена) привязана не им ли самим сделанная из дерева нога. Он так и ходил: ступая сначала здоровой, потом подтягивая к ней деревянную ногу. Дядя Федя держал пчел: в его саду стояли ульи с маленькими крылатыми тварями, которых мы страсть как боялись и которые – случалось – жалили нас прямо в физиономии или открытые части рук. И уж какую боль тогда приходилось терпеть! Зато и медком пчеловод нас угощал. Ах, какой неповторимый вкус был у этого меда! Редко видевшие конфетки, мы испытывали блаженство, вкушая в вишневом саду дяди Феди густую янтарную сладость…

А жена дяди Феди – Фрося-большая (в деревне была еще Фрося-маленькая, но я ее почему-то запомнила меньше – наверное, потому, что она жила дальше по улице, куда нам не всегда разрешали ходить), жена дяди Феди Фрося-большая частенько угощала нас пирогами. Она и впрямь была большая: широка в плечах и бедрах, с крепкими руками, ростом только чуть пониже супруга. Другой жены при инвалиде-муже, казалось, и быть не могло…

А бабушкины соседи – тетя Катя и дед Никита? Она – маленькая, сухонькая, со слабым голоском, а он – могучий, как наш дед Антон, только борода – белая…

Мы понимали, конечно, что все эти люди уже давно лежат там, где и наши дедушка с бабушкой, но душа жаждала чуда.

И оно, кажется, произошло…

Сколько слов затратила одна из моих продвинутых подруг, чтобы растолковать: время – не в земном, а в космическом значении и измерении – не имеет линейной протяженности; прошлое, настоящее, будущее существуют одновременно, здесь и сейчас. Я ничегошеньки не понимала. Добросовестно напрягала мозги и… ничего не могла сложить. Как это – одновременно?! Все имеет начало и конец. Каждое событие протяженно во времени. Например, люди – рождаются, живут, уходят. В вечность. Насовсем. И тут уж кричи не кричи, зови не зови…

Отчего же в этой поездке мне стало казаться, причем самым обычным, самым прозаическим образом, что мы все – и живущие, и ушедшие – вместе?

Возможно, это чувство появилось у меня еще на кладбище, где нашим глазам предстала такая картина: тополя, посаженные возле могил дедушки и бабушки, вросли в железную плоть загородки, поднялись над ней и ушли макушками в небо, соединив собой две стихии: земную и небесную. Глаза невольно скользили по стволам туда – вверх, ввысь, а вслед за ними ввысь устремлялась и душа. И что-то такое в душе происходило, от чего они, ушедшие, стали вдруг так близки…

Но вот, наконец, мы и на бабушкиной улице. В самом ее начале.

Почему брат опять остановил машину?

– Выгружайся. Приехали.

– Почему? – недоумеваю я. – До бабушкиного дома еще далеко.

– Ты видишь, какая трава? Бампер снесем.

И мы вышли в траву.

Сколько раз я рисовала в воображении и эту картину: приезжаем в бабушкину деревню, и я бегу за огороды – вот где трава так трава! Когда-то я в ней утопала с головой, даже страшно становилось: а вдруг заплутаюсь, и меня не найдут?! Но сейчас-то, сейчас она мне будет просто по колени. И пойду я по ней уже без страха, а только испытывая радость, а потом упаду и буду смотреть в небо…

И вот оказалось, что трава – это не всегда хорошо. Одно дело, когда она за огородами. Но когда она поглотила собой проселочную дорогу, да что дорогу – всю улицу… когда мешает идти, настойчиво цепляясь за ноги…

Мы шли, преодолевая это сопротивление. Мама недоумевала:

– Господи, да по родной ли улице я иду? Бывало, мы здесь не ходили – летали…

Все было не так, но я говорила себе: подожди, вот сейчас придем к бабушкиному дому. Зайдем во двор… Помнишь, ты бегала там когда-то в розовой кофте?

Ах, эта розовая кофта! Было ли для меня в детстве что-то более красивое, чем она?!

Кофта принадлежала старшей маминой сестре и бабушкиной дочери – Марии. Тетенька – так называли ее мы, дети. Тетенька была рукодельницей – пожалуй, только она одна из трех сестер умела хорошо шить, и кофту (слова «блузка» мы тогда не знали), как и все другие свои наряды, сшила своими руками. Кофта была ни с чем не сравнимым чудом: из невесомого легкого шелка (все наши платья были ситцевыми, в лучшем случае – штапельными), а главное – празднично яркого – розового – цвета. Как только мы приезжали к бабушке, я шептала маме на ухо: «Скажи ей – пусть даст поносить».

Мама говорила. Тетенька охотно снимала кофту и надевала другую:

– На уж, пофорси.

Я тоже совершала обряд переодевания, по ходу его превращаясь из деревенской девочки в барыню, принцессу, королеву – кто там еще мог носить такой роскошный наряд?!

Взрослые смотрели, улыбаясь…

Тетенька была горбатенькой. В детстве она упала, поскользнувшись на льду. Ну, упала и упала, боль пройдет, – рассудили все. И она прошла, конечно. Только на месте ушиба стал расти горбик.

Бабушка сильно переживала, а тетеньку ее горбик, похоже, никогда не смущал. С детства и посейчас помню: там, где появлялась тетенька, там появлялось солнышко. Что мама, что другая сестра – Даша (Дашенька – звали ее в семье) – были сдержанными и на слова, и на чувства, а тетенька всегда находила повод для шутки и смеха. Помню праздники, когда к нам съезжались гости. На столе – пироги и всякое другое угощение, мужики уже «разговелись», ведут разговор об урожае, погоде и политике, но… чего-то все-таки не хватает в застолье. Но вот открывается дверь, заходит тетенька. И сразу становится понятно, чего: веселого, ласкового, беззаботного голоса ее, без которого праздник – не праздник! Ни единого словечка не помню из того, что она говорила, но вот эту интонацию, эту доброжелательность, эту любовь ко всем сидящим за столом – разве можно забыть?..

Тетенькин горбик, похоже, не смущал не только ее саму. Мама рассказывает, что за няней (старшая дочь в семье для всех остальных детей всегда была няней) ухаживали самые видные деревенские парни. Но замуж она вышла не за своего, деревенского, а по месту работы.

Работать, как и жить, тетенька устроилась в райцентре, где была швейная мастерская.

Я помню, кажется, все домики, в которых она жила. Почему «домики», а не «домик»? Потому что тетенька время от времени их меняла. Сдается мне, что таким образом она стремилась, как принято теперь говорить, переменить свою жизнь к лучшему. А может быть, так проявлялась неуемность ее натуры. Как бы то ни было – только с переменой места в тетенькиной жизни мало что менялось: новый домик оказывался таким же маленьким, чаще всего это была даже половина домика, с двумя крошечными комнатами. Правда, тетенька умела их сделать уютными и красивыми. На окнах у нее всегда красовались выбитые занавески. Переход из одной комнатки в другую совершался через занавесь с непривычными для нашего сельского быта кистями. Кровать была застелена ярким цветастым покрывалом…

Однако я собиралась рассказать о тетенькином замужестве. Замуж она вышла за высокого, красивого парня, работавшего сапожником в комбинате бытового обслуживания, к которому относилась ее швейная мастерская. С началом войны мужа забрали на фронт. Уже без него тетенька родила сына, который со временем тоже стал высоким, красивым парнем. А отец…

С войны он вернулся. Но семейную жизнь начал уже с другой женщиной. Видно, нашептал кто-то: ты вон какой молодец, а она…

Через полтора года кто-то привез в деревню весть: Марусин-то муж, который завел другую семью, того… повесился… Почему? Отчего? Точного ответа не знал никто. Я же была уверена всегда: да потому, что нашу тетеньку не смог забыть!..

Оставшись уже не только на годы войны, но и насовсем одна, тетенька по-прежнему продолжала работать в швейной мастерской. А сын, Вова, все детство прожил у бабушки с дедушкой.

Это он рвал нам черемуху…

Черемуха и малина – сейчас я их увижу! Пусть улица заросла травой, но с черемухой ей не справиться! Черемуховое дерево росло в огороде и было таким высоким, что никто из взрослых тогда, в нашем детстве, и не помышлял забираться на него. Когда поспевали ягоды, посылали Вову; он срывал пахучие кисти прямо с веткой («буду я вам с ягодами возиться…»), и мы ели черемуху, сидя на крыльце, упиваясь ее необычным вкусом (дома у нас черемухи не было) и ароматом.

Неподалеку от черемухи стояла бабушкина баня. Когда мы приезжали в гости, она непременно топилась, и мылись в ней по очереди: сначала женщины, потом мужчины. Помню – мама напарит, набьет тебя веником, станет так жарко, что сил нет терпеть, и ты выбегаешь наружу – остыть. А здесь, на улице, пахнет все той же черемухой, малиной, прямо у тропинки теснится крапива, и ты, конечно, непременно заденешь за нее рукой или ногой и принимаешься тереть слюной обожженное место…

После бани бабы (так они называют себя сами) сидят в доме (теперь моются мужики) благостные, разморенные. Мама чешет волосы большим деревянным гребнем (у нас дома такого нет, у бабушки – есть), няня Даша просто сидит, отдыхая и дожидаясь своей очереди расчесать голову бабушкиным гребнем. Неутомимая тетенька собирает на стол. Сестры тихонько переговариваются, в доме вовсю звенит сверчок, а бабушка… Бабушка уже пьет чай. Честно сказать, я не понимала, зачем его надо пить – уж очень хотелось спать. Но бабушка сидит за столом, чинно держит блюдечко рукой и шумно прихлебывает чай с малиной…

О, эта малина! Нигде, никогда не ела я больше такой сладкой малины! Мы, дети, приехав к бабушке, забирались в ее заросли и готовы были пропадать там весь день до вечера, отчего взрослые вынуждены были пускаться на хитрости. «А медведь-то… Видали – медведь с той стороны в малинник зашел?» – слышу и посейчас тети-Дашин голос.

Тетя Даша, в отличие от сестер Марии и Анны, нашей мамы, вышедшей замуж в другое село, никогда из родной деревни не уезжала. Вернее, так: она тоже вышла замуж в соседнее село, но прожила там недолго, убежала от мужа-пьянчуги назад в родительский дом. Через какое-то время вышла замуж опять – за своего, деревенского. Они с дядей Шурой поставили собственный дом, и стоял он на той же улице, что и родительский, но все им на новом месте казалось не так: и огород не такой, и малина плохо растет, а уж черемуха вовсе приживаться не хочет… Дело кончилось тем, что дом свой они… разобрали и перенесли на место родительского.

Конечно, все было не так просто. К этому привела целая цепь событий: умер дедушка, а старенькая, больная бабушка уже не могла жить одна в старом, обветшавшем доме. Но дочь и зять могли ведь просто забрать бабушку к себе. Однако супругам, и прежде всего тете Даше, захотелось вернуться на место, где она родилась и выросла и где прошла жизнь ее матери и отца.

…Они и сейчас вместе: отплакав на родительских могилках, мама пошла к Дашеньке – вместе с мужем дядей Шурой они покоятся рядом, по соседству.

…Прошли дом дяди Феди и Фроси-большой. Вот уже дом бабушкиных соседей – слабоголосой тетки Кати и белобородого деда Никиты. Сейчас, сейчас мы зайдем на НАШ двор…

Потрясение было, пожалуй, даже сильнее, чем от преградившего путь болота. Двор был диким. Двор – по колено – тоже зарос травой. Трава «съела» тропки в хлев и на огород, в ней утонули стоящие у загородки старенькие стул и табуретка. А уж как буйно она разрослась в огороде, на некогда возделываемой земле! Какая там малина – трава, кругом одна трава! И я с благоговением вспоминала ее? Мечтала в нее упасть и смотреть в небо? Да она – прожорливая, бесчувственная тварь, способная проглотить и перемолоть все: стулья, дома, малину, черемуху. Память…

Дом был закрыт (мы и знали, что будет закрыт: Дашенькины дети давно живут в городе).

Мы знали, что никто нас не встретит.

Но чтобы все было вот ТАК…

И если уж нам с братом, когда-то приезжавшим сюда только в гости, настолько не по себе, то что должна чувствовать сейчас мама?

Мама ходит и ходит по двору, будто что потеряла и надеется потерянное найти.

…В первый раз она уехала из родной деревни не по своей воле. В первый же год войны ее вместе с подружкой – Феней – увезли в Саров, чтобы обучать слесарному да токарному делу. До сих пор никуда из деревни она не уезжала, разве что в Ладу, на родину своей мамы. Ну так Лада – дело привычное: там она с братом училась и жила до седьмого класса (в Верхней Ладке была только начальная школа). А тут надо ехать за тысячу верст (сколько их было на самом деле, она не знала и знать не хотела; если ехать на поезде, да не одни сутки, – это, по ее представлениям, было краем света и составляло не менее тысячи верст). Но деться было некуда. Да и понимала она, что мужики на войне, что надо кому-то делать за них их мужскую работу. Только вот поделать с собой ничего не могла: мужицкие профессии не хотели ей поддаваться. И домой хотелось – невмоготу. Родная деревня снилась ей по ночам: вот приходят они, девчонки, с поля, где пололи просо, и она говорит себе: все, никуда больше сегодня не пойду, отосплюсь. Но заиграла на улице гармонь – и куда девалась усталость: ноги сами бежали на улицу… Феня, подружка, была такой же. И что же они задумали? Когда курсы, с грехом пополам, были закончены и посадили их в поезд, чтобы везти еще дальше, к месту работы, на Урал, – решили они с Феней сбежать. Пошли будто бы в туалет, а сами – шмыг из вагона на платформу и – дай бог ноги…

Домой добирались недели две, не меньше. Шли ночью, крадучись, а днем отсыпались в стогах соломы. Потом еще и дома боялись – а ну как арестуют по военному времени.

Вместо ареста их снова увезли – на этот раз валить лес. До осени девчонки пластались на лесоповале – и сбежали опять: домой тянуло, как магнитом, и ничего с этим поделать они не могли.

В третий раз наша будущая мама уехала из дома уже по своей воле: написала заявление в педучилище. Рассудила так: все одно из деревни куда-нибудь опять заберут, так уж лучше куда поближе, да выучиться на учительницу, да приехать работать в родную деревню…

И все получилось, как она рассудила: училась не за тридевять земель – в Ичалках, всего-то в полутора десятках километров от Верхней Ладки; кончив училище, стала учительницей начальных классов. Вот только работать ее направили не в родную деревню, а в Константиновку – село в соседнем районе (но опять же – не за тридевять земель!). Здесь она вышла замуж. Здесь мы с братом появились на свет. Отсюда мы и ездили в детстве к дедушке с бабушкой. Мы с мамой. И еще вопрос, кто больше рвался в эти поездки – мы или она.

Взять хотя бы и эту нашу поездку: каждое лето мама просила: «Давайте съездим в деревню», а мы ссылались то на усталость, то на то, что отпуск только начался, а потом на то, что уже кончается…

Сегодня утром она встала и решительно сказала: едем. Я, хоть и настроена была на поездку, опять попробовала оттянуть момент: «Да подождите, дайте от поезда отдохнуть». Мама ничего в ответ не сказала, просто села на табуретку и стала ждать. Я подумала-подумала, еще раз посмотрела на нее и стала собираться.

Я тоже хожу по двору и тоже будто чего-то ищу… И вдруг явственно вспоминаю свой сон: я иду по берегу неширокой и извилистой речки, иду и чувствую, что скоро, совсем скоро увижу что-то очень дорогое и радостное для меня. То, что согреет душу и сердце. И это будет… нет, не Константиновка. Это будет что-то такое, что я долго помнила и знала, но потом почему-то забыла. А надо, ох как надо вспомнить…

Озеро! Я понимаю вдруг, что именно я должна увидеть: озеро. Это оно маячило во сне, но мне почему-то никак не удавалось до него добраться, а сейчас оно совсем рядом – надо только завернуть за соседний дом и пойти по тропке туда, где кончается соседский огород. Сначала на пути встретится родник. Вот ведь как: в городе, где я теперь живу, за родниковой водой надо ехать несколько километров, а тут прозрачная, не испорченная железом и ржавчиной, целебная вода – рядом. Пейте, люди!

Некому стало пить…

С родником я, конечно, поздороваюсь. И пойду дальше. К нему, к озеру, куда в детстве мы часто бегали купаться и… надо ли рассказывать, какое неизъяснимое блаженство испытывали при этом?

…А однажды я пришла сюда в предвечернюю пору одна. Если одна – значит, уже ходила в школу. И скорее всего, класс в третий-четвертый. Уже была изношена розовая кофта. Привычно сбросила ситцевое платье, вошла в воду и поплыла. Наверное, поначалу я никуда не смотрела: ни вверх, ни вниз, ни по сторонам. Плыла себе да плыла, наслаждаясь особым вечерним состоянием воды и воздуха – они были одинаково теплыми, одинаково ласковыми. Много позже, будучи уже взрослой и научившейся всему находить причины, в «Розе мира» у Даниила Андреева я найду такое объяснение этому феномену: оказывается, именно в это время суток – вечером – небесные силы (стихиали – называет их Андреев) бывают особенно добрыми к человеку. В чем я не раз убеждалась и сама: если выходить на вечернюю прогулку, когда день уже начинает меркнуть, но до темноты еще далеко, – вокруг тебя возникает совершенно необычная аура: воздух становится особенно легким и ласковым, а с неба нисходит благодать – другое слово не способно передать чувство, которое возникает в благодарной душе в эти минуты.

Но тогда, в золотом своем детстве, ничего этого я не знала, плыла себе да плыла, ощущая каждой клеточкой ласку воды и воздуха. И вдруг…

Я посмотрела вниз, в воду перед собой, и обмерла от ужаса: внизу я увидела… такое же небо и облака, как и над моей головой. Но страшно было не это. Страшно было то, что до них было так же отчаянно далеко!

Я чувствовала себя плывущей между двумя безднами. Одна бездна – вверху, другая – внизу. И я между ними такая маленькая… такая… да меня почти нет! Еще секунда – и я утону, растворюсь в этих безднах окончательно! Они меня проглотят, как птичка глотает комара…

Нет, нет, не хочу! Я должна скорее найти точку опоры! Я должна скорее плыть к берегу!

И я поплыла, задыхаясь от ужаса, отчаянно взмахивая руками.

И когда вышла, наконец, на твердую, надежную кромку берега, мир в ту же секунду обрел обычные, спокойные очертания: бездна внизу исчезла. А та, что была над головой – она привычна, она не страшна.

Под ногами снова была земля – упругая, теплая, дарящая чувство надежности и защищенности от сквозняка беспредельности.

Наверное, именно тогда – впервые – мир явил мне свою бесконечность.

И я испугалась.

Тогда я еще не знала, что такую же беспредельность может таить в себе человеческая судьба.

Конечно же, о пережитом я никому ничего не сказала. Да и кому я могла сказать? Взрослые были заняты своими взрослыми делами (чем накормить, во что одеть – ах, какие скучные, какие несерьезные это дела!). Бабушка… Бабушка, казалось мне, меньше всего могла развеять мой страх и разрешить неразрешимые вопросы. На малограмотную бабушку я поглядывала с высоты своего школьного образования и с течением времени только сильнее утверждалась в мысли, что ее понимание жизни безнадежно устарело. Что она читала в этой своей жизни? Только Библию. Чем была занята? Только домашними делами – с утра до вечера.

Впрочем, было у нее еще одно занятие, которое она считала безусловно важным: если нечаянно проснуться рано утром, всегда и непременно увидишь бабушку стоящей на коленях – она молится. И день свой она заканчивала тем же.

Об этом мы постоянно спорили. Вернее, мы не спорили никогда: смиренница-бабушка не вступала в противоречия даже с внуками. Поэтому вернее будет сказать так: мы с бабушкой вели постоянный, нескончаемый диалог. И иногда своим тихим голосом (тихим – вовсе не значит «слабым», в голосе бабушки ненавязчиво, но четко звучала явственно твердая нотка), иногда своим тихим голосом она говорила такое, что я почему-то помню до сих пор…

– Бабушка, а ты знаешь, что Гагарин летал в космос? И никакого Бога там не видел.

Бабушка молчит. Я уверена, что возразить ей нечего! Но она неожиданно спрашивает:

– А ты там была с ним, с Гагариным?

– Ну, бабушка…

– Ну вот, не была, а говоришь.

– Но ведь об этом написано во всех газетах!

– А им что – всегда можно верить, твоим газетам?

Моим, конечно, моим… Моей профессией станет как раз газетная работа, и при всей любви к ней жизнь заставит меня не раз и не два убеждаться, что – да – не всегда дорогим моему сердцу газетам можно верить.

Но это сейчас я так думаю, а тогда… Тогда я даже не считала нужным продолжать с бабушкой диалог. «Но ты, ты-то тоже не была – и значит, ничего доказать не можешь!» – мысленно возражала я бабушке. Мы думаем каждая свои мысли – до следующего раза.

Следующий раз был таким: сижу, учу стихотворение:

Да, были люди в наше время,

Не то, что нынешнее племя:

Богатыри – не вы!

Плохая им досталась доля,

Не многие вернулись с поля…

Не будь на то Господня воля —

Не отдали б Москвы…

– Ну вот, а ты говоришь – Бога нет, – раздается за моей спиной тихий бабушкин голос.

– Когда он жил, Лермонтов? – уверенно (самоуверенно?) возражаю я бабушке. – Тогда люди имели неправильное представление о мире. Тогда Гагарин еще не летал.

Теперь же я спрашиваю себя: а может, как раз-то бабушка имела более разумное представление не только о газетах, но и о так занимавшем меня вопросе об устройстве мира? О самой вечности?

Мама рассказывает: когда дедушка заболел и всем стало понятно, что от болезни он уже не оправится, бабушка сказала ему:

– Что же ты про Бога не вспомнишь, ведь тебе скоро представать перед Ним.

Она верила (знала?), что смертью человеческая жизнь не заканчивается?..

Похоже, дедушка ее убеждение разделял. Потому что ответил так:

– Знаю: много грешен. Но ведь мы своим детям прощаем все. А мы – Его дети…

Дедушке было что прощать. И пора уже, пора переходить к рассказу об их сыновьях.

Сыновей у бабушки с дедушкой тоже было трое. Николай, Алексей, Василий.

Двух первых я никогда не видала. Их унесла война. А я родилась позже.

Бабушку про них я тоже никогда не спрашивала. О, как прав был мой любимый писатель, когда говорил: «…Нас, стариков, разделяет от молодых завеса прошлого, которая так висит, как бывает кисейная занавеска в комнате. От нас изнутри к ним наружу видно, а от них к нам в комнату ничего видеть нельзя». Тогда я была в возрасте, когда «в комнату ничего видеть нельзя». Потому что своя, начинающаяся жизнь занимательней и интересней всего остального…

И поэтому все, чем я располагаю – это, опять же, рассказы мамы. «Алексей был как девочка – мыл полы, посуду. Мы пока-то сообразили, что маме надо помогать, а он делал это с малых лет, без всякого с ее стороны принуждения. А потом Лешенька вырос. И пошел однажды в карты играть. Тятя его за этим делом застал да так отругал! Алексей же так обиделся, что ушел из дома. Мало того – из деревни уехал. Потом уж нам сказали, что видели его в Нижнем. Мама с тятей поехали туда. Нашли. Только Алексей домой возвращаться не захотел. И на войну его забрали оттуда, из Нижнего…

А Николя у нас был талант. Играл на гармони. Рисовал – у него получались даже портреты. Обувку умел хорошо чинить. Он бы и новую шил, да где денег на материал возьмешь? Вот как война началась, его и забрали в Москву – на обувные работы. Домой он писал: „Живу хорошо, кормят нормально“. А потом получаем письмо уже не от него, а от неизвестного нам человека: „Ваш сын и брат заболел и умер“. Мама забралась на печь и неделю пролежала с температурой под сорок…»

Однажды, в очередной раз рассматривая фотографии (их и в альбомах, и просто в бумажных конвертах в бабушкином доме хранится множество), я увидела на одном из снимков незнакомого молодого мужчину. «Кто это?» «Да это Николя и есть».

Умное, тонкое, интеллигентное лицо с преобладанием бабушкиных черт. Но губы сжаты по-мужски твердо. И лоб высокий, как у отца.

Фотография была прислана из Москвы. На обратной стороне – дата: 26 мая 1943 года. Видимо, Николя уже болел – глаза смотрят печально. Видимо, он все понимал относительно своего ближайшего будущего, осознавал, что эта фотография – прощальная. Потому и обычные на обратной стороне слова – «На долгую и добрую память» – читаются в их прямом смысле, как последнее волеизъявление.

И в то же время в глазах бабушкиного сына и моего дяди горит огонь: огонь молодой, многообещающей жизни! Если бы он вернулся с войны – кем бы он эту жизнь прожил? Художником? Просто хорошим сапожным мастером? Одно можно сказать наверняка: никого никогда он не смог бы обидеть. Люди с такими глазами призваны нести в мир свет и любовь…

Алексей же… Каких разных сыновей нарожала ты, бабушка! Непокорный Алексей после первой ссоры с отцом в деревню, оказывается, все-таки приезжал! Во время войны. На побывку. И умудрился поссориться с отцом опять…

Здесь я должна признаться вот в чем: о некоторых эпизодах из жизни своих навсегда оставшихся молодыми дядьев я рассказала в одном из своих рассказов. В том числе – и о том, как Алексей приезжал с фронта домой. Там, в рассказе, я нашла-придумала его ссоре с отцом объяснение, возможно, очень близкое к истине: страдание (война – разве не страдание?) не только возвышает, но порой и ожесточает человеческую душу. А вот как было на самом деле? Возможно, именно так. А возможно, здесь был извечный конфликт отцов и детей: выросший старший сын захотел жить по своей, а не отцовой воле. А уж воля у дедушки была…

Мама рассказывает: в войну вся деревня жила впроголодь, но дедушка… дедушка-то ведь работал колхозным завхозом! А на складе всегда хранилось что-нибудь из того, что должно было отправляться из деревни под девизом: «Все для фронта, все для победы». «Принес бы хоть горсть гороху – все суп запашистей будет», – просила бабушка. «Цыц», – звучало в ответ. А вот послевоенный эпизод: в колхоз приехала комиссия из района, которой требовалось преподнести деревенский подарок. «Посылает меня тятя со счетоводом на склад: идите, наложите банку меда». Пошли. Наложили. И хоть бы чуть домой взяли! Хоть бы ложечку сами съели! Знали: тятя узнает – «голову оторвет»…

И вот приезжает с фронта старший сынок, и в чем-то с отцом у него опять получается разногласие. И вместо того, чтобы уступить, Алексей вынимает из кобуры наган: «Я вам уже не мальчишка! Хватит меня учить, я сам кого хочешь…»

Дедушка, чтобы не усугублять разногласий, вышел из дома и залег в картофельные грядки. И пролежал там до утра. Что он передумал за эту ночь? Что перечувствовал?..

Так что было, было ему что прощать своему старшему сыну…

А помириться им так и не пришлось. Потому что сын с войны не вернулся.

Это она, война, причиной тому, что на семейной фотографии нет двух старших бабушкиных и дедушкиных сыновей. Она же причина скорби, застывшей в бабушкиных губах…

А третьего сына, Василия, нет здесь совсем по другой причине. Третий, самый младший бабушкин сын для войны, для боев оказался недостаточно взрослым. Потому и остался жив. Но на момент фотографирования дома его не оказалось – он уже жил и учился в большом городе, далеко от родной деревни.

«10 сентября 1947 года», – значится на обратной стороне снимка, где запечатлены бабушка и дедушка с дочерьми. Как жаль, что фотограф не появился в деревне раньше, во время летних студенческих каникул, – тогда можно было бы посмотреть на крестного (третий сын супругов Мещеряковых – Василий – был дядей и моим крестным отцом) в студенчестве. Но поскольку я его многие годы знала и хорошо помню, то могу утверждать, что с Николей они были очень похожи – оба имеют больше материнских, чем отцовских черт. И оба, похоже, унаследовали бабушкину доброту. Плюс – дедушкин твердый характер. Что и явствует из рассказа мамы: «Вася от меня нигде не отставал. Я на поле собирать мерзлую картошку – и он со мной. Я в школу пошла – и он со мной, хотя мне было уже восемь, а ему только шесть лет. Мы и в Ладе учились вместе. Бывало, я, как старшая, делю вечером хлеб, стараюсь дать ему кусочек побольше. А он мне непременно его вернет и возьмет тот, что поменьше»…

Еще сестра вспоминает, как в войну, когда она уже училась в педучилище, младший брат приносил ей однажды сушеной свеклы – сладкого военного лакомства. Кажется – что тут особенного? Ничего, конечно. Кроме того, что гостинец пришлось нести… полтора десятка километров. Пешком…

Выпытываю у мамы:

– А ты его не спросила – сам-то он поел чего-нибудь перед дорогой?

– Да наверно, голодного мама бы не отпустила. Только ведь какая еда в войну была…

– А в училище, когда пришел к тебе, – может, ты его в столовку сводила?

– Не помню уже. Вряд ли. Тогда своих-то нечем было кормить, а тут посторонний… Помню только, как он радовался, что принес мне свеклы – она в войну за конфетки сходила. Да еще с витаминами.

Опять думаю: полтора десятка километров – это ведь не только туда, это еще и назад. Не на машине, не на подводе – на своих двоих…

Сам Василий за образованием, уже за высшим, отправился в неблизкий город Казань. Впрочем, поначалу он высказал желание стать счетоводом. Однако отец сказал твердое «нет» (видно, были у дедушки резоны, до поры до времени мне непонятные, отрезать своих детей от деревни). И тогда младший сын нацелился на профессию, о какой в семье имели самое смутное представление, – решил выучиться на юриста. «Мама положила ему в узелок краюху хлеба и кусок сала – с тем и поехал в Казань». И цели своей достиг. Зная своего крестного, могу предположить, что двигало им юношеское желание увеличить количество порядка и справедливости на земле.

Став работником правоохранительной системы, Василий Антонович с должности районного следователя вырос до начальника отдела республиканской прокуратуры. Это – о его деловых качествах. А что касается качеств человеческих… Мама до сей поры вспоминает его слова: «Знаешь, как душа болит, когда приходится выносить приговор. Понимаю – преступник. Но – человек же…» Каждый раз, произнося эту фразу, она вытирает слезы…

Когда его хоронили (умер крестный от болезни желудка, рано), сослуживцы признавались, что на долгой службе в подобного рода органах редко кому удается остаться человеком с незапятнанной репутацией, а главное, незапятнанной совестью. Василий Антонович – остался. Правда, к концу жизни, устав, видимо, бороться между долгом и нашим российским «телефонным правом», признавался сестре:

– Знаешь, чего больше всего хочу? Вернуться в родную деревню, завести лошадь и работать на земле.

…На озеро я не попала. Кроме одной напасти – травы стеной – нас ожидала в бабушкиной деревне другая – несметные полчища комаров. Никаких средств защиты от подлых тварей мы не взяли, и потому, устав хлестать себя по щекам и икрам ног, малодушно решили возвращаться к машине. И шли назад куда более резво. Я уже забыла о «вещем» сне и утешала себя тем, что, пусть я не повидала озера, в котором купалась вечность, зато и без того многое увидела, многое вспомнила и вообще, кажется, знаю теперь о своих верхнеладских родственниках все, что хотела знать. Правда, скребла душу еще одна бабушкина фраза. Однажды, во время нашей очередной беседы о жизни прошлой и нынешней, она произнесла странные слова. Она спросила:

– А кто тебе сказал, что до революции все простые люди жили плохо?

– Как кто? – удивилась я. – Учителя. И учебники истории.

Против учителей бабушка не возникала никогда. Против газет, которые издаются где-то далеко, – да, но против учителей, к которым ее внуки каждый день ходят на уроки…

Решив, что бабушке нечего возразить, я и спора, по привычке, не продолжала. А теперь решила спросить у мамы: почему?

– Почему бабушка однажды сказала: «Кто тебе сказал, что до революции все простые люди жили плохо»?

– Так ведь они оба – и мама, и тятя – были из зажиточных семей.

Не скажу, что не слышала об этом от мамы раньше. Слышала – но все скользило мимо сознания, а главное – мимо сердца, ни то ни другое особенно не задевая. Почему?

Здесь придется сделать лирическое отступление. Я сказала: мимо сознания, мимо сердца. И одна из причин этого «мимо» в том, что и сознание, и сердце до краев были заполнены ЛЮБОВЬЮ. Любовью к Родине с большой буквы. Пусть смеются те, для кого это понятие стало пустым звуком. Пусть иронизируют над наивной, восторженной дурочкой, поверившей учителям и учебникам. Не одна я – миллионы моих ровесников были такими. Мы верили, что строим лучшее в мире государство – такого в человеческой истории не было никогда, и ради этой великой цели стоит жить, как велит песня: «Раньше думай о Родине, а потом о себе». И потому не стоит жалеть о том, что было раньше, до начала этой великой стройки (впереди ведь сияющие вершины!), а бабушек с дедушками, ностальгирующих по прежней жизни, надо понимать и прощать – им уже не преодолеть своих заблуждений…

От этих своих мыслей (по поводу великой цели) я не отказалась и сейчас. А вот что касается бабушек и дедушек… Что-то в моих суждениях о них – во время этой поездки я поняла это особенно отчетливо – было не так. Неправильно. Нечестно. Необъективно. Что именно? Пришла пора ответить на этот вопрос.

Собственно, предпосылки к ответу уже были. Над страной пронеслась, все сокрушая на своем пути, горбачевская перестройка, и, поначалу восприняв ее едва ли не с восторгом, мы бросились узнавать то, что раньше было под запретом. Столько обрушилось на наши бедные головушки… Тут уж было не до родственников – и сознание, и сердце едва вмещали газетную и книжную информацию, касающуюся всей страны.

Видно, теперь пришло время узнать СВОЕ.

– Ну и чем же они занимались? Чем наживали свое богатство? – вступает в беседу брат.

– Тятин отец гусей в Москву гонял, а у маминого была маслобойка, он конопляное масло делал.

– Держали работников? – продолжает брат.

– А как же. Гусей за семьсот верст один разве погонишь? А у Андрияна (маминого отца звали Андрияном) все девки рождались: сначала Александра, потом Варвара, ваша бабушка. А девки – по себе знаю – какие помощницы на производстве? Вот и нанимали людей – значит, эксплуататоры.

– А почему же ни дедушка, ни бабушка не обмолвились об этом ни разу, ни единым словом?

Это спросила уже я – и поняла, что сморозила глупость. Потому что ответ к тому времени знала и сама:

– И у тятиных, и у маминых родителей все имущество отобрали, а самих сослали то ли в Сибирь, то ли в Казахстан. Вот они и молчали. Боялись, как бы нам, детям, не навредить. Время-то какое было…

Я сидела оглушенная. Вот тебе и «все вспомнила, все повидала». Все «узнала о своих верхнеладских»…

– А почему… бабушку с дедушкой не тронули?

– Так они уже женаты были. Жили отдельно. И – как все…

Мне ли не знать этого «как все»… Это «как все» я уже и сама хорошо помню.

Их домик был иллюстрацией к есенинской строчке «низкий дом с голубыми ставнями» – только не ставни, а его наличники были выкрашены в голубой цвет. Дом – это, как и у всех деревенских в то время – одна-единственная комната. В переднем углу, конечно же, иконы. Две из них помню особенно явственно. Первая и на икону была, по моему мнению, не очень-то похожа – она состояла из множества небольших картинок, запечатлевших библейские сюжеты и заключенных в одну рамку. На второй была изображена голова Иоанна Крестителя на блюде…

Под иконами – стол, с двух сторон которого – широкие, удобные для сидения, лавки.

На стене – рамочка с семейными фотографиями. Чуть ниже их – картина, вернее, ее репродукция – «Неравный брак» Пукирева.

Вместо кухни – отделенный от комнаты ситцевой занавеской чулан. Сюда выходит чело печи, у которой бабушки простаивала долгие часы, готовя для большой семьи пищу. На печи же и спали, хотя одна металлическая кровать – с шишечками – в доме все же была. Кто не умещался на печи или кровати, спал на полу.

У самой двери, у входа, стоял сундук. Все.

Этого дома давно уже нет (его заменил перенесенный с другого конца улицы Дашенькин), но я до сих пор вспоминаю его с тихой нежностью и любовью…

Мама, отвечая на вопросы брата, начинает рассказывать о том, какой хорошей (умелой и экономной) хозяйкой была наша бабушка, но я вдруг перестаю ее слышать.

Вот здесь, здесь… Именно здесь, за деревней, на склоне этого вот оврага когда-то стоял деревянный вагончик, в котором дедушка, после того как уже перестал быть завхозом, нес свою охранную службу. Наверное, я еще не ходила в школу, но была достаточно большой, если бабушка доверила мне и моим двоюродным братьям, Дашенькиным сыновьям, отнести деду узелок с едой. Мы пришли, дедушка узелок развязал, посунулся угостить нас, но мы, наученные бабушкой, решительно отказались: «Дома уже поели». И пошли на улицу.

Дедушкин вагончик стоял на колесах; мальчишки принялись бегать вокруг, а я полезла туда, под вагончик. Я ведь знала, что он должен расти в укромном, скрытом от людских глаз месте – цветок, которого никто никогда не видел. И если я не нашла его возле дороги, проходящей мимо Константиновки, так, может быть, здесь? Здесь ему даже лучше – под дедушкиным вагончиком так уютно, так умиротворенно и отстраненно от всякой суеты, что если уже где и расти необыкновенному цветку, так только здесь!

И я искала и искала, опять перебирая руками каждую травинку (ну кто, кто внушил мне, что найти его должна именно я?), но – увы – цветка, не похожего ни на какие другие, не находилось…

– …Завтра к няне поедем, – вклинился в мои воспоминания мамин голос. – Как хотите, а поедем.

Забыв о цветке, мгновенно хватаюсь за соломинку:

– А она может что-нибудь вспомнить о них – ваших дедушках?

– Конечно! Няне хоть и девяносто третий идет, а голова у нее еще светлая.

Поедем, конечно, поедем…

Утром мы опять трогаемся в путь. Наша неугомонная тетенька уже давно поменяла райцентр на столичный (для нашего края) город. Машина «форд» резво бежит по асфальту, мелькают за окном поля и березки…

Я смотрю на все это и вспоминаю почему-то… статуэтку. В последнем райцентровском тетенькином доме, украшенном бумажными цветами (она тогда работала «в цветах» – цехе по производству цветов из бумаги) и фотографиями, было еще одно украшение – статуэтка. Ни у кого больше – ни у тети Даши, ни у нас – ничего подобного не было, а у нее была. Что она собой представляла? Девушку с коромыслом. Девушка пришла за водой; одно ведро у нее уже на коромысле, за вторым она нагнулась. Да так и застыла. И простояла так на столе, под зеркалом, многие годы… Почему тетенька выбрала именно ее? Может, потому, что она была картинкой из деревенского детства?

Сдается мне, что тетенька, как и ее брат Василий, достигший в столичном городе немалых должностей, тоже всю жизнь тосковала по родной Верхней Ладке («Верхоладка» – звали они ее для краткости). Я и сама по ней, оказывается, до сих пор тоскую. И вчерашняя поездка не только не утолила этой тоски, но еще больше ее распалила; только если раньше мне хотелось УБЛАЖИТЬ душу воспоминаниями детства, сценами гостевания в бабушкином доме, то теперь к этому добавилось не менее сильное желание УЗНАТЬ. Узнать то, о чем всю жизнь так стойко молчали мои незабвенные бабушка и дедушка… Тетенька, помоги!..

Вот и нужная нам улица. Нужный дом. В лифте вместе с нами поднимается совсем юная стройная девушка.

– Скажите, мы туда попали? Нам нужна Мария Антоновна Мещерякова.

– Так это моя бабушка. Вернее, прабабушка.

Тетеньку мы застали сидящей на диване, на кухне. Собственно, нигде больше ее и нельзя было увидеть, поняли вскоре мы. Потому что ходила теперь наша неутомимая и веселая тетенька, как оказалось, только по маршруту «диван – туалет».

– Нянь, здравствуй!

– Здравствуйте. А вы кто?

Маму, однако, она узнала. Меня – с трудом. Брата, которого не видела много лет, не узнала вовсе.

Мы положили на стол тортик. Внучка Лена разлила по чашкам чай. Только пить его душа любой и всякой компании отказалась:

– Руки дрожат, чашку не удержу. Пейте сами.

– Да мы поможем…

– Нет-нет, сами пейте!

Мы с братом молчали. Говорили сестры. Устремив глаза в передний угол, знакомым напевно-ласковым и непривычно печальным голосом тетенька вдруг произнесла:

– Прошу Господа: забери, пора уж! Нет, никак не хочет!

Я, вслед за тетенькой, тоже посмотрела в передний угол и обомлела: икона была – та, из детства, из бабушкиного дома – множество библейских сюжетов, соединенных воедино под потемневшим от времени окладом…

А тетенька продолжала:

– Если бы ты знала, Нюр, как я соскучилась по тяте с мамой!

Смотрю и смотрю на тетеньку, пытаясь разглядеть в ней прежние черты. Коротко остриженные волосы редки, а раньше… Вон на портрете она молодая: волосы, заплетенные в косу, венком уложены вокруг головы – куда тебе Юлии Тимошенко, глаза переполнены радостью начинающейся взрослой жизни, платье с белым воротничком и целым рядом маленьких пуговичек сшито, конечно, собственноручно и так ей к лицу…

Только голос у тетеньки прежний. Пытаясь ухватиться за ускользающий край, спрашиваю ее о родителях родителей.

– Помню, кто-то меня на печку подсаживает – бородатый, сильный. Видно, это и был дедушка…

Поздно, слишком поздно я собралась заглянуть в комнату…

Едем назад. Мама сидит в уголке заднего сиденья машины и молчит. О чем она думает?..

– Тятя няню больше всех любил, – неожиданно говорит она.

– А почему? – пытаясь выпутаться из своих мыслей, машинально спрашиваю я.

– Не знаю. Может, потому, что она его из петли вытащила.

– Из… петли? Когда? Почему он…

– Да откуда ж я знаю! Это няня знала…

Потом была зима. Перед отъездом домой я уточнила у мамы: что касается родителей ее отца – о них она не знает ничегошеньки. Тятя умел молчать, как никто. Вот когда меня осенило, что могла означать загадочная дедушкина улыбка, спрятанная в бороде: знаю, да не скажу! Хоть режьте – не скажу! И никогда ничего вы от меня не узнаете!

Не узнаем, дедушка. Правда, сейчас это нам ничем не грозит. И нам так хочется знать, кто и, главное, какими были твои родители – наши прадедушка и прабабушка. Но разве можно винить тебя за твое молчание? Уж теперь-то мы знаем, как ЭТО все было и чем чаще всего заканчивалось…

И в то же время как я благодарю – запоздало благодарю – бабушку, произнесшую за всю свою долгую жизнь несколько фраз, которые я теперь пытаюсь расшифровать, будто они были произнесены на неведомом мне языке.

Мне известно уже, что девичья фамилия бабушки была Губернскова (Мещеряковой она стала, выйдя замуж за дедушку), что родилась и выросла она в селе Лада, в те далекие времена (со временем мы раздобудем справку, что бабушка родилась в 1887 году) входившем в Саранский уезд Пензенской губернии. А ее репрессированного отца, у которого «все отобрали и сослали неизвестно куда», звали Андриан Губернсков. Фамилию помнила мама, имя вычислили, исходя из бабушкиного «Варвара Андриановна», с отчеством помогла… но об этом чуть позже.

Сначала вот о чем. Прошлой зимой, делая всякую другую бумажную и небумажную работу, время от времени я путешествовала по интернету. С его помощью узнала, например, что в Ладе в 1918 году было крестьянское восстание: крестьяне не захотели отдавать хлеб приехавшим в село продразверсточникам. Не был ли наш прадед участником этого восстания? Не за это ли пострадал? – задалась я вопросом. Увы – ответа на него краткая информация, конечно же, не давала.

Затем я разыскала сайт «Российская ассоциация жертв незаконных политических репрессий». Все течет, все изменяется… Вот уже и – «незаконных», хотя еще несколько десятилетий назад все это было таким законным, что – ни пикни, ни вякни, ни закричи…

Когда я впервые открыла нужную мне страничку, споткнулась глазами о цифру: банк данных сайта содержал… 1 миллион 429 тысяч 449 персоналий. В первую секунду аж дыханье перехватило: это какая же длинная и скорбная вереница людей! Это сколько же горя, слез, отчаянья и обжигающего душу ужаса оказалось вдруг сконцентрировано в одной стране с именем Россия! К тому времени я не только начиталась (может быть, в этом и заключается единственная положительная сторона безумной горбачевской перестройки) о репрессиях и обо всем, что с этим было связано, но и сама написала не один десяток материалов на ту же тему. В тех очерках были чужие судьбы – и то сердце отзывалось болью. А теперь…

Потом обожгла другая мысль: почти полтора миллиона незаконно репрессированных… и это, конечно, еще далеко не все – знатоки отечественной истории утверждают, что настоящая цифра равняется не одному десятку миллионов… и я хочу среди этого несметного количества людей найти своего прадеда?!

Вспомнилась Колыма, куда я почему-то стала проситься во время распределения после окончания университета. Жила и работала я в поселке Омсукчан. Социалистическое соревнование, партийный контроль, советский образ жизни – мы, журналисты районной газеты, писали обо всем, кроме одного – о том, что долгое время край был местом страданий и непосильной работы политзаключенных. Не писали и не говорили. Словно и никогда этого и не было… Хотя уже давно прошел XXII съезд КПСС, материалы которого мы добросовестно изучали на семинарах. Хотя тогда, в семидесятых годах прошлого столетия, еще стоял посреди колымского поселка барак, обнесенный колючей проволокой. Однако не возникало даже мысли спросить кого-то из местных: что это за барак? Почему за колючей проволокой? Под ближней сопкой теснили друг друга ряды холмиков, очень похожие на могилы; мы ходили туда собирать бруснику и… опять ничего не спрашивали. Но однажды я поехала в Магадан на какое-то мероприятие (их тогда проводилось множество) вместе с работниками райкома комсомола. Дорога то летела стрелой, то петляла по сопкам, на которых росли северные деревья – стланик да лиственница, и вдруг секретарь райкома, симпатичный жизнерадостный паренек, совсем невесело сказал:

– По костям едем. Эту дорогу строили заключенные – уголовники, политические. В основном политические. Какие здесь морозы, ты уже поняла. Какая у них была еда и одежда – можешь представить. Люди строили и падали, и потом их прикапывали прямо вдоль трассы.

Не могу сказать, что эта фраза меня сильно впечатлила. Или взволновала. Мы же все это «проходили». И в голове (и сердце) накрепко запечатлелось: это были издержки роста большой страны. Это были муки рождения великой державы. К ним надо относиться с пониманием и сочувствием, но надо отдавать себе отчет в том, что – лес рубят, щепки летят…

Но когда «щепка» – твой родной прадед? Твоя родная плоть и кровь?

…Дрожащими руками заполняю графы сайта «Поиск по электронной Книге Памяти». Вывожу фамилию, имя прадеда… предположительный год ареста (или восемнадцатый, или тридцатый – какой же еще?)…

«На обработку вашего запроса потрачено 0,11 секунды. По вашему запросу найдено 0 совпадений»…

Сижу, оглушенная. 0,11 секунды… Разве можно за такое время найти целую жизнь?!

Еще и еще раз делаю попытки выведать хоть что-то у электронного всезнайки (всезнайки ли?). Увы – безрезультатно…

Звоню маме:

– Ну ладно, ты не помнишь отчества своего дедушки. Но самого-то его помнишь? На кого он был похож?

– Помню: один раз он пришел к нам в гости. Мама его угощала за столом, а я лежала на кровати. Так я на него и глядеть-то стеснялась.

– Сколько тебе было лет?

– Еще и в школу не ходила.

– Ты с двадцать шестого года. Еще в школу не ходила… значит, начало тридцатых.

Про себя думаю: тридцатые – самый разгул репрессий. Может быть, он, кем-то предупрежденный, проститься с дочерью – Варварой – приходил? И чего я хочу от мамы – чтобы она знала имя-отчество человека, которого в то время звала «деденькой»? Чтобы она запомнила его черты?

Ей было всего четыре года!

А потом в семье (в стране) началась эпоха молчания…

– Слушай-ка, – вдруг произносит мама. – А позвони-ка ты Наде.

– Кто такая Надя?

– Дочь маминой сестры, Александры. Мама как вышла замуж, так и уехала из Лады, а Александра жила там долго. А потом уехала к Наде и осталась у нее жить. Поди-ка, они разговаривали про деда…

Как я искала Надю – Надежду Павловну, точнее, номер ее телефона – это отдельная история. Слава Богу, она закончилась благополучно. И вот я набираю номер ее мобильного телефона. Слышу несильный («Болею» – сразу же доложила она), но очень приятный и, главное, доброжелательный голос. Едва узнав, кто я такая и почему ей звоню, она на удивление быстро ориентируется в ситуации и четко отвечает на мои вопросы:

– Отчество у Андриана было Иванович. Да, он держал маслобойку. Каким был человеком? Мама говорила: замечательным! Хорошо платил наемным рабочим. Мог купить кому-нибудь из них корову. Мог свадьбу молодым за свой счет сыграть. А еще двадцать лет ухаживал за своим парализованным отцом. Арестовали его в тридцатом. Где отбывал срок? В Котласе Мурманской области. Валил лес. Однажды его придавило упавшим деревом. Он заболел. Мама посылала ему посылку, но вряд ли он ее получил. Потому что скоро нам сообщили о его смерти – товарищи написали.

В одном ошиблась моя добрая собеседница: Котлас – в Архангельской области. Пожелав ей здоровья и поблагодарив за рассказ о прадедушке, я тут же бросаюсь с помощью интернета разыскивать Книгу Памяти жертв политических репрессий, изданную в Архангельской области. Здесь Андриан Иванович Губернсков отбывал срок, здесь умер… Здесь и должны быть сведения о нем!

Увы – оказалось, что в эту Книгу занесены только страдальцы, родившиеся и проживавшие до ареста в Архангельской области.

Не утолив моей жажды, интернет тем не менее подсказал, что делать дальше. Если уж быть совсем точной – подсказали люди, ищущие, как и я, своих предков. Нещадно эксплуатируя интернет, я была поражена: оказалось, таких поисковиков, как я, великое множество. Что особенно удивительно – много молодых! Такое впечатление, что вся Россия затосковала по своим дедушкам и прадедушкам, бабушкам и прабабушкам. Затосковала – и хочет узнать о них как можно больше или – хотя бы что-то! А узнать, как я и сама уже убедилась, непросто. Одна из сложностей, например, была такая: оказавшись на новом месте жительства, многие из репрессированных стремились поменять свои фамилии, делая попытку спрятаться, скрыться, исчезнуть из поля зрения властей. И некоторым это удавалось. Ну и как после этого найти их следы, их корни?!

Один из виртуальных добровольных помощников поисковиков (есть такие!) подсказал: надо обращаться в информационные центры областей (республик) и Управления ФСБ по месту жительства репрессированных.

Значит – опять ждать лета…

Весной сажали огород, потом принимали внуков, – только осенью вырвались с братом в Константиновку.

И сразу – в Саранск, в этот самый информационный центр. Дорогой брат небрежно бросает:

– Котлас… Я в этом Котласе целый месяц работал на судне на воздушной подушке.

– Как? – поражаюсь я (брат в свое время закончил Горьковское речное училище, плавал (пардон, ходил) по Волге, Оке, Каме, сибирским рекам, и вот, оказывается, Двина тоже была его рекой). – Нет, ты представляешь – возможно, ты пролетал на своем судне мимо берега, на котором наш прадед валил лес. Возможно, где-то там теперь и его могила…

– Могила, но не его, а братская. Ты же знаешь, их хоронили десятками. Если не сотнями.

– Знаю. Но все равно это поразительно…

Сижу, смотрю в окно и думаю о том, что прадед наш Андриан Иванович становится нам все ближе, ну, как бабушка и дедушка прошлой весной, когда мы ездили в Верхоладку…

Вот и Саранск, улица Коммунистическая, дом номер 75. Лифт не работает, но что нам стоит подняться на седьмой этаж, если каждый шажок будет приближать нас к заветной цели?

– Заполните, пожалуйста, вот эту анкету.

Заполнили.

– Подождите минуточку.

Через минуточку женщина выходит и сначала нас жестоко разочаровывает: «Никакой информации для вас у нас нет». А потом вдруг дарит такую надежду! Она говорит ни больше ни меньше как:

– Дело вашего прадеда хранится в республиканском архиве ФСБ. Это через дорогу.

Через дорогу… всего через дорогу…

Надо ли говорить, как летели мы с братом к зданию Управления Федеральной службы безопасности по Республике Мордовия, с каким трепетом нажимали звоночек у его ворот, как, замирая от предчувствия чуда (разве не чудо – найти, наконец, документы, которые расскажут нам о нашем прадедушке?), входили в само здание…

Дежурный в затемненном окошечке (он нас видит, мы его – с трудом) просит подождать. Эка делов, – соглашаемся беспечно, – когда мы уже у цели!

Вышедшая к нам симпатичная молодая женщина, однако, несколько охладила наш пыл: чтобы получить доступ к документам, касающимся судьбы нашего родственника, необходимо собрать целый ряд документов. Таков порядок, и нарушать его не позволено никому.

Ну, порядок так порядок. Значит, будем добывать. Какие же это документы? Чтобы ничего не упустить и не забыть, записываю на листочек:

• свидетельство о рождении дочери нашего прадедушки («Зачем?» «Ну, как же – надо доказать, что ваша бабушка была его дочерью. В свидетельстве о рождении родители указаны»);

• свидетельство о браке нашей бабушки («это будет доказывать, что свою фамилию она поменяла на другую»);

• свидетельство о рождении нашей мамы («это будет доказывать, что она – дочь вашей бабушки»);

• свидетельство о браке нашей мамы («она ведь тоже поменяет свою фамилию…»);

• копия моего (просительницы) свидетельства о рождении (моего, потому что там указано, что моя мама – это моя мама).

Вот если эта цепочка родственных связей будет установлена и подтверждена подписями и печатями, тогда…

Решили начать с Лады. Здесь наш прадедушка жил, отсюда его «замели», сюда прежде всего и поедем.

– Мам, ты тоже с нами?

– А как же!

Поначалу мама говорила, что зря мы все это затеяли, что нечего тревожить память давно ушедших из жизни людей, а теперь не хочет от нас отставать. Машина брата, как и в прошлом году (только тогда был конец весны, а теперь ранняя осень), легко и резво бежит по асфальту. Мы радуемся тому, что наши края – прародина Патриарха Кирилла, и поминаем его добрым словом. Предстоятель Русской православной церкви приезжал навестить родные могилы (его бабушка похоронена в Саранске, дедушка – в селе Оброчном, что недалеко от Лады); этот визит, конечно же, был событием для Мордовии, и разве могли местные власти допустить, чтобы такой человек ехал по разбитой дороге?

Теперь тем же путем катим и мы…

Березки обочь дороги начали желтеть, но еще полны жизни и света. Брат включает радио, и… кажется, прямо с небес, прямо в душу полились музыка и слова:

Радость моя, наступила пора покаянная,

Вот и опять запожарилась осень вокруг.

Нет ничего на земле постоянного,

Радость моя, мой единственный друг…

Мы прослушали песню в полном молчании. И потом говорить не очень-то хотелось. Но мама спросила:

– Песня-то… на молитву похожа; кто же ее сочинил?

Я сказала, кто.

– Тогда понятно, – осталась она довольна ответом.

И вдруг принялась рассказывать:

– В Ладу мы, бывало, на ярмарку ездили. Тятя посадит нас на рыдван и везет. А там накупит всяких ягод, мы сидим и лакомимся. А перед поездкой мама напечет в печке блинов крахмальных, нарежет как лапшу, бульоном зальет, и едим. Я один раз сказала: «Матушки мои, как ящерицы плавают, в лапше-то». Тятя хлесть мне ложкой по лбу – без единого слова, и дальше едим.

Так, за разговорами, приезжаем в Ладу. Находим сельскую администрацию («Сельсовет», – упорно говорит мама). Здесь нас огорчают:

– Никаких нужных вам документов у нас не найдете. Жили-то ваши родственники даже не в прошлом – позапрошлом веке. Все архивы того времени – в Ичалковском районе, в Кемле, езжайте туда.

Туда так туда… По журналистской привычке интересуюсь:

– Скажите, а нет ли у вас в селе краеведа, который, возможно, что-то мог рассказать нам о наших родственниках?

Девушка у компьютера иронично улыбается: иголку в стоге сена хотят найти… Но глава неожиданно говорит:

– А вон – Владимир Николаевич Нарваткин. И живет рядом.

И вот мы уже стучимся в дом учителя-пенсионера. Ах, как же хорошо пообщались мы с ним! Перво-наперво знаток местной жизни сказал для нас очень важное: Губернсковы – такая фамилия в Ладе была одна. Но – увы – никого из ее носителей в живых уже не осталось. Брат интересуется корнями Патриарха («дом его родителей и сейчас стоит в Оброчном; мама и бабушка вообще наши, ладские»), а я сворачиваю все-таки на свою дорожку:

– А не мог ли наш прадед быть участником крестьянского восстания в Ладе в 1918 году?

Владимир Николаевич соглашается: теоретически – да, но – увы – такими сведениями он не располагает. Вообще же о восстании рассказывает много интересного, не скрывая своих политических пристрастий: «Я – ярый коммунист». В связи с чем и излагает события под соответствующим углом зрения: «Осенью восемнадцатого в Ладу прибыл продотряд в количестве десяти или четырнадцати человек. Это были владимирские рабочие, которые пошли в отряд добровольно. Они захватили из дома промышленные товары, которые планировали обменять на продовольствие. Вот почему рано утром пошли на рынок. И здесь началась резня. У продотрядовцев стали отбирать винтовки и тут же, на месте убивать. Кого только ранили – добивали вилами. Конечно, все это организовали кулаки: „Наш хлеб Ленин отправит за границу“. И еще добавили „перчику“ в свои речи: мол, продотрядовцы попа задумали убить. Ну, народ и озверел… О начавшейся резне почтарь позвонил в Ромоданово, оттуда сообщили в Саранск. Приехали военные. Начались аресты. Человек 50 было арестовано. Был ли среди них ваш родственник – не знаю. От очевидца мне известно, что задержанных держали в арестантской избе, а на рассвете вывели на возвышенность за село и там расстреляли – примерно человек десять. Остальных увезли в Саранск и потом отпустили».

Рассказчик делает акцент на слове «отпустили»: мол, видите, советская власть проявила гуманность.

Ах, Владимир Николаевич, Владимир Николаевич… Про Советскую Родину я уже сказала – не было для меня ничего дороже! Государство по имени СССР я и сейчас вспоминаю с большим уважением и нежностью. Это было время, когда мы читали хорошие книги и смотрели хорошее (за редким исключением) кино, когда телевизор не пугал и не вызывал скуку, а то и просто омерзение фильмами-«стрелялками» и голыми задами так называемых певиц. Не страшно было задержаться на улице, спокойно можно было поехать в любую республику… У нас была работа и жилье… А главное – мы так верили в те идеалы, которые провозглашались с высоких трибун! Увы – там, наверху, где производили подобные лозунги для широких народных масс, жили совсем по-другому. Потому и произошло то, что произошло.

Но и когда началась чехарда, называемая перестройкой, мы еще долго верили: это – ради улучшения нашей жизни, – ясно же как день, что улучшать есть что. Мы и представить не могли, что вместе с водой новые власти, новые силы, поддерживающие ее и крепнущие день ото дня, выплескивают и ребенка… Вот тут уж точно мы были наивными…

На прощанье Нина (так представилась нам жена Владимира Николаевича) угостила нас необыкновенной вкусноты блюдом: курицей, приготовленной в гусятнице с кашей (сечкой). М-м-м… Хороша была и еда, и беседа, но… Но надо ехать в Ичалки, точнее – в Кемлю.

Однако и Кемля дала нам не особенно много: всего лишь копию свидетельства о рождении мамы и свидетельство о смерти бабушки.

– Но нам надо свидетельство о бабушкином рождении, – настаиваем мы.

– Все свои архивы мы просмотрели. И – безрезультатно. Теперь вам надо в церковных книгах искать. Рождение, смерть, регистрация брака – до советской власти все эти сведения заносились в них.

– И где же эти книги теперь хранятся?

– В республиканском Центральном государственном архиве, в Саранске.

Сказать честно, домой мы возвращались уже не в таком оптимистичном настроении. Но и упадническим настроениям решили не поддаваться.

Вспоминали Владимира Николаевича, обсуждали его рассказ.

– Он говорит: сорок человек отпустили и только десятерых убили. Вот оно: лес рубят – щепки летят… Надежда Павловна говорила, что Андриан Иванович 1872 года рождения. То есть было ему тогда сколько? Сорок шесть лет. Пожалуй, староват для восстаний…

– Расстрелянных зарыли всех вместе. И креста не поставили. Но спустя время крест на этом месте появился. И стоял до 60-х годов. К этому времени сгнил, упал. На его месте появился новый. И этот со временем упал. И больше уже никто крестов не ставил… А, мам? А ты говоришь – зачем их тревожить. Но если никто больше не поставит креста… не скажет слова… наше общее прошлое просто истает! Испарится, как дым… Ой, опять поворот на Верхоладку! Прошлым летом, помните?

…Прошлым летом, спасаясь от комаров, мы с облегчением уселись в машину. Тронулись… И тут на дороге появилась старая женщина. «Батюшки, – ахнула мама. – Да это, никак, Дуся. Жень, тормози».

Брат остановил машину. Мама вышла, а мы остались наблюдать встречу подруг детства и юности из приоткрытого окна «форда»…

– Нюр, это ты? А я гляжу, кто это в тот край проехал? Не цыгане ли, думаю, а то еще чего подожгут.

– Я, Дусь, я. Здравствуй, голубушка.

Поцелуи, слезы…

– Как живешь-то, Дусь? – спрашивает мама.

– Живу вот…

– Не боишься тут одна?

– Да я не одна – с сыном. Только он что есть, что нет – пьет без памяти. Зимой волки воют вокруг…

И – с неожиданной силой:

– А, до чего страну довели! Раньше, в колхозе-то, хоть и работали, как батраки, а все равно весело жили! Мы уж привыкли к ним, колхозам. Зачем было эту жизню ломать?

– Не говори, Дусь. Сколько гармоней было, сколько песен… Мама наша на что скромница была, и то выходила песни послушать. На вот, помяни родителей.

Мама протягивает Дусе кулек с гостинцами. Дуся берет, смотрит…

– Ты куда так много?

Отбирает четыре печенья, четыре конфеты:

– И этого хватит.

– Дусь, кто живой еще есть? Из наших ровесников.

Дуся докладывает: эту как-то видела, а эта который год в земле лежит, а эту прошлый год похоронили – да в богатой домовине, с замками. А зачем они, замки, – куда она оттуда убежит?..

– Мы с тобой две, похоже, и остались.

Подруги опять обнимаются. Опять вытирают слезы. Они сидели бы так до вечера, вспоминали и вспоминали, но комары…

– Прощай, Дусь.

– Да что же уж прощай? Может, еще поживем?

Мама садится в машину. Трогаемся. Дуся смотрит нам вслед…

Как там она сейчас – одна, среди недалеких уже осенних дождей, а там уже и зимних холодов?..

– А вы знаете, что Дуся – дочь дяди Феди и Фроси-большой? – говорит мама.

– Откуда же нам знать да помнить? Вот сказала – теперь будем знать…

«Центральный Государственный архив Республики Мордовия».

Заходим. Если уж центральный, если государственный – значит, оснащен технически по всем правилам, от и до. Нам всего-то и надо – изложить свою просьбу…

– …в письменном виде, – вводят нас в курс существующих в учреждении порядков в одном из кабинетов. – А после того, как директор ее подпишет, пойдете работать в библиотеку – листать книги, которые вам принесет наш сотрудник.

Гм-м, гм-м… А мы-то рассчитывали, что нам выдадут готовенькое. И быстро. И мы уже сегодня…

– Не теряйте время, идите к директору.

Заявление подписано. Проходим в библиотеку – просторное помещение на первом этаже. Симпатичная и улыбчивая молодая женщина внимательно выслушивает, зачем мы пришли, ненадолго уходит и возвращается с толстенными фолиантами – это, как скоро мы узнаем, и есть те самые метрические книги, которые до революции были в каждой церкви и куда вносились записи о рождении, бракосочетании, смерти всех проживающих в приходе данной церкви людей.

Итак, нам надо найти запись о рождении нашей бабушки Варвары Андриановны Губернсковой. Мама не помнит, не знает, в каком году она родилась. Но в свидетельстве о смерти, выданном в Кемле, эта дата указана – 1887 год.

– Вот метрическая книга Ладской церкви – листайте, ищите, – напутствует нас улыбчивая библиотекарша.

С каким трепетом открывали мы с братом толстенный фолиант, вместивший в себя несколько обычных книг, ради экономии места и времени соединенных воедино. Сначала мы разглядывали не просто каждую страничку – от начала до конца, но – каждую буковку, узнавая знакомые верхнеладские фамилии. Потом, поняв, наконец, какая долгая и нелегкая нам предстоит работа, стали фиксировать взгляд на имени Варвара. Имя новорожденного (новорожденной) было записано в первой графе (а перед ним стояла дата рождения и крещения), во второй были записаны имена и фамилии родителей, в третьей – свидетелей события. Каждая запись удостоверялась подписями священника и дьякона. Мария, Лукерья, Параскева, Мокрида… Вот – Варвара! Увы – Варвара, да не наша – в графе «родители» записаны совсем другие люди, а не наши бабушка с дедушкой…

Записей о нашей бабушке в 1887 году вообще не нашлось. Мы просмотрели самым внимательным образом записи и за другие годы – на несколько лет раньше, на несколько лет позже – результат был тот же.

– Так… Давайте плясать от даты бракосочетания. Когда у ваших бабушки и дедушки был рожден первый ребенок?

– В тринадцатом (это непокорный Алексей)… Но еще три их ребенка умерли во младенчестве.

– Давайте начнем смотреть с десятого года.

Уже без прежнего пыла берусь листать пожелтевшие страницы. И вдруг…

– Петр! Родители – крестьянин Антон Дмитриевич Мещеряков и жена его Варвара Андриановна! Родился 24 июня 1910 года!

Работающие рядом люди отрывают глаза от книг, смотрят на меня с улыбкой. А я не могу сдержать эмоций и ликования: Петр! Значит, одного из умерших во младенчестве и собственноручно принятых бабушкой детей звали Петром… Событие к радостным не отнесешь, но… нашли же! И если это первый сын бабушки и дедушки, значит, надо листать 1909 год – именно тогда они должны были обвенчаться.

И вот… Год 1909. Январь, 25 числа. «Бракосочетаются: крестьянин деревни Верхняя Ладка Антоний Дмитриевичъ Мещеряковъ, православного вероисповедания, первым браком и крестьянская девица села Лады Саранского уезда Пензенской епархии Варвара Андриановна Губернскова, православного вероисповедания, первым браком»…

Надо перевести дух… Слава Тебе, Господи! Нашла. Ну зачем, зачем теперь свидетельство о рождении, если черным по белому, с дореволюционными ятями, написано: замуж за Антона Дмитриевича Мещерякова вышла Губернскова Варвара Андриановна. А Губернсковы в Ладе были одни! Вышла и, следовательно, поменяла фамилию на «Мещерякова».

Так, смотрим дальше…

А дальше… начался детектив. «Лета жениха – 26. Лета невесты – 19».

А как же «вышла девчонкой»? Как же «каталась на ледянке»?

Делюсь сомнениями с библиотекарем. Она улыбается своей очаровательной улыбкой:

– Знаете, ваша бабушка могла себе лет прибавить. 14 – это все-таки для венчания маловато. Даже для того времени.

– А что – такое в те поры случалось?

Ответом мне опять была улыбка…

Ах, бабушка, бабушка! Вот когда загадала загадку. Ваше с дедушкой бракосочетание во всех смыслах оказалось таинством, которое и заверил своею подписью священник Михаил Юрьев с диаконом Николаем… Беляковым? Подпись – увы – неразборчива…

Итог нашей работы улыбчивая библиотекарша запечатлела в двух документах. Первый назывался «Архивная выписка из метрической книги Нижегородской консистории церкви села Хилкова Лукояновского уезда на 1909 год» и удостоверял факт бракосочетания наших незабвенных бабушки и дедушки. Второй свидетельствовал о том, что «…в просмотренных метрических книгах церкви села Лада Саранского уезда Пензенской губернии за 1886–1891 годы сведений о рождении Губернсковой Варвары Андрияновны не обнаружено».

Конечно, это меня озадачило: как могло случиться, что записи о рождении девочки из семьи верующих родителей не оказалось в метрической книге церковного прихода? Дома я тот же вопрос задам маме, и она тоже не найдет этому объяснения. Но предположение выскажет:

– Первая жена Андриана умерла рано. Мы про нее совсем ничего не знаем. Может, она была родом из другого села? И рожала Варвару там? Тогда и запись должна быть в книге другого прихода.

Какого? Увы – тут мы не могли высказать даже предположений. Но я отчего-то была спокойна. Я рассудила так: зачем нужно свидетельство о рождении бабушки, если запись о регистрации брака свидетельствует о том, что дедушка взял в жены именно Варвару Андрияновну Губернскову. И место ее жительства указано – село Лада. А Губернсковы в Ладе, – еще раз с радостью вспоминаю слова знатока ладской жизни Владимира Николаевича Нарваткина, – были одни…

Все добытые документы я сложила аккуратно в стопочку, в порядке, подтверждающем мою родственную связь с моим прадедушкой Губернсковым Андрияном Ивановичем. Еще и еще раз прокручиваю в голове: была у него дочь Варвара? Была. Вышла она замуж за жителя деревни Верхняя Ладка Антона Дмитриевича? Вышла. Сменила фамилию на «Мещерякова»? Сменила. Родилась у супругов дочь Анна – моя будущая мама? Родилась – вот копия свидетельства о ее рождении. А вот копия моего свидетельства о рождении, которая подтверждает, что именно Рыжова, а в девичестве – Мещерякова Анна Антоновна – моя мама…

Все, все подтверждено!

Господи, скорее бы утро…

И вот мы опять в республиканском Управлении ФСБ. Та же симпатичная молодая женщина рассматривает добытые нами документы. Кажется, все в порядке. Кажется, скоро произойдет то, о чем я вот уже сколько времени мечтаю и грежу – я получу в руки…

– А копия свидетельства о рождении вашей бабушки?

Уверенная, что моя собеседница очень скоро согласится со мной, с жаром начинаю объяснять:

– Понимаете, записи о рождении нашей бабушки не нашлось. Но ведь запись о бракосочетании бабушки и дедушки неопровержимо свидетельствует: за Мещерякова Антона Дмитриевича вышла замуж Губернскова Варвара Андриановна, а Губернсковы в Ладе…

Я продолжаю говорить, но уже понимаю: слова говорю бесполезные. В этом здании важны только печати и подписи, но никак не соображения, пусть и представляющиеся мне сверхубедительными…

– Нам необходима копия свидетельства о рождении. Таков порядок, и нарушить его я не могу.

И тут меня понесло: я замолола что-то о духовной связи поколений, о том, что меня колотит от одной только мысли, что где-то здесь, рядом, лежат документы, которые помогут мне ВСТРЕТИТЬСЯ с моим прадедушкой, может быть, даже увидеть его фотографию (я почему-то очень хочу знать, похожа ли на него бабушка), и неужели какая-то бумажка может послужить препятствием нашей ВСТРЕЧИ, о которой я столько мечтала… У меня есть и еще одна мечта: съездить в этот самый Котлас, найти дедушкину могилу и положить на нее цветы…

Женщина на минуту выходит. Пошла узнать, можно ли пойти мне навстречу и удовлетворить мою просьбу? Или просто… дает мне возможность успокоиться?

Дверь снова открывается, и я слышу:

– Я не могу нарушить установленного порядка.

Во взгляде служительницы учреждения появляется что-то похожее на сочувствие:

– Но вы… не волнуйтесь так уж сильно. Оставьте свой адрес. Самое главное мы вам сообщим в письменном виде – в течение месяца.

– Сволочи! Убить человека, это – пожалуйста, это легко. А дать возможность с ним ВСТРЕТИТЬСЯ, хотя бы виртуально…

Мы возвращаемся домой – и так безрезультатно! Я, можно сказать, в бешенстве.

Брат управляет машиной и молчит. Потом раздумчиво произносит:

– Ты понимаешь, это – государство. Оно для того и существует, чтобы обеспечивать в своих границах порядок. Иначе – хаос. Хаос и беспорядок.

– Кому будет хуже от того, что я посмотрю эти документы? Какой вред я нанесу этим государству?! Уже нет в живых никого из тех, кто их подписывал. Да меня это и не интересует. Мне на них наплевать! Меня интересует мой прадед! Отец моей бабушки! Я хочу знать, каким он был. Похож ли он на бабушку, вернее, бабушка на него. Если уж не возможна наша реальная встреча, то хотя бы духовная-то…

– Гм-м… А разве ты в эти вот дни, пока мы добывали справки, пока ты сидела в архивах, в ФСБ – разве ты эту духовную связь не ощущала? Не чувствовала?

Я замолкаю, пораженная. Брат мой Женька, которого я считала чересчур приземленным, неспособным уловить тонкие вибрации души – говорит такое?!

Я думаю. И вспоминаю почему-то бабушкин кисель. Однажды я гостила у нее, и она подала мне на завтрак блинов с киселем. Я отпила глоток и вдруг сказала:

– И почему кисель варят такой жиденький? Вот я, когда вырасту, буду варить его густой-прегустой.

На следующее утро бабушка подала мне густой-прегустой кисель… Ух, как мне стало стыдно! И какой благодарностью переполнилась душа!

Бабушка, ты хотела своим внукам чем-то запомниться… и не просто запомниться – ты хотела, чтобы ниточка между нами с твоим уходом с этого берега жизни не обрывалась… И есть, есть этому еще одно свидетельство: недавно мама вынула из шифоньера полотенце с вышитыми по краям его цветочками, очень похожими на голубые головки льна. Вафельное полотно от времени пожелтело. «Ох, сколько пролежало», – вздохнула она. «Что?» – не сразу поняла я. «Да вот полотенце. Мама вышила его незадолго до ухода. И отдала мне». – «А что же ты ни разу его не показала?» – «Думала, вам неинтересно».

И в самом деле: зачем оно нужно было? Это полотенце понадобилось нам только сейчас.

Бабушка, бабушка… Эти твои голубые цветочки… И те, что я, казалось, так безрезультатно искала на лугу… Может быть, они называются одинаково? Может быть, имя им – СЛОВО?.. И мы с тобой… мы с тобой сумели словами обменяться… сумели еще раз поговорить, когда ты уже на другом берегу вечности, а я еще на этом…

Мне даже кажется, что я теперь знаю, какой вопрос таился в твоих глазах. Ты спрашивала: отчего люди так безжалостны друг к другу? Отчего с такой легкостью друг друга уничтожают? Когда сказано: НЕ УБИЙ…

И еще я знаю теперь, ради кого ты утром и вечером, на коленях стоя перед иконами, возносила свои самые горячие молитвы…

Дедушка никаких СЛОВ не оставил. Он все упрятал в свою бороду. Дедушка не надеялся, что мы окажемся способными открыть и, главное, понять его тайну. И он оказался не так уж не прав. Хотя…

Все-таки пришла мне из Саранска, из грозной организации, бумага, и сообщается там вот что: «В соответствии с Федеральным законом от 2 мая 2006 года № 59-ФЗ „О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации“ сообщаем, что по архивному уголовному делу № 5889-с проходит Губернский Андриан Иванович, 1872 года рождения, уроженец села Лада Ромодановского района Мордовской АССР, бывший кулак-предприятчик.

Губернский Андриан Иванович осужден 25.04.1930 года тройкой при ПП ОГПУ по Средневолжскому краю по ст. 58–10, 58–11, 58–13 УК РФ к 5 годам заключения в исправительно-трудовом лагере…

Прокуратурой Мордовской АССР от 07 ноября 1989 г. Губернский Андриан Иванович реабилитирован.

…Для ознакомления с материалами архивного дела Губернского А. И. просим предоставить документы, подтверждающие Ваши родственные связи с ним.

Другими сведениями в отношении указанного лица не располагаем»…

Что касается документов – про это я уже рассказала. Что касается «других сведений в отношении указанного лица» – спасибо Надежде Павловне, она рассказала о нашем прадедушке гораздо больше.

Что же касается всего остального…

Когда наша мама прощалась с тетенькой, сестры договорились встретиться уже ТАМ.

Когда-нибудь ТАМ, на другом берегу вечности, встретимся мы все. И друг друга узнаем. И обнимемся.

И тогда вы расскажете все-все…

P. S. У этой истории было продолжение. Благодаря помощи хороших, ПОНИМАЮЩИХ людей, мне все-таки удалось посмотреть дело Андриана Ивановича Губернского. Оказалось, все имущество «кулака-предприятчика» составляло: «изба, крытая тесом, двор, амбар, 1 корова, 1 лошадь, 2 овцы, ½ маслобойки», которую он держал совместно с братом. Вот она-то, эта маслобойка, и сыграла в его жизни (и жизни брата) роковую роль. Если сравнить ее с имуществом нынешних российских миллионеров-миллиардеров…

Я вышла из серьезного учреждения потрясенная. Что я могла сделать для своего прадеда еще? Только пойти в храм. И поставить свечку. И помолиться за упокой души раба Божия Андриана…

Я здесь и живой

Повесть

Такого еще не было – чтобы он так на нее кричал. Весь побелел, по телу словно судорога пробежала, только глаза закрыл еще плотнее. Про них-то он и кричал:

– На черта мне твое зрение? Видеть никого не хочу! Никого и ничего! Не на что смотреть стало!

«Твое зрение»… Если бы ее – было б легче. А то ведь сам слепнет…

Она поставила пузырек с каплями на журнальный столик – он давно уже «прописался» возле дивана, на котором спал муж (он – по одну сторону столика, она на своей кровати – по другую), и приказала себе: не заводись. Ну, накричал и накричал, значит, теперь и к этому привыкать надо. И что-то такое придумывать – чем бы его (да и себя) успокоить. Потому что если оба начнут кричать – один в девяносто, вторая в восемьдесят пять лет, – это уж и смех, и грех…

– Ладно, не хочешь – не надо. Но покушать-то не откажешься? Я тебе твою любимую кашку сварила – пшенную.

Капли прописала Вера Геннадиевна, поселковый глазной врач. Выписывала, на нее не глядя, хотя обычно охотно с Антониной Васильевной беседовала. А тут – глаз от бумажки не поднимет. Тоня поняла: значит, дела их совсем нехороши. Единственное, что сказала доктор: «Вам опять надо в областную больницу. Пусть еще раз на хороших аппаратах посмотрят». Ехать так ехать – согласилась она. Вот только выберут время…

– Нынче суббота. На рынок надо сходить. Давай-ка не задерживай, ешь.

Он, кажется, уже отошел от гнева. Сел на своем диване, взял в руку ложку.

– Ну вот и молодец. А то разбушевался. На кого это ты смотреть не хочешь – на меня, что ли?

– Прости, Тонь…

– Ладно уж… Ты ешь, чай тоже на столике стоит. А я пойду, пока творог да сметанку не разобрали. И дверь закрою на ключ.

Дверь она не просто закрыла, а – трижды повернула ручку, чтобы в этом убедиться. И потопала по своей окраинной улице в центр.

Утро было на редкость хорошим. Раннее солнышко еще не жгло, а только ласкало кожу. Листья растущих вдоль дороги пирамидальных тополей светились чистотой и свежестью, какие бывают только в начале лета. «О, даже ноги сегодня не болят», – удивленно отметила про себя Тоня. Хотя… болят, не болят – что это меняет? Топать, чтобы было что лопать, все равно надо.

Месяц назад она вот так же вышла из дома. И с той же целью – закупить на рынке продуктов. Только дверь на ключ не закрыла. До того злополучного дня она рассуждала так: муж, в войну – выносливая пехота, рост под два метра, косая сажень в плечах – становится совсем плох. На журнальном столике аппарат для измерения давления, таблетки и капли. Так что дверь лучше не закрывать: мало ли что может случиться, пока ее нет, а тут кто-нибудь придет да поможет.

Нынешним маем они впервые не пошли на поселковый митинг, посвященный Дню Победы. Не один ее муж такой: почти всех (а много ли их – всех-то?) оставшихся в живых ветеранов представители власти приходили поздравлять домой. Поздравили и Антона. Вручили красивую открытку, конвертик с денежкой. Сказали необходимые в таких случаях слова – и ушли. И они были даже рады, что поздравление не затянулось: давление у мужа резко скакало вверх даже от самого малого переживания. А тут – война…

Дорогой для них день они отметили вдвоем: в обед она накрыла праздничный стол, поставила посередине бутылку «Монастырской избы». Кстати позвонили дети и внуки, и раздухарившийся после их поздравлений супруг отважился на вопрос:

– Что – беленькой разве не нальешь? Не полагается разве победителю?

– Ладно уж, – смилостивилась она. – Ради Победы…

И просидели до вечера. И вспоминали, как ни странно, не войну, а – как познакомились. Как все у них с Антоном начиналось.

…Тогда с ее улицы до центра поселка ходил автобус – маленький такой, побитый временем пазик. Прибежала Тоня на остановку (в молодости она чаще всего не ходила, а именно что бегала – как девчонка), а та – пуста. Высоченного роста мужчина (он один и стоял на остановке) счел необходимым подтвердить:

– Только что посмотрел автобусу вслед.

Она сердито нахмурила брови: а то сама не вижу; не хватало еще, чтобы стал навязываться со знакомством…

Сердитые брови незамеченными не остались, и все же незнакомец сделал еще одну попытку завязать разговор:

– А где вы работаете?

«Так я тебе и сказала», – все еще не могла унять раздражения она. Но не отвечать совсем было невежливо и глупо, и она сочинила на ходу:

– На сахарном заводе, конечно. У нас все там работают.

Незнакомец посмотрел на нее долгим взглядом и вдруг уверенно сказал:

– Вы – учительница.

– …Ну вот скажи – как ты угадал? – спрашивала вчера мужа теперешняя Тоня.

– Это было нетрудно: такие сердитые бровки бывают только у учительниц, когда их огорчают ученики. Ну и, скрывать не стану: интеллект. На твоем лице я увидел признаки интеллекта.

– Признаки… Всего лишь признаки, – ядовито заметила она.

– Тонь, не сердись. Давай лучше вспомним, что было дальше.

…Дальше начали подходить люди, и в очередной автобус народу набилось, как селедки в бочку, и всю дорогу (так почему-то само собой получилось) им пришлось стоять рядом; она, маломерка, едва доставала макушкой головы ему до подбородка, и, когда он опять попытался завязать разговор, ее ответы не всегда достигали его уха, и ему приходилось наклоняться к ней, как к ребенку. В какой-то момент она заметила: из левого рукава у него выглядывает не рука – кожаная перчатка. Протез. Но ни жалости, ни снисхождения к попутчику она не испытала – все мужики воевали, у всех война что-то или кого-то отняла. У нее, например, детство.

…– Тоня, вставай, отец приехал!

В то лето она жила в пионерском лагере, и все здесь ей нравилось: как сажали цветы и потом ухаживали за ними, как выпускали газету, в которую она с удовольствием писала заметки, как готовили концерты и выступали с ними у пионерского костра… Смена еще не закончилась, зачем же приехал отец?

Вышла на крыльцо и сразу попала в его руки. Прижав дочку к себе, он долго молчал, потом сказал тихо: «Война, Тоня. Меня на фронт берут»…

Тогда они жили в деревне, и домой отец вез ее на повозке. Ехали и молчали. Отец и всегда был не особо разговорчивым, а уж когда приходила беда… Что беда – она уже поняла, вернее, почувствовала своим маленьким сердчишком, но утешила себя тем, что – не одна же она остается, а с мамой и младшей сестрой. Вот они и будут все вместе отца ждать – как ждали с поля. Возвращался он обычно в сумерках, они с Шурой бежали ему навстречу. Отец ловил их в охапку и вынимал из кармана гостинец – сухарик с прилипшими к нему травинками или веточку земляники, сладкую до замирания сердца: «Это вам от зайчика»…

Пока мама хлопотала у печки, папка сажал ее на колени: «Что-то я плохо видеть стал. Ты не почитаешь мне газету?» И про зайчика, и про плохое зрение Тоня все уже понимала, но теперь был ее черед радовать отца…

«Ты старшая, Тоня. Маме помощницей будь», – только это он и сказал тогда дорогой.

Вообще-то старшим среди детей был брат, Юра. Но его увели из дома в тридцать седьмом, когда она еще и в школу не ходила. Пришедшие в дом люди в кожаных куртках говорили непонятные слова: антисоветская деятельность, преступный сговор с учителем истории… Мама плакала, отец тяжело молчал…

После этого старшей действительно стала она.

И когда проводили на войну отца, выполнять его наказ старалась изо всех сил. По утрам вставала вместе с матерью; пока та доила корову и готовила им с Шурой на весь день еду, гладила ее ситцевую кофточку и батистовый головной платок: чистюля мама, как бы ни уставала в поле, после работы непременно их стирала, а ее задача была погладить этот скромный наряд. Погладив, Тоня опять падала в кровать, а проснувшись во второй раз, принималась уже за серьезные дела, подключая к ним и Шуру. Прополоть огород, подбелить хату, наделать десятка два-три кизяков – зима шутить не будет… Нынешние дети о кизяках и представления не имеют. И хату белить их никто не заставит – не детское это дело.

– …Помнишь, я тебя спросил: «О чем вы все думаете? Может, поделитесь?» А ты: «Вот еще. Зачем я буду рассказывать о себе постороннему человеку?»

– Ладно уж, признаюсь: совсем посторонним к тому моменту ты мне уже не казался. А когда выяснилось, что зовут тебя Антоном, да еще Васильевичем, а я-то тоже Антонина и тоже Васильевна…

В том сентябре они с мамой похоронили отца. Жили как раз вот в этом домике, в поселке сахарного завода, куда после войны многие сельчане перебрались. В колхозах было голодновато, а тут – регулярная зарплата и – немыслимое дело! – жилье бесплатно дают. Родителям предложили не квартиру – финский домик на окраине поселка. Так они этому только обрадовались: можно будет, как в деревне, сад-огород развести, небольшой, конечно, не деревенский, а все равно и вишенку посадить можно, и пару-тройку грядочек разбить…

После похорон отца в доме стало так пусто и тоскливо, что, когда на пороге вдруг появился недавний Тонин знакомый (ее адрес ему все-таки удалось выпытать), она этому визиту даже обрадовалась. Хотя и неловкость испытала тоже: знакомился он только с ней, а теперь вот придется еще и с… дочкой…

Чтобы сразу прояснить ситуацию, четким учительским голосом она объявила:

– Дочка Таня, пяти лет. От первого, и, как оказалось – неудачного, брака.

Антона это, кажется, нисколько не смутило. Не менее внятно он произнес:

– Представьте себе, что и мой первый брак оказался неудачным. Пришел с войны, а дома меня… уже не ждут.

Тут почему-то смутилась Тоня и, сославшись на необходимость проверки тетрадей, ушла в комнату. Мама, чуткая душа, пригласила гостя к чаю…

С тех пор так и повелось: мама с внучкой и гостем распивали чаи на кухне, а она в комнате проверяла тетрадки. Потом мама пересказывала ей их разговоры: родом Антон Васильевич из соседней области, а сюда приехал к фронтовому другу; тот на заводе начальником отдела кадров – вот и взял его на работу. «Серьезный мужчина, основательный, – с намеком добавляла мама. – И профессия хорошая – бухгалтер». «А мне-то какое дело?» – не хотела понимать намеков Тоня. К их разговору она вообще не прислушивалась, хотя однажды ее ухо уловило фразу: «…и хочу, чтобы мы поженились». «На ком это он собирается жениться? Ходит, кажется, к нам – уже десятый день подряд ходит…»

– Тоня, иди сюда! – позвала мама.

Она вышла на кухню и вдруг с удивлением поняла: а ведь Антон похож на ее отца. И не только высоким ростом, но и глазами – глаза-то такие же внимательные и добрые…

Вот так она шла и шла тогда, месяц назад, вспоминания их с мужем застольную беседу, и не сразу обратила внимание на то, что следом за ней идет молодой человек. Ходить по своей, пусть даже окраинной, улице она никогда не боялась. На этот же раз… Что-то в походке мужчины ее насторожило. Шел он как бы не просто так, а словно следил за ней. Словно не хотел от нее отрываться. Зачем? Почему?.. Но рынок был уже близко, Тоня ускорила шаг и скоро оказалась среди людей и потеряла молодого человека из виду. Понадеялась, что и он ее – тоже.

Сметану и творог еще не разобрали, она купила того и другого. Выбрала кусочек свининки, попросила взвесить кило апельсинов. В яблоках к весне витаминов уже не осталось, а Антону они нужны. Слава Богу – они могут себе это позволить – апельсины.

Заполнив сумку продуктами, пошла обратно.

Идти с нагруженной сумкой было уже тяжелее, но Тоня себя, как всегда, бодрила, не позволяла поддаваться всяким там слабостям. Если и она прикипит к дивану… кто за ними ухаживать будет?

Нет уже никого. И маму, и сестру она похоронила. Сын Василий (их общий с Антоном сын) живет далеко, в Чите; дочка в областном центре, но они стараются лишний раз ее не беспокоить. Так что шагай бодрее, Тоня, – говорила она себе. За воспоминаниями идти легче, вот и вспомни еще что-нибудь. Из того же детства. Например, как траву косила.

…Однажды мама вздохнула:

– Хорошо соседке Вере – с ней сын остался. Сена накосит. Был бы Юрочка с нами…

С тех пор, как брата увели из дома (в тот же день были арестованы учитель истории и еще двое старшеклассников), от него не было ни слуху ни духу. Мама долго обивала пороги соответствующих инстанций, пока ей не сказали: «Десять лет без права переписки». Домой она вернулась в слезах: «Это как же так – десять лет мы от него никакой весточки не получим? Да разве это можно вытерпеть?..»

Тоня, не привыкшая обсуждать действия взрослых, на этот раз отважилась на вопрос:

– Мама, а что – он действительно что-то плохое сделал?

Мама даже плакать забыла:

– Никогда больше не задавай такого вопроса! Запомни на всю жизнь: твой брат был хорошим человеком. И если бы он сейчас был дома… Нет, дома его все равно бы не было. Потому что он вместе с отцом ушел бы с фашистами воевать.

Она опять поднесла к глазам платок, и Тоня, чтобы утешить ее, запальчиво сказала:

– Да я и сама этого сена накошу!

– Маленькая ты еще для такого дела…

Утром Тоня едва дождалась, пока мама уйдет на работу, и тут же побежала к подружке: пошли траву косить!

Люба была на два года старше; на лугу она твердо заявила:

– Работать будем отдельно. Ты здесь, я там.

Косу Тоня держала впервые в жизни, зато сколько раз видела, как косил отец. Вспоминала его движения и старалась, старалась…

Через час подошла Люба, удивленно оглядела покос.

– Мама велела мне работать отдельно – боялась, что ты накосишь меньше моего. А у тебя хорошо получилось. Давай теперь вместе…

Сумка оттягивала руку; чтобы передохнуть, Тоня поставила ее на землю, обернулась назад и… увидела позади себя фигуру: за ней опять шел тот же самый молодой мужчина. И, кажется, даже нетрезвой походкой. Стала соображать: если снова идет за ней – значит, это не случайно? И – что же ей делать? В кошельке осталось сколько-то денег. И вот продукты… Может, остановиться, подождать, пока подойдет, да и отдать все самой?

Ну, нет, так легко сдаваться она не намерена! Она попробует его перехитрить. Для начала – пройдет мимо своего дома, чтобы он не догадался, где она живет.

Подхватив сумку, Тоня ускорила шаг и постаралась не оборачиваться: ну, иду и иду, и ты шагай… Глядишь, еще и отстанет. Может, она вообще придумала все, а у него и в мыслях нет преследовать пожилую женщину?

Через какое-то время обернулась и облегченно вздохнула: слава Богу, преследователь исчез. А она-то… дала разбушеваться фантазии. Эх, Тоня-Тоня – метр без кепки. Дура старая…

От тяжелой сумки рука уже начала неметь. Она опять остановилась, поставила сумку на землю, промяла руку от ладошки до плеча. И пошла назад, к дому.

Открыла дверь – и остолбенела: прямо перед ней стоял ее преследователь. Глаза не просто пьяные – безумные. И голос – такой же: «Где у тебя деньги? Деньги давай!» Она кинула сумку ему под ноги и бросилась в комнату: что с Антоном?!

Муж лежал на диване, почему-то закрыв глаза руками. Одеяло – на полу, рубашка истерзана…

– Антон, что случилось?!

Муж с усилием отнял ладони от лица:

– Это ты? Звони в милицию. То есть в эту – полицию, черт бы ее побрал.

И застонал, опять прижав к глазам руки…

Она и сегодня шла на базар, как в тот злополучный день – одна. Шла и оглядывалась. Головой понимала, что бояться теперь уже некого, но страх жил где-то глубоко внутри, в месте, разуму не подвластном. И бороться с ним силенок уже не хватало. Это перед ним, перед мужем, она держала марку, притворялась уверенной и спокойной, а сейчас, наедине с собой… Где их набраться, сил, если весь месяц – по больницам?

Сначала Антона положили в свою, поселковую, лечили сотрясение мозга. Потом оказалось, что есть и еще одна беда: не переставали болеть глаза. Мало того, муж обнаружил, что с каждым днем видит все хуже и хуже. Однажды вовсе ее напугал: «Тонь, ты одна? Или тебя две?» Хорошо еще, что сразу добавил: «Не беспокойся, я не сошел с ума. Это, видно, глаза чудят». Тут уж их направили в областную больницу, положили на обследование. Тоня водила мужа по кабинетам, усаживая то к столу доктора, то к очередному аппарату. В конце концов ему сделали назначения и разрешили уехать домой. Однако назначения эти – таблетки и капли – помогали мало. Она снова пошла к Вере Геннадиевне, та посоветовала еще раз съездить в областную больницу и прописала новые капли, а он… Вон он как нынче на нее накричал – совсем на него не похоже. И разве только глаза тому причиной?

Причиной, понимала Тоня, было все, что последовало за тем страшным днем. К ним зачастили работники прокуратуры. Антон изо всех сил крепился, чтобы разговаривать с ними спокойно, но это не всегда получалось. Чаще всего приходил молодой, симпатичный паренек, видимо, только закончивший учебу в институте. Беседу он начинал спокойно и доброжелательно:

– Пожалуйста, расскажите еще раз все сначала.

Тоня брала мужа за руку: мол, так надо, такая у них работа, не заводись. И Антон, кажется, ей подчинялся, начинал обычным своим негромким голосом:

– Ну что тут рассказывать? Ворвался в дом молодой мужик. Не зашел, а именно что ворвался. Я спрашиваю: ты кто? А он вместо ответа кинулся на меня и – за горло.

– Что – так прямо сразу? С ходу?

– Сразу. С ходу.

– Он что-нибудь говорил?

Рука мужа вздрагивала под ее рукой, но пока ей удавалось ее смирить.

– Требовал денег, – все еще более-менее спокойно говорил Антон. – Я уже понял, что он не в шахматы играть пришел, и потому сказал: в пиджаке, у двери, в кармане. Он спросил: сколько? Я сказал: немного.

Тоня знала, что будет дальше.

«Мне немного не надо! Мне надо много!» – закричал пришелец. Оторвав руки от горла, рванул на муже рубашку. А потом… несколько раз ударил его по лицу. Он же не знал, что делать этого не стоило ни в коем случае. Этого муж не мог позволить никому и никогда…

Было время, когда этого не знала и сама Тоня. Но ведь – жизнь вместе прожили, поневоле пришлось узнать.

Про войну Антон вспоминать не любил, но однажды, когда приехала дочь с внуками и они сильно за столом расшалились, он смотрел-смотрел на них, да и начал вдруг рассказывать. Как был таким же несмышленым пацаненком, как они, только жил не в городе, а в деревне; пас коров, лошадей в ночное гонял, но школу все-таки кончил, и совсем неплохо. Думал: вот теперь в город и поеду, если не в институт, так хоть в училище поступлю. А тут – война, Гитлер на Россию напал. И вместо города он опять попал в деревню, потому что их, желторотых новобранцев, привезли в одно из сел Саратовской области и в спешном порядке стали обучать военному делу. Строй, рытье окопов, оружие.

– Строй – понятно, рытье окопов – тоже. А оружие? – спрашивал старший из внуков. – Какое оружие-то?

– Противотанковое ружье, – довольный вниманием, разъяснял рассказчик. – Дегтяревское однозарядное – разок можно в немца пальнуть, пятизарядное симоновское – пять раз в немца бабахнешь. Ружьецо не из легких – только вдвоем и могли его поднять.

Но главная трудность, – поняли вскоре слушатели, – была для молодого бойца не в этом. Главная трудность была – тон старшины, которым тот отдавал приказы. Тон был – безапелляционный и диктаторский. Вот его-то новобранец Антон Воронич и не мог выносить. Произнесенные таким тоном приказы он не только не спешил выполнять, но и старался все делать им наперекор. А результат был: «Рядовой Воронич – наряд вне очереди… Два наряда… Три наряда…»

Пришел день, когда солдатиков погрузили в эшелоны и повезли по направлению к Москве. Враг от столицы был уже отброшен; в вокзальном ресторане бойцов хорошо покормили, и опять – в эшелон. Теперь он следовал к фронту. Будущие вояки смотрели в окно и видели сожженные деревни – в большинстве из них улицы обозначали не дома, а уцелевшие после пожарищ остовы печей. На одной из станций, вблизи Белоруссии, поезд остановился, и дальше новобранцы стали передвигаться пешим ходом. Чем ближе была передовая, тем чаще их бомбили. Они уже усвоили: если в небе появилась «рама» – через несколько минут жди «мессершмиттов». После одной из бомбежек от сорока бойцов-бронебойщиков осталось… четыре человека. Их приписали к пулеметному стрелковому дивизиону, и новый вид оружия – пулемет – они осваивали уже в боях. Тогда же сержанту Вороничу присвоили звание старшины и назначили командиром пулеметного расчета. Тут он уже и сам начал осваивать диктаторские нотки. Потому что начал понимать, какая это жестокая штука – война. Этой жестокости можно было противопоставить только железную дисциплину, иначе…

– Ну, все поняли про дисциплину? – решилась прервать рассказ мужа непринужденным вопросом Тоня, поскольку внуки сидели непривычно притихшие, ей даже показалось – несколько придавленные рассказом деда. И тот легко пошел ей навстречу:

– Дисциплина – штука необходимая при определенных обстоятельствах. Военных – в первую очередь. Но сейчас же не война. И не пора ли нам, баба Тоня, переходить к торту?

За столом опять стало шумно и весело. А она, Тоня, сидела и думала: о, знали бы дорогие внучата, каким взрывным бывает иной раз их дорогой дедушка… И все по той же причине – не терпит, если в его присутствии кого-то унижают, посягают на чье-то достоинство. А уж если затрагивают его самого…

Собственно, именно это месяц назад и произошло.

…И когда дело доходило до вопроса следователя: «Каковы были ваши действия?» – в доме вмиг возникала взрывная волна:

– А схватил бутылку да и хряснул его по дурной башке!

Следователь – терпеливый и вежливый человек – осторожно говорил:

– Но вы должны были отдавать себе отчет…

– Какой отчет?! – уже бушевал Антон, и Тоня готовила аппарат для измерения давления. – В чем – отчет? Я что, должен был ждать, пока он меня удушит? Война научила меня оставаться живым в любых обстоятельствах, а не подставлять свою шею всякому…

Тоня уже не просто гладила его руку – молила:

– Антош, Антош, успокойся.

Но вдруг и сама закричала на молоденького следователя:

– Вы что – не понимаете, что он его действительно бы удушил?

Следователь после таких бесед смущался, уходил, а она с помощью пилюль и капель возвращала себя и мужа в нормальное состояние.

Эта злополучная бутылка… Хотя почему – злополучная? Разве не должны были они с мужем отметить один из самых дорогих своих праздников – День Победы? На митинг сходить не пришлось, так хоть дома посидеть по-человечески. Они и посидели. Они ведь не только о том, как познакомились, вспоминали. Накануне в дом принесли районную газету, и в ней была заметка про Антона – коротенькая такая заметка, сообщавшая о том, что «житель нашего района, бывший фронтовик, командир пулеметного расчета А. В. Воронич участвовал в одной из тяжелейших фронтовых операций – форсировании Днепра. На западный берег реки нашим бойцам перебраться удалось, но наступления вперед не получилось. Противостояние немецких и наших войск длилось с октября сорок третьего по март сорок четвертого года».

– Противостояние – это как? – спросила она в тот вечер мужа. – Торопиться нам особо уже некуда. Так что давай рассказывай: вы и немцы что – полгода друг против друга стояли?

– Да нет, – начал он неохотно, – не стояли – сидели. Или лежали. Каждый в своих окопах.

– Но как это можно – полгода в окопах? – недоумевала она. Антон смотрел на нее удивленно, словно не ему, а ей предстояло отвечать на его вопрос.

– Ты знаешь, я теперь и сам не знаю, как… Ну, вырыли мы траншеи, установили на брустверах пулеметы. Кое-где по линии обороны соорудили блиндажи – хиленькие, не особо укрепленные. У немцев все было по-другому: на блиндажи они разбирали крепкие крестьянские избы. А с нашей стороны все уже было сожжено и порушено.

– А питались как? – не могла не задать Тоня типично женского вопроса.

– Утром – котелок похлебки и кусок хлеба. Вечером – то же самое. Умывались снегом. Завшивели за зиму до невозможности. Но однажды по траншеям разнеслась радостная весть: баня приехала! Нас отвели в лощину и выдали по… тазику горячей воды. Мылись, боясь расплескать хотя бы каплю. Зато белье получили новое!

Тоня старалась понять: тазик горячей воды – один раз за все полгода. Спят на снегу, хоть и в валенках, в ватниках…

– А весной? Весне вы обрадовались, конечно? – пыталась она задним числом найти светлое место в воспоминаниях мужа.

– Весной окопы стало заливать водой. То хоть на сухом спали, а тут… По ночам вычерпывали воду касками, а она все прибывала и прибывала. Валенки хлюпали, полушубки набухли влагой и стали противно скользкими.

Тоня подошла к окну и молча показала в темноту кулак.

Жест предназначался дому напротив. В доме напротив жила молодая семья: муж, жена, их грудной ребенок и старая женщина, мать мужа. «Тонь, займи до пенсии пятисоточку, надо передачку собрать»… Сколько этих пятисоточек передала Тоня соседке – не сосчитать. Какие из них возвращались, какие нет – учета не вела. Понимала: невестка в декрете, пенсия у Степаниды невелика, а Славка очередную отсидку отбывает. Чем малое дитя кормить? Да и сына, какой бы он ни был, хочется порадовать хорошим кусочком сала и вкусной папироской. А главное – Тоня знала, что это такое – когда кто-то из родных в тюрьме. Так что чувства соседки она хорошо понимала. Не понимала ее сына, Славку.

Это он, Славка, преследовал ее по дороге на базар и с базара. Это он ворвался в их дом. Это он, молодой бугай, душил старого человека.

А не узнала она его тогда потому, что два года не видела. Из мест заключения Славка вернулся совсем другой. Изменился человек. И не только внешне. И не в лучшую, как оказалось, сторону…

– Антонина Васильевна, постой-ка!

Катерина Петровна, такая же, как и она, учительница на пенсии, остановила ее на середине пути с рынка. Тоня с облегчением поставила тяжелую сумку на землю.

– Ну, как там ваши дела-то? Как себя чувствует Антон Васильевич?

– Сотрясение вылечили, а глаза болят. Даже телевизор смотреть не может – про политику только слушать теперь приходится.

– Но надо же что-то делать…

– Вера Геннадиевна советует в область еще раз съездить. Я и сама понимаю: надо, – но, как нарочно, именно на день приема назначено судебное заседание.

– Постой, постой… А Света? Светлана Георгиевна? Она служит в суде секретарем.

Светлана Георгиевна когда-то работала в школе библиотекарем, теперь вот – в суде. «Свой человек» непременно должен им помочь, – решили пенсионерки. Вот почему Катерина Петровна уверенно заявила:

– Непременно ей позвоню, узнаю, нельзя ли это самое заседание на другой срок перенести.

Помолчав, задумчиво протянула:

– Нет, но Сла-а-вка… Учили, учили, дурака, всему светлому да хорошему. А он, говорят, уже не только пьет – наркоманит. А наркоманы – они ради дозы на что угодно пойдут…

Вернувшись с базара, Тоня быстренько сварила суп с потрошками. Сели обедать.

– Может, хотя бы Любе сообщим? – решила еще раз спросить мужа.

– Зачем? – стоял тот на своем. – Чего ее расстраивать? Скоро сама с ребятишками приедет. Тогда и расскажем.

С первым мужем Тоня чего разошлась? Кто-то брякнул в школе, казалось бы, об уже забытом: что она – сестра врага народа. И муж, заместитель директора ковровой фабрики, начал попрекать: я с тобой так и просижу всю жизнь в замах. С такими-то твоими родственниками. Ну, она и освободила его от себя. От себя и от своей биографии.

«Добрые» люди и Антона в свое время пытались вразумить: «Ты что – она же сестра врага»… «Ну, не она же сама», – не дожидаясь конца фразы, отшучивался он. Отшучивался, а она ждала: когда заколеблется? Когда отвернется?

Не заколебался. Не отвернулся. И она, чувствуя это и мысленно за это благодаря (в своей жизни они старались обходиться без словесных сантиментов), решилась написать письмо в соответствующие органы. И неожиданно получила ответ, из которого явствовало, что ее брат с началом войны был отправлен на фронт в составе штрафного батальона, где и погиб в 1942 году…

Вообще, с тех пор, как в доме появился Антон, из дома ушел страх. И поселилась радость. Тоня обнаружила со временем, что все свои девчоночьи секреты дочь, Танюшка, стала доверять не ей, а ему, отчиму. Да и отчиму ли? Однажды взяла для проверки дочкину тетрадь и обнаружила на обложке: «Для работ по русскому языку ученицы пятого класса Воронич Татьяны». Вот так: по собственному разумению взяла и поменяла фамилию на ту, которая ей стала роднее…

И даже свой уже не девчоночий, а девичий секрет она доверила первому ему же, Антону: влюбилась, кажется. Кажется, замуж пойду… А жениху во время регистрации заявила: «Я тебя очень люблю, Николай, но фамилию оставлю свою – Воронич». И теперь муж у нее – Шабров, и двое детей – Шабровы, а она – Воронич…

– Вера Геннадиевна советует опять в областную больницу ехать, – вернулась из воспоминаний Тоня. – И как раз в тот день, когда будет суд.

Зазвонил телефон – Катерина Петровна словно подгадала к нужному моменту. Выслушав ее, Тоня вернулась к мужу:

– Катерина Петровна сказала, что судебное заседание может состояться и без нас. Надо только заявление написать.

– Ну и давай напишем. Пусть решают без нас.

В областной больнице мужа опять положили на обследование. Антонина Васильевна упросила положить и ее: ну куда он без жены, почти невидящий? На заключительном осмотре их принимал сам заведующий отделением. Внимательно просмотрев карту больного и побеседовав с ним, он неожиданно заявил:

– Давайте и вас заодно посмотрю, Антонина Васильевна. Антон Васильевич, вы не возражаете? Тогда подождите в коридоре.

Тоня вывела мужа из кабинета, усадила на лавочку. Вернулась назад.

– Если я не ошибаюсь, вы ведь тоже делали у нас операцию, Антонина Васильевна?

– Делала. Два года назад.

– И как?

– Слава Богу, прооперированным глазом вижу неплохо. А вот другим…

– Рискнем со вторым?

– Нет, доктор. Мне сейчас не до себя. Мне его хочется сделать зрячим.

Оказалось, на столе, в числе других, лежит и ее карточка. Задумчиво полистав ее, доктор («Да Юрий Васильевич же!» – вспомнила она, потому что еще тогда, два года назад, отметила про себя: надо же, зовут, как брата) опять спросил:

– Высокое давление бывает?

– Наверное.

– То есть как – наверное?

– А я его никогда не мерю. Станет плохо – лягу, полежу, а потом говорю себе: вставай, Тоня, твои дела за тебя никто делать не будет. И потихонечку, полегонечку…

– Я смотрю, вы и аварию пережили? Компрессионный перелом четырех позвонков?

– Было дело… Ничего, выкарабкалась. Знаете, я до сих пор на перекладине качаюсь. Березку делаю. Как это теперь говорят? Поддерживаю форму!

– …в восемьдесят пять лет? Не верю.

Тоня, ни слова не говоря, встала и легла на коврик посреди кабинета. Обычно перед тем, как сделать березку, она делала разминку – несколько предварительных упражнений. А тут – раз! – напряглась и (хорошо, что в брюках приехала) подняла ноги вверх, уперлась руками в поясницу («в то, что когда-то было талией», – шутила она по этому поводу). Доктор изумленно смотрел на нее, потом развел руками.

– Знаете, я окончательно уверился в том, что вы сильная женщина. Значит, я могу вам сказать… правду.

– Говорите, доктор, – не стала тянуть паузу Тоня.

– Операцию вашему супругу делать нельзя – в силу его возраста и физиологических показаний. Но и говорить ему об этом вряд ли целесообразно. Он, конечно, тоже человек сильный – ветеран войны, ветеран труда. Но… Всякое бывает. Узнает человек правду, опустит руки – и наши усилия сойдут на нет. А если поддерживать в нем дух, то, возможно, начнется процесс регенерации сетчатки. Несколько дней мы вас полечим здесь. А продолжать лечение будете дома.

Юрий Васильевич помолчал.

– Вы поняли, в чем теперь заключается ваша задача?

– Я поняла, доктор. Я постараюсь.

Чего-чего, а стараться ей не привыкать…

Вернувшись из области, узнали о решении суда: сосед получил три года заключения в колонии строгого режима. Катерина Петровна на то заседание ходила. Она же рассказывала подробности:

– Если бы не эта бутылка – ему, подлецу, больше бы дали. А тут Славкин защитник взялся доказывать: истец проявил агрессию, он сам мог покалечить подсудимого. Но прокурор правильно сказал: истец защищал себя. Это была необходимая самооборона.

Катерина Петровна даже рассердилась:

– Да и какой бы он был фронтовик, если бы не смог защитить себя?! А вот Славка – тот форменный подлец: нет бы покаяться, он еще принялся кричать: «Эти фронтовики зажрались! У него пенсия такая, что пятерых прокормить можно! А мне троих не на что!..»

В ту ночь они с мужем долго не могли уснуть. Тоня уже и валерьянкой напоила и его, и себя, и фенозепам приняли – сон все равно не шел.

– Хоть от пенсии отказывайся, – вздыхал в темноте Антон.

– Еще чего выдумал! – возмутилась Тоня. – Ты что – один такой? Ты что ее – за так получил?

Молчали. Она решила, что с мужем надо поговорить о чем-нибудь постороннем, далеком от сегодняшнего дня. Доктор что говорил? Поддерживать боевой дух… Она и спросила о далеком, но этим далеким почему-то опять оказалась война.

– Ну, полгода в окопах вы тогда промучились. А дальше-то что было?

На этот раз муж не стал скупиться на воспоминания:

– Дальше началось наступление. Наше наступление. Сначала по всему фронту, как и положено, прошла артподготовка. Потом двинулась вперед пехота. За ней – танки. Наступать с нашими станковыми пулеметами было не очень-то сподручно – тяжеловаты. Но ничего: где танкисты на броне подбросят, где сами поднапряжемся… Так и дошли до Минска. Потом пришел черед освобождать Гродно. Этот пришлось брать дважды: к городу подобрались поздно вечером, немцев выбить удалось, но дальше, за Неман, они нас не пустили. Пришлось отойти к польской границе. А потом опять – к той же цели… Снова завязался бой. Немцы наш расчет засекли, открыли прицельный огонь. Один боец погиб сразу, двое – в том числе я – были ранены.

Антон вдруг замолчал. Решал задачу: надо ли рассказывать жене о том, что было дальше?

…Бойцы оттащили его, командира, в лес, а сами – опять в бой, который вскоре перешел в наступление. И он остался в том лесочке один. Стоял июль, нещадно палило солнце. Сам себе перевязал, как смог, обе ноги – левой рукой. Потому что правая висела, как плеть. Потрогал ее – и прикосновения не почувствовал. Начал руку щипать – сначала слабо, потом сильнее. И опять ничего не почувствовал. Зато синела она на глазах. Стало понятно: все, руку уже не спасти…

Санитары нашли его через шесть часов. Еще через час он лежал на операционном столе в полевом госпитале. На лицо набросили полотенце, пропитанное какой-то жидкостью…

Когда очнулся в палате от наркоза, обнаружил, что правой руки нет. Рядом лежал боец – у того не было ноги. Зато было чем утирать слезы. Но он их не вытирал – светлые капельки падали и падали на подушку. А он свои слезы сумел удержать и сказал – неожиданно даже для себя самого: «Слушай, а может, нам повезло? Живые ведь остались»…

В том, что ему действительно повезло, он убедился гораздо позднее, когда увидел будущую свою жену, Тоню, на автобусной остановке. Стоит себе птичка-невеличка, росту – метр без кепки, а глазенки шустрые, умные, независимые. Протез его она заметила не сразу, а когда заметила, ни выражения лица, ни тона не изменила – голос ее не стал ни жалостливым, ни унылым. И он вдруг понял: так это же хорошо! Значит, она не делает ему никаких скидок, относится не как к калеке увечному, а как ко всякому другому бы отнеслась. То есть – как к равному.

Он ведь чего боялся больше всего? А – как другие будут его воспринимать. Ведь без руки он стал уже как бы нецелый… неполноценный…

И вот встречается молодая женщина, да еще учительница, и никакого снисхождения ему не делает…

– …А дальше, Тонь, все тебе известно: был ранен, отлежал в госпитале, вернулся домой. Жена к тому времени завела себе другого. И я понял, что надо начинать жизнь заново. Прежде всего о профессии надо было подумать, и я решил пойти на курсы бухгалтеров. Тут и с одной рукой управиться можно. Устроился было работать в торговлю, да тут пришло письмо от фронтового товарища: «Вернули из эвакуации завод, приезжай, работы много». Я и приехал. И однажды, по дороге на работу, встретил на автобусной остановке тебя. И знаешь, чем ты меня покорила? Тем, что, заметив протез, в лице не переменилась. Меня и осенило: эта ни жалеть, ни скидок делать не будет. Зато и не предаст никогда!

Теперь молчала Тоня. Вспоминала первые годы их совместной жизни. Поначалу ей казалось – мягче и податливей характера, чем у Антона, и быть не может. Придет с работы, постучит по пустой кастрюле, а она: «Вон сколько тетрадей сегодня проверять, начинай мыть картошку». Он помоет, она почистит, вскоре сидят, ужинают; они с дочкой болтают обо всем на свете, она молчит, отходит от школьного шума и гама…

Со временем стало понятно: он мягкий-мягкий, да… упертый! Сколько раз директор школы предлагал: давайте школьников организую, пусть они вам уголь в сарай перетаскают. И огород вскопают заодно. Да и траву перед домом скосят. Не-е-т, никогда не соглашался! Ответ был один: я сам! Все сам: и дрова одной рукой научился колоть, и бревна двуручной пилой пилил. Прибил к ручкам планочку, она и перестала вихляться. И ведь не ради того, чтобы кому-то что-то доказать, все это делал. А – чтобы доказать самому себе: я такой же, как все! Неурезанный. Полноценный. Только Танюшке и позволял помогать – на прополке огорода, на поливе грядок. Это уж когда вырос Вася – вдвоем и колоть, и пилить стали…

И что еще муж взял для себя за правило – никогда не выходить на люди без протеза. Взял – и никогда это правило не нарушал.

Так что еще неизвестно, кто кого теперь поддерживать будет.

Сегодня, похоже, придется оказывать помощь ей…

У бывшей учительницы Антонины Васильевны была привычка: как бы ни устала за день, но вечером, помыв после ужина посуду, непременно садилась в кресло с газетой. Ни одной статьи на тему образования она, хоть и давно не работала в школе, не пропускала. Вот и на этот раз принялась читать, увидев под материалом регалии автора: доктор педагогических наук, профессор. Начало статьи вызвало только огорчение: профессор констатировал, что современный студент филологического факультета может сделать в коротком сочинении двадцать ошибок. У студентов, – сетовал автор, – исчезла главная мотивация к учебе – стремление узнать что-то новое. Им теперь важнее не знания, а только одна их область: как быстрее – и больше – заработать денег. И не важно, на каком поприще, при какой профессии – лишь бы бабло платили… Поморщившись от нечаянно произнесенного про себя слова (вот, уже и она вплела в свою речь словечко из современного лексикона…), Тоня с горечью согласилась: профессор, как это ни печально, прав. Недавно смотрела по телевизору передачу: у молоденькой девушки поинтересовались, за кого Наташа Ростова вышла замуж. «За Пушкина?» – на полном серьезе спросила она в ответ.

Словом, с началом статьи Антонина Васильевна согласилась. Но дальше…

Выход из ситуации профессор предлагал странный: наполовину сократить количество вузов, а значит, и студентов. Тоня и сама согласна: пеньки – вот кто чаще всего кончает сейчас вузы. За экзамены платят, за дипломы платят, а приходят на работу – и толку от них… Самое же главное – из малообразованных людей легко делать пешки. Их и сейчас – пруд пруди, но кому-то очень хочется, чтобы пешек стало еще больше. Не случайно же автор (по чьей указке?) предлагает это дело узаконить: «…надо быть готовыми к тому, что в скором времени все, кому повезет стать студентом, должны будут за учебу платить. Как „у них“»… Далее шли сожаления: конечно, это скажется на расслоении общества… мы идем к формированию элиты, среднего класса и люмпенизированной массы, образовательный уровень и культура которой будут снижаться и снижаться…

Вот тут она уже взорвалась: это что же – возвращаться к тому, от чего ушли?! Опять элита и – быдло?!

– Я перестала понимать время, Антон! Я не понимаю этого автора. Мы всегда гордились нашим бесплатным образованием. Мы с Шурой только потому и стали учителями, что родителям за наше обучение не надо было платить. Наша профессия нас кормила, одевала и – радовала.

Всю свою трудовую жизнь Тоня проработала учительницей начальных классов. Она была убеждена: маленькие дети – лучшие люди в мире! Не только свои, родные, но все вообще! Ее всегда умиляло, как первоклассничек пишет – не рукой, а всем своим маленьким тельцем: начинает пальчиками, потом – глядишь – потянулся за черточкой или крючочком, приподнялся над партой, высунул от усердия язычок…

Родителям своих учеников она всегда говорила: «Пожалуйста, не кричите на детей! Не ругайте их! Этим самым вы убиваете в них уверенность в себе, а без нее – как ему, маленькому человечку, становиться большим?» И не просто большим, то есть взрослым, но еще и гражданином большого государства. Совсем недавно это государство называли великим…

Оказывается, она не просто думала, а произносила свои мысли вслух. И муж не замедлил откликнуться.

– Великим? – с горечью переспросил Антон. И – с еще большей горечью: – Того государства уже давно нет, Тоня. Мы свое дело сделали, а вот правильно нашей победой распорядиться…

Но она, не слушая, продолжала свое:

– Выходит, теперь маленького человечка пестовать ни к чему? Если, конечно, он не принадлежит к элите. А если у ребеночка способностей – через край, да у родителей нет денег, чтобы за его учебу платить? Куда мы идем, Антон? Почему государству стало выгодно формовать пешек?

Ответить муж не успел – зазвонил телефон. Оказалось – Татьяна. И, взвинченная статьей, Тоня не выдержала:

– Таня, доченька, мы все тебе врем! Все у нас плохо!

Антон протестующе замахал руками, но она принялась выкладывать все, как есть. Дочь долго не могла поверить: Славка? Тот мальчик напротив?

– Мальчик! У этого мальчика уже свой мальчик! Ты скажи лучше, что делать с отцом?

Выслушав отчет о хождениях по больницам, дочь подвела итог:

– По-моему, вы все сделали правильно. И все-таки я схожу еще в одно учреждение… там работает дочкина подруга…

– Давай, подключайся.

– А Васе вы не сообщали?

– А чем он поможет из своей Читы?

Антон протянул руку к трубке: ну дай же и мне сказать…

– Таня, доченька, ты не переживай. Мама преувеличила: не так все и плохо. Ну, видеть стал хуже, так врачи подлечат. Ты, главное, не переживай.

– Я постараюсь, папа.

В эту ночь они опять долго не могли уснуть.

– Нет, отчего они такие вырастают? – спрашивала темноту Тоня. – Ведь в первый класс приходят – только что не ангелочки. Взять того же Славку…

Всякого ответа ожидала от мужа, только не этого.

– А ты знаешь, он ведь правду сказал, Славка-то. Семью не на что содержать. Работу в поселке найти трудно. А когда в жизни нет главного, тянет на всякую ерунду.

– Ну уж нет, я его оправдывать не намерена! Ты одной рукой свою семью кормил. А у него их две. Вот головы – точно не хватает!

Выпалив эти слова, Тоня словно разрядилась от жгучей, душащей ее обиды и следующую фразу сказала уже более спокойно:

– Слушай, Антон… А вот если бы тогда, в сорок третьем, когда вы сидели-бедовали в окопах, тебе бы сказали: тот, ради кого ты все это терпишь, ради кого руку потом отдашь – после войны придет и будет тебя душить… ты бы поверил в это?

Чтобы ответить, мужу не понадобилось и секунды:

– Так ведь мы ни о чем постороннем тогда не думали, Тонь. Мы думали… Знаешь, когда я очнулся от наркоза после операции, ну, там, в прифронтовом госпитале, то всех вокруг себя утешал. А чем утешить себя – не знал. И тут один из обитателей палаты, увидев, как я поглядываю на пустой рукав, сказал: «Чего переживаешь-то? Ты что – кур ловил и на этом потерял руку? Ты – Родину защищал!» Громко, конечно, сказано, но… с тех пор, как я увидел войну собственными глазами, меня не покидало чувство: если мы фашистов не остановим, то будет конец всему – нашему государству, нашему народу… да всей истории нашей. И так, наверное, думал не только я.

Тоня слушала, не перебивая. Такая ночь, возможно, уже не повторится. Такие слова – тоже.

– Никогда тебе этого не рассказывал, а сейчас… Знаешь, как мы шли на форсирование Днепра? Ночью, тихо, чтобы ни звяк, ни бряк. Ни звука чтобы. А выругаться хотелось: ноги то и дело обо что-то спотыкались, что-то мешало нам идти – мягкое такое, в себя словно затягивающее. Не сразу, но поняли: идем по трупам. По телам тех, кто шел на форсирование реки до нас. Шел, да не дошел! И ты знаешь – не было почему-то ни страха, ни отчаяния, одна только ненависть к захватчику, посягнувшему на нашу реку. Ненависть – и желание во что бы то ни стало реку вернуть – для себя, для детей, для внуков. Наша же река! Мы должны ее вернуть – даже если и нам придется заплатить за это жизнью!

Антон остановился, чтобы перевести дух. Да и не слишком ли патетической становится его речь? И уж совсем ни к чему знать жене о другом его воспоминании: о том, как впервые увидел в тыловом госпитале «самовара» – человека, лишившегося на войне и рук, и ног. Кажется, чем такого можно утешить? Он тогда нашелся. Он сказал: «Не горюй! В жизни осталось еще много хорошего. Тишину будешь слушать – мы ведь уже отвыкли от тишины. На небо будешь смотреть. На вишни, которые весной зацветут, а потом нальются алым соком»…

В их палисаднике тоже растут вишни. Неужели он больше никогда…

А Тонины мысли текли по своему руслу. «Всю жизнь молчал про войну. Она только сегодня и поняла, кажется, прочувствовала до самого донышка, какую цену они, воевавшие, заплатили за победу. Так почему же спасенное государство так озабочено созданием пешек? А если и сейчас, не дай бог… Они-то ведь потому и победили, что пешками не были…»

– А твой брат? – словно угадав, о чем она думает, опять заговорил муж. – Государство его арестовало, а он пошел его защищать. И отдал за него жизнь. А твой отец? Он тоже не обиделся на родное государство. Разве не от ран, полученных на войне, он умер так рано? Вот тебе и ответ на твой вопрос. А я… Я еще зажился. Пора бы и честь знать.

У Тони аж дыхание перехватило:

– Ну уж нет, одну ты меня не оставляй. Одна я жить не согласна.

Она поднялась со своей постели и присела на краешек дивана. Взяла мужу за руку. Антон благодарно прижал ее ладонь к своей щеке:

– Ну чего ты разволновалась? Я, слава Богу, еще здесь. И живой…

Ночь без режиссера

Когда они выходили из дома, в их семейном кошельке было два червонца. «Двадцатничек», – сказала Эля с легким презрением, но и уважением одновременно (потому что не совсем ведь ничего, а – двадцатничек!), на что муж оптимистически заметил: «Зато уже к полуночи мы станем богатыми людьми». «Относительно богатыми», – поправила его Эля, нимало, впрочем, не беспокоясь по поводу этого «относительно». Потому что деньги – тьфу, деньги – туфта: есть – хорошо, значит, надо поскорее их на что-то потратить, нет – значит, зубки на полку и – до лучших времен.

Сегодняшний случай, впрочем, был особый: в первое утро Нового года дети могли остаться без подарков. Проснувшись, они первым делом потянутся к елке, а там – пусто… Ну уж нет, этого они не допустят! Голые макароны или котлеты из перловой каши на ужин – это для будней, но чтобы новогоднее утро без подарков – это уж ни в какие ворота! Тут они вывернутся наизнанку!

Собственно, выворачиваться особо и не придется – надо просто поработать. Люди будут есть-пить, а они – их веселить и радовать. На то они и артисты…

Шабашка им подвернулась классная – новогодний вечер в ресторане «Фламинго». Ресторан богатенький, точнее – для богатеньких, и за одну ночь им обещали отвалить тысячу рублей – три их зарплаты. Точнее – каждого из них. То есть, получается, шесть месячных зарплат одновременно. Фантастика, а не шабашка…

– Слушай, не опоздать бы, – торопила она мужа. – Велено в девять, а уже без четверти.

Торопиться Владька патологически не умел (он же не просто идет – он на ходу сочиняет, творит стихотворную строку, ее начиненный всяческими талантами супруг, и потому совсем нелишне будет ухватить его за рукав и придать его поступи ускорение).

Но вот, слава Богу, и ресторан, сияющий огнями новогодней иллюминации. Торопливо вошли в вестибюль, торопливо разделись и вдруг обнаружили, что другой одежды на вешалках пока нет (а она, между прочим, надеялась, что ее шубка легко и сразу затеряется среди других одежд – ну никак нельзя выставлять ее в первые ряды…). Вышедший к ним администратор (а осанка, а вид! да ему хоть сейчас на роль почтенного слуги в пьесу английского автора) выразительно посмотрел на часы.

– Что, опоздали? – вконец испугалась Эля.

– Отнюдь. Проходите в зал. Маленький столик у эстрады – ваш.

Ждать – этого патологически не умела Элеонора. Выучить за ночь роль, пусть даже главную, – это пожалуйста; совершить за два часа генеральную уборку квартиры – это запросто (задача облегчается тем, что квартира – двухкомнатная малогабаритка); оттарабанить утром репетицию (оттарабанить – это, конечно, сказано для куража, потому что сил и нервов иная репетиция отнимает столько, что их хватило бы на месяц жизни всякого нормального человека), а после репетиции сходить на родительское собрание в школу, а потом самой провести урок этики в колледже, а вечером, как ни в чем не бывало, выйти на сцену в роли воздушно порхающей по сцене молодой вдовушки Глафиры – все это ей тоже пока удается. А вот ждать… Хорошо, что хоть Владька невозмутим, как всегда. И предлагает дело:

– Давай прикинем пока, как и что. Опыт детских утренников здесь вряд ли пригодится.

– Да уж. Публика совершенно не та. Как мы к ним будем обращаться? Товарищи?

– «Товарищи»… Окстись! Дамы и господа, леди энд джентльмены!

– А что ты будешь читать? Любимого Бродского?

– Бродского? – Владька повел глазами по столам, обильно заставленным посудой с салатами, красной и черной икрой, белой осетриной и нежно-розовой ветчиной… – Ты думаешь, Бродский здесь будет уместен?

Элеонора задумчиво стряхнула пепел с сигареты:

– Не заносись, дорогой… Слушай, а если Бернса?

Пробираясь до калитки

Полем вдоль межи,

Дженни вымокла до нитки

Вечером во ржи…

Прелесть какая! Правда ведь – прелесть?

– Конечно. На свой лад… Не можем же мы гнать для них откровенную лажу.

– Слушай, уже почти десять! Они что – собираются появиться здесь прямо к курантам? Пойду спрошу у администратора.

– Валяй.

Объяснение оказалось простым, как мычание:

– Они же деловые люди. У них время…

– Ясно-ясно – деньги… Кстати, а оркестра не будет?

– У нас караоке.

– Тоже ясно. Экономия средств…

Вернувшись на место, Эля обнаружила, что хочет есть. Кстати, почему их столик девственно пуст?

– Слушай, Влад. А ведь у нас двадцатничек. Сходи посмотри, что там у них в буфете.

Через пару минут Владька поставил на столик две чашечки кофе.

– И это – все?! Что – по червонцу каждая?

Муж выразительно развел руки в стороны.

У заслуженного артиста России Владислава Березина каждый жест выразителен. Да и может ли быть иначе после того, как переиграешь в театре все возможные роли?! Свои стихи он сочиняет, кажется, еще и потому (кроме, конечно, главной причины – предрасположенности к еще одному виду творчества), чтобы вносить в собственное существование элемент новизны – качества жизни, для актера совершенно необходимого.

Необходимого, между прочим, и для нее, Элеоноры! И она тоже, как всякий профессиональный актер, обязана заботиться о смене впечатлений и занятий, вот только как-то так получается, что впечатления и занятия у нее более прозаического толка. Школьная жизнь детей… Преподавание в колледже… Стирки-уборки, ради того же разнообразия начинаемые то с начала (вытирания пыли с мебели), то с конца (а ну-ка, выбью сначала половичок…).

Но, между прочим, она тоже заслуженная артистка! Только, в отличие от мужа, получила это звание совсем недавно. Радовалась, как дитя… Забежав в магазин за колбасой, не удержалась, похвасталась Вале Макеевой (продавщица – ее школьная подруга):

– Поздравь, Валюх!

– Зарплату прибавили? – поспешила с вопросом прагматичная Валя.

Прочитав ответ на Элином лице, поспешила промах исправить:

– Прости. Не в деньгах же счастье.

Вот именно – не в деньгах! Когда-то у нее, Эли, была другая профессия (театральное – ее второе образование; первое было «серьезным» – техническим), так вот, другая ее профессия позволяла получать приличную зарплату, и они с мамой не ели голых макарон. Но ее, Элю, на корню съедала скука. От скуки она снова, как в студенческие годы, пошла играть в самодеятельный университетский театр, которым, между прочим, руководил профессиональный режиссер, и однажды он ей сказал: «Слушай, а ты не хочешь свое увлечение сделать профессией?» В то время она во всем советовалась с мамой. Мама сказала: «Знаешь, я свою жизнь прожила, будто постоянно ела суп без соли. С голоду не умрешь, а удовольствия – никакого. Так пусть хоть ты…» Эля знала, о чем идет речь: мама в молодости мечтала быть артисткой, но муж, то есть ее, Элин, отец, сказал: «Или сцена, или я». Мама выбрала мужа…

Эля в те времена была одинокой женщиной, никто не ставил перед ней вопроса ребром, и она легко, как с обрыва в реку, нырнула в институт искусств. Дух от такого прыжка, конечно, захватило, зато когда поплыла, стало ясно: это – ее родная стихия, только в ней она и способна жить нормально…

Владьку она встретила уже в театре, куда пришла работать. У Эли тогда самым натуральным образом поехала крыша…

Как-то очень быстро они сблизились, и вскоре Владька перебрался в ее двухкомнатную малогабаритку, захватив с собою из прежнего жилья только зубную щетку да… сына, чему его супруга – случай уникальный, но тем не менее имевший место – не очень-то и сопротивлялась. А потом у них родилась дочка. Мама успела вынянчить ее до школьного возраста.

…Наконец-то! Наконец в зале появилась первая пара. Дама сверкает украшениями, как новогодняя елка. Супруг, как и подобает посетителю такого ресторана, в меру упитан, одет с иголочки, в движениях легок и уверен. А вот и еще одна пара. А вот женщина, пришедшая, кажется, сама по себе…

В половине двенадцатого они решили взять бразды правления начинающимся весельем в свои руки: вышли на эстраду, представились, произнесли приличествующие слова по случаю уходящего старого года и предложили за него тост. Тут, кстати, оказалось, что им тоже будет что выпить и что закусить – на их столике появилась бутылка шампанского и несколько непустых тарелок.

И все пошло своим чередом. Эля чувствовала, что выглядит великолепно – медно-рыжие волосы вздымаются над головой пышным облаком, глаза сияют, и мужчины охотно включаются в предлагаемые ею игры и забавы. Неистощимый по части тостов и стихов, муж тоже само обаяние. Обаяние, очаровывающее всех вместе и каждого по отдельности. Что, она не замечает разве, какие взгляды бросает на него женщина, пришедшая сама по себе?..

Впрочем, на нее, кажется, тоже бросают взгляды. И еще какой интересный мужчина! Боже, да он, кажется, направляется к их столику…

– Вы разрешите пригласить вашу даму?

– Если дама не возражает.

А почему она должна возражать? Разве сегодня не самый лучший на свете праздник? Разве она не только артистка, но и женщина, которой хочется танцевать?

Ее партнер был в меру упитан, одет с иголочки, в движениях легок и уверен.

И не только в движениях…

– Вы заметили, что я на вас смотрю?

– Да, признаться…

– Выходите за меня замуж.

– Что, так сразу?

Реакция ее была молниеносной скорее в силу инерции, в силу профессиональной привычки мгновенно реагировать на непредвиденную (на сцене случается всякое) ситуацию, но в то же время где-то глубоко внутри себя она, как всякая нормальная женщина, была смущена и – чего уж там скрывать – польщена тоже.

– Вам не кажется, что мы уже не в таком возрасте, когда все можно отложить на потом?

А вот о возрасте он зря… Впрочем, довольно корректно и… разве не сущая правда то, что этот человек сказал?! Хотя вполне серьезно ко всем этим речам относиться не стоит. Скорее всего, ему просто хочется развлечься, и ей следует поддержать затеянную им игру.

– С вашими замечаниями по поводу возраста я – увы! – вынуждена согласиться. Но, как вы, наверное, заметили, я – артистка.

– Ну и что?

– Как что? Я, например, не всегда смогу содержать вашу квартиру в порядке и чистоте. Тем более что она у вас, наверно, не маленькая.

– У меня нет квартиры. У меня дом. Два этажа, две ванны, два… Но все это убирает приходящая женщина.

– А еще я не всегда смогу вовремя приготовить обед. Даже если (она предвосхитила ответ) в вашем холодильнике всегда есть то, из чего его можно приготовить.

– А зачем его готовить вообще? Зачем так нерационально расходовать свое время? Я питаюсь в основном в ресторанах. Вы ничего не имеете против ресторанной кухни?

У Эли закружилась голова. («Что, с одного бокала шампанского? Такого со мной еще не бывало…»)

– Подождите, но тогда зачем… зачем вам нужна жена?

Собеседник помолчал. Выдержал паузу. И только потом неторопливо, явно желая, чтобы она получше все поняла, произнес:

– В моем доме мне не хватает красоты. И не просто красоты, а красоты, облагороженной духом.

Она остановилась посреди зала, забыв про танец. И про то, что договорилась сама с собой воспринимать все происходящее как игру, не всерьез…

– Вы что же, считаете, что я…

– Не просто считаю – я в этом уверен.

Выражение глаз собеседника не оставляло сомнений в его искренности…

Эля машинально оглянулась на столик у эстрады. За ним никого не было. Она обежала глазами зал. Так и есть: Владька танцует с женщиной, которая пришла сама по себе.

А ее партнер между тем продолжал:

– Поверьте, я не из тех, кто бросает слова на ветер. Такое предложение я делаю впервые… Знаете что, расскажите мне о себе. Кто тот человек, с которым вы ведете сегодняшний вечер, – просто коллега или…

– Вы могли бы выполнить одну мою просьбу?

– Любую!

– Пожалуйста, оставьте меня сейчас одну.

Усевшись за столик (кавалер галантно проводил ее на место), Элеонора тут же потянулась к пачке с сигаретами. Ну и вечерок… Кажется, уже начинается рождественская сказка. Кажется, у нее появилась возможность получить не просто тысячу рублей, а – повернуть свою жизнь коренным, что называется, образом…

Если признаться честно, признаться самой себе – она устала. Иногда ей стала приходить в голову мысль, что супругу следовало бы – вдобавок к основному – освоить еще одно, не слишком романтическое занятие, приносящее не только моральное и эстетическое удовлетворение, но и… деньги. Разумеется, счастье не в них, но что делать, если у дочкиных сапог неожиданно отвалилась подошва, а сыну (в ее сознании и сердце они оба – ее дети) срочно понадобился спортивный костюм – старый не пожелал дотянуть до весны. А ее шуба? Заслуженная артистка в шубе из кролика, который во многих местах протерся до неприличия…

Кстати, не слишком ли увлекся дорогой супруг своей партнершей?

Чья-то рука осторожно легла на ее плечо. Конечно – это он, коварный ее искуситель…

– Вы разрешите присесть за ваш столик?.. Я наблюдал за вами, пока вы здесь размышляли. И знаете, мне показалось, что у вас не только красивое тело, но и умненькая головка. Так что же мешает нам…

– Послушайте, а вы дадите мне возможность работать?

Эля сама не поняла, как вырвался у нее этот вопрос – на полном серьезе, как будто все у них уже решено.

– Работать? Зачем? Разве нам не будет хватать моих денег? Скажите, какая у вас зарплата?

– Если я скажу, вы будете долго смеяться!

Собеседник наморщил лоб:

– Тогда зачем же вы выходите на сцену? Ради чего?

– Не знаю. Просто во мне существует такая потребность. Понимаете (мы же говорим всерьез?) – я без этого не могу жить. Не могу, и все. И кроме того…

– Что – кроме?

– Кроме того, мне кажется, что я должна нести людям утешение. Подавать им слабый такой лучик надежды… Знаете, однажды с одним из наших зрителей (хорошо, что это произошло в антракте, хотя – что же тут хорошего?) случился голодный обморок. Вот ведь какая история: мог купить кусок колбасы, а пришел в театр.

Она увлеклась и не заметила, как выражение глаз собеседника стало меняться. Кажется, он намеревался сказать ей что-то важное и, может быть, не совсем приятное, но опасался, что она не поймет. Колебался: сказать – не сказать? Наконец решился:

– Наверно, нам не следует играть в прятки. Нам важно скорее и лучше узнать друг друга – ведь так? Так вот… Я должен вам сказать, что… что зрительный зал для меня, те, кто там сидит, так называемый народ, это – источник, из которого я черпаю свои доходы. И – не более того.

Гремела музыка. Люди пили и ели, смеялись и танцевали… На Элином лице не дрогнул ни один мускул. Не зря, ох не зря дали ей заслуженную артистку! Кричать, топать ногами, давать пощечины – дурной тон как в жизни, так и в искусстве. Она – по-другому. Она позволит себе улыбнуться (только краешком губ!), непринужденно стряхнет с сигареты пепел. И скажет неторопливо:

– Мне было приятно с вами познакомиться.

Вот и все! Конец рождественской сказке. Сказке о том, как пожила она в доме из двух этажей с двумя ванными комнатами, которые убирала бы совсем не она…

Идиотка… На что она тратит время, когда муж… когда дама, пришедшая сама по себе, уже обвила его плечи своими пухлыми ручками…

Торопливо, не глядя по сторонам, Эльвира прошла среди танцующих пар, вышла в вестибюль, держа номерок на ладони. Швейцар подал шубу, не скрывая своего к ней пренебрежения.

Ну и пусть! Лысая шуба – это даже оригинально. Это тоже признак вкуса, только не хорошего, а отличного!

Отличного от других…

На улице шел редкий снежок, и было светло от праздничной иллюминации. Светло и холодно. Эля шла, не совсем соображая, куда, и бормотала:

Очень холодно девчонке,

Бьет девчонку дрожь…

Сзади послышались шаги. Она упрямо докончила:

Замочила все юбчонки,

Идя через рожь…

– Эля, постой! Ты куда? Вечер же еще не закончился!

– Для меня закончился!

– А как же подарки для детей?

– Не хочу! Не хочу туда возвращаться! Чтобы смотреть, как ты лапаешь эту декольтированную даму?

– А сама? Этот жгучий брюнет…

– Это не брюнет, а сволочь! И мразь!

Владька резко, до боли, дернул ее за руку.

– Остановись же, наконец! Послушай, Аленький…

А вот это уже запрещенный прием. Когда он называл ее Аленьким (она тут же вспоминала его глупую строчку: «Эля – Аля – Аленький цветочек»), с нее тут же слетала вся ярость, какой бы сильной она ни была. Слетала и уносилась прочь…

– Послушай, Аленький… Мы же будем выворачиваться наизнанку совсем не для них.

– А для кого?

– Для детей, которые ждут подарков. И стихи будем читать не для них.

– Для кого же?!

– Лично я – для тебя. Хотя, признаться честно, пару стихов я ей все-таки прочитал.

– Кому?

– Декольтированной, как ты изволила выразиться, даме. И она – не поверишь – разрыдалась мне в плечо.

– Ах, ах… И ты, конечно, рассиропился?

– Я стал ей рассказывать о тебе! И тогда она заявила, что богатые люди не они, а мы. Мы с тобой, представляешь?

Владька мягко, будто не он только что до боли сжимал руку, привлек ее к себе, и, отдаваясь его воле, на волнах мгновенно подступившей к горлу нежности она поплыла из зимы в наколдованное Владькиными губами лето:

И какая нам забота,

Если у межи

Целовался с кем-то кто-то

Вечером во ржи…

На отшибе

Махал Махалыч – звали его в селе. Без юмору, без смешинки народу скучно, особенно в нынешнее сумеречное время. Колхоз давно прихлопнули, какого-то управляющего вместо председателя привезли. Да ладно бы мужика – бабу. Утром она приезжает из райцентра на машине, вечером таким же макаром уезжает. Это как – чтобы председатель, ну пусть и управляющий по-теперешнему, жил не в селе, вместе с народом, которым руководить приставлен, а где-то на стороне? Это все равно как не мать, а мачеха в доме. Чужая.

Ну да где ему разобраться во всех этих новых порядках. Тут с собой – и то не все ясно. Хоть то же имя взять: в детстве был Мишкой, в женихах – Михаилом. А как зажил семейной жизнью да попер на колхозной работе в передовиках – так и в Михаила Михайловича произвели.

А потом всему – крах. Колхозу, привычной жизни. Да и семейной тоже. Выросшие дети разъехались, жену схоронил. Сейчас ему даже говорить с сельчанами – и то не больно охота. Он и взял манеру: спросят о чем – поглядит недоуменно да и махнет рукой. Ну и как тут было народу не воспользоваться моментом, Махал Махалычем не наречь? Сказать честно, он и не обижается на это то ли имя, то ли прозвище: пускай тешатся, от него не убудет. Хотя где-то глубоко внутри себя… Народ ведь какой: за глаза – Махал Махалыч, а как в водонапорной башне поломка, как пересохнет в колонке вода – так и идут во двор к нему, к его колодцу, и тут уж если не полной регалией, так хотя бы Михалычем назовут.

Колодец Михалыч соорудил по двум причинам. Первая – живет на отшибе, на самом краю села, и когда строили водопровод, при советском еще времени, то ли труб не хватило, то ли еще чего, но до его дома линию не довели.

А второе – не больно ему водопроводная вода и нравится. Потому как железом отдает. Ржавчиной. Вот он и почистил заброшенный, вырытый в огороде еще дедом колодец, подновил сруб, крышу над ним поставил. Еще и красочкой синенькой прошелся по ней – пусть веселее глядится. Цепку крепкую в райцентре купил. Ну и стал пользоваться своей персональной водой, еще и односельчан время от времени выручает.

Но вот однажды зашла в его двор женщина совсем незнакомая. И мало того что незнакомая, еще и всем видом не своя, не деревенская. Местные бабенки больше в байковых халатах ходят, а эта в цветастом сарафане; местные повязывают платок узлом под подбородком, а у этой платок – чудное дело – жгутом перекручен, и концы его отведены назад. Получается, голова как венком опоясана. Кто такая?

Вышел Михалыч по такому случаю на крыльцо.

– Здравствуйте. Говорят, у вас колодец есть. Можно я водички наберу? – спросила незнакомка.

Тут уж не отмахнешься, пришлось отвечать:

– Чего же нельзя. Для того и сделано.

Тем же вечером пришел за водой Василий, давний Михалычев дружок, с которым они вместе когда-то и пахали, и сеяли. Присели на крылечко, закурили.

– Ты подумай, Михалыч, совсем народу работы не стало. На посевную своих людей из района привезла. Управляющая-то. Убирать, говорит, они же будут. Объясняет: у них техника такая, что вы в ней не сообразите.

Михалыч по привычке молчал. А Василий шел дальше:

– И чем теперь местному народу заниматься? Только и остается – самогон гнать.

В ответ – опять молчок. Дружок осерчал:

– Ты совсем немтырем становишься. Женился бы, что ли. Вон и невеста в селе объявилась.

– Кто такая? – отверз наконец уста Михалыч.

– А-а, интересно все же… Бабенка вполне справная, стала на квартиру в пустой Дунькин дом. Говорят, картины рисует. Не нашенское, конечно, занятие, и потому непонятно, чего она в нашем селе забыла. Ну да у всякого свои причины. Так что заказывай, Михылыч, картину.

Михалыч, опять свое прозвище оправдывая, только рукой махнул: зачем ему?

А перед сном, поужинав хлебом с кружкой молока, вдруг задумался: а чего бы ему и вправду не завести в доме картину? Стена-то над диваном все равно пустая. Над кроватью – тут всегда ковер висел. Пока жива была матушка, это была картина с крутошеими лебедями, плавающими в пруду, и девицами вдоль по бережку – пышноволосыми, глазастыми, с красными, что тебе яблоки, щеками – тоже, видно, какой-то художник нарисовал. Они с женой завели уже настоящий ковер, фабричного производства, с цветными узорами да разводами. Он и сейчас висит, и никакого другого, пожалуй, больше не предвидится. А вот над диваном…

И когда женщина в перевитой косынке пришла за водой в другой раз, он решил не отмахиваться, а поговорить с ней по-человечески. Для начала спросил имя-отчество. Она несмело представилась:

– Милана… Можно без отчества.

Он удивился про себя: Милана? Это еще что за имя? Маланьи в их краях – да, водились, но ведь это когда было-то. Сейчас имена другие пошли. А Милана… это почти что «милая». Это же выговорить невозможно! И зачем выдумывать такие трудные имена?!

В общем, обошелся без имени. И когда эта… Милана… шла уже назад, от колодца, остановил ее вопросом:

– Вы, говорят, картины рисуете? Я бы, пожалуй, приобрел одну.

– А вы приходите ко мне. Посмотрите, может, какая и понравится.

И на другой день они пошли к ней вместе. Ведро с водой нес он, Михалыч. Ну а как же? Не пойдешь же рядом с нагруженной женщиной порожняком.

Дунькин дом – известное дело – не дом, а домишко. Хозяйка давно умерла, и никто не подправлял рассохшиеся полы, не подновлял обсыпающуюся штукатурку. И все в доме было, как при хозяйке – по старинке: стол, лавки вокруг стола, кровать у стены. А вот картины, на полу вдоль стены расставленные – это внове. Стал разглядывать. Девчонка сидит на лавке, голыми ногами болтает – ну, это он и без картины каждый день может увидеть. Мальчонка белоголовый… В их селе, после того как сюда повалили откуда-то из своих краев армяне, больше черноголовые да черноглазенькие бегают. Он, Михалыч, с советских времен привык все национальности равными считать и против армян ничего не имеет: раз там, на родине, стало вам плохо, живите у нас, земли на всех хватит. А все-таки обидно, что светленьких-то голов среди играющей на улице пацанвы почти не стало. И имена… Ашотик, Гарик, Левон – кличут по вечерам женщины, созывая ребятишек домой. И не слышно знакомого: Иван, Вовка, Петька… да тот же Мишка, в конце концов…

Однако он пришел сюда не за тем, чтобы об именах размышлять. Он пришел за картиной. И вот, кажется, та, которую он унесет домой. Совсем простенькая картинка – букет цветов. И все они такие знакомые-раззнакомые: ромашки, да васильки, да желтая кашка, да ржаные колоски среди них. Лето красное минет, а они у него над диваном так и будут цвести – глаз радовать, душу греть.

– Вот, эту возьму. Говорите цену.

– Да вы можете и не платить ничего. А лучше наделали бы мне рамочек. Рамочек мне не хватает.

С тех пор так и повелось: то она к нему за водой, то он к ней с рамочками. Народ, конечно, все это наблюдал, делал прогнозы. Озвучил их тот же Василий:

– А что, Михалыч, не пора ли тебе всамделе… У вас ведь уже кооператив образовался: она рисует, ты рамочки мастеришь. Вы бы ладком, мирком – да за свадебку…

Михалыч не стал отмахиваться, ответил словами:

– Людей на старости лет смешить?

А сам тем же утром, когда она пришла за водой, вдруг взял да сказал:

– И чего мы ходим туда-сюда? Оставайся у меня насовсем.

Ее, кажется, не обидело, что он без согласования с ней на «ты» перешел. Дружелюбно, даже с улыбкой, ответила:

– Хорошо, Михаил.

У него по сердцу как ангел пробежал: Михаилом назвала. Именем, от которого он почти отвык.

Старенький чемоданишко – все, что она принесла вечером. «О-о-о», – пропела уважительно, оглядев его дом и сравнив с Дунькиными «хоромами».

Свадьба – какая уж там свадьба. Но стол они, уже вместе, собрали, друг напротив дружки сели. Михалыч наполнил рюмочки взятой по такому случаю беленькой. Без лишних, ненужных слов чокнулись. Выпили. Потянулись вилками к салату.

Михалычу и от одной рюмки хорошо стало. А она – заметил он – была не прочь еще выпить, только сказать не решалась. Так он и не стал ждать никаких слов, взял да налил по новой. После второй вдруг и разговорился: стал рассказывать про то, что жили они с женой ладно и детей вырастили вроде неплохих – все в городе теперь живут, работают, детей, то есть внуков его, растят, да уж больно редко навещают. Скучно им в сельской, как они говорят, глуши, а ему скучно одному. Но вот теперь, когда они будут вместе…

Милана сама вдруг потянулась к бутылке, налила и ему, и себе, вот только ждать его на этот раз не стала – опрокинула рюмашку первая, а выпив, посмотрела на него туманно и даже как бы с легкой усмешечкой.

– Ладно жили, говоришь? Это хорошо. Это просто замечательно. А вот у меня ладно никогда не было. Никогда! Даже в детстве. Отец пил, мать пила. Школу кое-как кончила – что дальше? Учительница по рисованию говорит: у тебя талант, развивать надо, а… на какие шиши? Родителям не до меня… В общем, ушла я из дома.

Михалыч слушал, сочувствуя гостье всей душой.

– Ну и – как же ты дальше?

– А как многие такие же… Общага… официантка в кафешке… по вечерам картинки малюю… кавалеров меняю как перчатки…

Милана опять потянулась к бутылке, опять выпила, не дожидаясь его, и понесла совсем уж непотребное:

– Думаешь, обрадовал меня, осчастливил? Да я, если бы захотела, могла бы и в городе… не хуже, а лучше, чем в вашей дыре… у вас тут теперь даже молока не купишь – крестьяне, называются…

Он слушал ее, дивясь и не веря, что человек может так быстро перемениться: вот только тихой да кроткой была, вот только имя свое – Милана – оправдывала, и вдруг – на тебе…

Когда ее речи стали совсем уж дерзкими и путаными, он, сам того от себя не ожидая, стукнул кулаком по столу:

– А ну, марш на диван! Под свою картину…

Милана («да какая там „милая“ – глаза бы не глядели!») упала на диван кулем и всю-то ноченьку ворочалась, бормотала чего-то, вздыхала со стоном, будто кто ее душил, – ну да с ней все понятно, а он-то чего в потолок глядит? Глядит и костерит сам себя последними словами: красоты захотел, дурак? Ну, ешь теперь полной ложкой. Да запивай еще. Пример перед глазами…

Ругал Василия: ладно он, Михалыч, с краю села живет, а тот-то в самой середке – неужто за ней ничего не замечали? Чего ж не сказал, не упредил? Нет – «женился бы всамделе…»

А сам что – маленький? – обрушивался опять на себя. – Свою жену сызмальства знал, потому без ошибки и вышло. А тут… загорелось ему… одному, вишь, скучно… зато теперь больно весело стало…

Потом в его измученную горькими мыслями головушку пришла такая мысль: да что – она одна, что ли, вот так-то? Как все перевернулось в стране, как пошла эта дурная перестройка, как пооставались люди без работы – многие стали находить утешение в бутылке. Где-то ведь ее отец работал до этого. И мать. Что не спросил?..

Да что спрашивать – у них в селе, что ли, не так? Василий правильно сказал: люди бесхозные остались, государству ненужные. А приезжающая управляющая – она сама человек подневольный. Что велят, то и делает. Велят работников из района везти – она и везет. А что местных оставили без работы…

Без работы человек дичает. Даже личным хозяйством – и то не хочет заниматься. Она, Миланка-то, верно сказала: только называемся крестьянами. Это же надо: молока в деревне теперь не найти! А если и купишь – то только у тех же армян. Они-то сразу поняли, что на чужой земле их никто кормить не будет, понастроили хлевов да сараев, завели скотину. Раньше, при колхозах, как весна – один колхозный трактор пашет все личные усады сразу – они так и шли за домами, один за другим, образуя одно поле. Любо-дорого было потом смотреть, как хозяева торят межи, восстанавливая границы своего усада, как дружно, всем семейством, сажают картошку – основную крестьянскую еду. А теперь… Теперь на тех усадах, на той земельке, что кормила их, стоят армянские скотьи постройки, а где их нет – земля зарастает ивняком и чертополохом.

Милана с утра глядела искоса, обидчиво, но, когда он позвал ее пить чай, сникла вдруг, опять стала тихой.

– Вот теперь ты знаешь, какая я.

Не дождавшись в ответ ни звука, сказала еще:

– Пойду, наверно, в свой домок.

И опять он промолчал.

Так, молча, и допил чай, вышел на улицу. Сошел с крылечка, поднял голову к небу. Ах, хороший занимался денек! Такой уж светлый, такой благостный… И чего ей, заразе, надо?.. В хороший дом пришла. Мужик не пьет, не бьет. Становись к плите, свари щей, а потом рисуй, сколько твоей душеньке угодно.

Душенька-то вот только… больная. И признайся себе, Михалыч: залечить ее раны тебе не под силу. Тут какое-то особое снадобье требуется, а ты его рецепта не знаешь…

Оглянулся – а она уже стоит на крыльце со своим драным чемоданишкой. Стоит и стоит. И чего медлит? Вышла – так иди, не дли муку.

– Михаил… можно я напоследок водички из твоего колодца попью?

Как и в тот, в первый раз, он сказал:

– Чего же нельзя. Для того и сделано.

Пошли в огород. Звякая цепкой, Михалыч опустил и вынул ведро. Она зачерпнула кружкой.

– Хорошая у тебя вода, Михаил.

И вот это «Михаил», сказанное дважды, так резануло по сердцу, что он вдруг разозлился и пошел на грубость:

– Хорошая, говоришь? Ты могла бы каждый день ее пить. Вместо белой-то отравы.

И отвернулся.

А когда обернулся, увидел, что она уходит прочь. И опять его резануло чувство, которому он и названья не знал. Боль? Жалость? Одинокость? Все вместе… Стало трудно дышать.

Сделав над собой усилие, он все же набрал в грудь воздуха и выдохнул в два приема:

– Ми… лана…

Она замедлила шаг.

– Не уходи… Ты мне вернула… имя. Кто еще и когда назовет меня Михаилом?

Продаются экзотические цветы

– Некрасивых женщин не бывает. Есть такие, которые не умеют себя преподнести.

Парикмахерша смотрела на нее внимательными, чуть ироничными глазами, и от этого взгляда Лиме стало не по себе; она собиралась уже встать и уйти («и чего, дура, полезла с откровениями к чужому человеку?»), как вдруг услышала властное:

– Сиди. Сейчас сделаю из тебя зимнюю вишню.

Кинокартину с участием Елены Сафоновой Лима, конечно, смотрела, и актриса ей нравилась, но ведь та – красавица, а она? Куда денешь ее длинный нос и россыпь веснушек на щеках? А словно вырубленные топором скулы?

– Зря беспокоишься, – прочитала ее мысли суровая парикмахерша. – Просто у тебя нестандартная внешность. Так ведь прическа для того и существует…

Больше мучительница не говорила: она мыла, стригла, жужжала феном. И когда, минут через сорок, Лима решилась посмотреть на себя в зеркало, она увидела молодую, элегантную, коротко подстриженную (взбитые пряди волос создавали, однако, впечатление пышной головки) женщину с челкой. С челкой – это под тридцать-то лет…

Проходящий в свое отделение зала мужчина задержал на ней взгляд.

– Ну? Что я говорила?! – В голосе дамского мастера звучало торжество.

И она расхрабрилась. Расхрабрилась до того, что в тот же день купила невероятный – с точки зрения ее родного провинциального городка – костюм: тонкого темно-зеленого трикотажа шорты до колен и такого же цвета майку. Надев все это на себя, она обнаружила, что стала легкой – настолько, что хоть вприпрыжку беги. Едва ли не впервые в жизни ей пришла в голову мысль, что жизнь – это праздник и нельзя же на этом празднике вечно быть только гостем…

Вечером, с танцев, она возвращалась домой («выдумала – домой… в санаторный корпус, на третий этаж, в комнату номер триста двенадцать») – она возвращалась уже не одна. Мужчина был высок (когда танцевали, ее лицо упиралось ему в галстук) и молчалив, и это вызывало досаду: разве можно молчать в такой чудный вечер? Ночное южное небо было ласково-бархатистым и таким близким, что до звезд, казалось, подать рукой…

– Какое странное у вас имя, – разомкнул, наконец, уста провожатый.

– Да, странное, – согласилась она, обрадованная возможностью завязать разговор. – Родители с ума сошли, когда придумывали его. Говорят, в какой-то стране есть такой город. Может, даже столица.

Не может, а точно, – это Лима знала наверняка, потому что в детстве немало намучилась (каких только прозвищ не придумывали ей мальчишки!), пытаясь понять: зачем ее так назвали?! Родители этого и сами толком не знали; правда, отец говорил, что так захотелось матери, которая всегда «где-то там» витала, а в момент рождения дочери – как раз, наверное, над континентом с латиноамериканскими странами…

Впрочем, сложности с именем закончились вместе со школой; в начавшейся взрослой жизни оно уже никому не казалось странным, и только мужчины, как раз для того вот, чтобы завести разговор, притворно удивлялись ему. Ну, мужчины… Что касается мужчин, то Лима привыкла от них ничего не требовать. Иначе мужчин в ее жизни не было бы совсем – с ее-то внешними данными.

Но сегодня… Сегодня волшебница-парикмахерша, за неполный час сотворившая из жалкой провинциалки парижскую женщину, заодно стронула у нее что-то глубоко внутри, там, где располагается маленькая территория, на которой человек – несмотря на все старания жизни обтесать и обкорнать его – остается самим собой. И вот – в результате – она ведет себя не так, как давно привыкла. Ей бы молчать и ждать, когда мужчина положит руку сначала на плечо, потом на талию, – дальше все будет тоже привычно и просто, а она, себя не узнавая, ждет от него чего-то другого. Чего?! Откуда, зачем появилось в ней чувство, что скоро должна произойти настоящая встреча?

– … Так мы с вами завтра увидимся?

– Завтра?

Она прислушивается к тому, что творится внутри, и неожиданно отвечает:

– Не знаю… Наверное, нет.

А вот соседка по комнате всем говорила «да». Да – офицеру из соседнего санатория, да – жгучему брюнету, увязавшемуся провожать ее с танцев… «Настрадалась, намучилась, истосковалась, – объясняла Виктория, рассказывая про ревнивого, грозного мужа. – Хоть от синяков отойти. Хоть ложку ласки черпнуть…»

Ложки ласки и Лиме всегда было достаточно. Всегда, но – не теперь… И все-таки если бы кто-то ей сказал, что всего через неделю у нее, как у школьницы, будет биться сердце от одного только ЕГО взгляда, она бы, разумеется, не поверила. Ей что – семнадцать?..

Ей не семнадцать, но ее бросило в жар, когда доктор, назначавший ей лечение, сухим и официальным тоном приказал ей раздеться, а затем как-то странно, в полном противоречии с голосом оглядел ее до пояса обнаженную фигуру. Фигура у нее была хороша (не могла же природа по отношению к ней проявить полного пренебрежения…), но… разве докторам позволяется так смотреть на своих пациентов?

Ее смущение не осталось незамеченным.

– Что вы испугались, как школьница? Не бойтесь – к доске я вас вызывать не буду.

И сразу стало легко! Она готовно и честно призналась, что никаких особенных болячек в себе не чувствует: так, чуть устала и, вероятно, будет занимать чужое, кому-то очень необходимое место, на что доктор вполне серьезно заметил, что усталость – причина, достаточная для того, чтобы приехать в санаторий. «Ванны, массаж, циркулярный душ. И – побольше бывать на свежем воздухе!»

– А теперь давайте пить чай.

– Чай? – решив, что ослышалась, переспросила Лима.

– Именно! Нет ничего лучше крепкого свежезаваренного чая.

О чем они только не говорили… Лима – о своем маленьком городе, в котором автобус ходит по одному-единственному маршруту: городская площадь – вокзал; на этом автобусе она приезжает на работу, а потом с работы, готовит ужин, нехотя ест и потом подолгу стоит у окна… Ей хотелось, чтобы доктор говорил о чем-то совсем другом, и он догадался об этом ее желании, рассказывал о приезжающих отдыхать знаменитостях, которые в жизни совсем-совсем другие, нежели в публикациях столичной прессы или на сцене. Пугачева? На отдыхе она степенна и вальяжна. Бабкина? О, Бабкина всегда и везде – сплошной фейерверк…

Потом Лима целый вечер вспоминала и перебирала в памяти все детали этого странного приема: свое первоначальное смущение, потом это предложение – «давайте пить чай»… Доктор отвел рукой занавеску, за которой открылась маленькая комната: стол да два стула, на столе – электрический чайник. «Здесь я иногда пью чай с симпатичными мне пациентами». Да, симпатичными, – именно так он и сказал…

Эти чаепития вскоре стали у них традиционными. Лима, как обычно, приходила на прием; доктор мерил давление, задавал два-три привычных вопроса и затем предлагал: «Ну что – давайте гонять чаи?»

Общаться с ним было легко и приятно. Особенно нравилась Лиме эта манера – молниеносно переключаться с серьезного тона на шутку и – наоборот. Правда, однажды доктор произнес фразу, поставившую ее в тупик: она никак не могла понять, к какому разряду ее отнести – к шутке или…

– А все-таки вы неправильно отдыхаете! – заявил доктор со свойственной ему прямолинейностью.

– То есть как? – удивилась она. – Что именно я делаю не так?

– Разве вы… разве вы не видите, как отдыхают другие?

Лима тут же припомнила свою подругу по комнате и… словно остановилась с разбегу. Словно впервые увидела в боковушке докторского кабинета не только ставшие уже привычными стол, стулья, но и… постель. Доктор объяснил ей как-то, что здесь он спит во время ночных дежурств, и она придала этому значения столько, сколько, как она думала, и полагалось: конечно, как же иначе, санаторий – не больница, доктора по ночам здесь вряд ли беспокоят, так отчего же ему…

Лима подняла глаза и обнаружила, что он смотрит на нее так, как тогда – во время первого приема. Слезы хлынули из нее, как весенний дождь: неудержимо, обильно, чем дальше – тем больше.

– Что с вами? Ради Бога, успокойтесь…

Заметив его тревогу, она зарыдала еще пуще. Доктор побежал за полотенцем, смочил его водой, накапал в ложку каких-то капель…

– Утритесь. И выпейте вот это. Да что же с вами, в самом деле…

Вытерев ей лицо и заставив вылить в рот содержимое ложки, доктор в изнеможении опустился на стул:

– Нет, честное слово… Где вы жили до сих пор – в стерилизаторе, что ли? Вам просто противопоказано его покидать!

Она смеялась и плакала – так горько и так сладко, как не смеялась и не плакала еще никогда.

В эту ночь Лима почти не спала – смотрела невидящими глазами в темноту, не думая ни о чем и только вспоминая его обеспокоенные (все-таки обеспокоенные!) глаза. И руки, подающие полотенце…

Виктория пришла за полночь. Лима не шевельнулась, но разве соседку можно было обмануть?

– Зря ты сегодня на танцы не пошла. На-ро-ду… Даже твой доктор был.

– Мой доктор?!

– Ну не мой же. Я наблюдаюсь у Раисы Васильевны.

– И он… танцевал?

– А почему бы нет? Теперь – можно.

– Теперь – почему?

– Ну ты даешь… Всему санаторию уже известно: Игорь Евгеньевич развелся с женой.

Лиме стоило большого труда не вскочить, не помчаться по коридорам туда, в его кабинет… До сих пор она не отдавала себе отчета в том, что доктор – женатый человек. Их отношения были настолько… точнее даже сказать – никаких отношений вообще не было. А значит, у нее не могло быть поводов для укоров совести. Даже сегодня: в конце концов, полупрозрачный намек прозвучал не из ее, а из его уст. Хотя… если уж быть совсем честной… Разве не летела она на эти их чаепития, как на свидания?

Но почему он не сказал ни слова об этом, почему… И что делать теперь ей, Лиме?..

Она едва дождалась утра. Поднявшись еще на рассвете, тщательнее обычного умылась, причесалась, надела светлый сарафан и отправилась на рынок. Долго ходила по цветочным рядам, разглядывая роскошные розы, претенциозные гладиолусы, самодовольные пышные георгины. Нет, решительно ни один цветок не годился для того, чтобы… она сама толком не знала, для чего. Просто цветы должны были помочь там, где словам не было – не могло быть – места. И поэтому, может быть, ромашки? Белые, с солнышками посередине…

Она загадала: пусть дверь окажется открытой, а он пусть куда-нибудь уйдет.

Дверь докторского кабинета действительно оказалась незапертой. Лима приоткрыла ее – никого. Тихонько, на цыпочках (будто в пустом кабинете ее мог кто-нибудь услышать) пошла к столу.

– … Что – я не знаю, сколько их перебывало за твоей занавеской?

От неожиданности она вздрогнула и застыла на месте. Незнакомый голос исходил оттуда – из боковушки.

– Понимаешь, какое дело… Эта не такая, как все. Прямо экзотическое растение какое-то.

Вот это уже голос доктора. Собеседник, не церемонясь, перебил:

– Брось. Собственная жена тебе тоже наверняка казалась когда-то экзотическим растением. А вот – развелся же.

– Развелся. И знаешь, почему? Нет? Тебе скажу: подошла наша очередь получать квартиру. Вот мы и решили развестись – чтобы получить сразу две.

Букет, неожиданно ставший тяжелым, выпал из рук. Но прежде, чем отдернулась занавеска, Лима выскользнула из кабинета.

Она шла по улицам города, не понимая, куда и зачем идет, – просто идти было легче, чем сидеть или стоять. Под ногами был то булыжник, то асфальт; жилые дома, магазины, скверы и скверики – все проплывало мимо, как в кино. Ближе к полудню стало совсем жарко, она остановилась, чтобы купить квасу. Бочка стояла рядом с магазином, в окне которого красовалась вывеска: «Продаются экзотические цветы». Она прочитала ее и раз, и два, прежде чем добралась до смысла. Лениво подумала: выходит, обычные уже надоели? А ведь она сегодня уже слышала фразу об экзотических растениях. Где?..

На прощальный бал собрался весь санаторий – и отдыхающие, и обслуживающий персонал. Звучала музыка. Ночное бархатное небо было совсем близким…

Вот она уедет, и – все. Опять будет добираться с работы единственным в городе автобусным маршрутом, нехотя ужинать и потом подолгу стоять у окна…

А что, если сделать вид, что она ничего не слыхала? Ну ни словечка…

Вот он идет по танцевальной площадке – прямо к ней.

– Я обнаружил недавно в своем кабинете цветы. Белые такие, совершенно чудесные ромашки. Это… вы?

Она смотрела на него и думала о том, что совсем они не расстанутся никогда – ведь в маленьком городе на ночном небе появляются точно такие же звезды, и – кто знает – вдруг они однажды поднимут глаза одновременно…

– Ромашки? С солнышками посередине? Нет, это была не я…

Вот только придет утро

Просыпаются они так: сначала – Юрка, от звука будильника, потом – мамка, от его, Юркиных, толчков. Сначала, когда Юрка только-только пошел в школу, была прямо беда – он так уставал от уроков, что утром шел на хитрость: будильник зазвенит, а он его стук по голове – и спит дальше. Раз опоздал на урок, два… На третий стало стыдно. Анна Павловна не ругалась, но так укоризненно смотрела на него, что дал он себе зарок: больше по будильнику не стучать, а сразу, как только он зазвенит, подниматься – пусть даже не проснувшись толком, пусть даже с закрытыми глазами. Проснуться ведь можно и потом, когда будешь умываться…

А скоро он стал просыпаться вместе с будильником. И оказалось, это даже приятно: чувствовать, что у тебя есть характер.

Мамке же на будильник было наплевать. Будильник можно было завести и во второй, и в третий раз – она его не слышала. Она спала так, словно на всю ночь проваливалась в глухую, глубокую яму, вытащить из которой мог ее только он, Юрка. При этом словами сделать ничего было нельзя, словами можно было только помочь действию: Юрка подходил к мамкиной кровати, тряс ее за плечи и приговаривал:

– Вставай, мам, ну вставай, пора.

Мамка невнятно мычала, отворачивалась, но он проявлял настойчивость. И в конце концов она открывала мутные глаза, спрашивала сонно:

– Что? Зачем?

– Что-что, – терпеливо втолковывал сын. – Вставать пора, собираться на работу.

Тяжелый то ли стон, то ли вдох… Мамка изо всех сил потягивается, замирает на минуту, потом садится на кровати. Сын бдительно следит за ней: если сейчас отвернуться, отвлечься на другие дела – мать снова опрокинется на подушку. И потому он командует:

– Подъем, подъем! Сходи в туалет, умойся…

– Тьфу, дурак, – произносит мамка первые внятные слова, и это означает, что она окончательно проснулась и за ней уже не надо следить: сейчас она встанет и сделает то, что сказано сыном.

А Юрка тем временем подогреет картошку, вскипятит чайник:

– Садись завтракать!

Есть мамка не будет. Она только нальет в чашку крепкого, до черноты, чая и будет медленно пить, с помощью чая окончательно оживая и возвращаясь к жизни. Вскоре она совсем придет в себя. Настолько, что обретет способность хохмить:

– И откуда ты такой на мою шею навязался?

– Откуда, откуда… Поди, и сама знаешь.

– Я-то знаю. А ты, поди, думаешь, аист принес? Ха… Переспала, с кем захотела, вот ты и получился.

– Ладно, собираться пора.

– Собираюсь, собираюсь… И что бы я без тебя, родимый мой, делала?

В мамкином голосе привычное утреннее ехидство, и это означает, что она, слава Богу, жива, здорова и готова к предстоящему рабочему дню.

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя…

Пушкина Юрка любит. Когда кто-то вслух читает Пушкина, даже про бурю, ему становится уютно, словно в морозный день у печки. А уж если читает Анна Павловна…

А еще под Пушкина хорошо думать. Вспоминать что-нибудь из детства. Детство у него, считает Юрка, было до школы. Жил он в основном у бабушки, но мамка время от времени наведывала его там. Один день запомнился ему особенно четко…

Деревня готовилась к празднику, все пекли пироги, убирали и украшали их веточками берез. Бабушка тоже суетилась у печи, а Юрка смотрел на все ее приготовления и недоумевал: почему не чувствуется праздника? Ведь вон – и пироги отправились в печку, и в доме все прибрано, и солнышко за окном теплое, а праздника нет. Юрка сидел у окна и смотрел на дорогу, вернее, на тропинку, сбегающую с пригорка прямо на бабушкину улицу. Эта тропинка, знал Юрка, шла от большака, а большак шел от райцентра, из которого на попутке к Юрке приезжала мать. Юрка представлял, как она едет в кабине грузовика и насмешничает с шофером (с мужчинами мамка серьезно говорить не умела, а все смеялась и смеялась), тот тоже похохатывает в ответ, но у поворота на деревню мамка уже без смеха скажет:

– Все, приехала. Дальше рули один.

Машина послушно остановится, мамка легко, как девчонка, выпрыгнет на дорогу и, самое большее через полчаса, покажется вот на этой тропинке. Юрка сидит и терпеливо ждет. Пусто… Пусто… А вот… мамка!

– Бабушка, мама приехала!

Бабушка семенит к окну и Юрка чувствует, как все вокруг наполняется праздником: и дом, и все вокруг дома, – все-все, до самого неба!..

…– Юра!

Анна Павловна немного медлит, давая ему возможность прийти в себя, потом спрашивает:

– Ты сегодня готов отвечать?

– Конечно.

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя…

Читать Пушкина такое же удовольствие, как и слушать. Буря у него и воет, и плачет, а – не страшно, сердце даже радостно замирает отчего-то…

– Садись, пять.

Еще бы не пять – за бурю-то… У него, Юрки, есть дома книжка, «Избранное» называется, так он там даже и про анчара читал, и про Царское Село, и даже про… любовь. Учителя почему-то считают, и даже их Анна Павловна тоже, что дети в любви ничего не понимают – рано им, не доросли. Не доумнели. А взрослые – понимают?! Вон мамку взять. Сказанула сегодня… Врет ведь, врет! Юрка знает, бабушка рассказывала – был у него отец. Был, как у всех. Только ушел. К другой женщине. Мамка хоть и хорохорится, а сама жалкует о нем, еще как жалкует (так говорила бабушка, но и Юрка думает точно так же). Жалкует, но говорит всякую ерунду. А нет, чтобы сказать: «Печаль моя светла, печаль моя полна тобою»… Или они, взрослые, уже позабыли такие слова?

– Ребята, записываем задание на завтра.

Завтра – это завтра. А надо еще сегодня: истопить печь, помыть пол. Приготовить что-нибудь на ужин. Картошку жарил вчера. И позавчера тоже.

Сварить макароны?

– Юра, ты задержись на минутку…

После школы он, как всегда, пошел в мамкину столовую. Мамка, в белой косынке и грязном переднике (надо будет сказать, чтоб постирала) убирала со столов посуду. Пока – трезвая, – с облегчением вздохнул Юрка.

Она посадила его за угловой стол, принесла тарелку с супом и еще одну – с картошкой и котлетой:

– Ешь.

Села напротив, подперла щеку рукой и стала смотреть на него. С едой Юрка управлялся сноровисто. А мамкины глаза, пока она молчала, были такими хорошими.

– Ты бы пришла сегодня пораньше.

– А что?

– Поговорить надо.

– Ха…

– И не пей нынче, ладно? Ну, постарайся.

Мамка отняла руку от щеки:

– А вот этого обещать не могу. При всей моей любви.

– Ну я прошу тебя. Поговорить надо.

Видно, проскользнуло в его голосе что-то такое, что заставило мамку все-таки согласиться:

– Ладно, попробую.

Из всех домашних дел больше всего Юрка любил затапливать подтопок. Непонятно, почему так возмущались тетечки из родительского комитета, когда увидели его за этим занятием в первый раз? Наверно, потому, что тогда он учился всего в первом классе (зато теперь – в третьем!), а у них в голове прочно сидит: спички детям доверять нельзя.

Так ведь – детям же! Можно было бы догадаться, что он уже не имеет к этому сопливому племени никакого отношения! Догадалась же Анна Павловна… Вон сегодня, после уроков, прямо с этого и начала:

– Юра, ты уже взрослый. И я решила с тобой посоветоваться.

Он сразу понял, что новости у учительницы неважнецкие – так уж она на него смотрела. И точно. Оказалось, родительский комитет и директор школы, после взаимного долгого совещания, решили лишить его мамку родительских прав. Анна Павловна, когда говорила это, изо всех сил старалась сделать вид, что ничего такого страшного не говорит: ну, решено и решено, да ведь еще не сделано – значит, пугаться рано. «Понимаешь, Юра, тебе надо с мамой поговорить. Надо убедить ее как-то переменить свое отношение – к тебе, к жизни вообще. Ты ведь знаешь: твоя мама никого, кроме тебя, слушать не станет»…

Да уж, мамка у него такая: ей никто не указ. Ни школа, ни бабушка… Да бабушки уже и нет. Когда пришла пора идти ему в первый класс, она мамке так и заявила: «Все, до школы парня дотянула, больше не могу – помирать буду». И мамка привезла его в райцентр.

Домишко их стоит на окраине, и здесь почти такая же деревня, как у бабушки: у каждого дома огород, и куры, и гуси, и каждый топит зимой печку или подтопок. У матери рабочий день до пяти, а приходит она и того позже, так чего же странного в том, что он научился топить подтопок? И вовсе ничего здесь нет хитрого: разбил полено на щепки, сложил их шалашиком над скомканной газетой (а еще лучше – над тряпочкой, смоченной в керосине), сверху подложил дровишек покрупнее – и пожалуйста, подноси спичку. Когда дрова хорошо разгорятся – подсыпай понемногу угля.

Какое же это удовольствие – смотреть на разгорающееся пламя! Смотреть – и думать о чем-нибудь. О будущем лете, например, о стареньком велосипеде в сарае, о речке. О мамке…

Беда в том, что все про мамку знают только то, что она любит пить вино и не любит наводить дома порядок. Но разве порядок – главное? Главное то, что она его любит!

Да-да, ехидничает мамка только по утрам. Вечером она совсем другая. Если трезвая – будет смотреть виноватыми глазами, начнет все выметать и скрести. Какой-нибудь торт вкуснющий сделает.

И даже если пьяная… Злая она будет только сначала, пока кричит: сволочи, подлецы, гады! Так мамка ругает мужчин, с которыми днем похохатывает. А вечером их же – в пух и прах… Отругавшись и откричавшись, она начнет жаловаться:

– Ну скажи мне, сын – ты же умный – отчего они такие подлецы?

– А ты брось их совсем.

– Брось… Так ведь я – живая!

– А я?

– Ты – ангел, – не с ехидством, как утром, а всерьез, со слезами на глазах, скажет мамка. И повторит: – Ты – ангел. И что бы я без тебя делала?!

Она примется плакать, а он будет ее утешать. У них все немножко наоборот: будто он, Юрка, взрослый, а мамка маленькая… Юрка утрет ей слезы, уложит в постель, проверит, закрыта ли на замок дверь, подбросит в подтопок уголька и только потом тоже пойдет спать.

Он как раз заканчивал учить уроки, когда в дверь постучали. Размашисто, бесшабашно. Выглянул в выходящее на крыльцо окно: мамка. Такой пьяной она не была давно…

И тут ему стало обидно. Так обидно, что аж в глазах потемнело. Открыв дверь в коридор, он крикнул:

– Не пущу!

– Я тебе не пущу! Ишь, зараза какая…

– Раз тебе с ними лучше, иди и живи у них!

Крикнул и испугался: вдруг вправду уйдет? Ногам было холодно (выскочил в коридор без тапочек), но ни вернуться в дом, ни открыть дверь не решался.

– Ну, Юронька… Ну, касатик ты мой…

Сначала у Юрки что-то повернулось в груди, а потом уж он – через не хочу – повернул ключ в замке.

И в первый раз за долгое-долгое время он вдруг почувствовал себя маленьким. Мамка уже спала, а он лежал на своем диване и плакал. Вот проснется она завтра – и что? Он же ничего не сумеет ей объяснить, у нее голова с утра соображать не будет. Напрасно Анна Павловна надеялась на него…

И – что же? Будет суд, она останется здесь, дома, а его отправят в интернат? Тетечки из родительского комитета уверены в том, что там ему будет лучше.

А может, и вправду лучше? Не надо будет самому топить подтопок и жарить картошку. И следить, чтобы мамка пошла на работу в чистом переднике…

Но ведь никто и касатиком больше его не назовет! Никогда! Смешное слово: касатик, а такое… такое…

Слезы были такими горькими, словно кто-то их настоял на полыни. Наревевшись вволю, Юрка вытер глаза кулаком и решил спать. Бабушка всегда говорила: утро вечера мудренее.

С мамкиной кровати доносилось тихое постанывание. Обычно Юрка его не замечал – привык, а сегодня мамкины охи и вздохи так и резали сердчишко. «А мамка – как она без меня? Что с ней – одной – будет?»…

Сегодня мамка не оставляла его даже во сне. Во сне она пришла домой трезвая и тихая, обняла Юрку, как маленького, и негромко спросила:

– Сынок, тебе тяжело со мной?

– Что ты, мам, что ты…

– Я ведь не всегда такая была. Было время – тоже бегала в школу. Однажды бабушка поехала в город на базар и привезла мне бусы. Бусики – так я звала их тогда: кругленькие такие пластмассовые цветочки, нанизанные на нитку. Надела их, посмотрелась в зеркало: ба, а ведь я красивая!

Мамка уронила руки и, глядя куда-то пред собой, неизвестно кого спросила:

– И зачем поверила, что – красивая?

– Да ведь ты такая и есть! – хотел сказать Юрка, но, как это часто бывает во сне, им овладела вдруг немота: и хочет сказать – да не может.

Ничего, вот придет утро – я и скажу, – решил он во сне.

Вот только придет утро…

Путешествие к почтовому ящику

…И тогда она решила написать письмо: так, мол, и так, Коля, – всегда считала, что ты погиб на войне; а ты, оказывается, жив – вот чудо-то! Когда одинокая Дуся прислала ей заметку, вырезанную из газеты, она, конечно, внимания на нее сначала не обратила – до того обрадовалась письму от сестренки. Прочитала его и раз, и другой (детей у одинокой Дуси – десяток; пока прочитаешь про каждого – солнце на закат пойдет), и вот только после повторного прочтения Дусиного письма остановила наконец внимание на кусочке газетной бумаги: это еще зачем?

С газетной заметкой получилось то же, что и с письмом: прочитала ее и раз, и два, и – ничего не поняла. То есть уразумела, конечно, что какой-то там Коля Шалин просит о чем-то районную газету, но зачем эту заметку сестра прислала ей? Она что – районная газета?!

В недоумении снова взяла конверт, потрясла его и вытрясла маленький листочек, на котором Дусиным почерком было написано: «Вот, Ася, а мы думали, что Коля тоже погиб на войне».

«Я-то нет? – спросила саму себя баба Ася. – Чего она, Дуся, выдумывает? Какие тут новости могут быть – спустя шестьдесят-то лет после войны? Все уже узнано, все выведано, все подтверждено бумагами и печатями. Да она своими глазами видела и читала похоронку, с которой к ним прибегала тетка Маруся: „Ваш сын, Шалин Николай Кузьмич, погиб смертью храбрых…“ Чего она, Дуся…»

Уже в третий раз принялась читать испещренную маленькими черными буковками вырезку из газеты. «После войны я изредка (изредка – потому что живу далеко) наведывался в родное село. Но вот уж десяток с лишним лет, как сделать этого не могу: ноги слабы, и с сердцем нет сладу»…

Ноги, – ахнула Ася, – вы подумайте – тоже ноги! Кому, как не ей, понять эту беду, если она тоже второй год живет, как птица в клетке: ни до больницы, ни до магазина – никуда, никуда ее ноженьки уже не доносят!

Вот через ноги-то ей вдруг и стало все понятно. У нее болят, у него болят – это родовое. Родня они. И надо газетной заметке поверить: жив Коля. И зря они с Дусей, два старых опенка, считали, что война отняла у них всех: трех родных братьев и всех двоюродных и троюродных. Коля – троюродный братец – жив!

Целую ночь (спала, нет ли?) привыкала она к этой новости. А утром твердо решила: напишу-ка ему письмо!

Промаявшись в постели до шести часов (летнее солнышко уже вовсю било в окна), поднялась, стала налаживать утренний чай.

Да диво ли, что приехать не может? – в который раз спрашивала саму себя, кидая заварку в заварной чайник и накрывая его полотенцем. У нее самой все пути-дороженьки сейчас – от стола до дивана, от дивана – до газовой плиты. Письмо-то она Коле, конечно, напишет, а вот как отправит его? Как до почтового ящика доберется – с ее-то гнилыми ногами?..

Баба Ася сняла с заварного чайника полотенце, осторожно, тоненькой струйкой, налила в чашку заварки. Добавила кипятку. С такими ландринками, какие принесла вчера племянница Нина, дочь одинокой Дуси, пить чай одно удовольствие: сладенькие, пахучие. Они, конечно, и не ландринки вовсе – теперь так конфеты не называют, но уж больно похожи по вкусу на те, довоенные, которые продавались в сельмаге по большим праздникам: на Первомай, Октябрьские, ну еще к Новому году. Где теперь те праздники? Та жизнь? Все за окном другое, все поменялось.

Тем больше ей хочется написать Коле – с Колей-то у них жизнь была одна!

Баба Ася вдруг замерла, не донеся чашку до рта… Господи, а поймет ли он, от кого письмо? Ведь это сколь же годков прошло: она закончила школу в сорок первом; его, вместе с братом Ваней (его родным братом, потому что ее родные к той поре уже воевали, а по старшему, Акиму, уже отголосили, получив похоронку); так вот, Колю вместе с его родным братом Ваней забрали на войну в сорок втором. Две тысячи семь минус сорок два (всю жизнь она была бухгалтером, всю жизнь что-нибудь обсчитывала: то железки и солярку, когда работала в МТС, то – пряники и воду-морс, когда работала на пищекомбинате; теперь вот – собственную жизнь считает…), значит, две тысячи семь минус сорок два – шестьдесят пять годков получится. Шестьдесят пять лет прошло с тех пор, как виделись они с Колей, да и с Ваней тоже, в последний раз. Разница в возрасте у братьев была в два года, но забирали их почему-то вместе. Войне второй год шел – видно, наверху уже поняли, что врага скоро не одолеть, и призвали на фронт сразу два года. Провожали их уже не как Асиных родных братьев: те уходили под гармошку, а эти – под бабий вой. Но держались ребята молодцом. «Не горюйте, не убивайтесь – вернемся с победой!» Ваня, старший, еще и письмо такое смешное потом написал…

Баба Ася опять принялась за чай и улыбнулась – даже сейчас – от далекого воспоминания. Тетка Маруся прибежала к ним с письмом от Вани: «Читай, читай скорее!», и она читала: «Меня, мама, приняли в школу младших командиров, а Колю – нет. Сказали: ростом не вышел, а манной каши у нас здесь нет»…

Что так, то так: Коля росточка был малого, щупленький, а Ваня… по Ване все девки на селе сохли: хорош да пригож, и ростом – под матицу. Сколько раз младшего защищал в уличных потасовках… Но силой своей никогда не кичился. Про манную кашу – это уж для того, чтобы мать улыбнуться заставить…

Покончив с чаем, баба Ася перебралась на диван. Сейчас передохнет – и за ручку возьмется.

…Ну чего она взялась вспоминать про войну? Про войну Коля и без нее все знает. Вон сколько воевал – в сорок седьмом году только демобилизовался. В своем письме в газету так прямо и пишет: «Войну заканчивал в Берлине, а потом был переброшен на Дальний Восток, добивать японского самурая. Потом защищал восточные границы Родины. Так получилось, что и жить остался здесь, поскольку женился на местной женщине»…

Так вот почему мы про Колю ничего не знали, – поняла Ася. Поверили похоронке, записали его в покойники. А он, оказалось, живой остался да жить определился вон в какой дали – на Камчатке. Оттуда домой не наездишься. Ася с родным селом рядом – по сравнению с ним – живет, да тоже на малой родине частым гостем не была.

С родины ее вымело еще в войну. Да только ли ее?! Ей, Асе, еще повезло: девчат мобилизовали кого на фронт (санитарками да радистками служили), кого под Ленинград – на торф, а ее родная сестрица Дуся аж на Урале оказалась, на эвакуированном оружейном заводе, откуда и прислала домой фотокарточку, на обратной стороне которой было написано: «Тоскую по родной деревне, плачу и плачу». И подпись: «Ваша одинокая Дуся»…

А ей, Асе, судьба выпала легкая-легкая: выучилась в райцентре на бухгалтера и работать устроилась там же – в МТС. В сорок пятом мужики стали возвращаться с полей сражений, и девчонки-трактористки заторопились домой: хватит, намучились с этой техникой! Эмтээсовская повариха Люба задумчиво сказала:

– Ну, Ася, пришел наш час!

– Какой час? – не поняла она.

– Всегда ты была малость того… а еще бухгалтер… Мужики-то вернулись, и все теперь – наши!

– А-а, – поняла наконец Ася. И пошла к директору. Так, мол, и так: все общежитие мужчины заселили, ей куда деваться? Тот почесал в затылке: и правда, пора о квартире подумать…

– Да нет, я хочу домой.

– В деревню, что ли? Да я бы тебя в райцентре устроил. Бухгалтера во многих организациях нужны. У меня в пищекомбинате…

– Нет-нет, я домой хочу!

Домой она летела на крыльях. Верней, на попутной полуторке. И не догадывалась (она ж не всевидящая), что в это же самое время, только с другого конца, добирается в село, возвращаясь с Урала, одинокая Дуся. Впрочем, какая уж там одинокая, если на родительский порог сестра ступила с мужем и ребятеночком. Прямо как в кино: вышла мать на крыльцо – а тут и одна дочь, и другая…

Зарубили курчонка, сели праздновать встречу. Хотя – какое там праздновать, больше слезами обливались. А как не обливаться, если дочерей в родной дом отец с матерью дождались, а сыночка – ни одного…

Забегала тетка Маруся. Отцеловавшись с Асей и Дусей, тоже ударилась в рев: и на Ваню, и на Колю похоронки пришли.

Наревевшись, взялись перечислять всех, кто этим летом вернулся домой. Ася ждала, ждала, да, не дождавшись, спросила:

– А… Вася? Звягинцев?

– Ни похоронки не было, ни самого нету.

Дусин муж («Бугай, – окрестила его мысленно Ася, – и на каких харчах такую шею наел?» Потом поняла, на каких: Дуся не в свой роток несла, а ему, бугаю, лучший кусок подложить норовила…), Дусин муж затянул какую-то песню, а она, Ася, сидела не шевелясь, забыв эту песню готовно, ради общего веселья за столом, подхватить, тупо повторяя про себя: «Ни похоронки, ни самого. Ни похоронки…»

На стене, рядом с зеркалом, висел ее портрет, Васей Звягинцевым еще до войны нарисованный: две косы по плечам, ситцевое платье в горошек, глаза – веселые-веселые – смеются… Вася был чудной, на своих деревенских ровесников непохожий: тех тянуло к тракторам, а его – к карандашу да бумаге (про краски в селе тогда не слышали, а бумагу для своих рисунков Вася покупал в сельмаге – это были обыкновенные школьные тетради). Что не отделяло, а мирило его с парнями да девчатами – так это гармошка: Вася не только рисовал, но еще и играл на гармошке так, что двое других сельских гармонистов конфузливо свои гармони сворачивали, едва на танцевальной площадке рядом с клубом появлялся Вася. А еще он – как девчонка – мыл дома полы: матери, мол, и так достается…

И вот – «ни похоронки, ни самого»…

О полночь стали ложиться спать: Дуся со своим (прости господи!) бугаем – на кровати, ребятенок – на сундуке, отец с матерью – на печке. Куда Асе деваться?..

Так и уехала она из родного села. Директор слово сдержал, устроил ее в райпищекомбинат бухгалтером. Дали Асе квартиру – в самом центре районного городка. Во дворе – сарайчик для дров. Через дорогу – колонка с водой. Продовольственный магазин рядом.

Уж как радовалась она: комната просторная – и кровать, и стол уместились, и две табуретки. Еще и шкаф с предприятия дали. Ну и что, что для бумаг? А мы его – для одежи! Кухни нет? А зачем она ей, одной-то? Поставила электроплитку на табуретку – и готовь себе на здоровье.

Одно было огорчительно: окна в ее квартире частенько бывали разбитыми. Магазин-то рядом, а мужики – известное дело: возьмут бутылку на троих, и понеслась душа в рай… Только поправит окна – опять, глядишь, расколочены. Она мучилась-мучилась, потом придумала: забила нижние стекла фанерой и больше головы не ломала. Оно, конечно, немножко как в бане – дак что ж делать-то?..

Работы на пищекомбинате было много – к пряникам и морсу добавилась вскоре ливерная колбаса, а потом и вовсе торты надумали печь: считай, Ася! Она и считала, не ленилась. К праздникам грамоты получала, в выходные ходила на базар. Здесь, на базаре, встречала односельчан, спрашивала про сельские новости. Тот женился, тот развелся… «А с войны – никто больше не пришел?» «Что ты, Ася, – сколь времени-то прошло… Теперь уж не возвращаются».

Женщины на работе приставали: что ты все одна да одна? Догадалась сказать:

– А как же еще, если с мужем развелась?

– У тебя был муж?

– Был, был. Да такой питущой! Нажилась – больше не хочу.

И бабы отстали.

Ох, Коля, Коля… Ты-то как там живешь, в такой-то дали? В газетной заметке сказано – дети у тебя большие, внуки растут. Вот и хорошо, что – дети и внуки. Сестрица ее Дуся после войны тоже взялась рожать – одного за другим, словно боясь, что снова окажется одна. Что ни год – появлялся в доме новый жилец. Когда стало их не только класть, но и сажать некуда, Дусин бугай (Ася, конечно, про себя его так называла, а в глаза – Кеша да Кеша), Дусин бугай поехал на сахарный завод и устроился там по электрической части. Дали им квартиру, да большую, не чета Асиной.

Дуся на удачливого супруга дышать боялась, да только, видно, на роду ей написано быть одинокой: случилась авария – и Кешу убило током. Уж как она убивалась… как горилась…

Дети дома тоже не задержались: парни, уехав в армию, по месту службы и оставались, девчонки выпархивали замуж и тоже уезжали вместе с мужьями. Одна Нинка не закатилась далеко: закончила педучилище и работать устроилась тоже в райцентре. Ася помогала ей растить девчонок, Иру да Верочку. Нинка, бывало, приведет их из садика: «Теть Ась, погляди, – у меня родительское собрание», она и занимается с ними весь вечер. Накормит супом, сказку расскажет. Иринка большими глазищами хлоп, хлоп, а Верочка замрет – не шелохнется… Не один раз обжигала Асю мысль: Господи, а ведь и у меня могли быть такие же!

…Бабы от нее отстали, а мужики – нет. То один подбивался, то другой. Один дак и вовсе серьезно ухаживал: на 8 Марта букет мимоз дарил, ко дню рождения – духи «Белая акация». В кино приглашал. Однажды она согласилась. Фильм был про войну, назывался «Баллада о солдате», но только войны там было мало. Больше всего там было… любви. Молодого бойца с боевых позиций отпустили на небольшой срок домой; ехал он в поезде, в товарном вагоне, и так получилось, что в вагоне том оказалась девчонка. Девушка. Тоже ей надо было ехать куда-то. И вот закружило их любовью…

Ася смотрела на экран и видела себя и Васю Звягинцева. Вот и у них – все так же было: взгляды да разговоры. А когда поняли, что им друг без друга невозможно, – война…

В кино парня убили. И что было дальше с девушкой, которую он полюбил, – зрители так и не узнали. Наверно, жила, как все: где-то работала, по выходным ходила на базар, а однажды за ней стал ухаживать другой парень, и она пошла с ним в кино. А… дальше?

Впрочем, зачем ей думать о чужой жизни, когда что-то надо решать со своей? Вот сейчас закончится фильм, и Аркадий… Имя какое чудное – Аркадий…

– Настуш (вот – и ей чудное имя придумал, хотя Ася и Настя ну ничуть не похожи!), Настуш, давай поговорим серьезно.

– Давай.

– Я ведь с тобой не просто так… Я всерьез.

– Да я разве не понимаю?

– А если понимаешь, то чего так себя ведешь? Ни поцелуй, ни дотронься… Мы что – пацаны-подростки? У наших ровесников ребятишки уж в школу пошли. Тебе что – печати в паспорте не хватает?

– Да зачем она мне – печать?

– Так чего же тогда?!

– А вон – в кино…

– Чего – в кино? Дитячий какой-то фильм. Взгляды да разговоры…

Не сложила я личной жизни, Коля! Не смогла…

Всех близких людей в городе – только лишь Дусина Нинка. Впрочем, какая уж Нинка – Нина Иннокентьевна. Из учителей перевели в завучи… Девчонки ее больше у меня, чем дома, росли. Потому что муж Нине Иннокентьевне достался непутевый: деньги – не домой, а из дома, в выходной лучшего места, чем диван, не знает. И вот Ира да Верочка выросли, надо в институт поступать, а за учебу сейчас – плати. Пришла Нина Иннокентьевна да и бухнулась в ноги: теть Ась, помогай! У мамы пенсия маленькая, а у тебя большая…

Она и сама думала, что – большая, пока не посмотрела по телевизору передачу, в которой телеведущий – молодой, волосы до плеча – рассказал о том, как он водил маму, приехавшую к нему из далекой провинции, в ресторан. Поели, выпили там чего-то за встречу. Потом сын попросил принести им кофе. На десерт. Кофе оказался вкусным; гостья пила да нахваливала. Вообще, мама ведущего себя чувствовала на седьмом небе: это же надо – сын в люди выбился, по телевизору его вся страна смотрит, и обедать он ходит в ресторан, где все так красиво и где так вкусно готовят.

Мама была счастливой до той поры, пока официант не принес счет. Поглядев на цифру, выставленную в конце меню, она схватилась за сердце. Больше всего ее поразила цена маленькой чашечки так понравившегося ей кофе: сто долларов…

«Сто долларов – это и есть моя пенсия», – переведя доллары в рубли, сделала вывод Ася. Он – за чашечку кофе, а ей – на целый месяц жизни…

Почему-то не захотелось думать о том, сколько же стоил весь обед; вместо этого она принялась еще раз просчитывать (разговор с Ниной уже состоялся) свой бюджет: плата за квартиру с забитыми фанерой окнами, электричество, газ, вода… Чуть ли не половину чашечки кофе (тьфу, ее пенсии) приходилось опять отдавать государству; оставалась еще половина, которую опять надо делить пополам…

Э-э-х, Коля! Что мы – войну не пережили? Что мы – после войны не подтягивали животы потуже? Учатся Нинкины девчонки, и слава Богу!

Ничего-то я толком тебе не рассказала. Плутаю, прыгаю с места на место…

А вот про Ваню – расскажу. Еще как расскажу! Ваню я вижу часто. Захочу – так и каждый день…

Скажешь – спятила, старая дура? А вот и не спятила! Слушай.

Вот только кастрюльку на плиту поставлю… Воду вскипячу да пакетным супом засыплю. Ишь, до обеда на диване провалялась. Ну а что делать, Коль: то было не с кем поговорить, а то вдруг ты объявился. Ну и что, что за тридевять земель: говорить-то все равно можно. Пусть хоть и мысленно, так даже лучше: сначала обдумаю все, а потом уж за ручку…

Ну так вот: Ваня погиб на Днепре. При форсировании – так это у вас, у военных, называется. Написано про это было в районной газете, в той самой, в которую ты свое письмо написал. Эту статью они, надо думать, они тебе ответно пошлют. Все-все там прописано: что военное звание у Вани было – гвардии старший лейтенант, что командовал он взводом мотострелков, что получил этот взвод приказ переправляться через реку Днепр на рассвете. Осень уже стояла, поздняя, вода холоднющая… Погрузились солдаты в лодки, начали грести. Какое-то время на реке было тихо (так было прописано в газете), а потом в небо взвилась вражеская ракета, и вода словно закипела от взрывов… Сколько наших солдат тогда утопло, не добралось до другого берега… Ваня добрался. Начали воевать с немцем. И день, и два длился бой; на третьи сутки Ваня был ранен, но оружия не бросил, продолжал сражаться, никому про ранение ничего не сказав. Читала я все это и думала: Ванин характер, Ванин! Когда командира роты убило, Ваня принял командование на себя.

Отступил немец. Только этого Ваня уже не видел…

Все думаю: о чем он вспоминал-думал в свои последние минуточки? О ком? Не иначе – про мать и отца. Про тебя, Коля. Про родное село…

Ну а теперь слушай, как мы встретились с Ваней в первый раз. У нас в райцентре к пятидесятилетию Победы открыли Аллею Героев. Меня повела туда Нинка, Нина Иннокентьевна. И ведь не предупредила, ничего не сказала! Просто: пошли, мол, на митинг. Ну, мы и пошли. Послушали речи. Всплакнули. Потом берет она меня за руку и ведет на эту самую Аллею. Гляжу: тринадцать голов на пьедесталах. Бюстов – так объяснила Нинка. Ну, иду я, каждую разглядываю. Кто помоложе, кто постарше, но все ребята бравые, смело глядят. А один – еще как бы и с улыбочкой. И уж больно эта улыбочка показалась мне знакомой. Гляжу, гляжу… батюшки-светы, да ведь это наш Ваня! Он без улыбки сроду нигде не появлялся. Причем улыбался – именно что глазами, а губы твердо держал. Не думайте, мол, не так я прост, как на первый взгляд кажусь…

Понял теперь, где я его вижу, твоего родного братца?

Хотя вернее будет сказать – видела. Давно не была в парке Победы… Какие уж теперь походы. Вон – поход к почтовому ящику – и тот не знаю, как одолеть.

Вот и суп остыл, теперь разогревать придется…

Совсем ты выбил меня из колеи, Коля! Всю-всю свою жизнь за единый день перебрала и вспомнила. И если чего еще не сказала тебе – так самый пустяк. Даже не то что не сказала, а не спросила. Но сначала о другом пустяке…

Ты знаешь, мой портрет, Васей нарисованный, до сих пор цел. И как только сохранился: сначала в родительском дому висел; потом, когда я в эмтээсе работала, на стенке в вагончике кнопками его приколола; когда эту квартиру получила – и здесь определила его на стенку, рядом с зеркалом. Погляжу на портрет – молодая; погляжу на себя в зеркале – старуха старухой…

Однажды как наваждение на меня нашло: сняла портрет да на обратной стороне карандашом написала:

Девочка с веселыми глазами,

Ты куда ушла, в какие дали?

Пляшет пламя, водит хороводы,

Как песок, текут сквозь пальцы годы…

Все приемлю! Все и всех простила!

Только одного понять не в силах:

Девочка с веселыми глазами,

Ты куда ушла, в какие дали?..

То ли я прочитала где это стихотворение да запомнила, то ли сама сочинила… Не знаю!

А вопрос у меня такой. Коль, ты всю войну – скрозь – прошел. Скажи: не встречал ли где моего Васю? Понимаю: глупый, зряшный, все возможные времена переживший вопрос задаю. А все-таки: не встречал ли где? А, Коль?..

Излучина

Рита жила на три дома сразу.

В первом доме она спала, ела, ухаживала за цветами, держала собаку Мушку и кошку Маргошу. Ее кровать стояла в комнате, под окном которой росла сирень. В мае она открывала окошко и начинала дышать сиреневым ароматом. А потом зацветали душистый табак, маттиола…

У Риты и дома было много цветов. Горшки с цветами стояли не только на подоконниках, но и на полу, на ступеньках крыльца и даже вдоль садовых дорожек. Соседки заходили и ахали: красиво, красиво. Только не лень тебе еще и эту заботу на шею вешать? Или других мало? Вон – огурцы пошли, пора банки закрывать…

Да закрывала она банки, закрывала! И c огурцами, и с помидорами, и с салатами. Но почему при этом надо отказываться от цветов?!

Еще больше цветов раздражал соседок аквариум. Нет, подумайте только – балуется, точно дитя. На рыбок любуется. Да ладно бы аквариум был маленький, а то – больше метра в длину. Это же сколько с ним мороки!

А она смотрела на плавающих рыбок и думала: вот где жизнь! Плавают себе среди красоты. Не то что люди…

Во второй дом Рита приезжала копать картошку, рубить уток и кур и делать из них тушенку.

Уток и кур с каждым годом становилось все больше, а этим летом свекровь еще и бычков завела. Одной ей с разросшимся хозяйством было не справиться, и Славик, ее сын (а ее, Риты, муж), до того наезжавший в Каменку время от времени, поселился там насовсем. А наезжать стал к жене – примерно раз в неделю.

И привыкнуть к этому Рита никак не могла. Нет, она не скажет про себя, что одиночество ей в тягость (оттого и с работы ушла без сожаления, а еще оттого, что на платках она заработает больше, чем на грошовой должности медсестры). Но вот просыпаться одной ей совсем не по душе. И ходить вечером по двору и дому, запирая все калитки и двери, – тоже приятного мало. Это всегда делал муж, и она всегда при этом думала: хорошо! Словно защитную стену вокруг нее возводит. За мужем и впрямь – как за каменной стеной.

А теперь?..

И он-то, он-то, – думала она дальше, – неужто ему все равно, где жить? Неужто совсем в ней не нуждается? Для кого она создавала весь этот рай – для одной себя, что ли?

Временами она говорила себе: все, приедет сегодня – я и дверей не открою. Пусть живет со своей мамашей… Они за скотиной уже белого света не видят… Приезжает – и все ей кажется, что от него навозным духом несет, хоть он и в чистой рубахе, и летний душ в мамашином огороде соорудил, а значит, перед поездкой в город помылся.

«Город – ха!» – говорит Славик по поводу их общего места жительства. И звучит это «ха» с таким пренебрежением! Только Рита с такой постановкой вопроса совсем не согласна. Да, невелик их городок, однако и не деревня. На центральных улицах асфальт, народ в грязи не тонет. На их окраинной улице асфальта нет, ну так ведь не все сразу. Зато до центра дошел, и хочешь – постригайся в парикмахерской, хочешь – обувку в ремонт неси, хочешь – в магазин заходи.

Магазинов в городе много. Может быть, даже чересчур много – и в бывшем кинотеатре магазин, и в бывшем книжном бытовыми товарами торгуют, и в ДК по выходным торговля идет… Что делать – время такое. Зато кто хочет – торгует, а не хвосты коровам крутит…

Торговать Славик, конечно, не будет ни за что. Он привык к машинам и железкам и ни за что бы своей работы не оставил, если бы она не оставила его: автоколонну, как и многое другое в городе, с началом всяческих перемен в государстве упразднили.

Ну, так другую работу мог бы поискать, чем к родимой мамочке ехать.

Да только ли мамочка в Каменке его держит? На прошлом базаре ей шепнули: смотри, молодых баб в Каменке много… Верка так и вовсе глаз с него не сводит. А ты же помнишь…

Еще бы ей не помнить! Верка как втюрилась в Славика в восьмом классе…

После выпускного она, Рита, сильно опасалась, что Славик пойдет провожать домой как раз-то Верку, а не ее. В городе выпускники встречают рассвет на мосту через Хопер, а каменские ходят на Излучину. Там, на Излучине, речка делает крутой поворот, образуя такую уж хорошую полянку – ровненькую, заросшую травой и цветами, молодыми дубками украшенную. Здесь выпускники всегда и разводят костер, поют песни. Разговаривают.

И обычно бывает так: на Излучину идут все вместе, гурьбой, а возвращаются – кто с кем хочет. Вот она и боялась, что Славик – с Веркой…

Но он провожал в ту ночь, вернее, в то утро, ее.

У дома, под сиренью, целовались…

Тем же летом уехали в райцентр: она училась на медсестру, а он на водителя. И как только устроились потом на работу, сыграли свадьбу.

Ее родители тоже вскоре переехали в райцентр.

Так что третий ее дом – как раз родительский.

Мама в последнее время сильно сдала. Сердце пошаливает, в голове шумит. Ноги совсем отказывают, долго стоять у плиты ей невмоготу. Два раза в неделю дочь прибегает, чтобы сварить родителям горячего. Яичницу и отец пожарит, картошку в мундирах тоже сообразит, а вот борща или супа…

Рита варит, мать вяжет – несмотря на все недомогания, спиц из рук она не выпускает.

– Твой приезжал в выходные?

– А как же…

– «А как же»… Пора бы уж и за ум взяться. Люди из села, а он наоборот.

– Мам, ну ты же знаешь: автоколонну закрыли, людей поувольняли.

– Многих поувольняли, да все как-то поустраивались, – не сдается мать. – Назад в село – это уж дураком надо быть.

Рита и сама так считала: назад в село – это расписаться в собственном бессилии, это признать, что в городе ты оказался не нужен. Это и правда признать себя дураками. Но одно дело – думать так про себя, другое – выслушивать от матери. Могла бы и не высказываться, могла бы подумать, чем это может обернуться для дочери. Не-е-т, у матери что на уме, то и на языке. Вот и сейчас – режет, как ножом. Уже до государственного строя добралась…

– Оно и при колхозах не больно хорошо жилось. Свое здоровье я где потеряла? Да на колхозных полях. Одной свеклы сколько переполола. Но с нынешним временем…

Мать даже спицы положила на колени:

– Но с нынешним временем не сравнить, не-е-т! Не поймешь, кто и руководит хозяйством: то волгоградские, то московские хозяева… Чеченцев кругом полно, как будто своих, русских, не хватает.

Отец недовольно крякнул. Сколько себя помнит Рита – свой протест против чего бы то ни было он выражал именно так. Мать не преминула отреагировать:

– Чего кряхтишь? Свои без работы сидят, а мы всяких пришлых принимаем… Тебе бы знай на рыбалку ездить. Ему, видишь, рыбалка в Каменке нравилась. Он и сейчас чуть что – на Излучину норовит…

Рита слушала односторонний диалог родителей и внутри себя уже бушевала: придешь к ним душу успокоить, а они…

– Смотри, как бы тебя назад не сманили! Не вздумай!

Она уже хотела и свое слово вставить, но мать неожиданно тихо, как бы в нерешительности, произнесла:

– Поди, когда-нибудь наши правители про свой народ вспомнят.

И снова взявшись за спицы:

– Вяжи лучше, дочка. Вяжи и вяжи! Платок продашь – живые деньги получишь.

И тут сдержать слезы Рита уже не смогла:

– А я что делаю? Цветы полью, корма рыбкам брошу – да за спицы, за спицы…

Старались они ради Сережки – сына и внука.

Сын Риты был летчик. Военный. Квартиры военным по телевизору обещали, только ведь обещанного в нашем государстве не то что три года – десятилетия ждут. Иногда на это и жизнь уходит…

Вот они и старались с матерью – вязали платки, а по выходным Рита еще и бегала на базар, платки продавала.

Профессия сына Рите не то что не нравилась – она ее боялась. Была б ее воля – ни за что бы не пустила Сережку в летное училище. Так ведь обвели вокруг пальца, уговорили – муж и сыночек. Первый на машинах был помешан, а второму и вовсе от земли захотелось оторваться.

Когда они в первый раз заговорили с ней о летном училище, она решила, что мужики шутят. Ну, на строителей ребята уезжали учиться, ну, на механиков. Но чтобы в небо…

А они поехали и отвезли документы. А потом поехали вместе экзамены сдавать. И ведь поступил сынок!

Поначалу она особого страха не ведала. Тем более что голову они ей задурили капитально: в родном городе с работой плохо, а при такой профессии без дела никогда не будешь. Можно ли представить военные силы страны без авиации? А раз не будет без работы – значит, не будет и без зарплаты. С этим она согласилась и даже похвалила своих мужиков: молодцы, вперед посмотрели.

Но когда начались полеты…

Нет, пока он летал далеко, по месту учебы, она переживала, что называется, теоретически. Но вот сына распределили на военный аэродром в соседнем городе… До того города и на машине-то не очень долго ехать. А уж на самолете… Самолет только взлетит, и через считаные минуты Рита видит его над своим двором. Сама, дура, купила сыну новый мобильник, сама приказала: перед полетом – непременно звони. Он и рад стараться: смотри, мама, как я высоко! Смотри, какие пируэты в небе выделываю!

А она как увидела эти пируэты… Долго пришлось мужу выслушивать ее упреки и вопли!

А однажды… однажды сын приехал, против обыкновения, невеселый. Оказалось – товарища похоронил. Товарищ в ночном полете спутал небо и землю…

После этого еще строже наказала ему: звони. Потому что поняла, как сможет его уберечь: лишь только самолет появлялся над их городком, она начинала шептать молитву, которую сама и сочинила: «Царица Небесная Матушка, только сбереги, сохрани мне сына. Ни о чем больше Тебя не прошу. Я – обычная женщина и никому не хочу его отдавать. Даже небу…»

Это были главные слова молитвы. А потом шли второстепенные: о том, какой Сереженька был в детстве – озорной, шаловливый, но не вредный, и поэтому все шалости хотелось ему простить, хотя от отца, случалось, под горячую руку попадало; еще о том, что, когда мальчишка подрос и его ровесники потянулись в ДК на танцы, он знай лежал на диване, листая книжки, но лодырем никогда не был: бывало, она в огород, и он с ней – что траву полоть, что грядки поливать…

Нечего ему было делать в небе, нечего! Но раз уж это случилось – спаси и сохрани, Царица Небесная!

…Пришла домой и рухнула на диван – и тут уж дала себе полную волю: заревела в голос, да еще и с причитаниями. Да за что же ей все это выпало! Мама болеет! У сына работа – страшнее некуда! Муж домой ходит, как солдат на побывку…

Все, хватит! Явится нынче – и она ему от ворот поворот!

Тут и раздался стук в дверь.

И она сразу… открыла.

И сразу же – он еще и порога не переступил – кинулась в атаку:

– Чего приперся? Что – Верка уже не принимает?

Славка в недоумении таращился на нее:

– Ты чего, Рит? Дай хоть зайду…

– Заходи! Заходи, дорогой муженек, погости…

Муж прошел на кухню, сел к столу. И тут ее резануло по сердцу: сел, как в чужом доме – неуверенно, на краешек стула. Конечно – при такой жизни можно и отвыкнуть…

– Рит, ты это… полегче бы как-то, – пробовал навести мосты супруг.

Но она уже не могла остановиться:

– Полегче? С чего полегче-то?

И понесла – громко, с надрывом, со слезой: «Как солдат на побывку… Другие мужики вон… И душа у тебя, окаянного, не болит…»

Думала – проняла, оказалось – завела. Славка тоже перешел на высокие ноты:

– Другие мужики, говоришь? Работу, говоришь, понаходили? А сколько они за ту работу получают? Государство гробит нас за гроши! Пошли они все на …! Лучше я своим горбом зарабатывать буду!

Славка, когда входил в гнев, становился страшным матерщинником. Рита в такой ситуации старалась выключать сознание, чтобы не слышать слова, которые резали ухо, – удавалось! Кроме того, для нее это всегда был сигнал: сбавь обороты. Вот почему в ответ на мужнину тираду она ничего не сказала.

Но тарелку на стол поставила с нажимом. И ложку положила небрежно. И пока он хлебал суп, сидела молча, уставившись глазами в стену. Молчала и… соглашалась с мужем. А что – не так? Государство бросило своих дорогих граждан на произвол судьбы. Раньше говорили: коллектив – сила, а теперь – выживай каждый кто как может. В индивидуальном, так сказать, порядке…

Снова она заговорила с мужем уже без всякого напора. Даже, можно сказать, мягко, просительно заговорила:

– Ну а про Верку-то – правду говорят?

Он положил ложку на стол, долго смотрел на нее. Сказал непонятное:

– Рит, а что я купил… Поехали-то давай…

– Куда?

– А не спрашивай!

Протарахтели, на каждой выбоине спотыкаясь, по своей улице. Пролетели по асфальту улицы центральной. Ехала и опять ругалась про себя: купил… без согласования с ней… как будто не договаривались каждую копеечку на книжку класть…

Что же он там купил? И куда его несет? В Каменку, кур рубить на ночь глядя?

Машина остановилась на Излучине.

– Ты иди пока, погуляй…

И она пошла вдоль подсолнухов. Вечерело. До блеска накатанная полевая дорога была гладка и упруга, как асфальт, только по асфальту босиком не пойдешь, а тут так и хочется снять надоевшую обувку. Она и разулась. И сразу вспомнила, как любила ходить в детстве по такой вот дороге: ноге тепло и приятно, и идти хочется долго-долго, и верится, что там, за поворотом, непременно окажется что-то такое, чего раньше не видела и не знала, – новое и другое.

Ну а что – разве не здесь, не на Излучине, и началось ее новое и другое? Сначала любовь, а потом семья. Излучина подарила ей судьбу. И не предала ли она ее тем, что столько времени не вспоминала, не навещала? Умчалась в другую жизнь, забыв сказать спасибо. А главное – дав себе обет никогда назад не возвращаться. Излучина не обиделась – так же заботливо стелет под ноги полотно дороги, так же овевает лицо и руки пропитанный луговым ароматом ветерок. Она даже что-то обещает опять…

Когда вернулась назад, на полянке возле машины стоял шатер не шатер, а аккуратная темно-зеленая палатка. И Славка картинным жестом ее приглашал:

– Прошу! Заходи, Шемаханская царица!

Она не стала церемониться – нырнула в открытую дверцу, которая оттуда, изнутри, оказалась уже окном. Внутренняя сторона палатки была лимонного цвета, мягонькая такая. Рита погладила ее рукой, вытянулась на надувном матраце, повернулась лицом к мужу:

– Это и есть твоя покупка?

– А что – не нравится?

– Нравится, – честно сказала она. Но тут же и спохватилась: – Только про что мы договаривались-то? Какой был уговор?

Славка с ответом не спешил. И может, как раз потому, что он молчал, она не стала заводиться по новой. Подумала только: вот – всю жизнь экономим, всю жизнь во всем себе отказываем. А жизнь-то идет, не ждет, пока они на нее, хорошую, денег накопят…

– Про сына я помню, Рит. Неужто ты не поняла, что я и в Каменке-то пропадаю из-за него? Хорошо заработать можно как раз на бычках.

И опять замолчал. Только смотрел на нее и смотрел. А она делала вид, что не замечает этого. Однако сколько можно…

– Что – Верка лучше? – спросила обидчиво.

– Дурочка ты моя…

И потянулся к ней рукой. А она – и правда что дурочка – сразу двумя потянулась…

А когда потом вышла из палатки на волю, то замерла, ошеломленная. В высоком июльском небе пылали кострища звезд. Пылали так ярко, будто были подключены – каждая звезда в отдельности – к какому-то мощному источнику энергии. Неужели такое небо было и тогда, в ночь после выпускного? А она не заметила. И вот этой песни тогда не знала:

Небеса мои обетованные,

Что же вы молчите опять, высотою маня?..

Небеса мои обетованные,

Нелегко пред вами стоять, так услышьте меня…

Хотя – что ж тут удивительного: тогда этой песни никто не знал, ее еще не было. Она услышала ее совсем недавно и запомнила только эти слова. Потому что все другие были словесной шелухой, как ярко раскрашенные искусственные – бумажные – цветы. А эти строчки:

Небеса мои обетованные,

Нелегко пред вами стоять, так услышьте меня —

эти строчки так обожгли душу, словно на человека, который писал песню, нашло вдруг какое-то просветление.

Вот и на нее – нашло просветление. Только что же ей делать с ним? Что?..

Вслед за ней вышел из палатки и муж.

– А, Рит? Звезды-то какие! В городе таких не увидишь.

И словно устыдившись патетики, спросил об обыденном:

– Сын звонил?

– Звонил. Говорит – все, больше о полетах сообщать не буду.

– Молодец. Мужиком становится.

– Ага, мужиком, – тут же опять обиделась она. – Тогда я молитву могла вовремя прочитать, а теперь…

– Ты читай ее почаще, глядишь, и угадаешь…

А и правда, – неожиданно легко согласилась она, правда, не вслух, а про себя. – Ничего-то плохого с ним не случится – надо только усердней молиться. А квартира, машина – дело наживное. Да и не самое главное.

Главное, наверное, то, что она сейчас слышит:

– Не пропадем, Рит! Пока мы вместе – не пропадем!

Драм-степ

Уговор с мужем был железный: все, никаких внуков на лето! Хватит! Сколько внучке – тринадцать? Значит, уже тринадцать лет мы не видим лета. Их привозят – и мы встаем к плите, возим их на речку, убираем, стираем, моем…

Лета мы не видим, видим только их, своих внуков. Они потом уезжают – посвежевшие, отдохнувшие, а мы остаемся измочаленные, с обострившимися болезнями, с расшатанными нервами…

За внуков мы рады. Но пора подумать и о себе. Если мы свалимся – кто подаст нам стакан воды? Увы – им будет не до нас. Значит, спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

Но солнышко светило так ласково, зелень лезла из земли так дружно, воздух так благоухал запахами начавшегося лета…

– Привозите, чего им задыхаться в большом городе.

И вот наше первое самостоятельное утро. Что приготовить на завтрак? Там, в мегаполисе, в дефиците не только свежий воздух. Дети там не видят и натурального коровьего молока. Не видят и не едят. Сварю-ка я им молочную кашу. Или молочный суп. Нет, сначала надо умыться. Чем занят мой четырехлетний внук? Наверняка сидит у телевизора или компьютера – нынешние дети включают их, едва открыв глаза…

– Владик, пошли умываться!

– Я уже слезами умылся…

О Боже! Почему, отчего?..

Увидев мое лицо, внук спешит исправить ситуацию:

– Я пошутил, бабушка.

Ох уж эти московские внуки… словечка в простоте не скажут…

Ладно, будем варить молочный суп. Ставлю на плиту кастрюльку с молоком. Умывшийся внук (что молодец, то молодец – умывается без посторонней помощи) садится за стол и внимательно смотрит за моими действиями. Я говорю о пользе натурального молока. Внимательно слушает. Потом говорит:

– Я люблю смотреть, как делают вермишель с молоком, но кушать не заставляют.

– А зачем же тогда делать? – недоумеваю я.

– Для культуры.

Че-го?.. Для какой такой культуры? Почему для культуры, а не для еды? Нет, хватит их слушать. Все не переслушаешь. Надо варить и ставить на стол…

– Иди за Миланой, будем завтракать.

Оторвать внучку от телевизора оказалось еще сложнее. Она смотрит фэнтези – и это сплошные приключения, трюки, спецэффекты. А по эту сторону экрана – что тут интересного?.. «Сейчас приду» прозвучало и через пять, и через десять, и через пятнадцать минут…

Но вот, наконец, мы все за столом. Беремся за ложки. Внук развлекает бабушку и сестру беседой:

– У Паши есть дедушка Петя. У него оторвало пальцы косилкой, целых четыре пальца. Сосуды лопнули, и он умер.

Мы с Миланой недоуменно переглядываемся: это – тема для завтрака? Но внук упорно продолжает:

– Сейчас дед в могиле. Если к ней подойти, он встанет.

Мы кладем ложки…

– Только это будет уже не он, а зомби.

– Почему зомби? – дрожащим голосом спрашиваю я.

– И кто же его там зазомбировал? – голосом строгой учительницы спрашивает сестра.

– Не знаю, – вздыхает внук и некоторое время, к моей радости, ест молча. Слава Богу: лапша, сделанная «для культуры», все-таки оказывается в желудках…

И потекли дни. Завтраки, обеды, ужины. Речка. Речка – это то, что все-таки перетягивает (пока?) фэнтези со всеми их спецэффектами. Внуки заходят, точнее, забегают со всего маха в воду, и – попробуй их вытащить оттуда! Визг, крики восторга, ныряния. Внучка утверждает, что вода – ее родная стихия. В начале лета она провела две недели на море с папой (отпуска у мамы с папой не совпали, и они отдыхали по очереди), но приехала к нам абсолютно белая. «Почему?» – недоумевала я. «Так я же всегда в воде сидела».

Если бы только в воде! А то ведь чаще всего – под водой. Начнешь что-нибудь говорить ей, оглянешься – а тебя никто не слышит. Потому что опять унырнула.

Нынешним летом решил следовать примеру сестры и малыш. К непрекращающимся ныряниям внучки я уже привыкла, а тут – сердце обмирает…

С речки возвращаюсь, уморенная от переживаний. А надо уже налаживать ужин. А еще мама наказывала с малышом читать и писать. В свои четыре внук уже знает все буквы, складывает их в слоги и даже слова, но писать решительно отказывается:

– Нет, здесь я писать не смогу.

– Почему?

– Потому что у вас все другое: стены, мебель, игрушки.

– А как же в школе? Когда ты пойдешь в школу, там тоже будет все другое.

– Не знаю, – простодушно и честно вздыхает маленький хитрец.

Вечером я иногда не нахожу в себе сил рассказать ему сказку… Он и не настаивает:

– Давай лучше поговорим.

– О чем?

– Вот я не знаю, почему Милана выросла раньше меня.

– Ну, это понять легко: просто она раньше родилась.

– А где же тогда был я? У мамы в животике?

– Нет, даже в животике еще не был.

– Значит, я был в космосе. Или у мамы в груди.

До приезда внуков, когда у меня еще было время читать, я успела ознакомиться с теорией о том, что дети, оказывается, сами выбирают своих родителей. Они, дети то есть, существуют где-то там, в параллельных мирах (получается – как раз в бесконечном космосе!), в виде духовных субстанций, а потом воплощаются с помощью выбранных – по своему желанию! – родителей в физические тела. И появляются таким образом на земле. Но внук-то этих книг еще не читал. Откуда же…

– Все, давай спать. Ложись на бочок, ручку под голову…

Внук вскоре и засыпает. А у бабушки – ну какой теперь сон!

Кажется, еще недавно… еще совсем недавно я говорила не внукам, а своей маленькой дочке: ложись на бочок, ручку под голову… О, блаженное время! Время, когда я была для своего ребенка всем: вселенной, в которой она жила, защитницей от всех бед и напастей, мудрецом, знающим ответ на любой вопрос. Она действительно жила у меня в груди, черпала из меня все, что ей требовалось для жизни: любовь, защиту, тепло.

Но потом дочь выросла и сказала: хватит.

Теперь она хочет быть сама по себе. Она не терпит вмешательства в свою жизнь.

Если у них с мужем внезапно кончились деньги – им можно подбросить их.

Если им некуда деть на лето детей – они позволят пожить им у бабушки с дедом. На это они не рассердятся.

Но если полезть к ним с советом – это будет расценено как вмешательство во внутренние дела семьи, будет пресечено и отвергнуто самым решительным образом. Да вспомнить хотя бы историю с кроваткой. Когда Владик вырос из своей самой первой – маленькой кроватки, они приняли решение купить другую – двухъярусную. Узнали мы об этом от внучки (в то время она звонила часто): «Бабушка, мама с папой везут двухъярусную кроватку». – «Какую-какую?» – «Двухъярусную. Владик будет спать внизу, а я наверху». Я тут же взялась названивать на мобильный: «Вы что – с ума сошли?» В ответ раздалось вежливо-холодное: «Ты что там делаешь сейчас – пьешь чай? Вот и пей спокойно. Не нервничай. И не лезь в наши дела»…

Не лезь в наши дела? Значит, пока внучка жила у нас (а она жила до пяти лет, пока они обустраивались там, в Москве), пока она жила у нас, наши дела были общими. Внучка часто болела, и мы постоянно перезванивались по поводу ее здоровья – нашего главного общего дела. Хотя иногда приходилось принимать решения самостоятельно, как, например, в случае с аппендицитом.

…Тем утром внучка поднималась особенно неохотно, была задумчивой и вялой и на вопрос: «Что с тобой, Миланочка?» так же неохотно ответила: «Животик болит». Помчались в больницу. Доктор пощупал внучкин живот, потом у нее взяли кровь из пальчика (хорошо сказать – сдали: пока сдавали, все хирургическое отделение от крика моей горластой внучки стояло на ушах!), после чего тот же доктор сказал: «Немедленно на операционный стол». Когда тут было советоваться, если доктор говорит «немедленно»? Немедленно и повезли. Пока шла операция, я была, как говорится, в себе – видимо, просто толком не успела испугаться. Но когда операция закончилась, а она все не просыпалась и не просыпалась… Через час ожидания под дверью операционной от страха я опустилась по стене на пол. Вышел доктор. «Да не переживайте вы так. Это же ребенок. Спит и спит. Проснется, спросит: „Бабушка здесь?“ – и опять спит». Я верила и не верила. Сознание прошивала мысль: «А что скажут родители? Что они сделают теперь со мной?»…

Внучка очнулась через полтора часа. И тогда я перевела дух и тоже вернулась в себя – в свое тело, свои мысли и чувства. (Наверное, именно тогда я впервые поняла, что значит – быть не в себе и в себя вернуться…) Бросилась звонить родителям. «Как? Ах! Ох!..»

Тогда нам не говорили: «Не лезьте в наши дела». А теперь…

Теперь к ним нельзя лезть даже с нежностью и любовью – им в своих семьях этого добра хватает, зачем еще что-то сверх? Сверх – это уже не нужно, излишества тоже вредны, они это знают, поскольку полезной информацией напичканы по уши. А если нужда в совете все-таки возникает – на это есть психолог, который в курсе последних достижений и веяний во всех сферах человеческой жизни, – так зачем им устаревшие советы устаревших родителей?

Бо-о-льно… Почему они не понимают, как это больно?.. И куда нам девать теперь нашу родительскую любовь, ставшую им не нужной?!

Теперь на море уехал внук – с мамой. Остаемся с почти взрослой (она уверяет, что не почти, а совсем взрослой) внучкой. Вздыхаю с облегчением: ну, теперь будет легче – если ребенок совсем взрослый…

Утром она спит долго – хорошо. Можно и самой благодаря этому обстоятельству проснуться не торопясь, полежать в тишине и покое, а потом так же не спеша попить чаю. Послушать тишину. Подумать о спящей внучке.

Этим летом она приехала другая. В конце прошлого мы проводили в Москву худенькую (ребра можно пересчитать) девочку-подростка, а в начале нынешнего в наш с дедом дом вошла девица, ростом выше бабушки, с крутыми бедрами и непонятными глазами. Мы опешили.

Вечером внучка вышла из ванной, обернутая полотенцем. Высокие ноги, длинные руки, покатые и оттого очень женственные плечи… Афродита! И нет больше прежней девочки…

Как строить отношения с девочкой – было понятно. А что делать с Афродитой?!

Сейчас, наверное, все-таки пора ее будить…

Спит прямо в наушниках. И компьютер не выключен – до каких пор общалась с одноклассниками – до двух? до трех?

– Милана, пора вставать…

– Не хочу-у-у. Лe-e-то же…

– Лето – значит, полное безделье?

– Ну, ба-а-бушка…

Наедине с дедом решаем, что надо «совсем взрослого» ребенка как-то отвлекать от этих современных игрушек – мобильного телефона, музыки через наушники, компьютера. Вот – он возьмет ее на рыбалку с ночевкой!

…И опять мне рай – они там рыбачат, а я тут приберусь, перестираю, перемою посуду… И так далее, и так прочее…

Можно, конечно, привлекать ко всем этим делам и внучку. Даже – нужно привлекать. Но… наш огород ей интересен только с одной точки зрения – там растет клубника и малина, которые можно есть. Что же касается домашних дел…

Внучка – человек творческий. Утром она должна послушать музыку. После завтрака – садиться рисовать. Художник она на зависть плодовитый – полотна (внучка рисует на листах белой писчей бумаги карандашом или фломастером) вылетают из-под ее руки со скоростью три штуки в полчаса. Если ее не оторвать ради презренных домашних дел – к вечеру дом будет завален произведениями изобразительного искусства. И не столько из-за необходимости приобщить внучку к ведению хозяйства, сколько именно из страха быть погребенной под шедеврами прошу ее иногда сделать что-нибудь по дому. Например, помыть посуду. Надо отдать внучке должное – она никогда не отказывается. Вот только… тарелки после нее приходится перемывать. Сказать, что она для этого дела еще мала? Но ведь ей тринадцать! Наверное, она, как все творческие люди, просто презирает столь прозаическое занятие. Но что делать мне, если я от всех этих кастрюль и сковородок начинаю звереть? Я в некотором роде тоже человек творческий, почему же я…

Потому что ты бабушка! И этим сказано все. Успокойся и берись за тряпку.

…Да, дочь выросла и перестала в нас нуждаться. Нас понимать. Взять хотя бы эту кроватку…

Четыре года внучка жила у нас. Четыре года я читала ей на ночь сказки. Без сказки на ночь – какое же это детство? Мы ложились с ней на широкую двуспальную кровать, открывали книжку и… Золушку сменяла Крошечка-хаврошечка, поросят Нуф-Нуфа и Наф-Нафа – серый волк, хитрованку лису – простодушный заяц… По вечерам мы обе жили там, в сказках. Изредка я поворачивала к внучке лицо и видела ее распахнутые глаза, в которых радость сменялась удивлением, удивление – изумлением, изумление – опять радостью… В эти минуты мы были абсолютно счастливы. Но чтобы ТАК было – надо лежать рядом, голова к голове. Чтобы в любой момент можно было посмотреть в глаза, погладить руку, прижаться щекой к щеке…

И вдруг – эта кроватка. Двухъярусная. Тогда внучка еще не была СОВСЕМ взрослой, и на ночь ей, как и маленькому брату, нужна была сказка. А кто из взрослых полезет туда, наверх, на второй этаж двухуровневой кровати?

Вот почему мы тогда возникли. Почему принялись названивать. Неужели нас трудно было понять?!

Ну вот и вернулись мои рыбаки… Уморенная обилием свежего воздуха и впечатлений, внучка ходит по дому, как сомнамбула. Полежала сначала на моей, потом на дедовой кровати и успокоилась, в конце концов, в зале на диване. Как в сказке о трех медведях… Спит – усталая, счастливая, в этот вот момент – беззаботная…

Да ну ее, эту посуду! Что мне, трудно ее помыть? Пусть ребенок подольше побудет в детстве!

– Бабушка, я сегодня пойду на речку одна!

– Одна? Ну, нет…

Я говорю «ну, нет» и уже понимаю, что – пойдет, и мне ее не остановить. У фразы, произнесенной в начале лета: «Я теперь совсем взрослая» было продолжение: «и буду все делать так, как считаю нужным». Сейчас, в этот вот момент, она сочла нужным пойти на речку одна…

Что я должна сказать?

– Иди, Милана. Только скажи, когда ты вернешься.

– Ну, бабушка… Я поеду на велосипеде. Может, потом еще покатаюсь.

Что мне остается делать?

Ждать.

Как быстро… Как быстро проходит время жизни! Кажется, только вчера я шла по улице, и какой-то парень спросил: «Девушка, а как пройти…» «Девушка», – сладко обрадовалось сердце.

И вот у меня уже взрослая дочь, уже внуки. И я бабушка, в сотый раз за лето перемывающая посуду. Сказать честно, я уже исчерпала запас убеждений («я помою, помою, но тебе-то этому тоже надо учиться!») и запас сил на безрезультатные увещевания. Я уже немолодая – сил у меня не так уж много. Память тут же подсовывает слова хитрого внука: «Бабушка, а ты совсем не старая. У тебя ручки молодые, ножки молодые». Ага. Они такими кажутся. Они могут казаться такими еще какое-то время – если я буду давать им отдых, когда они устают. Но вместо этого…

И почему они ничего не чувствуют?! Мне что – начинать ныть, ругаться или разбить об пол тарелку, в конце концов? Но я ничего этого не хочу! Я не хочу быть занудной, не хочу быть злой! Я хочу… Да вот хотя бы спокойно сходить в туалет.

Не исключено, однако, что и тут меня ждет какой-нибудь «сюрприз». Журналы мод, например, «прописались» здесь прочно, но это еще можно понять. Гораздо больше меня удивили однажды обнаруженные в туалете тетрадь и ручка – что, на горшке тоже можно творить?

Ну а что же на этот раз?..

Чайная чашка. В уголке туалета стоит на полу чайная чашка. Она что – устраивала здесь чаепитие?!

Прошел час. Прошел второй. Дело идет к темноте. Темно будет уже через полчаса, и тогда в сердце начнет закрадываться страх.

Надо идти на речку. Ну не дура ли, что отпустила ее одну? Знала же, знала – пропадет. Как пропала совсем недавно…

Буквально два дня назад внучка вот так же ушла в город одна. Так же начинало темнеть, и она, бабушка, принялась обзванивать всех внучкиных подруг. «Нет, не видели, не знаем»… Уже начинала думать о милиции, когда девчонка возникла на пороге. «Милан, ты что, не видишь, что уже темнеет? Что я начинаю сходить с ума?»

– Бабушка, ну что ты волнуешься? Со мной никогда ничего не случится.

– Милан, постарайся меня понять. Это в нашем детстве не страшно было уходить из дома хоть дотемна, хоть вовсе на всю ночь. Дома знали: не пришла – значит, ночует у подружки. А вы живете…

Я толкую ей про это нынешнее неспокойное, мягко говоря, время, а она… молчит. Но, кажется, заметила, что бабушка дошла до ручки. Поэтому взялась объяснять:

– Понимаешь, я шла из города через овраг. Помнишь – там лежит упавшее дерево? Я села на него и стала слушать музыку. И засиделась.

Она слушала музыку! А бабушка хоть помирай от своих «необоснованных» переживаний… Вот так же они ждали когда-то с дискотеки свою дочку, Миланину маму: пока та появится на пороге – сто страхов переживут, опустошат пузырек корвалола. Она же – «ну что вы волнуетесь, со мной никогда ничего»… Да еще про родительский диктат добавит, про свободу, которой лишена…

Какие же они бесчувственные, нынешние дети! Наденут свои наушники, отгородятся от мира, и ничего-то для них не существует, кроме них самих. Между прочим, буквально вчера (вчера они ходили на речку вместе, но возвращались разными дорогами – внучка предпочла более короткий путь, а она пошла как раз через овраг – здесь подъем не такой крутой), так вот, она пошла через овраг, и как раз напротив того поваленного ветром старого дерева ей вышли навстречу два парня – пьяные, неопрятно одетые и, разумеется, матерящиеся – бр-р-р… Она, бабуля, была им, конечно, неинтересна – а если бы шла внучка? Да еще одна?!

Боже, а на улице-то почти стемнело! Надо бежать на речку. Скорее, скорее. Только бы она была там. Только бы она была там!..

Внучка стояла на берегу. Вернее, она танцевала. Собственно, об этом могла догадаться только она, бабушка, но никак не внучкино окружение.

Окружением были два парня и женщина с ребенком, которая подошла к реке как раз в те минуты, когда на высокий берег (речка течет внизу) пришла и я. Сверху все хорошо было видно: и парни, и женщина (ребенку, совсем малышу, было все равно) взглядывали на девчонку с недоумением: чего она так непонятно дергается? То ли подпрыгивает, то ли какие-то странные упражнения выполняет. Недоумение их легко объяснимо: музыка звучит только в наушниках внучки, окружающим она не слышна. И они не могут понять природы ее телодвижений…

Волосы у моей Миланы распущены по плечам, велосипед и пляжная сумка лежат у ног, а ноги выделывают странные па…

Уже несколько дней она твердила мне про танец, называющийся «драм-степ» и порывалась его исполнить, но дела, дела… эта самая грязная посуда… И вот теперь я вижу этот танец при странных, как говорится, обстоятельствах. Господи, но как она сейчас хороша – с распущенными волосами, стройной фигуркой, руками, брошенными в пространство. В голову приходит то ли здравая, то ли отчаянная мысль: в конце концов, должна же она когда-то в первый раз пойти на речку одна! Ребенок вырос, ребенок жаждет самостоятельности. Так почему не сегодня?!

Почему, почему… Да потому, что эти парни, кажется, уже начинают о чем-то совещаться. Кажется, они уже направляются к ней…

– Милана! Ми-ла-на!

Невероятно и необъяснимо – она не могла меня услышать, уши законопачены музыкой и наушниками – но она в ту же секунду обернулась. И в ту же секунду взяла сумку, села на велосипед и поехала ко мне.

Слава Богу…

От волнения и переживаний ноги мои ослабли, и я, как когда-то возле операционной, опускаюсь на землю там, где стою. Однако внезапно возникшее в груди ожесточение заставляет встать и идти: хорошо, что я подошла вовремя, а если бы не подошла? Ведь они уже явно направлялись к ней, эти два парня, и кто знает, что было у них на уме. Ноги, однако, предательски дрожат, и я опять сажусь на землю. Господи, почему ее так долго нет? Конечно, сейчас она поднимается в гору, на этот высокий берег, но все равно уже пора…

Вот, появилась. Появилась и… слазит с велосипеда, оставляет его и сумку на круче и опять исчезает из глаз. Нет, вы подумайте, она еще и нервы треплет! Она хочет несчастную бабушку добить! Чтобы я еще раз отпустила ее одну – дудки! Не дождется!

Не дождется.

Потому что… не будет ждать. Разве ты не чувствуешь, что она уже осуществила свое намерение – делать то, что считает нужным?!

Милая моя, маленькая моя, дорогая моя девочка! Я так боюсь за тебя. Постарайся меня понять и догадаться, что мои опасения и тревоги – от любви, а не от желания навязать тебе свою волю. Услышала же ты каким-то непостижимым образом, когда я стала тебя звать…

Ух-х-х, появилась. Опять садится на велосипед и едет домой – минуя меня, другой дорогой.

Ах, другой… Ну, и я останусь сидеть там, где сижу. Вот не встану и не пойду…

– Бабушка!

Ах, все-таки «бабушка»! Все-таки чувствует…

– Бабушка!

Машу рукой: мол, поезжай. Не захотела подъехать ко мне, и не надо. Кати одна…

Но и я сижу на теплой летней земле одна-одинешенька…

Может быть, я опять чего-то не понимаю? Как не понимала в ситуации с кроваткой. Прошло время, и мне в голову пришла очевидная мысль: а ведь они, родители моих внуков, поступили разумно. Они поступили, исходя из обстоятельств: квартира небольшая, в ней тесно, и покупка двухуровневой кровати в какой-то мере решит вопрос жизненного пространства. В конце концов, внучка сможет слушать сказку со второго своего этажа…

Дочка сказала мне тогда жесткие, пожалуй, даже жестокие слова, но что же делать, если я продемонстрировала полную невменяемость? Может быть, наша родительская любовь иногда и впрямь похожа на диктатуру? Вспомни: ты даже не удосужилась задать естественный вопрос: «Почему?» Ты сразу пустила в ход тяжелую артиллерию: «Вы что – с ума сошли?»

Но сейчас-то, сейчас, в этой вот ситуации – разве я не права, причем на все сто процентов?!

Она пришла домой раньше меня. И конечно же, смотрит телевизор.

Я тоже сажусь смотреть телевизор. И – ничего не вижу…

– Скажи, а этот твой танец… Это тот самый драм-степ?

– Да.

– И что – в нем участвуют только ноги?

– А что должно еще?

– Ну, наверное, голова.

– А что может голова без ног? Если только это не голова профессора Доуэля.

Вот и поговори с ними…

Лето кончилось. Еще вчера я страстно мечтала освободиться от всех-всех бабушкиных обязанностей, освободиться и зажить, наконец, собственной жизнью. Заняться осуществлением собственных творческих планов. А сегодня…

Посуда давно перемыта, и мне никто и ничто не мешает заняться тем, чем хочу. Чего же я хочу? Вот – загляну-ка в интернет: что это все-таки за танец – драм-степ? По поводу «степ» я и сама, кажется, уже догадалась: это давно известная чечетка. А что означает приставка «драм»?

Приставка, – объясняет электронный всезнайка, – возникла недавно и означает вот что: новая разновидность старого танца «строится под ломаные ритмы».

Под ломаные ритмы… Ну а какие же еще ритмы могут быть у нынешнего времени?..

Еще одна любопытная деталь: техника танца, оказывается, зависит от того, «насколько хорошо человек владеет своим телом, может выполнять элементы кручения, поворотов и разворотов».

Ну, прямо не танец, а аллегория нынешней жизни…

А что за тетрадь лежит на тумбочке, возле кровати, на которой, после блужданий по дому, чаще всего спала внучка? Стихи… Если количество создаваемых внучкой живописных полотен способно устрашить, то со стихами дело обстоит гораздо спокойней: она их пишет не часто. И на мои просьбы дать почитать все лето отвечала: ой, нет… почему-то стесняюсь. Но однажды оставила тетрадку на видном месте, и я поняла, что можно в нее заглянуть. Прочитала, удивилась, сделала какие-то пометки на полях. Там были, например, две поразившие меня строчки:

Ни на что не трачу веры —

Ни на зло, ни на добро…

Я долго размышляла над ними. И не придя к окончательному выводу, поставила на полях вопросительный знак. Я надеялась получить ответ на него в течение лета, но… И что вижу теперь? Вопросительный знак зачеркнут. И рядом внучкиной рукой написано: «Бабушка, ты прямо как учительница по литературе. Это моя коронная фраза!»

Коронная фраза?.. О нет!..

Пожалуй, надо выйти на улицу, на свежий воздух. Проветрить мозги.

Пройду-ка я по той дорожке, по которой тем летним вечером мы с внучкой возвращались с речки.

Почему я не отозвалась тогда, почему не обернулась, когда она кричала мне: «Бабушка, бабушка!» Ох уж эта дурацкая обидчивость! Да пусть я хоть сто раз была права – все равно надо было отозваться!

Ей ведь тоже нелегко взрослеть. Я просто забыла, как это бывает. Я забыла, что наступает возраст, когда пришла пора увидеть – своими глазами увидеть! – мир, в который пришла. Увидеть, понять и оценить его – опять же, самой, без посторонней помощи, без всяких указчиков и подсказчиков. Разве со мной было не так? Разве со всеми бывает не так?

И это ее исчезновение из дома, когда она сидела на поваленном дереве в овраге и слушала музыку… Нетрудно представить эту ситуацию, эту минуту: над ней – голубое безмятежное небо. Вокруг – тишина. По большому счету, это время можно считать благословенным. Тишина и одиночество – это то, без чего человеку творческого склада просто невозможно существовать. Тишина и одиночество – это питательная среда, в которой зреют мысли и чувства…

А те два нетрезвых парня? Ведь они шли как раз там…

Господи, как нелегко быть взрослеющим человеком!

Но я никогда не думала, что и бабушкой быть не легче.

Вот хотя бы теперь… Что я могу теперь? Только попытаться найти дорожку, по которой она еще недавно шла с речки. И попытаться попасть в ее след, который, возможно, еще помнит дорога. И тогда какое-то время мы словно побудем вместе.

Вообще же…

Вообще же я – здесь. А она – там. А когда-нибудь будет так: она – ЗДЕСЬ, а я – ТАМ.

Мы будем помнить и любить друг друга?..

Как хорошо, когда – вместе! Все-таки нет ничего лучше, когда вместе. И когда любим друг друга. Дед вспоминал недавно: однажды они с Миланой, когда она была еще совсем маленькой, остались одни. Погуляли, поужинали, поиграли в игрушки. Пришла пора убирать игрушки в ящик. Милана решила и это превратить в игру: только наполнят ящик – она возьмет и снова опрокинет его, рассыплет все. Раз рассыпала, два рассыпала. После третьего раза дед рассердился: «У меня внутри все так и закипело… Спрашиваю: зачем ты делаешь это? Она смотрит и молчит. И что-то соображает про себя. И вдруг… Вдруг подошла ко мне и обхватила своими маленькими ручонками мою ногу. И прижалась к ней щекой. И – все… Весь мой гнев как рукой сняло».

И вот я иду, стараясь попасть след в след с нашей дорогой внучкой, и думаю: почему маленький человек знает самые важные вещи на свете, а, взрослея, забывает их?

Но, может быть, и мы были такими?..

Нитка рябиновых бус

Мать умирала.

Болела она давно, третий месяц. Уходя на работу, Зойка ставила на табуретку возле ее кровати тарелку с едой – захочет мать поесть, а картошка или каша вот они, рядом. Поначалу, возвращаясь домой, она находила тарелку чистой: мать все съедала и даже находила в себе силы встать и отнести пустую посуду на кухню. Зойка ругалась:

– Зачем встаешь? Раз мочи нет – лежи. Копи силы.

– Все уж… Откопилась, видать, – неохотно отвечала Прасковья.

Зойка от этих слов пугалась, но тут же бодрила себя надеждой: а вдруг да отлежится мать? В прошлом году так же было: за одну ночь она высохла, побледнела до синевы, и утром к ней потянулись старухи – прощаться.

«Ты уж прости, Прасковья, если обидела чем».

«Ты тоже меня прости…»

К обеду приехал из района сын, для всех – Михаил Трофимович, большой начальник; для нее, матери, – Мишка, насмешник и шалапут.

– Мать, ты что? Ишь, чего надумала! Придет время – я тебе сам твой срок назову. А пока не смей!

И мать не посмела: на другой день, поминая Бога, села в кровати, еще через день кое-как, с великими трудами, встала, а на третий уже выговаривала снова приехавшему сыну:

– Ты что мне дров не везешь? Раз уж не померла – зимовать у себя буду. В своем доме.

– Мать, да я тебе… сразу колотых! – на радостях пообещал Михаил.

«… Может, и сейчас так же? Полежит, полежит, да оклемается», – думала Зойка.

Но лучше Прасковье не становилось. День ото дня замечала Зойка, что еды на материной тарелке остается все больше, а однажды, придя с работы, она увидела, что тарелка с кашей вовсе стоит нетронутой.

– Мам, да ты никак не ела? – взялась ворчать по привычке.

– Аппетиту нет, – глядя в потолок, ответила Прасковья, а когда потом перевела глаза на дочь, та увидела, что они медленно и неостановимо, как роднички водой, наполняются слезами.

– Мам, ну что ты? Чего плачешь-то? – опустилась Зойка на стул возле материной кровати.

– Бог с ней, с едой… Целый день одна – вот что плохо.

– Так ведь… работа.

– Какая еще работа? – недоуменно, как малый ребенок о непонятном, спросила мать. – Я умираю, а у них работа.

– Так ведь пока за газетами сходишь да пока разнесешь, – заторопилась Зойка словами, чувствуя, как в душе ее что-то начало падать, проваливаться вниз, образуя немую, зияющую пустоту. – Про смерть, мам, ты и думать забудь. В газетах вон про долгожителей пишут: до ста и больше люди живут. Посчитай-ка, сколько тебе до ста? Полтора десятка! Это сколько еще жизни-то впереди…

– Правда, Зойк?

От надежды, нежданно прозвучавшей в материном голосе, Зойке стало совсем не по себе.

Утром она пришла на почту молча, без обычной своей песни. Начальница, метнув на нее пристальный взгляд, спросила:

– Что, совсем плоха мать?

– Совсем, – без всякой уже надежды согласилась Зойка. – Не ест, не пьет.

«Да если бы только это! – думала она дальше уже про себя, раскладывая газеты. – Если бы только это – было бы полбеды. Аппетит – он всегда так, то уйдет, то появится. А тут… „Какая еще работа? Я умираю, а у них работа…“»

Невозможные, непостижимые слова выговорила мать! За всю жизнь, пока не слегла, был ли у нее хоть один день без работы? Да она эти слова – работа и жизнь – и не разделяла никогда, друг без друга не мысля.

Семеро детей дал Бог Прасковье; нарожала она их до войны, Зойка – младшая, родилась уже после того, как отца, Трофима Игнатовича, воевать проводили. Увидеть его Зойке так и не пришлось…

И сколь помнит она в детстве, а потом в девичестве – материн день всегда начинался в четыре утра: доила корову, топила печь, потом торопилась к колхозной скотине.

Рабочего завода Прасковье хватило надолго. Вот только, прошлой весной, она донимала Зойку: сажай да сажай картошку на ее усаде. Зойка поначалу только руками всплеснула: какая, мол, картошка, другие в твои годы с печки не слазят, а ты…

– Неужто мы тебе картошки не дадим? – принялась она отговаривать мать.

– Как же – в дому живу, а усад пустой будет?

– Да тебе давно уже пора ко мне перебираться. Или, думаешь, сам против будет?

– Ничего я не думаю, а только, пока руки-ноги не отказывают, из дому не уйду.

Пришлось сажать. Уж и казнилась Зойка летом, глядючи, как мать – где внаклон, а где прямо на коленях – полет осот да молочай; прибегая помочь, она то ворчала на нее: «Выпросила себе заботу», то вдруг жалела до слез, потому что догадывалась: отними у матери эту заботу – она забудет, зачем и жить на белом свете…

И все-таки осенью, после Сашиной свадьбы, опять позвала мать к себе. Та завела старую песню:

– Дом-то, Зойк… Дом бросать жалко.

Подтопок с началом холодов Прасковья взялась топить сама. Потом стала дожидаться, когда дочь пойдет на работу да по дороге на почту завернет к ней, выгребет золу, по новой заправит печку. Ей тогда только и останется – угольку подбросить.

В январе поддали морозы. В один из самых холодных вечеров Зойке как шепнул кто: сходи-ка к матери. Приходит – а у той холодина. Сунулась к печке – черным-черна.

– Мам, ты что не подкладываешь?

– Встать не могу.

Тут уж от уговоров дочь перешла к делу. Сходила за мужем, Санькой, и они на салазках перевезли мать к себе.

…И вот лежит она уже третий месяц. На дворе весна собирается с силами – днем припекает солнышко, по улицам не пройдешь от грязи – а материны силы тают. Как вешний снег…

– Баб, как ты тут?

Прасковья открыла глаза и некоторое время смотрела на внучку молча, словно не узнавая. Потом разлепила высохшие на нет, спекшиеся губы:

– Ты, Саш?

– Ага, только приехала. Ну, как ты?

– Да вот… помираю вроде.

Зная уже, какими словами успокаивать бабушку – мать предупредила, – Саша принялась наговаривать их и, как и мать, с горестным удивлением обнаружила: бабушка верит! Бабушка, которая всю жизнь наставляла ее надеяться только на свои руки да свой разум, ловит каждое слово ее наивного лепета, ее отчаянного вранья. «Бабушка – это уже не бабушка», – пришла к ней пугающая, шальная мысль, но Саша не дала ей обжиться, освоиться в себе. «Не может быть, не может быть, – принялась она гнать от себя мысль-предательницу. – Не может этого быть, потому что вот только, прошлой осенью…»

Прошлой осенью они копали картошку на бабушкином усаде. Приехали почти все ее дети из тех, что живут близко: дядя Миша, дядя Коля, тетя Шура пришла из Ивановки. Ну и она с отцом и матерью. День был хоть и сухой, солнечный, но ветреный. Бабушке одной в избе не сиделось, и она то и дело выходила на огород, стояла, опершись на батожок, смотрела…

– Мам, продует, – говорил кто-нибудь из великовозрастных детей, – шла бы домой.

Бабушка, постояв еще немного, возвращалась, и Саше грустно было смотреть, как она осторожно переставляет палку, выбирает, куда ступить…

Покончив с работой, они наварили молодой картошки, уселись в бабушкином доме за стол. Дядя Миша поставил на стол бутылку. Разлив по стаканам, спросил:

– Мать, пригубишь маленько?

– Нет, робяты. Вы уж сами.

Бабушка сидела у печи, сложив руки на своем батожке, и, казалось, дремала, слушая разговор. И вдруг насторожилась. Это после того, как тетя Шура похвалила:

– Картошка-то, мама, у тебя на славу уродилась.

– А с чего ей плохой-то быть? – живо, как в прежние времена, откликнулась бабушка. – С чего ей плохой быть, если все лето полола?

Помолчав немного, бабушка добавила с ноткой торжества:

– Сама.

– Сдавать будешь? – обрадовавшись оживлению матери, поддержал тему дядя Коля.

– Буду. Мишка вон машину прислать обещался.

– Сдадим, мать! В лучшем виде! – подтвердил сын-начальник. – Готовь чулок побольше.

– Чего? – не поняла дяди-Мишиной шутки бабушка.

– Чулок, говорю, готовь побольше, чтобы деньги было куда класть.

– Какой чулок! Внучка вон замуж собралась. На платье надо.

Она, Саша, обрадовалась тогда, а сейчас отчетливо поняла: не для себя – для нее пласталась бабушка все лето на огороде. А она, идиотка, на моря укатила, ей, видите ли, нужно было восстановить силы, затраченные навыпускные экзамены в институте.

…Туго натянутое платье на Саше чуть заметно заколыхалось: кто-то, еще безымянный, ворочался внутри, пробовал свои маленькие пока силенки.

И тут бабушка вдруг сказала:

– Тяжело сидеть-то? А ты ляг. Ложись, ложись… Чего меня сторожить.

«Нет, бабушка – это еще бабушка! – с благодарностью думала Саша, укладываясь на диване. – Все знает, все понимает, все чувствует…»

Когда Саша собралась замуж, подружки дружно завидовали: муж мужем, а ты еще городскую прописку и жилплощадь приобретешь, интеллигентных родичей заимеешь. Шутка сказать: будущая свекровь – преподаватель университета. Это стоит только Саше захотеть – и она вслед за любимым Костей прошмыгнет в аспирантуру…

Мать запаниковала: с такими сватами и родниться страшно. А бабушка… Бабушка только и сказала:

– Люди как люди. Нам руками привычней работать, им – головой.

Потом же, наедине, огорошила Сашу:

– А все-таки жить тебе с ними будет трудно!

– Почему, баб? – удивилась она столь быстрой перемене в бабушкиных речах.

– Ты в девках-то сколько просидела? То-то и оно… Одна жить привыкла, все про себя сама решать. А замужем жить…

Бабушка даже помолчала немного – для того, наверное, чтобы Саша прониклась важностью предстоящих слов, и закончила:

– Замужем жить – с мужем все пополам делить. А свекровь да свекра уважать да почитать.

– А как же твое «надейся только на свои руки да разум»?

– Э-э, мила моя… Тут не разъяснишь. Тут уж сама связывай, если сумеешь.

«Я, бабушка, кажется, связала, – думала Саша, засыпая. – Только не знаю вот – прочно ли?»

…В доме шумно и голосисто, и они с Костей сидят во главе стола. Рядом-рядом, близко-близко…

– Горь-ко, горь-ко!..

Родня у Поспеловых большая, от дружного крика стены дрожат. За свадебным столом нет только бабушки – «тяжело уж мне, Саш, не приду».

К бабушке они с Костей все-таки сходили. Отнесли пирогов, конфет; Костя разлил по стаканам шампанское: «Выпейте за наше счастье».

Бабушка помочила губы в шипучей, пузырчатой жидкости:

– Любите друг дружку. Уважайте. А вот вам и подарок.

Она приподняла край лежащего на столе полотенца, и они увидели… рябиновые бусы.

– Ты не думай, Костюшка, на платье я Саше денежек дала. А это уж так… вдобавок. Чтобы было у вас деток, сколь ягод на этой нитке.

Костя засмеялся:

– Так это не вдобавок, бабушка! Это – главный подарок!

…И вот сидят они за свадебным столом. На ней нежно-розовое платье (в белом она была вчера, в городе, в первый день свадьбы), и на розовой материи пламенеют рябиновые бусы. Костя смотрит на них и улыбается. И все улыбаются. Костина мама – тоже, только вот… ох, какая сложная у нее улыбка! Что-то она хочет сказать этой улыбкой, но что, что?..

Проснулась Саша от недоумения: как что? Разве она не знает – что?

Поняв, что вопросы свои она задает уже не во сне, а наяву, успокаивается: это теперь она знает ответ, а тогда не знала. Ничегошеньки не знала… Сидела с рябиновыми бусами на шее, и… Нет, опять не то! Разве она была за свадебным столом в рябиновых бусах? Куда там! Едва они с Костей переступили порог, вернувшись от бабушки, как родня дружно навалилась на нее: сними да сними рябину, бабушка уже старая, чего она понимает? «Разве в таких бусах сейчас ходят?»

Она и сняла, и положила бусы в коробку из-под конфет.

Когда в очередной раз навестить мать пришла из Ивановки дочь Шура, Прасковья ее… не узнала.

– Мам, ты что? – тормошила ее Зойка. – Это же наша Шурка.

Но Прасковья глядела пустыми, непонимающими глазами, бездумно переводя их с одного лица на другое. А вскоре дом огласился сплошным безысходным стоном.

Санька, единственный в доме мужик, с той поры стал пропадать где-то допоздна, домой являлся чуть ли не в полночь и сразу лез на печь, задергивал занавеску – через кухонную стенку стоны были не так слышны. А женщины маялись в одной комнате с матерью. Устав за день от дел и переживаний, они, добравшись до подушек, хотели забыться хоть ненадолго. Но мать не давала. Привыкнуть к ее стонам было невозможно, и, забывая о том, что мать уже вряд ли их слышит, они просили:

– Мама, дай передохнуть.

Прасковья в ответ опять стонала…

В одну из ночей, очумев от бессонницы, Зойка подошла к материной кровати и, сама не зная зачем, запела:

Баю, баюшки, баю,

Не ложися на краю…

Кровать была с металлической сеткой. Зойка качала мать и пела. Через некоторое время остановилась, прислушалась: стонов не было.

Этим они и стали спасаться: по очереди с сестрой качали мать, напевая песню, и Прасковья на какое-то время переставала стонать, заплутавшись сознанием в неверном сне.

Саша засыпала и просыпалась вместе с бабушкой, и оттого, что происходило это по нескольку раз за ночь, сны и явь у нее совсем перепутались.

Однажды она испугалась собственного голоса, выговаривавшего с обидой:

– Как вы не понимаете? У меня умирает бабушка, а я буду спокойно гулять в городском саду? Нет, я поеду в деревню… Переживания отразятся на моем ребенке? С каких это пор вы стали его жалеть?

Проснулась она не от бабушкиных стонов – от страха: неужели говорит все это вслух? В доме тихо, все спят. Ой, хорошо… Сейчас и без нее всем хватает переживаний.

Вздохнув с облегчением, Саша даже засмеялась тихонько: надо же, какая она смелая во сне! А в жизни? В жизни смелой была свекровь:

– Саша, у Кости большое будущее, ты должна соответствовать ему! Почему бы тебе тоже не поступить в аспирантуру? Девочка ты способная, я знаю… Ребенок? Господи, да у вас еще целая жизнь впереди!

Она, Саша, только и пролепетала тогда, едва выговаривая слова от стыда и смущения:

– Да… но первый аборт опасен.

– Господи, какие глупости! Все зависит от того, в чьи руки ты попадешь. А уж я постараюсь…

Бабушка опять застонала. Потом стоны вдруг оборвались, и в неожиданно наступившей тишине она четко, осмысленно спросила:

– Кто тут? Кто не спит? Несите меня скорей домой.

Прасковья, видно, чувствовала, что очнулась ненадолго, и потому спешила сказать главное, то, о чем раньше говорила между другими речами: «Положите меня дома. Оттуда и понесете…»

В следующую ночь они не ложились – стояли у Прасковьиной кровати, чувствуя, что эта ночь для нее – последняя. Прасковья уже не стонала – даже на это сил у нее не осталось, – а только хватала ртом воздух, трудно, редко. «За что ей такая мучительная смерть, за что? – думала Саша. – Может, как раз за то, что о смерти бабушка думала слишком мало? Вот та и мстит ей…»

В животе опять торкался кто-то, и Саша переводила глаза с бабушкиного лица на свой живот: Господи, как он там? Может, свекровь права, и ей, ради него, не стоило ехать в деревню раньше времени?

Горячие слезы, катившиеся по щекам, стали еще горячее…

…Последняя нить, связывающая Прасковью с жизнью, оборвалась на рассвете, и Прасковья наконец перестала чувствовать боль.

Обмывать ее пришла тетка Стеша, соседская старуха. Обмыла и удивилась перемене:

– Бабы, глядите, какая она опять хорошая. Прасковья такая – ничего плохо делать не умела…

Днем Санька съездил в райцентр за гробом, и вечером, потемну, мать понесли в ее дом. Подтаявший за день ледок снова хрустел под ногами, звезды сверху глядели тоже подмерзшие, льдистые.

Топить у матери не стали – теперь ей так было лучше.

И снова – в последний раз – стало людно в Прасковьином доме…

– Кость, ты веришь, что бабушки больше нет?

– Са-ша…

– Странно устроена жизнь. Непонятно.

– Это тебе-то? Педагогу с высшим образованием?

– А что мы знаем, Кость? Только то, что знаем слишком мало.

– Тебе на философский надо было идти. В университет. А ты по ошибке в пед попала. А впрочем… это хорошо, что ты ошиблась.

– Почему хорошо?

– Представляешь, что было бы, встреться ты с моей матушкой раньше?

– Что?

– У-у… Война миров! Зато теперь – мирное сосуществование.

– Слушай, она действительно смирилась с тем, что ее невестка библиотечные фолианты поменяла на пеленки?

– Думаю, да.

– А… ты сам?

– Са-ша… Ну сколько можно об этом? Хочешь, дам тебе самую страшную, самую нерушимую клятву?

– Хватит, хватит страшного! Хотя… страшно. Что день грядущий нам готовит?..

Роды начались на рассвете. Зойка слетала за фельдшерицей, та распорядилась:

– Скорей в больницу.

Санька приехал с колхозного двора на тракторе – грязно, машина по дороге до райцентра может застрять. Сильных болей еще не было, и Саша, забравшись в кабину, с улыбкой слушала сквозь отчаянный рев мотора, как мать ругается с Костей:

– Ты куда собрался?

– В больницу.

– Пешком?

– Пешком.

– Да ты с ума сошел! Отец отвезет ее, потом за тобой приедет. Шутка дело – семь километров! По нашей-то хляби!

В палате она первым делом повесила на больничную койку бабушкины рябиновые бусы: «Ну, бабушка, за первой ягодкой пришла».

И тут началось…

Поначалу, когда накатывала боль, Саша сжимала зубы и впивалась руками в железные прутья кровати – помогало. Когда боль уходила, она говорила себе: это – все, это – предел, сильнее болеть не будет, разве можно – еще сильнее?

Оказалось – можно. Когда начались новые схватки, она, не выдержав, закричала:

– Не могу! Не могу больше! Помогите!

Вошедшая в палату дежурная сестра раздраженно буркнула:

– У нас не кричат, милочка. Не распускайте себя.

А Саше уже казалось, что ее спина превратилась в обычную деревянную доску, и эту доску неведомая, жестокая сила пытается разломать пополам. «Господи, – задохнулась она от боли, – но ведь я живая! Как же можно: живое – ломать?!» Ухватившись за решетку кровати, она наткнулась рукой на рябиновые бусы. «Бабушка, какие детки? Это выше моих сил! Я не хочу, не могу, не хочу…»

Суровая нитка разорвалась в ее руках, как паутинка, и красные ягоды, освободившись, рассыпались по больничному полу.

– Ты… что?

– У тебя… все в порядке?

– Все. Ты бледный как полотно. Ты… из-за меня?

– Если бы ты знала, что я пережил! Ты больше не будешь рожать. Никогда!

Больничное окно было не совсем чистым, и, может быть, еще и потому Костино лицо сквозь стекло казалось таким жалким, таким неприбранным…

Она смотрела и смотрела на него, а потом вдруг засмеялась – тихо, без голоса, одними только глазами.

И вот они снова дома. Позади длинный, хлопотливый день: выписка из роддома, дорога домой, первое купание малышки. «Настенька, – сказал молодой отец. – Мы назовем нашу дочь прекрасным русским именем – Настя».

Теперь, слава Богу, ночь, мать с отцом спят на печи, они с Костей одни. Нет, не одни – с дочкой.

Вот она, Настенька, лежит на бабушкиной кровати.

Когда встал вопрос, куда класть дочурку, она без колебаний сказала:

– На бабушкину кровать.

– А… не боишься? – переспросила мать.

– Не боюсь. И качать на ней удобно, если заплачет.

Но дочка, умница, не плачет пока, и можно отдохнуть от всего, поговорить в тишине.

– Кость, а бусы-то я рассыпала. Те, что бабушка подарила.

– Вот и хорошо. С ума сойти: сколько ягодок – столько деток, – горячим шепотом отозвался муж. Она, как и в больнице, от этих слов засмеялась – уже с голосом, но тихо, чтобы не разбудить дочь.

– Кость, а ты дурачок. Хоть и ученый… Да ведь для того, чтоб те бусы не рассыпались, достаточно одной-единственной ягодки. Вон она – на бабушкиной кровати лежит…

Как высоко небо

Дом еще и не знал, какая ждет его радость…

Проснулся он, как всегда, с рассветом, но никто об этом не догадался: разве соседям углядеть, как, отзываясь на порыв утреннего ветерка, дрогнула, на еще одну незримую толику осев, крытая шифером крыша, разве услышать, как скрипнула при этом тесина, прибитая когда-то между стропилом и матицей как раз для того, чтобы не дать крыше осесть раньше нужного людям срока?

Срок этот уже вышел, и люди из дома ушли. За две долгих одиноких зимы дом понял, что ему пришла пора одичать, забыть людские голоса. Но он для чего-то все сопротивлялся, все еще старался продлить свою жизнь, терпя осеннюю непогодь, зимние вьюги, нестерпимую летнюю жару.

А в такое блаженное время, как начало мая, думать о конце и вовсе не хочется: никто не сечет тебя больно по старческим щекам, не поливает сверху знобкой смесью дождя со снегом. Наоборот: небо, очистившееся от тяжелых, набухших влагой туч начала весны, стало приветливым и легким, налилось ровной, спокойной синевой. Слышно, как поднимается на дворе трава, прорастая к солнцу.

Вот это было уж совсем непонятно и странно: дом к старости не только не оглох, но стал слышать, кажется, еще острее. Ворохнется ли мышь, отвалится ли кусок пересохшей штукатурки, взметнется ли в дымоходе случайный шальной ветерок – ни один из этих и множества других звуков не остается незамеченным, каждый вызывает никем не слышимый вздох и какое-нибудь счастливое воспоминание: то о босых женских ногах, мягко ступающих по свежевымытому, упругому полу, то о гулко и празднично бьющейся в трубе дымной струе, запахе печеных пирогов и плюшек. А то вдруг почти въявь прозвучит негромкое утреннее хныканье ребенка и следом – ласковое воркование хозяйкиной дочери: ну-ну, успокойся, радость моя…

О, как давно это было!.. Давно, но вспоминается именно это, а не вздохи и слезы последних лет, когда хозяйка осталась одна, не умея заполнить чем-нибудь образовавшуюся вокруг себя пустоту.

Потом не стало и хозяйки…

Дом не поверил, услышав, как скрипнули ступеньки крыльца. Потом раздался голос хозяйкиной дочери, колдовавшей над заржавевшим замком:

– Ну, поддавайся, поддавайся…

С тех пор, как хозяйку унесли на кладбище, дочь появлялась в доме все реже и реже. Первый год по привычке посадила картошку и всякую овощ; осенью, поохав над урожаем (за тридцать верст разве наездишься поливать да полоть?), решила с огородом не воевать, а сдать позиции раз-навсегда без боя: пусть на огороды ездят, у кого есть машины да у кого мужья не пьют, а она и в городе – как белка в колесе…

Замок еще поартачился, поскрипел, да и открылся. Тося переступила порог, обежала глазами углы и стены: все ли так, все ли цело? В городе оставленный без хозяев дом давно бы очистили, а здесь – слава Богу – все на месте: стол, две табуретки, металлическая кровать со старым матрацем. А паутина да пыль – с этим они справятся.

– Ну и работенка нас с тобой ждет.

Это уже – вслед появившейся дочери.

– Что – убираться будем? – удивилась та.

С покойной матерью они жили не сказать чтобы в лад – поводы для разногласий всегда находились. Тосю, например, обижало: почему мать каждый год зимует у нее, а не у сына Симки или другой дочери – Вали? Симка живет тут же, в селе, только на другом порядке. Да и Валя не за горами – в соседней Ивановке. Но как только ухнут зимние холода – мать на пороге: встречай, городская дочь! Тося ставила в Светланкиной комнате раскладушку, стелила постель…

Неделю-другую мать жила тихо-мирно, молча поглядывая на зятя, возвращавшегося домой на нетвердых ногах. Потом не выдерживала: «Опять набрался, подлец?»

Тося от такой поддержки взвивалась:

– Без тебя разберемся! Чего в нашу жизнь лезешь?

И все – миру конец! Все в матери начинало раздражать Тосю. И то, что ходит, тычется по углам, не умея найти занятие в городской квартире. И то, что постоянно в грязном халате – а чего бы его не постирать? И то, что как сядет вечером к телевизору, так и сидит до полуночи, не замечая, что все, все на Тосе: стирка, уборка, готовка. Другие хоть носки вяжут…

Это уж потом, когда мать сляжет, Тося поймет: да райские были времена! Мать сама себя обихаживала: одевалась-обувалась, пила-ела, на двор ходила. А стало? Перед работой поменяй ей постель, накорми, как дитя, с ложки, – дочь из школы придет только после обеда, а она, Тося, так и вовсе вечером. И вечером – опять то же: едва прилаживалась чистить картошку, как из комнаты неслось:

– Тось, на двор хочу!

Тося доставала из-под кровати (на раскладушке теперь спала дочь) судно, подкладывала половчее.

– Ну, чего долго?

– Видно, не хочу.

Тося опять шла к картошке, но не успевала дочистить, как из комнаты снова неслось:

– Тось, на двор хочу!..

Ночью было не легче. В два, в три часа ночи могла заговорить мать, вспомнив какое-нибудь пустячное дело. Провалившаяся в тяжелый сон Тося просила:

– Мам, спи. У Светланки завтра экзамен.

– Рада бы уснуть – не могу.

Муж невнятно мычал рядом, и Тося свирепо ширяла его локтем в бок: хоть ты замолчи, подлец! Вот когда она соглашалась с матерью: именно что – подлец! Другие мужики после работы колымить идут, а этот последнее пропить норовит…

Вот когда она соглашалась с мужем: что не у Симки, не у Вали слегла? Все на ее шею!..

– Мам, половик вытряхнуть?

– А как же? Раз уж взялись…

– Ты прямо как жить собираешься здесь.

– Жить не жить, а у нас вся надежа на этот дом.

И матери, и дочери было ясно, о чем идет речь. Прошлый год ясно показал – без денег в институт нынче не сунешься. Умные люди втолковали Тосе: ну и что, что дочка училась хорошо? Все равно репетиторов надо брать. Из тех, что экзамены принимают. Да за каждое занятие – денежку. Да перед каждым экзаменом – денежку покрупнее. «Это какую же?» – допытывалась Тося. И когда услыхала ответ, поняла: родительский дом – продавать. Иначе никак…

Вот они и скребут, и моют. И Тося летает по дому легкой пташкой: сама всю жизнь со шваброй да тряпкой, так пусть хоть дочь…

Она не сразу поняла, отчего защемило за грудной клеткой. Сердце? Да вроде пока не подводило… И все же там, внутри, что-то скреблось, кололось, будто просилось наружу. Может, чего не домыли? Да нет: окна, пол – все чисто, все вымыто. Разве вот зеркало протереть.

Взяв чистую тряпку, она подошла к простенку, где висело старенькое (потому в городскую квартиру и не взяли), помутневшее зеркало, занесла руку, и…

Вот так же летала по дому мать, когда они только-только пришли сюда жить. Молодая, мать была легкой и неутомимой: вот повесила на окна кипенно-белые, по углам узором выбитые занавески; вот приладила на стену часы с нарисованной на них кошкой: часы ходят, и глаза у кошки туда-сюда, туда-сюда…

Потом дошла очередь до зеркала. Она, тогда – маленькая Тося, сидела на полу, пеленая куклу (в школу пошла, но кукол еще не забросила), и видела, как мать, повесив зеркало, замерла, глядя на свое отражение. Вид у нее был такой, словно она себя не узнавала. Подрастая, Тося начнет замечать в матери еще одну странность: бывает, летает по дому, делая что-нибудь по привычке споро, да вдруг сядет на табуретку, уронит руки на колени и смотрит, отрешенно и строго, неподвижными глазами. Куда смотрит? О чем думает? Тосе всегда казалось, что мать о чем-то молчит…

Вот и тогда, в тот запомнившийся (и оказывается – на всю жизнь!) день, смотрела мать на свое отражение в зеркале с выражением: губы – мои, нос – тоже, глаза – чьи же еще? А все-таки – не она!..

– На кладбище сегодня пойдем?

– На могилы-то? – не сразу придя в себя, переспросила Тося. – Пойдем, как же. В доме убрали…

Могилы родителей тоже оказались прибранными: оградка покрашена, земляные холмики обложены пластами дерна, даже какие-то ранние цветочки проклюнулись. Это, конечно, Валя постаралась…

Тосю обдало волной запоздалого раскаяния. И чего она злилась на сестру, чего злилась на брата? У Вали самой муж который год болеет, а Симка… да разве его жена пустит кого на порог, хоть бы и родную мать мужа? Не баба – генералиссимус. Тося до сих пор не поймет, как это Симка смог настоять на своем. И по закону, и по человеческому разумению родительский дом одинаково должен принадлежать всем детям, но ни Валя, ни Симка никаких прав на него после смерти матери предъявлять не стали: ты, Тося, ходила за больной матерью, у тебя она жила все зимы – ты и распоряжайся им, как хочешь.

Вот она и решила распорядиться…

Тося еще раз долгим взглядом оглядела родительские могилки. Еще раз подумала: молодчина Валя! Молодчина тем более, что здесь, рядом с матерью, лежит совсем не ее отец. Валин и Симкин – тот погиб на фронте. Александр же Кузьмич был вторым мужем матери и только ее, Тосиным, отцом. Мать вышла за него спустя пять лет после войны; они успели родить дочь, построили дом. Вот только пожил в нем хозяин недолго: в день зарплаты возвращался домой со станции (работал на железной дороге) и – не дошел. Путевые обходчики нашли своего товарища бездыханным в придорожных посадках; полученных денег при нем не было…

Никаких заявлений ни в какие органы мать подавать не стала («мужа все равно не вернешь»), а стала жить, рассчитывая только на себя. Работала она продавщицей, «на деньгах», и иногда, подвыпив в какой-нибудь компании, с лихостью говорила: «Я тебе пятачок недодам да ему пятачок, вот к вечеру у меня и рублик, а то и два»… Кто-то, услышав эти слова, кидал на мать уничижающий взгляд («а совесть-то где?!»), кто-то, наоборот, матерью восхищался («ну и лихая бабенка!»), а кто-то жалел: мужья у этой бабенки меняются, а помощи – ни от кого.

Какие уж там мужья: так, задерживались на сезон-другой какие-то заезжие работяги; мать только отмоет-накормит такого, а он уже дальше покатил… И когда подросшая дочь сказала однажды: «Зачем нам все эти чужие мужики?», мать с легкостью согласилась: «А пошли они на…»

Взявшись руками за оградку, Тося глядела и глядела на фотокарточку матери: большие черные, так и не выцветшие за жизнь, глаза смотрели вопрошающе, словно мать силилась что-то сказать и сомневалась: поймут ли?

С кладбища вернулись в сумерках. Родительский дом стоял такой чистый и благостный и чего-то от них как бы ожидающий, что они решили: ни к кому на ночь не проситься, а заночевать здесь. Кто знает, может – в последний раз…

Попросили у соседки одеяло и две подушки, сварили на старой, для таких вот случаев припрятанной электрической плитке картошку (ею тоже угостила соседка, и к кильке в томате она была в самый раз). Для тепла (промерзший за зиму дом еще не успел прогреться) растопили печь. И заслонку закрывать не стали – сели ужинать, глядя на разгорающееся пламя. Сухие, долго лежавшие в сарае дрова занялись сразу и горели почти без дыма. Тося, изредка взглядывая на дочь, заметила: та не столько ест, сколько смотрит по сторонам. Хотя – на что там смотреть-то?

– Ты чего плохо ешь?

– Так…

Вот ведь и на дочь она временами обижалась, а зря. Всю-то зимушку Светланка ходила с ней убирать учреждения, не стесняясь ни швабры, ни тряпки. А ходить за матерью – разве не помогала? Это уж Тося от нервов, от излишней жалости к себе пушила всех направо и налево, все ей казалось, что никто ее тягот не понимает, не видит…

– Я у бабушки каждое лето гостила. Продадим дом – к кому поеду?

– Э-э, давай не будем об этом… Учиться надо? Надо. Так что ешь давай.

Но Светланка с едой не торопилась.

– Знаешь, о чем я бабушку однажды спросила? Была ли в ее жизни… любовь.

– Любо-о-вь? А зачем тебе про любовь? У вас ведь теперь – секс.

– Ну, мам… Я же серьезно.

– Да и я не шучу… Ну, и что ж тебе бабушка сказала?

– Была, – говорит. – Только ее на войне убили…

Пламя в печи разгоралось все ярче. В пустом, но чистом, набирающем тепла доме становилось уютно и даже празднично. Так всегда бывало перед Пасхой – вспомнила Тося давнее ощущение. Накануне Пасхи мать перемывала в доме каждую дощечку, простирывала каждую тряпочку, напекала пирогов, плюшек, ватрушек… Церкви в селе не было, и эта чистота, каким-то неведомым образом перетекающая с вещей и предметов в душу (Тося помнит это!), рождала ощущение праздника…

– Ты что-нибудь знаешь про ее первого мужа – про отца тети Вали и дяди Симы?

– Ну… знаю один Валин рассказ. Сама-то бабушка про себя не любила говорить.

– Расскажи!

Тося недоуменно пожала плечами и тоже положила ложку на стол.

– Слушай, раз хочешь… Первый бабушкин муж – его Дмитрий Иванович звали – был военный. Из родного села он увез бабушку (тогда не бабушку – молодуху Нюшу!) к месту своей службы. А служил он за границей, в польском городе Белостоке. Там Симка родился. И все у молодых было хорошо и ладно, да… подошел сорок первый год. Июнь месяц. Прибежал однажды муж-танкист домой, сам белый, как мука: собирайся, говорит, Нюша, скорей, повезу тебя на вокзал, на поезд. Нюша к нему с расспросами, а он знай торопит: скорей да скорей. Ни одежи толком не дал собрать, ни пеленок-распашонок: жена-то опять беременная была. Сына в охапку, чемоданишко в руку – потолкал их в машину, а на станции – в вагон. Только и успел сказать на прощанье: береги детей. Сына то есть и того, кто родиться должен.

Уже в дороге догнала бабушку черная весть: война.

– И что – со своим мужем она никогда-никогда больше не встречалась?

Рассказчица и сама разволновалась.

– А ведь – встречалась! – удивленно, словно сама об этом только что узнала, произнесла Тося.

– Рассказывай! Рассказывай дальше!

– Ну, приехала она тогда домой. И скоро родила. Тетя Валя с какого года – знаешь? С сорок первого, с августа месяца…

Вот сидит однажды наша молодая бабушка у окна, качает люльку. Ночь, самой спать охота. Голова долу клонится… А в окошко вдруг – стук да стук. Она, не зажигая света, отодвинула занавеску: батюшки-светы! Муж! Кинулась в сени, дверь открывать.

Дмитрий Иванович как зашел, первым делом про детей спросил: как сын? И кто родился еще? Нюша подвела его к зыбке: вот, девочка, Валей назвала. А тут на кровати – сын спит.

Тося перевела дух.

– Валя рассказывала, что мать чувствовала себя, будто во сне: вроде бы все на самом деле, а поверить – как? А муж и правда, как во сне: детей поцеловал, ее поцеловал и говорит: «Прощай, Нюша». «Как прощай?!» «А так, – говорит, – наш эшелон следовал мимо села, я на ходу с поезда спрыгнул – так уж вас повидать захотелось. Теперь надо бежать на станцию, эшелон догонять»…

Тося опять замолчала, и дочь решила ее поторопить:

– А дальше?

– Дальше – кинулась бабушка по родне, насобирала сухарей, сала, яиц и – следом за мужем. Успела – эшелон с военными еще не отправили. Отыскала мужа, протянула ему в окошко узелок – тут поезд и тронулся. Даже поцеловаться еще раз не успели.

А через месяц… Через месяц почтальонка принесла похоронку.

Далеко за полночь Тося лежала, не сомкнув глаз. Как хорошо… Как хорошо, что она успела об этом рассказать – именно сегодня, в доме, прибранном, как для великого праздника. В доме, который еще можно назвать своим…

Осторожно, чтобы не разбудить дочь, она поднялась с постели, вышла на улицу. Спустилась с крыльца и полной грудью вдохнула пахнущий распустившимися тополями ночной воздух. Щеки ее скоро стали мокрыми и горячими. Как хорошо, что никто не видит, – опять подумала она. – Никто, кроме высокого, звездами усеянного неба. Значит, можно плакать и плакать, гладить и гладить дрожащей рукой шершавые бревна дома, шептать и шептать покаянные слова.

Услышит ли? Простит ли?..

Надея

Старуха готовилась помирать.

Узелок у нее был припасен давно. В узелке – платье, чулки, тапки. Платье – трикотажное, дочь привезла в подарок еще на восьмидесятилетие, и Пелагея тогда сказала ей: «Если уж и буду носить, то не здесь». «Где же?» – недогадливо спросила дочь. Она в ответ только усмехнулась. А про себя подумала: трикотажное – это хорошо. Зимой в нем не так холодно, а летом не упреешь. И опять усмехнулась, теперь уж на саму себя: да если ТАМ-то – разве не все равно?..

Чулки же были куплены давно, еще в те времена, когда их полно было в магазинах. Она и взяла – сразу двое: одни носить, другие для узелка. Теперь носят колготки, но ей-то они зачем нужны? В привычном способнее будет лежать.

А тапки… Одни уже износились; вот так же приехала дочь: ой, мам, комнатную обувь забыла, а у вас чистота… Ну, она их и вынула: старушечьи, мол, конечно, но откуда ж у нее быть другим. Потом донашивала эти тапки сама, а на замену купила уж повеселее, в цветочек – мало ли что…

Старуха, конечно, догадывалась, что узелок в ее приготовлениях – не самое главное. А что главное – кто ей ответит на этот вопрос? С таким вопросом к батюшке надо идти, да где его взять, батюшку, если церковь в селе порушили, когда ее еще и на свете не было?

Словом, остается рассчитывать на собственный ум, а он уж подводить стал. Память – никуда. Зайдет на кухню и встанет в недоумении – зачем шла? Сноха уже не раз говорила: пора тебе генеральский пост сдавать, в рядовые переходить. Злыдня… верховодить хочет… Ну нет, пока она еще на своих ногах ходит, пока она и оладушки в силах испечь, и щи, если надо, сварганить. Так что не спеши в генералы, Надея…

Надея – это придумал сынок. «Надежда» ему неинтересно показалось. Еще выдумал, что лучше нее, Надеи, на свете никого и нет. Молодой был, чего еще соображал…

Молодой был, молодой и остался. Вон они на стене, два портрета: муж, Фаддей Никитич, и он, Алешенька – волосенки русые вьются, в губах улыбка заплуталась. Старый воевал в Отечественную, молодой – не понять в какую. Теперь-то ее называют Афганской, а когда забирали – никто ничего не знал. Полный был секрет…

Старый со своей Великой войны вернулся, а молодого – с не понять какой – в цинковом гробу привезли. Она, мать, убивалась, а Надея… Нет, плакала, конечно, лила слезоньки, только как-то быстро, по ее, Пелагеиным, понятиям, утешилась. «Нынче концерт, мама, пойду схожу»… А то и без концерта уметелит к какой-нибудь из подружек. Она ее вразумляла, конечно: не слишком ли скоро свободу почуяла? Не рано ли в полет пошла? «В какой полет, мама, – к Веруне вязать пойду».

Слава Богу, работать ее научила. А то ведь когда в дом пришла – не умела ни корову доить, ни огурцов-помидоров посадить. Сынок заступался: «Она же в городе жила, мама…» Вот и пусть бы жила, неужто своих, деревенских, девок мало? – вскипало у нее внутри. Пускай бы так и стояла на своем базаре, торговала обувкой, жевала батон с пакетным молоком.

Да, за обувкой он тогда и поехал… а привез вон кого. Околдовала она его, что ли? Чтобы вот так, сразу… Сказал – любовь с первого взгляда. «Из какой она семьи-то?» – допытывалась Пелагея. Оказалось – у девки ни отца, ни матери – в детдоме выросла. После детдома получила койку в общежитии. Всего приданого у невесты оказалось – сумка в клетку, не слишком сильно барахлишком набитая. «Все у нас будет, Надея, вот увидишь…»

А – и будет! Если она, Пелагея, даст маху, дом на нее запишет. Ну да пока она в своем уме, понимает, что дом родной дочери должен достаться.

…Вон с огорода пришла – руки у крана моет. Уже не молодка, фигурой уже оплыла, и волосы как известкой сбрызнуло. Городская дочь старше нее, а выглядит куда моложе…

– Мама, к телефону подойдете?

– Ай звонит кто?

– Звонит.

Дочь, легка на помине.

– Приехать собираетесь? Завтра? Вот и хорошо. Ставь пироги, Надея. Тем боле что завтра праздник.

– Какой, мама?

– Троица. Надо бы знать. Чем только твоя головушка забита.

Тут и пришла ей в голову мысль: приедут-то на машине. Вот она и попросит свозить ее в райцентр. Там церковь есть, и батюшка, сказывают, такой хороший…

В церкви была благодать: пол травкой устелен, березонька как в лесу стоит. А уж как сладко поют певчие…

К исповеди она пошла первой: ну-ка, есть ли тут кто старее ее? А батюшка оказался совсем молодой, с редкой бороденкой, волосы в косичку заплетены. Можно ли такому верить? Ну да коли приехала…

– Батюшка, мне уж недолго осталось… и узелок приготовила… А душа непокойна: что я еще-то должна сделать?

– Это хорошо, что душа беспокоится.

Поглядел на нее жалеючи. И сказал так:

– Вы долго пожили. Всякое, наверно, за такую жизнь было. И вас обижали, и вам, наверно, обижать приходилось. Приходилось ведь?

– Да нет вроде.

– А вас обижали?

– Да еще сколько! Если начну рассказывать – до вечера не управлюсь.

Батюшка помолчал. Потом сказал твердо:

– Вот это и надо: всех своих обидчиков простить. И самой – тут уж вы сами знаете у кого – прощения попросить.

И вернулась она домой в полном смятении…

Надея уже накрыла на стол. Что-что, а встретить гостей она умела: вон и салаты всякие на столе, и картошка дымится, и курочка своя, не покупная синяя…

Зять разлил по рюмкам привезенное вино. Она пригубила со всеми, стала расспрашивать про внуков. Даша на море укатила – от учебы отдыхать, Виталик, молодой папаша, в командировке – с правнучкой сегодня жена занимается. Хотели и они поехать, да что-то девчонка засопливела…

Пелагея слушала, а из головы не выходило: «всех своих обидчиков простить»… Да как же можно простить человека, коли он виноват? Это какая-то несправедливость получается. Ту же Надею взять… Одно время стала замечать Пелагея, что сноха ведет себя как-то по-странному. То на концерт открыто собиралась, докладывалась – вернусь тогда-то, а тут… глаза прячет, щеки маковым цветом горят… Пошла она к Настасье Перепелихе, та всегда все про всех знает. Настасья ей как на духу: с Генкой Макеевым у нее шуры-муры. Генка ее к себе жить зовет.

Она не помнит, как и до дому добралась. Легла на постель прямо в одеже – не было сил раздеться. Какое там раздеться – вздохнуть не было сил, так ее придавило обидой. Взяли в дом, считай, голой, ничем ни разу не попрекнули (по крайней мере – вслух), ест-пьет с их стола… а она как тот волк: сколько его ни корми – все в лес смотрит… И это она должна простить?!

Не сдержалась она в тот вечер, дождалась Надею с поля (тогда свеклу еще руками убирали), да и выдала ей по первое число. И та – хоть бы слово возразила (а чего тут возражать, коль виновата?), хоть бы слезинку пролила (знала, что не разжалобит ее!), молчала, как пень, как камень. Но, видно, все-таки проняла она ее, усовестила, коль та же Настасья спустя время сказала: «Как бабка пошептала». «Не пошептала… выражалась громко. И прямо в глаза».

Ишь, сидит, как не виноватая. Как равная им всем сидит…

– Мам, надо ехать. Аленка внучку рано приводит, чтобы на работу не опоздать.

– Ну, надо так надо…

Это уж ночью, когда сон про нее забыл, когда все глазыньки в потолок проглядела, пришла ей в голову мысль: внуки – хорошо, правнучка – замечательно… А она, мать? Она-то пока живая. А она, родная-то дочка, скинула ее на руки снохе. Лишний раз не позвонит, не приедет. А если она сляжет? Охота ей из чужих рук стакан воды принимать?

Тут же припомнились Настасьины слова:

– Да чего ты ее гнобишь, сношеньку? Алешу уж не вернешь, а она молодая. Да и ребятишек жалко. Будто не знаешь, что у Генки двое малых после смерти жены осталось.

– А я с кем останусь?

– Да у тебя вроде дочь есть.

Да. Вроде есть. А вроде и нету…

Вот, батюшка, до чего ты довел: вместо того, чтобы успокоить, утешить старуху, разбередил всю душу. Сама себя наизнанку выворачиваю. Придется уж, видно, припомнить и тот разговор, который она старательно забывала, а он забываться не хотел. Так же вот приехали прошлый год дочь с зятем, и тоже лето стояло; отобедав Надеиными разносолами, зять ушел подремать под яблоню, а дочка с Надеей уселись в холодке на крылечке. Она хотела выйти, посидеть с ними, да остановилась за занавеской (занавеска, как и во всех сельских домах, висела в проеме открытой двери, чтобы свежий воздух в дом шел, а мухи не залетали). Остановил ее разговор.

– Надь, меня совесть мучит. Я – дочь, а живешь тут, заботишься о маме ты.

– Ну что же делать, если у вас жилье в городе и вся жизнь в городе?

– Надо маму к себе взять.

– Это на ваши-то городские метры? Да и не поедет она от родных стен.

Помолчали. Потом дочка:

– Хочешь, я с ней поговорю? Про Гену.

Не сразу Надея ответила:

– Теперь уж чего… Теперь уж поздно. У него уж и детишки большие. А я…

Надея опять замолчала. Пелагея дышать забыла – ждала, чего еще та скажет. Только одно слово еще и добавилось:

– А я… старая.

Всего одно словечко, а резануло – будто серпом…

Ягодка моя

Спросонок – они еще и умыться не успели, кружились на кухне, приходя в себя после недолгого тяжелого сна, – он вдруг сказал:

– Иди, я тебя поцелую.

– Что? – вмиг проснулась она, недоумевая и боясь поверить в услышанное: как – поцелую? После длинной череды равнодушных дней, после…

Она как раз доставала коробку с чаем из шкафчика; обернувшись, увидела, что муж сидит на табуретке и смотрит на нее странными (уж не заболел ли?) глазами.

– У тебя… болит голова?

– Не голова, – медленно, словно не вполне доверяя себе, проговорил Борис. – Не голова – душа болит.

И тогда, больше уже не медля, она подошла к нему, прижала к себе его голову, положила на нее ладонь и… почувствовала небесный ветер.

Про небесный ветер ей толкует новая соседка, гадающая на рунах. До сих пор Валерии были известны только обычные карты с валетами, дамами и королями, но на прошлой неделе Галина Георгиевна пригласила ее пить чай («давай познакомимся поближе»), и тут она впервые увидела полотняный мешочек, заполненный небольшими прямоугольными дощечками с непривычными, напоминающими восточную клинопись, изображениями. За чаем, кстати, выяснилось, что в эту часть города соседка переехала с далекой окраины, где жила в частном доме без привычных в шлакоблочном рае удобств.

– Возраст, Лерочка, возраст вынудил меня заваривать всю эту кашу: продавать, покупать. Спасибо деткам – добавили, сколько недоставало…

Ну а потом они раскидывали необычные карты. Валерия запускала руку в мешок («Желание, желание поточнее загадай, чтобы все четко было!» – напутствовала ее соседка), затем вынимала дощечку, а Галина Георгиевна принимала ее и клала на стол изображением вниз. Когда первая руна была, наконец, перевернута, Валерия увидела… пустоту.

– С чем вас и поздравляю, – сказала она больше себе, чем соседке, но та ее пессимизма не приняла, объяснив, что чистая руна – это, конечно, конец, но и одновременно начало – всему, что должно осуществиться.

– И что же должно осуществиться?

– Наверное, то, что ты загадала… О-о-о! Ты посмотри, как великолепна вторая руна! Она говорит о покровительстве самой Вселенной. Тебе и делать ничего не надо – только принять правильное, то есть ЧИСТОЕ, решение и быть терпеливой. А дальше… Смотри, смотри (Лера увидела две перекрещенные линии) – третья руна говорит о том, что осуществление твоего желания совсем близко. Если верить знаку, это желание – единение, единство. А теперь постарайся понять…

Соседка смотрела на нее вопрошающе, словно размышляла: продолжать – не продолжать? Решила продолжить:

– Постарайся понять: настоящее единение возможно только между самостоятельными личностями. Иначе говоря, каждый из вас должен – несмотря ни на что – оставаться самим собой.

– Что – и он тоже?

– Именно! Пусть между вами пляшет небесный ветер! А уж потом… да еще при покровительстве Вселенной…

Чушь, полная чушь, – подумала тогда Валерия и даже не стала уточнять, что это такое – небесный ветер. Вообще, она соседке пока – скажем так – не совсем доверяет. А кто безоговорочно верил бы женщине, утверждающей, что за целую жизнь – ни разу! – она не поссорилась с мужем, что ему, мужу, часто бывавшему в разъездах, никогда не приходилось открывать дверь, вернувшись из командировки домой, – жена всегда делала это сама, неведомым образом чувствуя, что муж – приехал и именно сейчас, в эту вот минуту, стоит за дверью.

Галина Георгиевна много еще чего рассказывала не менее невероятного. Например, что всю жизнь они с мужем ездили в отпуска вместе – и вместе, следовательно, отдыхали. Только однажды Женечка (она называла мужа Женечкой) поехал на курорт один, зато каждый день посылал ей из знойного Крыма письма. «Каждый день?» – недоверчиво переспросила Лера, про себя думая: вполне, впрочем, возможно – для более надежной маскировки… Но вслух говорить ничего не стала – зачем обижать старого человека? В жизни соседки все было давно, очень давно; наверняка как раз поэтому все ей и представляется теперь в таком романтическом свете и верится в то, что муж никогда не садился за стол раньше нее, а при гостях – тоже всегда – наливал ей чаю первой, и ни одного – ни одного! – праздника не проходило без того, чтобы он не подарил ей цветы.

Сказки, сказки… Впрочем, иногда Валерии приходила в голову такая мысль: возможно, все так и было. Раз в тысячу лет такое, вероятно, случается, происходит в подлунном мире, и ее соседка была просто-напросто баловнем судьбы.

А Валерии остается только вздыхать и завидовать. Потому что у нее все-все по-другому. Цветы остались в туманной юности, не пережив поры ухаживания, и с тех же самых пор чай, равно как и щи, наливает мужу только она сама. И в отпуска он предпочитает ездить один, и написанием писем или хотя бы открыток себя не утруждает.

В жизни Бориса много тайн…

Очередная из них, кажется, началась сегодня: вернувшись с работы, Валерия обнаружила, что обед стоит в холодильнике нетронутым, а милицейская форма висит в шкафу. «На особо важные задания мы обязаны ходить в штатском…» Задание, видимо, было из особых особое – для его выполнения потребовался выходной новый костюм.

Вечера и ночи ожидания она обычно преодолевает так: готовит ужин («а вдруг сейчас откроется дверь…»), потом включает телевизор, потом берет с полки какую-нибудь умную книжку.

В сегодняшней телепередаче про семью один из героев высказал спорную – с точки зрения ведущих – мысль: человеческая жизнь слишком длинна для одной любви. Юноша оговорился, что утверждение принадлежит не ему, а кому-то из великих, и она, Лера, стала вдруг размышлять о том, что если уж великие позволяли себе так думать (и делать, конечно), то не глупо ли не соглашаться с ними простым смертным?

Взять хотя бы ее… Что, разве жизнь не подбрасывала ей искушений? Вспомнить хотя бы прошлогоднюю месячную командировку в столицу на курсы повышения квалификации. За ней взялся ухаживать вполне интеллигентный, очень интересный мужчина: приглашал ее на выставки и в театры, дарил цветы – просто так, придумывая для этого какой-нибудь пустяковый повод. Между прочим, в гостях (курсанты, жившие в общежитии, обожали по вечерам ходить друг к другу в гости) он всегда наливал ей чаю первой – может быть, так было бы всегда? Не с чаем, разумеется, а со всем остальным?

Нет, не решилась… Мчалась назад, домой, как оглашенная. Сделала новую стрижку, купила мужу подарок – бритвы «Жиллетт» только входили в моду, но… дома ее никто не ждал. С корабля она угодила не на бал, а в такую же вот бессонную ночь ожидания. И когда на рассвете Борис появился на пороге, она, измученная, с растрепанной уже прической, забыв о чутких соседях, закричала:

– Ну, почему, почему? Разве я не такая женщина, как они?

Закричала и тотчас, конечно, испугалась: не соседей, а того, что – вскипит сейчас, глянет бешеными глазами и тут же схватится за контуженую голову.

Но муж и не думал выказывать сильных чувств. Спросил спокойно, словно речь шла о пустяках:

– Ты – женщина? Какая ты женщина, если не можешь родить мне ребенка?

И все. И она, зажав в горле новый, готовый вырваться крик, с головой полезла под холодное одеяло.

Муж сказал правду. Чего она только не делала, чтобы исправить ошибку природы: ходила к врачам и бабкам, читала молитвы и заговоры. Бог не слышал ее. Ее никто не слышал…

Впрочем, нет – с появлением новой соседки Лере стало с кем поговорить. Что, если и сейчас пойти к ней? Время, конечно, позднее, но умные книги совсем перестали помогать.

– … Заходи, заходи. Позднего времени не бывает. Бывает – последнее. Но оно, слава Богу, к нам еще не пришло. Будем пить чай?

Валерия смотрела на старческие веснушчатые руки, дряблую шею, по-ночному согнутую, но и днем до конца уже не распрямлявшуюся спину хозяйки и думала о том, что в молодости она, конечно, была красивой – иначе за что бы ее так любил супруг?

– Галина Георгиевна, расскажите что-нибудь из… ваших сказок.

– Из моих сказок? – добродушно переспросила соседка.

Разлив чай по чашкам, она неторопливо начала:

– Ну, слушай… В тридцать девятом моего Женечку арестовали. Забрали прямо с работы, и я уверена, что его последними мыслями на свободе были такие: это недоразумение, все быстро разъяснится, и поэтому Галю не стоит беспокоить даже телефонным звонком.

– Что? – не сразу врубилась, занятая своими мыслями, Лера. – Это вы о себе и своем муже?

– О ком же еще? Только сегодня мои «сказки» будут немного грустными…

Немного помолчав, соседка продолжила:

– Мы с Женечкой знали, конечно, об арестах, и слухи о зверствах в тюремных застенках до нас доходили, но… мы были убеждены, что это не более чем слухи. Мы, Лерочка, были верующими. К сожалению, не в Бога…

Потом мне рассказывали: возвращаясь с допросов, Женечка ложился лицом к стене и молчал. Он словно превратился в камень… Следствие длилось целый год, но в конце концов его отпустили. Случай редкостный по тем временам. Видно, Женя молчал не только в камере, но и на допросах. И наверное, рвение следователей разбилось как раз об эту скалу.

– Почему вы говорите «наверное»? – не совсем еще придя в себя от услышанного, спросила Лера. – Он что – ничего вам об этом не рассказывал?

– Ничего. Как будто этого года и не было. Но он был и оставил по себе веское доказательство – Женечка вернулся домой с туберкулезом. Тогда эту болезнь лечили не так успешно, как сейчас. Я стала думать, как его спасти. И придумала: купили мы домик на окраине, завели корову. Я была стопроцентно городской жительницей, не знала, с какого бока к корове и подходить. Ничего, научилась: и доить, и кормить, и навоз убирать. Завела огород, цветник разбила – у нас было много цветов. А в первое же послевоенное лето отправила его на курорт. Средства не позволили нам поехать вместе…

– Ваш муж не попал на войну… из-за туберкулеза?

– Не только. Он был заместителем директора оборонного предприятия.

– И даже таких людей…

– Теперь-то вам известно, что даже еще и не таких…

– А письма – каждый день – он присылал вам как раз тогда?

– Как раз тогда – с юга, из санатория. Ты смотрела сегодня передачу «Моя семья»? Помнишь, один молодой человек заявил, что человеческая жизнь для одной любви слишком длинна? А вот мне – для моей любви – целой жизни не хватило. Когда Женя ушел на пенсию, я обрадовалась: наконец-то буду видеть его столько, сколько хочу!

Забытый чай остыл; Галина Георгиевна – баловень судьбы – сидела, уронив руки на колени. Ко всему рассказанному она добавила только одну фразу:

– Только радость, к сожалению, оказалась недолгой…

– И все-таки вы были счастливая, счастливая! – не вытирая внезапно хлынувших слез, выдохнула Лера. – А вот что делать мне? Что делать мне, Галина Георгиевна?

Со своих проблем на чужие соседка переключалась легко и быстро.

– Лерочка, детка, но ведь я же тебе гадала…

Валерия почувствовала к старой женщине неприязнь. Гадала… суеверие темное…

– Что вы нагадали, что? Что прошлому конец? Но как оно исчезнет, прошлое, если мы не должны меняться? Если я, как дура, по-прежнему буду его любить, а он, как и раньше, будет бегать за каждой юбкой? Да мне пора уже брать чугунную сковородку, да по контуженой башке его, по контуженой…

– Он что – болен?

– Так ведь в Чечне был, в командировке – так это у них называется. Ну и где-то в ущелье бандиты их здорово потрепали. Ведищев – слышали, может, – из той командировки не вернулся, а моего взрывом оглушило. Жалко, что оглушило только!

– Лерочка, милая, что ты несешь, опомнись…

Она и сама поняла, что – пора остановиться. Взять себя в руки. Соседкины карты ошиблись: небесный ветер, призванный соединять, предназначен для других, а в ее жизни изменить уже ничего нельзя. И с этим надо смириться – без истерик, соплей и воплей…

Простившись с соседкой (вот дура, еще и ей настроение испортила), Лера зашла домой, надела пальто, спустилась к подъезду. Смотрела в темное, беззвездное небо и шептала: «Господи, прости, Господи, прости…» Да-да, ей надо успокоиться, смириться и… отпустить его. Или уйти самой.

Она должна принять ЧИСТОЕ решение? Вот оно – чище и больней не бывает…

Вернувшись в квартиру, Лера принялась собираться. Она заберет с собой одежду и умные книжки – больше ей ничего не…

Дверь в прихожей распахнулась, и на пороге возникли двое: Борис и незнакомая женщина. Красивая, только вот накрашена слишком ярко – машинально отметила Лера.

Вот ей и замена…

Она удивилась своему спокойствию и еще тому, что сердцу больней не стало. Или больней уже просто некуда? Не прерывая своего занятия, краем глаза отметила озадаченность, возникшую на лице мужа. Но вот это выражение стало меняться (так быстро возникает иногда летняя гроза), и она по привычке испугалась: сейчас вскипит…

– Ты не волнуйся, – поспешила сказать она. – Видишь – я уже ухожу.

– Как уходишь? – совсем не грозно, а скорее озадаченно спросил муж.

– Ну, как… Разве я не делаю то, чего ты всегда хотел?

Буря все-таки разразилась: муж бегал по квартире, разбрасывая собранные платья, кричал, что ничего она не понимает – и не понимала никогда, а ведь она женщина, ей надо бы… Они не заметили, как в прихожей стало пусто – ярко накрашенная женщина исчезла, будто ее и не было. Зато в руках Бориса появилось вдруг охотничье ружье. Каким-то шестым чувством Лера поняла, что это – не для острастки, и не пугать ее он собирается, а…

Откуда-то в ней появилась решимость, а потом власть, которой (может, и вправду на помощь пришла Вселенная?) Борис неожиданно подчинился: позволил взять себя за руку, посадить на диван и даже – как маленького – погладить по голове.

– Ну, все, все… Успокойся… Успокойся и иди спать. Тебе надо отдохнуть. Тебе надо отдохнуть… ягодка моя.

Последние два слова она сказала даже не вслух – про себя.

А утром…

Люба, равная Вселенной

…Так жизнь и идет: встань в четыре, убери за скотиной, накорми, напои, подои. Съезди на базар, продай мясо… Грядки для нее – после всего этого – уже почти что не работа, а удовольствие. Дышишь свежестью зелени, видишь, как лучок да морковка из земли лезут-стараются. Правда, к этому времени, ко второй половине дня, начинают болеть ноги. И если начинает прополку Люба, как все бабы, – кормой кверху, то продолжает так: становится прямо на колени да и продвигается вперед, с корнем вырывая осот, лебеду, молочай. А когда и на коленях становится невмоготу – бросает на землю старенькую безрукавку да и падает на землю между грядок, лицом вверх, чтобы передохнуть. Глядит на застывшие в знойном мареве облака, каждый раз удивляясь тому, как быстро они меняют свои очертания. Вот только над тобой было гигантское лицо молодого мужчины, но за какие-то немногие минуты оно успело постареть, а потом и вовсе распалось. Зато на его месте возникло чудное видение – женская головка в шляпке. В шляпке, которые Люба сроду не носила. Тем интересней: шляпка, оказывается, женщину здорово украшает. Но вот и шляпка стала вытягиваться, утончаться, менять очертания… Господи, уж не Царевна ли Лебедь теперь по небу плывет?..

Хорошо… Хорошо в такую вот минутку, когда никуда не надо торопиться. Лежи себе, думай про все сразу…

Вспомни, например, свою свадьбу. Да что свадьбу, свадьба – дело обычное, заранее во всех своих главных моментах распланированное. А вот до свадьбы…

Жила Люба в своей Рожновке и ни о каких романтических (так теперь молодежь говорит) встречах думать не думала – некогда было. Отец пил, сестренки и братишки младше ее – кто матери помогать будет? Она, Люба. Она и помогала – и по дому, и со скотиной. Походы в райцентр за покупками были для нее как сейчас прополка – одно удовольствие. Иди да гляди вокруг, сорви попутно полевой цветочек, удивись его невычурной, но греющей душу красоте…

Вот так шла она однажды и шла; пять километров – не расстояние, но уж больно сумка тяжелой на этот раз оказалась. И потому она обрадовалась, когда рядом остановилась машина. «Садись, подвезу», – говорит водитель. Она и села, чего не сесть? Шофер оказался молодой, но все же ее постарше и такой… такой… Как артист Джигарханян в молодости: роста невысокого, кости некрупной, а мужского обаяния – через край. И глаза – умные и смешливые сразу. Спрашивает: «Как зовут?» «Ну, Люба». «А я Вовка». Люба засмеялась: поняла уже, что не водитель он этой машины, а, наоборот, из тех, кого возят. Ради баловства за руль сел, или настоящий шофер заболел.

Так потом и оказалось: председатель соседнего колхоза он – Вовка, Владимир Константинович…

В общем, пока ехали, Люба голову потеряла. И так-то в ней было не больно много, в ее голове, а тут совсем опустела. Одни только глаза его да голос – такой уж приятный, смешинками начиненный…

Про остальное она от самого мужа знает. Когда Вовка убедился, что обид держать она не умеет (все обиды входят в нее, как нож в воду: вынул – и вода снова сомкнулась, и уже не помнит его, ножа), так вот, когда Вовка убедился, что обидам она не разрешает задерживаться ни в голове, ни в сердце, рассказал, как все было.

…Когда он заявил матери, что собирается жениться на ней, Любе, будущая ее свекровь заявила, сурово поджав и без того тонкие губы:

– Да уж догадывалась… Но не одобряю. Девка-то без образования.

Вовка помолчал. Потом поглядел на потолок, на стены. В стол. И – так же немногословно:

– Женюсь, мам. Ты уж как хочешь, а я женюсь.

– Не о такой жене для тебя я мечтала, – скажет еще свекровь, понимая, что все слова бесполезны: раз сын решил – значит, так и оно будет.

Но на свадьбе Люба все же сидела ни жива ни мертва: ну, как все как-нибудь не так еще повернется? Мало ли… Это она голову потеряла, а он? Мог ведь и вправду с высшим образованием выбрать, а не ее, Любу, у которой всех достоинств – телом крепка. Так сейчас в моде как раз-то совсем другие – бестелесные…

Но все шло своим путем: гости кричали «горько», пели и плясали…

Свекровушка глядела на нее не сказать что ласково, но задумчиво. И вдруг, улучив момент, к ней подсела. И вышел у них откровенный разговор. Свекровь сказала так:

– Я ведь тоже без высшего образования. А у мужа таких образований аж два. Но с собой поделать ничего не могу. Мы с ним как живем: ложится он рядом, а во мне ни одна жилочка не дрогнет. Бревно и бревно привалилось… Пусть у вас по-другому будет – за это и выпью.

Люба сначала опешила. Потом застеснялась…

Она стеснялась этого долго. Стыдно сказать: когда Вовка ложится рядом, в ней все петь начинает. Все начинает петь! Но она виду не подает, прячет глаза под одеяло. И дожидается, когда Вовка положит на нее руку. Прямо на грудь. И тогда все тело вмиг становится легким, как облачко… Так было в молодости. Так было после того, как двух детей родила. Так и сейчас. Кладет Вовка руку на грудь, и она сразу и на земле, и на небе… А уж в самый сладкий момент, в самый-самый, происходит что-то совсем непонятное: Люба чувствует, что стала равна Вселенной…

Как это возможно, чтобы обычный человек сравнялся с необъятной Вселенной? Да откуда ей про это знать, Любке без образования? Она только именно что чувствует: Вселенная и она – одно и то же. У Вселенной и у нее – одни жилочки, одна кровь. Одна душа…

И причина такому ее необыкновенному чувству – он, муж…

Колхоз был для Вовки всей его жизнью. Вставал он так же, как и она, в четыре, съедал два куска мяса с картошкой и ехал в поле, на фермы («Ты думаешь, чего я на тебе женился? Знал, что мясом с утра накормишь»…). Домой возвращался затемно. Люба одна управлялась и с хозяйством, и с детьми, а образованный муж крутился на колхозной работе, как белка в колесе, и почитал это за счастье. Люба его работу уважала: она что – только по дому да возле дома, а у него забот полон рот…

И вдруг в одном из высоких кабинетов прозвучала команда: колхоз – банкротить.

Три дня Вовка ходил, как током ударенный. То ли будет жить, то ли нет…

Через три дня в том же высоком кабинете он заявил:

– Я в этом участвовать не буду. Это уж – без меня.

– Без тебя так без тебя. Не будешь? Ну и сиди дома, – примерно так разъяснили Вовке его дальнейшую жизнь.

Люба сдуру обрадовалась: теперь у нее помощник будет! Дети выросли, к городу прибились, так что – в самый раз…

Но помощник приходить на помощь не торопился. Люба, как всегда, вставала в четыре и шла к скотине: убирала, кормила, доила… Часа через два подходила к кровати: помощник лежал, как поверженный воин – раскинув руки и ноги, в лице – отрешенность, и только из горла – то ли хрип, то ли всхлип, то ли стон… Солнце уж высоко стояло, когда он разлеплял глаза: «Люб, рассолу». – «Вов, может, хватит?» – «Горит, Люб. Вот тут горит»…

И прикладывал руку к груди. «Ну так не водкой же заливать. Водкой-то этот пожар не потушишь».

Поставив у кровати рассол, уходила в огород; приходила, а он опять – как поверженный воин.

Однажды она легла рядом и лежала до тех пор, пока он не очнулся.

– Люб, ты чего?

– А ничего. Или встаем вместе, или пусть вся скотина с голоду передохнет.

– Ну, Люб… Дай рассолу…

Долго пил. Долго молчал. Потом повернулся к ней и положил руку на грудь…

И живут они теперь так: если Вовка утром встает – идут на скотный двор вместе. Если не встает – идет она одна. Скотине не скажешь: хозяин нынче не в форме. Скотину надо обихаживать каждый день. Ноги в такие дни болят сильнее обычного, ну дак куда деваться…

Зато как рада Люба, когда в дом наезжают гости! Сидеть за столом – это тебе не навоз в узенькое окошко кидать. К опальному Вовке, Владимиру Константиновичу, кто только не приезжает. Но чаще всего – прежние друзья-товарищи.

Стол Люба накрывает быстро, поскольку готовит его по одному и тому же сценарию: яичница-глазунья, красная рыба в кляре, сыры-колбасы. Под маринованные синенькие да соленые грибочки все это идет за милую душу, тем паче что запивается домашними наливками и настойками на терне, сливе, вишнях, смородине. На боярышнике – это, считай, уже лечебный напиток. Мужики выпивают, закусывают, изливают Вовке душу. «Сверху, как всегда, прессуют. Местных инвесторы выживают. Мать-перемать… извини, Люб»…

Люба слушает, особо в разговор не встревая. Ну, чего она, Любка без образования, может подсказать тертым-перетертым мужикам? Хотя иногда ее подмывает обронить: мужики, ну а где же вы были раньше-то, пока можно было упереться рогом? Вовка-то вон уперся. А если бы вы все?..

А недавно… недавно в их доме оказался вдруг гость из области, как выяснилось – самый настоящий писатель. По годам он был им с мужем ровесник, но в селе никогда не жил и потому сначала обстоятельно беседовал с хозяином, а потом переключился на нее, Любу. Так и закидал вопросами: а вот смогла бы она жить в городе? И неужто сельская глушь совсем ей не надоела? И сельская работа – это же с утра до ночи, без всяких тебе выходных…

Больше всего его удивил рассказ о том, как она быка резала.

– Что – сама? – не верил писатель.

– Ну а чего же… раз надо…

– Но ведь – бык! Громадное животное! Курицу – это я еще понимаю.

– Так курицу тяжелее, – втолковывала ему Люба. – Ты ее, заразу, сначала поймай – набегаешься до упаду. А этот великан, как накинешь ему петлю на шею, сам ложится на землю. Только глядит… ох, как глядит!

Но и писатель уже смотрел на нее не отрываясь, а когда Вовка вышел за очередной порцией наливки, вдруг произнес:

– Люба, вы – образ самой России.

И – бац – руку ей на коленку. Она ту руку, как муху, моментом смахнула – знала, чем может кончиться, если Вовка заметит…

Лежит Люба, смотрит в небо. И нехорошая, непривычная мысль приходит ей в голову: вот если бы она ту руку не смахнула… что дальше-то? Дальше-то – могло бы что быть?

В последнее время Люба себя уже стесняться стала. Располнела. Пальцы на руках – как сосиски. Волосы на солнце повыгорели. Вовка теперь и в глаза, и за глаза «баушкой» ее зовет. А как не баушка, если у взрослых детей внуки уже пошли?

И ноги вот разнылись так, что вставать неохота. Но вечернее солнце жарит, надо перебираться под навес. Под навесом у сарая солома накидана, можно отдохнуть, не опасаясь, что подскочит давление.

Что там супруг? Неужто опять…

– Лю-ю-б, ты где?

Легок на помине…

– Лю-ю-б!

– Да здесь я, здесь!

Муж возник в проеме – улыбающийся и трезвый.

– Вот она где скрылась. А я ищу ее, ищу.

– Что, соскучился?

– А то.

– Соску-у-чился… а сам баушкой зовешь.

– А ты что, в моем голосе шутки не слышишь? Всегда вроде слышала…

Вовка повел плутовскими глазами по сторонам, проговорил внезапно захрипшим голосом:

– Ты у меня не баушка. Ты – молодка.

– Вот теперь точно слышу. Шутку.

– Ну, все… допекла.

И упал рядом. Она попробовала увернуться:

– Ну, чего ты, чего… От меня навозом пахнет.

– Не чую, Люб. Молоком – чую, сеном – чую. А навозом…

Белы снеги выпадали…

Ты куда ушел, отец?

Земля уже поспела, просохла от весенних дождей – вот-вот возьмется корочкой. Надо копать. Надо бросать в нее семена. Ты сколько жил, столько и делал это.

А теперь?..

Ты зачем ушел, отец?..

Мы, дети, думали, что тебе не будет конца. Как полю, на котором ты работал (за полем ведь – новое поле). Как небу – сколько ни идешь, сколько ни едешь – оно все равно над головой. Как времени, отмеряемому часами-ходиками: дошли до цифры «12», и снова начинают свой круг.

Когда мы однажды увидели тебя сидящим на кровати (ноги уже отказывались ходить), с бородой, отросшей до груди (бриться было уже тяжело, и ты махнул рукой: «Пускай растет; буду как настоящий дед»), мы несказанно удивились: а ведь дедом-то ты еще и не был…

Был – пахарем. Был – сеятелем. Убирал на комбайне колхозный урожай. Плотником был. Истопником. Господи, да кем только не был, какой только работы не переделал за долгую жизнь!

А вот чтобы по-стариковски праздно сидеть на кровати – таким мы тебя еще не видели.

Дольше всех к этому не мог привыкнуть сын. Названивая из Москвы и пережидая долгие гудки, он говорил потом: «Ты чего так долго не подходил к телефону?» Сын никак не мог понять, что путь до буфета, на котором стоял телефон, для отца теперь целое путешествие: сначала надо, держась за стену, добраться до холодильника, потом – до стола, стараясь ступить до него одним шагом, чтобы быстрее оказалась под рукой новая опора; ну а потом уж и до буфета недалеко…

Мы, дочери, все это уже видели и знали – и поняли, насколько это огорчительно прежде всего для самого отца. Потому и поспешили сказать: «Дедом-то ты еще и не был – некогда было. Вот и побудь им!»

Но и тогда, после этих слов, казалось нам, что конца тебе все равно не будет. Ну, не станешь работать – так и пора отдохнуть. Главное – ты ЕСТЬ, а нам большего и не надо: работать пришел наш черед. А ты вот сиди на кровати, и мы будем знать, что все самое главное в мире – на своем месте. И значит, можно спокойно жить дальше.

Только ТАМ, наверху, распорядились по-другому…

Одно из самых первых моих воспоминаний: зима, ночь. Мы едем из Верхней Ладки – из гостей – домой. Помню себя сидящей на санях-розвальнях. С кем? С мамой, конечно, – в гости мы ездили к ее родителям. Наверное, с нами была и сестра (если разница в нашем возрасте – три года, а я уже помнила, значит, мне шесть, может быть, семь лет). Мы сидим в санях на соломе, а папка идет рядом, с вожжами в руках. Идет и во все горло поет-распевает:

Еду, еду, еду к не-е-й,

Еду к Любушке сво-е-й…

Мне нисколько не страшно, но у мамы на этот счет (на счет ситуации, в которой мы находимся) своя точка зрения:

– Садись в сани! Да правь скорей! Поморозим ребятишек-то…

Я еще мало что понимаю в отношениях родителей; я только чувствую, что папке – хорошо, вольно, душа у него поет… но и мама, наверное, права: ночь, мороз за щеки кусает, а до дома еще далеко…

Много времени спустя я спрошу ее:

– А помнишь – мы в Верхоладку ездили? Возвращались ночью, на лошади. Папка еще всю дорогу песни распевал…

Мама всерьез задумалась. И так же серьезно ответила:

– Да разве мы мало ездили? А раз пел – значит, пьяный был. Всю жизнь, считай, пропил…

Нет, не хочу пока об этом. Вот о чем хочу, так это – о сказках.

Помню папкины сказки до сих пор. Сказки и голос, каким он их рассказывал. А как не помнить, если рассказывались они сначала мне, вслед за мной – через три года – сестре, а следом за ней – через восемь лет – брату. Вот эти, рассказываемые брату, помню особенно явственно. Слово «сказка» он еще не выговаривал и потому просил так: «Казу! Казу!» И начиналась «каза».

«Жила-была коза. И было у нее семеро козлят. Уходила коза в лес за молоком, а козляткам наказывала: никого не пускайте! Только уйдет коза, а волк тут как тут: „Козлепятушки, ребятушки, отворитеся, отомкнитеся“»…

Я не знаю, почему папка вместо «козлятушки» говорил «козлепятушки», но слово это нам очень нравилось. А уж когда он начинал говорить за волка – сначала толстым, а потом, после того, как его язык подковал кузнец, тоненьким голоском… Не знаю, рассказывал ли кто еще в нашем селе сказки детям именно так, как наш папка. Он сам как бы становился незримым участником действия, каждый поворот которого обозначал особой, соответствующей ему интонацией. «А один, самый маленький, в печурку спрятался», – тут была и соответствующая моменту таинственность, и радость за находчивого маленького козленочка: смотрите-ка, не растерялся! – и намек нам: мотайте, мол, себе на ус… Для нас, до той поры в театре еще не бывавших, это был самый настоящий театр; мы слушали папку, забыв обо всем на свете. И что с того, что мне было уже за десять, а брату шел только третий год? Едва сказка заканчивалась, он, к радости сестер, опять начинал требовать: «Казу! Казу!» И папка начинал новую, чаще всего – как старик ездил на базар за рыбой. «Вот один раз говорит старик старухе: „Напеки-ка мне, старуха, блинов“»… Мы слушали и понимали: старик и старуха были всегда, и всегда старуха пекла блины, чтобы накормить старика, ублажить его перед тем, как он отправится на важное дело, – она этими блинами прибавит ему сил, заставит помнить о доме, о ней самой. Разве случайно старик, увидев на дороге лису, тут же решил: «Славная будет старухе шуба»?!

Еще мы слушали про Курочку Рябу. Опять – старик и старуха, опять – все знакомо и одновременно волшебно преображено, высвечено и дополнено папкиным голосом!

Мы были бы, наверное, счастливыми детьми на свете, если бы…

Я не знаю, почему между мужчинами и женщинами в нашем селе шла вечная война. И это не преувеличение. Единственным отличием от всякой другой войны было то, что те шли между государствами, а эта – между супругами. Людьми, которые, кажется, должны и обязаны были жить в мире – к этому обязывало все: вековечный опыт жизни многих предшествующих поколений, наказы родителей, собственное разумение, наконец.

Куда там!

Война в каждой семье шла особая. Кого-то муж просто гонял (материл, крушил мебель, выгонял на улицу, хотя бы и в ночь, жену и детей), кого-то еще и бил. Отец моей подружки Даши жену и гонял, и бил. Вот почему, завидев его, возвращающегося домой пьяным, она в ужасе бежала к матери – бабе Фросе, и та прятала ее в подполе. А как иначе? Суровый супруг придет, учинит допрос, проглядит все углы. Как он не догадывался заглянуть в подпол – загадка; видно, не думал, что баба по доброй воле полезет в вечно холодное и сырое место, и не на минутку, не на полчаса, а пока муж не находится по селу в ее поисках, не истратит на них последние оставшиеся от попойки силы и не угомонится, наконец, завалившись спать. В конце концов дядя Сеня догонял тетю Тоню до того, что та заболела на нервной (а какой же еще?) почве. Муж повез жену по больницам. Возвращаясь, удивленно рассказывал мужикам: «Другим электрической расческой проведут по голове – отваливаются спать, как мухи. А моей хоть бы что – не спит и не спит»…

Закончилось все тем, что тетя Тоня выпила пузырек снотворных. Теперь она спала уже без просыпу, никто и никак добудиться ее не мог. Помню, мы стояли вокруг ее кровати (я, моя ровесница подружка Даша, два ее младших брата и баба Фрося) и смотрели, как мучительно тяжело – шумно, с хрипом – дышит тетя Тоня. Вдруг баба Фрося взяла меня за рукав и вывела в сени. Здесь она сунула в мою руку листочек бумаги и шепотом приказала: «Читай». Я поднесла листочек к глазам. Тети-Тониной рукой там было написано: «Дети, простите, я больше не могу терпеть»…

Тетю Тоню увезли в больницу, а через несколько дней понесли на кладбище. «Мам, не ходи туда, не ходи!» – всю дорогу до могил кричал младший Дашин брат, Вовка…

Наш папка был «гоняющим». Руку на маму не поднимал, но матерился так, что по нашим спинам пробегал холодный ужас, и посуду пошвыривал так резко, что сердце разбивалось о стенку вместе с ней. Однажды собрал всю нашу одежду и бросил в печь: «Сожгу на …! Сам заработал – сам сожгу!»…

Долго выдерживать все это не хватало сил, и мы, дети, сами бежали из дома, скрываясь или у бабушки, или у папкиной сестры; один раз ночевали в правлении колхоза – на столах, потому что стояла лютая зима и на полу было немногим теплее, чем на улице…

Только однажды папка поднял руку на маму, да и то «опосредствованно»: тяжелая, не знаю уж какими бумагами набитая папка полетела в мамин живот, в котором уже давно жила и просилась наружу наша новая сестренка. Скоро она и родилась, и каждый день жизни был для нее мукой: Мариночка (так мы назвали ее) ни с того ни с сего вдруг синела и начинала задыхаться, откидывая голову назад… Когда она через несколько недель умерла, я услышала от маминой сестры слова, показавшиеся мне тогда странными и страшными: «Слава Богу, отмучилась!»…

Вот тогда-то я и написала письмо в «Пионерскую правду» (думаю, училась уже в классе пятом-шестом): «Помогите, наш отец издевается над нами, как палач»…

Через какое-то время в дом зашел городского вида мужчина – в костюме, при галстуке:

– Вы писали письмо в газету?

Я гладила белье; от страха, от застенчивости перед незнакомцем, от взрослого «вы», так и не прекратив своего занятия, тихо прошептала:

– Писала.

– Да перестаньте вы гладить. Расскажите подробнее. Он что – всегда только пьет? Или еще и на работу ходит?

Тут я растерялась еще больше: конечно, ходит на работу. Только разве это оправдание всему тому ужасу, в котором мы живем? И как об ЭТОМ можно рассказать подробнее? Об ЭТОМ вообще невозможно рассказать; об ЭТОМ можно только написать, да и то – от себя украдкой…

Ничего от меня не добившись, незнакомец ушел. А чуть позже меня вызвали в правление колхоза. Говорил со мной (опять – как со взрослой, только уже без наводящего страх «вы») сам председатель колхоза – Владимир Алексеевич Наумов. Его авторитет не только в селе, но и в районе, и во всей нашей маленькой республике был таким, что школьники в сочинениях о будущей профессии писали: «Хочу стать Наумовым». От такого умного, проницательного, всеми уважаемого человека я ждала ПОНИМАНИЯ. И вдруг услышала:

– Ты уверена, что ты права? Ты уверена, что поступила правильно?

Сердцу от таких слов стало холодно. Где-то внутри встрепенулось: «Как же не права, если написала чистую ПРАВДУ?»

Владимир Алексеевич между тем продолжал:

– Ты еще маленькая. Ты многого еще не можешь понять. Поверь мне на слово: когда вырастешь, на многое станешь смотреть по-другому.

Вместо понимания и сочувствия – какие-то общие, ничего не значащие, не обещающие помощи и поддержки слова – так мне тогда показалось…

И я ушла от всеми уважаемого Наумова не просто разочарованная – убитая и огорченная. И долго жила с одной только мыслью: скорее окончить школу – и из дома. Как можно дальше…

Когда, в какое время, в каком возрасте стало зарождаться и крепнуть чувство, что все не так просто, как я написала в том письме?

А может, это чувство жило во мне всегда, только я ему не доверяла?

Помню, папка меня, дошкольницу, за что-то отшлепал. Я так обиделась! Спустя время иду на улицу, а он копает землю на огороде. Иду и чувствую, что он на меня поглядывает. Ему меня жалко. Я все это понимаю – без слов. Но мне-то нужны слова! Без слов и я понимаю, чувствую, что и мне его тоже почему-то жалко. Вон он – стоит, смотрит, может быть, ждет, что я подойду, повернусь хотя бы… Ну уж нет! Умные люди говорят, что руку на детей поднимать нельзя. А раз поднял (мне нисколечко было не больно, но – так обидно!), значит, пусть мучится, пусть страдает… Да, но почему же мне его ТАК жалко? Мало того, я чувствую, что я его… люблю…

Еще помню: мы от папки ушли. Мама сказала: хватит! Ушли и стали жить на квартире в соседнем селе, где мама работала в школе. Очень скоро она поняла, однако, что на ее зарплату нам не просуществовать, и, скрепя сердце, вернулась домой, к обидчику-супругу. Сколько мне было тогда лет? Наверное, я все еще не ходила в школу. Иначе почему тогда папка взял меня на руки, как маленькую? Взял, прижал к себе, и я увидела на его глазах… слезы. И услышала слова: «Как она могла… как она могла…»

Папка плакал, я тоже плакала… И так хорошо было у него на руках! И я опять его… любила!

Хотя пить он не бросил, нет! Иначе я никогда не написала бы того ужасного письма. В том-то и дело, что все в доме опять пошло по-прежнему, и я подумала: вот напишу, и приедет кто-то умный, и поговорит с ним, и он сразу переменится и станет другим. Станет жить правильно – так, как живут герои книг, которые я читала, герои фильмов, которые я смотрела.

Но ни мой папка, ни отцы моих подружек правильно жить не торопились. Были, какими были: с черными от работы руками, пьющие, матерящиеся. Вот такие-то – нам и в голову не могло прийти, что они когда-то там воевали. Вернее, так: мы знали, что наши отцы были на войне, но чтобы они совершили там что-то, приблизившее Победу… Победу приближали герои, – так считали мы. А герои это – Александр Матросов, Зоя Космодемьянская и все им подобные. Наши же отцы…

Наши только и могут, собравшись за столом, орать во все горло:

Вы-пьем за Родину,

Вы-пьем за Сталина,

Выпьем и снова нальем!

И выпивают, и наливают опять. А в перерывах между стаканами о чем-то там вспоминают, но мы к этим речам не прислушиваемся. Во-первых, потому, что, наученные матерями, уверены: пьяный человек ничего хорошего сказать не может. Во-вторых, потому, что внимание рассеивалось от постоянного страха: не перешла ли пьянка ту опасную черту, когда из дома пора бежать?

Чаще всего вспоминаю папку, выпивающего с Лукавым. Лукавый – такое прозвище было у учителя истории нашей школы. Почему? Бог весть. Лукавить он как раз-то и не умел – всегда говорил то, что думал. Подозревать его в черноте внутренней, душевной, тоже не было оснований – никому никогда Лукавый не сделал зла. Наоборот: именно к нему да его жене Капе мама любила ходить за советами. Трезвый Лукавый – ума палата, любую беду руками разведет. Да и не матерился он трезвый (как, впрочем, и наш папка; по-трезвому редко только, в сердцах, срывалось с его губ матерное слово)… А вот, поди ж ты – Лукавый – и все тут.

Заходил в гости он всегда чисто одетый, в наглаженной рубашке. Мама, конечно, суетилась, приглашала к столу; папка произносил свое коронное: «Щи да щи… Ты аппетитных капель давай!» Подавались «аппетитные капли».

Сначала мужики чинно выпивали по первой (пока была маленькой – помню граненые стаканы, потом – мода сменилась? мужики с возрастом стали слабее? – появились граненые же рюмочки). И первая, и вторая, и третья – пока шел чинный разговор. Сначала о колхозных делах, потом – о делах государственных (фамилии членов Политбюро так и мелькали в разговоре; вот бы поприсутствовать на таком «разборе полетов» кому-нибудь из них – может, и дела в государстве шли бы по-другому…), потом, наконец, приходил черед песни:

Вы-пьем за Родину,

Вы-пьем за Сталина…

С этого момента накалялись страсти: папка говорил о Сталине с восторгом (пусть уже и пьяным), Лукавый ему перечил, доказывал что-то свое. Папка не соглашался; у них начинался спор. И вот уже летят сбитые со стола тарелки, опрокидываются потерявшей твердость рукой рюмки… Счастье, если мужики – оба – сваливались спать. Лукавого, как гостя, мама уважительно, хоть и ворча, затаскивала на кровать; отец сваливался на пол тут же, у стола.

– Слава Богу! – радовались мы. Спят. Бежать из дома не надо…

Впрочем, Лукавый продолжал пугать и спящий: он во сне разговаривал. Глаза закрыты, лицо неподвижно, как маска, а изо рта вырываются слова, а то и крики… Жуть! Мурашки по телу!..

И вот такие-то мужики, по нашему тогдашнему разумению, ничего стоящего на войне совершить, конечно же, не могли. Александр Матросов – мог, Зоя Космодемьянская – могла. А наши…

Я уже сама давно была мамой, когда получила из дома письмо, в котором лежала еще и вырезанная из районной газеты заметка. Мама писала: «Вот, отец велел выслать. Пусть, говорит, дети почитают»…

В заметке шла речь о том, что «Рыжов Николай Еремеевич прошел большой и славный путь в годы Великой Отечественной войны. За мужество и героизм, проявленные в боях, отмечен правительственными наградами – орденом Отечественной войны 2-й степени, медалями „За боевые заслуги“, „За взятие Кенигсберга“»…

Медали, орден… Да мы их в доме никогда и не видели! Куда же они подевались? Почему, пока мы росли, отец нам, детям, ни разу о них не сказал?!

Все, что помню из его рассказов о войне – как приехал он в июле сорок второго в город Горький учиться на минометчика. «Подхожу к казарме и вижу: на окошке Лукавый сидит. В руках гармонь, играет и песню поет»… Тут папка счастливо смеялся (приехал из села в далекий большой город, где ни одной знакомой души, и вдруг на подоконнике открытого окна – Лукавый, друг детства, с которым вместе по садам лазили)…

За целую жизнь я не удосужилась спросить: они только учились – или и воевали вместе? Только из той газетной заметки узнала, наконец, что, «закончив курсы при первой учебной минометной бригаде „катюш“ и получив звание сержанта и должность командира орудия, некоторое время Н. Е. Рыжов оставался при учебной бригаде, готовил боевые кадры для фронта, а затем в службе разведки 456-й артиллерийской бригады прошел большой и трудный путь по огненным дорогам войны, завершив свою военную эпопею под Кенигсбергом».

Вот про Кенигсберг – знаю, помню. Как не помнить: папка рассказывал, как после освобождения города они с фронтовыми друзьями-товарищами откопали в саду какого-то дома флягу с вином. Откопали, наполнили кружки (надо же отметить такое событие – город взяли!), как вдруг у кого-то закралось сомнение: «А вдруг оно – отравленное?»

– Тогда мы решили так: пьем вместе! И – будь что будет!

– У-у-у, – доносился из чулана мамин голос. – И тут – про водку…

– Все живые остались! – победно заканчивал папка.

Мы и сами видели, что – живой. И еще раз убеждались: ну какие тут подвиги? Все думки были – про нее, окаянную…

…Я приеду домой на сороковины и остановлюсь на кухне, пораженная. На стене висел увеличенный папкин портрет. Такого папку – в военной форме – мы, дети, не видели и не знали. Мы помнили его другим, а он… Вон он глядит на меня с портрета, и такой молодой мощью, такой незнакомой нам красотой веет от него, что – дух захватывает! И на левой стороне груди – медали (не придумал районный корреспондент!), а на правой, где полагается быть ордену… дырка на кармашке гимнастерки.

Эх, папка… Не умел ты беречь награды…

Такой же портрет я привезу потом домой. Сколько буду жить – столько и будет висеть на стене.

А потом детям накажу: берегите!

Что же касается «Выпьем за Сталина»… Я еще успею привезти ему книгу Евгении Гинзбург «Крутой маршрут». Спрошу потом: «Ну, как?» К тому времени выпивал он уже редко и мало, а трезвым разговорчивым не был. Только и услышу в ответ:

– Да-а-а… Ну, мы хоть и кричали в боях «За Сталина», а воевали-то – за Родину.

– Он ведь ничего уж не ест. Так, если яичко…

Сестра позвонила в новогоднюю ночь; мы – я, муж, дети, внуки – сидели за праздничным столом. Сразу все стало неинтересно. Все заслонила одна мысль: домой, к нему. Я должна что-то придумать, как-то удержать его на этой земле…

Позвонили на станцию; оказалось – нужный поезд идет в нашу сторону буквально через два часа.

На следующий день, ближе к обеду, я вошла в родительский дом.

– Наташ, ты?

Голос у папки был негромкий, глухой, но он говорил!

И я с ходу принялась его «воодушевлять»:

– Папк, ты чего? Чего сник-то?

– Да вот… И уколы кололи, и таблетки пил, а толку нет.

– Ну их, этих врачей! Смотри лучше, чего я тебе привезла…

А привезла я бальзам «Шипова дубрава», настоянный, как утверждала этикетка, более чем на двадцати лекарственных травах.

– Папк, давай по маленькой-маленькой рюмочке… для аппетита…

И случилось чудо: папка стал есть! Суп!

Я уезжала (работа, дети, внуки…) счастливая: это папка-то ничего не ест?! Папка, который всю жизнь хлебал щи из большого блюда?! Пусть теперь не из блюда, пусть из тарелки, но ведь ест же!

На прощанье у нас состоялся такой разговор:

– Смотри, чтобы духом не падал.

– Не-е… У меня теперь вон какой ресторан (папка показал на табуретку у кровати, на которую мама ставила тарелку со щами). Вот только борода как у старика.

Тут меня и осенило:

– Папк, а ведь ты стариком еще и не был! Всю жизнь работал и работал. Как молодой.

Папка с готовностью эту мысль подхватил:

– А ведь и правда… Чего бы мне не пожить еще стариком-то?

Не получилось… Не привык он – стариком. Потому что стариком – значит, без дела.

Летом я приезжала в отпуск; папка уже не ходил, но еще хорошо сидел на кровати. Говорили об обычном, житейском: во-первых, я боялась его утомить, во-вторых, боялась того, что другие разговоры он может воспринять как прощальные. Он спрашивал про внуков, про дом, про огород и картошку: «Много посадили этот год?»

И тут выяснилось, что еще прошлой осенью всю картошку со своего усада он выкопал сам. Мама рассказывала:

– Взял лопату и потихоньку пошел, пошел… Так и выкопал. Мы с Валей (дочь) и Никиткой (внук) таскали.

– Господи… Может, он ноги тогда и перетрудил?

– Его разве остановишь? Одно твердит: «Неужто кого нанимать? А я на что?»…

Всегда, всю жизнь папка все делал сам. Копал, сажал, убирал… Всю жизнь: семьдесят девять весен, лет, осеней: копал, сажал, убирал. К этому привык он, к этому привыкла земля…

Дом перестраивал – из ветхой избушки в крепкий пятистенок – тоже сам. Хлев, где всю жизнь стояла корова – тоже сам. Сарай, где хранились дрова и брикет… загончик для поросят… нашест для кур… изгородка… А какую террасу пристроил к дому: окна – на две стороны света, полка для книг, полочки для посуды… И крыльцо тоже застеклил, от улицы отгородил, дверь на петли повесил: ни собака, ни курица не зайдут, а для кошки внизу – маленький лаз…

Следующий тревожный звонок от сестры прозвучал осенью. Стоял ноябрь. Срок для зимы еще не пришел, – она попугивала холодами, но вместо снега сверху падал холодный дождь…

Я зашла домой и увидела на папкиной кровати кости, обтянутые кожей. И все-таки это был папка – живой! Но на этот раз он действительно не ел – не помогал даже волшебный бальзам, настоянный на двадцати лекарственных травах. Он и воду пил уже с трудом; чтобы облегчить дело, мама вставляла ему в рот маленькую пластмассовую воронку и тихонько, маленькими порциями, лила туда воду.

Как мало и с каким трудом он уже говорил! Чаще всего мы слышали от него одно только слово: «Баушка».

Наверное, именно с него, с этого слова, началась череда чудес…

Когда папке что-нибудь было надо, он делал призывный жест рукой; кто-нибудь из нас, дочерей, кидался к нему, но он делал уже протестующий жест и звал:

– Баушка, баушка!

Мы кидались за мамой, если она была на улице, или звали ее из передней, если она ложилась отдохнуть. Можно представить, как она уставала в ту пору, но с кровати вспархивала, как молодая: «Чего?» Папка показывал на рот – если хотел пить, или вниз – и тогда она поднимала с пола стеклянную банку…

Все остальное время папка просто смотрел. И это было главным чудом. Заключалось это чудо в том, что из папкиных глаз лилась ТАКАЯ любовь… Я не знаю, какими словами назвать, какими словами определить ее. Я только чувствовала, что льется она почти ощутимым потоком – как вода, и из глаз его перетекает прямо в наши души, и в этой любви-воде растворяется все: все обиды, вся горечь, все прошлые непонимания – растворяется и уносится прочь. А остается, сейчас и впереди, только она – чистая-пречистая любовь…

Наверное, он многое хотел сказать нам тогда, но уже не мог. Оставалось – только смотреть. И это последнее, что было ему под силу, он сделал так, что – НИКОГДА не забуду…

Уезжала домой я раным-рано. На улице было еще темно, мы включили свет. Этот свет папке был уже тяжел; чтобы спрятать от него глаза, он опустил голову вниз. Когда я подошла к нему, чтобы попрощаться, он – и это еще одно чудо – выговорил вдруг целую фразу:

– Наташа… как хорошо, что мы повидались.

Я услышала в этих словах только радость встречи – только радость – и не смогла (не захотела?) расслышать прощания…

«Как хорошо, что мы повидались», – повторяла и повторяла я, пока ехала домой…

«Приезжайте. Папка умер»…

Теперь я собралась в дорогу вместе с мужем.

И папку увидела уже лежащим в гробу.

И все мы, собравшиеся у гроба, стали свидетелями еще одного чуда: у папки было ТАКОЕ лицо…

Я опять ищу и опять не могу подобрать нужных слов. Вспоминаю лицо родственницы, которую мы хоронили несколько лет назад: оно было озабоченным. Никогда не думала, что лицо умершего человека может быть озабоченным: а все ли вокруг меня происходит так, как должно, как надо? Не осудят ли люди за что?..

Папкино лицо было просветленно и – благородно. Просветленно – понятно; просветлено любовью, которую он успел излить на нас, остающихся жить. Но откуда у механизатора широкого профиля, всю жизнь проходившего с черными руками, эти благородство и красота черт? Папка лежал красивый, как князь или граф – словом, аристократ, который всю жизнь свою плоть лелеял и холил. И сквозь эту саму по себе впечатляющую красоту – красоту черт и линий – проступала еще одна, другая, уже не телесная. Это было лицо человека, избывшего вечную нужду (ничего, ничего теперь не надо!), вечную работу (отдыхайте, руки!), а главное – вечную вражду и войну и отдавшего свою душу миру, любви и свету.

Отпевальщицы, заходя в дом, с тихим благоговением роняли:

– Это не старик – старец…

Самый неприютный месяц осени – ноябрь. Земля, деревья, кусты – все, все черно от дождей. Люди идут в дом – проститься с папкой – и несут на ногах грязь…

Но уходил он от нас по белому снегу. Вдруг кто-то, УМЕЮЩИЙ ВСЕ, сделал так, что семнадцатого ноября выпал снег. И все стало бело и чисто: дорожка от крыльца дома до калитки, дорога до поворота на кладбище, дорога до самого кладбища… Вдруг вспомнилось, когда выносили гроб, как папкина сестра рассказывала:

– Бывало, зайду к вам, когда ты маленькая была, а Колька зыбку качает. Качает да поет:

Тары-бары-растабары,

Белы снеги выпадали…

Вот и несли мы его – по белому снегу…

Я смотрела на дорогое лицо и думала о том, что передо мной лежит не просто мой отец, а человек, всю жизнь себя отдававший. Его руками родное государство делало историю: побеждало врага, выполняло семилетки и пятилетки, создавало все, что только и есть вокруг. Не спорю, не спорю: отцу это тоже было надо – кормил семью. Но почему, почему он, создававший все, должен был всю жизнь обходиться минимумом? Минимумом еды и одежды? Минимумом жилой площади? Минимумом земли (ему дай волю, он бы такой огородище копал и убирал!)? И это еще не главное; главное в том, что его мало когда о чем спрашивали. Много он говорил только с Лукавым. И только в одном не было ему и его друзьям-товарищам ограничений: пей, сколько хочешь!..

Господи, зачем сейчас – об этом?.. Зачем – о земном? Ведь дальше…

А дальше лучше, наверное, не думать. Лучше довериться батюшке, умеющему провожать в последний путь. А мое дело – не закричать «нет», когда мужики поднимут крышку гроба, не упасть коленями на мерзлую землю, не забиться в истерике, но, превозмогая боль и муку, вымолвить главное слово, которое не успела сказать при жизни: «ПРОСТИ»… Прости за ВСЕ…

И еще одно чудо случилось в тот день: провожая папку, мама плакала так, как, наверное, давно уже не слышали кладбищенские ивы. «А куда ты ушел… на кого ты меня оставил… у детей своя жизнь… остаюсь одна-одиношенька…»

Дорога с кладбища домой. В дом, где уже не было – и никогда не будет – папки…

Поминки. «Давайте помянем хорошего человека… фронтовика… всю жизнь работал… всем помогал… никого не обижал»…

Потом перемыли полы и посуду, вынесли столы. После всех переживаний и двух бессонных ночей легли, наконец, спать. Конечно, сон не шел. Все думалось и думалось, вспоминалось и вспоминалось… А тут еще свет от уличной лампочки бьет в глаза через окно – забыли задернуть штору. Надо встать и задернуть.

Просто встать и задернуть, но для этого надо пройти через всю комнату. Через ее середину. Середину, на которой еще недавно стоял гроб. Страшно…

Но свет назойливо-равнодушно продолжал бить в глаза. И я встала и пошла. Через середину.

Что тут случилось! Вместо страха… вместо страха на меня полилось вдруг такое… Радость, восторг – слишком резкие, слишком грубые слова. Благодать? Когда я шла через середину комнаты, мне стало вдруг – благодатно. Как бывает только в церкви.

И означать это могло только одно: значит, папка посылал утешение уже ОТТУДА…

…Увы, – одно из чудес, которые произошли, оказалось обращенным. Когда на следующее лето я приехала домой, опять услышала: «Всю жизнь мучилась с ним… всю жизнь пропил…» Стало так больно!

Так больно, что я действительно заболела. Лежала, мучилась; ну как этого можно было не понять: в последние свои дни он пережил такие муки! И он от них не спрятался, не ушел в смерть раньше положенного срока – он принял их на себя, и все пережил, и был помилован, был прощен ТОЙ властью, выше которой нет… Как можно было этого не понять?

Или… или здесь все-таки совсем другое? Ужели и вправду:

Кто прощен, тот забыт.

Непрощенный вовек не разлюблен —

И душой не избыт,

И забвением не приголублен…

Ужели и вправду такое возможно?

И вдруг в сознании ли, в душе ли стало брезжить: а ведь папка сейчас меня бы не понял и не одобрил. Нет, не одобрил. Причина моей болезни – я сама; это мой эгоизм хочет, чтобы сейчас, когда один здесь, а другой ТАМ – встретились и помирились. Но, видно, срок этому еще не пришел. И мое дело – терпеливо ждать, а не судить.

И – жить дальше. А когда станет невмоготу, когда покажется вдруг, что жить стало нечем, вспомнить это: я у папки на руках, и он качает меня, как маленькую, и не плачет, но поет и поет эту незатейливую песенку:

Тары-бары-растабары,

Белы снеги выпадали…

И выпивают, и наливают опять… В перерывах между стаканами о чем-то там вспоминают, но мы к этим речам не прислушиваемся. Во-первых, потому, что, наученные матерями, были уверены: пьяный человек ничего хорошего сказать не может. Во-вторых, потому, что внимание рассеивалось от постоянного страха: не перешла ли пьянка ту опасную черту, когда из дома пора уже бежать?

Чаще всего вспоминаю папку, выпивающего с Лукавым.

Чай с богородскою травой

Сначала Татьяна кинулась к сестре.

– Марин, чего теперь делать-то?

Та смотрела на нее непонимающими глазами.

– В каком смысле? С чем делать-то?

– В каком-каком… том самом…

И без того большие (и красивые!) Маринкины глаза расплылись в пол-лица:

– Ты что – залетела?

Танька в ответ быстро-быстро закивала головой – язык онемел.

– Ну ты даешь…

Они сидели у Маринки на кухне. Маринка налила чаю, нарезала колбасы, сыра. Только кто бы их ел и пил? Но долго переживать сестра не могла. Не умела. Протянув многозначительное «та-а-к», она закинула ногу на ногу, запалила сигарету. Но тут же и потушила:

– Извини… тебе же дымом сейчас нельзя… Давай признавайся: он кто?

Татьяна опробовала язык:

– Да… с работы с нашей. С завода.

– Понятно. Ну а конкретней?

– Из соседнего цеха. Сборочного.

– И это все, что ты про него знаешь? А если не знаешь – как ты могла? Нет, ты, конечно, всегда была у нас немного чудная. Но уж тут-то… когда надо сто раз подумать…

Татьяна слушала правильные слова, а в голове уже стукнуло: зря пришла. В Маринкиной жизни все хорошо и ладно, а она тут… К матери надо. Кто ее и поймет, как не родная мать…

В субботу села на пригородный, и – вот она я, в родном селе, родном доме. Отец копался в огороде, мать стирала.

– О, Танька, – обрадовалась она. – Отец картошку копает, а собирать некому. Маринка хитрая – приедет со своим антилигентом, когда все будет убрано. Поможешь отцу?

Татьяна быстренько переоделась в старенькое, попила чаю – и на огород. Отец накопал уже прилично.

– Раньше по осени картошку убирали, а теперь в августе поспевает. Климат, что ли, поменялся?

Откуда Таньке знать про климат? Ей известно одно: хорошо на огороде! Это тебе не завод. Тут ни железного лязга машин, ни завываний сварочного аппарата, ни… женихов, с которыми неизвестно, как обходиться. Да она бы сроду никаких женихов и не завела – это Маринке, красавице, можно, а ей на что? Так ведь – сам подошел. На дне рождения у Юльки, подружки. Сначала все глядел, глядел на нее, потом на танец пригласил. Они так хорошо танцевали медленный танец. Он как-то бережно обнял ее за талию, а под конец… погладил по голове. Вот тут-то у нее в груди и дрогнуло… Никто никогда ее так не гладил! Даже мать. Даже в детстве. А тут этот Вальдемар… Володька, конечно, но все почему-то его Вальдемаром зовут. И вот провел он рукой по ее голове, ну, голова-то и закружилась.

Потом он ее домой, то есть на квартиру, провожал, стихи какие-то читал, смеялся, и она, дура, смеялась. Ей, дуре, отчего-то так хорошо было. Отчего-то казалось, что у нее новая жизнь начинается. У всех ее ровесниц она давно началась, а у нее только сейчас. С опозданием…

Хозяйки дома не было, уехала на дачу. Володька-Вальдемар дурашливо спросил:

– Может, на чашку чая пригласишь?

Она, не узнавая себя, расхрабрилась:

– А и приглашу!

Чай они не пили. Потому что Володька этот Вальдемар тут же потащил ее на диван. И она, помня его ласковую руку, не нашла в себе сил сопротивляться. Только мелькнуло в голове: подружки-то ее уже давно…

– О, пол-огорода управили! Перекур, дочь. Пошли-ка щей похлебаем. Заработали мы по тарелке щей?

За обедом она сидела тихая. Мать заметила это и, когда отец ушел на веранду, встревоженно спросила:

– Ты какая-то не такая нынче. Ты чего?

– Мам, я хочу тебе сказать… хочу спросить…

Лицо у матери сразу построжело:

– Да говори скорей, говори толком!

Татьяна покаянно смотрела в пол. Что ей сказать? Про танец? Про руку на голове? Это все не «толком», а «толком» – хоть режь – у нее не получится.

Мать догадалась сама.

– Та-а-к… Он кто? С работы? Жениться не собирается? Я поеду к директору. Мы еще поглядим, кто кого!

– Ма-а-м… Зачем же воевать-то? Разве войной чего хорошего добьешься?

– Ух, какая она добрая! Ты у нас всегда с чудинкой была! Маринка, бывало, обидчикам сама сдачу давала, а ты прибежишь в слезах, успокоить не могу…

У Таньки и сейчас слезы капали на подол старого платья.

– Вот-вот, опять понять не можешь, как это могут люди друг дружку обижать… Ты, может, рожать собираешься, безотцовщину разводить? А ты не видишь, что мы с отцом уже старики? Чем мы тебе поможем? Маринка замужем и то рожать не торопится. Жизнь-то вон какая пошла: у одних денег куры не клюют, а другим хлеба купить не на что.

И ушла от стола, загремела на кухне посудой.

Танька осталась одна. Совсем одна, на всем белом свете… Тихонько вытерла слезы, поднялась с табуретки. Вышла наружу и пошла вдоль улицы, сама не зная куда.

Воевать… С ним повоюешь! Он, когда она ему все сказала (в автобусе ехали вместе на работу), заявил прямо: «Деревня ты деревня… Денег я тебе дам. К какому врачу идти, у подружек спросишь. И… до свидания! Точнее – прощай!» Она смотрела на его руку, держащуюся за поручень, и думала: а рука-то была добрая… ласковая была рука…

Танька шла и шла, изо всех сил стараясь заглушить точившую душу боль-тоску. Вот и мать не захотела ее пожалеть. И… разве она не права? Зарплатешка у нее не бог весть какая. С квартиры хозяйка сгонит. И куда ей, как не к отцу-матери? Слушай, мать, пересуды, гляди людям в глаза…

У крайнего на порядке дома – дальше уж начиналось поле – стояла бабка. Танька с трудом вспомнила имя: баба Вера. Стояла, будто ее ждала. И Танька невольно остановилась.

– Редко кто до меня теперь доходит. Но раз дошла – заходи. Чайку попьем, побалакаем.

Татьяна, как во сне (все равно никому не нужна!), прошла в дом вслед за хозяйкой. Та сразу ушла за кухонную занавеску, принялась греметь посудой, а она плюхнулась на сундук, стоявший у самого порога. Вообще, все в доме было, как в старину: на окнах – герань, а не модный ныне долларовый цветок, кровать застлана белым пикейным одеялом, украшена выбитым подзором. И у них так было, когда Танька бегала в школу. Вот сундука не было, сундук – это уж совсем древность. Икон тоже не было, а у бабы Веры в переднем углу – Божья Матерь с Младенцем на руках и какой-то благостный старичок-святой. И так уж хорошо этот старичок смотрит: вроде строго, но не осуждаючи, а как бы сочувствуя и понимая твою беду…

– Нечего у порога сидеть, давай к столу, – распорядилась вышедшая из-за занавески хозяйка. Поставила на стол чайник, чашки, тарелку с печеньем и конфетами.

Танька, опять как во сне, прошла к столу, села на табуретку. Молча взяла налитый хозяйкой чай, отхлебнула, и… слезы опять закапали ей на платье. И баба Вера опять повторила:

– Раз дошла до меня – рассказывай. Не бойся – никто не услышит, никому не расскажу.

И Танька, не вытирая слез, только изредка взглядывая зачем-то на старичка в переднем углу (смотреть на Богородицу она робела), вывернула себя наизнанку. И замерла, в ожидании суровых и справедливых слов осуждения. А баба Вера с ними не спешила.

– Слезы-то вытирай да берись за чашку.

– Баб Вер, до чая ли мне. Я ведь…

Танька глянула на старичка и, комкая душу, сжимая и выкручивая ее, как стираную тряпку, выдохнула:

– Я ведь, получается, согрешила. И нет мне оправдания.

В глазах старухи, против всех ожиданий, мелькнул веселый огонек:

– Это как нет?

Чудная бабка (вот ведь и бабки могут быть чудными…) помолчала немного, еще раз повторила: «Это как нет?» – и еще более весело закончила:

– Оно, дитя-то, и будет тебе оправданием.

Танька сидела, оглушенная. Что сказала эта почти забытая ею, а может, и всем селом старуха? Старухи обычно осуждают, им только дай повод, сейчас начнут: вот в наше-то время… а теперича…

– Баб Вер, но ведь это… чтобы дитя… нельзя. Невозможно.

– Это почему ж?

– Ну, в городе никому до меня дела нет. А в селе все осудят. Каково будет матери, отцу…

– Это хорошо, что ты про них думаешь. Молодец. Только бывают в жизни события, на которые ни у кого разрешения спрашивать не надо. Только у себя. Сама-то ты как думаешь?

Старуха внимательно на нее поглядела:

– И не говори ничего, все и так понятно. Ясное дело: из города тебе придется вернуться к отцу-матери. Люди первое время почешут языки, потреплют твое имечко. Тут надо потерпеть. Ну, ради такого дела и потерпеть можно.

Бабка опять помолчала. И опять улыбнулась:

– Ради дитя-то можно и потерпеть. Ну вот все и обсудили. Давай-ка, берись за чай.

Татьяна послушно взяла чашку. Горло и вправду пересохло, теперь чай пился легко. Баба Вера тоже попивала чаек и приговаривала:

– Ты думала, с бедой ко мне пришла. А ты пришла с радостью. Раньше бабы по десятку рожали, и ничего, всех на ноги поднимали. А теперь… Боятся – не прокормят, не оденут дитя, как положено. А разве об этом думать надо?

– А о чем, баб Вер?

– Я старуха темная, малограмотная. Но думаю вот что… Ты сейчас шла ко мне, видела: изба моя на отшибе стоит. А еще не так давно она была приторочена к улице ровным рядком домов. Ни одного пропуска не было! И в каждом доме – ребятишки. Не как раньше, не по десятку, но двое-трое – это уж обязательно. А теперь? Эдак дальше пойдет – что от нашей державы останется?

Вздохнула:

– Вот какую политинформацию я тебе устроила. Не хотела спрашивать, да, пожалуй, все же спрошу: отец-то… знает? Не твой, а – его.

Тяжелее всего было отвечать на этот вопрос. Татьяна едва выдохнула:

– Знает, да… знать ничего не хочет.

– Ты погоди, погоди… Если уж не совсем дурак, если не без сердца, родная кровь – она себя окажет.

Баба Вера задумалась, словно хотела, да не могла о чем-то рассказать. Все же решилась:

– Раз уж ты ко мне пришла… Слушай. Моя мама тоже без отца росла. Не потому, что он семью оставил, а потому, что угнали его, куда Макар телят не гонял. Про раскулачивание-то в школе проходили?

– Нам больше про героическое рассказывали.

– Про героическое тоже надо, и даже допрежь всего, но и горького забывать не след. Так вот, сослали маминого отца на Колыму. Он работяга страшенный был, скотины много держал, землю обрабатывал, да не как-нибудь, а плуги да бороны, сеялки-веялки завел. Вот у него все это и отобрали, а самого – на Колыму. Десять лет без права переписки. Потом еще за что-то надбавили. И вернулся он с чужбинушки только через пятнадцать лет. И не домой, а на родину женщины, на которой в далеких краях женился. Я думаю, на него за это и обижаться не надо: он уже знал, что дома у него нет – конфисковали, жена, бабушка моя, от всех переживаний захворала и умерла. И вот через пятнадцать-то лет маме моей, к тому времени уже замужней женщине, приходит письмо: так и так, дочка, пишет твой отец, если не держишь на меня обиды – приезжай, свидимся. И адрес… Мама недолго собиралась, поехала. Потом рассказывала нам, детям: «Пришла по нужному адресу, отца нет – на работе. Сидим мы с этой женщиной, новой женой отца, ждем. И вот за окном раздаются шаги. Она говорит: „Он идет“. А я спокойно так, но уверенно: „Нет, не он“. Опять шаги. Я опять: „Нет, не он“. И вдруг… Частые такие, быстрые шаги послышались за окном. Меня как кипятком обдало: он! Заходит в дом мужчина. Я встаю навстречу, а ноги подгибаются. И подхватывает меня родной батюшка, которого я ни разу в жизни не видела – родилась уже после того, как его забрали, – на руки»… А, Танюш? Это как: ни разу отца не видала – и узнала по шагам?! Вот она какая, родная кровь. Вот как себя оказывает.

И опять Татьяна была потрясена. Господи… В селе родилась, выросла, школу окончила, а только сейчас… это сколько же пережили люди… а она не знает, как свою беду перемочь… да и беду ли, если верить бабе Вере…

А та уж улыбалась снова:

– Э-э, а про чай-то мы с тобой опять забыли! Ну-ка, давай с конфеткой. Я нонешних шоколадных не люблю, больше карамельки жалую. Как, вкусно?

– Вкусно. Только не пойму, чем вы его заварили?

– Невдогад? А чабрецом. Его еще богородской травкой зовут. Этот чаек и для тела пользителен, и мысли от накипи очищает. А за ними и душу…

Домой Татьяна шла уже потемну. Мигали звездочки на темном и теплом, еще летнем, небе, легкий ветерок гладил лицо и руки. И жило-расцветало в ней чувство: то, что зародилось внутри нее – чудо. Благодаря этому чуду она уже никогда не будет на этой земле одна. Как это много! Как хорошо это знать! И разве можно после этого его не сберечь?!

У дома стояла мать.

– Господи, ты куда пропала-то? Мы с отцом ждем, ждем… Мы чего надумали-то: может, тебе никуда и уезжать не надо?..

Амброзия

…И вот когда она, в десятый раз услышав биение сердца будущего человечка, когда – в десятый раз! – подготовилась к встрече с ним, когда их сердца, казалось, уже начали перекликаться, но оно, маленькое, такое желанное и долгожданное, опять остановилось перед тем, как объявиться на этот свет, а лучший врач-гинеколог района только развела руками: «Это необъяснимо!», и она вернулась домой, заново узнавая родные стены, окна, любимую оранжевую клеенку на обеденном столе, и в десятый раз услышала: «Да какая ты женщина, если не можешь родить мне ребенка?» – тогда она сказала:

– Давай возьмем малыша из детдома.

Целую неделю муж пил и куролесил; охочие до чужих мелодрам соседки передавали: вчера ночевал у Верки, а позавчера у Надьки… а сегодня… Сегодня и вовсе привел очередную пассию домой, и она, бессонно глядя в потолок, слушала доносящиеся из соседней комнаты сдавленные стоны и скрип кровати, повторяя бесчисленное количество раз: как больно в марте тает снег… как больно… Но, когда она поднялась и стала собираться, чтобы уйти из дома, он непонятным образом учуял это и холодно сказал той, другой: «Вали отсюда». Темная тень мелькнула в проеме двери…

Согрев чайник, она позвала мужа к столу. Упрямо не глядя на нее, он сел напротив. И она сказала опять:

– Давай возьмем ребеночка из детдома.

Алексей поднял на нее чужие, замороженные глаза, а потом вдруг вскочил, вытащил из брюк новый кожаный ремень и принялся охаживать ее по враз согнувшейся спине, по рукам…

Сестра на другой день возмущалась:

– Ты дура, чё ли? Двадцатый век к концу, социализм пережили, до коммунизма не дожили, но это ведь какое-то средневековье! Я бы в милицию пошла.

Зима все-таки отпустила свои скрепы, и снег растаял. Она выходила во двор и, кажется, не дышала – пила губами потеплевший, влажный воздух. Однажды он остановился рядом (а то все мимо, мимо…) и, преодолевая себя, сказал:

– Ладно. Давай возьмем.

И появилась в их доме девочка Ася. Она, мама, быстро, словно это было ей не впервой, научилась пеленать, варить жиденькую манную кашку, вскакивать ночами от малейшего шороха из детской кроватки. Муж опять ходил мимо, смотрел со стороны. Но однажды, когда она в очередной раз собирала девочку на прогулку, не удержался от замечания:

– Кто так ребенка кутает? Ребенок должен дышать! Всем телом!

У нее дрогнуло сердце…

Девочка выросла в красивую кареглазую девушку. Настолько красивую, что отцу снова пришлось вмешаться. На этот раз свои слова он адресовал прямо дочери:

– Ты от парней держись-ка подальше. Успеешь еще, нагуляешься.

У нее, матери, опять дрогнуло сердце…

Хотя совет – знала она – был бесполезный.

Почему она сама выбрала его, Алексея?

…Он пошел провожать ее с танцев, из клуба. Конечно, незамужние ровесницы обзавидовались: парень только что из армии, крепок и строен, шаг печатает еще по-военному… Но он не говорил ей никаких значительных слов, не выказывал особых знаков внимания. Они просто шли рядом. И каждый – сам по себе. Отчего же она не свернула с дороги к своей калитке, когда проходили мимо? И пошла вместе с ним дальше, как будто кто-то невидимый вел ее за руку?

Предчувствие. У нее было предчувствие своей судьбы…

Вышли за село. Кончились последние избы. Остались только дорога и небо. И где-то глубоко внутри, в душевной беспредельности, опять замаячила догадка: теперь ей всю жизнь качаться на этих качелях – между землей и небом…

Обочь дороги стоял стог соломы.

– Посидим? – спросил он.

– Посидим, – эхом откликнулась она.

Наверное, именно в эту минуту ей стало уже не смутно, а отчетливо понятно: они уже не каждый сам по себе. Даже он этого еще не знал, а она – знала. И не стала убирать руку, когда он положил ей ее на плечо…

Мама тоже хотела ее предостеречь. И уберечь. «Глупости, – сказала она. – Все, что ты навыдумывала и наобъясняла – всего лишь глупости. Просто ты не хочешь отдать себе отчета в том, что делаешь не самый удачный выбор. Вопрос – почему?»

Мама тоже была учительницей, мысли формулировала кратко и предельно точно. Алена так еще не умела; она опять залепетала про душевную беспредельность, про чью-то (чью?) подсказку и смутные свои догадки, на что мать уже раздраженно махнула рукой: «Твоя жизнь – ты и распоряжайся ею».

И она распорядилась…

У древних греков – рок, у восточных народов – карма. У нас – судьба…

Они пытались обсудить все это с подружкой, к которой Алена поехала в город, когда мамино предостережение сбылось: Алексея арестовали прямо на свадьбе. Их собственной.

Все произошло быстро и просто: в дом зашли два милиционера: «Кто здесь Газелин?» – «Я Газелин». Вошедшие недоуменно переглянулись: уводить арестованных из-под венца им еще не приходилось. Еще больше удивилась она, невеста. Но жених сказал: «Все правильно. Рано или поздно… Прости, что сейчас»…

На другой день им разрешили свидание. Недолгое, всего на несколько минут. Он успел только сказать, что перед демобилизацией ударил старшего по званию. По лицу. «За что?» – «Это долго объяснять… Когда-нибудь потом…»

Для выяснения обстоятельств дела и судебного разбирательства его увезли к месту службы – на Дальний Восток. А она, не в силах слушать мамины вздохи и упреки («говорила тебе, говорила?»), поехала к подружке.

С Кирой они вместе учились в институте, но если подруга осталась в городе, устроившись работать корректором в областную газету, то она уехала учительствовать в село. Кира с этого и начала:

– В первый раз ты сошла с ума, когда в деревню вернулась неизвестно зачем и почему, хотя была прекрасная возможность устроиться в городе. Что – я не помню, как за тобой ухаживал Веня Урванцев? Хороший парень был, и квартиру родители ему к тому времени успели купить. Нет, ее чувство долга одолело. И еще что-то, менее определенное. Я помню твои туманные объяснения: хочу раствориться в лугах и лесах… хочу, где много неба… Ну ладно, получила луга и небо… Замуж-то зачем надо было выходить? А теперь она к нему еще и в зону собралась. Это уж совсем ни в какие ворота!

Алена затем и приехала к Кире, чтобы опробовать на ней свое решение. Кирка всегда говорила, что думала. Без всякого тумана. Она ей доверяла.

– Кир, но разве жена не должна следовать за мужем, как ниточка за иголочкой?

– Ты правильно сказала: за мужем! Он тебе мужем стать успел?! Ты своей женой его почувствовать успела?! Со свадьбы увели! Это, знаешь, надо умудриться – создать такую ситуацию. Лично я бы такого не простила. Лично я…

Кирка остановилась, чтобы прикурить новую сигарету, потом продолжила:

– Лично я один раз обожглась – и с тех пор умная стала. Теперь я своего мужика заводить ни за что не стану. А чужого дальше кухни не пущу. Ну, еще в спальню – когда этого захочется мне. И – ненадолго. А ты? Мало того, что добровольно сунула голову в хомут семейной жизни, так еще и в зону к нему собралась! Декабристка! Это, знаешь, уже верх безумия! Вспомни – ты стихи когда-то писала. Хорошие стихи. Вот – твоя судьба.

– Так я их и сейчас пишу.

– Да ты что?! Тогда вообще ничего не понятно. Чтобы писать, надо иметь письменный стол. Свободное от всякой обязаловки время. Свободной надо быть, свободной!

Кира продолжала говорить, а она уже перестала слышать, потому что провалилась в себя…

Кажется, она знала об этом еще до своего появления на свет – то, что ей всю жизнь придется искать и находить слова, которые будут помогать людям жить. Но при условии, что ничего в своей жизни она менять не будет: чтобы облегчить чью-то ношу, она должна узнать ее тяжесть. Радости и печали, боль и страдания – всего в ее жизни будет много, и все – через сердце… Поймет ли Кира, если до сих пор не поняла?

Но главное даже не это. Главное – сон, который приснился ей накануне. Во сне она увидела Алексея: он лежал на каком-то жестком топчане (она, кажется, собственной спиной почувствовала эту жесткость) в неудобном положении и не мог повернуться, чтобы лечь как-то по-другому. У него, сильного мужчины, на лице было страдание… Зачем же она медлит?!

– Кир, спасибо тебе. Ты помогла мне пройти дорогу сомнений до конца. Я побежала…

– Куда?!

– Туда. К нему… Без рассуждений, все равно, я выпью горькое вино…

Подружка смотрела на нее изумленно.

Да-а-льный Восток, Да-а-льный Восток… – стучали колоса. И до сих пор перед глазами комната с лимонными занавесками, через которые бьет утреннее солнце. Свиданка – так называлось это…

Они проснулись (так уж распорядилась судьба) после первой брачной ночи. Он смотрел на нее удивленными глазами: «Не верил, что приедешь. И сейчас не совсем верю». «Потрогай – убедишься», – улыбнулась она. И потом счастливо добавила: «И вся – твоя»…

В ответ на этот ее счастливый голос он опять потянулся к ней, но она тихонько отстранила его рукой:

– Теперь давай рассказывай – за что?

– За дело, – не стал на этот раз медлить с ответом Алексей. – Я ведь и вправду ударил старшего по званию.

– Но почему?

– Сам не знаю. Он сделал мне замечание по поводу одежды. И если бы этим ограничился. А он взялся поправлять мне воротничок. Чужие руки почувствовал на своей шее – и…

Она осталась в недоумении: ну и что? Человек участие к тебе проявил, даже заботу… за это надо благодарить… Муж принялся объяснять: во время боев на Даманском их рота пошла в атаку на китайцев; закончилось все рукопашным боем, в один из моментов которого он, Алексей, почувствовал, как его горло обхватили чужие, холодные руки…

– Знаешь, с тех пор я чужих прикосновений не выношу.

– Ты об этом сказал на суде?

– Никогда и никому об этом я говорить не буду. Ты поняла?

В голосе мужа, доселе спокойном, зазвучали грозовые нотки. Но она и без них поняла в ту минуту многое. Поняла, какой непростой характер у человека, с которым связала свою судьбу. Как трудно придется ей в начавшейся семейной жизни. Может, Кира была права? Может, и вправду сбежать, пока не поздно?!

Поздно, поздно… уже успела полюбить… вот такого – взрывного и противоречивого, горделивого и упрямого. Ну каждый ли сделает это: тогда, на Даманском, Алексей был так сильно контужен, что в медчасти выдали ему справку об инвалидности, которую он потом сжег. «Почему?» – опять спрашивала она. «Еще чего – чтобы меня инвалидом считали?!»

Жизнь шла своим чередом (он работал на лесоповале, ее взяли в местную школу), и параллельно ей шла другая, никому невидимая работа – ее строчки. Они всплывали поверх всего, что называлось жизнью, оставляя только слабое воспоминание об испытанном и прошедшем, наполненные уже каким-то новым смыслом и светом, и этот свет, этот смысл были куда важнее и значительнее того, что приходилось переживать. Как получалось все это? Бог весть… Твердо и четко она знала только одно: без этого света слово будет бессильно, оно и ей самой не сможет помочь, не то что другим. Не потому ли и выдохнула однажды едва ли не кощунственное: о Господи, наполни душу светом или возьми – назад…

В родные края они вернулись через четыре года. Алена опять пошла в школу, Алексей работал в колхозных мехмастерских. А потом вдруг круто поменял жизнь: накупил книжек по пчеловодству, завел сначала два, потом четыре улья. Оказалось, кстати: когда страну залихорадило от перестройки и в колхозе перерезали скот за какие-то никому не понятные долги, а потом распродали в частные руки технику, а потом стали думать: как жить дальше, – кому-то из руководителей пришла в голову мысль завести пасеку. Уже не колхозную, уже… впрочем, названия хозяйства менялись едва ли не каждый год. Новое дело Алексею и поручили, и он не отказался: сорок ульев – это уже не мелочь, это работенка всерьез.

Домой он заходил, только чтобы поесть. Зимой – еще и поспать, потому что в теплое время года сутками пропадал в поле, на пасеке. Бабы шептались: и не один пропадает… Аленка же – как не видит…

Ей, жене, он твердил одно: без детей семья – не семья.

Два выкидыша у нее случились еще на Дальнем Востоке, и здесь происходило то же самое. Врачи разводили руками, она мучилась сознанием своей вины, пока… пока в доме не появилась Ася.

Пришел срок, когда маленькая девочка произнесла слово «папа». А однажды Алена пришла с уроков и увидела такую картину: отец держит дочку на коленях, а та с серьезным-пресерьезным видом поит его чаем с ложечки, и он вытягивает губы, чтобы капли на дочку не пролились, не обожгли ей коленочки, и вид у него довольный-довольнехонький, прямо счастливый…

Потом пришло время выросшую дочь провожать. Она, мать, ходила по дому, собирая и не находя нужные вещи, вытирая украдкой слезы, взглядывая на Асю потерянными глазами. Растили, любили, холили – и вот…

– Мам, ты чего? Я писать буду. По телефону будем разговаривать. Ты же сама говорила: надо в институт.

Конечно, говорила. Но не думала, что расставаться будет так тяжело…

Украдкой от дочери подошла к Владимирской иконе Божией Матери. Долго стояла, глядя на объятие Матери и Сына. Ни о чем, кажется, не думала, ничего не просила. Но вдруг пришла мысль-озарение: а ведь Она тоже отдала Его миру. На крестные муки отдала. А она отдает – для счастливой жизни.

Ну не глупо ли лить при этом слезы?..

С отъездом дочери образовалось много времени. Дел, конечно, меньше не стало (ну и что, что учительница, а корову, раз в селе живешь, надо держать, поросенка – тоже, курочек – обязательно, а еще огород…), но голове стало свободней. Объясняла детям новый урок, доила корову Марту, делала месиво поросенку, полола грядки… и параллельно вершила другую работу. Ловила себя на мысли: вот, совсем по-крестьянски выражаться стала. Те говорят: «Вывершен стог», а у нее – вывершено стихотворение. Доведено до конца, значит; отдельные строчки, которые нечаянно находились междурядьями огурцов и лука, выпадали из яслей коровы, вместе с июльскими ливнями стекали с крыши или каплями падали с веток промокших вишен – укладывались в строфу, строфа – в стихотворение, и она вдруг обнаруживала (чувствовала сердцем?), что от этого образовавшегося целого начинает идти долгожданное свечение. Значит, все. Значит, пора искать другие строчки для другого стихотворения. Со стороны кажется: чего проще? Нагибайся да подбирай. Но это – со стороны, когда неведомо, каким образом…

– Ален, не слышишь – телефон звонит?

Она и вправду не слышала, уйдя в свои мысли. Бегом побежала к буфету, взяла трубку. Голос прозвучал не дочкин, чужой:

– Это комендант общежития с вами говорит. Родители, вы бы навестили дочь-то. Да пеленки-распашонки начинайте закупать и все, что в таком случае положено.

Она застыла, как соляной столб, не догадываясь задать необходимые вопросы. На том конце провода устали ждать, и вскоре ухо стали резать пустые телефонные гудки…

Муж уснул за полночь, а она до утра глаз не сомкнула. Почему ничего не говорила?! Они бы приехали, увидели, предостерегли…

Предостерегли… Разве ее маме в свое время это удалось? Почему же должно удаться ей? У дочери началась своя жизнь, своя судьба. Их дело – помочь или не помочь.

А утром… Таким она не видела мужа давно: злой, взъерошенный, нетерпимый.

– Зима на носу, а у нас весь огород в бурьяне. Мы заняты. Мы ду-у-маем. Черт с ним, с огородом…

Она несла на стол геркулесовую кашу, а он уже вернулся с улицы, после обхода их теперь уже небольшого хозяйства: полтора десятка кур и пять соток огорода – все, что они оставили, почувствовав возраст.

Долго смотрел на тарелку с кашей и взорвался опять:

– Ты когда мыла тарелку – на прошлой неделе?

Выпасть из реальности… Она не делала этого давно (не давал повода), но сейчас придется. Выпасть из реальности, чтобы не дать себе обжечься. Он ведь еще чего-нибудь скажет – еще более обжигающее. Вот:

– Есть такая трава – амброзия. Никому никакой пользы от нее – а зачем-то растет. Ты не объяснишь – зачем?

А вот теперь главное – промолчать. И сделать маленькое такое, изобретенное ею самой упражнение: вдох – выдох. Вдохнуть боль – выдохнуть любовь. Когда она рассказала о своем изобретении Кире (время от времени они встречаются с подружкой юности в городе), та изумленно спросила:

– Ты что – мазохистка? Этого нельзя понять и принять. Это невозможно сделать. Как ты все это объяснишь?

– Есть вещи, которые надо делать не с помощью ума. Ум – не самый надежный помощник в решении трудных вопросов.

– Господи, какой же самый надежный?

– Ты и сама знаешь – сердце.

Вот и сейчас: вдохнуть – выдохнуть…

За окошком и впрямь пошел снег – первый в этом году. В голове тотчас возникли строчки:

Снег, и мы беседуем вдвоем,

Как нам одолеть большую зиму…

Строчки не ее, чужие, хотя… почему чужие? По большому счету, авторство не имеет значения. Потому что все лучшие строчки, когда-либо написанные людьми, хранятся в одной небесной копилке, из которой их кто-то достает и подает нуждающемуся в трудную минуту.

– Как ты думаешь… – выдохнула она для начала.

– Думать – это твоя прерогатива. А я не думаю, я знаю: надо ехать в город и забирать их сюда. Асю и…

Она оставила ложку и смотрела него, смотрела…

– Опять думаешь? – усмехнулся он. – И о чем же на этот раз?

– Думаю, какое это красивое слово – амброзия. Сколько в нем гласных… и как легко они складываются в согласие…

Насупленные брови мужа, однако, никак не хотели выравниваться; она опять сделала вдох… и вдруг:

– Ален, а давай обвенчаемся?

И она почему-то не удивилась. Но спросила:

– Зачем?

– Чтобы нам с тобой и ТАМ быть вместе.

И опять она посмотрела за окно: белый снег по-прежнему падал на черную землю. Белое, черное – только два цвета. А в душе вдруг вспыхнуло разноцветное полымя.

Как удивительно… Мы не знали конец, мы не знали начало, когда судьбы связали единым узлом…

Но все сошлось. Все узналось. Узналось, может быть, самое главное: она никогда не выдержала бы груза, предложенного судьбой, если бы не поняла, в конце концов, вот это:

Ты не здесь и не там, не за тысячу верст,

Не вчера, не сегодня, не завтра,

Но, однако, Ты есть…

И что с того, что Его нельзя увидеть и сделать шага навстречу? Пока – и не надо. Пока достаточно того, что горит семицветною радугой день и от слов пламенеет бумага…

Чужой

Он не знал, откуда пришел. О чем и сказал матери, когда вошел в сознательный возраст и понял, что у него нет, как у других сверстников, отца. Провал и темнота – вот что чувствовал Ким, когда задумывался о своем происхождении.

– Да какая темнота, – не согласилась мать. – Был у тебя отец, был.

Путаясь и запинаясь, она принялась рассказывать ему о том, как уезжала из родного села на заработки на шахты (родной дядька, материн брат, уговорил), ну и познакомилась там с парнем. Он работал под землей, она – наверху, выдавала каски и лампы шахтерам. Поначалу здорово робела – чужая земля, чужие люди, а тут вдруг раз – подошел парень, да так хорошо улыбнулся, что у нее сердце затрепетало, отозвалось на ту улыбку теплой, возникшей где-то глубоко внутри (у сердца?) волной.

– Ну и где же он теперь? – отважился на другой (начал выяснять – так уж до конца) вопрос сынуля.

– Да кто ж его знает… Приехала однажды на шахту дивчина – черноброва да гарна, и оказалось, что она его невестой была. После этого он только разок ко мне и подошел. Прости, мол. Собралась я да и вернулась обратно. В родной колхоз.

Мамка глядела в окно, но Ким все равно заметил, что глаза у нее на мокром месте. Ну и чего человека донимать…

И все-таки когда он окончил восемь классов и поступил в педучилище, заявил матери:

– Хочу на ту шахту съездить. На него поглядеть.

Мамка поняла, о ком речь, и в глазах ее возник вопрос: зачем? Но вслух его произносить она не стала. Сказала только: лет-то сколько прошло… дядьки уже и в живых нет, а детки его Кима никогда не видели и, стало быть, не узнают.

– А зачем мне надо, чтобы узнали? Пустят переночевать – и ладно.

На родной станции сел на поезд, вышел в Макеевке. Дальние родственники, доселе ни разу не видевшие его, приняли тем не менее хорошо. Правда, когда узнали, зачем он приехал, только руками развели:

– Э-э, друг… Там большая семья. Куча детей. Жинка шибко боевая…

Но он все-таки пошел. Увидел: сидит во дворе, на бревнышке, широкоплечий плотный мужчина, задумчиво покуривает папироску. Ким уже за щеколду калитки взялся, но тут из сеней раздался женский голос:

– Мыкола, подь сюды.

Мужчина нехотя поднялся, а он подумал: «И впрямь – зачем я в их жизни объявляться буду?..»

Так ничего та поездка и не прояснила. Разве что одно: как была у него одна только мамка, так и будет.

И тогда он перестал об этом думать – откуда пришел.

Учитель рисования – такая ему светила профессия после окончания педучилища. Мать радовалась: в тепле, чистоте, среди умных людей…

Но в его сознании и миропонимании уже случился переворот. За время учебы (это тебе не школа) хлебнул вольницы, пристрастился читать разные книжки. Пристрастился – чего греха таить – выпивать. Часто было не на что, но иногда они с Колькой Чепурновым сбрасывались на бутылку «Солнцедара» и шли на речку, выпивали и закусывали уведенным из столовки хлебом. Чтобы было не так пресно – прикусывали кисленький щавель, его на приречном лугу много росло. Пили не до угару, а только чтобы свободней было о самостоятельной жизни говорить, которая – вот она – совсем скоро.

– В школу идти? Да ну ее, эту нудь.

– А куда? – спрашивал долговязый, с усыпанным веснушками лицом Колька.

– Черт ее знает.

Ким чувствовал, что взял от своего преподавателя все, что мог взять. Хотелось бы больше, но больше тот дать не мог. Эх, поучиться бы еще в Москве… Да разве содержать их матерям будет под силу? Они и здесь-то – из последних сил…

С работой все получилось неожиданно просто: когда он приехал на последние каникулы домой, председатель колхоза предложил:

– Плакаты, диаграммы, лозунги. Афиши в клуб. Пойдешь?

Он хотел поначалу отказаться – думалось-то, мечталось о другом, но потом, поразмысливши, согласился. Зарплату председатель обещал не сказать чтобы большую, но топку на зиму на те деньги купить было можно. А поднакопивши, и обновки справить. Тем более что пришла пора влюбиться.

С Ниночкой они жили рядом, и доселе он ее только как соседку и воспринимал. Вечно в домашних заботах (детей в семье было много), вечно недочесанная, одетая кое-как. А тут увидел ее на танцах принарядившуюся: щеки пылают, глаза искры мечут – будущая рембрандтовская женщина…

Домой – соседи же – пошли вместе. Аким решился взять Ниночку за руку. А у калитки так и вовсе осмелел – полез целоваться. Ниночка решительно отстранилась:

– Ты чё, Ким. Я мечтаю… ну, пусть он будет хотя бы городской.

На этом бы и остановилась. Нет, пошла дальше:

– Ты мало того что не городской. Ты хоть и нашенский, а все равно какой-то чужой. Не работаешь, например, а только рисуешь.

И тогда ему стало ясно: мало того что он не знает, откуда пришел, он еще всегда будет жить один. Один с таким именем на селе. Один по судьбе…

Мать назвала его Акимом – в честь своего отца, не вернувшегося с войны. Но кого сейчас так называют? В школе его быстро переделали в Кима, и мать со временем тоже привыкла так называть…

Одиночкой-затворником после отставки, которую ему дала Нинка, он, конечно, не стал; когда жизнь круто поменяется и ему придется зарабатывать на жизнь уже на городском рынке, девахи-оторвы будут появляться в его жизни одна за другой, но никто не задержится с ним надолго. Одна, самая умная, сказала прямо: «Все у тебя как-то зыбко, ненадежно… Нынче картину удалось продать, а завтра?»

Получив очередное подтверждение догадке – один по судьбе, – Ким только яростнее налег на работу. Еще в колхозный период своей творческой жизни, положив однажды перед собой ватманский лист бумаги с тем, чтобы изображать очередную диаграмму, он принялся вдруг набрасывать женский портрет: барышня в шляпке, вполоборота к зрителю, глаза не горят, а лампадно светятся и как бы о чем-то вопрошают… Чего нет в жизни – пусть будет в картинах. Хотя бы здесь – пусть дышат духами и туманами…

С тех пор так и повелось: то диаграммы и графики, то – женские портреты. Так что когда колхозы приказали долго жить, он уже знал, что и в начавшейся новой, странной жизни не пропадет. Жить будет в селе, картины на продажу возить в город.

Пошел на пилораму, выпросил у школьного еще товарища дощечек. «Бери, скоро брать будет нечего», – равнодушно сказал Витек. Из дощечек он мастерил рамки. Краски и холст покупал. Народу надо было «покрасивше» – и он рисовал натюрморты с красивой посудой, сирень в вазе, сирень, заглядывающую в окно… Сам про себя он пренебрежительно называл эти картины «открытками». И однажды взял и срисовал с листа из цветного журнала церковь Покрова на Нерли. Картину никто не брал, народ шел мимо. «Ничего, ничего, дождусь своего покупателя. Сколько можно им потакать»…

Но даже цветы стали брать уже неохотно. Народ сидел без денег. Потом появились богатенькие – в малиновых пиджаках, с золотыми цепями на волосатой груди. Этим – большие полотна подавай. И какие там барышни в шляпках – надо, чтобы бабы были почти неодетые, а лучше всего – нагишом…

Однажды рядом остановилась молодая женщина. Поднял глаза – Ниночка. Он знал, что она уже давно живет в городе, но встретиться не получалось. И вот…

– Ой, Ким… Как хорошо-то…

– Что хорошо? Что встретились?

– Рисуешь хорошо. Особенно вот эта…

Ниночка глядела на «открытку»: посреди озера остров, на нем тоненькая рябинка, а с берега тянет к ней руки-ветви кряжистый дуб.

– Как живешь-то? – вроде бы равнодушно поинтересовался он.

– Да так…

Стояла, глядела с грустинкой.

– Раз нравится – бери.

Она полезла в сумочку за деньгами.

– Бери, я сказал. Дарю.

– Ой, Ким…

И поцеловала. Быстро так. Словно украдкой…

В тот вечер он вернулся домой, сильно выпивши. Мать не ругалась (она никогда не ругалась), молча поставила пред ним тарелку с супом. Села напротив, смотрела, как он ест, подперев голову рукой. Вздохнула, высказав заветное:

– Женился бы. Что на ней, на Нинке, – свет клином сошелся?

– Не сошелся, – согласился он. – Сегодня я это понял.

– Так чего же? – обрадованно встрепенулась Маруся.

– Ложки, плошки, поварешки… Зачем?

– Как зачем? Все люди так живут.

– Вот! «Все люди так!» А я не хочу! Понимаешь: не хо-чу!

Маруся знала, что теперь надо молчать. А то заходит по хате, начнет махать руками и извергать из нутра незнакомые, непонятные ей слова. В такие минуты она готова была согласиться со своей молодой соседкой, несостоявшейся невесткой: и впрямь – чужой. Уж матери-то можно спокойно сказать. А у него – все на взводе, все на нерве…

Тихонько поднялась и пошла из дома куда-нибудь.

При новой жизни появилось в селе два магазина, где, как в городе, стояли у стены столики и можно было взять пива или чего покрепче и выпить, как говорится, не отходя от кассы. Он ходил к Наде – Надя была приветливей. Нальет с улыбкой, в душу не лезет. Попробовала однажды про «женился бы» сказать, он ей – про ложки, плошки, поварешки, и она неожиданно согласилась:

– И то правда.

Смотрел на нее и думал: эх, надеть бы на нее шляпу да платье в кружевах – вот и Прекрасная незнакомка. Над лицом и работать не надо. Лицо – из девятнадцатого века. Ей бы в каретах по балам разъезжать, а ее жизнь за прилавок поставила…

При новой жизни появился в селе батюшка. Был учителем – стал священником. Выходило – оба они своей профессии изменили. Батюшка по этому поводу задумчиво говорил:

– Есть профессия, а есть призвание.

В магазин он заходил за хлебом и колбасой и иногда, усталый, присаживался рядом с Кимом. Возрастная граница их разделяла не шибко большая, к тому же держался батюшка демократично, да и общая профессия их, что ни говори, сближала, вот почему говорить с ним у Кима получалось запросто. Однажды он спросил:

– Ну, со мной все проще. А вот ты… объясни мне, зачем ты надел рясу?

– И с тобой все не так просто, – не согласился батюшка. И совсем уж задумчиво добавил: – Мир вообще сложно устроен. Во всяком случае, одними законами физики его не объяснить.

Непоседа батюшка (в сорок лет летал по селу, как подросток) срывался с места и бежал по своим делам, которые закончились в конце концов тем, что закрытая по предписанию санэпидстанции баня (в селе, принявшем немало постороннего люда, участились случаи заболевания сифилисом) начала превращаться в… храм. Усталые от жизни бабенки и крепкие еще старухи дважды побелили здание изнутри и снаружи; Витек, заскучавший без лесопилки, разгородил помещение надвое: часть поменьше – для батюшки, откуда он будет начинать и вести службу, часть побольше – для народа, который придет молиться. Старухи принесли сохраненные из прежней, большой и красивой, но порушенной в тридцатом году церкви, иконы. С тем батюшка и начал службу, в первой же проповеди заявив:

– Раньше мы омывали здесь свои тела, а теперь будем очищать души.

Батюшка умел говорить такие слова, что, когда он произносил проповеди, тишина в новоявленном храме стояла благоговейная. А когда при церкви, его же стараниями, появился свой хор, когда начались полноценные богослужения – народ сюда потек из других сел и даже из райцентра. Венчаться, отпевать усопших, крестить детей… Батюшка сопротивлялся, но приезжие упорно стояли на своем:

– Нет, только у вас хотим.

Пришел срок, и над церковью появился купол с крестом. Ким шел однажды мимо, глянул художническим глазом и поразился: от бани не осталось и следа; храм Покрова на Нерли – вот что стала напоминать сотворенная батюшкиной волей сельская церковь.

С началом весны, заметила Маруся, сын стал где-то пропадать, домой приходил совсем уж поздно. Тревожилась: опять в магазине засиделся? Спаивают народ, а называют это «культурным отдыхом»…

– Ты что-то и картины свои забросил, – отважилась она на вопрос.

Сын отрешенно молчал.

– Картины-то чего забросил? – решилась не отступать она.

Посмотрел, словно от сна очнулся.

– Ага, забросил. Чтобы все силы бросить на одну.

– И что же это за картина?

Ким опять долго не отвечал. Маруся уже собралась уходить из дома (пусть сам супу нальет), как вдруг услышала:

– Христа рисую.

– Кого-кого?..

– Сказал же – Христа.

Теперь пришла очередь помолчать Марусе. Она собирала мысли: ни в свою, из бани сотворенную, церковь, ни в какую другую сын сроду не ходил, и вдруг…

– Батюшка, что ли, уговорил?

– Батюшка, батюшка…

Она уже несла на стол тарелку супа:

– Ешь. Питай организм.

– Вот-вот, организм… Ты что, думаешь, человек – это только тело?

– А чего же еще?

– А душа? – уже начинал сердиться сын. – Без души человек был бы простым куском мяса.

– Это тебе тоже батюшка сказал?

– Я это и без батюшки знал. Все знаем. Только предпочитаем не помнить.

– Ну-ну… ешь.

Маруся глядела на сына и страдала: исхудал-то… Кожа да кости. Уж не заболел ли? А там ведь, поди, работа тяжелая…

– Большая картина-то?

– Весь купол. Изнутри.

Спаси и сохрани, – вспомнила Мария из детства. Весь купол… Как он туда забирается-то – на верхотуру?..

Старалась с тех пор кормить его получше. Но сын все равно таял на глазах. Стало понятно: болезнь и вправду в нем завелась и безжалостно вершила свое подлое дело. Маруся раздобыла мяса, стала варить мясные щи. Прознала, что большая польза бывает от геркулесовой каши – стала и ее варить по утрам. Да ведь он две-три ложки съест – остальное ей оставит.

Поскорей бы уж там, в церкви, дела закончил…

И такой день пришел – сын пришел усталый, как никогда:

– Все, спать завтра буду до обеда.

Однако не встал и к вечеру…

Батюшка похлопотал о машине. Кима отвезли в больницу. Там кололи уколы, давали таблетки, но назад привезли еще худей.

– Чего тебе хочется поесть? – жалобно спрашивала Маруся сына.

– Не знаю.

Метнулась к соседке, принесла остатней – она слаще первой – клубники. Только две ягодки и съел…

Хоронило чужого все село. И плакало, как по родному. Батюшка сам читал Псалтирь, хор пел так, что до мурашек пробивало. Маруся сидела у гроба каменным изваянием, на вопросы отвечала ничего не понимающим взглядом. Ее и спрашивать перестали.

Не заговорила она и в другие дни. Приходили люди, видели: сидит, смотрит на сыновы картины.

Но однажды вдруг встала и пошла в церковь. Служба уже закончилась, народ разошелся, только батюшка виднелся в раствор Царских врат. Подняла глаза вверх – и обомлела: сверху прямо в душу (вот когда поняла про душу) смотрели глаза, которые знали все. Про нее и про весь этот мир, юдоль земную. Все и всех вобрали в себя эти глаза, всех обнимали и утешали, даруя людям терпение и силу пройти отмеренный участок земного пути.

– Батюшка, как же он… смог? Выпивал ведь… с женщинами грешил…

Батюшка, неслышно подошедший к ней, терпеливо принялся разъяснять:

– Если бы ты читала Святое Писание, знала бы, что Господь всех любит. Даже грешников. И всем дает Свои милости. Вот и сыну твоему… Ведь талант-то свой он успел реализовать! Что было ему определено – сделал!

– Кем определено?

– Эх, Мария… Да ведь Господь сотворил нас по образу и подобию Своему. Господь – Творец. Надо ли говорить дальше?

– Кажется, разумею, батюшка. Только Он велик, а мы…

– А мы малые мира сего. Но искра Его есть в каждом. Да не каждый ее чует, дает ей развитие. Твой Аким сумел. И успел…

Мария опять подняла глаза. По образу и подобию… Ее сын носил такие же длинные волосы, так же открыто было его лицо. Батюшка, конечно, про другое подобие говорил, но ей и такое сходство тоже ра… радостно. Какое невозможное слово сказалось-вырвалось из груди… И вслед за ним открылось: вот и нашел сынок своего Отца…

– Батюшка, можно, я буду приходить, полы здесь мыть? Или еще чем помогу.

– Приходи, Мария, приходи.

Маруся низко поклонилась на иконостас, подняла руку ко лбу, перекрестилась.

Она была уже у дверей, у выхода, когда батюшка окликнул с амвона:

– А тебе известно, что отца Девы Марии тоже звали Иоакимом?

Шла домой и думала: зачем, для чего он ее об этом спросил?..

Часики

…Когда-нибудь ты будешь большой и совсем другой. Не веришь? Я тоже когда-то не верила. И думала так: буду всегда такая, как сейчас. Как в детстве. Нет, внешне я, конечно, стану меняться, а как же иначе, но вот внутренне… Меняться внутри себя я совсем-совсем не собираюсь. Вот сейчас, невзрослая, я прекрасно знаю, что такое хорошо и что такое плохо. Знаю, как надо – правильно! – поступать в той или иной ситуации. И буду знать это всегда! И без колебаний все и всегда делать хорошо! Но… пришло время, когда я с удивлением заметила, что границы между «хорошо» и «плохо» размылись, а то и вовсе превратились в свою противоположность. Получалось, что я… изменилась? Изменилась – должна была констатировать факт. Изменилась настолько, что порой вынуждена спрашивать себя: та наивная, доверчивая, все наперед знающая девочка – это была я?!

Так же будет и с тобой. Потому что так бывает со всеми. И все-таки, думаю, не все исчезает бесследно, что-то из наивного, доверчивого, все наперед знающего детства человеку удается в себе сохранить. Можно, я помогу тебе ПОМНИТЬ?..

– Бабушка, я хотел бы быть вечным ребенком.

Это что-то новое. До сих пор я слышала фразы: «Вот когда я был маленьким…» – «А сейчас ты большой?» – «Конечно». Это звучало и в пять, и в шесть лет. И вот тебе семь, и… что я слышу?

– Но зачем? – донельзя удивленная, спрашиваю я.

– Чтобы всегда играть с Соней.

Ох уж эта Соня… Ты, житель шумного, богатого на всяческого рода фейерверки и развлечения мегаполиса, приезжаешь в гости к нам, в маленький провинциальный город, и первая твоя фраза: «Если бы ты знала, как я соскучился по Соне!»

Любовь в такие годы, пишут психологи, явление не такое уж редкое. Я наблюдаю твою любовь. Пять, шесть, семь… сейчас тебе уже девять лет, закончены два класса. Ты уже умеешь читать и писать и – дитя XXI века – не любишь ни того ни другого. Компьютер, айфон – твои любимые игрушки, твое любимое занятие и времяпрепровождение. Про школу ты уже успел сочинить крамольные стихи:

По камешку, по камешку

Мы школу разберем…

А я школу в свое время любила. Но… тогда ведь и школа была другая. Учебные программы не перегружали наши умы и позволяли самостоятельно и неспешно видеть, обдумывать, постигать окружающий мир. Теперь в вашей школе есть даже такой предмет: окружающий мир, – а мы этот мир изучали без всяких программ. Может быть, это было не совсем полноценное постижение (что-то мы, руководимые не научными разработками, а только собственным внутренним чутьем, упускали), но зато уж что постигали – то было наше. Нашими были зима с санками и ныряниями в сугробы, лето с речкой, точнее, с озером, но мы всегда говорили: пошли на речку! У берега – тина едва не до колен, но потом дно все ровнее, все тверже, и вот ты уже отталкиваешься от него ногами и плывешь, плывешь… вода – счастье, воздух – счастье, синее просторное небо – тоже счастье! А весна – это уже всем счастьям счастье! Весной, самой-самой ранней, мы шли в овраг. Он был далеко за селом, но мы все равно шли, нас тянуло в него неудержимо, потому что именно там, в овраге, на солнечной его стороне, появлялись весной первые проталины, на которых земля освобождалась от уже надоевшего снега и прогревалась настолько, что тут можно было уже и сесть, и лечь, не опасаясь простуды. Про простуду мы, конечно, не думали, а просто хотели скорее, как можно скорее соединиться с теплой землей, от которой шли запахи недавнего снега и прорастающей травы, и это сочетание (вон он, снег, на дне оврага еще целехонек, а здесь, на солнцепеке, уже проклюнулась травка), это сочетание было таким радостным и бодрящим! Мы брали с собой еду – посыпанный солью хлеб и лук. Ах, какой вкусной была эта нехитрая еда! И как хорошо нам тогда говорилось, молчалось, мечталось…

Ты тоже любишь овраги! И не только летние, но и зимние!

Разве забыть мне тот случай? Сколько тебе было? Наверное, шесть – в школу ты еще не ходил. Но, может быть, все значительное и даже, может быть, самое главное происходит с нами как раз до школы. До обеда вы играли дома, а потом резко засобирались на улицу. Ты, Соня, Юля. Соня и Юля были соперницами, соперничая, конечно же, из-за тебя. «Если ты пойдешь к Соне – я не буду с тобой дружить…» Но зима, желание покататься на ледянках вас объединило. «Бабушка, я игрушки потом уберу!» Конечно, потом. Мне ужасно хочется остаться наконец одной, спокойно почитать, спокойно приготовить ужин. Но вот проходит час, другой… Дело идет к вечеру. Начинаю волноваться. Пожалуй, пора отправляться на поиски. Иду сначала в «свой», ближний овраг. Никого! Иду в другой, чуть дальше. И здесь никого! А уже темнеет, и мороз нехилый – за двадцать. Наступает момент, когда мной овладевает паника, страх. «Давай на машине по всем ближним улицам проедемся», – говорю деду. Но и на заснеженных, морозных улицах – нигде никого… Боже, что делать?!

И вот когда мое отчаяние достигает пика, вижу: по улице плетутся, донельзя усталые, два маленьких человечка – ты и Юля (Соня, значит, уже дома, а Юля живет в нашем конце). Слава Богу, нашлись! Трогаю твои руки – они в обледенелых варежках. Трогаю ноги – они в обледенелых штанишках. Скорее, скорей домой! Скорее – ноги в таз, в воду погорячее! Делаю все, что нужно, и причитаю: «Ну как ты не понимаешь – я уже с ума схожу! Пропали, нигде нет…» «Мы, бабушка, в дальний овраг ходили». «Ну зачем в дальний, если и в своем можно хорошо покататься? Посмотри, какие ноги холодные, не дай бог, заболеешь…» Причитаю и думаю: вот ведь ничего, ничего не чувствует и не понимает… что ему бабушкины переживания… И вдруг:

– Бедная бабушка… Ты не убирай игрушки, я сам уберу. Завтра. Как поем блинов…

Мог ли ты сказать что-то еще, более обезоруживающее, чем это? Мог. Но сказал именно так. Ах, если бы ты сохранил эту способность – сопереживать, жалеть – на всю жизнь. Сохрани, пожалуйста! Знаешь, зачем? Чтобы всякое сердце отзывалось тебе тем же…

А что было наутро! Про игрушки – кто из нас их убирал, я уже не помню. Но другое!..

– Бабушка, а ведь я вчера поссорился с Соней.

– Как?!

– У нее мама строгая. Соня покаталась в овраге и сказала: все, надо идти домой. А Юле разрешают гулять, сколько она хочет. И мне тоже так хотелось еще покататься с горки! И я сказал Соне: ну и иди. Трусиха. И Соня тогда сказала: ты мне больше не друг.

– Ну, милый мой, как же ты мог… Надо было как-то мягче сказать. А то – «трусиха». Может, она ушла не потому, что боится мамы. Просто не захотела ее расстраивать. Тебе так не кажется?

Молчит. Думает. Мы сидим за столом на кухне, пишем буквы (ты уже до школы умел читать и писать). Чувствую, что на душе у тебя неспокойно. И вот:

– Бабушка, я напишу Соне записку.

– А может, проще позвонить?

– Нет, я сначала напишу. А позвоним потом.

Звоним после обеда:

– Сонь, тут вот хотят с тобой поговорить. Я передаю трубку…

Ты берешь открытку и читаешь:

– Со-ня, про-сти ме-ня.

Я удивляюсь шепотом:

– Читать-то зачем? Ты скажи словами.

И тогда тем своим ласковым, душевным голосом (как вчера – «бедная бабушка…») ты говоришь:

– Соня, я был не прав. Я тебя люблю!

Я оцепенело сижу на диване, сраженная твоей искренностью. Господи, помогай этому ребенку всегда, во всякой ситуации, и сейчас, и потом…

Блины же – твоя любимая еда. Жарь хоть каждый день. Что я с радостью и делаю: не ломай голову, что на завтрак – блины! И – поприжаристей. Или бутерброды. Кашу – ни в коем случае! В садике надоела.

Дети помирились, снова играют вместе. Соня на год старше моего внука, но ей с ним интересно. Мне и самой интересно с ним. Словарный запас внука впечатляет, познания в самых разных, порой неожиданных областях – тоже; он знает, например, кто такой был Никола Тесла и в чем заключалась его научная и практическая деятельность; однажды я стала рассказывать ему о фашизме и концлагерях, он перебил меня вопросом: «Ты какую войну имеешь в виду – Первую или Вторую мировую?» Про физическое устройство мира – всякие там молекулы, атомы, электроны и протоны – элементарно может прочитать мини-лекцию. Про бабочек и жуков – тоже. Боже, сколько их было переловлено и посажено в то дошкольное лето в стеклянные банки – для наблюдений! А сколько времени мы провели у муравьиных куч, наблюдая жизнь неутомимых насекомых! Ты меня просвещал: «Тебе известно, что они обладают коллективным разумом? У каждого человека разум свой, а у них один на всех». – «Да откуда ты это знаешь?» – «Странно, что это не знаешь ты»… А еще у вас с Соней был период увлечения составлением различных смесей («Нам нужно растительное масло, уксус, крахмал. А если крахмал просто в воду – смотри, какой твердый он становится»)… Словом, быть интересным для девочки на год старше внуку не составляло труда. Но вот в чем заключался осложняющий жизнь момент: Соня – красавица. Большие глаза, пухленькие и румяные, как у девочек на дореволюционных открытках, щечки, аккуратный носик, а самое главное – вся она излучает какие-то фантастические, притягивающие к себе лучи. Несмотря на свой юный возраст, она, видимо, это знает и, можно не сомневаться, получает знаки внимания не только от моего внука, потому что однажды вдруг заявляет:

– Как вы мне все надоели! Завтра я начинаю новую жизнь. Заведу жизненный дневник. И мы больше не будем с тобой встречаться. Ну, примерно лет двадцать.

Соня, конечно, чистейшей прелести чистейший образец, но… это не дает ей права обижать моего внука! А ты пришел домой вконец расстроенный:

– Бабушка, и что мне теперь делать?

Я не нахожу ничего лучшего, как призвать на помощь классика. Поучительным тоном цитирую его знаменитые строки: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей…» Понимаю, как смешно преподносить их в качестве рецепта от любви маленькому мальчику, и, вконец запутавшись, выхожу из положения так:

– В общем, тебе просто-напросто не надо излишне волноваться и переживать. Надо выдержать характер. Увидишь – завтра – а вовсе не через двадцать лет – вы опять будете вместе.

– Ты в этом уверена?

– Давай дождемся завтра.

На другой день Соня – красота все-таки не затмевает в ней разума и чувства дружбы – пришла к нам сама: «Ну, во что будем сегодня играть?..»

– Бабушка, я сейчас что-то тебе скажу… Только ты никому не говори, даже дедушке. Когда мама плачет, я плачу вместе с ней. Так все дети поступают?

Почему я все-таки решаюсь открыть эту твою великую тайну? Потому что это признание надо подарить человечеству. Давай подарим? Давай напомним ему, что вовсе не доллары – главная ценность мира, что вовсе не ими надо дорожить больше всего на свете…

А этот наш диалог…

На моей прикроватной тумбочке ты увидел маленькую, красиво изданную книжку – почти игрушку. И может быть, как раз поэтому проявил к ней интерес.

– Бабушка, это что за книжечка такая?

– Высказывания Оптинских старцев.

– Ну, прочитай что-нибудь.

Открываю страничку наугад. «Не осуждайте никого, всех прощайте, считайте себя худшими всех на свете – и спасены будете».

Ожидала всего, но только не этого:

– Я таким себя и считаю. Я некрасивый и хуже всех.

Придя в себя от замешательства, бросаюсь тебе на помощь:

– Это ты некрасивый? Ты очень красивый! И… почему это хуже всех?

– Со мной всегда что-нибудь происходит… что-нибудь непонятное…

Ну да, происходит. Это со всеми происходит. Но по твоему тону чувствуется, что ты имеешь в виду событие не совсем красивое. И тебе хочется облегчить душу.

– Хочешь – расскажи.

…Однажды твоя вторая бабушка пришла за тобой, чтобы забрать домой из садика, и нашла тебя стоящим в углу. Воспитатели с жаром принялись рассказывать: увидел подбитую птицу, да как пнет ее ногой… и раз, и два… и наблюдает, как она поведет себя… разве так можно?.. Конечно, нельзя. И бабушка справедливо тут же учинила суд и расправу: хорошенько отчитала, а чтобы урок усвоился еще лучше – нахлестала по щекам.

Детская жестокость – вещь существующая и специалистами по детской психологии доказанная. Я не думала, что мой внук окажется еще одним примером в этой цепочке доказательств, но… что произошло, то произошло. Не берусь судить судей моего внука, а вот сказать слово в твою защиту хочу. Так раскаяться, как это сделал ты – не всякий взрослый (чтобы не сказать – редкий взрослый) сумеет сделать. Это говорит о не соответствующей возрасту зрелости твоей души. Твое раскаяние перевесило твою вину.

Как хорошо, что нам попались на глаза высказывания Оптинских старцев…

…И вот тебе уже девять, и тебе совсем неинтересно гулять с бабушкой. С кем интересно? Конечно же, с Соней! И вдвоем вам совсем не скучно: вы уже не ловите бабочек и жуков и не составляете адских смесей, зато лихо катаетесь на велосипедах, снимаете фильмы-ужастики (сами операторы, сами режиссеры, сами авторы текстов), сами… о, сколько всего, самого разного, происходит в течение дня! Меня радует, что, несмотря на обилие увлечений и занятий, вы пока еще помните, что на свете есть бабушки, которые вас любят. Вы приносите им с прогулки букетики цветов: Соня – своей, ты – мне.

Разбираю один из них: душица, зверобой – это для чая. Ромашка – поставим-ка ее в стакан с водой. А вот – часики…

– Эти розовенькие цветы – часики. Как же я их люблю!

– А почему они так называются?

– Не знаю. Конечно, у них наверняка есть какое-нибудь официальное название, но мы в детстве называли их часиками. Смотри: маленькие, кругленькие, и лепестки – как стрелки у часов – расходятся в разные стороны.

– Так это почти у всех цветов так. Почему эти любимые?

– Не знаю… Может, потому, что детство напоминают. Да и вообще… они такие милые, трогательные.

Вдруг в голову приходит такой аргумент:

– Девочек на свете тоже ведь много. И все друг на друга чем-то похожи. Но Соня для тебя лучше всех. Как ты думаешь, почему?

Молчишь. Потом – задумчиво:

– Я тоже не знаю.

Теперь мы молчим вдвоем. И думаем – верю я – о чем-то важном, постигая, может быть, одну из главных тайн мироздания. Это непременно забудется (забываются даже главные тайны; жизнь идет дальше и столько всего преподносит для осмысления и запоминания). Как же сделать, чтобы потом все вспомнилось – в самый нужный момент?

Стоп! Придумала. Тебе всего-то и надо будет найти этот цветок – часики. Ты посмотришь на их лепестки-стрелочки – и в твоей памяти сразу вспыхнет все, что так опрометчиво, так ненужно забылось. Всплывет и поможет ответить на какой-то очень важный на новом этапе жизни вопрос.

Не забудь только одно: эти цветы называются – часики…

Евроремонт по-русски

Кипу внучкиных живописных шедевров я разделила на две части: безусловные шедевры и то, что было просто пробой пера. Пробой пера я решила растапливать печь: все хранить – это где же места набраться? Родители решили, что наше провинциальное жилье безразмерное, – увы, оно тоже имеет свои границы…

Печка располагается в бане. А баня временно поменяла свое назначение: теперь мы не омываем здесь свои бренные тела, а… готовим пищу. Баня теперь выполняет функцию кухни.

Все началось с телефонного звонка мужа:

– Алло, приезжай скорей!

Три дня назад он провожал меня на родину – навестить родителей – и наказывал: «Живи, сколько хочешь, назад не торопись». И вот…

– А что случилось-то? Я же только уехала… только приехала…

– Понимаешь, я тут ремонт начал. Кое-какие вопросы надо решать вместе… и вообще…

Ничего не поняв (какой ремонт, если собирались – когда-нибудь! – всего-навсего переклеить обои?!), я все-таки выпросила еще три дня для общения с родственниками, а потом – никуда не денешься – стала собираться домой.

Конечно же, тогда я еще не представляла, куда возвращаюсь.

Читатель вправе удивиться. И даже возмутиться: чего наводить тень на плетень – уехала из дома, туда же и возвращаешься. При чем тут «куда»?

А вот при чем. Уезжала я из нормального, давным-давно обжитого дома, где все стояло, лежало, висело на своих привычных местах. Правду сказать, стояло, лежало и висело так долго, что вопрос о ремонте назревал уже давно, но… только лишь назревал, ничего решительного и определенного сказано и тем более сделано не было.

И вдруг…

Словом, когда я приехала домой и зашла на кухню…

Кухни как таковой уже не было. Было пустое помещение, без единого, присущего данному виду жилища, предмета. Попросту – голые стены. Хотя уже и не совсем голые. Потому что посредине безымянного на данный момент помещения стоял дядька в тельняшке и кепке и вдохновенно покидывал на стены куски сырой глины. Часть брошенного куска прилипала к стене, часть падала на пол.

Счастье мое было в том, что я не знала еще, сколько времени все это будет продолжаться. И сколько глины мне придется ежевечерне выгребать и выносить вон…

Приехала я веселая, вдохновленная встречей с родиной и родными, и потому беззаботно предложила работнику («Митя, а хотите – Дмитрий Иванович», – представился он) поесть. Дружно мы похлебали сваренного на скорую руку супу. С этого момента баня, в которую муж предусмотрительно поставил электроплиту, и стала кухней.

Стояла ранняя осень, было тепло, и потому создавшаяся ситуация до поры до времени не очень меня напрягала. Митя, Дмитрий Иванович, замешивал раствор и забрасывал им стены, выравнивая все сначала мастерком, а потом длинной прямой доской. Стены кухни и впрямь становились ровнее. А это было то, о чем мы больше всего мечтали, на что и купился супруг, встретившись с Митей у общих знакомых. Там Митя приводил в порядок ванну. И дело уже подходило к концу. Конечно же, мастер был заинтересован в скорейшем обретении нового объекта, вот почему, оказавшись у нас на кухне, проявил недюжинный напор, уговаривая мужа не откладывать осуществление нашей голубой мечты в долгий ящик. «Клеить обои на эти колдобины? Да я вам такие стены сделаю – никакое зеркало не сравнится!» Так все и началось…

Шло время. Стены, как я уже сказала, действительно стали выравниваться, но – до чего же медленно все это происходило! Митя был немолод, работал один… А дни уже становились холодными, и, зайдя однажды в баню, то бишь на кухню, я поняла, что надо топить печь. Тут-то мне и попались на глаза внучкины рисунки. Убирая дом (осень же, время приборок перед близкой зимой), я поняла, что надо разгрузить шкафы. Так внучкины рисунки были разделены на безусловные шедевры и пробу пера. Конечно же, это мои термины – оценка труда любимой внучки любящей бабушкой. Вообще же на сей счет имелась и другая точка зрения: когда внучкина мама, а моя дочь, показала рисунки тринадцатилетней девочки профессиональной художнице, та безапелляционно заявила:

– Увы – случай совершенно безнадежный. У девочки нет даже скромных способностей.

Внучка приехала на каникулы, поплакала на бабушкином плече и сказала:

– Я буду рисовать все лето – и научусь! Вот увидишь, бабушка…

И я увидела… Бедный ребенок (впрочем, почему бедный? Богатый – владевшей им идеей, желанием творить!) все лето просидел за столом, изнуряя себя работой и изводя немыслимое количество бумаги. Бумага (плотная писчая, формат А4) у меня была, карандаши, акварельные краски, гуашь и кисти были закуплены. И вот – пробы, пробы, пробы… И вдруг… Конечно, только восторженная бабушка смогла назвать того ангелочка шедевром. Но он действительно мне понравился: большеглазое личико, белые крылья за спиной и сабелька в руках, такая славная, совсем не страшная, не воинственная… За ангелом последовала девочка, много девочек – не на шаре, а на пуантах, в развевающихся одеждах, отчего их фигурки были невесомолетящими… Честно сказать, я думала, что на этом творческая фантазия моей ненаглядной внучки и закончится. Но опять: вдруг… За чередой летящих девочек возник портрет мальчика, и донельзя удивленная бабушка нашла в нем сходство с отроком Варфоломеем кисти Нестерова!

С той поры и пошли лица. Портреты. Тем летом почти все они были как раз пробой пера. Но когда дочка привезла уже зимние рисунки внучки («учебу совсем забросила, рисует и рисует»), я убедилась: а дело-то продвигается!

Нынешнее лето она опять просидела, горбясь над столом, за которым в детстве рисовала ее мама. Внучкины рисунки (лица) впечатляли меня тем, что, глядя на них, можно было прочитать (угадать) многое из жизни тех, кого они изображали. Одни лица «рассказывали» о себе больше, другие – меньше. Но, может быть, я просто плохо «слушаю», и когда-нибудь…

Вот почему, сидя перед печкой и перебирая пробу пера еще и еще раз, я размышляла над вопросом: правильно ли я поступлю сейчас, приговорив ее к сожжению? Пожалуй, начну-ка растапливать печь газетами.

Пока огонь в печи нерешительно разгорался, я извлекла из стопки прошлогодних рисунков портрет: женскую головку с рыжими волосами и рыжим воротником пальто. Кажется, ничего особенного (прошлогодний же рисунок). Овал лица выписан нечетко (тогда она этого еще не умела), лоб срезан верхним краем листа (взялась рисовать, не сделав ни разметки, ни даже визуальной прикидки). Пышные волосы, конечно, затушевывают этот недостаток, а кроме того… кроме того, у рисунка было одно несомненное достоинство: у женщины оказались совершенно осмысленные глаза. Художница разместила зрачки ровно посередине глаз, и рыжеволосая женщина находила меня в любой точке бани, где бы я ни находилась: напротив нее, или стоя у стола, или сидя на лавке. Мое кухонно-банное одиночество закончилось… И я собиралась подвергнуть этот портрет сожжению?! О нет – я украшу им интерьер, прикрепив кнопкой на стену!

Печь дымила безбожно, и скоро я поняла, что обогревать помещение придется все той же электрической плиткой. И это даже хорошо – меньше будет возни: воткнул штепсель в розетку – и все дела.

Все остальное было плохо. И с каждым днем становилось еще хуже. Мне надоело мыть посуду в тазу, вода на плите закипала так долго, что обед надо было начинать готовить сразу после завтрака, а ужин – после обеда. Жизнь приобрела однообразную и скучную форму, из которой, казалось, уже не вырваться…

Тут-то я и начала разговаривать с женщиной на стене.

Глаза мои обращались к портрету, можно сказать, поневоле. Куда ни повернись в маленьком замкнутом пространстве – вот она, рыжеволосая. Со временем я обнаружила в ней кучу других достоинств. Например, такое: ее осмысленные глаза были наполнены совершенно определенным чувством, а именно – добротой. Она смотрела на меня с сочувствием – а это было то, в чем я на тот момент больше всего нуждалась.

Я решила дать женщине имя. Из сознания почему-то выплыло: Клавдия. Но, в самом деле, почему? Такое имя чаще всего давали простой женщине из народа. А у этой много чего… непростого… Взять хотя бы губки – они сложены с достоинством. И почему я решила, что на ее плечах рыжий, под цвет волос, воротник? Это не воротник, это – тоже волосы, бегущие по плечам. Просто сзади они перехвачены резинкой, нет – брошью, потому что резинкой это благородное создание пользоваться не могло! И как только я это открыла для себя, то сразу же и заметила, какая у Клавдии длинная и тонкая шея – еще одно доказательство ее благородного происхождения. Да и такое ли это простое имя – Клавдия? Была же у Андрея Белого – из эстетов эстета – жена, которую он любовно звал «Клавдинькой». В отличие от других, то и дело предававших странного человека и поэта женщин, эта всегда была ему верна и бремя совместной жизни несла с достоинством, пониманием и любовью. Вот и моя Клавдия – женщина, способная все понять.

…Пойми меня, Клавдия: я уже устала от этого внезапно обрушившегося на меня ремонта и не знаю, как дожить до его конца! А тут еще внучка позвонила, вникла в ситуацию и рассказала о подружке, уехавшей в прошлом году вместе с родителями в Канаду. «У них, бабушка, теперь никакого быта нет. В смысле – проблем с бытом: так все продумано и удобно для жизни. А нужен ремонт – придут люди, все, что надо, сделают, а потом все уберут после себя – до щепочки, до соринки»… «Ну, уж это из области фантазии», – не поверила я, с грустью разглядывая груды скопившегося к вечеру на полу раствора… Что я: муж – организатор и затейщик всего этого дела – тоже устал и вчера даже сорвался до бранного слова. А что будет дальше?

Дальше супруг выдвинул прогрессивную идею: поскольку стены в кухне действительно становятся на удивление ровными, есть смысл сделать ремонт во всем доме. Но это, конечно, не сейчас, это как-нибудь потом, а сейчас надо только заменить обычные окна на пластиковые. Погода пошла на потепление, значит, надо пользоваться моментом.

Разговор происходил на кухне (в смысле в бане). Я посмотрела на Клавдию Аполлинариевну (да-да, такой женщине негоже быть без отчества, и пусть она будет Аполлинариевна – решила я. – Пусть хотя бы отчество у нее будет откровенно благородного свойства…). Посмотрела – и получила примерно такой совет: видишь, муж на взводе, перечить ему в такой ситуации опасно. Да и идея-то здравая: действительно, ремонт в доме надо начинать с окон, чтобы не клеить потом обои во второй раз.

– Ну что же… ищи ребят. Договаривайся.

Ребята нашлись быстро. Их было трое. Вожак (и это не преувеличение: встреть такого в лесу – испугаешься, потому что внешний вид – словно вчера из лагеря, не из пионерского, конечно). Второй парень, слава Богу, вполне нормален: широкоплечий, широкозадый (вот и хорошо – почнет рамы покидывать, аки перышки). Да и имя у парня хорошее – Димой зовут. Третий молодец, напротив, телосложения хрупкого, зато вежлив и предупредителен невероятно: можно ли у вас попросить водички… спасибо, вы очень любезны…

Ребята сделали замеры и уехали делать рамы, обещав быть через три дня.

Прошло три дня. Прошла неделя. Я с тревогой поглядывала на небо: сейчас уже не только дождя, но и снега ждать можно…

На десятый день ребята, наконец, объявились. «Извините за задержку. Доканчивали работы на прежнем объекте. Не беспокойтесь – все будет сделано быстро и хорошо. Качество работ – европейское».

В самом деле: ребята шустро принялись выставлять, а точнее сказать, выбивать старые косяки и рамы. Уже к середине дня дом зиял провалами бывших окон. Тут же были привезены и пластиковые рамы: беленькие, чистенькие, оклеенные синими полосками бумаги – чтобы пыль или грязь ненароком не пристала. Воодушевленная темпами работ и видом европейских (тут уж я с ними была согласна) новых окон, я летала из дома в баню, то бишь на временную кухню, легкокрылой птицей. Да я и ребят покормлю сейчас… чего им время на обед тратить… Пока в кастрюлях булькало, не выдержала, пошла в дом: а вдруг там хотя бы одно окно уже вставлено?

Войдя в комнату, где шла работа, я увидела странную картину: специалисты по евроремонту… резали стену. В прямом смысле. Каким-то могучим аппаратом…

– Ребята, это что?! Это зачем?!

Широкоплечий Дима, не обращая на хозяйку никакого внимания, продолжал резать стену, а вежливый Вадик принялся успокаивать:

– Вы только не волнуйтесь, все будет хорошо.

– Да, но почему…

– Понимаете, мы немного ошиблись в расчетах: новые окна оказались на пять сантиметров больше прежних. Но вы не волнуйтесь…

На ватных ногах я вышла на улицу. Вот вам и европейское качество… Это у них, в Канадах… а у нас…

А тут и супруг объявился – приехал на обед.

– Ты… в курсе?

И бранного слова опять ожидала, и злости, и гнева, а в ответ раздалось спокойное:

– В курсе, в курсе.

– И – что теперь? Весь дом будут резать? Мы к Новому году кончим это дело? И вообще – у нас теперь будет дом или Пулковская обсерватория? Установим телескоп и станем наблюдать звезды. Помех-то теперь почти и нету.

На юмор меня хватило, на выдержку – нет. Заревела, побежала в баню… то есть на кухню… Европейское качество… куда нам… А еще собиралась читать внучке мораль: как тебе не стыдно завидовать уехавшей подружке, если ты нарисовала такого мальчика… Ты всмотрись лучше в пейзаж на картине Нестерова – какая там Русь: задумчивые холмы и речка с бирюзовой водой, а листочки на березке – как свечечки, и два деревца между святым старцем и отроком: маленькая сосенка, беззащитная и трогательная, как ребенок, и другое, сломанное. Кем? И зачем?.. Столько красоты и смысла во всем – даже дух захватывает!

Но сейчас, в этот вот именно момент, от другого захватывает дух – от нашего неуменья жить и работать по-человечески…

Клавдия Аполлинариевна смотрела на меня с укором. И взгляд ее говорил: ну, ну, не ожидала от тебя такого… так близко принимать к сердцу… Вспомни хотя бы Карлсона, его «пустяки, дело житейское»…

И впервые я рассердилась на свою Клавдию: а я-то тебя считала умной, интеллигентной женщиной, способной понять и разделить чужое горе…

Горе? – тут же сказали ее глаза, а губы вдруг стали ироничными. – Ты не преувеличиваешь?..

Зашел супруг.

– Ну что с ними делать теперь? Судиться? Тогда мы действительно к Новому году в дом не войдем. К тому же свою промашку они понимают: обещали все сделать по самым низким расценкам.

Я опять посмотрела на Клавдию Аполлинариевну. Она, кажется, едва заметно мне подмигнула: ну? Вы не Рокфеллеры? Нет. Вот и соглашайся. Если рассудить здраво, в больших окнах есть даже свое преимущество – в доме будет больше света.

Пока же было больше работы: раскрошенный кирпич в комнатах дома летел на пол, пыль стояла столбом. Я с ужасом думала о белье и одежде в шкафах, о диванах и полках с книгами. Конечно, я приняла меры по их укрытию, но что они дают мало результата, точнее, дают результат совершенно ничтожный – уже поняла.

А тут еще… Отвлеченная окнами, я стала реже заходить на кухню (настоящую, не банную) и однажды обнаружила, что Митя уже заканчивает стену, на которой мы с мужем договаривались поставить дополнительную розетку. Сколько живем – столько пользуемся на кухне одной-единственной розеткой, на которой «висят» холодильник, светильник, приемник, аппарат для измерения давления. Договор был – пользуясь ремонтом, поставить еще одну розетку. Я предвкушала счастье маленького удобства: убрать, наконец, лежащий на полу удлинитель и все идущие к нему провода. И спокойно мыть пол, не путаясь тряпкой в проводах. И вот…

Конечно, виновата сама: проворонила время, когда он смотрел на ту же проблему первоначально, то есть намеревался поставить еще одну розетку. А теперь:

– Это твоя очередная блажь и каприз! Я устал исполнять все твои прихоти!

А я? Я не устала?! Я потому и упустила нужный момент, что устала думать обо всех этих окнах, розетках, мусоре, кастрюлях и тряпках… Это мучительно, в конце концов, постоянно думать о пустяках.

– Вот! – неожиданно услышала я. – Ты произнесла ключевое слово. Именно: пустяк – то, из-за чего ты сейчас страдаешь. Согласись с Карлсоном…

Я опустилась на банную (кухонную) лавку и спросила себя, не поехала ли у меня крыша. Я уже слышу голоса несуществующих особ? Нет, надо как-то от всего этого отвлечься, так и вправду можно сойти с ума. Вот – пойду и сяду за компьютер, посмотрю, что мне ответила Лариса. Я не стала говорить внучке, что в Канаде у меня тоже есть «свои» люди, и не кто-нибудь, а подруга детства. Дети у нее выучились и, намучившись с поиском работы в родной стране, нашли ее за рубежом, а через какое-то время и родителей забрали к себе. И живет моя Лариса в Канаде уже не меньше десятка лет, и, значит, составила о стране даже более четкое и полное представление, чем внучкина подружка.

Но сначала я позвоню самой внучке. Или даже лучше ее маме, которая решила вновь показать дочкины опусы (так она называет ее рисунки) все той же художнице.

Голос дочки был растерянным. «Ну что, что?» – торопила я.

– Она сказала: «Бывает же такое… Поздравляю. У вас талантливая девочка».

Каким счастьем разлились эти слова в моей истерзанной ремонтными переживаниями груди! Талантливая девочка… Значит, надо этот талант развивать! Развивать, не растрачивая время и силы на преодоление разного рода житейских трудностей! У них, у детей, их тоже немало. Господи, может, и вправду надо бежать из этой страны?!

Что там ответила Лариса? Скорее всего, она найдет эти соображения разумными. Потому что до сих пор ее рассказы о своем заграничном житье-бытье были восторженными: «Мы с мужем объехали всю Европу, побывали в Америке. Зарплата детей и наши с мужем пособия позволяют путешествовать по всему миру»…

Живут же люди… Ах, Лариса, целую жизнь ты просидела в библиотеке, и твоей зарплаты хватало только на то, чтобы навестить родителей. Зато теперь… Ну что, что ты мне сейчас скажешь?!

Бывшая библиотекарша отделалась стихами:

Над Канадой небо синее,

Меж берез дожди косые,

Хоть похоже на Россию,

Только все же не Россия…

И больше – ни строчки…

На самом краешке заката

К старости Петр Григорьевич снова стал похожим на Петьку, каким когда-то был: ходил разболтанной походкой, засунув руки в карманы поношенных штанов, крутя-вертя головой вверх-вниз, вправо и влево, ни на чем особо взгляд не останавливая. Соседка Дуся говорила:

– Ну вылитый сорванец! Только вихры седые.

– А то ты меня сорванцом помнишь?

– А вот и помню! И вот как: я первый год в школу ходила; сижу как-то раз у окошка, а ты мимо с букетом черемухи идешь. Одна рука в кармане, в другой букет… Поди-ка, своей Глафире и нес?

Когда Петра Григорьевича что-то сильно удивляло, он заставлял свои кочующие по миру глаза остановиться. Вот и сейчас – вперился ими в соседку, гадая: неужто и вправду помнит? Сказал же нелепицу:

– Хочешь – я и тебе подарю?

– Тьфу, дурак, – разобиделась Евдокия.

Глафира ушла, откуда не возвращаются, прошлым летом. Петр Григорьевич стоял над ее гробом и думал: неужто вся жизнь уже прошла, просеялась через сито времени? Вот ведь только – вчера – залез в соседний огород, наломал черемухи, понес ей. Черемуха полетела через окно во двор…

– Ишь, чего выдумал! Чтобы я за него, за голытьбу, дочь отдал!

Глашин отец валял валенки и на этом основании считал себя крепким хозяином. А Петрова отца раскулачили, все имущество отобрали, из дома выгнали. Жених был – гол как сокол… Спасибо – разрешили работать в колхозе водовозом. Воду Петро возил в поле, а там уже появились первые трактора. Обретаясь возле трактористов, он быстро сообразил, как надо управляться с техникой. И поскольку нужда в специалистах в те годы была великая, его пересадили с водовозной брички на трактор. Вот тут-то Петро и показал свою «кулацкую» закваску: обедать не ходил – ел на ходу, в машине; ночевал тоже в поле, возле трактора, – кинул телогреечку – чем тебе не постель? Руководство колхоза только руками развело: делать нечего – приходится объявлять несознательного элемента передовиком производства…

Тогда он и расхрабрился, ломал у соседа черемуху, видя перед собой чудные Глашины глаза: тиха – воды не замутит, а глаза подымет – и мир будто качнется…

И вдруг – от ворот поворот…

Домой – в сараюшку на краю села – Петро шел на ватных ногах. А вечером в проеме двери появилась Глаша…

Вскоре она, уже как жена, собирала его на курсы водителей автомашин. Собирала на месяц, еще не зная, что домой он вернется только через пять лет…

– Нет, вы поглядите – опять нарисовался!

На скамейку возле Дусиного дома кто только не садится: в магазин народ идет – надо присесть, поделиться вчерашними новостями; из магазина – опять присест, новые вести душу распирают. Только сосед такой привычки не имел. И вот – второй раз за день нарисовался.

– Ты чего, Петро?

– Серьезный разговор, Евдокия.

– Ну дак… выкладывай.

И Петро понес: президент на всю страну объявил, что к 9 Мая участникам войны будут давать новые квартиры; надо только доказать, что имеющееся жилье старо и негоже, да с квадратными метрами не подкачать: меньше одиннадцати на человека быть должно.

– Это что – как у кобеля в конуре? – не поняла Евдокия.

– Ну, у кобеля все же помене…

– Да я-то тут при чем? Ты ветеран, а не я. Я тебе даже не родня.

– То-то и оно! А надо бы родней стать.

– Это как?

– А выходи за меня замуж!

У Евдокии и дыхание перехватило:

– Ах ты, кобель… вот где кобель-то…

Фартук сняла – и ну его по мосластой спине…

Ночь Евдокия не спала. Разбередил душу седой пацан! Ишь, чего выдумал – замуж! Как и язык-то повернулся! Глафира только год как ушла. А ее Захар, наоборот, так давно убрался, что грех уж и говорить о каких-то замужествах. Годы-то – не предвенечные, а предвечные уж идут…

…И Захар, и Петро вернулись с войны в один месяц – зимой сорок пятого. Оба раненые, один в руку, другой в ногу, да какое это увечье по тем временам? На улице сохло на корню четырнадцать девок, а повезло двум – ей да Глаше. Но если Глаша ждала своего Петра уже как замужняя жена, то она…

Приехал Захар как раз под общее собрание колхозников, и его тут же выставили кандидатом в председатели. Народ дружно проголосовал: во-первых, мужик, и почти здоровый, во-вторых, по довоенному времени все знали Захара как парня нехулиганистого и работящего, – так чего же еще?..

Тут же, на собрании, представитель райкома то ли в шутку, то ли всерьез посоветовал: «Да и жениться надо сразу. Понадобишься срочно – где тебя искать? А семейного человека найти легко – он при жене и доме…»

Знает Дуся – не одну атаку выдержал в те дни демобилизованный боец. Его же сосед, Макар, заявил тому бойцу напрямую: «Бери мою Нюрку. И тебя, и всю твою семью прокормлю». Захар выбрал ее…

За две недели спроворили свадьбу: мать напекла из муки, выделенной Захару уже как председателю колхоза, хлебов – как до войны, без желудей, наварила холодца; отец привез из города селедки да белого вина. Позвали родню да соседей. Так и стала Дуся, как и Глафира, замужней женой – хоть и без венца, без кольца. Обвенчаться хотелось: уж очень красивым ей казался этот обряд, но церковь закрыли, священника угнали в неведомые края еще в тридцатом, когда она совсем мялявкой была…

Вечером легли спать: отец с матерью на печи, на полу – четверо братьев и сестер. Они с Захаром на кровати шевельнуться боялись, какая уж там брачная ночь…

Весну и лето прожили, как люди. Утром – оба на работу, и Дусе – никакого послабления: что полола, что косила – со всеми бабами в общем ряду. Разве что вечером заезжал председатель за своей женой на дрожках – вот тогда-то они и улучали заветную минутку, заворачивали в какой-нибудь лесок. А осенью…

Осенью Захара посадили. За что? А зерно колхозникам роздал. Вина была не в этом, а в том, что – роздал прежде госпоставки. Как день ясно – госпоставку он тоже бы отвез на элеватор, не через день, так через два (на тот момент техники под рукой не случилось, вот почему он и ссыпал зерно в церковь), но кто-то «просигналил», а сигналы в те времена последствия имели крутые…

Поехала она к Захару через три года. Муж написал ей, что срок закончился, но взяли его на работу в местный совхоз. И квартиру дали. Это слово – квартира – звучало для нее примерно как «рай на земле». Ехала целую неделю (поездом, машиной, подводой), пока не попала, наконец, в бурятские края. И – вот он, рай: комната в общежитии на двенадцать квадратных метров.

«О, и тогда у меня жилплощадь норму перекрывала», – вспомнив разговор с соседом, подумала Дуся. И снова вернулась к воспоминаниям.

Стол в барачном раю был голый, кровать – голая, но вечером Захар куда-то сходил. Принес сначала одеяло. Потом матрац.

– Ну а подушку-то уж ей оставь, – остановила супруга Дуся.

Сказала, и – молчок. А чего кипятиться-то? Мужик должен был как-то жить в этом бурятском краю? Она еще и благодарить должна – за уход, за догляд…

Скоро стала понимать по-бурятски, радовалась, что в магазине много рыбы. А муж вдруг засобирался домой. И вот тут его понимать она не захотела:

– Куда домой-то? Где он у нас – дом? Опять целым кагалом жить?

Но Захар стоял на своем. Так и вернулись…

– Ты пойми, дурья твоя голова, что судьба дает нам шанс!

– «Шанс»! Слова-то какие выучил! Зачем он тебе, этот самый шанс?

– Да ведь денег дадут! Купим хороший дом! Не захочешь со мной жить – потом разведемся!

– Ты человек легкий, тебе не привыкать людей смешить. А я так не привыкла.

– Это чем же я их смешил?

– А от Глафиры к Васене уходил?

– И на старуху бывает проруха. Лучше Глафиры и баб-то не было.

– А вот тут с тобой соглашусь: истинно так. Одно дело – работа. А другое… Родители-то когда вас простили – когда вы уже по второму дитенку пошли. А доселе терпела и их попреки, и твое кобельство.

– Ну хватит, Дусь. Давай лучше я тебе про войну расскажу.

– Это чего ты мне расскажешь?

– Я ведь на полуторке до Берлина доехал! Сколько узелков развязал!

– Каких таких узелков?

…Река называлась – Жиздра, и город назывался – Жиздра. Сюда Петро на водителя машины приехал учиться. Кончился май, наступил июнь. Двадцать первого числа водители, сдавшие все экзамены, стали собираться домой. В эту ночь и приснился Петру сон: будто подошел к нему старичок и протянул клубок ниток, и все нитки – в узелках:

– Развязывай давай.

– Да разве я их развяжу?! – удивился-засомневался он.

– Развяжешь, развяжешь, – ответствовал старичок. – Только постараться надо. Сильно постараться…

А утром им объявили: Гитлер вероломно напал на нашу страну.

И принялся Петр развязывать узелки войны: под Москвой, под Сталинградом, под Курском… под Берлином…

– На передовую везешь снаряды, с передовой – раненых. И боишься пуще всего бомбежки. У немца попервости техники и снарядов было больше, они не считали зазорным даже одного нашего солдатика обстрелять. А уж машину… Так мы что придумали: как завидим немецкий самолет – капот подняли, дверцы – настежь, и в кювет: гляди, мол, машина пустая, живых никого нет – чего зря бомбы бросать.

– И он верил, немец-то?

– Когда как… Один раз так обстрелял – возвращаться в машину на одной ноге пришлось.

– А моего в руку ранило. В правую. Так и научился ложку левой держать.

– Ну, поди, не только ложку…

– Ты опять за свое? Пошел, пошел домой! Лодырь! Ишь – на войне в теплой машине катался, и после нее так же. А мы тут – заместо лошадей…

А то не так?.. Вспомнить хотя бы, как окопы рыли. Собрали их, девок да молодых баб с окрестных деревень, и погнали в соседнюю область. Лето, жара, а они в валенках топают. Зачем в валенках? А затем, чтобы ноги не порубить: как начали эти окопы копать – день с ночью смешался, рубят землю и рубят; жарко, пот ручьями по грязному телу, а старик-бригадир знай: «Валенки, девки, не снимайте – ноги целей будут»…

Дом они с Захаром начали строить в шестидесятых, в самом начале. В колхозе стали давать живые деньги, – ну и как было не начать вить свое гнездо? Тогда многие строиться начали. Народ уже маленько отошел от войны, зашевелился, захотел лучшей жизни. Эх, и хорошее было время! Ходили друг к дружке на помощь («помочь» – говорили в селе): ставили сруб, крыли крышу, мазали стены. Потом накрывали во дворе нового дома стол и дружно этот дом «обмывали»: выпивали своего самогона, заедали картошкой, капусткой да сальцом, пели про златые горы. Сейчас такого пения не услышишь. Сейчас сядут к телевизору – и он за всех веселится. А люди – как приложение к нему…

А как построились, поехала она в Москву – за обновами. На сто пятьдесят рублей и занавески на окна, и покрывало на кровать, и ковер с оленями купила. Нарядила дом – и ну реветь!

…Не было в новом доме главного – ребятишек. Глафира да Петро принялись рожать одного за другим, а у нее случился выкидыш – еще в те поры, когда жила у его родителей. Дом тот был старый и кривобокий, из сенных дверей шагали не на крыльцо – на камень, что вместо ступенек лежал. Однажды свекор расхрабрился: «Хватит! Крыльцо поставлю. Давай, Дусь, камень отодвигать». Взялись, напряглись… «О-о-х!» – схватилась за спину невестка. Тем ее беременность и закончилась. И больше Господь детей не дал.

Дело даже не в камне, – решила со временем Евдокия. А – зачем он тогда зерно в церковь ссыпал? «Все так делали», – оправдывался Захар. Все, да наказание-то на них пало…

Может, еще и поэтому дом для Евдокии стал отрадой жизни: здесь она жила, ему отдавала свои заботы – все здесь сверкало да блестело, даже и сейчас, когда силы стали таять и убывать. И дом отвечал ей тем же: приходила с поля да с огорода вымотанная – подавал ей сил, приставала болезнь – на себе убеждалась, что в родном доме и стены лечат. А уж когда не стало Захара…

Только два десятка лет и понежился Захар в своем дому. А потом напала на него хворь, и, как ни старалась Евдокия…

Умер муж до всяких до перестроек, не увидел всей этой срамоты, когда скотину стали резать, колхозную технику за какие-то там долги отдавать, когда поля стали оставаться незасеянными. Своими куриными мозгами (а какие еще у бабы могут быть мозги?) она рассуждает так: менять жизнь к лучшему надо было потихонечку, полегонечку. А не так – с маху.

…Глафира с Петром детишек настрогали – дай Бог каждому: двух парней да трех девок. Правда, разнесло тех деток по свету, у каждого давно своя семья, дети и внуки. К деду наезжают редко. Все привыкли жить с удобствами, в дедовой хате им неприютно: по большой или малой нужде бегай в скворешник, за водой к колонке иди, стирай руками.

Последний раз детки были как раз на похоронах матери, Глафиры…

Он и к ней-то зачастил – от тоски, от одиночества. Она-то со своим одиночеством уже свыклась, а у него душа еще не притерпелась. Зря она его про войну отбрила…

– …Вчера сын, Алексей, звонил. Чего, говорит, время теряешь. Ты государству все, что мог, отдал. Теперь своего требуй!

– Ну и требуй! А меня в это дело не путай.

– Да как не путай! Ты и сама имеешь право.

– Это как?

– А так. Вдовы фронтовиков тоже могут претендовать. Но видишь – мы с тобой по метрам не проходим. У тебя сколько? Поди-ка – за двадцать? Ну как же: зала двенадцать да кухня девять. Вот какие хоромы мы отгрохали! Вот в каких хоромах живем!

– А для меня и впрямь: хоромы. Лучше моего дома в селе и нету. Глянь: шелевкой обит, в зелен цвет покрашен…

– Сверху красив – не спорю. А крыша-то протекает?

– Ну, ставлю в иных местах кастрюльки, когда дождик идет.

– А фундамент – давно смотрела?

– А чего его смотреть?

Петр Григорьевич всплеснул руками: ну, бабы… им бы только красоту навести… Не поленился – сходил домой за ломом, отогнул лист железа, которым фундамент был обит, и оттуда вдруг посыпалась… труха. Евдокия остолбенела: это что же – дом на гнили стоит? И в любой момент рухнуть может? Петро что-то толковал про время: «Вспомни, вспомни, когда мы свои хоромы возводили…», но она, сраженная увиденным, слушать ничего не хотела – махнула враз ослабевшей рукой, пошла в дом и легла на кровать – даже покрывало не удосужилась снять…

До сих пор, думая о конце, она особо не горилась: она уйдет – дом останется. Он и будет ее продолжением на земле. У других – дети. У нее – дом. Братова дочка, ее племянница, недавно письмо из города прислала: «Ой, Дусь, какая у меня беда – внучка только родила, а муж с другой связался»… Пусть, пусть едет сюда, в ее дом, – сразу решила Евдокия. – Пусть ребятенок растет на свежем воздухе, а не в городской духоте. Ответ она написала тем же днем: «Ты же знаешь, Поля, какой хороший у меня дом: крепкий – еще сто лет простоит»…

И вот выходит – не такой уж и крепкий. Выходит – зря она хвасталась своим домом.

Но если так… если так обстоит дело… Значит, она имеет полное право требовать, как они там говорят, «улучшения жилищных условий». И выходит, зря она нападает на соседа? Выходит, надо с ним соглашаться?

– Петр Григорьевич… Петро… А твои-то дети тебя к себе зовут?

– Зовут.

– А ты что?

– Да я у них там, в их городских кущах, долго не протяну. А мне, Дусь, еще пожить хочется. Хоть и скушно без Глафиры, а все одно ТУДА не тянет пока.

– Я нынче ночь не спала. Думала, думала… Но ведь это что же получатся, Петро… это мы с тобой как бы жульничество совершим.

– Э-э, нашла о чем жалеть! Сейчас вся жизнь на жульничестве построена! Вспомни «прихватизацию». Вспомни, как наши сберкнижки растаяли в одночасье…

– Да что же это такое, Петро? Они, которые при власти, карманы себе набивают, а мы… Мы-то хоть сколь-нибудь для себя жили?

– А как же, Дусь! Пытались…

…После Сталинградского «узелка» довелось Петру Григорьевичу попасть домой: группе водителей (пять рядовых во главе с сержантом) было приказано оставить машины в Сталинграде и ехать в Елец на формирование новой части. Стоял март сорок третьего. Ехать предстояло мимо его родной станции…

– Товарищ сержант, своих с начала войны не видал. От станции будет совсем близко…

Сержант оказался понятливым. Петро отвел боевых товарищей к своей сестре, домик которой стоял недалеко от вокзала, а сам побежал в родное село. Зашел в хату с бьющимся сердцем: дети, сестра жены… А где сама Глаша?

– Да на работе, где же еще! Ой, свояк, как кстати ты появился – мы тут ремень на веялку накинуть не можем. Да и с тракторами морока…

Пока он разбирался с веялкой да тракторами, подошла Глаша. Стояла, смотрела на мужа, вытирала слезы… А тут и начальство подоспело:

– Чем тебя отблагодарить, солдат?

– Лошадь бы. Меня ребята на станции ждут.

Сели они с Глашей в сани – и на станцию. Ей было лучше. У него в руках вожжи, да на дорогу надо глядеть, а она могла смотреть на него, сколько хотела. Так и ехали…

– А я так думаю: все наши беды оттого, что Бога забыли.

– Ну, завела пластинку! Хотя…

«Близко», про которое он сказал сержанту, было четыре десятка километров! Поначалу бежал резво, а потом ноги как отказали. Сел на мерзлую землю, и не то что идти – встать не может. И тут на дороге показались две немолодые женщины.

– Устал, солдатик? На-ка, поешь сухарика…

Много раз потом вспоминал он тот случай и спрашивал себя: откуда могли появиться на безлюдной зимней дороге старые женщины? Куда они шли? Зачем? Ясно было одно: подаренный ими сухарик вернул его к жизни. Без него он тогда бы не встал, не пошел, не увиделся с Глафирой…

– Дусь, что мы с тобой – про дом да про дом. Ты погляди – закат нынче какой! Словно алая речка по-над лесом разлилась…

– А я вот все думаю: грех. Грех уходить на старости лет в чужие стены, под чужую крышу, пусть даже она протекать не будет. Мы с тобой в наших домах жизнь прожили, здесь нам и помирать.

Помолчав, Евдокия добавила:

– Так что нечего нам народ смешить. Щей я тебе и так завсегда налью. И постираю. И приберу, если захочешь. Ну а ты над моим фундаментом помаракуй.

Про себя же еще подумала: придется внучке племянницы самой над своей жизнью думать. А ее, Дусю, родной дом не выдаст – дотерпит, пока она жива, доходит, доглядит. А больше ей ничего и не надо…

Тонкий серпик Луны

Большой город принял его и стал считать своим. И он за долгую жизнь тоже успел его полюбить. Эта любовь началась еще в студенчестве, когда он, никакой еще не профессор – просто студент, мальчишка, приехавший из далекого и маленького воронежского городка, убегал с лекций для того, чтобы бродить по улицам, музеям и выставочным залам большого города; в какое-то мгновение этих похождений стало понятно, что он – влюбился, что в родном его городке нет и тысячной доли того, что можно увидеть, узнать и почувствовать здесь, и что надо приложить все силы к тому, чтобы остаться в большом городе навсегда.

Так потом и случилось. Из студентов он стал доцентом, потом – преподавателем, потом – преподавателем с профессорской степенью, а когда его волосы начали седеть, к званию «профессор» было добавлено определение «почетный». Коллеги уважали его за обширную эрудицию, руководители кафедры – за то, что не только безропотно, но даже с удовольствием вез тяжелый воз преподавательской работы, и все вместе любили его за то, что к праздничным датам и юбилеям он мог написать приличествующие случаю стихи, что обладал неиссякаемым чувством юмора – в его присутствии всем становилось почему-то легко и просто, собеседники, словно по мановению волшебной палочки, превращались вдруг в школьных друзей…

Но уже на другой день после того, как его не стало, в Большую аудиторию, в час, отведенный расписанием для него, пришел другой преподаватель. Да, он сказал о нем несколько добрых и, конечно же, искренних слов, выдержал печальную паузу и… начал лекцию. Только слова летели, кажется, в пустоту, – ну, не могли ребята забыть о нем так скоро! Уже случалось: и в прошлом, и позапрошлом году он попадал в больницу с гипертонией, но через две-три недели снова входил в аудиторию – неизменно легкой походкой, несмотря на свои семьдесят лет, с неизменной улыбкой на устах… впрочем, почему только устах? Когда профессор улыбался – менялось все его лицо, менялось так, словно в нем возникало (от какого генератора? при помощи каких энергий?) какое-то дополнительное освещение…

Да, вот они-то, студенты, и помнили его дольше всего. Особенно – Анечка, которой он однажды – вопреки всем своим убеждениям и правилам (его любовь к «своим ребятишкам», как и к большому городу, была бесконечной, но и требовательной тоже – он всегда ставил в зачетку ту оценку, какой заслуживал ответ), но Анечке… Анечке он поставил пятерку тогда, когда она и на три ответить не смогла. Протянула дрожащей рукой билет и… заревела.

– Анечка, что с тобой? – спросил он. И она призналась в том, о чем не сказала еще ни матери, ни отцу:

– Алексей Николаевич, я… беременна.

Только одну минуту он молчал, глядя на нее так, как умел только он – серьезно и ласково (вот за это они его, наверное, и любили: серьезно умел смотреть всякий преподаватель, а вот ласково… это не всякий родитель умеет); посмотрел и сказал:

– Давай зачетку.

И в нужной графе, на нужной строчке вывел твердое «отл.». И размашисто расписался. И потом еще сказал:

– Умница. Просто умница!

Откуда ей было знать, почему он так сказал? Об этом знали только он сам, его бывшая жена и другая Анечка – вторая жена профессора.

Бывшая жена профессоршей была классической, умевшей одеваться, держать и подавать себя как дама из высшего общества. Собственно, этим она его, вчерашнего провинциала, и покорила. Его она тоже научила одеваться и держать себя, а вот подавать… нет, к этой науке он остался глух, несмотря на все ее старания. Лера тоже работала на кафедре (занималась бумажными делами), весь профессорский и преподавательский состав знала вдоль и поперек; нередко она ему говорила: «Что – Н. умнее тебя? Или М. образованнее? Да ты умнее и образованнее их всех, вместе взятых! Но цену себе не знаешь».

Он и не хотел знать никакой «своей цены» – его больше занимала политика ценообразования в целом государстве, а также просчеты и возможности государственных систем, ему было интересно, чем кончится очередной экономический (не только, впрочем, экономический) эксперимент в родной державе. Наверное, он и впрямь много знал, если послушать его приходили студенты даже с других, не только экономических, факультетов, и дело было, может быть, даже не только и не столько в знаниях, сколько в том, как он их преподносил: цифры и факты в его лекциях обрастали такими подробностями и деталями, что создавалось впечатление – он жил и в средневековой Европе, и в Америке, когда там шла Война между Севером и Югом, а уж в России… в России он жил всегда, пережив вместе с ней все ее взлеты, падения, опять взлеты… Словом, в словах Леры было много правды, и ее очень даже можно было понять, когда она говорила:

– Это замечательно, что ты защитил кандидатскую. Но не пора ли…

– Успеется, Лерочка! – беспечно перебивал он жену, и они отправлялись на очередной спектакль или концерт, и там, в наполненных сдержанным гулом залах, он чувствовал, что жизнь его полна во всех смыслах. Любимая жена, любимая работа, любимые студенты…

Единственное, чего ему не хватало – детей собственных. Всякий раз, когда он с женой заводил об этом разговор, она отвечала:

– Прости, но я никак не могу забеременеть. Мне обещали хорошего доктора; вот, подожди, пролечусь…

Время от времени она ненадолго исчезала из дома, объясняя свое отсутствие как раз этим: «Прохожу курс лечения».

Однажды, во время одного из таких курсов, он пришел утром на кафедру и встретил проницательные глаза Ариадны, преподавателя зарубежной философии и лучшей подруги жены.

– Что – опять лечится?

– Увы…

– В какой же больнице? Точнее – в каком отделении?

Голос лучшей подруги был откровенно ироничен.

– Собственно… Извини, я не знаю. Она никогда не говорила мне адреса…

– И не скажет! – так же откровенно запальчиво сказала лучшая подруга. – Лапин, ты все постиг в экономике. А вот в жизни чего-то не понимаешь. Такое слово, как аборт, – оно тебе известно?

Наверное, именно тогда что-то впервые произошло с его сосудами: пол кафедры вдруг закачался, как палуба корабля, его затошнило… Но он быстро с собой справился. И услышал, как лучшая подруга жены отчеканила:

– Никогда никого не предавала. И не продавала. Но тут случай особый: уж больно она завралась… Тебе сказать адрес?

Как во сне, сел он в автобус, приехал к нужному (точнее – совсем не нужному) зданию, поднялся на второй этаж и увидел табличку «Гинекологическое отделение». Нянечка, открывшая дверь, неприветливо спросила:

– Вам кого?

Он назвал имя и фамилию.

Вскоре жена показалась в коридоре: бледная, но в кокетливом халатике, с накрашенными яркой помадой губами.

Увидала его и остановилась…

Вот уж кто совсем не был похож на профессорскую жену, так это другая Анечка, Анна Ивановна Свешникова, вторая его жена, ставшая профессоршей на закате своей жизни. А на ее рассвете она была просто бухгалтером.

Анечка любила быть незаметной. Одевалась она так, что подруги всерьез беспокоились: «Ты не боишься, что твой механик уйдет к другой?» Она беспечно махала рукой: а-а, не в том они возрасте, чтобы друг от друга бегать. У них уже дочь взрослая…

Анечка любила не говорить, а слушать. В окошечко кассы, через которую она выдавала зарплату ученым людям, нередко попадали обрывки таких интересных высказываний! Она скоро поняла, что ей и газет читать не надо: в газете будет длинная и нудная статья, которую за один присест еще и не одолеть, а здесь… «Украл пирожок – сиди, украл несколько миллионов – получай должность и власть»… Вот когда она поняла, что демократия в стране все-таки утвердилась. Уродливая, уходящая в болтовню демократия, но все-таки… не сажают же. Как когда-то ее отца…

– Лапин, ты опять едешь на свою любимую родину?

Этот вопрос она слышала в начале каждого лета. Он адресовался симпатичному (симпатичному из-за его глаз – ласковых и серьезных одновременно) профессору. И каждый раз тот неизменно отвечал:

– Непременно поеду!

– Но ведь бывший студент пригласил тебя в Аргентину. Знойное солнце, синее небо, ласковое море…

Думала ли она тогда, что придет время, когда она будет ездить на его родину вместе с ним?

А такое время пришло – совсем неожиданно, без всяких усилий с ее стороны. Однажды он пришел получать зарплату позже всех и был – всегда такой бодрый, такой энергичный – непривычно рассеянным. Даже, пожалуй, грустным.

– У вас что-то случилось? – участливо спросила она.

Какое-то время он смотрел на нее озадаченно, словно удивился такому к себе вниманию. Но ответил в своем духе – весело и непринужденно:

– Знаете, кашу варить некому по утрам.

– А хотите – это буду делать я?

Сто раз она потом спрашивала себя: ну, как могла сказать такое почти незнакомому человеку? И не могла на этот вопрос ответить.

Нет, одна из причин, конечно, была в том, что на тот момент своей жизни она тоже осталась одна. Подруги напророчили: однажды муж пришел домой не один и страшно удивился, увидев здесь Анечку: «Разве ты… не на работе?» Не испугался, а – именно удивился. Она не стала разыгрывать сцен – просто ушла к дочери и домой уже не вернулась…

И все-таки это была только часть правды; другая часть заключалась в чем-то другом. В чем – она поймет позже. А в тот вечер она пришла к нему (он тоже не сразу смог объяснить себе, почему пригласил ее – почти незнакомого человека – к себе), пришла и сварила кашу, потом пожарила картошку, а потом они пили вино и разговаривали обо всем на свете. Когда это повторилось во второй, в третий, а потом уже бессчетный раз, она нашла, наконец, вторую часть ответа: ни с кем ей не было еще так легко и – так интересно. Так что к тому времени, когда дочь спросила ее: «Зачем тебе этот старик?», она уже знала ответ…

Знала и то, что у дочери долго задерживаться не стоит. Та молода, ей надо устраивать свою личную жизнь. Дочка, правда, с этим не спешила, но ведь все может измениться в одночасье…

На его родину они стали ездить каждое лето. И каждый их приезд неизменно начинался с ремонта родительского дома. Причем чаще всего все приходилось делать (подкрашивать, подмазывать, подклеивать) ей одной, потому что профессор с утра обычно «ушивался», как говорил он сам, в «обход». За долгую жизнь в большом городе он не забыл никого из своих школьных друзей, как и они его не забыли; вот почему, уйдя из дома после завтрака, он мог вернуться только к ужину. Она не обижалась, – как можно обижаться на ребенка, пусть и большого? По вечерам, после «обхода», а потом после ужина, профессор садился в грушевое кресло (кресло из грушевого дерева) и начинал:

– Представляешь, Анечка, в этом кресле сидел когда-то мой дед, потом – отец, теперь вот…

– Вижу – ты.

Она оставляла вязание, чтобы минутку полюбоваться его мечтательным лицом и потом сказать:

– Ты мне уже рассказывал о них, но я опять не прочь послушать.

– Я тебе рассказывал, что дед был директором одной из школ в нашем маленьком городке. Потом он уступил место своему сыну – моему отцу. А вот что касается прадеда…

– Ты знаешь и о нем?

– Отец мне рассказывал тихонечко…

– Тихонечко – почему?

– Ну, ты тоже про своего отца дочери громко не говорила. Хотя он до ареста был нормальным советским служащим… А мой прадед Аким Сергеевич Лапин в свои молодые годы служил власти царской, исполняя обязанности надворного советника при тамбовском губернаторе. Но всю жизнь сначала дед, а потом отец, заполняя анкеты, в графе «происхождение» писали: «пролетарское». Рисковали, конечно. Но как-то пронесло… Самое интересное то, что они почти не врали!

– Как же не врали, если…

– Дело в том, что еще до всех революций – и семнадцатого, и пятого года – мой странный прадед добровольно бросил все нажитое и… ушел странствовать по Руси.

– Как это – странствовать?

– Представь себе, что это занятие в те времена почему-то нравилось многим! Во всяком случае, в одной из пекарен соседнего, такого же маленького городка мой прадед работал некоторое время с таким же бродягой – Алешей Пешковым.

– Который потом стал Горьким?

– Ты у меня просто умница, настоящая профессорская жена. Когда-то я думал, что профессорши должны быть другими, но теперь знаю точно – только такими, как ты!

Настоящая профессорша опять бралась за спицы, размышляя о том, что вот с первым своим мужем она всю жизнь прожила, а ни о чем, кроме хозяйственных забот, они не говорили. Казалось – зачем, если жизнь как раз от них, бытовых проблем, в основном и зависит. И вот оказывается вдруг, что в большей степени она зависит совсем от другого…

Почему она чувствует себя счастливой, когда он рассказывает ей о чем-то своем? О том, что уже прошло и не имело к ней никакого отношения, а ей интересно, словно она читает захватывающий роман, где каждая страница таит в себе новую тайну…

Единственное, чего не может понять она, всю жизнь прожившая в большом городе, – как можно любить эти неказистые домишки, кривые улочки, засыпанные мусором овраги…

А он между тем однажды сказал:

– Ты знаешь, Аня: большому городу я отдал всю свою жизнь, все свои силы. Но сердце мое, оказывается, всегда было здесь.

Со временем и она нашла удовольствие жить в маленьком городке, обитатели которого во многом были похожи на сельских жителей. Например, почти каждый из них имел огород; жители окраинных улиц – рядом с домом, жители немногих пятиэтажек – возле реки. Родительский дом профессора стоял как раз на окраинной улице; однажды, выйдя покопаться в грядках с головной болью и болью в желудке, она вдруг обнаружила – а боль-то прошла. И там, и сям. Неторопливый, однотонный труд успокаивал и напрочь отключал от беспокоящих душу проблем. Например, дочкиных. Анечка тревожилась: годы идут, пора уже подумать не только о замужестве, но и о детях, а она… «Ты так и норовишь загнать меня в прокрустово ложе семьи. Зачем, если мне и так живется неплохо?» Неплохо – это Анечка знала. За свою работу в туристическом бизнесе дочка получала деньги, которых хватало на все, а отдыхать она ездила в Турцию или Египет. Да, все это было хорошо, вот только…

Странное дело, – размышляла профессорская жена. – Однажды, усевшись в свое грушевое кресло, профессор сказал: «Если б ты знала, как бы я хотел, чтобы в это кресло после меня сел мой сын»… Мужчина – хочет, а женщина, самой природой предназначенная для продолжения жизни…

Разве могла она подумать, что прошедшее лето будет у них последним? Они приехали поздно – уже заканчивался июль, и приводить дом в порядок профессор ей категорически запретил. Прошедшая зима была у них напряженной – зимой Анечка перенесла операцию. Супруг каждый день приходил к ней в больницу и приносил гостинцы один нелепей другого. Например, апельсины:

– Анечка, этот фрукт – кладезь витаминов.

– Абсолютно с тобой согласна, но мне нельзя. Ты забыл – мне резали желудок…

Зато теперь он все делал правильно: решительно привел в дом внука одного из одноклассников, и тот и подкрасил, и подклеил, и подбелил все, что нужно. Профессор на этот раз «завязал» даже с обходами и помогал мальчишке во всем. Они не просто привели дом в порядок, но и поставили новые ворота.

– Знаешь, как-то нехорошо – ворота совсем старенькие. Отец отругал бы меня.

Он до сих пор думал о том, что сказали бы родители. Как будто они были живые…

Собственно говоря, с родителями он, можно сказать, и не расставался: фотографию, на которой они были совсем молодые, невероятно красивые и счастливые, он возил с собой всегда. Возвращался в большой город – брал ее с собой, собирался в отпуск – бережно помещал ее на дно чемодана, прямо в рамочке, чтобы по приезде повесить на стену, на гвоздик, прибитый специально для этой фотографии. Родители его, точнее, чувства, связывающие их, кажется, и впрямь были необыкновенными. Профессор рассказывал:

– Однажды они приехали в Питер, ко мне в гости. «Скажите, вашу маму зовут Розой Васильевной?» – спросили меня соседи. «Почему вы так решили? – удивился я. – Мама – Ксения Васильевна». «Но ваш отец постоянно называет ее Розочкой»…

Розочкой отец звал свою жену всю жизнь. Они и умерли, почти как в сказке; «почти» – потому что не в один день, а один за другим. Первой не стало Ксении Васильевны; когда вернулись с кладбища после ее похорон, муж прилег отдохнуть. Через час не стало и его…

По вечерам, после окончания всех работ, они пили чай на открытой веранде. Однажды засиделись совсем допоздна – так уж хорош был вечер. Небо сплошь усеяно звездами, луна тонким серпиком висит над садом…

– Мне страшно, – сказала она так, как ей подумалось почему-то.

– Страшно? Отчего? – не понял он. – Ты посмотри, какая ночь! Увидишь ты в своем большом городе такие звезды, такую луну?

– Потому и страшно, что все это когда-нибудь кончится.

– А почему это должно кончиться? – опять не понял он.

– Ну как же… Мы же с тобой не вечные. Как и наши родители.

Обычно скорый на слово, на этот раз он с ответом задержался…

А осенью заболел уже он. Теперь она ходила к нему в больницу, носила нужное: картошечку-пюре, немного прокрученного мяса (гипертоникам нельзя), компот…

За две недели ему привели в порядок давление, сказали, что подлечили сосуды – стали готовить к выписке.

И вдруг в квартире раздался нежданный страшный звонок…

Наверное, она бы не справилась с ситуацией, если бы накануне (что – все предчувствовал?!) он вдруг не сказал:

– Ты сама едва оправилась от болезни, а вынуждена ходить ко мне… Знаешь, если что… ты с моими похоронами не заморачивайся. Сожжешь – и отвезешь горшочек на родину. Летом. Или лучше весной.

Она замерла. Хотела пошутить. Но вдруг сказала серьезно:

– Горшочек… Мы с тобой что – не православные люди?

– Ты сама едва оправилась от болезни, – упрямо повторил он. И спустя минуту добавил: – Ты же знаешь – я должен туда вернуться. Хотя бы так…

Она сделала все, как он велел. И теперь живет в своем большом городе одна и ждет весны. Беседовать ей не с кем, и она стала ловить себя на том, что разговаривает вслух сама с собой. Дочка, обнаружив это, стала приходить в гости чаще. Боязливо поглядывая на шкаф, где хранилось ЭТО, она заводила разговор о чем-нибудь легком, житейском, но мать упрямо сворачивала на свое.

– Знаешь, там, в его маленьком городе, в его доме, осталось кресло. Из грушевого дерева. В нем сидел его дед, потом отец. Потом он. Однажды он сказал: «Как бы я хотел, чтобы в это кресло после меня сел мой сын»… Если бы мы были моложе, когда встретились!

– Мам, ну чего сейчас об этом… Хочешь, мы поедем туда вместе? Как только станет тепло.

– А ночью там такое звездное небо! И луна над садом. В большом городе такого не увидишь. Однажды мы пили чай на веранде, и я сказала, что мне страшно. Ну, оттого, что когда-нибудь придется расстаться. И знаешь, что он сказал? Нет, сначала помолчал, а потом сказал: «Глупая, мы же будем совсем рядом. Вот этот тонкий серпик луны – только он и будет нас разделять».

Представляешь?..

Павел – сын Павлины, сын Марии

Лето надломилось в начале августа. До этого стояла жара – цветы в огородах поникли вычурными головками, трава на лугах пожелтела и высохла на корню, в лесах не успевали тушить пожары. Павел смотрел на возникающие там и сям дымы, и сердце саднило оттого, что – сколько деревьев сгорит! Их посадить – какой труд, а потом сами будут расти-тужиться не один десяток лет, а огонь возьмет и сожрет все за несколько часов. Да что там часов – минут, если полыхнет сильно, да ветерок поможет, а пожарные машины приедут не сразу.

И вдруг в самом начале августа запахло сентябрем. Прошел слабенький дождик, но после него в теньке – под навесом крылечка, под кустом калины – поселилась прохлада и уходить уже не захотела. Павлу перемена в погоде пришлась по душе. Обедать он ходил к дочери, а это – на другой конец села. Если учесть, что село из конца в конец едва ли не три километра, а ноги уже побаливать стали, то это не так уж и просто – сходить к дочери на обед. Она, Ольга, вызывалась носить ему кастрюльку с борщом сама, но Павел отказался: мало забот у бабы? Скотину обиходь, дом убери, огороду зарасти не дай… да еще мужиков накорми! Муж – тот и правда, что только жрать: после того, как попал по пьянке в аварию, в дело и не в дело сует всем под нос покалеченную руку: видали, инвалид, имею право… Кто ж спорит: имеешь. И на то, чтоб к скотине не ходить, и на то, чтобы сена не косить…

Только ведь жрать-то надо! Вот и упирается Ольга, тянет за двоих. Он, Павел, уже не помощник. Был – да весь вышел…

Уже то, что землю топчет – и то в удивление. Многие его ровесники до полтинника не дотянули, другие по совести – на седьмом да восьмом десятке на вечный покой улеглись. А он вот девятый десяток разменял. Мамы Паши, видать, заслуга…

Дом Павла стоит на взгорке. Каждое утро, выходя из-под крыши на свет Божий, видит он ленту реки и луг, который лежит аккурат между речкой и взгорком. Сейчас луг сухой и колючий, а весной да ранним летом трава на нем по колено, да такая шелковистая, и цветы разные из разнотравья выглядывают – то василек голубым глазом моргнет, то кашка желтой кисточкой помашет. На этом лугу мама Паша и пасла своих гусей. А его, Павла, носила в фартуке. Удобно было обоим. Ей – тем, что руки не оттягивал, ему – тем, что лежал себе вольготно да мягко, как в люльке. Проголодается, захнычет – мама Паша присядет на пенек, бутылочку с козьим молоком из-за пазухи вынет – соси, сколько душе угодно.

Казалось бы – никак нельзя этого Павлу помнить, а вот – помнит. Может, потому, что таскала его мама Паша в фартуке не до трех ли лет. Тяжелый уж был, на жирном козьем молоке взращенный; бабы говорили: «Балуешь ты его, Пашутка», а она только рукой махала: своя, мол, ноша не в тягость.

У отца с матерью – как в той сказке: жили-были старик со старухой, и не было у них детей. Только в сказке старики Снегурку себе слепили, а они… пригласили к себе девку Машу. Ровно на год, пока ребеночка не родит.

Он, Павел, родом с двадцать седьмого года. Это даже не довоенное, а скорее послереволюционное время. Девка Маша и была дочкой господского мельника; после революции мельник из села бесследно исчез, а дочка его скиталась по людям, жила то в одном, то в другом доме, где работа была. Пока не попала вот в этот дом на взгорке…

Однако пора ему из дома уже выходить. Пока-то доковыляет…

С каждым днем все медленней, все тяжелей становится его шаг. И дело даже не в болезнях, не в возрасте. Дело в том, что взял Павел привычку ходить и думать на ходу праздные мысли. Раньше, пока работа им крутила (колхозный прораб – это как белка в колесе, крутьба с утра до вечера), ни для каких размышлений времени не находилось: знай изыскивай стройматериал, думай, какой народ на стройку поставить, стремись закончить стройку к такому-то, красной датой определенному сроку… А теперь времени вдосталь, теперь можно подумать о том, о чем сроду не думал. Вот, например: кем это заведено, чтобы солнышко на восходе всходило, на западе – заходило? Пока учился в школе, верил учителям: это все законы жизни Вселенной. Все, что происходит на небе ли, на земле – подчинено этим законам. Павел (тогда – Пашка, крепкий, не по годам здоровый увалень) легко такие объяснения принимал, легко с ними соглашался. Ну а как бы он мог не согласиться, с чего бы взялся перечить учителям? Чтобы перечить – надо иметь эти… аргументы, – так говорят нынче по телевизору.

Аргументов у него и сейчас немного. Зато есть догадка, которая, чем больше он живет, тем больше кажется ему убедительной: кто-то незримый весь этот механизм завел и так же незримо им управляет. Пошел бы в церковь – ему бы сказали: Бог. По телевизору толкуют про Высшие силы, про Абсолют.

Церкви в селе нет (в тридцатом разрушили, и он, Павел, был тому свидетелем). Телевизору он не шибко-то верит. Потому и довольствуется своими, доморощенными, вот именно что праздными мыслями. Поделись ими с кем-нибудь в селе – еще блаженным нарекут, у виска пальцем покрутят…

Ну, да он такой глупости не сделает. Тем более не скажет никому о том, что вспоминается в последнее время все чаще и чаще, словно для того, чтобы Павел понял для себя что-то такое, что другим знать совсем необязательно, что имеет отношение только к нему – и ни к кому больше.

…Когда он вошел в понятливый возраст, мама Паша ему сказала:

– Я тебе мама Паша. А просто мама – Маруся Кривякина. Та самая, что на выселках живет.

Сначала Павел ничего не понял. У всех его погодков – по одному отцу, одной матери, – почему у него две? Но ведь сказала же почему-то мама Паша эти непонятные слова; значит, надо их разгадать, додумать…

Через какое-то время она сказала опять:

– Хочешь, сходи к ней.

Мама Паша («а ведь я всегда звал ее так – мамой Пашей – сама так приучила», – мелькнуло в голове) не произнесла имени, но он понял, о ком речь. И пошел. По дороге вспомнил: когда они с тетей Марусей встречались на улице села, она всегда замедляла шаги, словно вот-вот остановится. Но не остановилась ни разу. Сейчас Павел припомнил еще и глаза тети Маруси: была в них виноватость, какая-то давняя, со временем не скудеющая, печаль.

…Дома была она одна – ни мужа, ни детей. Увидев Пашку, не удивилась, а только замерла на секунду, потом торопливо смахнула с табуретки пыль («как взрослому», – отметил про себя Пашка), сказала:

– Садись.

И встала у печки, скрестив на груди руки. Пашка уже пожалел, что пришел (Зачем? Все знают, что у него есть мама Паша, и он знает, и ничего ему больше знать не надо…), но тетя Маруся вдруг кинулась к загнетке, открыла чугунок, достала из него разваренных, пахучих картошек:

– Садись поешь.

Есть Пашка не хотел, но понял, что – надо. Сел за стол, деловито взял клубень…

С тех пор он стал бывать у тети Маруси часто. Ничего особенного друг другу они не говорили, но чувствовали: оба ЗНАЮТ. Она – что он ее сын, он – что она его мать.

…К Ольге он идет всегда мимо пруда, а за прудом…

За прудом сколько лет стоит правление колхоза, а чуть дальше за ним – мастерские, а по правую руку от них – МТФ. Вот это и есть, как говорится, результаты его труда. Результат жизни…

Сейчас все в развале. В правлении, правда, сидит баба, которую называют «управляющей», только чем это она, интересно, управляет, если от коровников и телятников остались одни остовы, если мастерские тоже наполовину уже разобраны? Вид у всего такой, словно тут фашист пролетел и после бомбежки оставил руины…

Среди праздных мыслей Павла была и такая. Тот, который все сотворил и запустил в действие – почему Он допускает, чтобы сотворенное разрушалось? Ведь это прямо не по-хозяйски, это просто какое-то неразумное расточительство – не сохранять все, что было соделано великими трудами. Или тут дело в том, что…

Павел даже остановился, настолько его поразила пришедшая в голову мысль: а может, Он-то тут как раз ни при чем? Он сотворил небо, землю, все, что растет и живет на ней. А коровники, телятники, дома, пароходы и самолеты, теперь вот и ракеты еще – это уже человеческих рук дело. И может, Он специально не вмешивается во все эти человеческие дела. Как родители не запрещают иногда самовольничать ребятенку: пусть, мол, сам убедится, чем может дело кончиться. И если так…

Э, да разве можно нам доверять?! Мы – только дай нам волю – такого натворим да наворочаем! Вон оно – все перед глазами…

Однако не слишком ли я разошелся? – упрекнул Павел сам себя. Одно доброе и разумное дело сейчас все-таки делается: в село ведется газ. Побежденный немец давно этим чистым видом топлива пользуется, а мы, победители, до сей поры от сажи чумазы…

Газопровод, от которого предполагается питать село, прошел почти рядом, и сельский глава, председатель сельсовета по-старому, бегает по домам, рассказывая народу, как им повезло («по дешевке газ проведем!»), агитируя поскорее сдавать денежки на проект и на трубы. Ну и народишко засуетился: кто ссуду берет, кто – попросту – взаймы просит, кому дети да внуки помочь обещают. Он, Павел, тоже думку заимел: грех не воспользоваться возникшей оказией; значит, надо рублишки того… один к одному собирать. Прошло то время, когда все за счет государства делалось, – теперь государство само то и дело в карман своих граждан ныряет. Так что – один к одному… Чему-чему, а бережливости жизнь его научила.

Жизнь – она вообще учитель хороший. Только не скоро – ох, не скоро ее уроки он научился понимать!

Про то, что мама Маша жила в их доме, он узнал перед самой войной – «добрые» люди шепнули. «Жила, жила – пока ты на свет не появился. А сразу после этого Федор Кузьмич купил сироте дом на выселках»…

Шел ему тогда четырнадцатый год. На девчонок стал поглядывать. И стала его мучить мысль: как же так? Если мама Маша – настоящая его мать, то – как же… каким образом… все они уживались, пока Мария жила у них?

Отец что – совсем не любил мать? А как она все терпела?!

Стал к ним приглядываться. Наблюдать. Да только что у деревенских супругов увидишь? Встали, поели – и за работу. Ну, наливает с утра мать щей (отец три раза в день ел щи, ничего другого не хотел и не просил):

– Иди, Федор, ешь.

Сама тут же, какие-то дела делает. Иногда обронит что-то вроде:

– Ночка-то наша…

– Еще три дня проходит. Не переживай…

Посторонний не поймет, о чем речь, а им все понятно – корове скоро телиться. Перемолвились – и опять молчат.

Вот так же, когда началась война… Отец вернулся с военкомата, куда его вызвали повесткой, и мама Паша встретила его молча. Только глазами ела. Отец не стал томить:

– Радуйся, мать: староватым для войны признали. А из бригадиров перевели в председатели.

Кто ж думал тогда, что это ничуть не слаще? Радовались, что из дома не уйдет, дома будет…

Зимой сорок второго, когда все запасы уже подъели, из колхозных сусеков все выгребли, на ферму пришли военные. Самый главный – худой, нервный дядька в капитанской фуражке – решительно объявил:

– Скотину для фронта забираем.

– Как для фронта? – запротестовал отец. – А у меня здесь что – не фронт? Чем я баб, ребятишек да стариков кормить буду?

У капитана аж глаза из орбит полезли:

– Ты… контра… да я тебя…

Схватились драться, как на ватаге молодые ребята; только отцу-то ведь уже давно за пятьдесят перевалило, капитан стал его одолевать. А под конец еще и прикладом припечатал.

Два месяца провалялся-промучился отец. А в марте, в конце второй военной зимы, они с мамой Пашей его похоронили…

Так что родился Павел, можно сказать, от крепостной девки, а вырос в доме председателя колхоза. И всю свою жизнь, как и полагалось людям его поколения, строил социализм. От души строил!

Где, при каком строе живет он сейчас?!

Все, все вроде в селе и округе по-прежнему: та же речка течет, тот же луг перед речкой, то же солнышко за ней садится (все, что не ими, не людьми, сотворено).

Тот же порядок домов вдоль улицы (а вот это уже – людьми…). Только если раньше обитатели этих домов все, как один, работали в колхозе, то теперь…

Вон у Князевых – сын уехал на заработки в Москву. У Рыбкиных – тоже. Домой приезжают два раза в году; денег, правда, привозят, да ведь жену, детей всего-то два раза в год видят!

Да что Князевы и Рыбкины – у него самого внуки, а Ольгины и Андрея сыновья, тоже в Москве обретаются. Денис, слава Богу, пока неженатый, а у Васьки жена да двое пацанов. Вон их дом – Павлу мимо идти. Крыша не крашена (баба наверх разве полезет? А свекор без руки, а он, дед, какой лазальщик…), изгородка накренилась… Это только то, что с улицы видно. А внутри…

Он, Павел, зашел прошлый раз к снохе, жене внука Василия, – зубами скрежещет баба. Он заикнулся было:

– Зови ты его обратно. Сколь можно?

Как пес кинулась на него:

– Куда?! Куда звать – от безделья спиваться? Кто ему работу здесь припас? Чего ходишь, душу зря бередишь?

Сунул он правнукам по конфетке, да скорее к Ольге.

Сначала он на сноху осерчал: им в свое время хуже было! А на людей не кидались!

…После похорон отца мама Паша как-то сразу ослабла, стала жаловаться на ноги. Корма для Ночки хватило до первого тепла, но до травы еще надо было дожить. Придумали вот что: ходили в ближний лесок и сдирали траву с шалашей, в которых летом жили военные, точнее сказать – новобранцы. Осенью их, наскоро обученных военной науке, отправили на фронт. Шалаши остались бесхозными; вот и повадились они с мамой Пашей таскать с них траву. Сначала ходили оба, потом – он один, потому что мама Паша совсем сдала. До травы дотянули.

А на другую зиму корову кормить стало нечем. Пришлось Ночку зарезать. Ели мясо пополам со слезами…

Ну а на третью военную зиму его уже забрали в депо, на курсы котельщиков. Стали кормить. Утром давали пол-литра молока с хлебом, в обед – жиденький картофельный суп, на второе – ту же картошку, только в виде пюре, или капусту. На ужин – та же картошка или капуста. Ничего, не жирели, но и с голоду не пухли!

Да и работать было способно! Взрослому в паровозный котел или тендер проникнуть сложно, а им, подросткам, в самый раз. Брали с собой свет – чайник с мазутом, в который был заправлен фитиль, рабочий инструмент – молоток да зубило – и с помощью этих нехитрых приспособлений латали пробитые немецкими пулями дыры. Труд был простой, но утомительный. Разнообразие же если какое и случалось, то – отрицательного свойства. Так, однажды он, Павел, едва не сварился: мастер велел повальцевать еще раз дымогарную трубу, давшую течь; полез он в переднюю коробку паровоза, а котел был уже нагрет до пара, до давления в шесть, а то и все семь атмосфер; неожиданно сварочный шов на трубе разошелся еще больше, пар ударил… едва успел выскочить! Еще бы мгновение, и…

К концу войны они, пацаны, стали считаться уже заправскими котельщиками. Когда зимой сорок пятого взорвался паровоз на станции Глубокой, его, Павла, вызвал к себе сам начальник депо: «Придется ехать, браток, – там все котельщики погибли. Тебе шестнадцать исполнилось? Вот видишь – уже жених»…

Стоял февраль, «жених», думая, что долго в командировке не задержится, поехал в соседнюю область в валенках. Ан пришлось задержаться до весны. И когда потекли снега, так однажды промок, что свалился с воспалением легких. Да не простым – крупозным. Отправили его по родной уже железной дороге домой, положили в районную больницу…

Наверно, он уже с жизнью прощался, потому что реальность чувствовать перестал, зато четко видел такую картину: летает он над колонной беженцев (в начале войны через село шел нескончаемый поток беженцев, – может, потому и видел их?), летает и ищет… свою голову. Сознание работало в одном только направлении: во что бы то ни стало он должен сверху увидеть себя, иначе…

Возле него дежурила сиделка, такая же молоденькая девчонка. Дремала, дремала и – бух головой ему на грудь! Тут он и очнулся. И закричал: «Нашел! Нашел!»…

Так что хлебнуть пришлось и кислого, и горького. Но никогда не приходило в голову на кого-то за это обижаться. Разве что – на Гитлера…

А у них, молодых, нынче все виноваты. Президент, отец с матерью, до деда – и то добрались… Нет, не зайдет он нынче к снохе! Не зайдет, но, по здравому рассуждению, согласится с ней, разделит ее горе-злосчастье: разве это ладно, хорошо, правильно, что родное государство вынуждает мужиков уходить, как в старину, на отхожий промысел? Ведь режет оно тем самым семью напополам, не потрудившись подумать, чем это может кончиться, забыв свою же, собственного изобретения, истину: семья – ячейка общества.

К снохе не зайдет, а вот на кладбище… Вот она – дорога; только сверни с проселка в левую сторону.

Все здесь лежат. По селу идешь – меньше знакомых, а здесь – знакомые все. И отец. И обе матери. И жена…

Лиду он привез из командировки. Сразу после войны его отправили на лесозаготовки в соседний район. Он за войну уже повзрослел и впрямь женихом стал: живот, конечно, к спине прирос, но ростом высок, костью широк. Поговорка ж гласит: были бы кости – мясо нарастет… Днем, бывало, топориком намахается – вечером голодный как волк. А тут в столовой – хорошая девушка Лида! Главное – повариха замечательная! Она его, кажется, заметила тоже. И когда он однажды показал глазами на стул возле себя, жеманиться не стала, подошла и села. Разговорились. Оказалось: отец у Лиды погиб на войне, в семье еще шестеро братьев и сестренок. Она – старшая.

– Значит, пора замуж выходить! – пошутил он. А она вполне серьезно ответила:

– Конечно, пора.

– Причем за меня, – не унимался Павел. И, еще не закончив фразы, понял, что говорит всерьез…

Словом, к нему домой они ехали уже вместе. Начальник лесоучастка выделил им лошадь, чтобы домашний скарб перевезти. А что у них было тогда? По фуфайке да шапке-ушанке. Правда, Лида взяла с собой сундук, который всю дорогу бережливо держала руками. Он все думал: что ж она там везет? Оказалось – юбка да ночная рубашка, другого приданого у невесты не оказалось.

Да, все уже лежат. Мама Паша – при своем Федоре, мама Маша – при своем супруге. Лида между ними. Скоро и ему ложиться рядом с ней. Все, все опять будут вместе. Все свои. Все, кроме… отца.

Когда он лежал в больнице с пневмонией, мама Паша и мама Маша приходили к нему по очереди. Поначалу они его даже не будили – пусть отсыпается, набирается сил. Проснется, на тумбочку поглядит: банка с молоком стоит – значит, мама Маша была; а если блины, полотенцем укрытые, – значит, была мама Паша. Но однажды открыл глаза, а мама Маша – рядом, на табуретке.

– Слава Богу, оклемался. Мы уж думали… Боялась, что не успею сказать.

Помолчала немного, будто собираясь с силами. А потом…

– Прощенья у тебя хочу попросить, Пашенька. Виновата перед тобой – нет такой меры, чтобы ту вину измерить. Только на доброту твою и надеюсь. Простишь?

До сих пор Павел никак ее не называл – обходились без этого. Теперь же – стало ясно ему – только это слово и надо сказать-выговорить.

– Я богатый, – неторопливо, понимая важность момента, сказал он. – Я богатый – у меня две матери.

– И два отца…

Его лицо, наверное, стало глупым. А мама Маша, как та девчонка-сиделка, упала ему на грудь:

– Прости, Пашенька! И не спрашивай, кто твой отец. Никогда не спрашивай! Федор Кузьмич тебя вырастил – его и считай… Он… да Павлина… до гроба буду благодарить…

Дальше мама Маша бормотала совсем уж невнятное, да ему, Павлу, все остальное уже и не нужно было – ему этого хватило вдосталь…

Потом уже, годы спустя, когда он сам станет отцом и наберется смелости спросить маму Пашу, она ответит:

– Я и сама не знаю, кто. У нас с отцом детей не было, вот мы и позвали Машу жить к себе. Жалко же девку – ни отца, ни матери. Мы и не мечтали, что она отдаст ребенка, тебя то есть, нам. Отдала – к нашей великой радости. Но обиды за это на нее не держи: молодая была, глупая. Потом уж пожалела, конечно, но – слава Богу – назад не потребовала.

Какому еще праздному занятию предается он в последнее время – так это, как молодой, на звезды смотрит. Раньше не до звезд было, а теперь, старый дурак, каждый вечер выходит на крыльцо, запрокидывает голову кверху… Да ему и запрокидывать особо не надо: садится на крыльцо и – вот она, Большая Медведица, а вот Малая, а дальше их целый хоровод, которому он и названия не знает. Весной звездочки хрупкие и льдистые, как осколки новорожденного льда. Зимой горят напряженным морозным светом. А сейчас, в августе, – притуманенные, словно уставшие от долгого знойного лета, и такой покой идет от них, что сердце, натруженное за день не столько уже от трудов, сколько от всяких переживаний, начинает успокаиваться тоже. И приходит в голову нелепое желание: вот бы туда, к ним поближе…

– Что поздно?

– Да так…

Ольга налила ему тарелку борща, нарезала мяса.

– А Андрей?

– Мы уже поели…

И побежала во двор по делам. Павел ел один, не спеша (куда спешить?) и не испытывая от еды никакого удовольствия. И пока ел, решил так: деньги на газ он, почитай, уже скопил. Скопил – и отдаст их Ольге. Сам же и дровами потопит. Ничего… Не привыкать…

А потом – ни с того ни с сего – еще додумал: если наши души в конце концов должны улетать к звездам – пусть улетают…

Платье в синий горошек

– Вась, а помнишь, как Сережа уезжал от нас в последний раз? Идет по улице и оглядывается. Оглядывается и оглядывается. Будто наглядеться не может.

– Помню. Не плачь…

– А помнишь, как ты привез меня на свой хутор? Рожь была уже по колено…

– Как же это можно не помнить…

– Рожь по колено, а в ней – васильки. Господи, красиво-то как… А платье мое свадебное – помнишь?

Пока дело не доходило до платья, Василий отвечал терпеливо и даже с удовольствием. Крутить мясо на котлеты – дело не трудное, но довольно скучное. Мясо, картошка, лук. Летом он еще и укропца добавлял – для оригинальности вкуса. Крути да беседуй…

Но ведь это пока в пределах разумного! А когда дело доходило до платья… Он ведь сегодня уже и полы помыл, и остатки грязного, тяжелого от весенней влаги снега выбросил со двора. Про ерунду ему уж неохота.

– Вась, что молчишь-то?

– Моть, ты это… Зачем про платье-то опять? Мы ведь с тобой уж докопались, что никакого платья не было.

– Ну как же, Вась? В синий горошек. Крепдешиновое. Не ситцевое – ситцевое для свадьбы не годится, а именно что крепдешиновое. Я отрез из Германии привезла. И до нашей с тобой свадьбы сохранила.

Он зашел в их дом в сумерках – днем у сестры сарайчик чинил – и с порога заявил:

– Ну что, я пришел сватать вашу дочку.

Отца дома не было – работал во вторую смену, принимать гостя пришлось Мотиной матери. Она не растерялась с ответом:

– Наша невеста – вот она, мы ее не прячем. Посидите, поговорите. А я пойду ужин собирать.

Сели они в зале за стол. На столе горела керосиновая лампа – от войны уж десяток лет прошел, но электрического света в селе еще не было. Мотя смотрела на жениха и думала: «Я тебя приметила давно. И знаю, что твоя сестра, к которой ты приезжаешь в гости, сказала: „Вот бы, Вася, тебе такую жену“… Только чего он все молчит?»…

– Я, Мотя, скажу так: в игрушки играть не собираюсь. Будет твое согласие – остаюсь у вас. Не будет – ухожу, и с концами.

– Оставайся! – выдохнула она то, что давно про себя решила.

Зашла мать, позвала ужинать. Картошка в мундирах, соленые огурцы. Яичница-глазунья – это уж ради гостя, который просился в зятья.

…А в игрушки они все-таки поиграли! Спать жениха Мотя положила на своей кровати, а сама устроилась напротив. И всю-то ноченьку Василий в нее подушечкой кидал. И все – без толку…

«Был бы толк – я бы от тебя наутро уехал», – заявил он на другой день невесте.

Через два дня они пошли в сельсовет – регистрировать брак. А еще через неделю Василий повез ее в другой район, на хутор, где жили его родители. От станции, через поле, шли пешком; рожь стояла по колено, цвели в ней васильки…

Свекровь тоже собрала на стол; позвали брата с женой, соседей – вот и вся их свадьба…

Но платье-то в синий горошек было: она привезла его с собой и надела перед тем, как сесть за стол, – почему Василий не помнит этого?!

…Мать накрыла на стол, позвали брата с женой, соседей и очень хорошо посидели – как же это можно забыть? Мать умела делать хороший самогон, дело дошло до песен…

Но платья в этот самый синий горошек у Моти не было! Какие там горохи, какие крепдешины, если от войны только-только стали отходить. Да и то сказать, что брак этот у Моти был не первый, чтобы выряжаться в какое-то особенное платье. Сестра рассказывала, что первого своего мужа она привезла из Германии, где оказалась по вербовке, пытаясь убежать от послевоенной нужды, – среднее образование и хороший почерк позволили ей занимать должность секретаря политотдела в одной из частей Советской армии. Вася (первого мужа Моти тоже звали Васей) отбывал здесь срочную службу. А в свободное от службы время танцевал в составе сил художественной самодеятельности. Мотя танцевать тоже любила. «Так и станцевались» – это слова уже самой Моти…

Но семейная жизнь, которая вскоре у них началась, должна была состоять не только из танцев – так считала Мотя. А у мужа на этот счет была, похоже, другая точка зрения: мало того что количество партнерш у него со временем только увеличивалось, так еще и танцевать он предпочитал в изрядно разогретом состоянии.

Через четыре года они развелись. Мотя вернулась в родное село. Тут он, другой Вася, и появился на ее пути…

Появился – и сразу понял, что ни по части танцев, ни по части самого простого пения он ничего не значит. Надо брать чем-то другим. А чем – подсказала сама жизнь. Когда определились с местом жительства – жить решили в большом Мотином селе, – они с тестем на следующее же лето разобрали старый дом. В начале лета разобрали, а в конце уже входили в новый. «Вот это зять! Да мы с таким зятем горы свернем!» – повторял довольный тесть. После дома взялись за летнюю кухню. Василия к тому времени назначили бригадиром: на работу уходил – темно, и приходил – темно. Тесть не обижался, понимал: сторониться общего дела нельзя – и управлялся на стройке один. Под конец зять даже устыдился: «Оставь мне хоть один простенок – сам заберу…»

Первенец, Сережа, к тому времени уже вставал на ножки…

– Вась, так ты помнишь, как Сережа уезжал от нас в последний раз?

Про платье он говорить не хочет, а про Сережу… Тут он ее непременно поддержит. И не будет утверждать, что память стала ее подводить, что иногда она выдумывает невесть что. Тут ей самой хочется, чтобы память была чуть-чуть похуже. И она смогла бы пореже вспоминать тот жуткий день.

…Утром она смотрела телевизор. Передавали про землетрясение в Армении. Она позвонила двоюродной сестре:

– Люба, Сережину улицу трясет.

– Да не волнуйся ты раньше времени, – стала успокаивать Люба.

Сереженька окончил военное училище; служить ему выпало сначала в той же Германии, а потом его перевели в Закавказский военный округ. И вот…

Потом они с Василием подсчитают: материнское сердце почуяло беду в тот именно час, когда она произошла…

На место трагедии поехала сначала мама Сережиной жены – и никаких следов дочери и зятя не нашла. Привезла только внучку, Ирину. Тогда они с Василием послали в Ленинакан второго сына, Володю.

Сережа рос ласковым и открытым; от Володи трудно было добиться слова. Посылая его в дорогу, Мотя наказывала: «Ты уж постарайся, размыкай уста – спрашивай, кого только можно»…

Сын постарался. И вернулся в родительский дом не пустой – привез два цинковых гроба. А вот слов от него так и не дождались: только упал перед отцом с матерью на колени, и плечи у него стали ходить ходуном, будто его щекотали…

Даже когда с бедой немного освоились и стали просить: расскажи, – то и тогда Володя не сказал ни слова. Окольными уже путями они узнали, как все произошло: утром невестка ушла на работу, а Сережа отвел дочку в садик и вернулся домой. У него, видно, был отгул: когда Володя нашел в одном из моргов тело брата, тот был одет в синий тренировочный костюм, в котором обычно ходил дома. Тело невестки найдется в другом морге.

А с внучкой, Иришкой, было так: воспитательница вывела детей на прогулку; они пришли на детскую площадку, оглянулись – а здание садика дрожит, словно соломенный домик Наф-Нафа…

Ириночке было тогда пять лет; она ходила в бабушкином доме среди венков и не понимала, почему все плачут возле наглухо закрытых металлических ящиков. «Бабушка, посмотри, какой красивый веночек! А вот этот еще лучше, правда?»…

Встать на ноги после похорон Мотя так и не смогла. Потом врачи нашли у нее сахарный диабет. Потом отказали глаза…

– Вась, а белье-то ты постирал?

– Ну когда бы я успел, Моть?

Василий почувствовал вдруг, как в груди закипело, задрожало. Крутится целый день, как белка в колесе. Соседки заходят, удивляются: подумайте только, не у всякой бабы такой порядок в доме. И лежачая жена чистая, ухоженная, наглаженная. Чем утром кормил – кашкой? А в обед был супчик с потрошками? А теперь котлеты жаришь? Ба-а-алуешь ты ее, ба-а-луешь…

Досадливо махнул рукой, вышел во двор.

На улице вовсю хозяйничала весна: солнышко припекало уже всерьез, ласкало щеки, вишневые ветки на фоне небесной синевы образовывали причудливые узоры. Полюбоваться бы на всю эту красоту, да… когда?

Вот за что ему выпало такое? Другие мужики живут за женами, как у Христа за пазухой. Это они – и начищены, и наглажены. И накормлены. А тут пока сам не сделаешь… «Никто не осудит, если сдашь Мотю в дом инвалидов. Тебе самому-то сколько лет? Вот то-то и оно», – пожалела однажды его родная сестра.

Он вдруг представил себя без всех своих многочисленных забот…

И ведь ненадолго вышел, а ей уж и скучно. Избаловал ее Вася. Привыкла она, что всякую минуту он под рукой.

Они и спят, как в том далеком году, в одной комнате и друг напротив друга. Только подушечками уже не кидаются. Лежат да разговаривают. Про детей, про внуков.

Иринка своими наездами их не балует. Они и не обижаются. Тогда, после похорон, городская бабушка увезла ее к себе, чтобы внучка получила от государства полагающуюся ей квартиру. Теперь она в той квартире и живет. Окончила институт, вышла замуж… семья, работа… конечно, времени на все не хватает…

А вот Антошка…

В свое время они с Васей сильно переживали из-за того, что младший сынок, в отличие от старшего, не захотел учиться после школы. Устроился в райцентре водителем, да так и шоферит до сих пор. Зато его сын, а их с Мотей внук Антон, радует их своей настойчивостью в учебе: после второго курса института его забрали в армию, он отслужил и тут же опять восстановился в вузе. Мало того – за один год умудряется пройти сразу два учебных года. И очень им на пользу то, что Антон учится в архитектурно-строительном и постоянно теорию подкрепляет практикой: один год провел в дом бабушки и деда воду, другой год – паровое отопление, а нынешним летом грозится поставить ванну да теплый туалет. Это они уж совсем как в городе будут жить. А Васе-то – какое облегчение!

За что Господь послал ей такого мужа? Ведь ничем, ничем не заслужила! С первым браком ошиблась. От работы, конечно, не бегала, ну а кто от нее бегает в селе? Тут, как говорится, что потопаешь, то полопаешь. С фермы приходила, бралась за домашние дела, а вечером еще успевала у машинки посидеть, обшивая сельских баб и девчат. Она и платье-то в горошек сама сшила, перед тем как поехать на Васин хутор. Понимала: белого ей нельзя, а вот в горошек – в самый раз будет…

Нет, куда он все-таки ушел? Радио, что ли, пока включить…

Когда мне будет восемьдесят пять,

Когда начну я тапочки терять,

В бульоне размягчать кусочки хлеба…

Можно было бы подумать, что эти стихи про нее, да только вот тапочек она не теряет. Потому что не носит их. И не ходит, даже держась за шкафы и стены…

Когда все женское, что мне сейчас дано,

Истратится и станет все равно —

Уснуть, проснуться или не проснуться,

Из виданного на своем веку

Я бережно твой образ извлеку…

Ой, а вот это про нее! И про Васю. Надо, чтобы он это услышал…

– Вась, да куда же ты пропал?

Зовет или ему кажется? Пока шел со двора в дом, попытался представить этот дом без Моти. Но ведь без Моти… без Моти в нем будет пусто. И сиротливо. И от этого сиротства уже никуда не убежишь…

– Ну, чего зовешь?

– Стихи… Такие стихи сейчас читали! Про нас с тобой.

– Скажешь тоже. Кто там про нас с тобой знает?

– Я сама удивилась! Но точно – про нас. Вась, а… если я уйду первой, ты обрадуешься? Ведь это какое облегчение тебе будет.

«Нет уж: пусть лежит, пусть не видит, но только бы была, только бы можно было поговорить», – додумал он свою мысль. А она продолжала:

– Да, Вась, я должна уйти первой.

– Это почему еще?

– А как ты меня одну оставишь? Я без тебя и дня не проживу.

– Люба придет. Люба тебя не бросит.

– У Любы своих забот… Нет, ты обещай, что одну меня не оставишь.

– Конечно, не оставлю, Моть. Ты и сама это знаешь.

И неожиданно добавил:

– Слушай-ка, а я того… вспомнил – про платье в синий горошек. Оно и правда было. И так ты в нем была хороша!

Сказка для взрослой внучки

Ко мне едет внучка! Мы не виделись с ней давно – почти два года. Она в том возрасте (восемнадцать!), когда… когда не знаешь, что можно ей подарить. Косметику? Но что бабушка понимает в нынешней косметике, если она и в свои молодые годы не шибко в ней разбиралась? Что-нибудь из одежды? Но тут надо знать и понимать еще больше. Так что же?..

А что, если я подарю ей… сказку? Смешно? Не согласна! Дело в том, что в этой сказке не будет не только вымысла или фантазии, но даже ни одного выдуманного словечка. Все, что в повествовании будет происходить, было на самом деле. Все, что будет говориться, действительно произносилось моей маленькой внучкой. А я все это заносила в тетрадь – по своей привычке записывать все, что тронуло душу. Тогда почему же – сказка?

А вот потому как раз, что внучка выросла и, можно не сомневаться, благополучно забыла все, что было в самом раннем, розовом детстве. Я тоже многое забыла, но собственным записям не верить не могу. А вот узнает ли, поверит ли в свои слова та, которая когда-то их произносила? Ведь она стала взрослой. А взрослые – они же смотрят на мир совсем другими глазами. Говорят другие слова. У них и сердце, кажется, другое…

Ну так и пусть будет все, что мне открыла тетрадка, просто сказкой.

Итак, жила-была девочка. Звали ее Лизой. Родители Лизы уехали в большой город устраивать свою трудовую жизнь и навещали дочку не часто, в основном в новогодние каникулы или летом.

Лето проходит быстро, как сон. И вот уже опять зажелтела трава, западали с деревьев листья; мы идем с трехлетней Лизой по тропинке от Селиванихи – озера, на которое она ходила летом с мамой. Шла-шла внучка и вдруг остановилась. Постояла, подумала… И – как заревет! И сквозь рев:

– Мама с папой никогда за мной не приедут!

Что в таких случаях делают бабушки? Начинают ребенка утешать. Вот и я принимаюсь говорить: про Новый год, который не заметишь, как придет, про то, что ни разу еще не было так, чтобы они, родители, оставляли ее без подарка. Вот и опять они приедут и привезут… знаешь что? Платье! Да не какое-нибудь простое, а – как у Золушки!

Всхлипы стали раздаваться реже.

– Платье? Как у Золушки?

– Конечно!

– И туфельки как у Золушки? Серебряные?

– Конечно!

Всхлипы смолкают совсем. И вот я слышу совсем тихое:

– И я в них побегу и одну потеряю?

О-о-о!.. Теперь плачет бабушка. Про себя. Невидимыми миру и внучке слезами. Плачет и ругает себя: вот, она тоже, было время, оставляла своих детей у бабушки, своей мамы, потому что тоже устраивала трудовую жизнь. Господи, если бы я тогда знала… если бы представляла… если бы только могла вообразить…

Я знала одно: мои родители любят своих внуков, моих детей, до самозабвения, – значит, им не будет у них плохо. Мы с дедушкой тоже любим свою внучку до самозабвения… Почему же она так горько плачет?! И эти невозможные (как дрогнуло от них сердце…) слова: «И я в них побегу и одну потеряю?»

И тут понимаю, наконец, отчего Лиза стала успокаиваться, отчего ей стало легче: она спряталась в сказку. От тоски по маме и папе, от чувства одиночества (при всей нашей с дедушкой любви к ней) – она спряталась в сказку.

Как хорошо, что сказка эта к тому времени не раз была прочитана…

И мы стали жить дальше. Завтраки, обеды, ужины. Прогулки, игры… И еще танцы! Тогда, в Лизином раннем детстве, родители решили (а мы с ними согласились), что их дочь непременно станет балериной. Наша внучка, как и положено будущей балерине, была тоненькой и хрупкой, порхала по комнатам в придуманных ею самой танцах, и заставить ее покушать было большой проблемой. Нас опять выручала сказка.

– Ты ешь, а я пока расскажу…

Все книжные сказки к тому времени были прочитаны, и, как внучка изобретала танцы, так бабушка на ходу изобретала сказки. Однако чем ближе внучка подбиралась к четырехлетнему, а потом и пятилетнему возрасту, тем чаще она останавливала повествование каким-нибудь вопросом. Например:

– Бабушка, расскажи, как ты стала старенькой?

От некоторых внучкиных вопросов бабушка, находчивая в сказках, впадала в ступор. Вот и сейчас… А она-то думала, что достаточно натереть лицо огурцом, купить краску для волос (а если точнее – для закрашивания седины)…

– Но… разве я такая уж старенькая?

Что-то такое моя чуткая внучка в моем голосе уловила. Последовало раздумчивое:

– Ну-у-у…

А потом решительное:

– Знаешь, сколько ты будешь жить? Пока я вырасту, стану как мама, рожу ребеночка.

И пока я – не без внутренней дрожи – обдумываю эту далекую перспективу, она еще решительнее заканчивает:

– Тебя Бог сохранит!

И – немного погодя, опять раздумчиво добавляет:

– Он всех так хранит.

Господи… Да откуда ей знать, что «Он всех так хранит»? То есть ждет, пока мы вырастим деток, дождемся внуков, а то и правнуков, а потом… нет, не будем пока о «потом»…

Не будем?!

Внучка моя, по-прежнему задумчиво глядя в окно, ведет свою мысль дальше:

– Бабушка, сейчас лето. А потом будет зима. Лето-зима, лето-зима… Мы умрем, а все так и будет.

Она не сказала «ты». Она сказала – «мы». Сколько же на самом деле лет моей внучке?!

Да маленькая она, маленькая еще! Вон как тоскует по маме: чистит утром зубы – «меня так мама учила»; возьмет в зубки травинку – «моя мама так делала»; увидит по телевизору красивую женщину – «на мою маму похожа». Моя, мою – ей доставляет несказанное удовольствие подчеркивать их связь. Скорее, даже больше: это доставляет ей тайную радость, дает силенки жить вдали от мамы. А поскольку любовь, переполняющая ее сердечко, требует выхода, то иногда она переливается через край. И если рядом сейчас я…

– Бабушка, ты лучшая бабушка на свете!

– Лиза, я дура… я умудрилась тебя простудить.

Я умудрилась также допустить, чтобы ноготок на одном из ее пальчиков на ножке врос в этот самый пальчик. Пришлось беспокоить дядю Володю – соседа и хирурга, помочь нам в нашей трудной ситуации. И вот Лиза лежит на операционном столе, ей делают укольчик, и она засыпает прямо на моей руке. Дядя Володя по-соседски и ввиду маленького возраста пациентки не выпроваживает бабушку вон, и пока он делает свое дело, я, изнемогая от жалости и не зная, как еще можно внучке помочь, стою над ней и шепчу в ушко: я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…

Когда все закончилось, анестезиолог сказал: «Зря волновались, девочка ничего не будет помнить». Ой ли… Через два часа после операции внучка сказала: «Бабушка, я попала в клетку. И ты была там». Немного спустя: «И дедушка». И еще через минуту: «Какая же я плакса»…

В моей «сказочной» тетрадке записано: «Прошло два дня. Лиза уже бегает по дому и играет, как всегда, как обычно, а я все еще отхожу от этой „маленькой и несерьезной“, по словам соседа-хирурга, операции».

Зато какую награду я получаю в качестве компенсации! Когда внучка в очередной раз завела свое «бабушка, ты лучшая бабушка…», а я опять взялась возражать ей, она решительно меня остановила:

– Если хочешь знать, это из-за тебя я захотела прибежать на этот свет!

Ну, Лизавета… это уж слишком… Это не так, конечно, но я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю…

Зима-лето, зима-лето…

Да, опять лето. Мы пришли с прогулки с разбитыми коленями, и моя внучка горько плачет:

– И зачем я живу на свете? Чтобы бегать, падать и разбивать коленки?

Ранки промыты, замазаны зеленкой, мы сидим за столом и собираемся обедать. Наша беседа на этот раз выруливает на философские высоты. Очищая молодую чесночину и вышелушивая из нее маленькие чесночинки – будущие дольки, – внучка произносит:

– Это у мамы-чесночины детки родились. А это (показывая на ствол) папа. Потом мама и папа умрут, а детки сами жить будут.

Я уже не пугаюсь разговоров на тему «жизнь-смерть». Я только очень хочу понять, как она сейчас, в свои неполные пять лет, понимает устройство мира. Вчера мы ездили на Хопер. Лежим на песочке, нежимся под солнышком. Кажется – до серьезных ли тут бесед?

– Баб, а как был сделан самый первый человек? Из земли, что ли?

Вопрос серьезный, и всерьез приходится отвечать. Говорю ей о том, какие разные точки зрения существуют на этот счет и что ее предположение, несмотря на то, что она маленькая («Я уже большая!» – возражает внучка), почти совпадает, как это ни странно, с… Наверное, я затянула свой ответ, потому что внучка перебивает меня новым вопросом:

– Баб, а что там, где космос кончается?

Мне опять напрягаться над серьезным ответом? А вода, а песочек, а солнце… И вообще, я слабо представляю себе бесконечность мира. И я честно говорю:

– Не знаю.

И в ответ слышу:

– А я думаю, там – Бог.

И все-таки не тогда, не в ее неполных пять лет, я услышала от нее самую удивившую меня вещь. Сказочная тетрадка свидетельствует: 29 мая 2002 года мы гуляли с Лизой по той же тропке на Селиваниху, только она, тропка, была не осенняя, а весенняя. Внучка то идет, то бежит вприпрыжку (берегитесь, коленки!), смотрит по сторонам, запрокидывает лицо в ярко-синее майское небо. И вот:

– Бабушка, хочу на небо!

Ох уж эти бабушки… В каждом вопросе им чудится скрытый смысл, каждое желание жизнь научила их воспринимать с опаской. На небо она захотела… в каком это смысле? Стараюсь ответом все-таки привязать ее к земле:

– Вот вырастешь большая, сядешь на самолетик…

– Нет, – решительно, как всегда, отвергает мое предположение внучка. И продолжает: – Есть лестница, пойдешь по ее ступенькам – раз, два, раз, два – и придешь на небо.

Немного помолчала и – с еще большей убежденностью:

– Есть такая лестница.

Откуда?! Откуда ей известно про лестницу на Небо? И про ее ступеньки? Она что – читала Библию, она что – знакома с трудами Иоанна Лествичника? Нет, конечно. И она не знает, не может пока знать, сколько всего в себе надо повернуть вспять, изменить и преодолеть, чтобы стало получаться вот это: с одной ступеньки на другую, с одной на другую, и все выше, выше…

Или знает? Не умом, а каким-то внутренним, именно детским чутьем, наитием, потому что взрослому это уже недоступно, взрослые это чутье, это наитие во многом уже утратили, полагаясь больше на разум. И только некоторые из них, избранные, умеющие быть как дети, имеют смелость сказать: «Истину ищут не головой…» А услужливая память подсказывает еще и такие строки: «И сердце разума блесну не хочет чествовать святыней…»

Значит – сердце? Оно путеводитель по тем, ведущим на Небо, ступеням?

…Однажды мне пришлось встать раным-рано. Внучки моей тогда еще и на свете не было. А было лето, солнышко выпрастывалось из туманной утренней дымки. Дело, которое подняло меня, заставило отправиться в путь. Я шла, впитывая в себя и свежий, еще ничем и никем не замутненный, воздух, и медовый солнечный свет, и эту едва уловимую небесную дымку, и было так хорошо, так покойно и радостно, что в голове сама собой вдруг родилась строчка:

Раннее утро. Опять – сотворение мира…

Сотворение мира, стало понятно мне, происходит каждый Божий день.

Теперь, когда у меня есть внучка, я думаю: наверное, сотворение мира происходит не только каждое утро, но и с рождением каждого нового человека на земле. Иначе – откуда он ВСЕ об этом мире знает?

Ты скоро приедешь ко мне, моя теперь уже действительно большая внучка. Сердце мое трепещет от предвкушения этой встречи.

Но что же мы будем делать с тобой с вещами, о которых успели забыть?..

Купи себе Париж

…И еще у меня теперь есть свой маленький Париж. Раньше я открывала глаза, и – ничего, только обои в мелкий цветочек. А теперь, просыпаясь, сразу попадаю в простор утренней, еще не многолюдной, улицы (не нашей, не нашей, наши покрыты надоевшим асфальтом, а эта – вымощена камушками, которым – сколько столетий, и кто только по ним ни ходил?!), а в конце улицы – знакомый силуэт Эйфелевой башни. Без Эйфелевой башни – какой же Париж?

В моем Париже всегда одна и та же погода – мелкий дождичек сыпет с неяркого, хмурого неба, но он совершенно не портит настроения, наоборот – умиротворяет, внушает мысли о постоянстве и стабильности человеческого быта и бытия, проявляющихся в том числе и в этом: неизменной сменяемости времен года. Сейчас дождь и осенняя хмарь, но потом будет зима с белым снегом, а потом с небес польет уже другой – веселый, весенний дождик, обещающий роскошные прелести лета. И будет так – внушает картина – долго-долго…

Свой Париж я купила совсем недорого – всего за триста сорок рэ. Почему так дешево? Ну, это же не Ренуар, не Клод Моне. Однако очень на них похоже. В основе изображения – impression – впечатление… Потому, видно, и задело. И подвигло на незапланированную покупку. Потому что вообще-то до сих пор я не позволяла себе приобретать ненужные вещи. Пальто к зиме – нужно. Стол, шкаф, диван – как без них? Нет, можно, конечно, спать на раскладушке, но не в нашем же с тобой возрасте. В нашем возрасте нужно размещать свое тело свободно и вольно, чтобы оно сумело (успело) за ночь отдохнуть.

В нашем возрасте вообще надо следить за режимом, питанием, здоровьем. Это немного скучно, но – надо. Впрочем, не так уж и скучно: с некоторых пор мне стало нравиться, например, рано вставать. Вернее – просыпаться. А вставать – зачем с этим спешить? С тех пор, как на мелких цветочках обоев появился кусочек Парижа, мои утренние мысли стали более оптимистичными (ну, об этом я тебе уже сказала), а еще (и об этом говорить даже немного стыдно) более эгоистичными. Да-да, дорогая моя подруга – вот до чего я дожила-докатилась. Раньше я (да и ты тоже) была убеждена, что жизнь надо приносить в жертву детям. Нет, не в жертву. Просто ты их родила, ты их вскормила и вырастила, и они тебе – дороже всего на свете. Дороже даже человека, который тоже участвовал во всем этом: чтобы родить, чтобы вскормить, вырастить и отпустить в самостоятельную жизнь.

Вот… Тут-то трагедия и началась. И у меня, и у тебя тоже. Мы их так не хотели отпускать! Мы боялись, что без нас им будет хуже! Ах, как мы этого боялись!

И дождались… Дождались такого, что, кажется, в самом страшном сне не могло присниться. Помнишь, ты написала мне (мы тогда еще писали друг другу нормальные письма на нормальной бумаге): «Кажется, все им отдавали: время, силы, здоровье. Себе пальто кое-какое, им – самое дорогое и модное. Себе помаду за восемьдесят копеек, им – польскую косметику. А они выросли и… Однажды приехали в гости: разодетые в пух и прах, по последней, естественно, моде, и, увидев наши с отцом одежды, дочь изрекла: „Вы сами себя выбросили на помойку“. Я не сразу поняла, о чем она. Кажется, все у нас, как у людей: на работу ходим, книжки читаем, даже за новинками кино и театра зачем-то следим. А потом глянула на мужа в трениках… на себя в застиранном халате…

Как обидно стало! Как горько! Даже не столько обидно, сколько вот именно горько»…

Вот так… А теперь давай подумаем, почему это оказалось возможно – то, что дочь сказала тебе такие слова. Тебе не кажется, что мы сами дали повод к этому? Мы уже привыкли, более того, это уже въелось в нашу кровь: экономить на себе ради них. Сами пусть как-нибудь, а им – самое лучшее. Мы не можем отказаться от этой привычки даже сейчас, когда они живут уже не с нами, когда сами зарабатывают себе на жизнь. В нас живет подсознательный страх: упаси бог на себя лишнюю копейку истратить – вдруг она им понадобится, спросят, а нам нечего дать. Да лучше мы в трениках… в застиранном халате…

Нам кажется, что они должны все это понимать. А они нас за это… презирают! Презирают и считают, что имеют на это полное право.

Вот-вот: горько… Думаешь, у меня не так? Все точно так же. Вспомнить хотя бы прошлое лето. Иду с огорода. День был знойный, и я, пропалывая грядки, вымучилась до донышка. И вот иду домой, а навстречу дочка: свеженькая, легкая, красиво одетая. Глянула я на себя ее глазами и ужаснулась: потная, косматая, ноги еле волочу… Сколько раз я слышала от нее: у нас совсем другая жизнь, ваши огороды в ней совсем не нужны. Нам они и самим уже не нужны, нам они уже в тягость, но… наши зарплаты известно какие, а их-то, любимых, отдохнуть к нам приехавших, хочется угостить свежим огурчиком, помидорчиком прямо с куста. Вот и пластаемся на этих грядках.

Теперь представляешь, как мы в их глазах выглядим? Убого одетые… с потными от огородной работы спинами и лицами… А мы ведь еще лезем и с советами. Учим жизни. А разве можно принимать советы от таких, как мы – убогих и жалких? Чему мы можем научить – чтобы стать такими же, как мы?!

Знаешь, какая мысль мне пришла однажды в голову, когда я любовалась на свой маленький Париж? Я подумала о том, как по-разному живут люди. Те же французы, например, или американцы. У них привычно такое положение вещей: вырастили ребенка – и гуд-бай, беби. Живи самостоятельно. Сам зарабатывай себе на жизнь и учебу, сам решай свои проблемы – ты же не раз позиционировал себя взрослым. Ну и – будь им. Со всеми вытекающими…

У нас, русских, не так. Сначала детей растим. Потом учим. Потом помогаем купить квартиру. А когда появляются внуки – все начинается по новой, только на другом витке. Одна загвоздка: здоровье-то наше уже не то. Силы не те. А детки этого не понимают и не замечают: они уже привыкли к тому, что мы всегда, при любой их просьбе готовы вытянуться в струнку и взять под козырек. И попробуй пожалуйся на здоровье: ах, вы нас не любите… вы внуков не любите…

Француженку или американку этим не пробьешь. А мы сразу в обиду, в слезы, мы готовы наизнанку вывернуться, чтобы доказать, что это не так: да любим, любим… грузите еще – все вытерпим!

Знаешь, почему еще я этот Париж приобрела? Там, в магазине, забрезжила вдруг догадка: он поможет мне вспомнить то, о чем я уже забыла. Я забыла, например, что, кроме детей, у меня ведь и в самом деле есть еще муж – мужчина. Мужчина, которому можно – и нужно! – нравиться. Ты погляди на этих парижанок: дождь, все под зонтиками, все в плащах, но какие это зонтики, какие плащи! А туфельки! А мы ведь себе одежду уже пенсионерскую выбираем. Мы уже стесняемся выглядеть хорошо. Так что, может, мы и заслужили это: «сами себя на помойку»…Слушай, а может, нам это не как обиду, а как руководство к действию воспринять? Давай устроим наконец-то, сами для себя, шопинг! В газетах почитаешь – сколько наши эстрадные звезды на один поход в магазин тратят? Тысячи. Долларов. А мы проявим чудеса изобретательности – уложимся в сотни. Рублей. Можем мы себе это позволить – хотя бы один-то раз? И ведь это будет – на данном витке жизни – как раз ради детей. Вдруг мы начнем им нравиться? Вдруг они посмотрят на нас с интересом?

Признаюсь честно, как на духу: однажды я так и сделала. Вот как раз прошлым летом, когда детки уже уехали. Извлекла из заветного места заначку – и на рынок. Хожу по рядам, присматриваюсь по привычке к тому, что подешевле. Думаю о том, что могло бы понравиться… дочери. И ловлю себя на мысли, что дешевое-то ей как раз и не понравится. Что же делать?! Остановилась у палатки с сарафанами (на улице еще лето, жарко, а я в майке потом обливаюсь). И тут продавщица показывает мне расчудесный сарафанчик и говорит: «Померьте. Это – ваше». «Почему же мое? – спрашиваю. – Это для более молодого возраста. И дорого к тому же». А она: «А вы примерьте. И увидите, что вы еще достаточно молоды. Просто привыкли носить незаметное. А что касается цены… Так ведь он того стоит! Посмотрите, как сшит. Посмотрите, как отделан… а расцветка…» Уговорила! Надела я тот сарафан и… не узнала себя. И вправду – еще не старая. А если купить еще вон ту панамочку – почти шляпку, с кружевцами…

В общем, когда я пришла домой и надела все это к приходу мужа… Он долго смотрел на меня, не говоря ни слова. А потом: «Ходишь в застиранных штанах да майках. А сейчас… прямо королевишна»… Француженка тут бы улыбнулась кокетливо, а у меня… закапали слезы. На новый-то сарафан…

И все-таки дело не в одежде. Не только в ней одной, ты согласна? Даже если мы оденемся в шелка и кружева с головы до ног… одно это нас с нашими детьми не примирит. Не объединит. Помнишь, в другом своем письме ты написала: «А недавно моя доченька звонит и советует прочитать книжку „Путы материнской любви“. Я сначала подумала, что ослышалась: не поняла, говорю, повтори. И она опять: „Путы“… Слово это резануло меня по сердцу так, что оно, кажется, до сих пор кровоточит. Это с каких же пор материнская любовь стала путами?! Ты учительница, объясни мне, медицинскому работнику среднего звена…»

Господи… Если бы я сама знала. Я, сколь работала в школе, все одно объясняла: мать – самое святое, что есть у человека. Этому учит классика. Лучшее из нашего современного и зарубежного – о том же. Но вот нашелся среди новомодных «философов» такой, что взял на себя смелость (наглость?) внедрять в сознание наших детей мысль: матери сковывают движения вашей души и воли и не дают развиваться вашим способностям. И мысль эта нашим деткам очень понравилась. С какой легкостью они от нас отреклись (отреклись – значит, предали?!) А если так… ну и давай отпустим их на волю! Может быть, мы неправильно их любим? Может быть, любить – это как раз-то отпустить от себя, дать чаду возможность идти самостоятельно, не опираясь на тебя, как на костыль? Может быть, именно за это они и начнут нас уважать?!

Так что – давай отпустим!

А чтобы не завыть от обрушившегося на тебя одиночества… купи себе Париж!

Знаешь, три века назад в этом прекрасном городе жила женщина – маркиза Мари де Севинье, которая в похожей ситуации – дочь вышла замуж и уехала жить в Прованс – придумала себе простое занятие: стала писать ей письма. Маркиза была знакома с министрами и мушкетерами, философами и куртизанками, с Корнелем, Мольером и самим Людовиком Шестнадцатым, так что ей было о ком и о чем писать. У меня подобного ранга и разнообразия знакомых нет, но… я тоже пишу своей дочери письма. Мадам де Севинье свою переписку опубликовала и стала автором самого знаменитого в истории французской литературы эпистолярия, а я… я свои письма даже не отсылаю. Почему? Потому что очень хорошо понимаю: что они против Великой Китайской стены, которую выстроили между собой и нами наши дети?!

Иногда мне кажется, что мы живем с ними на разных планетах. Или даже в параллельных мирах. И никакое пересечение, никакая наша встреча (я имею в виду не приезд в гости, а именно – ВСТРЕЧУ) просто невозможны…

И знаешь… Знаешь, какой сон мне недавно приснился? Вечер, я иду по какому-то лугу, по дорожке, и эта тропинка-дорожка почему-то представляется мне бесконечной. Кругом покой и благодать, а сердце болит. И я знаю, от чего оно болит: потому что я иду одна. На бесконечной дороге – одна. Ах, если бы…

И вот как только в истекающем болью сердце возникло это «если бы», я увидела, что мне навстречу идет молодая женщина. Вот она ближе, ближе… и вдруг я ее узнаю. Как затрепетало мое сердце! Как всколыхнулось надеждой! Вот она поравнялась со мной и… пошла дальше. Не останавливаясь, пошла. И я спиной, нервами, каждой клеточкой своей чувствую, как расстояние между нами увеличивается – с каждым новым мгновением, каждой секундой. Что делать?! В отчаянии замедляю шаг, поворачиваю голову назад (как в той песне: я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она…) и вижу: остановилась, оглянулась.

Боже, какое счастье!..

Если бы еще хоть словечко…

Когда б имел златые горы

Когда в стране начался кавардак и те, кто вверху, взялся делить ее по своим карманам, а те, кто снизу, лихорадочно стали соображать, как выжить на те крохи, что им оставили верхние (а кому и ничего не оставили), Михеич взял гармонь и пошел на станцию. На станции он всю жизнь проработал осмотрщиком вагонов. Промасленная тужурка и штаны были его повседневной одеждой – ну и что? За свою работу он получал столько, что при тех-то, прежних, ценах хватало и на поесть, и на выпить (не каждый, не каждый день – меру он знает), и на наряды подрастающей дочке. А теперь…

Ексель-моксель, – сказал он утром жене своей Дусе, – на старости лет артистом быть вынуждают! На хрена ему эта запоздалая карьера? Он честно отпахал свой трудовой стаж – дайте мне нормальную пенсию, и я никого собой не потревожу!

Но ни нормальную, ни какую другую пенсию не давали уже третий месяц. Михеич не ясновидящий, он, как и все жители станции, ничего еще не понимал про дележ сверху и по привычке рассудил так: державе опять трудно и надо потуже затянуть поясок. Но ведь и жрать-то тоже надо! На тяжелую работу он уже не годен, а вот с гармошкой можно попробовать.

Дуся пыталась его остановить:

– Куда ты, леший? Землицы побольше прихватим.

Жили они на окраине поселка, прикопали бы к огороду сотку-другую – никто и слова бы не сказал. Но спина… Да и Дуся – она храбрится, а сама уже и капли сердечные завела, и давление мерить к соседке бегает. Нет, лучше с гармошкой.

Пришел на станцию. Раньше ему на путях каждый вагончик близкой родней был, каждого, как доктор, молоточком простукивал, а теперь, как дальний родственник, остановился от прибывшего пассажирского в отдалении, ближе к хвосту. Остановился, приосанился, да и растянул меха своей видавшей виды трехрядки. Высыпавший на перрон народ удивленно останавливался, глазел, слушал. Не у многих появлялось желание бросить монету в брошенный на землю картуз, но кое-кто все же лез в карман, доставал и бросал. Одна дамочка в цветастых штанах (Дуся такие сроду бы не надела) сопроводила подаяние словами:

– Прямо как на Арбате.

– Теперь вся страна – Арбат, – отозвался остановившийся рядом коренастый мужчина.

Заработанного («выдумал – подаяние»…) хватило на чекушку и триста граммов колбасы. Вечером Дуся поставила на стол малосольных огурчиков с картошкой. Михеич наполнил рюмашки:

– Ну, Дусь, с почином!

Супруга метнула на него суровый взгляд:

– И не стыдно было?

– А чего стесняться, Дусь? Я что – в чужой карман залез? Я пою, а ты хочешь – плати, хочешь – так слушай.

– Чего пел-то?

– А твою любимую – про златые горы. Эх, Дуся ты моя, Дульсинея!

– Ну, понесло… Нечего меня бусурманским именем называть.

– Оно не бусурманское, оно, говорят знающие люди, из страны Испании идет.

– Откуда б ни шло, да мы-то с тобой – Расея.

Так они беседовали, а про себя Михеич между тем думал: вот чудно! В песне-то про что поется? Все отдал бы за ласки взоры! И златые горы, и даже реки, полные вина. А в жизни? Его Дусю ничем не купишь, ничем не смягчишь: суровость – черта натуры. Она смолоду такова: в первую брачную ночь, когда он посунулся к ней, так двинула его локтем, что он решился возобновить попытку только под утро. На этот раз она удалась, но опаска в нем все же осталась. Так и живет целую жизнь – с опаской. Не сказать, что боится: еще чего, бабы бояться, но опаска все же есть. А казалось бы – что стоит смягчить себя, для обоих было бы лучше.

Нет, от Дуси этого не дождешься! Вон, сидит – передник давно не стиран, платок набок, глаз, как всегда, неприветливый… За что их отдавать-то, златые горы? Тем более – реки, полные вина. Не за что!

– Садись завтракать.

Не приглашение прямо, а приказ. Ну, такому приказу и подчиниться не грех. На завтрак у Дуси чаще всего блины. А он разве против? Хороший блин да со сметанкой – что может быть лучше?

Вообще, конечно, Дуся стала сдавать. Раньше и работа, и дочь, и домашних дел, как всегда, невпроворот, но она тихой сапой везде успевала. А теперь… взять хотя бы этот давно не стиранный передник. Да что передник – хуже то, что без капель сердечных уже и жить не может. Он как-то заикнулся: «Дусь, а если в больницу?» «Еще чего – целый день барыней лежать».

Вот такая она, Дуся-Дульсинея. Однако в чем-то ее характер шел семье и на пользу. Дочка – прямой результат. Сами они, послевоенные дети, росли у родителей, как трава в поле – сами по себе: те целый день на работе, для них – постный суп на плите. Одежу носили от старших к младшим. Их Людочка ела уже котлетки, примеряла разные наряды, меняла стрижки-прически… Дуся своим суровым взглядом окорачивала дочку от излишеств. «Какая-такая юбка мини? Не срамись сама и нас не срами»…

Людочка окончила школу с медалью, поступила в институт (успела – выучилась до всех этих перестроек, бесплатно), и работать ее взяли в денежное место – банк. Вот с личной жизнью ей не повезло – два года промаялась с мужем, да и разошлась. Зато остался сын, их с Дусей внук – Стасик.

Стасик-колбасик…

– Чего – опять выступать пойдешь?

– Пойду, Дусь. Какая-никакая копейка.

– Ага, на чекушку.

– Нет, Дусь, нынче чекушки не будет. Начнем копить. Как заделаемся буржуями…

Супруга смерила его своим привычно тяжелым взглядом.

Если бы знать, что – последним…

Это уже соседка рассказывала:

– Стучу, стучу к вам – никто не откликается. Ну, думаю, на огороде. И точно – на огороде. Только не полет, а лежит…

На похороны приехала дочь. Все сделали, слава Богу, честь по чести: отпевание, венок на могилку, поминки. Вот только Михеич никак не мог проснуться. Ну, словно во сне все было, словно и не с ним. И не с Дусей.

Проснулся он, только когда они остались с дочерью одни.

– Люд, ты веришь?..

– А куда деваться, пап?

– Ты… поживешь?

– Не могу, пап. Работа.

– А почему Стасик не приехал?

Люда ответила не сразу.

– Я положила его в больницу, пап. Сам знаешь, какую.

Вот он-то, Стасик, Дусю и подкосил.

Пока был маленький, Люда привозила его на лето. Жили с внуком, как умели: блины на столе – ешь блины, щи – щи хлебай; они в огород – и он с ними; они вечером на речку, сполоснуться – и внук с превеликой радостью. Подрос – и они услышали от дочки: «То у вас грядки поливай, то яблоки собирай. Пора ему иметь интересный досуг, вращаться среди ребят своего круга».

Так они в первый раз услышали про этот «круг». Михеич, да и Дуся тоже, никогда не думали, что «круг» станет дочери дороже всего родного: дома, речки, небушка над головой. Но вот случилось…

Они с Дусей рассудили так: им этого уже не понять. Пусть живут, как знают. А им, старым опенкам, сидеть возле своего пня…

Окончив школу, Стасик поступил в институт. Они с Дусей радовались и… корили себя: вон как все хорошо, а они обижались, боялись почему-то этого самого «круга». Ан нет – все правильно Люда сделала, все Стасику на пользу пошло.

После вступительных экзаменов Стасик поехал с друзьями отдыхать на море; потом начался учебный год. «Когда и увидим теперь внука?» – печалились они с Дусей. Однако с началом лета дочь позвонила и сказала, как раньше: привезу, встречайте. Они и встретили, как бывало. Поначалу и внук был как бы прежним. Потом стали замечать, что Стасик какой-то странный: то ли мается чем-то, то ли тоскует… может, по своему кругу? Поделились с Людой. Она: «Займите его чем-нибудь. Поливать заставляйте. Другую какую работу найдите».

«То поливать – плохо, то вдруг заставляйте поливать», – удивились они с Дусей. Но кое-как лето избыли. А зимой услышали про наркотики. Дуся долго выспрашивала его, чем они опасны и как от них мальчика отвлечь. Заволновалась, заметалась: поеду к ним в город! Он пробовал остановить: ты-то чем поможешь? Но Дуся, если чего надумала – ее не остановить. Взял билет, посадил на поезд.

Вернулась она, как побитая собака. Целый день ходила со скорбно сомкнутыми губами. И только к вечеру начала говорить, блуждая глазами по стенам:

– Исхудал весь. Под глазами круги. Руки в синяках… «Стасик, – говорю, – зачем тебе это? Живи, как люди». Как кинется на меня: «Какие люди? Как вы, что ли? Чего вы вообще в жизни понимаете? Поезжайте на свою станцию и живите там свою серую жизнь». – «У нас серая, а у тебя какая?» – «Говорю, вам этого не понять!»

– А Людмила чего?

– Он и ее так же слушает. Совсем отбился. Ото всех. Только этот… свой круг на уме.

Дуся навела, наконец, на него суровый взгляд.

– Дед, чего же мы с тобой не понимаем? Чего?!

Он искал слова, чтобы ответить, и никак их не находил. Вернее, ответ он знал, но его знала и Дуся, а спрашивала только так, от отчаяния, но кто бы их стал слушать, кому они со своими ответами нужны?..

После той поездки и появились в посудном шкафчике сердечные капли, тогда и стала она бегать к соседке мерить давление… И чего он, старый дурак, не настоял, чтобы жена легла в больницу? Нет, еще и рад был, что останется дома – с блинами, щами и жареной молодой картошкой. И главное, что будет постоянно при нем сама.

На внука хотел вину свалить… Какой внук – сам, сам во всем виноват!

Эх, Дуся-Дульсинея!.. Куда ты ушла? Зачем оставила меня одного? Все, все отдал бы сейчас – и златые горы, и полные вина реки. И даже ласких взоров не надо взамен: пусть будут суровые – лишь бы твои, Дуся…

Хочу жить!

Васенка пришла на митинг с лозунгом. Люди – в шапочках и ярких одежках, она – обмотав голову простым вязаным платком. На ноги надела оставшиеся от покойного мужа ботинки. Это чтобы нога в него с шерстяным носком влезла. Чтобы дольше не замерзнуть на осеннем ветру.

Некоторые из участников митинга тоже пришли с лозунгами, на которых чаще всего были написаны слова: «Мы – против». Васенкин лозунг был эгоистичный – на куске обоев красной гуашью было выведено: «Хочу жить!» Васенка – она такая, любит выражать себя прямиком. У нее, как у пьяного, что на уме, то и на языке. Возникли-образовались внутри два слова, она и продиктовала их правнучке, а та постаралась, вывела буковки красиво. Вот она стоит рядом – ей уже до плеча, тоненькая, светловолосая, с челочкой на лбу. Родная-родная. Так бы и расцеловала всю, да чего ж на людях нежности разводить?..

Они приехали поздравлять Васену с днем рождения – дочь Надежда, сын Олег и она, Олюшка, дочкина внучка и ее, стало быть, правнучка. Дочь-библиотекарь уже на пенсии, сын-строитель на работе отпросился, а у Олюшки каникулы. Остальной народ весь в делах, им некогда. Да она, по правде сказать, и не любит, не хочет никаких поздравлений. Но раз дети решили…

По делу, конечно, надо бы им сидеть сейчас за праздничным столом. А она их на городскую площадь потащила. Дочь, когда Васена сказала о митинге, подняла недоуменно брови, сын пробовал возражать, но она неудержимо увлекла всех на улицу: «Успеем, успеем, напоздравляемся…» Одна Олюшка обрадовалась: надоело в большом городе выхлопные газы глотать…

Речи с трибуны говорились хорошие, правильные. Иногда, правда, резковатые. Но куда деваться активистам – защитникам природы, если никто наверху их слышать не хочет? Милиция, то бишь полиция («Господи, в каком государстве живем? Будто под немцами»…), стояла молча. Никого не трогала. Видно, таков был наказ-приказ: соблюдать демократию…

Да, слова выступающих были жаркие, но через два часа все равно все замерзли. Даже Васенка со своими шерстяными носками. Ноябрь – месяц серьезный, едва ли не хуже зимы.

И первым делом, когда вернулись домой, она спроворила стол. Пока варилась картошка и разогревалось мясцо, достала из погреба огурцов да помидоров, нарезала хлеба, сала. Надежда тоненько строгала привезенную из города колбасу-сервелат, сын открывал банки с консервами. Васена была довольнехонька:

– Ох и стол получился! Даром что на скорую руку. Ну, сынок, наливай…

Не замедлила она и с тостом:

– Ну, чтобы не болели. И за удачу!

Дочка, как и утром, удивленно подняла брови:

– Может, сначала все-таки за твой день рождения, мама?

– Э-э, – махнула рукой именинница, – года мои такие, что про них лучше не вспоминать.

– А сама на митинги ходишь, – подал голос и сын. – Значит, не такие уж они большие, твои года…

Олег, чувствовалось, был недоволен еще с утра, но свое настроение старался скрыть. Все ж таки день рождения…

– Ладно-ладно, – заторопилась, спасая ситуацию, дочь. – За тебя, мама. Здоровья тебе, радости побольше.

Чокнулись рюмочками «под хрусталь». Выпили.

– Здоровья – это правильно. Это понятно, – одобрил, мягчея пока только голосом, Олег. – А вот непонятно мне, мама, другое: про какую удачу ты говорила?

– Ну, какую, – не стала напускать туману Васена. – Ясно, какую: чтобы этот поганый никель так в земле и остался.

За столом повисло молчание. Только Олюшка удивленно переводила глаза с одного родного лица на другое…

Надежда знала, почему так неспокоен и мрачен брат: вчера на планерке их прораб открытым текстом заявил, что если кто появится на митинге против никелевой угрозы – может тут же писать заявление по собственному желанию. А Олег на сегодня – единственный работник в семье… Брату, однако, удается держать себя в руках; совладав с эмоциями, он довольно спокойно продолжил свою мысль:

– Удивляюсь я тебе, мам. В райцентре ты всего ничего живешь, а всю-то жизнь вы с отцом на земле работали. Да меня с Надей растили… А потом мы на тебя скинули внуков. А потом пошли правнуки. Теперь они повырастали, мы с сестрой обрадовались: ну, наконец-то мать отдохнет. А ты? Неужто не хочется – отдохнуть?

– Ох, как охота, сынок! Истинная правда – всю жизнь как ломовые лошади. Что я, что отец, царство ему небесное. Наливай-ка по второй. Давайте-ка помянем отца.

И опять за столом образовалось молчание, правда, на этот раз у него была понятная, легко объяснимая причина: почтить память родного человека. В этой-то доброй, всех сближающей тишине и прозвучал Олюшкин вопрос:

– Бабушка, а как вы с дедушкой познакомились? Где?

– Где-где, – охотно отозвалась именинница. – Да где и сейчас знакомятся – на танцах.

То ли от выпитого вина, то ли от воспоминаний лицо Василисы разгладилось, глаза повлажнели. Всегда в разговоре торопливая и громкая, она произнесла вдруг непривычно тихо:

– Только были наши танцы на берегу моря. Слепой баянист вальсы играл. И меня пригласил на танец симпатичный такой морячок…

– А почему на берегу моря? – не замедлила со вторым вопросом юная гостья. – Ты же всегда здесь жила.

– А вот и не всегда! – опять заторопилась Василиса. – После войны нас на Черное море занесло. Отец пришел домой после госпиталя в сорок четвертом году. А дома-то и нет – сожгли фашисты. Не только мы – многие жили тогда в оставленных немцами блиндажах, а кто-то мазанки на скорую руку лепил. Вот и загорелось моим родителям к Черному морю поехать! Говорили – мужики там рыбаками устраиваются, зарабатывают неплохо. Народ катил всякий, но большинство – вчерашние солдаты. Баянист, который нам музыку играл, почему был слепой? Глаза на войне оставил. Ну вот… Танцуем мы с морячком, а он и спрашивает: «Вы местная?». «Да нет, говорю, – из воронежских краев я». Он даже с ритму сбился. «И я, – говорит, – воронежский». Ну и все… И больше мы с ним уже не расставались. И когда морячок, а ваш покойный отец и дедушка, свой срок отслужил, то и вернулись мы сюда, на родину. И точно – никогда и никуда уже не уезжали. Весь век родным черноземам отдали. Земляные люди…

За столом потеплело, но сыну, как видно, все-таки хотелось довести начатый им разговор до конца.

– А чего же вдруг тебя, земляного человека, на политику потянуло?

– Да при чем тут политика? – искренне удивилась Васена.

– А то ты не знаешь, кто за этим никелем стоит? Что если они решили, то ты хоть в лепешку расшибись?

– А я, сынок, расшибаться не хочу. Ни в лепешку, ни как. Я жить хочу! Вон плакат-то…

Васена не поленилась, встала из-за стола, взяла брошенный на кровать и свернутый в трубочку кусок обоев. Во всю грудь развернула:

– Читай: «Хочу жить!» Они думают: мы темнота. Про передовые технологии нам толкуют. А то мы не знаем, чем эти технологии оборачиваются – пустыней; а они рассуют денежки по карманам, то бишь по банкам, да на Канары. Или еще куда. А мы тут подыхай медленной смертью. Хватит, один раз нас уже убивали.

И без того немаленькие Олюшкины глаза распахнулись еще шире:

– Кто убивал, бабушка? Когда?

– Когда-когда… Все в ту же войну. Я тебя даже помене была, когда война началась – шесть лет мне только и было. А маме моей – двадцать три. Отца мобилизовали летом сорок первого, а летом сорок второго – вот они, немцы, в нашем селе. Сначала только бомбежками пугали: налетят самолеты, и ну сбрасывать бомбы. Мы – в погреб. Потом бои стали греметь где-то совсем рядом. Но как затишок – я на улицу. Дон – вон он – под окнами течет. И вода в нем – красная. «Почему красная?» – спрашиваю маму. Та вместо ответа: «Сиди дома, доченька! Сиди дома!» А я опять утекаю на улицу… Я сызмала шустрая была. Может, потому, что мне имя выбрали мальчишечье – Васенка? Отец о сыне мечтал. А родилась я. И все равно он меня любил. Мама говорила: ночью заплачешь – не я, он к тебе встает. И так уж всю обнимет-расцелует – местечка свободного не оставит…

Васена опять завлажнела глазами, но расслабиться себе не дала:

– Ну, да я про войну речь вела. Вот, сбежала я один раз на улицу, а там… Мост через Дон разбит. По ветру деньги летят, и никто их не собирает (мама потом объяснит – банк эвакуировали). Да что деньги… Вижу: лежит на земле мертвая женщина, а маленький ребеночек грудь у нее сосет. А рядом лежит убитое дитя – мать над ним сидит, волосы рвет от горя.

Сын потянулся за сигаретами:

– Ты про это никогда не рассказывала.

– А когда было рассказывать? До рассказов ли было?

– И ты все так хорошо помнишь? Тебе ведь было, сама говоришь…

– Так ведь не только в мозги – в сердце все врезалось! Намертво! Тут и захочешь – не забудешь. А сколько раз после войны мы с мамой все вспоминали! Чего я по малолетству не понимала, она мне потом растолковывала.

Вот, например, говорила: когда немцы вошли в Коротояк, много людей расстреляли. А что было дальше, я и сама знаю: всех, кого не добили, собрали в кучу и погнали, как скот. Куда – мы не знали. Зато нам хорошо объяснили другое: кто не сможет идти – того будут расстреливать. У нашей соседки было два годовалых близнеца. Она со слезами кинулась к маме: «Поля, возьми одного, я двоих не смогу нести, упаду». Мама взяла мальчонку, меня за руку ведет. Ноженьки мои скоро устали, разбились до крови. «Мам, я больше не могу…» «Иди, доченька, иди сама, видишь – у меня на руках хлопчик»…

Под Острогожском (про город я тоже потом узнала от мамы) загнали нас всех за колючую проволоку. Еда – три раза в день по кусочку хлеба. Мама все порывалась отдавать свои кусочки мне, но я говорила: «Ешь сама. Умрешь – мне хуже будет». Вот скажите: откуда я это понимала? Не знаю. Война, наверно, и научила… Детки поменьше не разумели, хлеб тот горький у матерей брали, ну, те и помирали голодной смертью…

Спали мы на земле. Мама крепко-накрепко прижимала меня к себе. И тут уж я не сопротивлялась: прижмешься к ней – и кажется: ничего-то с нами не случится, все будет хорошо!

– И… сколько вы так?

– Целый месяц. Как и живы остались… Ну а потом нас погнали дальше. В каком-то селе распределили по избам на жилье. В «нашей» избе, кроме нас и хозяев, жили еще пять человек…

На этот раз Васенину речь перебила дочь:

– Не по себе как-то от такого рассказа…

– А я вас сейчас развеселю! Вот слушайте. Жили мы, конечно, голодновато, но, случалось, я и зарабатывала у немцев.

– Это как?

– Мама хорошо пела, и я еще до войны вслед за ней выучила «Катюшу». Вот ее-то и распевала перед немцами. Только слова в песне, знаете, какие были?

Разрывались головы и туши,

Поплыли туманы над рекой,

Это наша русская «катюша»

Немчуре поет за упокой!

Кто-то из мальчишек сочинил, а я, бедовая головушка, не боялась петь. Немцы понимали в песне одно только слово: «Катюша – о, гут, гут!», и кто-нибудь давал «артистке» доесть из своей тарелки суп. Или кашу. Ела… Голод – не тетка…

Рассказчица вдруг замолчала. На этот раз никто этого молчания нарушать не хотел – сидели, думали каждый свое. Но Васенка долго молчать не умела, только заговорила опять почему-то тихо:

– А вы знаете, один немец мне ведь и жизнь спас!

– Фашист? Спас русскую девчонку? – не поверил никто из сидящих за столом.

– Знаю – поверить трудно. Но вы все же послушайте. Было это в сорок третьем году. Наши уж наступать начали, бои шли где-то рядом. Самолеты бомбят, пушки палят… Одна бомбежка так сильно меня испугала, что я от страху заболела. Мама рассказывала: перестала говорить, есть, спать. Что делать? Завернула она меня в пальто, и – деваться некуда – понесла к немецкому доктору. Шла и мучилась: что там, в больнице, со мной сделают? Зверствами немецких военных мы были сыты по горло. А доктор – он какой будет?!

И вот представьте – доктор ихний взял меня в больницу, начал лечить. И не отступался от меня до тех пор, пока я не пришла в себя: сначала заговорила, потом попросила есть…

Ну, как вам эта история? А была еще и другая.

Васена помолчала чуток, словно раздумывая, надо ли продолжать, не пора ли остановиться. Решилась:

– Доит моя мама корову. Меня уж из больницы выписали, и я до того по маме соскучилась, что – от нее ни на шаг. Она на улицу, и я на улицу. Она в хлев – и я в хлев. И вот доит она корову, а немецкий солдат стоит в дверях, ждет молочка. Мама зубами скрипит: «У, фашист проклятый… У меня ребенок только из больницы, а я все молоко тебе отдам. И чего вам не жилось у себя дома? И чего свалились на нашу голову?» А немец-то вдруг и говорит по-русски: «Вы поосторожней…Хорошо, что это слышал только я…» Молоко взял не все и нам оставил. А через какое-то время опять появляется на пороге. Мама обмерла: ну, наверно, все-таки расправляться пришел. А тот вынимает из сумки буханку хлеба, потом кулек конфет…

Васена замолкла, словно сама засомневалась в том, что все это было когда-то с ней самой. С недоумением и спросила:

– А, робяты? Среди фашистов – и то люди были. А среди этих, что пришли на нашу землю теперь – среди них люди есть? Если есть – что же они нас не слышат, не понимают? Вроде на одном языке говорим – на русском.

– А говоришь – в политику не лезу, – еще раз уронил Олег.

– Эх, сынок… Когда нашими руками надо врага бить, землю пахать, строить – это политикой не считается. Это называется – долг. А как мы захотели родную землю от разора спасти – так сразу «политика». Что же нам – молча глядеть, как губят кормильцы-черноземы, как травят воду в Хопре да Савале?..

…Утром гости засобирались домой. На улице еще больше похолодало. Васена вышла провожать гостей в том же вязаном платке, тех же мужниных ботинках. Обнялись, расцеловались.

– Мам, ты все-таки того… не слишком-то активничай…

– Ладно-ладно… Себя берегите. Я что…

Когда все уселись, наконец, в машину, Олег поспешил включить отопление. По салону пошло благостное, уютное тепло, и уже не казались страшными угрюмые, набухшие близким снегопадом тучи. И совсем не хотелось вспоминать тяжелый вчерашний разговор. Но внучка решила по-другому.

– Странные люди – взрослые. Вроде бы все всем понятно, а договориться между собой не можете. Разве ТЕ не понимают… ну, всей правды, всего, про что вчера говорила бабушка?

– Понимаешь, малыш, – неожиданно быстро и серьезно отозвался Олег, – когда речь идет о больших деньгах, у тех, к кому они должны прийти, заклинивает мозги. И совесть. И тогда они готовы на все.

– На что – на все?

– На обман, на предательство. На то, чтобы наши черноземные земли в жертву золотому тельцу принести.

Надежда тронула брата за рукав:

– Олег, зачем ребенку-то…

– Да надоело бояться и молчать! Мать вон в каких годах, и то…

– Но если они готовы на все, – с неожиданной настойчивостью продолжила тему юная пассажирка, – значит, надо и против них – войной!

– Ух, какая ты революционерка! А ты знаешь, сколько русских людей в революциях да войнах погибло? Знаешь небось, историю-то изучаете. Столько ее было пролито, кровушки, что новой уж никак неохота. Вот только почему они, скоты, этого не понимают?!

– Олег, Олег, – опять тронула брата за рукав Надежда. – Попридержи коней, гляди на дорогу…

Чтобы перевести разговор на другую тему, она принялась рассказывать о том, что перед поездкой заглянула в Интернет – давно хотелось узнать, а накануне дня рождения тем более, что означает мамино имя. И узнала. Оказалось примерно так. Покладистость к достоинствам Васены не относится: уж если она что решила, пытаться переубедить ее – только терять время. Зато носительница этого имени всегда готова прийти на помощь. При этом интуитивно чувствует, где и когда эта помощь нужна.

– Ну, разве это не портрет нашей мамы, Олег?

– Портрет, да еще абсолютно точный! Дело только в том…

Олег потянулся за сигаретой, но, оглянувшись на пассажирок, решил обойтись без курева.

– Дело только в том, – продолжил он свою мысль, – что ей-то действительно много лет. И ее пора уже сменить на посту.

В наступившей тишине решительно прозвучало:

– Вот я и сменю. Подождите только, кончу школу.

Брат и сестра рассмеялись. Но через некоторое время Надежда задумчиво произнесла:

– Мы тебе, Оля, неправильное имя выбрали. Ты, кажется, тоже Васена…

За окном машины бежали, роняя последние листья, тополя и березки. Пока не тронутые химической отравой. Пока живые…

Пять синих слив

О, как я понимала свою сестру! Матушке за девяносто, а она все не хочет снимать с себя полномочия главнокомандующего. Это он, главнокомандующий, определяет стратегию и тактику дальнейшего продвижения вперед, будучи уверенным, что только ему ведомы истинные пути решения возникающих на этом пути проблем. А чтобы не ошибиться, он просто обязан вникать во все детали и мелочи всего, что его окружает. И вот это, последнее, особенно достает.

– Ты что как хлеб режешь?

– А что не так?

– Больно тонко. Крошек много, а укусить нечего.

Сестра озадаченно молчит, потом находится:

– Так я тебе толще нарежу.

– При чем здесь «мне». Надо, как положено…

– Кем положено-то? – начинает терять терпение сестра. – Режу, как хочу, не все ли равно?

В ответ – тяжелое молчание, смысл которого нетрудно понять: вот-вот, делаете, как хотите, а потом удивляетесь, почему у вас жизнь плохая. А только и надо-то – слушать, что тебе говорят…

– А рамы ты зачем поменяла? Прежние разве плохие были?

– Сейчас все меняют дерево на пластик. Так лучше. Красивее.

– Эта красота денег стоит.

Фраза произнесена со значением. Мол, только и умеете, что деньги тратить. А вот чтобы тратить с умом… И сестра делает попытку оправдать свои действия:

– К тому же дома теплее станет.

– Станет ли?

И опять в доме повисает тяжелое молчание. По своей воле сестра нарушать его не будет – это чревато новыми осложнениями. Но такая предосторожность срабатывает не всегда: поводы для новых разногласий все равно находятся, и вот наступает момент, когда в моем доме раздается телефонный звонок: «Звони матушке, вразуми… сил моих больше нету…»

Я живу далеко от них, наезжаю нечасто – раза два в год. И каждый раз появляюсь в родном доме с намерением: насколько это возможно – выровнять их отношения, помочь друг друга понять и услышать. Чаще всего получается приехать весной или осенью.

Этот мой приезд был весенний. В поднебесном мире творилось обыкновенное чудо: с голубого неба лилось долгожданное тепло, деревья красовались первозданно чистой, глянцевитой листвой, воздух был легкий и даже, кажется, какой-то пушистый. В нашем доме в первые дни моего приезда также царят лад и склад: говорим про детей и внуков, про погоду и даже политику, конечно, со своим, чисто женским уклоном: цены растут, качество товаров жуткое, зато у тех, кто наверху, все в шоколаде…

Но вот в какой-то момент в доме – чувствую – возникает напряжение. Я пока еще не понимаю его причины, но делаюсь настороженной к каждому произнесенному моими родственницами слову. Вот матушка, едва встав с постели, берется за панамку:

– К Нинке Захватовой пойду. У нее картошка должна быть.

– Какая картошка?

– Посадочная. Надо картошку сажать.

Нинка Захватова – помню – живет на дальней улице. Осторожно интересуюсь:

– А ты дойдешь?

– Дойду. Я потихоньку.

Затея мне не нравится. На улице даже утром уже довольно жарко, дороги в селе никак не назовешь ровными, но главное все-таки – не близко Нинка живет.

– Давай-ка лучше я схожу.

В ответ непреклонное:

– Нет, я пойду сама.

О, как я опять понимаю свою сестру…

– А как упадешь? – пытаюсь отговорить. – Это ведь твое и наше счастье, что ты до сих пор на своих ногах. Давай-ка лучше завтракать.

Пеку оладьи, пьем чай. Может, теперь никто никуда не пройдет? Увы…

– Ну, теперь пойду.

– А может, картошка и у вас есть? – догадываюсь я, наконец, задать естественный в возникшей ситуации вопрос.

Матушка молчит. Потом:

– Не знаю.

– Так давай Тасю спросим.

Я у них сейчас – переводчик с молчания на голос.

– Тась, у вас посадочная картошка есть?

– Надо в подполе поглядеть.

– Ну так посмотри.

Сестра спускается в погреб. Оказывается, картошки там больше, чем надо.

– Ну, ребята… Вам надо хоть изредка объясняться. А то к Нинке она собралась…

Откуда мне было знать, что возмутителем так непросто сохраненных мира и спокойствия скоро окажусь я сама? А так и случилось. Вслед за обнаружением посадочного материала последовал приказ: вытаскивать картошку из подпола. Прикидываю: у Таси больной позвоночник – ей ведра поднимать нельзя. Мне нельзя нагибаться – шалят сосуды головы, сразу крыша поедет. Но… если главнокомандующий приказал? Приказы верховного не обсуждаются…

И вот сестра в подполе набирает в ведра картошку, я, встав на колени, тянусь за ведром, наполовину утонув в пространстве подпола. Нагибаюсь раз, нагибаюсь два… На счете семь – чувствую – головушка-то того… Измеряю давление: 190 на 100. Приехали! И я не могу удержаться от гневного:

– Вам это надо – картошку сажать? Сколько вы ее за зиму съедите – пять ведер? И что – их нельзя купить?

Пью таблетки. Ложусь лицом к стенке…

Вечером с сестрой дружно решаем: картошку сажать не будем. Это же надо – старых рам ей жалко, а нас – нет. Она не понимает, что мы тоже давно не молоденькие, что у нас куча болезней. А по ней: умри, но картошку посади. И все это от жадности, от чего же еще?

И домой я поехала в полной уверенности, что мы с сестрой правы.

…До-мой, до-мой, до-мой, – выстукивали вагонные колеса.

Долго, очень долго «до-мой» означало «в родительский дом». Но когда появились муж, а потом детки, домом стало место, в котором мы жили все вместе. Теперь детки выросли, разлетелись по свету, но сердце уже привыкло к тому, что дом там, где если не дети, то муж. Когда-то давно я спросила бабушку: «А кто дороже всех на свете?» Моя мудрая бабушка ответила так: «Пока мы маленькие, дороже всех родители. Потом – свои детки. А когда они отраиваться начнут – самым главным становится муж». – «Отраиваться – это как?» – «Ну, когда семья – живем, как пчелы, своим роем. А потом дети вырастают и заводят свои рои…»

Вот и у меня появился свой рой.

А у Таси роя не получилось. Она так и живет в родительском. С матушкой. Потому что папки давно уже нет… Да если бы он был – разве возникла бы проблема из-за картошки?

Слово «картошка» вызвало еще какую-то неявную, никак не желающую становиться очевидной, ассоциацию. И она опять была связана с мамой. Однажды она рассказывала… что-то такое тоже про картошку… Вот: она вспоминала военное время. Точнее – известие об окончании войны. В деревню, где она жила со своим «роем», примчался мальчишка на лошади. «Война кончилась! Войне конец!» – вне себя от радости кричал мальчишка. Мамин «рой» в полном составе: родители, дочери (все сыновья были на войне, и на двух уже были получены похоронки) стояли, точнее – работали на огороде, сажали как раз картошку. Сколько рассказов доводилось читать и слышать о Дне Победы… И каждый раз получалось, что люди шалели от долгожданной вести, бросали все дела, смеялись и плакали, накрывали столы, праздновали Великую Победу…

В первый раз, от мамы, я услышала нечто другое: «Конечно, нас поначалу тоже как кипятком обдало. Тятя разогнул спину, воткнул лопату в землю. Мама так просто обмерла: Победа пришла, а где ее дорогие сыночки?! Мы, девки, тоже стоим немые и обомлевшие… В чувство всех привел тятя: глянул на нас сурово, да и взял опять в руки лопату. А мы – вслед за ним. Понимали: чего посадим, чего уберем – то и есть будем. Никто ничего нам не припасет – вся страна после войны голодная будет»…

До-мой, до-мой, до-мой… Хорошо бы уснуть, а проснуться уже на своей станции. Да разве уснешь после таких воспоминаний?..

А дома, как всегда, навалились дела, тот же огород (но когда мужчина в доме – все проблемы решаются легко и в положенный срок), звонки от детей, званые и нечаянные гости – словом, ночные размышления в поезде стали забываться, размываться и прикрываться обычным оправданием: да, была война; ну так что же – так и продолжать жить в военном режиме? Слава Богу, настали другие времена. Можно уже позволить себе и то и это. Разве не за это и воевали, в конце-то концов?..

Но вот в один из вечеров опять раздается телефонный звонок:

– Звони матушке, вразуми… Пошла к соседке с вопросом: кому можно продать старые рамы? Соседка не знает, куда свои девать, а она…

Звоню:

– Мам, ну что же ты успокоиться не можешь? Мы же вроде все обсудили. Возьми хоть нас и наших соседей: тоже поменяли рамы, а старые лежат без применения. Так же, как у вашей соседки. И у всех других.

– Да как же так можно! Ведь они денег стоили. Материал, работа… Они бы еще послужить могли!

– Могли. Но новые лучше. Не надо заклеивать на зиму, выставлять весной.

– Вам бы только ничего не делать. Обленились. Вон она – кур не хочет держать. Меня не станет – всех переведет. Мне, говорит, чистый двор нужен, чтобы цветочки кругом росли. Помешались на красоте…

Посягательство на красоту кажется мне избыточным; я произношу какие-то правильные слова, стараясь, чтобы они не были обидными, но и одновременно – тут нас сестрой не переубедить – защищающими нашу твердую в отношении красоты позицию. Да и «обленились» неприятно царапнуло: ешкин кот, неужели работать – это только пластаться на огороде, ходить за скотиной и целыми днями стоять у плиты? А я еще хочу почитать книжку (а иногда и сама чего-нибудь пописать), посмотреть хорошую передачу по телику (среди обилия мусора и дряни там иногда все-таки проскальзывает что-то хорошее), да мало ли чего еще хочется. Жизнь больше работы.

Спать ложусь сердитая и на матушку, и на весь белый свет…

А ночью… В ночной тишине, в сознании, подсознании ли, в самой ли душе – опять начинает скрестись, как малый котенок в дверь, сомнение. И причиной тому некстати (или все-таки кстати?) припомнившийся матушкин рассказ, очередной из бесчисленных рассказов про войну:

– У тяти рукавица была – с лопату величиной, как и его рука. Этой рукавицей нас пугали, когда мы не слушались. Не помню уж, часто ли она пускалась в ход, но один раз он ее ко мне приложил. Мама послала меня отнести долг – десяток яичек. Завязала их в узелок, я и пошла. А соседский мальчишка взял да ударил по узелку. Яйца разбились. Не соседа – меня тятя варежкой угостил: зачем не сберегла, донести не сумела?

– И это из-за десятка яиц? Но ведь дедушка, кажется, не был жадным.

– А при чем тут жадность? Яйца в войну на вес золота были. Ничего ведь не ели досыта: хлеб с лебедой, и того не вдоволь, похлебка пустая, картошка – и та к весне кончалась. Ходили в поле мерзлую, из-под снега, собирать. А тут курочка вдруг яичко снесет… Для ребятишек это было такое лакомство, что и сказать нельзя. А польза для здоровья какая.

Опять эта война… сколько можно?! Хотя… только ли в войне тут дело? Может, дело-то еще в том, что мы действительно обленились, стараясь купить в магазине готовую еду и еще больше стараясь не думать о ее качестве? А качество это такое, что – не отсюда ли многие наши болезни и недомогания?

Ох, матушка, матушка, не даешь ты мне спокойно уснуть… и велишь что-то еще вспомнить…

Нет, не велишь – это я сама уже вспомнить хочу. Точнее – себе напомнить, потому что забыть сколько ни пыталась – не получается.

В тот раз я приехала в родительский дом осенью, причем поздней. Все уже было убрано и на полях, и в нашем огороде. Пожухла трава, почти осыпались листья с деревьев. С самого утра небо было хмурое, мрачное. Сестра уехала в город, а ты пошла на улицу – кормить своих ненаглядных курочек. Давно уже нет в хозяйстве коровы, поросенка (не стало папки – и не под силу стало их держать), но с курочками расставаться ты никак не хотела. Я пеку оладьи и удивляюсь: что-то долго тебя нет со двора.

Но вот открывается дверь. Ты заходишь и протягиваешь ко мне ладонь. А на ладони – пять синих слив:

– Вот, последненькие, видать.

Я стою в недоумении: да что же это такое? Вот пойду в магазин, куплю и яблок, и груш. Что эти жалкие пять слив?

Так я подумала тогда. А сейчас, этой бессонной ночью, меня вдруг пронзает: да ведь эти синенькие сливы – как те военные яички. Ничего уже нет в огороде, а матушка нашла, чем угостить дочку.

Сумеем ли мы так же, если – не приведи господи – вдруг придется?..

Content

Наталья Николаевна Молодцева
Пять синих слив
Повести, рассказы

Берега вечности Повесть

Я здесь и живой Повесть

Ночь без режиссера

На отшибе

Продаются экзотические цветы

Вот только придет утро

Путешествие к почтовому ящику

Излучина

Драм-степ

Нитка рябиновых бус

Как высоко небо

Надея

Ягодка моя

Люба, равная Вселенной

Белы снеги выпадали…

Чай с богородскою травой

Амброзия

Чужой

Часики

Евроремонт по-русски

На самом краешке заката

Тонкий серпик Луны

Павел – сын Павлины, сын Марии

Платье в синий горошек

Сказка для взрослой внучки

Купи себе Париж

Когда б имел златые горы

Хочу жить!

Пять синих слив