Кэти Хэйс

Затворники

Katy Hays

THE CLOISTERS

Copyright © 2022 by Katy Hays + Atria Books, a Division of Simon & Schuster, Inc., is the original publisher

Обложка А. Рысухиной

Коллаж по мотивам Таро Е. Микаелян

© Смирнова М. В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящается Эндрю Хэйсу

(и радиостанции «The Cheese»)

Первый день нам дает и последний наш день.

Сенека «Эдип»

Пролог

Смерть всегда посещала меня в августе. Медленный и изысканный месяц мы превратили в нечто стремительное и жестокое. Это была перемена, быстрая, как карточный фокус.

Я должна была это предвидеть. То, как будет лежать на полу библиотеки тело, то, как будут разрыты сады в поисках улик. Я должна была заметить, как наша зависть, жадность и амбиции ждут, чтобы сожрать нас всех, подобно змее, пожирающей собственный хвост. Уроборос. И хотя мне теперь известны темные истины, которые мы скрывали друг от друга тем летом, какая-то часть меня все еще тоскует по Клойстерсу и по тому человеку, которым я была тогда.

Когда-то мне казалось, что все могло пойти по-другому. Что я могла бы отвергнуть или работу, или Лео. Что я могла бы так и не поехать на Лонг-Лейк тем летним вечером. Даже коронер мог бы отказаться от вскрытия. Но у меня никогда не было подобного выбора. Теперь я это знаю.

В последнее время я много думаю об удаче. Удача. Luck. Возможно, от средневерхненемецкого glück, означающего везение или счастливый случай. Данте называл Фортуну ministra di Dio, служительницей Бога. На самом деле Фортуна – просто старомодное слово, обозначающее судьбу. Древние греки и римляне всё делали в угоду судьбе. Они строили храмы в ее честь и связывали свою жизнь с ее капризами. Они обращались к сивиллам и пророкам. Они рассматривали внутренности животных и изучали предзнаменования. Даже Юлий Цезарь, как говорят, перешел Рубикон только после того, как бросил пару игральных костей. «Iacta alea est» – жребий брошен. От этого броска зависела вся дальнейшая судьба Римской империи. По крайней мере, Цезарю в тот раз повезло.

Что если вся наша жизнь – то, как мы живем и умираем, – уже определена за нас? Хотели бы вы знать исход, если бы бросок костей или расклад карт мог подсказать его вам? Может ли жизнь быть настолько прозрачной, настолько тревожной? Что если все мы просто Цезари? Ждем удачного броска, отказываясь видеть, что ждет нас в мартовские иды[1]…

Поначалу было легко пропустить предзнаменования, которые преследовали Клойстерс тем летом. Сады, всегда изобилующие полевыми цветами и травами, терракотовые горшки с лавандой, яблоня сорта «Криппс Пинк», цветущая сладким белым цветом. Из-за жары наша кожа постоянно была влажной и покрасневшей. Неизбежное будущее, которое нашло нас – не мы нашли его. Неудачный бросок. Я могла бы это предвидеть, если б только, подобно грекам и римлянам, знала, что искать.

Глава 1

Я прибыла в Нью-Йорк в начале июня: в тот самый период, когда жара нарастала, накапливаясь в асфальте, отражаясь от стекол, – пока не достигала пика, который не спадал до самого сентября. Я направлялась на восток, в отличие от многих других выпускников моего класса в Уитман-колледже, которые ехали на запад, в Сиэтл и Сан-Франциско, иногда в Гонконг.

Правда заключалась в том, что я ехала на восток отнюдь не в то место, на которое рассчитывала изначально, – например, не в Кембридж или в Нью-Хейвен, или хотя бы в Уильямстаун. Но когда пришли электронные письма от заведующих кафедрами, в которых повторялись такие фразы, как «мы очень сожалеем… конкурсный отбор кандидатов… желаем удачи в будущих начинаниях…», – я была благодарна за то, что хоть одна заявка принесла положительный результат: летняя партнерская программа в Музее искусств Метрополитен. Я знала, что это было одолжение моему почетному научному руководителю, Ричарду Линграфу, который когда-то был одним из светил Лиги плюща[2], пока непогода на Восточном побережье – или сомнительные события в его альма-матер? – не заставили его уехать на запад.

Они называли эту программу «партнерской», но на самом деле это была стажировка с мизерной стипендией. Для меня это не имело значения; я бы работала на двух работах и заплатила бы им за то, чтобы оказаться там. В конце концов, это был музей Метрополитен! Это была та престижная практика, в которой нуждались такие, как я – выходцы из неизвестной школы.

Впрочем, Уитман-колледж был не таким уж неизвестным. Но поскольку я выросла в Уолла-Уолла, пыльном одноэтажном городке на юго-востоке Вашингтона, где находился Уитман-колледж, мне практически не попадались жители других штатов, знавшие о его существовании. Все мое детство прошло в этом колледже, и постепенно его волшебство рассеялось. Если другие студенты приезжали в кампус с радостью, чтобы вступить во взрослую жизнь, то я не имела возможности начать все с чистого листа. Это было связано с тем, что оба моих родителя работали в Уитман-колледже. Моя мама – в столовой, где она составляла меню и планировала тематические вечера для студентов первого курса, обитавших в общежитиях: баскский вечер, эфиопский, асадо[3]… Если б я проживала в кампусе, она могла бы планировать и мое питание, но финансовая льгота, которую Уитман-колледж предоставлял сотрудникам, распространялась только на оплату обучения, поэтому я жила дома.

Мой отец, однако, был лингвистом – хотя и не числился на кафедре. Самоучка, бравший книги из библиотеки Пенроуз в Уитман-колледже, он научил меня различать шесть латинских падежей и разбирать сельские итальянские диалекты, и все это в перерывах между своими рабочими сменами в колледже. То есть до того, как летом перед моим выпускным классом он попал под машину и был похоронен рядом с моими бабушкой и дедушкой, за лютеранской церковью на окраине города. Отец так и не рассказал мне, откуда у него любовь к языкам, – только говорил, как он благодарен за то, что я разделяю ее.

– Твой отец гордился бы тобой, Энн, – сказала Пола.

Это был конец моей смены в кафе, где я работала: Пола, хозяйка кафе, наняла меня почти десять лет назад, когда мне было пятнадцать. Помещение было длинным и узким, с потемневшим жестяным потолком, и мы оставили входную дверь открытой, надеясь, что свежий воздух прогонит задержавшиеся запахи ужина. Время от времени по широкой улице снаружи проползала машина, ее фары рассекали темноту.

– Спасибо, Пола.

Я отсчитывала чаевые на стойке, изо всех сил стараясь не обращать внимания на красные рубцы, образовавшиеся на предплечье. Обеденная суета – более бурная, чем обычно, из-за выпускного в Уитман-колледже – заставила меня ставить тарелки, горячие от саламандры[4], прямо на руку. Путь из кухни в столовую был достаточно долгим, а керамика обжигала руку при каждой ходке.

– Знаешь, ты всегда можешь вернуться, – сказал бармен Джон, отпустил ручку крана и передал мне пивной стакан. Нам разрешалось выпить только одну порцию пива за смену, но это правило соблюдалось редко.

Я разгладила последнюю долларовую купюру и сложила деньги в задний карман.

– Знаю.

Но я не хотела возвращаться. Призрак моего отца, так необъяснимо и внезапно погибшего, словно витал над тротуарами в кварталах, обрамлявших центр города, даже над побуревшим пятачком травы перед кафе. Те способы спасения, на которые я полагалась – книги и исследования, – больше не позволяли мне уйти от этого ощущения достаточно далеко.

– Даже если осенью нам не понадобится персонал, – продолжал Джон, – мы всё равно возьмем тебя на работу.

Я пыталась подавить панику, которую испытывала от перспективы вернуться в Уолла-Уолла осенью, и тут услышала позади себя слова Полы:

– Мы закрыты.

Я оглянулась через плечо на входную дверь, где собралась толпа девушек; одни читали меню в тамбуре, другие протискивались в раздвижную дверь, отчего табличка «Закрыто» шлепнулась о дерево.

– Но вы всё еще подаете, – заявила одна из них, указывая на мое пиво.

– Извините. Закрыто, – подтвердил Джон.

– Да ладно, – фыркнула другая девица. Их лица порозовели от теплого алкогольного румянца, но я уже представляла, чем закончится эта ночь: черными пятнами под глазами и синяками на ногах – тут и там. За четыре года в Уитман-колледже у меня никогда не было такой ночи – только кружки пива и обожженные предплечья.

Пола остановила их, раскинув руки в стороны, и вытолкнула обратно за дверь, а я снова переключила внимание на Джона.

– Ты их знаешь? – спросил он, небрежно вытирая деревянную стойку.

Я покачала головой. В колледже было трудно завести друзей, если ты единственный студент, не живущий в общежитии. Уитман-колледж в этом отношении отличался от государственных школ, где такие вещи были обычным делом. Это был маленький гуманитарный колледж; маленький, дорогой гуманитарный колледж, где все жили в кампусе или, по крайней мере, начинали в нем свой первый учебный год.

– В город стекается народ. Ты ждешь выпускного?

Джон посмотрел на меня выжидающе, но я в ответ лишь пожала плечами. Я не хотела говорить ни об Уитман-колледже, ни о выпускном. Просто хотела забрать свои деньги домой и надежно спрятать их вместе с другими накопленными чаевыми. Весь год я работала пять вечеров в неделю, даже брала дневные смены, когда позволял график. Если я не была в библиотеке, то находилась на работе. Я знала, что переутомление не поможет мне избавиться от воспоминаний об отце или отрицательных ответах на запросы, но оно притупляло остроту реальности.

Мама никогда ничего не говорила о моем графике или о том, что я прихожу домой только спать, но она была слишком занята своим собственным горем и своими собственными разочарованиями, чтобы обсуждать мои.

– Вторник – мой последний рабочий день, – сказала я, отстранившись от барной стойки и осушив то немногое, что осталось в моем стакане, после чего перегнулась через стойку и поставила его на полку для посуды. – Осталось всего две смены.

Пола подошла ко мне сзади и обвила руками мою талию, и, как бы мне ни хотелось, чтобы скорее наступил вторник, я позволила себе прижаться к ней, прислонив голову к ее плечу.

– Ты ведь знаешь, что он никуда не ушел, верно? Он может видеть, как ты живешь.

Я не верила ей; я не верила никому, кто говорил мне, что существует некая магия или логика, – но все равно заставила себя кивнуть. Я уже поняла, что никто не хочет слышать о том, что такое потеря на самом деле.

* * *

Через два дня я надела голубую полиэстеровую мантию и получила свой диплом. Моя мама присутствовала там, чтобы сфотографировать церемонию и посетить вечеринку кафедры истории искусств, которая проходила на мокрой лужайке перед полуготическим Мемориальным зданием, самым старым в кампусе Уитман-колледжа. Я всегда остро ощущала, насколько молодым было это здание, построенное в 1899 году, по сравнению со зданиями в Гарварде или Йеле. Методистская церковь в Клакато, скромное строение, возведенное в 1857 году и обшитое деревянными планками, была самым старым зданием, которое я когда-либо видела лично. Возможно, именно поэтому меня так притягивало прошлое – в юности оно было от меня слишком далеко. Восточный Вашингтон представлял собой в основном пшеничные поля и зернохранилища, серебряные силосные башни, которые никогда не демонстрировали свой возраст.

На самом деле за четыре года учебы в Уитман-колледже я была единственной студенткой факультета Раннего Возрождения. Удалившись на безопасное расстояние от деяний таких знаменитых художников, как Микеланджело и Леонардо, я предпочитала изучать второстепенных деятелей и забытых творцов, носивших такие имена, как Бембо или Косса, прозвища вроде «Грязный Том» или «Косоглазый». Я изучала герцогства и дворы, но не империи. Дворы, в конце концов, были восхитительно ограниченными и увлекались самыми необычными вещами – астрологией, амулетами, шифрами: вещами, в которые я сама не могла поверить. Но мое увлечение ими также означало, что я часто проводила время одна: в библиотеке или на самостоятельных занятиях с профессором Линграфом, который опаздывал на наши встречи как минимум на двадцать минут, если вообще вспоминал о них.

Несмотря на непрактичность всего этого, затерянные грани эпохи Возрождения привлекали меня своей позолотой и пышностью, верой в магию, представлениями о власти. То, что в моем собственном мире не было всего этого, облегчало выбор. Однако когда я начала думать об аспирантуре, меня предупредили, что моя работа заинтересует очень немногие факультеты. Она была слишком периферийной, слишком маленькой, недостаточно амбициозной и широкой. Уитман-колледж призывал своих учеников пересмотреть предметную сетку, заняться экокритицизмом, исследовать мультисенсорность человеческого восприятия. Временами я задавалась вопросом, а не выбрали ли меня те вещи, которые я изучала – никому не нужные предметы, – лишь потому, что я была бессильна отказаться от них.

Стоя в тени, моя мама двигала руками по кругу; ее серебряные браслеты звенели, когда она разговаривала с кем-то из других родителей. Я оглядела собравшихся в поисках белых волос Линграфа, но было ясно, что он не пришел на вечеринку.

Хотя мы проработали вместе изрядную часть этих четырех лет, он редко появлялся на факультетских мероприятиях и почти не рассказывал о своих исследованиях. Никто не знал, над чем он трудится сейчас и когда наконец перестанет появляться в кампусе. В некотором смысле работа с Линграфом считалась обузой. Когда другие студенты и даже преподаватели узнавали, что он консультирует меня, они часто спрашивали, уверена ли я, что это правильно: он крайне редко брал студентов. Но это было именно так. Линграф подписал мою дипломную работу, бланки о прохождении специализации, рекомендательные письма – всё. И это несмотря на то, что он отказывался быть частью сообщества Уитман-колледжа, предпочитая вместо этого работать в своем кабинете. Он неизменно закрывал дверь, чтобы никто не отвлекал его, и всегда убирал свои бумаги в ящик, когда кто-нибудь приходил.

Когда я закончила осмотр праздничной толпы, ко мне подошел Мика Яллсен, сокурсник-выпускник.

– Энн, – сказал он, – я слышал, что этим летом ты собираешься быть в Нью-Йорке.

Мика вырос, деля свое время между Куала-Лумпуром, Гонолулу и Сиэтлом. Такой изнурительный график путешествий требовал личного самолета или как минимум жилья первого класса.

– Где ты будешь жить?

– Я нашла квартиру в Морнингсайд-Хайтс.

Он взял кубик чеддера с бумажной тарелки. Уитман-колледж никогда не тратил деньги на кейтеринг, и я была уверена, что подносы с закусками готовил отдел моей матери.

– Это только на три месяца, – добавила я.

– А после? – поинтересовался Мика, жуя.

– Пока не знаю, – ответила я.

– Я бы хотел взять свободный год, – сказал он, задумчиво перекидывая зубочистку во рту.

Мика был принят в аспирантуру Массачусетского технологического института по истории, теории и критике, одну из самых престижных в стране. Но я могла представить, что его свободный год сильно отличался бы от моего собственного.

– Я с радостью поступила бы сразу, – заметила я.

– Просто в наши дни так трудно найти место для изучения Раннего Возрождения, – сказал он. – Наша культура изменилась. Это, конечно, к лучшему.

Я кивнула. Это было проще, чем возражать. В конце концов, это была знакомая фраза.

– Но, тем не менее, нам нужны люди, чтобы продолжать работу прошлых поколений. И это хорошо, когда ты чем-то интересуешься, увлекаешься… – Он откусил еще от одного кубика сыра. – Однако тебе также следует подумать о тенденциях.

Я была из тех людей, для которых тенденции всегда были чем-то непостижимым. К тому времени, когда мне казалось, что я их уловила, они уже ускользали от меня. Меня привлекало в академической среде то, что она казалась мне местом, где я могу быть блаженно свободна от тенденций, где можно обосноваться в какой-то теме и никогда ее не покидать. Линграф издавал книги только о художниках Равенны; ему даже не приходилось забираться в Венецию.

– Сейчас эти вещи имеют значение, – говорил Мика. – Тем более что в пятнадцатом веке не так уж много нового, верно? На данный момент это довольно хорошо изученная территория. Никаких новых открытий. Если только кто-то не попытается переатрибутировать Мазаччо[5] или что-то в этом роде. – Он рассмеялся и воспользовался этим, чтобы перейти к другому, более полезному разговору. Его советы были даны, его обязательства выполнены. Вот, Энн, позволь мне рассказать тебе, почему пришли эти отказы. Как будто я и так не знала.

* * *

– Тебе нужна помощь? – Мама прислонилась к дверному косяку моей спальни, где я вытаскивала груды книг из книжного шкафа и складывала их на пол.

– Всё в порядке, – отозвалась я. Но мама все равно вошла в мою комнату, заглянула в коробки, которые я упаковывала, и открыла ящики моего старенького комода.

– Почти ничего не осталось, – произнесла она так тихо, что я ее едва услышала. – Ты уверена, что не хочешь оставить здесь некоторые вещи?

Если я когда-либо и ощущала себя виноватой в том, что оставляю ее одну в Уолла-Уолла, то чувство самосохранения отодвинуло эти ощущения на второй план. Даже когда отец был жив, я считала свое пребывание в этой комнате временным. Я хотела увидеть места, которые видела в книгах из библиотеки Пенроуза, приносимых им домой, – кампанильи[6] Италии, обдуваемое всеми ветрами побережье Марокко, сверкающие небоскребы Манхэттена. Места, в которые я могла позволить себе путешествовать только посредством чтения.

Ко дню своей смерти мой отец говорил на десяти языках и мог читать как минимум на пяти исчезнувших диалектах. Язык был его способом выйти за пределы четырех стен нашего дома, за пределы собственного детства. Я сожалела, что его не было сейчас рядом: чтобы он увидел, как я делаю то, чего он всегда хотел больше всего. Но моя мать боялась путешествий – самолетов, незнакомых мест, самой себя, – поэтому отец обычно предпочитал оставаться с ней, рядом с домом. Я не могла не задаться вопросом: если б он знал… если б он только знал, что умрет молодым, неужели изо всех сил не попытался бы увидеть еще что-нибудь?

– Я хочу быть уверена, что ты сможешь сдать комнату, если понадобится. – Я закончила наполнять коробку книгами, и звук скотча заставил нас обеих вздрогнуть.

– Я не хочу, чтобы здесь жил кто-то еще.

– Когда-нибудь, возможно, захочешь, – мягко возразила я.

– Нет. Почему ты такое говоришь? Где ты поселишься, если я сдам твою комнату? Как смогу с тобой видеться, если ты не будешь приезжать сюда, не будешь возвращаться?

– Ты всегда можешь приехать ко мне в гости, – рискнула предложить я.

– Я не могу. Ты знаешь, что не могу.

Я хотела поспорить с ней, посмотреть на нее и сказать, что она может. Она может сесть в самолет, и я буду ждать ее на другом конце рейса, но я знала, что это того не сто́ит. Она никогда не приехала бы ко мне в Нью-Йорк, а я не могла остаться. Если б я осталась… я знала, как легко увязнуть в здешней трясине, как увязла она.

– Я все еще не понимаю, почему ты вообще хочешь туда поехать. В такой большой город! Здесь тебе жилось бы гораздо лучше. Здесь люди знают тебя. Знают нас.

Это был хорошо знакомый мне разговор, но я не хотела проводить свой последний вечер в этом доме так, как мы провели много вечеров после смерти моего отца.

– Все будет хорошо, мама, – сказала я, не озвучивая вслух то, что говорила сама себе. Должно быть хорошо.

Мама взяла книгу, лежавшую на углу кровати, и пролистала ее страницы. В моей спальне хватало места только для одного книжного шкафа и комода, а кровать стояла у стены.

– Я и не думала, что у тебя их так много, – заметила она.

Книги занимали больше места, чем моя одежда. И так было всегда.

– Издержки профессии, – отозвалась я, чувствуя облегчение от того, что она сменила тему.

– Хорошо, – сказала мама, отложив книгу. – Думаю, тебе уже пора заканчивать сборы.

И я закончила их, втиснув книги в коробки для отправки по почте и застегнув молнию на дорожной сумке. Затем залезла под кровать и нащупала картонную коробку, в которой хранила свои чаевые. Положив ее на колени, ощутила вес денег.

Завтра я буду в Нью-Йорке.

Глава 2

– Боюсь, этим летом мы не сможем предоставить вам работу в музее Метрополитен, – сказала Мишель де Форте.

Мы сидели в ее кабинете, на моей блузке все еще висел бейджик с названием моего отдела и именем – Энн Стилуэлл.

– Как вы знаете, вас направили работать у Карла Гербера. – Она говорила ровно и четко – это не был акцент какого-либо конкретного штата, такую речь ставят только в лучших учебных заведениях. – Он готовил выставку работ Джотто, но его затребовали в Бергамо, и ему пришлось неожиданно уехать.

Я попыталась представить себе работу, с которой меня могли бы вызвать в Бергамо по первому требованию, а затем работодателя, который позволил бы мне уехать без дальнейших объяснений. И в том, и в другом случае у меня ничего не получилось.

– Ему может понадобиться несколько недель, чтобы закончить все необходимые дела. Все это означает, что, как ни жаль, но у нас нет для вас работы.

Мишель де Форте была начальницей отдела кадров музея Метрополитен. В то утро, как только я пришла на вводный инструктаж, она отозвала меня в сторону и увела из комнаты, где на столах были расставлены кофейники с горячим кофе и вазочки с сахарным печеньем, в свой кабинет и усадила в пластиковое кресло. Свой рюкзак мне пришлось положить на колени. Мишель де Форте смотрела на меня с другой стороны стола поверх синих люцитовых очков, сползших ей почти на самый кончик носа. Ее палец, тонкий и сухой, как птичий коготь, ритмично постукивал по краю стола.

Если она и ожидала от меня какого-то ответа, то я не знала, что сказать. Похоже, я оказалась досадной ошибкой в их летнем расписании. Административной накладкой.

– Вы сами понимаете, Энн, что положение неприятное.

Я попыталась сглотнуть, но в горле пересохло. Я только и могла, что моргать и стараться не думать о своей квартире, о нераспечатанных коробках с книгами, о других сотрудниках, которым разрешат остаться.

– На данный момент все остальные должности в нашем отделе заняты. У нас нет нужды дублировать существующий штат по эпохе Возрождения, а для работы в тех областях, где требуются сотрудники, вы, честно говоря, не квалифицированы.

Она была не грубой, просто прямолинейной. Всё по сути. Она сопоставляла потребности отдела с моим наличием – теперь, увы, совершенно излишним. Через стеклянные стены ее офиса было видно, как в двери вливается ручеек сотрудников: одни с закатанными штанинами, в велосипедных шлемах, другие с потрепанными кожаными сумками и ярко-красными губами – и почти у каждого в руках был стаканчик с кофе. Я все утро перебирала те немногие вещи, которые взяла с собой, прежде чем остановилась на чем-то разумном и профессиональном: хлопчатобумажная блузка на пуговицах и серая юбка с теннисными туфлями. На моем бейджике можно было бы написать «Эконом-класс».

Мысленно я соотнесла потерю стипендии от Метрополитен-музея и свои накопленные чаевые. По моим расчетам, у меня было достаточно денег, чтобы прожить в Нью-Йорке до середины июля, плюс всегда оставался шанс найти другую работу – любую. Не было необходимости сообщать маме новости. Теперь, когда я оказалась здесь, то для того, чтобы заставить меня уехать, потребуется нечто большее, нежели увольнение, о котором мне сообщила Мишель де Форте. Слова «я понимаю» уже были готовы сорваться у меня с языка, я уперлась ладонями в края кресла, намереваясь встать, – и тут раздался стук в стекло у меня за спиной.

Какой-то мужчина, приложив обе ладони раструбом к стеклу, смотрел на нас. Он встретился со мной взглядом, затем толкнул дверь и вошел, наклонившись, чтобы не удариться головой о верхнюю часть рамы.

– Патрик, будьте добры, подождите немного. Мне нужно разобраться с этим.

«Этим» была я.

Не обращая внимания на слова Мишель, Патрик опустился в соседнее со мной кресло. Я украдкой взглянула на его профиль: загорелое лицо, морщинки вокруг глаз и рта, какие образуются только от частых улыбок, борода, присыпанная сединой. Он был старше меня, но стариком его нельзя было назвать: ему было то ли около пятидесяти, то ли чуть больше того. Симпатичный, хотя и не красавчик. Он протянул мне руку, и я пожала ее. Его ладонь была сухой и мозолистой, приятной на ощупь.

– Патрик Роланд, – представился он, даже не взглянув в сторону Мишель, – куратор в Клойстерсе.

– Энн Стилуэлл, практикантка на лето в отделе Возрождения.

– А. Очень хорошо. – Патрик улыбнулся с затаенной хитрецой. – Какой именно части Возрождения?

– Феррара, отчасти Милан.

– Специализировались на чем-либо конкретном?

– В последнее время на небесном своде, – ответила я, вспоминая о своей работе с Линграфом. – Астрология эпохи Возрождения.

– Значит, малоисследованное Возрождение…

То, как он искоса посматривал на меня – ко мне была обращена половина его лица, но при этом на меня было направлено все его внимание, – заставило меня на некоторое время забыть о том, что мы находимся в кабинете персоны, собирающейся меня уволить.

– Нужна незаурядная смелость, чтобы работать в сфере, где по-прежнему требуется проводить время в архивах, – отметил Патрик. – В сфере, где большинство материалов еще не переведено. Впечатляет.

– Патрик… – снова попыталась встрять Мишель.

– Мишель, – Патрик свел ладони перед собой и повернулся к ней лицом, – у меня плохие новости. – Он подался вперед и передал ей свой телефон через стол. – Майкл уволился. Без предупреждения. Он устроился на работу в отдел культуры и искусства какой-то технологической компании. Судя по всему, он уже на пути в Калифорнию. Прислал мне письмо по электронной почте еще на прошлой неделе, но я увидел его только сегодня утром.

Мишель читала на телефоне Патрика заявление упомянутого Майкла об увольнении – ну, как я полагала, – периодически перелистывая его вверх-вниз.

– У нас и до этого не хватало сотрудников. Как вы знаете, мы не смогли найти подходящего помощника куратора, и Майкл взял на себя эту роль. Хотя его ни в коем случае нельзя было назвать квалифицированным специалистом. В результате Рейчел приходится выполнять двойную работу, и я беспокоюсь, что мы слишком много на нее нагружаем. У нас в отделе образования есть несколько дополнительных пар рук, способных помочь, но этого просто недостаточно.

Мишель передала телефон обратно Патрику и водрузила на стол стопку бумаг.

– Я надеялся, что Карл сможет помочь нам в течение нескольких недель, пока мы не найдем кого-нибудь, – резюмировал Патрик.

На протяжении всего разговора я сидела тихо, надеясь, что если не буду шевелиться, то Мишель забудет о моем присутствии, забудет, что просила меня уйти.

– Карл уехал на лето в Бергамо, Патрик, – сказала Мишель. – Мне очень жаль. У нас нет никого на примете. Клойстерсу придется самому разбирать свои проблемы. Мы и так расщедрились, предоставив вам бюджет на оплату должности Рейчел в течение года. А теперь, если вы не возражаете… – Она кивком указала на меня.

Патрик откинулся на спинку кресла и окинул меня оценивающим взглядом.

– Вы можете прислать ее ко мне? – спросил он, ткнув большим пальцем в мою сторону.

– Не могу, – ответила Мишель. – Энн намерена покинуть нас до конца лета.

Патрик облокотился на подлокотник своего кресла; его плечо было так близко ко мне, что я чувствовала жар его тела. Только через мгновение я поняла, что затаила дыхание.

– Не хотите ли поработать у нас? – спросил он. – Только не здесь, а в Клойстерсе. Это севернее, вдоль шоссе. Где вы живете? Вам удобно будет ездить оттуда?

– В Морнингсайд-Хайтс, – сказала я.

– Отлично. Прямо рядом с вами проходит маршрут поезда А, и вы можете проехать на нем почти до места. В любом случае, пешком идти меньше, чем через парк.

– Патрик, – вмешалась Мишель, – у нас нет бюджета на то, чтобы отправить к вам Энн. Ваш практикантский бюджет за летний период ушел на Рейчел.

Он воздел указательный палец, призывая подождать, и достал свой телефон, затем стал прокручивать контакты, пока не нашел нужный номер. На другом конце кто-то взял трубку.

– Алло. Да. Герр Гербер. Послушайте, это важно. Могу я пригласить вашу стажерку… – Он выжидающе посмотрел на меня и щелкнул пальцами.

– Энн Стилуэлл, – подсказала я.

– Могу я пригласить Энн Стилуэлл на лето поработать у нас? Как это – кто она? По-моему, она должна была летом проходить практику у вас, Карл, но вы уехали. – Он посмотрел на меня в поисках подтверждения, и я кивнула. Несколько минут они разговаривали по-немецки, пока Патрик не рассмеялся и не передал трубку Мишель.

Она в основном слушала то, что ей говорили, но каждые несколько минут вставляла что-то вроде «только если вы уверены» и «вы потеряете бюджетные деньги». В конечном итоге несколько раз кивнула и произнесла:

– Хорошо… Ну-у-у… Хорошо.

После этих слов Мишель передала телефон обратно Патрику, который громко рассмеялся и повторил слово «чао» два или три раза с дивным произношением.

– Отлично. – Он поднялся из кресла и похлопал меня по плечу. – Идемте со мной, Энн Стилуэлл.

– Патрик, – запротестовала Мишель, – девушка еще даже не согласилась!

Он взглянул на меня, приподняв одну бровь.

– Да, конечно! – выпалила я.

– Отлично, – повторил Патрик, разглаживая случайную складку на своей рубашке. – А теперь давайте покончим с этим и увезем вас отсюда.

* * *

Пока Мишель объясняла мне, почему я не могу остаться на стажировке, комната наполнилась летними сотрудниками, которые, напротив, могли остаться. Говорили, что в эту партнерскую программу отбирают лишь немногих выпускников из лучших школ, и с этими выпускниками работают быстро и негласно, дабы обеспечить их будущие успехи. Когда меня приняли в эту программу, я решила, что произошла ошибка, но к концу того лета узнала, что в жизни редко случаются ошибки.

Штатные сотрудники были вынуждены присутствовать здесь, и хотя они не носили бейджики с именами, я узнала некоторых из них: молодого помощника куратора отдела исламского искусства, прибывшего прямиком из Пенсильванского университета, куратора отдела древнеримского искусства, который часто снимался в сериале о древних цивилизациях, выпускаемом PBS[7]. Все красивые, строгие и недоступные вживую. Мой рюкзак, который я держала на весу, показался мне еще более тяжелым, когда я поняла, что все остальные уже избавились от своих сумок.

– Я вернусь через несколько минут, – сказал Патрик. – Возьмите кофе, – он указал на кофейники, – а потом мы отправимся в Клойстерс. – Он осмотрел комнату – его рост позволял ему увидеть всех присутствующих. – Рейчел еще нет. Но я уверен, что вы знаете некоторых других практикантов, верно?

Я собиралась ответить, что не знаю, но Патрик уже отошел, чтобы обнять за плечи пожилого мужчину в поношенном твидовом пиджаке. Я почувствовала, как по моему боку стекает струйка пота, и прижала руку к телу, чтобы остановить ее продвижение.

Именно поэтому я приехала сюда пораньше: чтобы не пришлось вступать в уже начавшийся разговор. Когда ты приходишь первой, у людей не остается выбора, кроме как заговорить с тобой. К тому времени как собралась группа, я уже с удовольствием расположилась бы в кругу таких же ранних посетителей. Вместо этого стояла, цепляясь большими пальцами за лямки рюкзака, и обводила взглядом комнату, пытаясь сделать вид, будто ищу друга. Хотя предполагалось, что это будет приветственный завтрак, на самом деле он не был первой встречей и знакомством для основной массы присутствующих. Когда я смотрела на людей, разбившихся на группы, на то, как они разговаривали друг с другом, мне становилось ясно, что за последние четыре года у них уже была возможность познакомиться друг с другом разными способами – на симпозиумах и лекциях, на последующих званых ужинах и посиделках с выпивкой. Я придвинулась поближе к одной такой группе, чтобы хотя бы послушать их разговор.

– Я выросла в Лос-Анджелесе, – рассказывала одна девушка, – и это совсем не так, как считают люди со стороны. Все думают, что здесь одни знаменитости, очищение соками и все такое прочее. Но у нас есть и настоящее искусство. И оно процветает.

Люди, собравшиеся в кружок, закивали.

– Честное слово, прошлым летом я работала в галерее Гагосян[8] в Беверли-Хиллз, и к нам приезжали Дженни Сэвилл[9] и Ричард Принс[10], которые выступали с лекциями для художников. Но у нас есть не только большие галереи, – продолжала она, потягивая напиток из стеклянного бокала ручной работы.

Я воспользовалась паузой, чтобы протиснуться плечом вперед в круг, и была благодарна, когда девушка слева от меня сделала шаг назад.

– У нас также есть экспериментальные площадки и общественные художественные проекты. Одна подруга даже руководит арт-коллаборацией в области еды и современного искусства под названием «Активные культуры».

Теперь я смогла разобрать имя на бейджике девушки: «Стефани Пирс, современная живопись».

– Когда я прошлым летом был в Марфе… – начал другой участник группы. Но фраза замерла на его устах, потому что Стефани Пирс повернулась к входу, где Патрик увлеченно беседовал с девушкой, чьи волосы были настолько светлыми, что этот оттенок мог быть только натуральным. Девушка посмотрела прямо на меня через всю комнату, затем убрала прядь волос за ухо и что-то негромко сказала Патрику. Что бы он ни ответил, это заставило ее рассмеяться, и глядя, как вздрагивает от смеха ее тело – изящное, худощавое, с намеком на мягкость, – я особенно остро осознавала контраст с моей собственной внешностью.

Будучи юной, я представляла, какой красавицей стану. Думаю, все женщины так делают. Но грудь у меня так и не выросла, а нос слишком выделялся среди прочих черт лица. Мои темные кудри можно было назвать скорее непокорными, чем романтичными, а веснушки, неравномерно разбросанные по лицу и рукам, под летним солнцем восточного Вашингтона делались густо-коричневыми. Единственное, что было во мне красивого, – это большие, широко расставленные глаза, но их было недостаточно, чтобы компенсировать всю остальную мою невзрачность.

– Это Рейчел Мондрей? – спросила девушка рядом со мной. Стефани Пирс и еще несколько человек из группы закивали.

– Я познакомилась с ней во время встречи перспективных студентов в Йеле, – сказала Стефани. – Она только что окончила университет, но уже почти год работает в Клойстерсе. Она была принята на работу после того, как провела прошлое лето в Италии, в коллекции Каррозза.

– Правда? – спросил кто-то еще из круга.

Коллекция Каррозза была частным архивом и музеем недалеко от озера Комо, и туда можно было попасть только по приглашению. Ходили слухи, что там содержатся некоторые редчайшие экземпляры рукописей эпохи Возрождения.

– Судя по всему, после окончания университета ей предложили работу в штате галереи Каррозза, но она отказалась от этого предложения. – Стефани Пирс посмотрела на меня и добавила: – Ради Гарварда.

Пока Стефани говорила, я наблюдала за Рейчел, идущей через комнату. В Уитман-колледже, конечно, были богатые девушки. Девушки, у родителей которых были частные самолеты и летние дома в Солнечной долине[11]. Но я никогда не была знакома с этими девушками вживую, только знала о них – слухи о невероятной жизни, которую я даже не смела себе представить. Рейчел не нужно было приглашение для того, чтобы присоединиться к нашему кругу, она возникла в нем естественным образом.

– Я не видела тебя с весны, Стеф, – произнесла Рейчел, обводя всех взглядом. – Что ты решила?

– В итоге я выбрала Йель.

– Тебе понравится, – сказала Рейчел с такой теплотой, что ее слова показались искренними.

– Я иду в университет Колумбии, – прошептала девушка рядом со мной.

Я не могла не завидовать окружающим меня людям: их будущее – по крайней мере, на ближайшие несколько лет – было обеспечено, они попадали в ведущие образовательные заведения. На мгновение я забеспокоилась, что кто-нибудь может спросить меня о моих планах на следующий год, но было ясно, что это никого не волнует. Я была рада этому и одновременно стыдилась этого.

– Энн, – обратилась ко мне Рейчел, прочитав имя на моем бейджике. – Патрик сказал мне, что этим летом мы будем работать вместе.

Она прошла через весь круг, чтобы обнять меня. Обнять не вяло, для приличия, а крепко и решительно. Это позволило мне ощутить мягкость ее тела, запах лимона с нотками бергамота и черного чая, исходящий от нее. Ее кожа была прохладной на ощупь, и я снова осознала, насколько заметны потные пятна на моем теле, насколько шершавая на мне одежда. Когда я попыталась отстраниться, Рейчел прижалась ко мне еще на несколько секунд – достаточно надолго, чтобы я испугалась, что она ощутит тревожный жар, исходящий от моего тела.

Все стоящие в кругу оценивали этот жест знакомства, как оценивают работу скаковой лошади под управлением нового жокея.

– Мы будем работать там только вдвоем, – сказала она, наконец отстранившись. – Больше никто и никогда не приходит в Клойстерс. Но это хорошее место для одиночества.

– Я думала, ты специализируешься по Возрождению, разве нет? – спросила Стефани, ища подтверждения на моем бейджике.

– Да, но это как раз то, что нам нужно, – отозвалась Рейчел. – Так что Патрик позаботился о том, чтобы мы забрали Энн. Украли ее у вас из Метрополитен.

Я была признательна за то, что мне не пришлось объяснять свою ситуацию более подробно.

– Ну, тогда пойдем, – сказала Рейчел, протянув руку и ущипнув меня за плечо. – Нам пора идти.

Я прижала руку к уязвленному месту, и, несмотря на жар и боль, пробежавшую вдоль ключицы, с удивлением обнаружила, что мне нравится все это – внимание, щипок и тот факт, что я не буду находиться здесь, со Стефани Пирс. И всё благодаря тому, что я решила посидеть в кабинете Мишель чуть дольше – достаточно долго, чтобы Патрик прошел мимо и постучал в стеклянную дверь.

Глава 3

Вряд ли я когда-нибудь забуду, как прибыла в тот июньский день в Клойстерс. Позади нас осталась суета Музейной мили – той части Пятой авеню, где были расположены музеи Фрик, Метрополитен и Гуггенхайм; она была забита экскурсионными группами и ожидающими такси, детьми из лагерей отдыха и ранними посетителями, которые восхищенно рассматривали мраморные фасады. Впереди нас зеленели деревья и лужайки парка Форт-Трайон на северной окраине города. Когда музей только-только появился в поле зрения, я наклонилась в сторону противоположного окна машины, едва не падая на колени Рейчел, чтобы получше рассмотреть его; мне и в голову не приходило изображать безразличие. Мы как будто выехали за пределы города, свернув на необозначенный съезд и оказавшись под колышущейся сенью резных кленовых листьев. Дорога к Клойстерсу, извиваясь, вела вверх по пологому холму, и нашим взорам в просветах между стволами деревьев открылась серая каменная стена, заросшая мхом и плющом. Над кронами возвышалась квадратная колокольня с узкими романскими окнами. Я никогда не была в Европе, но представляла, что тамошние древние здания выглядят примерно так: мрачные, каменные, в готическом стиле. Созданные, дабы напоминать, как недолговечно человеческое тело и как прочен камень.

Я знала, что Клойстерс, как и многие другие учреждения, был создан Джоном Д. Рокфеллером-младшим. Сын нефтяного магната превратил шестьдесят шесть акров никому не нужной земли и небольшую коллекцию средневекового искусства в полную копию средневекового монастыря. Остатки полуразрушенных аббатств и приорств двенадцатого века были привезены сюда в 1930-е годы из Европы и восстановлены под присмотром архитектора Чарльза Колленса. Здания, оставленные на произвол судьбы, непогоды и войн, были собраны заново из отдельных камней и получили новую жизнь в Новом Свете – были восстановлены целые часовни XII века, мраморные колоннады отполированы до первоначального блеска.

Я последовала за Патриком и Рейчел по вымощенной брусчаткой дорожке, которая огибала заднюю часть музея и проходила под естественным сводом из кустов остролиста, чьи колючие листья и темно-красные ягоды цеплялись за мои волосы. Как в настоящей обители, здесь царила тишина, если не считать звука наших шагов. Мы шли, пока не оказались на вершине крепостной стены, где путь нам преградила большая каменная арка, обрамлявшая черные металлические ворота; я наполовину ожидала, что нас встретит стражник тринадцатого века, облаченный в доспехи.

– Не волнуйтесь, – сказал Патрик. – Ворота нужны, чтобы не пускать посторонних, а не запирать вас внутри.

На грубо отесанных каменных блоках, составлявших фасад здания, я могла различить зарубки от бронзового лезвия топора. Патрик достал ключ-карту и провел ею по тонкому серому пластику, который настолько сливался с древней каменной кладкой, что я его не заметила. В каменной стене притаилась спрятанная маленькая полукруглая дверь, которую Рейчел придержала открытой; нам пришлось пригнуться, чтобы войти.

– В обычное время вы будете входить через переднюю дверь, но так, как сейчас, интереснее, – пояснил Патрик, остановившись у меня за спиной. – Чем дольше вы здесь пробудете, тем больше обнаружите скрытых проходов и укромных уголков.

По другую сторону двери открывался внутренний дворик, изобиловавший розовыми и белыми цветами, нежными кистями серебристого шалфея. Это был один из зеленых уголков музея, обрамленный галереями-клуатрами, в честь которых он и был назван[12]. Здесь царила тишина, которую, казалось, уважали даже насекомые; единственным звуком было тихое жужжание и случайное постукивание наших подошв по известняковому полу. Мне хотелось остановиться и рассмотреть растения, переливающиеся через бортики горшков и клумб, протянуть руку и коснуться каменных стен, опоясывающих пространство, ощутить пальцами реальность этого мира, который выглядел как сон. Мне хотелось закрыть глаза и вдыхать смесь ароматов лаванды и тимьяна, пока она не вытеснит запах кабинета Мишель де Форте, но Рейчел и Патрик уже шли дальше.

– Обычно, – сказала Рейчел, – любой квадратный средневековый сад, окруженный крытыми проходами, как этот, назывался клуатром. Это клуатр Кукса́, названный в честь бенедиктинского монастыря Сен-Мишель-де-Кукса в Пиренеях. Первоначальная планировка сада была создана в восемьсот семьдесят восьмом году от Рождества Христова, и когда были построены клуатры, строители в Нью-Йорке сохранили первоначальную ориентацию на север. У нас есть еще три подобных сада.

Галерею обрамляли мраморные колонны, увенчанные резными капителями, на которых были изображены орлы, расправляющие крылья, львы, присевшие на корточки, и даже русалка, держащая свой хвост. В сводчатых арках между колоннами, за каменным парапетом, стояли горшки с перистыми деревцами. И несмотря на то, что я видела множество фотографий средневековых соборов, я не была готова к ошеломляющим масштабам Клойстерса, к искусной резьбе, к тому, сколько изваянных и нарисованных глаз смотрели на меня, к тому, как камень сохраняет прохладу в саду. Это был целый удивительный мир, который неизменно преподносил сюрпризы, независимо от того, сколько времени ты был с ним знаком.

Я последовала за Рейчел и Патриком через двери в конце клуатра в сам музей. Это помещение представляло собой потрясающий мир средневековья в миниатюре: потолок пересекали деревянные балки тринадцатого века, в стены были вделаны массивные витражи. Ящики, полные золотых изделий, сверкали драгоценными камнями – кроваво-красными рубинами и сапфирами, темными, как море в безлунную ночь. Мое внимание привлекла эмалевая миниатюра – ее цвета были яркими, несмотря на возраст; я изучала ее сквозь витрину, касаясь пальцами края стекла. Я всегда полагала, что эти предметы, такие маленькие по размерам, могут сделать меня больше в сравнении с ними.

– Пойдем, – сказала Рейчел, остановившись, чтобы подождать меня наверху лестничного пролета. Патрик уже скрылся из виду.

Невозможно было удержаться от потрясения при виде шкатулки с драгоценностями, которую представлял собой Клойстерс – он не был похож на музей Метрополитен, где всегда можно было остановить взгляд на чем-то постороннем. Здесь все вокруг было работой. Я была рада, когда лестница привела меня в вестибюль, к главному входу, где посетители получали карты и аудиогиды, указывающие, в каких галереях находятся наиболее известные работы. Вход в Клойстерс, как и в Метрополитен, был бесплатным для жителей Нью-Йорка.

– Мойра, – произнес Патрик, подойдя к женщине, черные волосы которой были тронуты сединой у висков. – Это Энн. Она приглашена к нам поработать на лето.

– Вы должны знать, – отозвалась Мойра, выходя из-за информационной стойки, – что Лео снова курил в садовом домике. Я почувствовала запах дыма. И если я учуяла это, то и посетители наверняка тоже. Это произошло на территории музея, где курение запрещено! И это уже четвертый раз за месяц.

Патрик отмахнулся от проблем Мойры с ловкостью человека, привыкшего поддерживать мир в стенах учреждения.

– Энн, познакомься с Мойрой, нашим администратором.

– И координатором программы для преподавателей, – добавила она, едва взглянув на меня, прежде чем снова перенести внимание на Патрика.

– Она одна из наших лучших сотрудниц, – дополнил Патрик.

– Я тут подумала, – сказала Мойра, положив руку на рукав Патрика, – что мы могли бы установить датчики дыма в зоне обслуживания сада. Это, возможно…

– Она всегда такая, – шепнула Рейчел, наклонившись к моему уху. – Если ты опоздаешь, знай, что она запомнит, на сколько именно минут ты опоздала.

Было приятно чувствовать себя в заговоре с кем-то, пусть даже на мгновение, ощущать ее горячее дыхание на моей шее, слышать слова, произнесенные этим жарким шепотом.

– Мойра, – сказал Патрик, – мы направляемся в кабинет службы охраны. Я просто хотел представить вам Энн. Как вы думаете, мы могли бы…

– Поговорить об этом позже?

Патрик кивнул в знак согласия.

– Я попрошу кого-нибудь побеседовать с Лео.

– Проследите, чтобы с ним обязательно побеседовали.

Мы продолжили путь к офису службы безопасности, расположенному за унылой металлической дверью, и там Патрик наконец покинул нас. Но прежде он одарил меня грустной улыбкой и подмигнул. На мгновение мне показалось, будто я заметила, как его рука легла на спину Рейчел, но это произошло так мимолетно – столь же мимолетным было это утро, наше прибытие сюда, наш поход по галереям, – что я не могла быть уверена. Не успела я улыбнуться, как меня уже сфотографировали, выдали ключ-карту, и Рейчел направилась дальше, по коридору, вглубь служебных помещений.

– Ты идешь? – спросила она через плечо, пока я все еще пыталась прицепить ключ-карту к юбке. Я пошла вслед за ней, стараясь не сорваться на бег.

Служебные помещения Клойстерса представляли собой лабиринт каменных проходов и узких сводчатых дверей, тускло освещенный настенными бра, которые были расположены слишком далеко друг от друга, оставляя затененные участки. Рейчел провела меня в отдел образования, где окна в свинцовом переплете, выходящие на Гудзон, были распахнуты настежь. Затем она показала мне кухню для персонала, которая оказалась на удивление современной и полной бытовой техники из нержавеющей стали – в европейском стиле.

Далее была комната консервации, где команда препараторов[13] в халатах и белых перчатках была поглощена медленным процессом соскабливания многовекового лака с картины, золотая резная рама которой была снята и отложена в сторону. Затем последовала комната, полная флуоресцентных ламп и ящиков для хранения – «запасники», назвала их Рейчел, – где лежали тысячи небольших произведений искусства, словно научные образцы. Я фиксировала все, что могла: лица, количество дверей между кухней и отделом образования, где я в последний раз видела туалет. И наконец, после того как мы повернули обратно к вестибюлю, Рейчел привела меня в дополнительную комнату, полную плотно сомкнутых стеллажей, поворотные механизмы которых только и ждали, пока кто-нибудь приведет их в действие.

– Хранилища примыкают к библиотеке, туда ведет дальняя дверь, – объяснила Рейчел, – но библиотека, где мы работаем, размещена отдельно от служебных помещений.

Мы прошли через хранилище, резиновые подошвы моих туфель скрипели по мозаичному полу. Рейчел навалилась на тяжелую деревянную дверь, которая вела в библиотеку – длинное помещение с низкими сводами, ребра которых пересекались над огромными дубовыми столами и стульями, обитыми зеленой кожей с большими латунными пуговицами. Так могла бы выглядеть библиотека в каком-нибудь роскошном загородном доме – с витражными окнами и стенами, вдоль которых тянулись заставленные книгами полки. Названия некоторых книг были написаны от руки на тканевых корешках.

– Кабинет Патрика – это вон та дверь в конце. – Рейчел жестом указала на деревянную дверь, украшенную изогнутой железной конструкцией с изображением двух оленей, сцепившихся рогами в схватке. – Но мы с тобой будем работать здесь, в само́й библиотеке. В Клойстерсе недостаточно офисных помещений, чтобы разместить нас где-нибудь еще.

Окидывая взглядом библиотеку, я представить себе не могла, как можно захотеть работать в четырех белых стенах обычного офиса, когда есть такая возможность. Годами я разглядывала на фотографиях и рисунках не только картины, но и архивы – тускло освещенные комнаты, полные книг и бумаг, материальной истории, которую я отчаянно хотела подержать в руках, увидеть собственными глазами. И вот библиотека Клойстерса предстала передо мной воочию. Правда, здесь не было редких рукописей – хотя их было много в галереях и еще больше хранилось в запасниках, – но это было помещение, полное первых изданий и редких наименований, которое чтило мертвых так же истово, как и я, и здесь я чувствовала себя как дома.

Я ощущала, как Рейчел наблюдает за тем, как я все это воспринимаю. Невозможно было изобразить безразличие, которое она демонстрировала на протяжении всей экскурсии, как будто все это – хранилища с ребристыми сводами и кожаная отделка – было обычным делом. De rigueur[14]. Я выдвинула стул и поставила на него свой рюкзак.

– Разве ты не хочешь посмотреть коллекцию? – спросила Рейчел. – Это, – она взмахом руки обвела библиотеку, – всего лишь рабочий кабинет.

Рейчел не стала ждать, пока я скажу «да» – возможно, ответ уже был написан на моем лице, – а открыла главные двери библиотеки, и меня мгновенно ослепил солнечный свет.

– Это клуатр Три, – объяснила она.

В центре сада стояло каменное распятие, а вокруг него росло множество полевых цветов, некоторые из которых были такими маленькими и неприхотливыми, что пробивались даже в щели между кирпичами дорожек, опоясывающих сад.

– Этот газон был посажен так, чтобы он напоминал ковер из цветов, какие можно увидеть на гобеленах с единорогами, примерно пятнадцатого века, – поведала Рейчел. – А в дальнем конце есть кафе. Через несколько часов оно откроется на обед. Там отличный кофе и салаты.

– А нам полагается скидка? – спросила я, тут же пожалев об этом.

Рейчел посмотрела на меня, в то время как мы направились к другой двери.

– Конечно.

Я позволила себе сделать выдох, осознав, что с момента прибытия в Клойстерс я боялась дышать, опасаясь, что, если я займу слишком много места, меня передумают брать сюда.

– Патрик рассказал мне, как обошлась с тобой Мишель, – сказала Рейчел, понизив голос, когда мы вошли в комнату, высокие потолки которой создавали впечатление средневековой часовни в миниатюре. Витражи из красного стекла отбрасывали розовые блики на пол песочного цвета. – Я не могу поверить, что она могла так поступить. Заставить тебя проделать весь путь из самого… откуда? Из Портленда?

– Из Вашингтона, – ответила я, надеясь, что не покраснела от смущения, вызванного тем, что я поправила ее. Какие-то отличительные черты Рейчел заставляли меня отчаянно жаждать ее одобрения; если б я могла в тот момент сделать так, чтобы я прибыла из Портленда, я бы сделала это. Возможно, дело было в том, как она себя вела, неудержимо продвигаясь вперед. Даже когда один из реставраторов сказал нам, что мы не можем войти, Рейчел просто пожала плечами, держа дверь открытой, чтобы я могла разглядеть всё – бутылки скипидара и льняного масла объемом в галлон.

– Когда я училась в Спенсе[15], у меня был друг из Рид-колледжа. Саша Захаров.

– Я не знаю никого из Рида. Это довольно далеко от Уитман-колледжа, – ответила я.

– А, понятно.

Рейчел, похоже, ничуть не смутилась из-за своей ошибки, и я задумалась, каково это – быть настолько уверенной в своей позиции, что не имеет значения, слушаешь ли ты поправки своего коллеги. Мы остановились перед двумя каменными гробами, вмурованными в стенные ниши.

– Я хочу, чтобы ты знала, – сказала я, возможно, чересчур взволнованно, – несмотря на то, что я приехала работать в отдел Возрождения, у меня большой опыт изучения Средневековья. И если я чего-то не знаю, то могу выделить время, чтобы научиться.

Я сама не понимала, почему мне так отчаянно захотелось все это высказать. Рейчел не спрашивала, что я изучаю, и не выражала никаких сомнений в моих способностях. Она лишь отмахнулась от моих опасений:

– Я уверена, что у тебя все получится. – Я ничего не ответила, надеясь, что она продолжит. – Патрик никого не берет просто так. – Рейчел внимательно посмотрела на меня, впервые оценивая увиденное, оценивая мои туфли, мою одежду, мои веснушки. – Он наверняка знал, что ты сработаешься с нами.

Мы стояли перед захоронениями, пока посетители толпились вокруг, изучая настенные надписи.

– Ты впервые в Нью-Йорке? – спросила Рейчел, встретившись взглядом со мной.

– Да.

Хотя в тот момент мне хотелось, чтобы это было не так.

– Правда? – переспросила она, скрестив руки на груди. – И какие у тебя первые впечатления?

– Мне кажется, я видела слишком мало, чтобы составить мнение. Я здесь всего три дня.

Первый день я провела, распаковывая чемодан и отмывая липкую грязь со всей посуды и сковородок в моей квартире. На следующий день научилась ездить на метро, которым мне теперь не придется пользоваться – уже не нужно ездить подземкой из центра города до станции «Восемьдесят первая улица» и идти пешком через Центральный парк. Несмотря на то, что Манхэттен был известен своими величественными небоскребами из бетона и стекла, бо́льшую часть своего времени я проводила в тенистых парках.

– Но у тебя, наверное, были свои представления о Нью-Йорке до того, как ты приехала сюда?

– Ну да…

Опасения моей матери беззвучно крутились у меня в голове – огромность города, его безликость, моя неспособность справиться с ним.

– И оправдывает ли он их?

– Честно говоря, все совершенно не так, как я думала.

– Таков уж этот город. Он одновременно и то, чем ты его представляешь, и совсем не то, чего ожидаешь. Он может подарить тебе весь мир или отнять его в одно мгновение. – Рейчел улыбнулась мне, посмотрела на мои туфли, которые скрипели по полу с момента нашего приезда, и направилась в соседнюю комнату, пригласив меня следовать за собой.

– А что ты думаешь о Нью-Йорке? – спросила я, следуя за ней и пытаясь поддержать разговор.

– Я выросла здесь.

– О, я не знала.

– Ничего страшного. Помнишь, я упоминала Спенс? Я думала, ты сложила два и два…

– Я не знаю, что такое Спенс.

– Это, наверное, к лучшему, – сказала Рейчел со смехом. – У всех нас сложные отношения с родными городами.

Мы вошли в комнату со стеклянной витриной, полной эмалевых миниатюр. Блестящие изображения Ионы, проглоченного китом, Евы, кусающей яблоко такого красного цвета, что оно буквально сверкало. Этим маленьким шедеврам было больше восьмисот лет.

Рейчел помахала рукой охраннику, который направлялся к своему следующему посту.

– Когда у Маттео начинается летний лагерь, Луис? – окликнула она его.

Он остановился рядом со своим постом.

– На следующей неделе. Мне кажется, он буквально сводит свою мать с ума. Еще раз спасибо, что присмотрела за ним в прошлую субботу.

Рейчел отмахнулась от него.

– Мы просто гуляли по парку. Провели много времени, катаясь на лодках.

Я попыталась представить Рейчел в роли няни, но не смогла.

– Он любит лодки, – заметил Луис.

– Я тоже, – сказала Рейчел. – Да, кстати, Луис, это Энн. Она пробудет здесь до конца лета. Луис – глава охраны музея.

Луис подошел к нам и протянул руку.

– Сегодня я просто обхожу галереи.

Я пожала его руку и поздоровалась.

– Нам еще нужно кое-куда заскочить – заявила Рейчел, обхватив мое запястье и уводя меня прочь от Луиса.

Как только мы вышли из комнаты, она прошептала мне на ухо:

– Сын Луиса оказался таким гаденышем! Я согласилась на это только потому, что Луис прикрывает меня перед Мойрой, когда я опаздываю на работу или когда мое курение случайно включает пожарную сигнализацию.

Мы прошли еще один ряд галерей, уже заполненных посетителями, которые вдыхали прохладу темных помещений, где изображения чудовищ смешивались с отрубленными пальцами святых. Меня притягивали эти предметы, их странность. Я остановилась перед реликварием святого Себастьяна: изваянием его торса, выкрашенным в кремовый и красный цвета, с боками, пронзенными стрелами. В маленьком стеклянном ящичке в центре статуи лежала его запястная кость – или чья-то запястная кость.

Рейчел остановилась у стеклянной витрины с разрисованными картами Таро. На одной был изображен скелет верхом на лошади, украшенный золотыми цепями, – Смерть. На другой был изображен пухлый крылатый ребенок – ангелочек, несущий над головой солнце, золотые лучи которого рассекали карту. Колода была неполной, но на настенной этикетке рядом с ней было указано, что эти карты относятся к концу пятнадцатого века. И хотя они были мне неизвестны, их образы были знакомы – набор символов, которые преследовали меня на периферии моих исследований в течение многих лет. Мне всегда было интересно, но у меня никогда не хватало времени или ресурсов для их изучения.

– Я уже много лет курсирую между Клойстерсом, библиотекой Моргана и Бейнеке, – поведала Рейчел, – изучая историю Таро. Так что я, как и ты, не совсем медиевист. В конце концов, история Таро начинается только в эпоху Возрождения. – Она не удосужилась взглянуть на меня, прежде чем продолжить: – Клойстерс старается придать бо́льшую значимость таким произведениям искусства, как это. Там, в Метрополитен-музее, одни знаменитые картины и громкие имена. Но работать в безвестности и создавать нечто столь изысканное, – она на мгновение прикрыла глаза, – это настоящее искусство.

Мне показалось романтичным то, как она говорила о картах: словно прямоугольники раскрашенного пергамента просто дремлют и ждут, пока мы их разбудим. Когда Рейчел открыла глаза, я быстро отвернулась, надеясь, что она не заметит моего пристального взгляда.

– Вот с чем Патрику нужна помощь, – сказала Рейчел, взглянув на карты Таро. – Мы готовим выставку о гаданиях. О методах и произведениях искусства, которые использовались для предсказания будущего.

Я посмотрела на Королеву Жезлов. Она сидела на троне, одетая в темно-синее платье, лиф которого был усеян золотыми звездами, а в руке королева держала жезл с набалдашником. Я рискнула предположить:

– Это был период, когда все были увлечены идеей судьбы.

– Да. Именно так. Предначертана ли твоя судьба? Предопределена ли она? Или ты можешь изменить ее ход?

– И есть ли у тебя свобода воли, чтобы сделать это?

– Верно. Древние римляне так боялись власти судьбы, что поклонялись богине Фортуне. Фортуна – судьба, удача – была центром гражданской, частной и религиозной жизни. Плиний говорил: «Фортуна – единственная из богов, к кому взывают все». Возрождение тоже так и не смогло освободиться от этой навязчивой идеи.

– Потому что, – сказала я, – в период постоянных конфликтов знание будущего или вера в то, что ты можешь его знать, было безумно сильным.

– Эта вера тоже может быть бременем, – сказала Рейчел так тихо, что я едва расслышала ее слова. Затем она отошла от стеклянной витрины и посмотрела на меня через плечо. – Ты идешь?

Глава 4

В течение той первой недели в Клойстерсе, наполненной легким стуком послеполуденных дождей, запахом мокрого камня и цветущих трав, Патрик дал понять, сколь многое ожидается от нас – от меня. Его выставка была только на стадии планирования, а это означало, что основная часть исследований – основополагающие материалы, которые требовались Патрику для идентификации произведений искусства и запроса на финансирование, – легла на нас. До конца августа мы должны были всё это собрать, и мне очень хотелось доказать, что я справлюсь. И хотя Патрик неукоснительно соблюдал сроки работы, он одновременно терпеливо знакомил меня с материалами и самим музеем.

– Вот списки, с которыми вы будете работать, – сказал он, положив пачку бумаг и придвинув свое кресло поближе к моему за столом в библиотеке, где мы трудились. – У Рейчел, конечно, уже есть копии.

Я пролистала бумаги. В них содержалось перечисление практик гадания, известных в древнем мире, – от клеромантии, или бросания жребия, до пиромантии[16]. Некоторые термины в списке, такие как «авгур», я знала только поверхностно – как определение для кого-то, кто предсказывает будущее. Однако я выяснила первоначальное значение понятия «авгур»: человек, который по поведению птиц – образованию стай и миграциям – гадает об исходе тех или иных мероприятий. Были списки документов и авторов, которые нужно было взять в библиотеке и просмотреть на предмет упоминаний о гаданиях, а также отдельный раздел с перечнем произведений искусства, рассматриваемых Патриком в качестве материала для выставки. Я отметила, что некоторые из этих произведений были картами Таро.

– Мы будем встречаться раз в неделю, чтобы обсудить ваш прогресс. А пока что Рейчел сможет помочь вам с любыми вопросами.

Я снова пролистала списки. Даже если распределить работу между нами двумя, невозможно было обойти стороной тот факт, что нужно прочитать тысячи страниц, просмотреть сотни произведений искусства, изучить десятки гадательных практик.

– Энн, – сказал Патрик. Он все еще сидел рядом со мной, подлокотники наших кресел соприкасались. Напротив, по другую сторону стола, Рейчел работала над дневниками Джироламо Кардано, знаменитого астролога эпохи Возрождения. Но каждые несколько минут она бросала на нас с Патриком взгляд поверх столешницы из мореного дуба. – Я не приглашаю людей в Клойстерс необдуманно. Мы здесь как одна семья, и ваш успех – это наш успех. Если вы хорошо поработаете здесь этим летом, мы сможем вам помочь.

Я смотрела на Патрика, но краем глаза замечала, что Рейчел наблюдает за нами.

– Чего вы хотите достичь, Энн? Того, в чем мы могли бы помочь вам.

Никогда еще никто не спрашивал меня так прямо о моих целях, не говоря уже о том, чтобы так явно предложить мне помощь в их достижении. Пока я силилась найти правильные слова, Патрик сидел молча, сложив руки на коленях, и следил за каждым моим движением.

Наконец я произнесла:

– Я здесь, потому что хочу стать ученым.

В конце концов, это была правда. И более приемлемая, чем другие истины, которыми я не была готова поделиться: после прошлого года Уолла-Уолла всегда будет напоминать мне о смерти; у меня не было других вариантов; я не была уверена, что смогу выдержать работу, которая требует от меня жить настоящим. И на каком-то уровне я делаю все это ради отца, ради нас с ним.

– Мы можем помочь в этом, – сказал Патрик, развивая свою мысль и намеренно растягивая гласные, чтобы подчеркнуть важность этих слов. – Познакомить вас с нужными людьми. Подготовить нужные рекомендательные письма. Я даже буду рад прочитать вашу работу до того, как вы ее опубликуете, и высказать свои предложения. Но хотя наука – это ценная и важная вещь, она не может быть единственной. Она не обеспечивает нас. Не обеспечивает в полной мере, хотя нам этого хотелось бы. Я видел вас в галереях, Энн. То, как вы проводите время над каждой отдельно взятой работой; вы смотрите на эти произведения с любовью, не торопясь. Вы больше чем ученый.

Я видела: Патрик знает, как общаться с людьми без приятной поверхностности. В том, как он говорил и как наблюдал, чувствовалась определенная жесткость, но при этом он был неизменно вежлив и всегда заботился о чувствах собеседника. Поэтому, хотя я ощущала, что он проникает за маску профессионализма, которую я хотела создать, это не вызывало дискомфорта. Я чувствовала облегчение, когда выкладывала ему все начистоту. Как и в разговорах с Рейчел. И, конечно, он был прав. Все это – музей, экспонаты, магия прошлого, наука – имело значение не только для работы. Это было преображение, к которому я стремилась. Способ стать кем-то другим.

Прежде чем я успела сказать об этом, он продолжил:

– Знаете, Энн, после того как вы пришли сюда, я решил взглянуть на ваше резюме. Конечно, чтобы убедиться, что мы используем ваши навыки наилучшим образом. И я был очень удивлен. Вы пишете, что выросли в Уолла-Уолла?

– Да.

– Но при этом знаете шесть языков?

– Семь, – поправила я. – Хотя три из них – мертвые. Формально я читаю на латыни, древнегреческом и лигурийском диалекте тринадцатого века из Генуи. Я говорю на итальянском, немецком и неаполитанском. И, конечно, на английском.

– Тем не менее это примечательно.

– В Уолла-Уолла больше нечем было заняться, – ответила я, пожав плечами. – Кроме учебы. И работы.

Я привыкла приуменьшать то влияние, которое оказало на мою жизнь увлечение отца языками. Разбор давно забытых наречий и изучение их тайных знаков было нашим общим делом, только для нас двоих. Это никак не было связано с продвижением моей карьеры. Или его карьеры. И в такие моменты наша с ним любовь к языкам казалась мне секретом, который я стремилась сохранить для себя одной, как бы Патрик ни хотел выведать у меня этот секрет.

– И вы работали с Ричардом, не так ли?

Я никогда не слышала, чтобы кто-то называл моего консультанта по имени, и какое-то время силилась сообразить, кто такой Ричард. Но, конечно, Патрик читал мои документы и видел рекомендательное письмо Ричарда Линграфа.

– Я училась у него. Все четыре года.

– Я знал Ричарда когда-то, давным-давно. Когда я был аспирантом в Пенне, он занимался одной очень смелой работой в Принстоне. Вам повезло, что у вас был такой наставник, как Ричард. Такой любознательный и такой талантливый. – А потом, больше для себя, чем для меня, он сказал: – Я до сих пор удивляюсь, почему он пошел в Уитман-колледж. Какое странное место для него!

– Он всегда говорил, что ему нравится тамошняя погода.

– А, понятно, – произнес Патрик, отрывисто побарабанив пальцами по столу. – Я уверен, что отчасти это правда. – Немного подумав, он добавил: – Я не могу ничего вам гарантировать, Энн. Но если ваша работа будет столь хороша, как я ожидаю, то я не сомневаюсь – Клойстерс поможет вам попасть туда, где вы будете счастливы.

– Спасибо.

Я колебалась. На протяжении всего разговора Рейчел была рядом и слушала. Я хотела бы остановиться на этом, поблагодарить Патрика за его предложение относительно поддержки, но мне нужно было спросить еще кое-что, даже если это сорвет ту личину беззаботности, которую я пыталась поддерживать перед Рейчел с момента прибытия в музей.

– А что будет после окончания этого лета? У меня пока нет работы, но я хотела бы остаться в городе. И здесь, если буду нужна. – Я взглянула поверх стола и встретилась взглядом с Рейчел, изо всех сил стараясь держать голову выше, задержать взгляд на ней чуть дольше.

– Посмотрим, как все сложится, – ответил Патрик. – Кто может сказать, что ждет нас в будущем?

Только сейчас я обратила внимание, что Патрик перебирает в пальцах нечто, что он, должно быть, достал из кармана, – отрезок красной ленты. Своего рода привычка, медитация.

Я еще раз просмотрела списки, которые он мне передал.

– Вы нужны нам здесь, Энн. Нам нужна помощь, – произнес Патрик, глядя мне в глаза. – Не забывайте об этом. Вы здесь не ради благотворительности.

Я, кажется, сразу же немного влюбилась в него. То, как он интересовался нашим мнением о его исследованиях, то, как он ценил мои языковые навыки, часто поручая мне делать переводы, будучи полностью уверен в моих способностях… Даже то, как он придерживал для нас дверь и приносил нам кофе после обеда; впервые кто-то из начальства был по-настоящему добр ко мне. И уже сейчас он уделял мне больше внимания, чем большинство парней, которых я знала в колледже. Когда я наконец добралась до чтения его эссе о средневековых календарных системах, меня, наверное, не должно было удивить, что оно оказалось совершенно новаторским, но я удивилась. Я пыталась не краснеть каждый раз, когда он заговаривал со мной, однако мои попытки были тщетными. В те первые дни я пыталась выяснить, был ли у него с кем-нибудь роман. Но единственным свидетельством, которое я видела, была нежная рука на металлической кромке окна со стороны пассажирского сиденья его машины. Только рука, без лица.

* * *

В трубке раздался знакомый высокий голос моей матери:

– Я больше не могу так жить.

Смерть отца выбила ее из колеи. После его гибели жесткая структура нашей повседневной жизни стала более расшатанной: просроченное молоко не заменялось на свежее, наш маленький участок газона зарос, мама перестала менять постельное белье. А потом наступали дни, когда она возвращала всё на круги своя, внезапно закручивая гайки. Но потом они снова ослабевали. Сначала медленно, по дюйму, а затем быстро и безжалостно раскручивались – снова и снова.

Этим дням, дням закручивания гаек, предшествовали дни недовольства матери по поводу состояния дома. «Почему здесь стоят кофейные чашки? Неужели никто ничего не убирает? Как ты можешь ждать, что я буду жить во всем этом?» Только вот от меня она действительно ждала, что я буду жить именно так. Каждый раз, когда я пыталась навести порядок, мама кричала из другой комнаты: «Куда делся стакан для воды?» или: «Почему ты выбросила молоко?» Как будто, оставляя вещи на прежних местах, она могла замедлить время, обуздать его. Но это было самое тяжелое в смерти: неумолимое движение времени вперед, прочь от человека, которого ты потерял.

– Это повсюду, Энн, – продолжила мама, и голос ее сделался выше и резче. – Его вещи. Его рубашки, его одежда, его обувь, его бумаги. Я не могу заниматься этим. Их слишком много. Здесь полный беспорядок. Он оставил после себя беспорядок, понимаешь?

Прижимая телефон к щеке, я одновременно с этим мыла посуду и вытирала ее единственным посудным полотенцем, которое мне предоставили арендодатели квартиры. Я была слишком бедна, чтобы покупать бумажные полотенца.

– Может, пора передать часть вещей в благотворительный фонд, мам? – Я уже пыталась сделать это раньше. И хотя в момент разговора мама всегда соглашалась, в последующие дни она сдавала назад, оставляя все так, как было в день его смерти. Памятник из наполовину использованного крема для бритья и грязных носков.

– Именно так я и собираюсь сделать. Я собираюсь отдать это. Все это. А остальное выброшу.

– Угу. – Я подошла к своему кондиционеру, который издавал предсмертный скрежет, и сильно ударила его по боку. Удар, похоже, помог – кондиционер стал гудеть тише.

– Я не хочу выслушивать твои жалобы, когда все это исчезнет. Когда ты приедешь домой, всего этого не будет. Я не хочу об этом слышать.

– Ты не услышишь, мама, я обещаю.

Я больше не хотела видеть этот дом.

– Может быть, я пришлю тебе кое-что из вещей в Нью-Йорк. – Теперь мама обращалась в основном сама к себе. – Я даже не знаю, что послать. Это все хлам, понимаешь? Он просто оставил нам хлам. Тебе это действительно нужно? Что ты хочешь? Что-нибудь из этого?

Я подумала о вещах отца и о том, как бо́льшую часть времени моя мама ходила среди них, молча и не обращая внимания на их присутствие. Лишь в такие моменты, когда дом, казалось, пугал ее, она замечала его книги, бумаги и одежду, то, как отец все еще обозначал свое былое присутствие в нашем доме.

– Конечно, мама. Я возьму кое-что из папиных вещей. Пришли мне все, что, по-твоему, мне понравится, хорошо?

Я слышала, как она на другом конце линии роется в вещах: стекло, бумага, пластик – все это пересыпа́лось где-то в доме, который когда-то был жильем, а потом стал мавзолеем.

Так было не всегда. Было время, когда дом был полон разговоров, тепла и негромкого отцовского смеха, полон веселья и сюрпризов. Но отец был подобен клею, который заполнял резкие трещины между мной и матерью, сглаживал те части, где мы не подходили друг другу, и без этого клея мы всё время конфликтовали друг с другом – сплошные острые углы и стеклянная хрупкость.

– Мама, мне нужно идти. Уже поздно. У нас времени на три часа больше, чем у вас, помнишь? – Я ждала, что она ответит. Но все, что я слышала, – это шорох, ее непрерывное движение, ее сбивчивое и быстрое дыхание в трубку, и поэтому я оборвала звонок.

* * *

К концу второй недели стало ясно, что, как бы я ни старалась подражать манере Рейчел одеваться и ее добросовестности в обращении со старыми текстами, мне с ней не сравниться. На каждый прекрасно сидящий льняной джемпер, который носила Рейчел, я едва могла подобрать две сочетающиеся между собой вещи. На фоне роскоши ее одежды и аксессуаров все, что было у меня, казалось тусклой имитацией. Даже то деликатное уважение, которое она проявляла по отношению к Мойре и Луису, я не могла изобразить так, чтобы фальшь не была заметна мне самой.

Мне казалось, что, когда посетители музея видят нас вдвоем – а в то лето мы почти всегда были вместе, – они жалеют меня: ее безупречность противостоит моему унынию. А как иначе? Рейчел идет на два шага впереди, Рейчел уверенно направляет в нужную сторону людей, сбившихся с пути, Рейчел передвигается бесшумно, в то время как мои дешевые брюки издают оглушительный шорох каждый раз, когда мы проходим по галереям. И если для меня этот звук был громким, то я не могла не задаться вопросом: замечают ли его другие?

Ситуацию ухудшало то, что обычно, когда я появлялась на работе, на моей рубашке, а иногда даже на брюках виднелись пятна от пота, волосы же противостояли всем моим попыткам уложить их в пристойную прическу. Мой путь на работу был недолгим – Патрик был прав, это было быстрее, чем добираться до Пятой авеню, – но за то время, пока я шла по улицам Морнингсайд-Хайтс по пути к поезду А, останавливаясь лишь для того, чтобы выпить кофе в винной лавке на углу, а затем поднималась по извилистым дорожкам парка Форт-Трайон на одну из самых высоких точек Манхэттена, влажность уже брала свое. Мое тело, не привыкшее к такой жаре, потело сильно, непрестанно и почти непристойно.

В конце моей первой недели Мойра окинула меня взглядом и сказала, что я всегда могу воспользоваться маршруткой, которая ходит каждые пятнадцать минут от станции до музея. Кроме того, в ней есть кондиционер. Как бы я ни была благодарна за совет, но то, как Мойра сделала шаг назад, увидев меня, раскрасневшуюся и вспотевшую, с растрепанными волосами, не осталось незамеченным. Рейчел, конечно же, спокойно выходила из массивной машины, которая каждое утро в девять часов высаживала ее на верхней подъездной дорожке перед металлическими воротами.

Но даже если влажность была чрезмерной – особенно для меня, чья кожа привыкла к засушливым равнинам восточного Вашингтона, – сам музей был полон прохладных ветерков, которые дули с реки Гудзон и ерошили кроны вязов, похожие сверху на гигантский ковер, расстеленный в воздухе. Это больше напоминало работу в каком-нибудь частном поместье, чем в государственном учреждении. Патрик наблюдал за происходящим из уединения библиотеки.

– Это была его первая работа, – сказала мне Рейчел в конце второй недели, – сразу после окончания университета. Не то чтобы он нуждался в ней. В смысле в работе. Дед Патрика занимался разработкой горных карьеров на севере штата. Камни, которые использовались для строительства крепостных валов и заполнения брешей в Клойстерсе, добывались компанией его деда. Это была самая крупная частная каменоломня в Нью-Йорке. До шестидесятых годов двадцатого века, когда ее купила компания «Каргилл». Патрик до сих пор живет в семейном доме в Тарритауне. Он приезжает сюда на машине каждое утро.

Я попыталась представить себе молодого Патрика в каменоломне его деда, то, как резко его сияющий загар контрастировал с сырыми и темными уступами на склонах. Иногда сопротивление ребенка наследию своей семьи выражается почти на молекулярном уровне, как будто у организма возникает аллергия на все, что окружает его дома; в противном случае он привыкает, погружаясь обратно в привычную основу и схему традиции. Я всегда относилась к первой категории и, возможно, Патрик тоже.

Рейчел прервала мою задумчивость.

– Может, выпьем кофе?

Раньше я собирала обеды с собой на работу и отказалась от них после того, как заметила, что Рейчел редко обедает, а в основном только выкуривает за день две сигареты и пьет кофе. Я последовала ее примеру, и меня изумило то, как быстро проходит голод и сколько денег я в результате сэкономила.

– Это мой порок, – сказала она однажды, когда я застала ее на краю сада с сигаретой, над которой поднималась тонкая струйка дыма, в руке. – Ну, во всяком случае, один из них.

Мы вышли из библиотеки и заняли два места в кафе, приютившемся вдоль колонн на краю клуатра Три, который сплошь порос яркими полевыми цветами, а между ними, точно пьяные, жужжали пчелы, едва не сталкиваясь друг с другом. Полдень был настолько теплым и насыщенным нежными звуками природы, что на мгновение мне показалось, будто я – бедная родственница из романа Эдит Уортон, впервые попавшая в мир роскоши и с ужасом ожидающая того дня, когда эта роскошь может исчезнуть, но отчаянно желающая ощутить ее в полной мере, пока есть возможность.

Рейчел положила руку на низкую каменную стену, опоясывающую сад, и сняла солнцезащитные очки; с ее ступни наполовину свисала сандалия. Хотя мы почти все время проводили вместе, между нами практически не было пустых разговоров. В основном мы усердно корпели над текстами, отыскивая упоминания о людях – ведьмах, шаманах, святых, – которые могли предсказывать будущее в тринадцатом или четырнадцатом веке. Часто наши поиски оказывались безуспешными. Наслаждаясь тишиной, я рассматривала скульптуры, установленные в нишах вдоль стен монастыря. Рейчел наблюдала за садом с той праздностью, которую могут позволить себе лишь самые уверенные в себе люди – те, кто отказывается взять с собой на ужин телефон или книгу.

Нам принесли капучино, на каждом блюдце лежал неровный кубик сахара. Когда официант ушел, Рейчел достала из кармана короткое коричневое печенье-бискотто. Именно такие продавались на кассе, но я не видела, чтобы она платила за него, когда мы делали заказ.

– Вот. – Она разломила его пополам и протянула половинку мне.

– Ты его украла?

Рейчел пожала плечами.

– Ты не хочешь? Они очень вкусные.

Я огляделась по сторонам.

– Что если кто-то заметит?

– А если и заметят? – Она надкусила печенье и снова подтолкнула ко мне вторую половинку. Я взяла и подержала в руке. – Давай, попробуй.

Я откусила кусочек, а остальное оставила на блюдце. Печенье действительно было восхитительным.

– Ну что, я была не права?

Я покачала головой.

– Нет. Совершенно права.

Рейчел откинулась на стуле, удовлетворенная.

– Они еще вкуснее, когда достаются даром.

Я снова оглянулась, желая убедиться, что официант не заметил, как я ем оставшуюся половинку, полученную от Рейчел, но вместо этого мой взгляд задержался на резной фигуре, вделанной в стену, – крылатая женщина держит колесо, рельеф которого изъеден и сглажен временем. На всех основных точках колеса вырезаны фигурки, на теле каждой из них выгравированы латинские слова.

– Ты можешь разобрать эти слова? – спросила Рейчел, проследив за моим взглядом. – Regno, – прочитала она, указывая на фигуру на вершине колеса.

– «Я царствую», – рефлекторно отозвалась я. Она кивнула.

– Regnavi.

– «Я царствовал».

– Sum sine regno.

– «Я без царства».

– Regnabo.

– «Я буду царствовать».

Рейчел положила кусочек сахара в свою чашку и оценивающе посмотрела на меня.

– Знаешь, я слышала на прошлой неделе, что ты читаешь по-латыни. И по-гречески тоже. У тебя есть еще какие-нибудь секреты, Энн из Уолла-Уолла?

«Что такое жизнь без секретов?» – подумала я. Вместо этого ответила:

– Никаких, насколько я могу вспомнить.

– Что ж, мы можем это исправить. – Рейчел протянула руку через стол и взяла остатки моего печенья. Перед моим взглядом мелькнула вспышка красного цвета – атласная лента, резко выделявшаяся на бледной коже ее запястья. Я знала, где я видела эту ленту. В библиотеке, где ее перебирал в пальцах Патрик.

* * *

После этого мы стали чаще ходить на перерывы вместе. Пока Рейчел курила на краю сада, я составляла ей компанию, сидя на прохладном камне валов, а мои ноги качались среди пучков сочной летней травы, щекотавшей мне лодыжки. Именно тогда Рейчел начала расспрашивать меня. Сначала о моей личной жизни – скудной, если не считать нескольких парней в старших классах и еще меньше в колледже. Затем о моей матери – чем она занималась, где выросла. А также об Уолла-Уолла и Уитман-колледже – какой он, чем знаменит, проводятся ли у нас окружные ярмарки. Энтузиазм ее расспросов удивил меня. Она хотела знать, насколько велик мой родной город (маленький), как давно там живет моя семья (четыре поколения), каково там (жарко до поры до времени, потом скучно), и каковы студенты Уитмана (похожи на студентов Бард-колледжа, но с Западного побережья).

– Я одержима местами, где никогда не была, – сказала Рейчел в качестве объяснения. – И отношениями между людьми. Когда ты ничего не знаешь об обстоятельствах, открывается огромный простор для фантазии относительно того, как может развиваться история.

Но когда я спрашивала о ее отношениях и семье, она всегда меняла тему, тушила сигарету и говорила: «О, это слишком скучно» или «Лучше расскажи мне о себе», после чего уходила обратно в библиотеку.

Однажды днем я ждала ее на каменной скамье в клуатре Боннефон, где сад был обрамлен готическими арками и витражами. В терракотовых горшках рядом со мной росли ладан и мирра, на узловатых стволах колыхались пушистые белые цветы, их ароматы плыли в лучах позднего послеполуденного солнца. Я наклонилась к цветам и почувствовала, как они коснулись моей щеки.

– У нее есть шипы, разве ты не знаешь?

Он держал ведро с садовыми инструментами, а в передний карман его джинсов, измазанных грязью и порванных, была засунута пара поношенных кожаных перчаток коричневого цвета.

– Мирра, – сказал он, – у нее есть колючки.

И раздвинул ветки, открыв заросли длинных черных шипов.

Я отодвинулась подальше на скамье.

– Она не нападет на тебя.

– Знаю.

Хотя я не могла сказать этого с уверенностью. Было что-то такое в вещах, находившихся в Клойстерсе – произведениях искусства, даже цветах, – что наводило на мысль, будто они могут ожить.

– Египтяне использовали ее для бальзамирования.

– Что?

– Мирра. В Древнем Египте она использовалась для подготовки тел к бальзамированию.

– А в эпоху Возрождения ее носили на шее, чтобы отпугивать блох, – дополнила я, приходя в себя.

Он рассмеялся.

– Меня она пока не отпугнула. Лео, – представился он, ткнув себя грязным пальцем в грудь.

– Энн.

– Знаю, – сказал он, протянув руку и щелкнув по моему бейджику. – Я видел тебя пару раз. Новенькая.

Я кивнула, и Лео опустился на колени рядом со скамьей, отодвигая в сторону листья ладана и доставая пару ржавых, скрипучих ножниц, которые он использовал для обрезки мертвых листьев.

– Ты работаешь с Рейчел?

– И с Патриком.

– Похоже, сейчас они идут в комплекте.

В том, как он это сказал, ссыпая срезанные листья в ведро, был какой-то намек, легкомысленный и жесткий.

– Они мне нравятся, – возразила я, не понимая, почему говорю таким тоном.

Лео откинулся на пятки, и я впервые заметила его широкие ступни, облаченные в крепкие рабочие ботинки, и то, какие у него мускулистые руки.

– Всем нравится Рейчел, – сказал он, вглядываясь в мое лицо. – Разве она может не нравиться?

Меня не удивило, что такой человек, как Лео, мог найти Рейчел привлекательной. Я представила, как он наблюдает за ней в саду, когда она тайком курит, растирает травы между пальцами, а затем наносит их сок себе на шею. Я сопротивлялась настойчивому желанию расспросить его обо всем, что он знал о ней.

Вместо этого я спросила:

– Насколько хорошо ты ее знаешь?

Лео сделал широкий круговой жест рукой.

– Она начала работать здесь осенью, на последнем курсе Йельского университета. Только по выходным, пока она не закончила учебу.

– Ей разрешили работать в соответствии с ее учебным графиком?

Он покачал головой.

– Разве ты не знаешь? Такие девушки, как Рейчел Мондрей, получают все, о чем попросят. – Отщипнул кусок коричневого скотча и обернул им сломанную ветку мирры. То, как нежно Лео придерживал листья, противоречило всему остальному его поведению. – А что насчет тебя, Энн Стилуэлл? Получаешь ли ты то, о чем просишь?

Его вопрос и его поза вызвали у меня ощущение, будто я прижата к этой скамье, но я не хотела освобождаться.

– Ты знаешь, что такое иглица колючая? – Он указал на горшок по другую сторону от меня.

– Нет.

– Это представитель семейства спаржевых, но если съесть ее слишком много, это растение может разрушить или уничтожить красные тельца в твоей крови.

Я посмотрела на растение с глянцевыми зелеными листьями и ярко-красными ягодами.

– В Клойстерсе растет много ядов, – сказал Лео. – Тебе придется быть осторожной. Некоторые из ядовитых растений невероятно красивы и выглядят съедобными. Но это не так.

– Ты можешь показать мне? – спросила я, ощутив прилив уверенности в себе – я могу получить то, что хотела. Находиться рядом с Лео было все равно что держать руку над электрическим зарядом – жгучим, пробуждающим зарядом, – к которому у меня никогда не хватало смелости прикоснуться. Теперь я жаждала дотронуться до провода под напряжением.

Он оттолкнулся от земли и встал, направившись к грядке с травами, которые путались и наползали друг на друга; я последовала за ним.

– На этой грядке мы выращиваем болиголов и белладонну, о которых ты, вероятно, слышала. Но у нас растут и другие травы: черная белена и чернокорень, вербена и мандрагора. Все эти травы встречаются в трактатах о средневековой медицине и магии. Фактически весь этот музей засажен ядами и лекарствами, которые использовались в одиннадцатом или пятнадцатом веке. Вон те урны, – он указал на пару высоких каменных сосудов, из которых поднимались деревца, окутанные флером восково-зеленых листьев и розовых цветов, – олеандр. Очень смертоносный, но также очень популярный в Древнем Риме в качестве припарки. Если ты отодвинешь листья в сторону, то сможешь увидеть таблички.

Я наклонилась вперед, в то время как он сдерживал напор цветов болиголова, открывая керамическую плитку, на которой было аккуратно выгравировано латинское название болиголова – Conium maculatum.

– Здесь у нас Catananche caerulea, – сказал Лео, придерживая между пальцами синий цветок.

Я отодвинула в сторону жилистые стебли, чтобы найти табличку с надписью «Стрела Купидона».

– Считалось, что она излечивает больных любовью, – сказал Лео; его голос звучал низко и так близко к моему затылку, что я почувствовала, как тоненькие волоски на моей шее встали дыбом. Желание прижаться еще ближе к нему удивило меня.

Он подвел меня к другой клумбе, положив мозолистую ладонь на мое плечо. Я чувствовала, как во мне нарастает слепое влечение, которое не ослабло, даже когда я заметила Рейчел, которая стояла под остроконечной аркой, ведущей в сад, и следила за нами. В этом наблюдении было что-то такое, что делало меня смелее: оно заставило меня придвинуться ближе к Лео, когда он переместил руку с моего плеча на спину, и я прикусила губу в предвкушении. Мы подошли к клумбе, заросшей мелиссой, ее теплые цитрусовые ноты смешивались с лавандой и шалфеем, которые окружали ее.

– Этот аромат будет еще сильнее, если закрыть глаза, – сказал он, зажмуриваясь и делая глубокий вдох. Я увидела, как Рейчел на другой стороне двора подняла бровь.

– Мне нужно идти, – произнесла я.

Лео проследил за моим взглядом и увидел Рейчел по ту сторону клуатра.

– Конечно, – согласился он. – Рейчел всегда получает то, что хочет.

Я хотела, чтобы Лео сказал что-то еще, но Рейчел подняла запястье и показала на часы. Я провела с ним уже почти полчаса.

– Извини, – сказала я, не зная, как прервать странный момент близости.

Когда я присоединилась к Рейчел, она обняла меня за плечи, непринужденно, но властно.

– Весело проводишь время?

– Просто изучаю растения.

– И учителя тоже?

Я не оглядывалась, пока мы не направились по переходу в сторону библиотеки, а когда оглянулась, то заметила, что Лео подстригает густую живую изгородь, усыпанную блестящими черными ягодами. Белладонна, сказал он.

Глава 5

Ночь была жаркой, настолько жаркой, что мой оконный кондиционер не справлялся со своей задачей, а лишь тяжело пыхтел и плевался конденсатом навстречу летней духоте, царившей на улице. Пока небо не начало светлеть, я лежала в постели, ненавидя каждый дюйм простыни, касавшейся моей кожи, и думала о единственном известном мне здании в городе, где было по-настоящему прохладно: о Клойстерсе с его монументальными каменными часовнями и сводами. Я решила, что без четверти пять уже не слишком рано идти на работу.

Если охрана и удивилась моему появлению, то никак этого не показала. Вместо этого мне без торжественных приветствий подсунули чистую страницу книги регистрации на внеурочное время, и я направилась в библиотеку. Статуэтки в галереях отбрасывали узкие тени, расползавшиеся по стенам. В свете раннего утреннего солнца драгоценные камни реликвариев бросали на пол разноцветные яркие отблески. Мои шаги были единственным звуком, который эхом разносился по коридорам двенадцатого века. Когда я прошла мимо охранника, развалившегося в кресле с закрытыми глазами, то не стала его винить. Здесь было прохладнее и комфортнее, чем в моей квартире.

Дверь в библиотеку была не заперта, но когда я открыла ее, то почувствовала, что в помещении что-то изменилось: воздух был спертым, в нем ощущался серный запах спичек. Я пошарила по грубой каменной стене в поисках выключателя, прежде чем дверь закрылась, отрезав тот скудный свет, который проникал в помещение. В темноте я выставила руки перед собой и продвигалась вперед, пока не уперлась в один из учебных столов и не нащупала лампу для чтения, затем потянула за шнурок, чтобы зажечь лампочку в зеленом стеклянном абажуре – печальный маяк, который освещал лишь дубовый стол, а не комнату в целом.

Я и не заметила, что в темноте мое дыхание участилось; только сейчас я обратила внимание, что оно пришло в норму.

Шторы во всей библиотеке были задернуты, закрывая готические окна, через которые обычно проникало достаточно естественного света, чтобы настольные лампы казались лишними аксессуарами. Я подошла к окнам и начала раздвигать шторы, впуская слабый солнечный свет и наблюдая, как по комнате танцуют пылинки. Возможно, охрана закрывала шторы каждую ночь, а я просто приехала до времени их обычного открытия? Я распахнула окно, и в комнату ворвались утренние песни птиц, прогоняя все то, что чудилось мне в темной библиотеке.

Сев за стол, за которым мы с Рейчел обычно работали, я начала распаковывать сумку: положила на столешницу ноутбук и блокнот, вытащила несколько текстов, которые использовала в качестве справочника – монографии о средневековых подходах к астрологии и оракулам, руководство тринадцатого века по толкованию снов. Но тут заметила на столе гладкие красные точки. Когда я подвела ноготь под одну из них, она не поддалась. Я нажимала до тех пор, пока не почувствовала, что точка упирается в ногтевое ложе, и тогда она легко отделилась от стола. Я потерла красный кружок между пальцами. Воск. Восковые капли от свечей? Я собрала капли со стола и аккуратной стопкой сложила их на листе бумаги, отодвинув в сторону.

Мне нравилось находиться в библиотеке в ранний час и в одиночестве. В тот час, когда единственными звуками были мои шаги и шаги охранников, когда освещение было слабым и я могла перемещаться незамеченной. Одиночество, в конце концов, было моим привычным образом жизни, одной из главных причин, по которым академическая наука привлекала меня в первую очередь: возможность остаться наедине с увлекательными предметами и древними историями. Все это я предпочитала идее работы в офисе с болтовней и бесконечными совещаниями, вынужденной атмосферой близости на командных тренингах. Академическая работа избавила меня от всего этого. И за это я была признательна.

К приходу Патрика я пробралась в хранилище, раздвинув два стеллажа достаточно широко, чтобы можно было протиснуться между ними. Мне оставалось надеяться, что нужная мне книга не окажется на нижней полке, так как я не оставила достаточно места, чтобы наклониться. Я услышала его шаги, прежде чем увидела, как он прошел мимо щели в торце стеллажа, словно привидение. Затем приостановился и вернулся к тому месту, где я стояла.

– Кажется, там слишком тесно, – сказал Патрик, тяжело положив ладонь на рукоятку. Стеллажи сдвинулись. Всего на волосок, но я инстинктивно подняла руку, чтобы упереться в полку. Тесные пространства вызывали у меня клаустрофобию, и от того, что я оказалась в этой тесноте, в то время как Патрик стоял на открытом месте, мое сердце забилось прямо в горле.

– Я не собираюсь придавить вас, Энн, – засмеялся он. – Я видел журнал регистрации. Решили поработать с утра пораньше?

– Не могла уснуть, – сказала я, взяла с полки нужный мне том и выскочила из тесного пространства между стеллажей обратно к тележке, которую я наполняла книгами.

Патрик провел пальцем по названиям.

– Очень хорошая подборка; вы славно потрудились, скомпоновав ее.

Я прижала книгу к груди, смущенная тем, как быстро волнение, испытанное мною между двух стеллажей, переросло в восторг. Мне отчаянно хотелось угодить Патрику, настолько, что я буквально замирала от его слов, от его похвалы за то, как я провожу исследования. Как будто все эти книги были для него и мой ранний приход на работу тоже; я чувствовала, как на моих щеках вспыхивает жаркий румянец.

– Скажите, Энн, – произнес Патрик, читая последнее название, – Ричард говорил с вами о гадательных практиках Италии эпохи Раннего Возрождения?

Я хорошо знала, какую важную роль как минимум один вид гадания – астрология – играл в эпоху Возрождения. Астрология определяла как мелкие решения – например, когда брить бороду или принимать ванну, так и крупные – например, когда идти на войну. Аристократы и римские папы верили, что их расписные потолки – известные сегодня как небесные своды, украшенные созвездиями и знаками зодиака, – могут оказывать на судьбу такое же влияние, как и настоящие звезды. В Венеции я даже некоторое время занималась геомантией – городским обычаем использовать брошенную горсть земли для предсказания будущего. При дворах эпохи Возрождения любили магию и оккультные практики и на удивление ловко умели вписывать их в христианское мировоззрение. Линграф, как я поняла, питал слабость к этой теме, романтический и причудливый интерес, который я всегда относила на счет личных пристрастий, а не академической взыскательности. И в какой-то степени он поощрял этот интерес во мне, а я пестовала и лелеяла это пристрастие.

– Говорил, – признала я. – Но Линграф никогда не стремился к тому, чтобы делиться своей работой даже со мной. Он был благосклонен ко мне. Подбадривал меня. Но никогда не открывался передо мной.

– Верно. Вы упоминали в офисе Мишель о некоторых своих исследованиях…

Я снова задумалась, насколько глубоко Патрик изучил мои документы. Обратился ли он к Линграфу, чтобы узнать больше?

– И что вы думаете обо всем этом? Об этой выставке, над которой мы работаем? – продолжил он. – В общих чертах.

– Я думаю, она отражает ту степень, в которой Возрождение – несмотря на то, что его часто считают эпохой логики и науки, – легко соблазнялось древними практиками, которые включали не геометрию и анатомию, а, скорее, веру в оракулов и мистические традиции. В некотором смысле это было очень… – я выдержала паузу, – антинаучно. В общих чертах, конечно.

– Конечно, – согласился Патрик, глядя на меня.

Я снова поразилась тому, насколько он красив. Даже в люминесцентном свете хранилища его подбородок и скулы, казалось, излучали здоровье. В течение первой недели я пыталась выяснить его возраст, проверив дату написания диссертации. Я убедилась, что ему за сорок, может быть, около пятидесяти. Слишком молод, чтобы быть полноправным куратором где бы то ни было, но особенно в Клойстерсе.

– Как вы полагаете, – сказал Патрик, беря в руки выбранный мной том о средневековых виде́ниях и листая его, – почему такие вещи настолько соблазняли их?

– Мы жаждем объяснить окружающий нас мир, – сказала я. – Чтобы понять смысл неизвестного.

Или, по крайней мере, я знала, что сама жажду именно этого. Это стремление, в некотором роде, универсально.

– Вы никогда не задумывались, – сказал Патрик, подняв взгляд и придерживая пальцем страницу, – что, возможно, в этих практиках есть нечто, во что нам сейчас трудно поверить, но что может быть отчасти… – он посмотрел мне в глаза, – истинным?

– Что вы имеете в виду? Что, изучая положение планет, мы можем предсказать лучший день для… – Я поискала в памяти самый нелепый пример из астрологических манускриптов. – Лечения подагры?

Патрик кивнул, уголки его губ дрогнули в намеке на улыбку.

– Вряд ли, – ответила я, обдумав вопрос. Идея о том, что люди могут предсказывать будущее, наблюдая за движением планет по ночному небу, на протяжении веков захватывала воображение ученых и мистиков. Но, на мой взгляд, верить в астрологию невозможно. Я на собственном опыте убедилась, насколько неумолимой, насколько произвольной может быть судьба. Я была уверена, что мы никогда не сможем познать ее до конца. Тем не менее мне не хотелось разочаровывать его, проявив слишком явный цинизм, поэтому я добавила: – Конечно, люди и сегодня верят в астрологию.

– У нас есть склонность сбрасывать со счетов вещи, которые мы не понимаем, – возразил Патрик. – Отбрасывать их как устаревшие или ненаучные. Но если вы вынесете что-то важное из вашего пребывания здесь, я надеюсь, что это будет способность воздать этим верованиям должное. Вам необязательно верить в гадания, чтобы они были правдой для аристократа в четырнадцатом веке. – Он отложил книгу. – Даже чтобы они снова стали правдой.

К тому времени, когда я вернулась в библиотеку, лист бумаги с кучкой восковых капель исчез. Я проверила мусорные корзины, но его нигде не было; а ведь мы с Патриком были единственными, кто к этому времени пришел на работу.

* * *

– Ищешь Лео? – спросила Рейчел, затягиваясь сигаретой. Утренняя жара сменилась пасмурным днем, на другом берегу реки собирался дождь, и мы, пользуясь прохладой, сидели на краю клуатра Боннефон, Рейчел держала руку так, чтобы никто не заметил, как она курит.

– Не совсем, – ответила я, хотя это было ложью. Я искала его весь день, даже заходила на кухню, в сад, в туалет для персонала, надеясь, что он пройдет мимо.

– Ты плохо умеешь врать, – хмыкнула Рейчел, туша сигарету и искоса посматривая на меня. – В понедельник он обычно работает в сарае, а не в клуатрах. Не то чтобы тебя это касалось…

Она смотрела на клуатр: посетители с благоговением бродили по кирпичным дорожкам сада, сцепив руки за спиной. Я представила, что так же это место могло выглядеть и пятьсот лет назад.

– Слава богу, жара спала, – заметила Рейчел. Однако не было похоже, чтобы она и до этого страдала от жары или влажности.

– Я сегодня приехала раньше, – сказала я. – Не могла вынести эту духоту. Но когда я пришла в библиотеку сегодня утром, на столе были капли воска. Или, по крайней мере, мне показалось, что это был воск… Как ты думаешь, откуда он мог взяться?

Рейчел посмотрела на крепостные валы, в сторону реки.

– Не знаю, – равнодушно ответила она.

– Как ты думаешь, кто мог зажечь свечи в библиотеке?

– Может быть, в выходные проводилось мероприятие для благотворителей… Ты не поверишь, что я находила в библиотеке и даже в галереях после таких мероприятий.

Это казалось правдоподобным. Непохоже, что между отделом мероприятий и отделом кураторства в музее была налажена тесная связь.

– Это просто странно. Зачем кому-то приносить свечи в комнату, полную редких книг?

– Монахи так и делали в старину, – напомнила Рейчел, поднимаясь на ноги.

После этого день прошел быстро, но, несмотря на посеревшее небо, город так и утопал в сырости и безветрии. Мне было грустно покидать библиотеку в шесть часов вечера – ее прохладные каменные стены уже стали более привычными, чем моя квартира-студия; красота, окружавшая меня днем, каким-то образом делала реалии моих ночей еще гаже.

Когда я шла по галереям и под высокими сводами переходов по пути к маршрутке, мои мысли были заняты жарой. Я не была готова к ней, к духоте. И уже начала думать, хватит ли у меня денег на новый оконный кондиционер; в двух кварталах от моей квартиры был магазин бытовой техники. Но когда я начала сопоставлять расходы на холодный воздух с реалиями моего бюджета, то поняла, что мне нужно подсчитать, останется ли у меня после этого хоть что-нибудь. Я хотела открыть калькулятор на своем телефоне, но поняла, что оставила его на стуле в библиотеке. Обратно я шла быстро, но, обойдя клуатр Боннефон, увидела их двоих – Рейчел и Лео; они стояли у арки, ведущей в садовый сарай, и увлеченно беседовали. Рейчел прислонилась к стене, ее руки были сцеплены за спиной, а рука Лео упиралась в камень над ее головой.

Не раздумывая, я остановилась за одной из колонн и наблюдала за происходящим с другого конца сада. Я слышала смех Рейчел, когда она вытряхнула из пачки сигарету, зажгла ее и протянула Лео. Он не взял у нее сигарету, однако медленно поднес ее руку ко рту, после чего сделал затяжку. Раздраженная, Рейчел вырвала руку и спрыгнула с низкой стены, оставив Лео одного.

Я воспользовалась этой возможностью, чтобы незаметно пробраться в библиотеку. Мне потребовалось несколько минут, чтобы найти свой телефон: было слишком трудно сосредоточиться на чем-либо, из-за смеси ревности и желания у меня ныли ладони. Держа телефон в руке, я уже собиралась навалиться плечом на деревянные двери библиотеки, когда услышала голос Патрика, доносящийся с другой стороны:

– Думаю, пора ввести Энн в курс дела.

– Слишком рано, Патрик, – ответила Рейчел.

– Она здесь для того, чтобы приносить пользу.

Патрик понизил голос, и мне пришлось прислониться всем телом к двери, приложив ухо к стыку створок. Когда Рейчел заговорила снова, я почувствовала недовольство в ее голосе даже сквозь толстую, пропитанную влагой древесину:

– Мы еще не знаем, можно ли ей доверять. Хотя она уже проявляет любопытство. Ты знаешь, что она нашла воск? Она спрашивала тебя о нем?

– Я уладил это.

Потом наступила тишина, только стук моего пульса отдавался в ушах.

– Да ладно, – проговорил Патрик; его голос звучал мягко, раньше я не слышала от него подобных интонаций. – Давай не будем ссориться из-за этого. Ты хотела, чтобы она была здесь.

– Я думаю, она может помочь, – уступила Рейчел, и я почувствовала, что этот разговор касается не только выставки, но и чего-то бо́льшего, что я пока не могла осмыслить.

– Иногда приходится рисковать, – настаивал Патрик. Потом последовала пауза. – Ты мне доверяешь?

Рейчел, должно быть, кивнула, потому что он добавил:

– Вот так-то. Ты же знаешь, что она вряд ли оказалась здесь случайно.

Ручка двери начала поворачиваться, и я поспешила в дальний конец библиотеки, а затем проскользнула в хранилище, прежде чем дверь успела открыться. Пробралась через коридор для персонала, мимо кухни. В плохо освещенном коридоре я шла, низко пригнув голову, и почти добралась до вестибюля, прежде чем буквально налетела на Лео.

– Ты в порядке? – спросил он, придерживая меня за плечи и осматривая с ног до головы.

– Да. Извини. Я… – Я была слишком взволнована, слишком запыхалась от спешки, чтобы сказать что-нибудь осмысленное.

– Притормози, Энн. Это музей. Здесь не нужно спасать чьи-то жизни.

– Ага, знаю, – выдохнула я. – Я просто пыталась успеть на маршрутку.

– Она только что отчалила, – сказал он, делая шаг назад.

– Черт…

– Почему бы нам не пройтись? – Лео жестом предложил мне идти впереди него. Движение его руки напомнило мне о том, как он держал эту самую руку над головой Рейчел – жест силы и собственничества. Я хотела, чтобы эта рука вознеслась у меня над головой, чтобы она обхватила мою талию, мои плечи, такая твердая и крепкая…

Мы вышли из темноты музея под сень парка, где извилистые дорожки с причудливой ритмичностью пересекали травянистые участки. Лео шел рядом со мной, время от времени напевая несколько тактов из незнакомой мне песни.

Когда мы прошли мимо группы детей, которые шли вереницей, держась за руки, словно цветочная гирлянда, он повернулся ко мне и спросил без предисловий:

– Почему ты здесь?

– А почему ты спрашиваешь?

Его вопрос был слишком резким. Он напомнил о том, что я была здесь новенькой и неопытной, даже нежеланной сотрудницей – как будто я этого еще не знала!

Отчасти я понимала: будет лучше игнорировать то, что я видела и слышала в тот день, выстроить барьер между собой и Лео, Рейчел, Патриком. Между миром музея и тем, что мне было нужно для достижения цели – поступления в аспирантуру, жизни за пределами Уолла-Уолла. В вопросе Лео содержался намек, который начал беспокоить и меня: «Почему ты вмешиваешься в наш мир?»

Должно быть, я молчала слишком долго, потому что он добавил более мягко:

– Я имею в виду, почему не Лос-Анджелес, Чикаго или Сиэтл? Почему Нью-Йорк?

Я махнула рукой по кругу, чувствуя облегчение.

– Я слыхала, что это самый лучший город в мире.

Лео засмеялся.

– Дай ему время, он себя еще покажет.

Последний ребенок рысцой пробежал мимо нас, ведя свободной рукой по верхушкам травы – здесь она была высотой по колено.

– Наверное, все дело в искусстве, – сказала я, глядя на его профиль. Хотя другие причины я держала при себе: тысячи миль от лютеранского кладбища, где был похоронен мой отец, большой город, который никогда не упрекнет тебя за твои амбиции, даже если другие могут упрекнуть. Мы шли бок о бок, руки Лео были засунуты в карманы, грудь его наискосок пересекал ремень наплечной сумки. – Это единственное место, где я могу заниматься работой, которой хочу заниматься, – заключила я.

– И что ты готова отдать за эту работу?

В этом вопросе скрывался какой-то подтекст, и я засунула руки в карманы и пожала плечами, не желая еще больше раскрываться перед этим человеком, ведь я еще так мало о нем знала.

Лео подтолкнул меня плечом.

– Не все здесь такие чувствительные, – заметил он. – Тебе не стоит принимать вопросы так близко к сердцу. А если принимаешь и не хочешь на них отвечать, просто скажи людям, чтобы отвалили. Я просто пытаюсь понять, понравится ли тебе здесь. Кстати, большинству людей безразлично, нравится им работа или нет, они просто ее делают. Но мне нравится. Нравится садоводство, по крайней мере. Работа, как ты сказала. Хотя я и ненавижу посетителей. Иногда, в тихие дни, я могу представить, что всё в Клойстерсе так, как было когда-то давно. До начала индустрии туризма. До эпохи платных впечатлений.

– Мне Клойстерс всегда представляется примерно таким. Отдельный мир.

Мы добрались до станции метро, вход в которую был встроен в скальный выступ, а по бокам его каскадом стекал плющ. Казалось, что эта станция находится в Риме, а не на северной оконечности Манхэттена.

– Это твоя станция, – сказал Лео, кивнув на лестницу.

– Спасибо, что прогулялся со мной, – сказала я, смущенная тем, как по-детски это прозвучало: словно мы гуляли, держась за руки, как те дети, которые нам встретились.

– Мне нравится гулять с тобой, Энн Стилуэлл. – Он помолчал. – Это невероятное место – и город, и Клойстерс. Только не позволяй им изматывать тебя. Вместо этого пусть они тебя закаляют.

* * *

На следующий день дождь непрерывно отстукивал свой ритм по окнам библиотеки, где работали мы с Рейчел. Скорость, с которой ей удавалось поглощать тексты, по-прежнему изумляла меня; читала она быстро и внимательно. Когда дождь наконец прекратился, Рейчел встала, вышла из-за стола и постучала в дверь кабинета Патрика. Почти час я наблюдала за дверью краем глаза, отгоняя мысль о том, что, если пройдет еще пять минут, я успею подобраться поближе и, возможно, уловить пару слов из разговора, разворачивающегося внутри. Но как раз в тот момент, когда я уже собиралась изучить полки, расположенные ближе всего к кабинету, Рейчел вышла, придержав за собой дверь так, что та закрылась с легким шорохом.

– Патрик хочет знать, придешь ли ты на ужин к нему домой в пятницу, – сообщила она, садясь напротив меня.

Я не могла не думать о том, что услышала через дверь библиотеки накануне, но если сейчас в словах Рейчел и прозвучала нотка смирения с неизбежным, я не могла ее уловить.

В Уитман-колледже меня никогда не приглашали на ужин в дома преподавателей. Несмотря на то, что школа была небольшой, разделение между студентами и сотрудниками сохранялось. Такие ужины, в конце концов, могли стать поводом для домыслов о неподобающих отношениях. Но мне было любопытно взглянуть на дом Патрика с тех пор, как Рейчел впервые упомянула о нем, и приглашение показалось мне долгожданным посвящением.

– Это традиция, – продолжила она. – Обычно я прихожу туда раз в неделю. Иногда бывают и другие гости. Это больше похоже на интеллектуальный салон. На этой неделе это будет Аруна Мехта, хранитель редких рукописей в библиотеке Бейнеке.

– Я не знаю, как добраться до Тарритауна, – сказала я, начиная беспокоиться о том, как приехать туда в презентабельном виде, не вспотев от ходьбы или езды в душном метро.

– Мы можем поехать вместе, – предложила Рейчел, протягивая руку. – Я заеду за тобой в пять.

Глава 6

В пятницу Рейчел заехала за мной на черном авто, за рулем которого сидел водитель.

– Я привезла тебе несколько вещей, – сказала она, протягивая огромную, до отказа набитую сиреневую сумку. – Надеюсь, ты не против. Это одежда.

– Ты купила мне новую одежду? – спросила я, доставая из сумки юбку, на которой все еще висела бирка.

– Нет. Конечно, нет. Я разбирала свой гардероб и подумала, что тебя могут заинтересовать некоторые из этих вещей. Я ни разу не надевала бо́льшую часть из них. Я собиралась отдать их на благотворительность.

То, как непринужденно Рейчел это сказала, заставило меня поверить, будто в этом не было ничего особенного, но в голове у меня промелькнула мысль: не устала ли она каждый день смотреть на мои унылые наряды, на мои экономные одежки из смеси хлопка и полиэстера? Я просмотрела несколько вещей, благоговейно ощупывая ткань. Неудивительно, что Рейчел всегда выглядела настолько потрясающе.

– Спасибо, – произнесла я.

– Не хочешь переодеться во что-нибудь?..

Это был мягкий намек, достаточно мягкий, чтобы я не сгорела от стыда на месте, но достаточный для того, чтобы я взглянула на брюки-слаксы, которые выбрала для этого вечера. Уже само слово «слаксы» сделало мою ошибку очевидной.

– Ты не против подождать?

– Нисколько. Джон, ты можешь сделать круг по кварталу? – спросила Рейчел у водителя, и тот ответил утвердительно. – Я поднимусь с тобой.

– Нет! – Мысль о том, что Рейчел окажется в моей тесной студии, увидит мою одежду, развешанную на бельевой веревке, которую я протянула к пожарной лестнице, как это делали все мои соседи, грязную посуду в мойке, попытается втиснуться на единственный участок моего дивана, не заваленный книгами и записями, заставила меня задохнуться от паники. – Я имею в виду, я постараюсь побыстрее. Нет необходимости.

– Там есть черное платье, которое идеально подойдет. Оно простое. Это то, что надела бы я сама.

Наверху, роясь в сумке, я радовалась, что Рейчел нет рядом, что она не рассматривает единственную комнату, которую я снимала. Чтобы сделать ее более похожей на дом, я повесила на стену фотографию своих родителей в рамке и еще несколько открыток с произведениями живописи, которые никогда не видела в реальной жизни, но которыми практически непрерывно занималась в Уитман-колледже: череда фресок из дворца Скифанойя в Ферраре. Название «Schifanoia» происходит от словосочетания schivar la noia, то есть «спасаться от скуки». Дворец удовольствий на окраине Феррары, где Борсо д’Эсте, эксцентричный правитель могущественного герцогства, расписал весь банкетный зал сценами из зодиака. Там было изображено шествие Венеры, которая ехала на повозке, влекомой лебедями. Под ней благословлял ее путь великолепный Телец – бык желтовато-коричневой масти, бока которого были усеяны золотыми звездами. Борсо задумал этот зал, чтобы произвести впечатление на своих гостей – астрология как отображение власти, как символ удачи. Но некоторые ученые утверждали, что дело не только в этом – дескать, Борсо и астрологи эпохи Возрождения, которые проектировали зал, считали, будто картины с изображением небесных тел могут оказывать такое же влияние на судьбу человека, как и настоящие звезды над головой. Будто нарисованное изображение Льва способно благотворно повлиять на гороскоп того, кто смотрит на него – в данном случае Борсо. Возможно, это и есть искусство в его самом высоком смысле. Это был тезис, к которому Линграф всегда призывал меня относиться серьезно.

Я переоделась в черное платье прямого силуэта и собрала свои кудрявые волосы в низкий хвост, взгромоздившись на недавно полученную от матери коробку, чтобы иметь возможность рассмотреть свое тело в маленьком зеркале в ванной. Разница была поразительной: прическа слегка романтична в своей необузданности, декольте достаточно глубокое, чтобы выглядеть сексуально, а сам покрой свободный и удобный: платье облегало бедра как раз в нужном месте, что вполне подходило для салона – первого, куда меня пригласили. Рейчел вряд ли надевала его больше одного, может быть, двух раз; оно было похоже на вещь, которую никогда не стирали. Я поборола желание порыться в сумке и посмотреть, какие еще вещи подарила мне Рейчел; вместо этого сбежала обратно по лестнице. Я не хотела, чтобы она ждала.

– О, я знала, что это будет идеально, – сказала Рейчел, когда я села в машину рядом с ней. Комплимент прозвучал так же естественно, как ощущалось прикосновение ткани платья к моей коже.

Мы ехали на север, вернее, еле-еле тащились по переполненному шоссе, Рейчел что-то набирала на телефоне, а я наблюдала, как высотки медленно уступают место зеленым окраинам, пока водитель не свернул на поворот, ведущий к выезду с шоссе, после чего машина покатилась по тихим улочкам, свободным в обоих направлениях. Рейчел ничего не говорила, и я, не желая показаться слишком настойчивой, слишком нетерпеливой и отчаянной, тоже сохраняла молчание. Наконец, когда мы остановились на длинной гравийной дорожке, Рейчел сунула телефон обратно в сумку и сказала:

– Мы на месте.

Моему взору предстал дом – великолепное сочетание серого камня и окон в свинцовом переплете, частые перекрестья которого делили стеклянные панели на крошечные квадратики. Круговую подъездную дорожку окаймляли бальзамические пихты и буки; парадная дверь представляла собой готическую арку, обрамленную подстриженным самшитом. Во многих отношениях это место напоминало мне Клойстерс – цвет камня, готическая эстетика и даже то, как подъездная дорога создавала атмосферу загадочности, дразня водителя неспешной демонстрацией то каменного дымохода здесь, то состаренного медного флюгера там. Мне было интересно, будет ли Джон ждать нас все это время, просто сидя в машине и жуя припасенные в багажнике бутерброды, как ждал в будни Рейчел перед музеем.

Никто не встретил нас у двери. Рейчел просто вошла в овальное фойе, куда вела каменная лестница. Слева от нас находилась библиотека, и пока Рейчел вела меня через нее, я изо всех сил старалась запомнить подробности увиденного. Это был мой первый взгляд на дом ученого: страницы рукописей в рамке и триптих, выполненный в технике энкаустики[17], стол, заваленный белыми игральными костями странной формы, полки, заставленные книгами в кожаных переплетах. Это была богатая и тщательно подобранная коллекция, которая, как я была уверена, далеко превышала размеры зарплаты Патрика в Клойстерсе. Я хотела задержаться: потрогать толстую ткань диванов, ощутить под пальцами прохладное красное дерево столов, но Рейчел уже пересекла помещение, как будто ничего особенного здесь не видела, и ждала меня у двойных французских дверей, распахнутых настежь в летний вечер.

С выложенной плиткой террасы перед библиотекой открывался вид на Гудзон, где мост Таппан-Зи соединял округи Рокленд и Уэстчестер. Воздух был наполнен дымкой и монотонным жужжанием насекомых. Под полосатым тентом сидели Патрик и какая-то женщина, в руках они держали запотевшие от влажности бокалы. Женщина была настолько невысокой и худой, что почти не занимала места в кресле, но ее платье яркого кораллового цвета с золотыми акцентами делало ее присутствие весьма заметным. Здесь нас было всего четверо, и такого числа присутствующих было слишком мало, чтобы считать это салоном; скорее просто скромный званый ужин.

По какой-то причине – возможно, из-за обстановки, библиотеки, стеклянных окон, помутневших от времени, – я ожидала, что на террасу выйдет слуга и спросит, что нам принести. Поэтому была удивлена, когда Патрик встал и прошел в дверь в дальнем конце внутреннего дворика – как я узнала, там располагалась кухня, – и сам приготовил нам напитки.

– Коктейль «Негрони», – объяснил он, протягивая мне тяжелый граненый хрустальный бокал.

Я сообразила, что женщина, сидящая в кресле, была Аруной Мехтой, пенджабийкой[18] из Оксфорда. Они с Патриком вместе учились в аспирантуре – по ее словам, их дружба длилась почти двадцать лет. Ее блестящие волосы были элегантно уложены на темени, на шее висели очки для чтения. Прежде чем сесть, Рейчел поцеловала ее в обе щеки. Даже если это было обычное для них приветствие, интимность жеста и то, как уверенно Рейчел его исполнила, удивили меня. Ни один преподаватель никогда не приглашал меня в гости и тем более не допускал такой близости.

– Вы здесь в первый раз? – спросила Аруна, жестом указывая на открывающийся вид.

– Да, – ответила я. – Это невероятно.

– Спасибо, – сказал Патрик, поднимая бокал. – Но это не моя заслуга.

– Твоя заслуга в том, что дом был мастерски отреставрирован. – Аруна прикоснулась своим бокалом к нашим. – Ваше здоровье.

– Да, это мне оказалось по силам. – Патрик улыбнулся.

– Большинство кураторов так не живут, – сообщила Аруна, подавшись в мою сторону и изображая конфиденциальность. Ее присутствие ощущалось как спасательный круг. – Патрик уникален в этом отношении. Как и во многих других.

Патрик рассмеялся, и я впервые заметила, что у него на щеках, под щетиной, видны неглубокие ямочки. Я удивилась, почему в этом доме с ним никто не живет – ни жена, ни семья, ни даже экономка. Здесь наверняка десятки комнат.

– Аруна, остановись, – сказал Патрик без тени предупреждения в голосе.

– Рейчел знает. – Аруна подмигнула.

Это было указание на то, насколько я не в курсе происходящего. Возможно, это было намеренное напоминание о том, сколько раз Рейчел пила «Негрони» на террасе у Патрика, о том, что она могла знать, как выглядел дом до реставрации. О том, что она знала Аруну еще в Йельском университете, она сама рассказала мне. И в то время как я в студенческие годы была обделена вниманием значимых преподавателей, Рейчел уже была признана неординарной персоной, той, к кому следовало присмотреться. Я напомнила себе, что именно за этим в первую очередь и приехала в Нью-Йорк: чтобы переделать себя в кого-то наподобие Рейчел. В кого-то, кого люди воспринимают всерьез, в кого-то, кого я могу воспринимать всерьез.

– Вы слышали о том, что происходит в музее Моргана? – спросила Аруна. – В этом году в качестве темы была предложена история оккультизма эпохи Возрождения.

– Да, – сказал Патрик. – Я предложил им, чтобы Рейчел вела семинар по Таро.

Рейчел наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

– Они отказали.

– Вместо нее выступать буду я, – добавил Патрик.

– Забавно, что после стольких лет утверждений, будто эта тема не стоит изучения, они решили вынести ее на обсуждение в то же самое время, когда вы работаете над выставкой о методах гадания… Не правда ли, Патрик? – Аруна откусила кусочек апельсинового кружка и задумчиво прожевала его.

– Что-то витает в воздухе, – произнесла Рейчел, делая глоток «Негрони», и твердый кубик льда звякнул о стенку ее бокала.

– А вы, Энн? – Аруна вытерла конденсат, капавший с ее бокала на платье. – Эти двое уже заставили вас уверовать?

– Боюсь, пока нет. – Я пыталась понять суть этих разговоров, понять то, почему Патрик и Рейчел, а теперь и Аруна, говорили о картах Таро и гадательных практиках так, будто это могло быть реальностью. Эти разговоры выглядели как шутка. Я беспокоилась, что это раскроется только тогда, когда я окончательно соглашусь поверить в невероятное. И все это, конечно же, ради того, чтобы посмеяться надо мной.

– Ах, еще нет? – переспросила Аруна. – То есть у нас еще есть время убедить тебя?

– Не нужно убеждать, – вмешался Патрик, который наклонился вперед в своем кресле, опершись локтями на колени и обхватив ладонями свой бокал. – Человек должен быть открыт для понимания процесса. Попытаться понять, почему эти практики имели такое значение. И почему они все еще могут иметь какое-то значение. Мы говорим о системах верований, которые сформировали нашу манеру говорить о судьбе даже сегодня. Возьмите Таро…

– Да, но Таро, – перебила Аруна, – стало частью оккультизма только в восемнадцатом веке. Прежде это была просто карточная игра. Что-то вроде бриджа, в который играла аристократия. Четыре человека, сидящие за столом, тасуют и сдают обычную колоду карт. И только после того, как в дело вмешался шарлатан Антуан Кур де Жебелен, карты Таро превратились в нечто более… – Она развела руками. – Мистическое.

– Жебелен, – сказала Рейчел, повернувшись ко мне лицом, – был печально известным плутом при французском дворе восемнадцатого века. И он предположил, что в создании колоды Таро участвовали египетские жрецы, использовавшие Книгу Тота, а не итальянцы пятнадцатого века. Разумеется, колода состоит из четырех мастей, как и наша обычная, плюс двадцать две карты, которые мы сейчас называем Большими, Великими или Старшими Арканами. Такие, например, как карта Верховная Жрица, которая раньше была Папессой.

По мере того как сумерки сгущались, я начала замечать вспышки света, которые двигались зигзагами, оставляя неоновые следы. Светлячки, озаряющие наш разговор осязаемой магией природы.

– На фоне увлечения Египтом, которое царило во Франции восемнадцатого века, – продолжала Рейчел, – и в атмосфере двора, любившего загадки и тайны, Таро получило совершенно другое применение. Но я думаю, что до сих пор есть аргументы в пользу оккультного использования этих карт в пятнадцатом веке, особенно где-то в окрестностях Венеции, Феррары и Милана. Этот район был своего рода золотым треугольником для экспериментальных магических практик. Видите ли, мы знаем, что аристократы в первые годы Возрождения были увлечены древними практиками гадания – такими вещами, как геомантия и клеромантия. Так почему бы им не использовать карты? Доминиканцы были категорически против колод Таро. Мы знаем, что Генрих Третий обложил их налогом во Франции. Мы знаем, что в начале шестнадцатого века в Венеции кто-то был арестован за гадание на картах. И в исторических записях есть многочисленные указания на то, что карты Таро были поводом для громких скандалов – эту фразу, я думаю, мы можем трактовать по-разному.

Я перевела взгляд с нее на Патрика, который откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы.

– И конечно, – продолжала Рейчел, – мы не можем рассматривать образы Старших Арканов – Луна, Звезда, Колесо Фортуны, Смерть, Влюбленные – без признания того, что повсеместный интерес к оккультизму в пятнадцатом веке в Италии мог повлиять на образы, если не на значение карт Таро.

В юности я ни за что не смогла бы поверить в то, что нечто вроде гороскопа или Таро может дать мне какие-то преимущества, показать очертания моего будущего. Такая вера была роскошью, которую я не могла себе позволить. И мне было слишком больно представить, что звезды могли предупредить меня о смерти отца, хотя я знала, что древние римляне с этим не согласились бы. Возможно, и эти трое тоже.

– Но, конечно, – заметил Патрик, – Рейчел пока не смогла собрать все необходимые материалы, чтобы доказать эту теорию. А многие из нас пытались сделать это.

В том, как он произнес «пытались», была какая-то резкость, ожесточение и обида. И я поняла, что этот проект принадлежал не только Рейчел, но и ему. Возможно, проект оказался провальным. Патрик при каждой возможности намекал, что тут кроется нечто большее, чем просто исследование, что-то реальное и осязаемое, а Рейчел все еще питала сомнения. Хотя я заметила, что она предпочитает не высказывать их при Патрике.

– Только подумайте, какую весомость это придаст сегодняшней практике – если мы узнаем, что существует колода карт пятнадцатого века, старинная колода… может быть, даже самая ранняя – которая использовалась для той же цели, – заключил Патрик.

– Но записей об арестах очень мало, – сказала Рейчел. – И еще меньше упоминаний о практике гадания.

– Возможно, записей об арестах и не могло быть, – заявила я, обретя голос. – Я не могу представить, чтобы Борсо или Эрколе д’Эсте арестовали кого-то за что-либо подобное в Ферраре. – Семья д’Эсте обосновалась в Ферраре в тринадцатом веке, они правили склонным к мистике и разврату герцогством, которое было столь же суеверным, сколь и амбициозным. – Я не могу представить, чтобы они подписали что-то подобное.

– Я тоже, – согласилась Рейчел.

Солнце опустилось в Гудзон, придав реке золотисто-черный оттенок, но Рейчел смотрела не на закат, а рассматривала меня, как будто увидела впервые. На ее губах играла благодарная улыбка.

– Пойдемте внутрь и покажем Энн, как это работает, – предложил Патрик, хлопнув себя ладонями по коленям и переключив внимание на Рейчел.

Все они поднялись, но я на миг задержалась в кресле, размышляя, что ждет меня внутри и хочу ли я знать, что именно они собираются мне показать. Слова Патрика, сказанные накануне, преследовали меня – «пришло время». Я чувствовала странную смесь сомнения и доверия – страх, что я не смогу принять веру, которую они так настойчиво пытаются мне внушить, и в то же время страх, что я смогу ее принять. Легче легкого. Когда Рейчел дошла до двери в гостиную, она обернулась в мою сторону, и тут же, как по команде, я встала и пошла за ней.

В гостиной они собрались вокруг низкого кофейного столика, с которого Патрик убрал книги. Хозяин дома держал в руках колоду карт, более широкую, чем обычная игральная колода, и более толстую, с потертыми краями. На «рубашке» карт была изображена череда желтых солнц, расположенных на шестиугольных плитках глубокого оранжевого цвета. Патрик положил колоду на стол и выжидающе посмотрел на меня.

– Тасуй, – кивнул он мне.

Желание нервно расхохотаться было непреодолимым. Я хотела рассмеяться, чтобы они все поняли, что я тоже участвую в шутке. Ведь это должно было быть шуткой, не так ли?

– Давай. Тасуй, – приказала Рейчел.

Я опустилась на колени рядом с кофейным столиком и взяла колоду в руки. Она была приятно потертой, но когда я попыталась развернуть карты веером, они сопротивлялись.

– Нет, – сказал Патрик, – разложи их. Прикоснись к ним. Заряди их своей энергией. Затем собери их обратно в стопку и раздели колоду на три части.

Разложив карты на столе, я изо всех сил постаралась коснуться каждой из них. Я была уверена, что они старые – не расписанные вручную и не сделанные из пергамента, но, тем не менее, их использовали не менее двухсот лет. Это была первая колода карт Таро, которую я когда-либо держала в руках, и, пусть и мимолетно, я подумала, не чувствуют ли карты это по моей энергии, – прежде чем осознала всю абсурдность этой мысли. Но сидя здесь, в гостиной Патрика, в окружении собрания средневековых артефактов и редких книг, под пристальными взорами трех моих наставников, я поневоле задумалась, пусть даже на мгновение, возможно ли это. Возможно ли в это поверить? Карты в моих руках словно наэлектризовались и льнули к моим пальцам.

Когда я закончила тасовать колоду, Патрик разложил пять карт «решеткой», лицевой стороной вверх. Иллюстрации были скупыми, но насыщенными магическими символами – уроборос на карте Фортуны, лев на карте, обозначающей Силу, власть. Младшие Арканы отличались сдержанностью – Тройка Жезлов, тонко прорисованная на голубом фоне, Пятерка Пентаклей с символами зодиака на фоне эвкалиптового зеленого. И карта с надписью «Защита», иллюстрированная водной гладью до горизонта, на переднем крае которой плескались и плавали морские существа. Я смутилась, обнаружив, что меня буквально притягивает это изображение, поэтому протянула руку через стол и взяла одну из карт – Тройку Жезлов, чтобы поближе рассмотреть надпись.

– Это колода Эттейллы, – пояснила Рейчел. – Оригинал. Одна из первых оккультных колод, когда-либо напечатанных. Это издание тысяча восемьсот девяностого года.

– Что это значит? – спросила я, возвращая карту на прежнее место и глядя на Патрика.

Тот изучал лежащий перед ним расклад.

– Мы видим здесь, – сказал он, указывая на карту, полную морских существ, – океан возможностей, власти, исследования, но также и самопоглощения. Уроборос, конечно же, символ возрождения, смерти и саморазвития. Лев – карта силы, сдерживаемой Младшими Арканами, которые напоминают нам о равновесии в желаниях.

Пока он говорил, я обнаружила, что пытаюсь применить эти карты к своей жизни, стараюсь найти смысл в их мрачных образах. В изображении уробороса, вечно вынужденного пожирать самого себя, слышалось эхо из моего прошлого, которое я не была готова услышать.

– Это колода, – произнесла Рейчел, прервав мою задумчивость, – которая, как мы знаем, использовалась для гадания. Но нам нужно найти набор карт пятнадцатого века, по которому можно было бы определить, что он использовался для того же самого. Колоду, чьи образы явно заимствованы из других гадательных практик, или архивные материалы, которые позволили бы нам сделать такой вывод о существовавших колодах.

– Существует множество разрозненных одиночных карт пятнадцатого века, – добавила Аруна, – но полные или относительно полные колоды Таро того времени, как в библиотеке Бейнеке и музее Моргана, невероятно редки. Гораздо чаще встречаются полные колоды более поздней эпохи. Печатание, в конце концов, позволяло создавать главную колоду и множество ее копий. Когда колоды изготавливались художниками вручную, такое случалось редко.

– И, вероятно, их было мало, – сказала я, отводя взгляд от колоды. Я не могла представить, что прагматичные флорентинцы или жители Рима стали бы предаваться подобным увлечениям, но с удивлением обнаружила, что, едва эти фантазии обрели словесную форму, как я ощутила в них зерно возможности.

– Это было бы большим прорывом, – произнесла Рейчел, – не только в истории искусства, но и в истории оккультизма – найти такую колоду. Это придало бы смысл практике, которую так много людей используют сегодня. Этому. – Она жестом указала на разложенные между нами карты.

Хотя мне часто говорили, что в истории эпохи Возрождения не осталось ничего нового для изучения, но в этой идее, несомненно, присутствовало нечто новое. Не просто новое, но магическое и восхитительно таинственное. И если в других обстоятельствах я могла бы отмахнуться от этой идеи, то сейчас чувствовала, как сильно она меня манит. В кои-то веки можно было вернуть магию вещи, у которой ученые эту самую магию отняли. Разве не для этого, в конце концов, мы вообще стали учеными и исследователями? Чтобы открыть для себя искусство как практику, а не только как экспонат?

* * *

Мы вернулись во внутренний дворик, чтобы съесть ужин, который Патрик принес с кухни – он сам приготовил его на гриле из овощей, трески и ломтиков хлеба по-деревенски. Несмотря на то, что сначала я решила, будто для ведения столь обширного хозяйства Патрик должен иметь целый штат прислуги, стало ясно, что он с удовольствием обходится своими силами. Мы ели, усевшись вокруг маленького столика, а не в большой столовой, как я предполагала вначале. Когда мы всё съели и откинулись на спинки кресел, вечерний воздух еще не успел остыть после дневного зноя, Рейчел встала и забрала свою и мою тарелку, после чего Патрик присоединился к ней с остальной посудой. Я наблюдала, как они скрылись в кухне, и тусклый свет в помещении высвечивал лишь размытые силуэты этих двоих. Мы слышали стук тарелок и кастрюль, которые отправлялись в посудомоечную машину и раковину.

– Они могут немного задержаться, – сообщила Аруна, достала сигарету и предложила мне другую, потом в темноте на кончике ее сигареты затлел огонек. Наш стол освещался только язычком пламени единственной керосиновой лампы в стеклянном абажуре, оплетенном проволочной сеткой.

– Мне пойти помочь? – спросила я, делая вид, что встаю.

– Нет, – сказала она, положив ладонь на мою руку. – Им не нужна твоя помощь.

То, как она это произнесла – с едва заметной ноткой предупреждения, – застало меня врасплох.

– О, понятно.

– Ты знаешь, во что ты ввязываешься, Энн? – Аруна выпустила облако дыма.

– Думаю, да. – Я видела, что она выпила по меньшей мере четыре бокала вина, и подумала, не это ли заставило ее разоткровенничаться со мной, пока мы сидели вдвоем на террасе.

– Я так не думаю. – Аруна смахнула немного пепла с кончика сигареты на камни двора. – Ты должна держаться подальше от этого. – Она жестом указала на дверь в кухню. – Мы, все остальные, не лезем в это. Мы понимаем, что так лучше. Там нет места для тебя или меня, Энн. Наше место здесь, на террасе. Не в доме. Нам не нужно знать, что происходит в доме.

Конечно, я знала, что имела в виду Аруна. Я поняла это с тех пор, как увидела отрезок красной ленты, повязанный вокруг запястья Рейчел. В доме прекратился звон посуды и шум работающей посудомойки. Их не было по крайней мере десять минут.

– Не позволяй Рейчел вовлечь тебя в это, – продолжила Аруна. – Убедись, что ты остаешься сама собой. Что у тебя есть частичка себя, отдельная от всего этого. Потому что это, – она махнула рукой по направлению к Гудзону и обратно к дому, – может оказаться слишком большим для некоторых людей.

Мы сидели в тишине, а хор сверчков становился все громче и громче, я чувствовала этот гул затылком. А потом Рейчел и Патрик наконец вернулись к столу. Они шли бок о бок, их силуэты были видны на фоне света из кухни, и я заметила, что Патрик один раз дотронулся до руки Рейчел.

Когда мы наконец поехали домой, было уже поздно, и даже мысль о моей крошечной квартире казалась мне чужой и холодной. За окном мелькали фонари автострады – оранжевое, потустороннее сияние.

– Я рада, что ты со мной, – тихо сказала Рейчел с другой стороны сиденья. Она протянула руку и положила ее на мое плечо, задержав на мгновение дольше, чем это требовалось.

Глава 7

После той ночи мы с Рейчел перестали брать свободные дни. Когда наступали выходные, мы находили причины оказаться в Клойстерсе, даже когда Патрика там не было. И хотя я думала, что магия прогулок под этими сводчатыми потолками, украшенными бесконечными резными нервюрами, а кое-где сусальным золотом, должна была со временем иссякнуть, этого не произошло. Красота опьяняла, и я задавалась вопросом, почувствовала бы я то же самое в Метрополитен-музее на Пятой авеню, где практиканты, приехавшие на лето, работали за стоящими в ряд компьютерными мониторами. Клойстерс перенес меня в мир пропитанного влагой камня и изобилия цветов, где произведения искусства, выполненные глянцевой энкаустической краской и эмалью, словно пылали жаром – такими яркими они были.

И по мере того как росло мое увлечение работой – каждая свободная минута была занята оккультизмом, каждая свободная минута была посвящена доказательству того, что я достойна риска, на который пошли Патрик и Рейчел, – я стала пропускать звонки из дома. Сначала мама присылала голосовые сообщения только для того, чтобы проверить. Проверить, всё ли у меня в порядке. Проверить, как проходит мое лето. Проверить, получила ли я бумаги, которые она прислала. Проверить мои планы на осень. А потом стала просто спрашивать. Просто спрашивать, есть ли у меня время перезвонить ей. Спрашивать, дома ли я. Просто спрашивать, получила ли я ее сообщения. В одном из сообщений я услышала, как она плачет, и словно увидела ее, стоящую на кухне в одежде отца, повсюду беспорядок и печаль. Я написала ей: мол, я жива и здорова, просто занята на работе.

И это было правдой – мы были очень заняты. Но не настолько, чтобы я не могла ей перезвонить, не могла узнать, как дела. Возможно, я с головой погрузилась в работу в музее, даже в саму жизнь города, лишь бы спрятаться от чувства вины за то, что меня не было с ней рядом, дабы вернуть ее к нормальной жизни. Как будто я могла убедить ее покинуть остров скорби, который она сама себе создала. Но здесь, в Нью-Йорке, мне было лучше, и становилось все труднее переключаться между моей новой реальностью и старым кошмаром. Я не хотела, чтобы мама, Вашингтон, яблоневые сады, окружавшие Уолла-Уолла, вывели меня из грез, в которые я погрузилась.

Я упивалась самим городом, отчаянно желая, в некотором роде, утонуть в нем. Чтобы звуки, люди и непрерывное движение затянули меня в свои приливы и отливы и навсегда унесли в море. Я никогда не чувствовала себя настолько живой, как тогда, когда меня носило по Нью-Йорку. Даже тот факт, что город под летним солнцем пах горячим мусором и металлическими выхлопами, привлекал меня. Одна мысль о том, что меня не будет здесь в сентябре и я не увижу, как изменится свет, проникающий сквозь листву кленов в парке Форт-Трайон – что это будет месяц без Рейчел, не такой яркий, не такой странный, – вселяла в меня ужас.

Рейчел, как оказалось, была замечательной сотрудницей, знакомой с большинством крупных ученых в той области, которой мы занимались, и контактная информация каждого из них хранилась в ее телефоне, как множество маленьких секретов. Когда нам нужно было назначить встречу в библиотеке Моргана или Колумбийском университете, Рейчел очаровывала библиотекарей своими обезоруживающими вопросами и неприкрытой лестью. Но она также была проницательна: у нее всегда имелась наготове нужная ссылка, заумная историческая справка. Она умела сделать так, что каждое открытие казалось жизненно важным, как будто именно оно могло раскрыть суть дела. Я чувствовала себя уже не ученым или исследователем, а детективом, который находится на расстоянии одной подсказки от триумфа, потому что именно это чувство возникало при совместной работе с Рейчел: вот-вот найдется произведение искусства или документ, который может изменить мою жизнь.

Но я начала замечать и более странные вещи – мелкие пакости и ложь, которые проскальзывали в речах и поведении Рейчел. Ей доставляло огромное удовольствие лгать Мойре, у которой была удручающая манера влезать во все дела в Клойстерсе. Если Мойра приходила искать Патрика, Рейчел заявляла, будто он только что ушел, даже если Патрик был в своем кабинете. Я видела, как она переставляла вещи Мойры на кухне, просто перекладывала их с одной полки на другую – этого было достаточно, чтобы человек начал сомневаться в себе и в своей памяти. Когда нас попросили обновить учебное пособие для преподавателей, дабы отразить изменения в представленных работах, Рейчел сделала в нем пометки буквально «от балды», заполнив его ложными сведениями, которые Мойра якобы пропустила. Однажды я пролистала его, стоя у стола Мойры, и вернулась, чтобы предупредить Рейчел.

– Это шутка, – уверила она.

– Ты должна пойти и сказать ей, – заявила я, беспокоясь, что Мойра воспримет эти сведения как истинные. Но Рейчел потребовалось несколько дней, чтобы внести исправления, и эта восхитительная неторопливость, похоже, доставила ей удовольствие. Я подумала, что она могла бы и вовсе не сообщить Мойре, если б я не заметила.

Потом был день, когда пропали все керамические плитки с названиями растений в клуатре Три. Лео явился на собрание персонала, чтобы решить этот вопрос. «К сожалению, это, скорее всего, сделал кто-то из посетителей, может быть, ребенок», – предположил Патрик. Но Лео все не унимался, поднимая эту тему до тех пор, пока таблички не нашли однажды брошенными в фонтан в центре клуатра Три и разбитыми на осколки. Кроме меня и, возможно, Лео, никто больше не стал задумываться об этом случае. Хотя Лео почти наверняка о нем думал.

Эти мелочи казались игрой. Игрой, пронизанной темным весельем, которое казалось естественным на фоне погребальных скульптур и мумифицированных костей святых, заполнявших галереи. И конечно, я никак не могла бы с уверенностью сказать, игра это или нет. Рейчел, я думаю, это нравилось.

Но, как я заметила, с Патриком она никогда не играла. С ним она всегда была честна, особенно во время наших еженедельных встреч, когда мы сидели в его кабинете и анализировали наш прогресс. Мы были, как однажды сказал Патрик, его глазами и ушами в архиве. В наши обязанности входило видеть и слышать все, особенно то, что могло быть упущено за столетия.

Это означало читать и перечитывать знакомые нам материалы, создавать списки оккультных и гадательных практик, которые мы находили, и искать другие мелкие зацепки, какими бы нудными и непрочными они ни были. Каждую неделю Патрик просматривал нашу работу и отправлял нас за новой порцией материала, за новым ворохом писем, дневников или рукописей, в которых, как он подозревал – хотя никогда не мог сказать наверняка, – могло обнаружиться нечто важное, что-то, что он мог бы использовать.

Меня удивило, что после гадания на Таро все мы сделали вид, будто ничего не произошло. Как будто мы не стояли на коленях вокруг низкого столика, пытаясь серьезно отнестись к этому гаданию. Как будто я не начала в своей повседневной жизни искать те изменения, которые предсказывали карты – водные просторы карты Защиты, силу льва. И все это время мы с Рейчел изнемогали под нагрузкой, хотя Патрик этого не замечал. Каждую неделю мы просматривали тысячи страниц текста, переводили с нуля или переключались между тремя или четырьмя языками в день, часто задерживаясь до позднего вечера.

Возможно, поэтому, спустя почти две недели после гадания на Таро, я удивилась, когда Рейчел отклонила предложение Патрика остаться в тот вечер допоздна: он сделал это предложение в тот момент, когда мы уже собирали вещи.

– Хорошо, – произнес Патрик в ответ на ее отказ. Костяшки его пальцев побелели, когда он ухватился за край двери в свой кабинет. – А в эти выходные?

Я смотрела то на него, то на Рейчел и чувствовала, что вторгаюсь во что-то очень интимное, хотя сами слова были ничем не примечательны.

– Не знаю, – ответила она. – Возможно, мы будем работать. Возможно, я поеду на Лонг-Лейк. Я еще не решила. Но вряд ли я буду здесь.

– Ну, мы можем поговорить об этом…

– Энн, – обратилась ко мне Рейчел, – не могла бы ты оставить нас на минутку? Встретимся в вестибюле.

Когда я закрывала за собой дверь, они все еще сидели каждый в своем углу, не разговаривая, и я подумала, каково это – лавировать между властью, похотью и работой, причем одновременно.

После ужина в доме Патрика я стала внимательно изучать любое взаимодействие между Рейчел и Патриком – как она позволяет себе задержать ладонь на его руке или спине, как он следит за ней взглядом даже в переполненных галереях. Но я всегда хорошо разбиралась в языках, и со временем я начала переводить их бессловесные разговоры в диалоги желания, сложный синтаксис преследования и захвата.

По пути в вестибюль я шла через сады, проводя рукой по крупным белым цветам тысячелистника и ощущая мягкий аромат мяты. Запах нагретых солнцем камней приятно отличался от запаха пыльных томов, которые мы доставали со стеллажей. Я на минуту закрыла глаза, а открыв их, увидела на другом конце сада Лео, стоящего на коленях в грязи и изучающего мое лицо.

– Готова? – спросила Рейчел, подойдя ко мне сзади. – Я хочу тебе кое-что показать.

– Если тебе нужно остаться…

– Нет. Иногда Патрик забывает, что Клойстерс – это еще не вся моя жизнь. Даже если для него это – вся жизнь.

Я кивнула, в последний раз позволив себе прикоснуться к цветам.

* * *

Мы шли по извилистым дорожкам парка Форт-Трайон, мимо бегунов и пожилых пар на скамейках, мимо малышей, валяющихся на траве, и детей, играющих в прятки в густом кустарнике. Словно одноклассницы после уроков, мы прижимали к груди книги и шагали рядом друг с другом. Наши шаги были ровными, уверенными, синхронными. Я осознала, что мы против всего мира. Мы негласно заключили это соглашение во время наших встреч с Патриком.

Если б мы были в Метрополитене, возможно, пошли бы в небольшой шикарный бар с французским названием и элитной клиентурой. Но здесь, в северной части города, Рейчел привела меня на Дикман-стрит, и мы прошли через два исписанных граффити бетонных подземных перехода, пока не оказались на берегу Гудзона, где рядом с общественной лодочной станцией и яхтенным причалом расположился бар. Столики были пластиковыми, а белые зонтики обеспечивали тень горстке людей, наслаждавшихся своими напитками; лица посетителей разрумянились от солнца и ветра. Здесь не было ни вывески, ни хостесс, ни официального меню; это было просто место, где можно сделать заказ, присесть и подождать. Меня восхищало, что такие места могут существовать на Манхэттене, где, как мне казалось раньше, все дешевое и красивое уже давно переделано в модное и дорогое.

Рейчел заказала нам напитки, и я наблюдала, как она облокотилась на барную стойку, чтобы поболтать с барменом; казалось, тот не возражал против ее вторжения в свое личное пространство и то и дело зависал рядом с ней. В перерывах между болтовней Рейчел с барменом мужчина, сидевший на табурете рядом с ней, неизменно пытался привлечь ее внимание. Когда она рассмеялась и откинула голову назад – я не успела понять, чьи слова ее так рассмешили, – я снова отметила, как изящно вздрагивает ее тело, сплошная мягкость и изгибы, никаких острых углов, в отличие от моего телосложения. Вернувшись, Рейчел поставила на столик две кружки светлого пива. Я чувствовала, как послеполуденное солнце покрывает загаром мои руки, припекая их с такой силой, что это напомнило мне о моем детстве в Вашингтоне. Но крик чаек и постоянное движение судов на реке были для меня чем-то совершенно непривычным.

– Что ты думаешь о Лео? – наконец спросила Рейчел, сделав глоток; пена оседала на ее губах.

– О садовнике?

– М-м-м, – произнесла она, – да, о садовнике.

– Я его не знаю.

– Я не спрашивала, знаешь ли ты его. Я спросила, что ты о нем думаешь. – Рейчел сделала паузу и дополнила свой вопрос: – Если ты вообще думаешь о нем.

– Я думаю о нем, – подтвердила я, пытаясь скрыть румянец, который залил мои щеки, когда я вспомнила, как он прикасался ко мне в тот день в саду, с какой странной серьезностью он смотрел на меня, даже то, как его рука опиралась об арку поверх головы Рейчел.

– Кажется, он тоже думает о тебе, – заметила она, глядя на реку.

– Я здесь не ради него.

Хотя мне хотелось верить, что они говорили обо мне. Что в тот день, когда я увидела их в саду, темой разговора была я, и ничто другое.

– Что ж, значит, оно и к лучшему, верно?

На Гудзоне парусники ловили попутный ветер своими миниатюрными треугольными парусами, легкий бриз трепал их белые полотнища, с берега доносилось слабое поскрипывание.

– Я здесь только на лето, – напомнила я.

– Мне тоже так казалось, – отозвалась Рейчел, глядя на меня поверх своих солнцезащитных очков. – Но в этом месте есть что-то такое… – Она жестом указала на Гудзон. – Знаешь, именно Лео показал мне этот бар. Иначе я бы никогда его не нашла. Он знает много подобных укромных уголков в Нью-Йорке.

Я ощутила всплеск ревности, подумав о том, как Лео и Рейчел сидели здесь, может быть, даже за одним столиком. Но не могла сказать, кого и к кому я ревную.

– Так ты давно его знаешь? – спросила я.

Рейчел пожала плечами и сменила тему разговора, как она обычно это делала – окончательно и бесповоротно.

– Не хочешь поплавать под парусом?

Я не успела ответить, как она добавила:

– Пойдем. – И одним глотком осушила свою почти полную кружку. – Давай.

Рейчел потащила меня к пристани, где у стапелей были пришвартованы разноцветными канатами парусники – калейдоскоп звонких корпусов и бортовых отбойников. Ее ладонь крепко сжимала мою руку. Я не могла не заметить, что всякий раз, когда я задавала Рейчел личные вопросы, она меняла тему разговора или даже обстановку. И все же было ясно: она хочет, чтобы я знала кое-что о ее жизни до меня. Я была уверена, что когда-нибудь мы к этому придем, и поэтому ковыляла за ней, с радостью позволяя событиям развиваться так, как им было суждено.

– Я не умею ходить под парусом, – сказала я.

– А я умею.

Я посмотрела на тонкое хлопковое платье, которое я надела на работу, на мягкие кожаные туфли, полученные недавно от Рейчел, и на моряков на причале – все они были в рубашках с длинными рукавами и шортах, в добротной обуви. Но Рейчел не смотрела назад. Она рысью неслась по причалу, пока мы не наткнулись на лодку, привязанную в самом конце. Потом Рейчел начала ловко распутывать канаты; ее длинные пальцы работали словно по наитию, сматывая веревки, забрасывая их в лодку и придерживая ее за борт, чтобы я могла спрыгнуть.

– Поторопись, – сказала Рейчел, и я заметила, как она оглянулась через плечо. Лодка была маленькой и неустойчивой, и мне потребовались все силы, чтобы заставить себя ухватиться за низкое ограждение по краю корпуса. Лодка была настолько мала, что я боялась, как бы не соскользнуть в Гудзон. Рейчел уперлась всем телом в край причала и с удивительной силой оттолкнула лодку прочь, прежде чем развернуть нос судна по течению. Когда она подняла основной парус, уверенно потянула за шкот и закрепила его, ветер подхватил нас и понес вперед. Я наконец оглянулась на причал, где мужчина, сидевший в баре, прикрывал глаза от солнца и что-то кричал. Но звук затерялся в шелесте парусины. Я повернулась и посмотрела на открытое водное пространство, на моих губах играла улыбка.

Глава 8

Коробка, присланная матерью, ждала меня на кухне моей квартиры почти две недели. Она была огромной, и я передвигала ее туда-сюда, используя как табурет, журнальный столик, дверной упор, желая как можно дольше оставить свое прошлое взаперти. Я не была уверена, готова ли к тому, что часть Уолла-Уолла окажется в Нью-Йорке; я беспокоилась, что это может сократить разрыв, который я с таким трудом создавала. Но я устала спотыкаться о коробку, видеть почерк моей матери на наружной стороне, понимать, что коробка занимает в моей маленькой студии куда больше места, чем я готова была уступить. Поэтому при помощи ключей я резко содрала скотч, прервавшись лишь на то, чтобы добавить сливок в кофе и заклинить книгой входную дверь в отчаянной попытке проветрить квартирку.

Письма в коробке не было. Ее содержимое также не было организовано каким-либо разумным образом. Все выглядело так, как будто (и я была уверена в этом) моя мать просто брала бумаги и бросала их в коробку, изредка останавливаясь, чтобы прижать стопку поплотнее, а затем снова заполнить освободившееся место. Там были кусочки порванного материала и скомканные листы. В самом низу маячила тетрадь, согнутая посередине.

На мгновение я подумала о том, чтобы выбросить все это – отнести к мусорному контейнеру за зданием и просто выкинуть. Закрыть главу. Но, увидев почерк моего отца – мелкие каракули, в которых все согласные одинаково резко вздымались вверх, – я обнаружила, что вытаскиваю бумаги из коробки и благоговейно складываю их на полу. Я разделяла их на стопки – переводы, словарные и этимологические списки.

В коробке обнаружились еще две тетради, и во всем этом не было ни единого признака логики, порядка, системы. Я задалась вопросом, где моя мать нашла все это, и тут меня осенило: она, вероятно, хранила записи моего отца по всему дому. А я не знала о них, потому что после его смерти проводила дома очень мало времени. В последний год учебы в Уитман-колледже я старалась приходить домой только на ночь – время, когда я могла закрыть глаза на реальность, с которой в противном случае мне пришлось бы иметь дело.

Когда бумаги были извлечены, я начала перебирать их, пытаясь найти схожие хотя бы по какому-то критерию. Здесь были переводы, сделанные моим отцом, и их оригинальные тексты. В одних случаях это были ксерокопии книг, в других – переписанные от руки отрывки из старинных манускриптов. Как уборщик, мой отец был обязан обходить по вечерам кабинеты в кампусе и опустошать мусорные баки. В зданиях гуманитарных и языковых факультетов он всегда высматривал отрывки, которые мог принести домой и перевести.

Часто он возвращался домой поздно, поскольку слишком долго копался в бумажных отходах профессоров, которые, не задумываясь, выбрасывали материалы, уже вошедшие в их исследования. Но для моего отца эти выброшенные страницы были учебниками.

С их помощью училась и я. Мы садились за отрывочные фрагменты статей, книг или писем и составляли переводы. Я всегда считала, что благодаря этим обрывкам мы – то есть я – овладели высоким искусством перевода, потому что в них не было контекста, не было подсказок. Часто все, над чем нам доводилось работать, было выкинутым листом текста. Несколько абзацев из немецкой академической статьи о Гете, письмо Бальзака, расшифрованные страницы Пармской рукописи пятого века. Этот мусор был нашей радостью. Маленьким проектом, которым мы могли заняться в свободное время, всего лишь страница или две, прежде чем отец уходил убирать кабинеты, а я отправлялась на смену в кафе.

Это и были те бумаги, которые прислала мне мама. То, над чем мы часто работали вместе. Они должны были быть сувенирами, заветными вещицами, не представляющими ценности ни для кого, кроме меня и отца. Но сейчас, просматривая их, я чувствовала знакомое помутнение на периферии зрения, головокружение, которое усиливалось по мере того, как я прислушивалась к нему. Это была паника. Нервный срыв. То, что одолело меня в день отцовских поминок, то, с чем я боролась, чего боялась с тех пор. Какое-то тягучее, глубинное головокружение, захлестнувшее и сломившее меня. И в самые тяжелые дни этой болезни я не могла отличить реальность от кошмаров.

Я оставила страницы на полу и подошла к окну, позволив звукам улицы, долетающим снизу, заполнить мою душу и удержать меня в этом мире. Я дышала так, как советовал мне школьный психотерапевт во время нашей единственной встречи после инцидента: вдыхая через нос на счет пять, пока головокружение не пройдет. И в тот день оно прошло. Оно прошло через несколько минут и после стакана воды. Но в день поминок по моему отцу головокружение лишь стало сильнее. Я почти чувствовала запах того дня на страницах, лежащих передо мной – смесь запаха замороженных полуфабрикатов и цинний, густая и кислая.

Я держала себя в руках во время поминок – лишь границы моего зрения то приближались, то удалялись, лишь дыхание перехватывало в груди, – пока мама не встала, чтобы сказать речь. Мы находились на нашем заднем дворе, который на самом деле представлял собой поросший травой квадрат, огражденный четырьмя стенами, и на этом квадрате собрались друзья, семья и сотрудники колледжа. Двор был полон народа, и моя мать взобралась на табурет, чтобы поблагодарить всех. Когда она заговорила, всхлипывая, я больше не могла выносить тесноты в груди, не могла игнорировать то, что меня вот-вот стошнит. Я чувствовала, что теряю сознание от головокружения, поэтому повернулась и пошла обратно в дом так быстро, как только могла… и прошла прямо через стеклянную дверь. Даже не заметила наклейку с черным дроздом, которую мой отец налепил на стекло, когда я была еще ребенком.

В основном я помню кровь. Но мама помнит крики. И хотя со мной об этом никогда не говорили, я думаю, что большинство присутствующих тоже помнят это – мое окровавленное тело, мои легкие, выталкивающие воздух, пока в них не осталось ничего, что можно было бы отдать; все исчезло. Мне нужно было наложить швы. Почти тридцать из них пришлись на самые разные участки моего тела: они были на руках и щеках, на животе и руках. Чуть выше линии роста волос, возле уха, остался шрам – он зарос твердым келоидом, и иногда я бездумно разминала его пальцами, пока не спохватывалась. Меня продержали в больнице семьдесят два часа, когда выяснили, что я с трудом отличаю реальные события недавнего прошлого – смерть отца, мои травмы – от мира, каким он мне представлялся: темным, фальшивым и призрачным. По крайней мере, так мне говорили. Но это также было причиной, по которой я не могла больше оставаться дома. Моя мать была не единственной, кто сломался. Она была не единственной, кто перестал понимать, где лежит путь к спасению. По крайней мере, я знала, где выход из этой ловушки…

Я сделала вдох и продолжила перебирать бумаги, пока кое-что не привлекло мое внимание. Почерк я узнала, но не могла вспомнить, чей он. Не моего отца, а чей-то еще. Я сосредоточилась на петельчатых буквах, силясь прочитать текст. Он был написан на феррарском диалекте итальянского языка, и, прочитав транскрипцию, я поняла, кому принадлежал этот почерк и почему он показался мне знакомым: это была рука моего научного руководителя, Ричарда Линграфа. В эпоху оцифровки на телефон этот человек все еще копировал архивные материалы вручную. Насколько я знала, у него даже не было мобильного телефона. Мой отец, вероятно, однажды вечером выудил эти страницы из мусорной корзины Линграфа, но так и не решился поделиться ими со мной.

Я медленно работала с документом. Несколько слов я не смогла разобрать из-за склонности Линграфа к торопливому нанизыванию слов друг на друга, но остальное начало проясняться. Это была опись домашнего имущества накануне чьей-то смерти. Очевидно, тот, кому принадлежало это хозяйство, был весьма состоятельным: золотые монеты, книги, охотничьи псы, фарфор и фрески. Кроме того, я заметила, что там были упомянуты carte da trionfi. Карты Таро. Я взяла страницу и перевернула ее, но на обороте ничего не было. Линграф бросил расшифровку на середине. Я отложила страницу в сторону и продолжила просматривать остальные бумаги, ища не отцовские, а линграфовские записи. Отыскала еще полдюжины листов, некоторые из них отец уже перевел; их я отложила в сторону.

За четыре года моего обучения в Уитман-колледже Линграф пару раз шутил, что я стала его единственной студенткой. Только это была не совсем шутка, а, в сущности, правда. Линграф был переведен на работу в Уитман-колледж в девяностые годы из Принстона. Я всегда считала его якорем для кафедры, сотрудником, обеспечивавшим стабильную, долгосрочную работу, в которой так отчаянно нуждался гуманитарный колледж среди пшеничных полей восточного Вашингтона. Но после своих прежних публикаций Линграф почти не преподавал в Уитман-колледже и не занимался исследованиями. А даже если и занимался, никогда не делился со мной этой информацией. В основном он наслаждался видом из окна своего кабинета и высказывал неопределенные предположения о том, куда я могу направить свою работу о дворце Скифанойя. Оглядываясь назад, я осознала, что Линграф действительно любил странности этой работы – ему нравилось размышлять над иконографией, обсуждать символизм, восторгаться тайными обществами. Я почти не задумывалась о его одержимости всем этим, потому что нас всех слишком занимали свои проблемы. В конце концов, в этом и заключался смысл научной работы.

Я с удивлением обнаружила, что на страницах, которые перевел мой отец, подробно рассказывалось об игральных картах и Таро. В тексте говорилось о человеке из Венеции, пол которого остался невыясненным и который, насколько известно, использовал карты для предсказания будущего. В документах также упоминалось о работе хорошо знакомого мне человека – Пеллегрино Присциани, астролога семьи д’Эсте, и о созданных им изображениях. Линграф никогда не говорил мне об этом, хотя связь с моим собственным исследованием была очевидна – Присциани также спроектировал астрологический банкетный зал во дворце Скифанойя. Если б мой отец был жив, я уверена, он поделился бы со мной этой информацией, но у меня никогда не было возможности поговорить с ним о семье д’Эсте или их дворцах удовольствий.

Однако, кроме этих подробностей, на страницах почти ничего не было. Там содержались некоторые доказательства того, что Таро было в ходу при дворе д’Эсте, о чем мы уже знали и что в любом случае можно было с полным основанием предположить. Но когда я обратилась к последней странице рукописных заметок Линграфа, то не смогла разобрать слова. Они были написаны на языке, который, похоже, должен был быть феррарским или даже неаполитанским диалектом, но все суффиксы были инвертированы и выглядели как приставки.

Это было, как я поняла, что-то вроде шифра: аккуратно измененная последовательность букв, которую я не могла расшифровать. Код, который мой отец не пытался перевести.

Я проверила несколько вариантов, чтобы понять, смогу ли я составить предложение – так отец учил поступать, когда под рукой не было словаря. Это был способ опереться на латынь, которую я так хорошо знала, – но ничего не получалось. Я отложила страницу и попыталась найти примечание или хотя бы пару слов от моего отца или Линграфа, чтобы определить, откуда взялись эти записи – из архива, из частной коллекции, откуда угодно. На одной из ксерокопий, сделанных Линграфом вопреки его обыкновению, обнаружился лишь край водяного знака – половина вытянутого орлиного крыла, острый кусочек клюва.

Не зная, из какого архива или библиотеки поступили эти записи, я мало что могла сделать. Конечно, я могла гадать о местонахождении первоисточника, могла попробовать уточнить тексты отцовских переводов – хотя они и так выглядели очень четкими, – но в мире были сотни префектур, архивов, библиотек и личных коллекций. Вариантов – с избытком.

Вокруг меня по полу были разбросаны бумаги – отголоски прошлого, которые звали меня обратно, и мне вдруг показалось, что их слишком много, что они устилают не только мой пол, но и всю мою жизнь. Мне нужно было покинуть эти четыре стены, как я покинула свою комнату в родном доме. Я поспешно схватила сумку и выскочила на улицу, направившись на юг и наконец-то обретя способность дышать.

* * *

У меня не было на уме никакой определенной цели, но вскоре стало понятно, что я иду в направлении Центрального парка, по обширным кварталам Верхнего Вест-Сайда, где довоенные кирпичные здания закрывали вид на реку и порой даже на солнце. С каждым кварталом район менялся – едва уловимо, но заметно, становясь все более зеленым, богатым, многолюдным. Мне хотелось выкинуть из головы все эти бумаги, погулять достаточно долго, чтобы я могла вернуться и выбросить их. Меня тревожило, что Линграф никогда не говорил со мной об этом аспекте своего исследования. Мы проводили целые дни в его кабинете, заваленном бумагами и рукописными лекциями, и он ни разу не намекнул, что Таро – это тема, которая может его заинтересовать. Если Патрик по прочтении письма Линграфа понадеялся, что я смогу поделиться с ним какими-то результатами исследований, то я, как ни печально, должна была его разочаровать. Если б не стремление моего отца копаться в выброшенных документах, я могла бы никогда не узнать, что Уитман-колледж протянул для меня ниточку к Клойстерсу.

Я остановилась выпить кофе возле богатого торгового ряда в нескольких кварталах от парка и несколько минут сидела на открытом воздухе, наблюдая за потоком людей, которые сновали туда-сюда, неся в руках корзины, полные фруктов, овощей и разнообразной бакалеи. Когда я спросила, откуда они идут, женщина, у которой я купила кофе, сказала:

– Сегодня здесь экологическая ярмарка.

Экологическая ярмарка – место, где я смогу купить букет цветов, чтобы сделать хоть что-то для улучшения обстановки в моей студии.

Со стаканчиком кофе в руках я побрела вдоль ряда прилавков, установленных на Семьдесят девятой улице, и с удивлением обнаружила изобилие товаров, лежавших в корзинах и на столиках. Здесь продавали мед и бальзамы для губ, фасоль, даже небольшой букет садовых лютиков, который я и купила, и пакетики лаванды, которые мне хотелось бы приобрести. В рассматривании прилавков было что-то такое, что мне было в равной степени по душе и неприятно. Было радостно находиться в обществе людей, разглядывать красивые вещи, но осознание того, что ты не можешь позволить себе ничего, кроме пучка стеблей, было тягостным, гнетущим.

Ближе к концу ряда люди толпились вокруг небольшого раскладного столика, над которым не было солнцезащитного тента, как над другими стойками. Он был практически голым, без экстравагантной выкладки, как у других продавцов. И тогда я услышала его раньше, чем увидела.

– Энн? – произнес Лео, обойдя стол спереди и взяв меня за запястье. – Что ты здесь делаешь?

– Просто гуляю.

Я была так взволнована его появлением, что даже не заметила, как Лео провел меня на свою сторону стола и указал мне на стул.

– Сядь сюда, – предложил он, принимая наличные у женщины, одетой в шикарное строгое платье. Она сунула то, что он ей передал, в кожаную сумку и ушла.

Я наблюдала, как Лео совершил еще несколько сделок, иногда продавая товары со стола, иногда доставая их из корзины под ним, пока наконец не наступил перерыв в торговле и он не встретился со мной взглядом.

– Значит, просто гуляешь?

Я кивнула. В конце концов, наша встреча была просто совпадением, верно?

– Тебя никто сюда не посылал? Рейчел не велела тебе найти меня?

Я удивилась, что Рейчел могла знать, где находится Лео в субботу утром, но просто ответила:

– Никто. Я просто шла по ярмарке.

Лео протянул мне что-то со стола. Это была горстка черных семечек, изящно снизанных в ожерелье. Я потрогала их блестящую поверхность.

– Тебе это пригодится, – произнес Лео, указывая на ожерелье. – Надень его.

Я подняла на него глаза и снова заметила, как сильно он возвышается над карточным столом. Это было почти комично: ноги и туловище Лео были настолько длинными, что его рваные джинсы и черная футболка с дырками вдоль горловины, как и вся прочая одежда, казались слишком маленькими, словно были сшиты для ребенка.

– Что это такое? – спросила я.

– Семена пиона. Говорят, они отпугивают злых духов и кошмары.

– У меня нет проблем со сном.

– Пока нет, – отозвался Лео.

Я надела пионовые бусы через голову, пока он занимался очередной продажей; дело у него шло бодро.

– Что еще ты продаешь? – Я обошла стол, рассматривая товары. Здесь были амулеты, сплетенные из травы, и бусы из семян пиона. Щепотки толченых веществ в маленьких пластиковых пакетиках, на каждом из которых виднелась наклейка с шокирующе высокой ценой. Пионовое ожерелье, которое я надела, стоило 40 долларов.

– Лекарства. Лекарства от болезней богатых.

Я перевернула один из травяных амулетов, чтобы узнать цену – 60 долларов. Поднесла его к носу.

– Лимонная вербена, – сказала я.

– Очень хорошо. Мы еще сделаем из тебя садовода… Но в основном это аптечная вербена. То же самое семейство. Я добавляю лимонную вербену для запаха.

Насколько я поняла, все, что лежало на столе, было выращено в саду Боннефон в Клойстерсе – саду, где росли магические и лекарственные травы, наиболее часто используемые в Средние века.

– А что насчет этого? – спросила я, взяв в руки один из пластиковых пакетиков.

– Белена. Высушенная и измельченная. Два грамма. – Когда я никак не отреагировала, Лео продолжил: – Это наркотик.

Говоря это, он пожал плечами, как будто продажа органических наркотиков дорого одетым женщинам не была чем-то особенным.

– А ты это пробовал? – спросила я. Он кивнул. – А мне можно?

Лео посмотрел на меня оценивающе.

– Можно. Но у меня есть кое-что получше, и ты, возможно, предпочтешь именно это. – Он достал из-под стола коробку с пакетиками трав, отмеченными наклейками. Там были мандрагора и бессмертник. Он протянул мне пакет с надписью «акант».

– Для чего это?

Лео наклонился к моему уху и прошептал, другой рукой придерживая меня за локоть:

– Это афродизиак, возбуждающее средство.

Он взял упаковку из моих рук и облизал мизинец, прежде чем окунуть его внутрь. Потом поднес палец со слоем толченой травы к моим губам. Я приняла его предложение и слизала порошок. Он оказался зернистым и горьким, с привкусом соли от кожи Лео.

– Как скоро он подействует?

– Узнаешь.

Я смотрела, как он возвращается к столу, где очередь людей ждала его внимания. Мне не хотелось уходить. Под воздействием энергии, исходящей от Лео, бумаги казались чем-то невероятно далеким.

– Вы не могли бы мне помочь? – спросила женщина, пытаясь протиснуться мимо стола, где Лео сейчас обменивал амулет на деньги.

Я посмотрела на Лео, безмолвно прося указаний, но поскольку он ничего не сказал, я встала и принялась за дело, ответив:

– Конечно. Что вы искали?

Так мы продолжали продавать травы и ожерелья, микстуры и зелья, наверное, не менее двух часов. Когда Лео проходил позади меня, он всегда протягивал руку, чтобы прикоснуться ко мне, время от времени прижимался ко мне, иногда слишком долго задерживался рядом со мной, пока я готовила сдачу. Восхитительный танец, который заставлял меня надеяться, что солнце никогда не зайдет, что день на экологической ярмарке никогда не закончится.

Но день закончился, и после того, как ушли все женщины – а клиентами были в основном женщины, – и запасы Лео иссякли, он вытащил кассовый ящик, отсчитал двести долларов двадцатками и протянул их мне.

– Комиссия, – пояснил он.

Когда я хотела взять деньги, Лео отдернул их.

– Но ты не должна упоминать, что видела меня сегодня, хорошо?

– Хорошо, – медленно произнесла я и снова потянулась за деньгами, на этот раз выхватив их у него из рук. – Почему?

Лео поднял бровь.

– Серьезно?

– Да, серьезно. Почему?

– Потому что все, что я продал сегодня, было выращено в садах Клойстерса. Все собрано. Все украдено. Все разрекламировано, чтобы понравиться белым женщинам, которые не верят в современную медицину, но, кроме них, больше никто не может себе этого позволить. Понимаешь, о чем я?

– Ты действительно думаешь, что кому-то есть до этого дело? Что такое несколько трав из сада?

Лео вскинул голову и рассмеялся.

– О, нет, Энн. Это не мелкая сделка. Я не просто срезаю немного зелени. В оранжерее за клуатром Боннефон я выращиваю целый дополнительный сад, полный трав, которые я собираю для этого, – возразил он, указывая на стол. – Я продаю больше, чем несколько стебельков травы.

Мне показалось, что он гордится этим – доходами, хлопотами, скрытностью.

– Зачем мне кому-то рассказывать? – спросила я, убирая деньги в карман.

– Ты удивишься, насколько многое может выясниться в случайном разговоре.

– Я возьму на заметку, чтобы не упомянуть случайно о твоей незаконной операции по выращиванию.

– Незаконная операция по выращиванию?

– Что? Разве это не так называется?

Лео рассмеялся, и мне показалось восхитительным то, как душевно и эмоционально это прозвучало. Я не могла поверить, что этот смех был вызван моими словами. Мне это нравилось.

– Я и представить не мог, что ты знакома с этим, – сказал он. – В смысле, с такими терминами, как «операции по выращиванию». – Я собиралась признать, что не знакома, и он был прав, как вдруг Лео добавил уже более серьезно: – Просто нужно извлекать все возможное из ситуации, в которой находишься, понимаешь? Заставить ее работать на тебя.

Это было мне знакомо: я поступала так с тех пор, как стала достаточно взрослой, чтобы понять, в какой ситуации я нахожусь.

– Это просто… – Он шагнул ближе ко мне и протянул руку вверх, чтобы поймать локон, выбившийся из моей прически. – …Одна из вещей, которыми я сейчас занимаюсь. Но очень важная.

Я почувствовала, как его мозолистые костяшки коснулись края моей щеки, и повернула голову так, что мои губы мазнули по его раскрытой ладони. Я хотела, чтобы он прижал меня к себе, но когда я вдохнула его запах – запах земли, пота и мелиссы, – Лео резко вскинул голову и бросил:

– Чёрт! Пора сматываться.

Он поспешно собрал свои вещи, продемонстрировав, что на самом деле их было совсем немного, сложил стол и передал мне ящик с деньгами.

– Давай, живо. – Схватил меня за запястье и резко потянул за собой.

Сначала мы просто шли быстрым шагом, и я заметила позади мужчину, который поспешно нагонял нас.

– Лео, – окликнул он. – Лео, стой!

– Прибавь ходу, – приказал Лео, переходя на рысь.

Мои короткие ноги с трудом поспевали за ним.

– Кто это? – спросила я, оглядываясь через плечо.

– Местный офицер полиции, – пояснил Лео. – Бесится, когда я торгую без лицензии.

– У тебя нет лицензии?

– Эй, ты сегодня торговала вместе со мной. Так что поспеши.

Впереди виднелся парк.

– Нужно поймать тебе такси, – сказал Лео, подняв руку и махнув ею в сторону проезжающих машин. – Ты слишком тормозишь.

Когда такси подъехало к нам, Лео усадил меня на заднее сиденье и бросил водителю двадцатку.

– Отвези ее домой, – сказал он.

– Лео, подожди. Нет… – растерянно проблеяла я, но он уже захлопнул дверцу. Окно не открывалось, и я выкрикнула его имя сквозь стекло, наблюдая, как Лео обернулся, увидел у себя на хвосте полицейского – потому что это действительно был полицейский, – а потом сорвался в спринт и скрылся в парке.

Глава 9

Едва дождавшись, пока за мной закроется дверь библиотеки, Рейчел сказала:

– Патрику нужно, чтобы мы поехали в центр.

Был понедельник, и я провела остаток выходных, изучая исследования Линграфа по картам Таро и размышляя, стоит ли обращаться к нему и ответит ли он вообще. Но тогда мне пришлось бы объяснять, каким образом у меня оказалось так много его работ; он вряд ли поверил бы, что это случайность. Я потрогала блестящие черные пионовые бусы, которые носила на шее с момента встречи с Лео, и решила сохранить отцовский секрет – по крайней мере, пока.

– Я не знаю, сколько времени это займет, – продолжала Рейчел, – но в любом случае сегодня подходящий день, чтобы выбраться из библиотеки. – Она ткнула большим пальцем в сторону кабинета Патрика. – Он не хочет, чтобы мы сейчас путались под ногами.

Это было правдой, Патрик с каждой нашей встречей становится все более нервным. Его ожидания казались все более недостижимыми, поскольку наши исследования продолжали упираться в тупики.

– Я не знаю, когда мы вернемся, – сообщила Рейчел. – Думаю, ближе к вечеру. Если тебе понадобится свободное время – пользуйся.

Для меня это не имело значения. В любом случае, это решало проблему с Лео: с тем, как мы станем общаться в первый раз после той нашей встречи в минувшие выходные.

В автомобиле по дороге в центр города Рейчел сказала:

– Мы едем к Стивену Кетчу.

Я не знала, полагалось ли мне знать, кто такой Стивен Кетч, но промолчала, надеясь, что она продолжит и мне не придется раскрывать свое невежество.

– Это личное поручение Патрика. Не для музея.

Рейчел выглядела раздраженной, и мне казалось, что после того ужина с Аруной отношения между ней и Патриком стали более напряженными, поскольку он ввел меня в курс дела. Мне стало интересно, как она себя чувствует теперь, когда баланс нарушен. Я ничего не сказала, и Рейчел подняла на меня глаза, ожидая ответа.

– Извини, – произнесла я. – Я не знаю, кто такой Стивен Кетч.

Рейчел вздохнула и посмотрела на мелькающие за окном машины здания.

– Увидишь, – пообещала она.

* * *

Джон вез нас в направлении моста Куинсборо мимо множества зданий со швейцарами у высоких дверей, а затем остановил машину. Отсюда нам был виден квартал Саттон-Плейс, выстроившийся вдоль пролива Ист-Ривер. Это было одно из тех немногих мест, где город давал тебе возможность дышать, позволял зданиям отступить на задний план, а небу – одержать верх над застройкой. Я последовала за Рейчел дальше вдоль квартала, но прежде чем мы дошли до реки, она остановилась перед железными воротами, обрамленными двумя кирпичными нишами и увенчанными кованой решеткой. С черной цепи свисал викторианский фонарь.

Это выглядело почти как проулок. Небольшая щель между зданиями, которую я могла бы и не заметить, если б не шла пешком и если б меня не привел туда кто-то, знающий, где искать. Это было неприметное и красивое место. Оно было хорошо спрятано, но если уж попалось на глаза, то трудно было отвести взгляд – укромное и старинное, оно резко отличалось от оживленных кварталов, мимо которых мы проезжали по дороге на юг. Рейчел позвонила в колокольчик слева от ворот, и в глубине проулка, за очередной дверью, послышался звонок. Никто не вышел нам навстречу, но ворота зажужжали, приоткрываясь, и Рейчел протиснулась внутрь. Мы шли по дорожке, пока не оказались перед стеклянной дверью с надписью «Редкие книги и антиквариат Кетча», выведенной вручную золотыми буквами.

Интерьер оказался совершенно не таким, как я ожидала. Здесь было темно, потолок низко нависал над головой. Все было заставлено множеством старинных стеклянных бутылок, на полу стопками лежали картины. Каждый свободный сантиметр стены был занят книгами, некоторые из них – в стеклянных шкафах. В задней части магазина гудел кондиционер, а по углам работали вентиляторы, с жужжанием гоняя прохладный воздух. Повсюду стояли различные предметы – кресло эпохи Людовика XIV, сине-белая ваза, статуэтка, оловянная безделушка.

За большим дубовым столом в глубине комнаты сидел невысокий широкоплечий человек – как я предположила, это и был Стивен – и делал записи в бухгалтерской книге. Я остановилась, чтобы взглянуть на стеклянные витрины, где дешевые точечные лампочки освещали дорогостоящие изделия: горсть старинных колец с настоящими драгоценными камнями, бирки на них были перевернуты, цены скрыты. Я задержала взгляд на золотом кольце с гладким красным камнем в центре, неограненным, простым. Судя по виду, оно могло быть древним, римского происхождения.

В Уолла-Уолла антикварные магазины были полны пыльного сельскохозяйственного оборудования и мебели, выцветшей под жарким западным солнцем. Время от времени попадались вещи, которые совершили путешествие на восток вместе со своим первоначальным владельцем: сундук, расписанный цветами, или зеркало, потемневшее от старости. Но в основном предметы, считавшиеся там антикварными, на самом деле были совсем новыми – пятьдесят лет, может быть, сто. Здесь были изделия семнадцатого века, картины, датированные временем до открытия первых переселенческих троп на запад от Индепенденса в штате Миссури.

С момента приезда в Нью-Йорк я ни на что не тратила деньги – не считая карточки «Метрокард» и продуктов, – но в этом антикварном магазине мне стало интересно, какие суммы скрываются на обратной стороне бирок. Краем глаза я увидела, как Рейчел последовала за Стивеном через дверь в дальней части комнаты; потом сквозь тонкие довоенные стены услышала, как они поднимаются по короткой лестнице. Оставшись в магазине одна, я взяла с полки книгу и обнаружила, что это первое издание «Оливера Твиста». Я поставила ее на место и подошла ближе к столу Стивена.

В глубине магазина беспорядок стал еще более ошеломляющим, и я представила, как Стивен живет, словно зверек в норе, в этом уютном гнездышке из антиквариата и редких книг, где ему тепло и комфортно. Я заглянула в его бухгалтерскую книгу, где предметы и цены были записаны мелким шрифтом. «Реликварий, Святой Илия, 6800 долларов», – прочитала я, но тут дверь открылась, и вошли Стивен с Рейчел. Она держала в руках коробку, обернутую зеленой лентой.

– Есть ли здесь что-то, что вы хотели бы посмотреть? – спросил Стивен. Это была вполне доброжелательная просьба, без намека на порицание, несмотря на то, что он только что поймал меня на подглядывании.

– У вас собраны замечательные вещи, – сказала я.

Он посмотрел на Рейчел, и та кивнула.

– Позвольте мне показать вам некоторые.

Тут я поняла, что рост у него очень небольшой, а крупным он кажется из-за обхвата туловища, которое Стивен с трудом пропихнул обратно за стол, после чего снова вылез, звеня ключами, собранными на кольцо.

Проходя мимо, он взял меня за руку и пощупал основание безымянного пальца. Его прикосновение было приятным – теплым, сухим и мягким; он жестом велел мне следовать за ним, а Рейчел осталась, чтобы пролистать несколько книг на полке рядом с его столом.

– Смотреть – это приятно, – произнес Стивен, подводя меня к стеклянной витрине, – но ничто не заменит удовольствия от осязания.

Он достал из футляра кольцо и протянул его мне. Оно было украшено гравировкой в виде виноградной лозы и мельчайшими бриллиантами, которые ослепительно сверкали, несмотря на отсутствие солнечного света в магазине и их крошечный размер.

– Платиновое обручальное кольцо, примерно тысяча девятьсот двадцать восьмой год, – пояснил Стивен.

Оно идеально сидело на моем пальце, его вес почти не ощущался.

– Оно прекрасно, – отозвалась я, позволив себе вообразить, каково это было – обладать таким явным свидетельством богатства накануне краха страны. Маяк в темные дни, которые ждали впереди. Я подумала: возможно, его заложили после краха фондового рынка, а затем передавали от продавца к продавцу, пока оно не попало сюда, к Стивену.

Он достал небольшое кольцо с изумрудом квадратной огранки и с травлеными узорами[19] по углам, и сказал, передавая его мне:

– Это еще старше.

Я надела его. В детстве у меня никогда не было украшений. Я даже не покупала дешевую бижутерию, но всегда мечтала об одном украшении, которое носила моя мама: красивом золотом браслете с единственной подвеской – печаткой из янтаря. Мама объяснила мне, что этот браслет принадлежал моей бабушке и когда-нибудь он станет моим. И, несмотря на красоту браслета и на то, что мне нравилось, как подвеска, словно маятник, свисала с ее запястья, эта мысль наполняла меня невыразимой грустью. Эти украшения очутились здесь, вместо того чтобы жить, подчеркивать чью-то красоту. Точно так же, как драгоценностям в Клойстерсе предстояло до конца веков лежать в холодных витринах.

– А что насчет этого? – спросила я, указывая на золотое колечко с гладким красным камнем в центре. Я заметила, что маленькие золотые завитки, удерживавшие камень на месте, на самом деле изображали змей с мелкой, полустертой от возраста чешуей.

– У вас отличный вкус. – Стивен вытащил кольцо и зажал его между пальцами, а другой рукой встряхнул свой носовой платок и положил кольцо на ладонь, застеленную хлопковым прямоугольником.

Оно было крошечным, это кольцо. Настолько маленьким, что налезло бы только на мизинец – да и на него едва-едва. На внутренней стороне были выгравированы слова – loialte ne peur. На старофранцузском языке – вероятно, тринадцатого или четырнадцатого века – это означало «верность без страха».

– Очень старое, – произнес Стивен и повторил, словно про себя: – Очень старое.

Я перевернула бирку, на которой было написано: «25 000 долларов». Меня потрясло, как такая вещь могла таиться в этом переполненном магазине, зажатая между редкими книгами и другими товарами. Я сняла и осмотрела кольцо, которое явно было выковано вручную.

Когда я пошла возвращать его на место, то заметила за рядами ювелирных изделий горстку отчеканенных монет, края которых потрескались там, где первоначальная чеканка истончилась. На одной из них была отчетливо видна голова Медузы – ее глаза-буравчики, волосы из змей.

– Можно? – Я потянулась за монетой, и Стивен кивнул.

В руке она оказалась тяжелее и толще, чем должна быть обычная монета, и я поняла, что это амулет с надписью на обратной стороне.

– «Для успокоения чрева», – перевел Стивен, когда я начала разбирать надпись на древнегреческом.

– Такие необычные вещи, – отметила я, почти про себя.

– Ты должен показать ей, Стивен. – Это сказала Рейчел, которая наблюдала за нами из дальнего конца магазина. – Я думаю, она захочет посмотреть.

Стивен прошел мимо Рейчел к двери, за которую они удалились до того. Он открыл эту дверь и пригласил меня пройти.

Несколько ступенек, а затем короткий коридор, ведущий в другую комнату, более скудно заставленную стеклянными витринами; помимо них, здесь лежали несколько манускриптов, раскрытых на иллюстрированных страницах. Шторы были задернуты от потенциально пагубного для антикварных предметов дневного света. В витринах была разложена невероятная коллекция красивых предметов: броши и кольца, наборы старинных игральных карт. Были и более древние вещи: набор папирусов, эмалевый скарабей, реликварий. Это был музей в миниатюре.

– Стивен воспитывает коллекционеров, – сказала Рейчел позади меня. – Он работает со многими людьми, интересующимися предметами, которые… – она сделала паузу, чтобы посмотреть на раскрытый манускрипт, – трудно приобрести на открытом рынке.

– Происхождение – не наша специализация, – пояснил Стивен, широким жестом указывая на предметы вокруг него. – А вот приобретение – да. К нам приходят самые разные продавцы и покупатели. Иногда вещи поступают из-за рубежа. Часто предметы, которые попадают к нам, нуждаются в быстром перемещении. Я могу найти для них дом.

– А в Клойстерс они попадают? – спросила я.

– О нет, – ответила Рейчел. – Никогда. Но у Патрика стандарты несколько иные.

Она положила коробочку на одну из стеклянных витрин, и Стивен открыл ее, вытащив из стопки одну карту.

– Они из Мантуи, – обронила Рейчел.

Стивен кивнул.

– Да, от перекупщика, который решил, что они могут быть родом из Равенны. Вы же знаете, какими были эти имперские города, в них так свободно обращались с золотом…

– Они поразительны, – выдохнула я, глядя на карту, которую Стивен положил на стекло. Это была карта Mundi: «Мир». Карта, которая означала целостность и завершенность, чувство полноты. Это была последняя карта в современной последовательности Старших Арканов.

– Одна семья нашла их на чердаке старого деревенского дома, в этой же коробке, обернутой этой же лентой.

– Это правда? – спросила я.

Стивен пожал плечами.

– Так мне сказали.

– Патрик собирает коллекцию, – объяснила Рейчел. – Обычно это мелочи: фрагменты, страницы, вырванные из рукописей, небольшие картины, посвященные религии. Иногда что-то более… – тут Рейчел встретила мой взгляд, – необычное. В прошлом году он вернулся из Греции с набором астрагалов – кубиков из овечьей кости, которые древние греки использовали для предсказания будущего. Зимой он купил рукопись, предположительно написанную гаруспиком – человеком, который искал предзнаменования по внутренностям жертвенных животных. – Она указала на карту на столе. – Это относится к последней категории его коллекционирования.

Я вспоминала про экспонаты в его библиотеке, пока Стивен убирал карту Mundi обратно в коробочку и завязывал ленту.

– Может быть, вы хотите заняться коллекционированием? – спросил он у меня.

Я сдержала желание рассмеяться. В магазине не было ничего, что я могла бы себе позволить.

– Он уже несколько месяцев пытается уговорить меня, – сказала Рейчел, подходя ко мне. – Может, попробуем вот это?

Она указала на два колечка из кованого серебра, каждое из которых было украшено головой барана, причем обращены они были в противоположные стороны, так что при ношении обоих колец вместе головы располагались симметрично. Только когда кольца были извлечены из витрины, я заметила, что каждое из них выполнено в форме бараньего тела.

Рейчел надела их на палец. Они были удивительно изящными.

– Вот, – произнесла она, протягивая одно кольцо мне. Оно село на палец практически идеально. Рейчел наклонилась ко мне и протянула свою руку так, чтобы она оказалась на одной линии с моей, а головы баранов расположились зеркально друг другу. Наши руки были заметно разными: у нее длинные и тонкие пальцы с ухоженными ногтями, у меня – с более крупными суставами и рваными кутикулами. Мне показалось любопытным, что кольца одного размера так хорошо подошли и на ее, и на мой палец.

– Мы берем это, – сказала Рейчел Стивену, вытягивая руку, чтобы полюбоваться гравировкой.

Я сняла кольцо и протянула его ей, любопытствуя, какое число было написано на бирке. Насколько выгодным было это вложение?

– Нет, – возразила она. – Это твое.

– Рейчел, я не могу принять его.

– Конечно, можешь, не глупи.

– Это кольца дружбы, – объяснил Стивен, выписывая от руки чек. – Предназначены для разделения между двумя владельцами. Тридцатые годы двадцатого века. Серебро. Стерлинговое[20], конечно.

– Но это такой дорогой подарок! – Я надела серебряное кольцо обратно на палец. Рейчел взглянула на меня.

– Энн, то, что для одних считается дорогим, для других – нет. Научись принимать подарки.

Я посмотрела на кольцо, которое ощущалось на пальце приятной тяжестью, и поняла, что нужно перестать бороться с тем, что неожиданно вошло в мою жизнь с тех пор, как я приехала в Клойстерс.

– Спасибо, – поблагодарила я.

Рейчел коротко кивнула, и мы вернулись в главную комнату, где Стивен крупным печатным шрифтом записал продажу в свою книгу.

– Прекрасная пара, – сказал он. – Берегите их, чтобы они никогда не разлучались.

– Обязательно, – пообещала Рейчел, глядя на меня.

* * *

По дороге обратно к северной части города мы с Рейчел сидели молча, глядя в противоположные окна машины на то, как перед нами разворачивается город: Центральный парк, мост Генри Гудзона, – пока наконец в поле зрения не появилась башня Клойстерса.

– Ты можешь высадить нас здесь, внизу, Джон, – сказала Рейчел, указывая, чтобы машина остановилась намного ниже входа в музей.

Как только мы вышли из машины, Рейчел повернулась ко мне и попросила:

– Не говори Патрику, что Стивен показал тебе карты.

Мы шли по ухоженной траве вверх по склону. Была середина дня, и солнце светило прямо нам в лицо.

– Но он послал меня с тобой…

– Он не посылал, – возразила Рейчел.

– Тогда почему…

– Я подумала – это важно, чтобы ты поехала. Чтобы ты знала. Я не хочу ничего от тебя скрывать.

Я не планировала рассказывать ей – да и вообще кому бы то ни было – о том, что я обнаружила в бумагах отца. Но Рейчел была не единственной, кто хотел поделиться секретами.

– В выходные я наткнулась на несколько необычных упоминаний о Таро, – сказала я, поднимая глаза и видя перед собой крепостные валы Клойстерса.

– О? В какой книге?

– Не могу сказать точно.

Я объяснила Рейчел про бумаги, которые прислала моя мать, про переводы моего отца и про расшифровки моего наставника.

– И Линграф никогда не делился с тобой ничем из этого?

– Нет. Я понятия не имела, что он проводил какие-либо исследования по Таро.

Рейчел остановилась. Мы дошли до кольцевой дорожки перед Клойстерсом, на стенах музея развевались на ветру яркие красные полотнища.

– Значит, он никогда не упоминал об этом? За все четыре года, что вы работали вместе? Ни слова?

– Ни единого.

– Понятно. – Рейчел выждала совсем немного, прежде чем добавить: – Ты не могла бы принести эти бумаги, чтобы мы взглянули на них вместе?

– Конечно, но я не уверена, насколько они будут полезны, – ведь мы не знаем, откуда они взялись.

Мы вошли в Клойстерс, и я почувствовала, как прохладный воздух омывает меня, услышала, как эхо моих шагов по каменному полу отдается под сводами.

– Думаю, мы могли бы спросить у Патрика, – предложила я.

Рейчел легонько коснулась моего плеча, давая понять, что спешить незачем. Затем сказала:

– Давай не будем ему говорить. Пусть это останется только между нами. Пока что.

Глава 10

К тому времени, когда в Клойстерс пришла середина июля и принесла с собой тяжелый покров жары и духоты, цветы в садах распустились так пышно, что их головки поникли к земле. Но библиотека и галереи оставались надежным укрытием от капризов погоды. В иные дни, несмотря на всю прелесть садов, я предпочитала оставаться под позолоченными ребристыми сводами, среди толстых каменных стен, держась поближе к вентиляционным отверстиям. Одним словом, я сделалась настоящей затворницей – но в основном из-за того, что меня привлекало кондиционирование воздуха.

Возможно, отчасти эта привлекательность заключалась и в том, что Лео редко заходил внутрь здания, и я чувствовала, что меня разрывает надвое между желанием проводить время с ним и обязательствами перед Рейчел. Я боялась, что моя тяга к нему будет отвлекать меня от работы. А работа должна быть на первом месте; работа – это мое будущее. И поэтому, когда я мимолетом замечала его на другом конце сада – он выделялся на общем фоне в своих обтрепанных джинсах и рабочих ботинках, в соломенной шляпе, затенявшей лицо, когда выходил из сарая либо оранжереи, держа руки в карманах, – я делала все возможное, чтобы стать невидимой в эти моменты. Изо всех сил старалась проявлять благоразумие и не высовываться, как бы трудно это ни казалось, и знала, что могу не выдержать, если возможность будет слишком заманчивой.

Если Рейчел и заметила что-нибудь из перечисленного, она промолчала. В любом случае сейчас у нас были свои секреты, которые мы хранили вместе. Это действительно было так: расшифровки, которыми я поделилась с ней, не открыли нам ничего радикального, но показали, что Таро в эпоху Возрождения было чем-то более серьезным или, по крайней мере, более неоднозначным, нежели простая карточная игра. Однако одну бумагу я утаила даже от Рейчел – страницу со словами, которые не могла расшифровать, но которые, тем не менее, казались частью того же собрания переводов с частично видимым изображением орла. Эту страницу я придержала при себе.

Я работала в библиотеке уже два часа, когда в помещение вошла Рейчел и посмотрела на дверь в кабинет Патрика.

– Он уже пришел?

Я покачала головой.

– Я надеялась, что он сможет помочь нам отвертеться от этой преподавательской экскурсии с Мойрой… – Рейчел огляделась вокруг, ища что-то; что именно, я не знала. Секундой позже Мойра протиснулась мимо Рейчел в библиотеку.

– О, хорошо. Вы обе на месте. Экскурсия начнется через пять минут, так что вам, наверное, пора закругляться. – Мойра бросила взгляд в мою сторону; я сидела, склонившись над столом и обложившись бумагами. – По крайней мере, на данный момент.

– Мойра… – начала было Рейчел, но та повернулась на каблуках и ушла, прежде чем мы смогли выразить протест.

Экскурсии для преподавателей были забавным делом. Обычно преподавательскую программу в Клойстерсе укомплектовывали пенсионерами, и она сотрудничала с отделом образования, предлагая экскурсии как школьникам, так и обычным посетителям. Но преподавателей не особо интересовали коллекции – им было интереснее сунуть нос за кулисы. Когда мы проводили их по служебным помещениям, они дольше всего задерживались у дверей и окон, запечатлевая в памяти индивидуальную топографию музея. А когда мы вели их через хранилища и офисы службы охраны, то получали больше вопросов, чем тогда, когда стояли перед алтарем Мерода или саркофагами XII века.

Когда мы пришли в хранилище, женщина, шея которой, несмотря на летнюю жару, была обмотана шарфом, спросила:

– Сколько экспонатов вы здесь храните?

Рейчел достала поднос, на котором были разложены фрагменты резьбы по камню и мелкие эмали, пронумерованные и каталогизированные.

– В хранилище Клойстерса находится более пяти тысяч подобных работ. Мы можем использовать их для проведения выставок или для ротации в главных галереях.

– В Метрополитене их еще больше, – прошептал кто-то рядом со мной, и я вежливо улыбнулась. – Вы были на экскурсии по их хранилищу? – спросила экскурсантка, положив ладонь мне на локоть.

– Нет.

– О, вам действительно следует там побывать. Такое нельзя пропустить. Вы можете увидеть, как они развешивают картины на металлических держателях.

Мы с Рейчел привыкли к подобным комментариям, к тому, как преподаватели считают нужным обучать нас по нашим же собственным методичкам. А позже, когда все эти люди расходились по галереям, мы с Рейчел садились за стол и довольно жестоко посмеивались над их снисходительностью и накопленной мудростью.

И хотя я не была в хранилищах на Пятой авеню, по своему короткому пребыванию в Клойстерсе я уже знала, что ценные вещи хранятся самыми разными способами. Пока в помещении поддерживается особый микроклимат и оно защищено от прямого солнечного света, все остальное уже не столь важно. Но, конечно, посетители музеев не воспринимают произведения искусства таким образом – как функциональные объекты, которые нужно чередовать и использовать для создания эффекта. Они рассматривают каждое из них как сокровище: то, что они мечтают найти на своем чердаке, среди семейного хлама, то, чему они придают огромную ценность – на эмоциональном уровне, в отсутствие подлинного понимания.

В отделе службы безопасности Рейчел представила каждого из охранников по имени.

– Мы рады, что вы пришли к нам, – сказал Луис; позади его головы светились мониторы наблюдения.

– У вас повсюду камеры? – подняв руку, спросила одна из женщин где-то в задних рядах.

– Почти, – ответил Луис.

– Но разве вам не нужен полный охват на случай ограбления?

– Ограбления в музеях происходят невероятно редко, – терпеливо объяснил он. – И у нас есть персонал, который работает двадцать четыре часа в сутки, чтобы обеспечить безопасность коллекций.

– В каких помещениях нет камер? – спросила женщина.

– Вы планируете кражу? – поинтересовался Луис. Он относился к этому с юмором. Большинство произведений искусства в Клойстерсе было невозможно сдвинуть с места – фрески, массивные гобелены, статуи, закрепленные в нишах, произведения искусства весом в несколько сотен фунтов.

Женщина слишком долго тянула слово «не-е-ет», явно немного обидевшись на намек. Рейчел, стоявшая впереди группы, поймала мой взгляд, и мы обе изо всех сил постарались подавить невольные улыбки.

– Внутренние помещения офисов, библиотека и часть хранилища не полностью охвачены видеонаблюдением, – сказала Рейчел.

– И основная часть садов и рабочих площадей, – добавил Луис. – У нас есть камеры для наблюдения за садами, но не везде. В конце концов, растения можно заменить.

– Я не знаю, так ли это, – вмешался в разговор Лео. Он с кружкой кофе в руке пытался пробиться сквозь толпу женщин, некоторые из которых с опасением посматривали на его одежду.

– Лео, – сказала Рейчел, – пожалуйста, представься нашему новому летнему курсу преподавателей.

– Привет, – сказал тот, поднимая опустевшую кружку.

– Лео – один из наших садовников, – продолжила Рейчел.

– Если вы не догадались об этом по пятнам грязи.

– Если у вас есть вопросы о том, что мы выращиваем в саду, он – отличный помощник в этом.

– Однажды я была на экскурсии и слышала, что вы выращиваете яды. Это правда? – перебила женщина.

Лео кивнул.

– Но вы должны помнить, что многие вещи, которые мы сегодня считаем ядами, в Средние века и в эпоху Возрождения были лекарственными и косметическими средствами. Возьмем, к примеру, белладонну, – сказал он. – Ее называют красавкой, потому что женщины принимали ее в небольших количествах, чтобы расширить свои зрачки.

Он нашел меня взглядом; на его щеках проступили ямочки, заметные даже сквозь щетину, которую Лео не удосуживался сбривать уже несколько дней.

– А как еще их применяли? – спросили из задних рядов.

– Ну, мандрагора использовалась как снотворное. Хотя теперь мы знаем, что слишком большая доза может привести к смерти…

– Мы можем обсудить все это, когда выйдем в сад, – прервала Рейчел. – Я полагаю, что Лео нужно идти.

Лео поднял кружку в знак признательности. Протискиваясь мимо группы, заполнившей коридор, он столкнулся со мной и на миг обхватил мое запястье мозолистой ладонью. От этого кровь в моем теле забурлила и запылала. Но когда я оглянулась через плечо, Лео уже уходил прочь по коридору, не глядя назад.

– Хорошо, – сказала Рейчел, хлопая в ладоши. – Кто хочет посмотреть на статую святой Маргариты Антиохийской? – И мы пошли дальше.

Оставив посетителей на кухне за бесплатным кофе и выпечкой, под бдительным оком Мойры, мы с Рейчел зашли в часовню. Мне нравилось, как там звучали голоса – совокупность тихих шепотов, сливавшихся в нечто совершенно иное, в монашескую молитву или медитативный напев. Шаги в каменном коридоре снаружи создавали слабый ударный аккомпанемент. Я представила себе, как в церквях и соборах Европы посетители обходят по кругу стояния Крестного Пути[21], расписанные итальянскими, фламандскими или французскими мастерами, а рядом идет приготовление к настоящей мессе.

Рейчел села на скамейку и откинулась на спинку, обхватив пальцами край сиденья; ее лицо было обращено к потолку, где свет проникал сквозь витражи и расплывался красными, синими и зелеными пятнами по светлым каменным стенам.

– Итак, ты собираешься это сделать, да?

Она произнесла это не как вопрос, а как констатацию факта.

– Что ты имеешь в виду?

– Тебя и Лео.

– Я еще не решила.

– О, но ты уже приняла решение. – Рейчел наклонила голову в мою сторону, и наши глаза встретились. – Рядом с ним ты выглядишь так, словно изнемогаешь от желания.

– Я даже не знаю его. – Я чувствовала, как жар распространяется не только по моим щекам, но и по всему телу.

– А тебе это нужно?

Я не знала. В большинстве случаев мужчины, с которыми я имела дело, были либо едва знакомы мне – случайные связи на одну ночь на втором и первом курсах, посетитель кафе, приехавший в город на выходные, с которым я познакомилась, работая официанткой, выпускник, собирающийся поступать на юридический факультет, – либо я знала их всю свою жизнь. Между этими категориями не было чего-то среднего, а Лео уже оказался где-то посередине.

Мы снова прошлись по галереям, остановившись в зале ранней готики, где стены были украшены великолепными образцами витражей из соборов Кентербери, Руана и Суассона. На одном из них была изображена женщина в золотом платье, сжимающая в руках две бутылки; название гласило: «Женщина, раздающая яды, из легенды о Сен-Жермене Парижском, 1245–1247 годы».

* * *

В тот вечер я задержалась допоздна, хотя, вспоминая об этом сейчас, не могу понять почему. После полудня прошел ливень, который сбил жару, пусть и не влажность, оставив сады пропитанными тяжелой сыростью. Когда наступило пять часов вечера, Патрик и Рейчел ушли, лишь вскользь спросив, надолго ли я планирую остаться. Я ответила, что еще на час, при этом зная, что хочу дождаться темноты. Я хотела почувствовать себя полностью одинокой в этом помещении, не слышать ничего, кроме легкого эха собственного дыхания или шелеста бумаги под подушечками пальцев.

Как только солнце село, я закрыла книги и пошла посидеть на краю клуатра Боннефон, наблюдая, как луна поднимается над верхушками деревьев. И пока я смотрела, время незаметно текло мимо меня, и день все глубже переходил в ночь. Подняв лицо к небу, я не могла отделаться от мысли, что ночное небо в Нью-Йорке отличается от того, каким я видела его в Вашингтоне. Мне представлялось, что здесь созвездия расположены по-другому, луна убывает медленнее, а земля вращается вокруг своей оси быстрее. Хотя я прекрасно понимала, что ничего подобного быть не может.

Когда луна засияла прямо над моей головой, я решила вернуться в библиотеку. Прошло, наверное, часа два, и когда я толкнула дверь, внутри было темно. Полагая, что охрана просто выключила свет, обнаружив, что комната пуста, я инстинктивно потянулась к выключателю. Но когда дверь закрылась, я увидела, что комната не совсем темна – ее дальний конец был освещен двумя большими канделябрами, источавшими воск и жидкий желтый свет.

Сначала я не увидела людей, так как они оставались в тени. Но разглядела карты, разложенные на столе; сусальное золото их рисунков мерцало и отражало свет свечей. Только когда Патрик пошевелился, силуэты стали отчетливо видны: изгиб его руки, завеса ее волос – знакомые очертания.

– Энн… – произнес он, и когда мои глаза адаптировались к тусклому свету, я увидела, что он уже сделал несколько шагов ко мне, сократив расстояние, чтобы коснуться моей руки и поддержать меня.

Рейчел осталась сидеть на другом конце стола, и никто из нас, похоже, не мог найти нужных слов. Все вопросы, которые я хотела задать, казались излишними – и так было ясно, что происходит. Несомненно, они думали, что остались одни; в конце концов, я, уходя из библиотеки, закрыла книги. Эксперимент, гадание, как бы они ни собирались это назвать, не должно было меня касаться. Я понимала, что мое присутствие было недоразумением, ошибкой и что у нас у всех есть секреты, которые мы должны хранить друг от друга – я от Рейчел и Патрика, Лео от всех нас, – и отчасти мне это нравилось, поскольку означало, что каждая унция информации и сокровенных знаний добывается тяжелым трудом.

– Энн, – повторил Патрик, ведя ладонью по моей руке к плечу. – Извини, пожалуйста. Мы должны были пригласить тебя.

Не знаю, каких слов я ожидала от него – возможно, фразы о том, что мне не следовало там быть, что меня увольняют… Но не ожидала, что меня пригласят, и хотя я должна была расстроиться, что до этого меня обошли стороной, мое сердце расцвело от признательности за его слова.

Он пригласил меня следовать за ним к столу, на котором сложной фигурой была разложена колода карт, купленная нами в антикварном магазине Кетча.

– Когда Патрик приобретает новую колоду, он любит… – Рейчел сделала паузу, словно подыскивая подходящий способ сказать это. – Разложить ее здесь.

– Атмосфера этого места, – добавил Патрик, – помогает нам полностью раскрыть свою интуицию.

Я не стала спрашивать, можно ли включить свет, а присоединилась к Рейчел в дальнем конце стола, где она ободряюще взяла мою руку и сжала ее. Я задумалась о том, кто принял решение оставить меня в стороне от этого события, а потом задалась вопросом, выступала ли Рейчел за или против моего участия. Каким бы радушным ни было отношение Рейчел и Патрика ко мне, между ними существовала связь, куда мне не было доступа.

Гадание было подготовлено для Патрика. Он перевернул карты и стал разбираться в значении расклада, проводя пальцем по столу возле каждой из них, делая паузы только для того, чтобы коснуться углов самих карт. По прошествии нескольких минут он собрал их в стопку, следя за тем, чтобы они не терлись друг о друга, и передал мне всю колоду через стол.

Уголком глаза я заметила, как Рейчел проследила за этим жестом. Что-то промелькнуло в ее глазах – как будто она отпрянула, а затем смягчилась, снова придвинувшись ближе.

– Для начала возьмите их в руку, – посоветовал Патрик, – подумайте над вопросом, на который вы хотите получить ответ, а затем выложите три карты в ряд.

Я сделала, как мне было велено, держа глаза закрытыми на протяжении всего процесса. Разумеется, я не тасовала карты, боясь повредить краску и сусальное золото. Я только-только позволила себе надеяться, что они укажут мне облик моего будущего – дней, которые мне предстоит провести в Клойстерсе и за его пределами.

Когда я раскладывала карты, я невольно поражалась их красоте, сразу же влюбившись в их великолепие, в необычность их символики, – и лишь потом всмотрелась в то, что они мне говорят. Передо мной лежали Луна, Повешенный и Двойка Кубков. Я знала, что Луна в прямом положении означает обман или неясность, хитрость. Двойка Кубков, однако, говорила о любви или дружбе, о новых отношениях, о сотрудничестве и притяжении. Повешенный был символом перехода и перемен, а также, по традиции, знаком Иуды – предателя. Вместе они говорили мне о меняющейся обстановке, о новизне и опасности. Но было и нечто большее, что-то колючее на периферии моего зрения, похожее на давнее предупреждение, которое я не могла сформулировать. Энергия, исходящая от карт, заставляла мой пульс участиться, глаза щипало, зрение туманилось, как будто я находилась под водой.

Поскольку Рейчел уже знала символику Таро вдоль и поперек, я начала самостоятельно изучать значения отдельных карт, как когда-то изучала латинские языковые карточки. Я узнала, что масти говорят о различных тенденциях: Кубки – об интуиции, Мечи – о разнообразии направлений, Жезлы – о первобытной энергии. Я узнала, что Старшие Арканы можно толковать по-разному в зависимости от ориентации карты – прямо ли она лежит или перевернута. Но в основном я узнала, что между картами и событиями нет однозначной связи; это было скорее чувство, ощущение, которое они давали.

– Что вы видите? – спросил Патрик, встретившись со мной взглядом. И повторил, на этот раз с нажимом: – Что вы видите, Энн?

В раскладе карт я могла видеть свое будущее, даже отголоски своего недавнего прошлого, но то, что я видела, было личным, предназначенным только для меня, – эти карты были провозвестниками того, что все смещается, начинает меняться, даже если я не могла понять, что именно они мне сулят. Я сопротивлялась желанию сложить их обратно в стопку и сделать вид, что я их вообще не раскладывала.

– Мне это все еще внове, – сказала я, аккуратно откладывая карты в сторону.

– Почему бы тебе не прочитать этот расклад, Рейчел?

– Не могу, – ответила та. – Я не читаю расклады Таро.

– Почему?

– Просто не читаю. Я изучаю сами карты, но гаданием на них не занимаюсь. И не буду.

– Ты никогда не гадала? – спросила я.

Она посмотрела поверх стола, устремив взгляд на Патрика.

– Бывало, что и гадала. В прошлом. Это сложно объяснить. В отличие от Патрика, я не хочу видеть будущее. Я предпочла бы остаться в неведении.

При этих словах Патрик оттолкнулся от стола, и тяжелое деревянное кресло, в котором он сидел, упало назад, ударившись о каменный пол. Он не потрудился поднять его. Вместо этого вышел из библиотеки, оставив нас вдвоем при свете свечей.

Глава 11

Через три дня после того как мне показалось, будто я увидела в картах настоящее и будущее, Лео пригласил меня на концерт в Бронксе.

– Я играю на бас-гитаре, – объяснил он, жуя зубочистку и прислонившись к одной из колонн, опоясывающих клуатр Три. – Ты можешь добраться на метро. Всего одна остановка после стадиона «Янкиз»[22]. Я тебя встречу.

Между нами не было ни непринужденных разговоров, ни каких-либо объяснений того, что произошло в тот день на экологической ярмарке или после нее. Он просто остановил меня и пригласил. Это было не столько предложение, сколько неизбежность. По крайней мере, именно так я к этому отнеслась, хотя даже не знала его номер телефона, да и сейчас Лео его не назвал. Только пообещал встретить меня.

– Хорошо, – сказала я. – Да.

Я знала, что это решение спасет меня от очередного одинокого вечера в моей студии, которая за последнюю пару недель стала выглядеть еще хуже: одежда свалена на кровати, посуда в раковине, бумаги повсюду. Я не считала себя неряхой, но в то утро наступила на кофейную гущу, высыпавшуюся из фильтра, который я выбросила накануне вечером, и даже не потрудилась смахнуть ее с подошв ног. От меня не ускользнуло сходство всего этого с тем домом, который я оставила в Уолла-Уолла, но я решила не анализировать поведение, свойственное в равной степени мне и моей матери, – в стрессовой ситуации пускать все на самотек.

Правда заключалась в том, что я полностью отдала свой кухонный стол книгам, статьям, ноутбуку и колоде карт Таро, которую купила в местном книжном магазине.

Я читала научные статьи о Таро или carte da trionfi, как их называли в эпоху Возрождения. И узнала, что самое раннее сохранившееся упоминание о картах Таро содержится в бухгалтерском отчете семьи д’Эсте из Феррары от 1442 года и что Марциано да Тортона, секретарь и астролог миланского герцога Филиппо Мария Висконти, был одним из первых, кто написал о символизме колоды. Я также выяснила, что, хотя изначально Таро было карточной игрой, к 1527 году в Венеции его признали гадальным средством.

И хотя немногие ученые писали о Таро – историки и искусствоведы редко обращались к этой теме, – все соглашались с тем, что ранняя современность была одержима гаданием и предсказанием будущего. Разумеется, в XV и XVI веках в Италии астрологи встречались на каждом шагу. Марсилио Фичино, астролог влиятельной семьи Медичи, настолько верил в мудрость планет, что при рождении Джованни ди Лоренцо де Медичи даже предсказал, что тот будет Папой Римским. Так и случилось – впоследствии он стал Львом X.

Более того, такие места, как Феррара, где правящая семья была одновременно сказочно богата и одержима темными идеями оккультизма, которые могли бы укрепить их власть, казались идеальным местом для использования карт Таро в качестве гадательного инструмента. Затем появилась сама традиция создания Таро – изображений столь своеобразных, столь не похожих на все другие колоды карт, дошедшие до нас, что трудно было представить, будто их могли использовать для чего-то, не связанного с оккультизмом. И наконец, когда я раскладывала карты, они ощущались в моих руках как нечто живое, наполненное энергией.

После того как согласилась встретиться с Лео, я оставила его в саду и направилась в библиотеку. После того вечера, когда мы гадали на картах при свечах, я неизменно удивлялась тому, что Рейчел сидит за тем же столом, при ярком освещении, в окружении рабочих бумаг и исследовательских материалов, а не в тени. Казалось, она с легкостью перемещается между миром карт и миром рациональных исследований, но мне было все труднее сохранять четкие границы между этими мирами. Когда я присоединилась к Рейчел, мы услышали сквозь толстую дверь кабинета громкий голос Патрика, хотя старый мореный дуб филенок заглушал слова.

– Это из-за Аруны, – проговорила Рейчел, не поднимая глаз от расшифровки записей. – Патрик показал ей карты, и она считает, что они фальшивые. Он надеялся представить их в музее Моргана, но теперь это невозможно. Вместо этого ему придется стать ведущим семинара, и только.

В это было трудно поверить. Я что-то почувствовала в тот вечер, когда держала их в руках, когда разложила их здесь, на этом самом столе. Но разве не так работает магия? Отвлечь публику обстановкой, атмосферой, яркими эффектами, чтобы никто не заметил ловкость рук, фальшь всего этого…

Мы слышали его голос через дверь, гневный и разочарованный рык. Дело обернулось неудачей, а Патрик становился все более нетерпимым к неудачам.

– А ты что думаешь? – спросила я.

Рейчел подняла глаза от своей работы и пожала плечами.

– Они красивые, но какие-то неправильные. Какие-то жесткие. Пергамент обычно гораздо более гибкий. И, действительно, иллюстрации немного грубоваты. Может быть, рисовал ученик?

Я кивнула. Я видела их только дважды: один раз в антикварном магазине Кетча и второй раз в тусклом свете библиотеки. У Рейчел, я полагаю, было больше возможностей их рассмотреть.

– Аруна с тобой согласилась?

– Согласилась. Я, конечно, сказала ему. Но он не хотел слышать это от меня. Думаю, ему придется показать их еще нескольким людям, прежде чем он по-настоящему смирится с этим.

– Мне казалось, что люди не имеют привычки подделывать карты Таро пятнадцатого века.

– В наши времена?.. Мне кажется, это копия семнадцатого века. Не современная подделка. Неудачная попытка воспроизвести то, чем занимались Висконти в Милане. – Рейчел наклонилась через стол и понизила голос до шепота, едва ли не до шипения. – Ты понимаешь, что он ищет, не так ли? Он ищет наиболее точное отображение первоначального замысла. Самую раннюю колоду. По которой будет явно видно, что она оккультистская. Патрик ищет то, о существовании чего мы даже не знаем. Только то, о чем он, – она развела руками, – мечтает.

– Но разве ты не веришь, что мы найдем доказательства ее существования? Когда-нибудь?

– Скорее всего, да. Я бы не занималась этой работой, если б не считала, что это возможно. Но какова вероятность того, что это произойдет при посредничестве Стивена? Тот не продает ничего настолько сто́ящего. Те вещи, которые действительно хороши, он оставляет себе или в конце концов втихую передает в заведения, где политика приобретения не столь строга.

Рейчел была права: карты были жесткими, им не хватало эластичности пергамента, а некоторые иллюстрации выглядели грубовато. Но было что-то особенное в том, как эти карты ощущались на каком-то интуитивном уровне, и я не была готова отмахнуться от этого.

– Я просто полагаю, что Патрик не хотел замечать многие из этих недочетов, потому что колода была почти полной. А полные колоды найти вообще невозможно. Это был бы такой переворот – показать ее в музее Моргана… На самом деле Патрик хочет, чтобы мы завтра забрали у Стивена остатки карт. Полагаю, что несколько придется приобрести в другом месте.

– Конечно, – согласилась я. – Странно, что они ему еще нужны, учитывая мнение Аруны.

Звуки, доносившиеся из кабинета Патрика, прекратились, и в библиотеке снова воцарилась тишина, за исключением шагов и голосов посетителей в коридоре.

– Наверное, сейчас лучше держаться подальше от Патрика, – прошептала Рейчел.

* * *

На платформе станции «125-я улица» было мало места, а в вагоне метро еще меньше. Повсюду были люди, одетые в полосатые футболки и кепки «Янкиз»: молодые семьи, пьяные студенты, японские туристы, парень, нелегально торговавший бейсболками, – море тел, удушливое и разнородное, которое перемещало меня туда-сюда, несмотря на мои попытки устоять на месте. Я протиснулась в вагон перед самым закрытием дверей, прижалась лицом к стеклу, слегка поцарапанная и потрепанная, и была вынуждена выскочить через три остановки, когда все разом вышли у «Янкиз стэйдиум»; до начала матча оставалось пятнадцать минут. После этого в поезде остались только я, мужчина, который необъяснимым образом проспал все это, и молодая мать с младенцем на коленях. То, как город неудержимо колебался между этими двумя крайностями – радостным хаосом и трудовыми буднями, – заставило меня испытать отчаянное желание пережить все это, почувствовать полярность этих двух эмоциональных состояний.

Я встретилась с Лео на следующей станции у выхода из метро. На мне было короткое платье в стиле «бэби-долл» из невостребованных вещей Рейчел, и я втайне порадовалась, когда Лео посмотрел на меня, а затем выразительно смерил взглядом с головы до ног.

– Хорошо выглядишь, – сказал он, оценив мой внешний вид. – Пойдем, поедим перед концертом.

Он не взял меня за руку, но придержал за плечо и пошел вплотную ко мне – так захватчик с пистолетом мог бы вести заложницу. Это был необычный способ передвижения, но мне нравилось, как близко Лео находился ко мне, как интимно это ощущалось.

Это была моя первая поездка в Бронкс, и он предстал передо мной ярким и шумным – автомобильные стереосистемы и музыка, льющаяся из винных погребков, смеющиеся люди на тротуарах… Разные мелодии звучали со всех сторон, и что рождалось из их слияния – какофония или симфония, – я не могла понять. И несмотря на длинные, украшенные зеленью улицы и скромные жилые дома, высотой всего в четыре-пять этажей, этот район казался более плотно застроенным, чем Манхэттен, где над общей панорамой возвышались небоскребы. Если в Клойстерсе Лео иногда бывал раздражительным и часто огрызался, то здесь он казался свободным. Даже походка его стала легкомысленной, более неуклюжей, словно он не полностью контролировал движения своих ног и ритм этих движений.

– Вот здесь я живу, – сказал Лео, указывая на кирпичный многоквартирный дом. – На третьем этаже, вон то угловое окно.

Я чувствовала его дыхание на своей шее. То, как он вторгался в мое личное пространство, всегда немного нервировало меня; Лео занимал слишком много места, как будто это было не мое, а его пространство. И хотя это вторжение должно было раздражать меня, оно только раззадоривало. Мне хотелось высвободить все тщательно спрятанные под замо́к аспекты моей личности и дать им волю.

Мы продолжали идти лицом к уходящему солнцу, пока на тротуар не опустились жаркие оранжевые сумерки. Мы не разговаривали. Я боялась, что любые мои слова могут выдать меня, показать, что я обманщица. Но Лео просто привел меня в бар, быстро миновал темное внутреннее помещение, а потом мы вышли на задний дворик, где были расставлены зонтики, украшенные логотипами пива, и единственный вращающийся вентилятор гонял туда-сюда спертый влажный воздух между импровизированными ограждениями.

Лео плюхнулся на пластиковый стул, затем быстро поднялся на ноги, чтобы вытащить другой стул для меня, но его жест запоздал. Ему удалось лишь протянуть руку и немного отклонить его назад, но я оценила это усилие.

– Извини, – сказал он. – Отвык, давно не было практики.

– Посадил меня в такси, выдвинул мне стул, – отозвалась я. – Я бы не сочла тебя рыцарем.

– В Средние века было принято рыцарствовать, правда? – спросил Лео.

Мы заказали по бокалу пива с потеками конденсата и по тарелке тако. Я была одета слишком нарядно для этого заведения.

– У тебя были неприятности? – спросила я. – В тот день?

– А, ты имеешь в виду офицера Палко? Ему редко удается задержать меня. Технически нужно три штрафа, чтобы получить запрет. Пока что ему удалось выписать мне только два. – Я кивнула, и мы оба молчали, пока наконец Лео не спросил: – Это будет твое первое панк-шоу?

– Да.

На самом деле это был вообще мой первый концерт. Но я не была готова признаться в этом.

– Когда мы будем выступать, ты можешь пройти за кулисы. – Лео протянул мне пачку сигарет, но я отказалась. Он достал сигарету для себя и прикурил. Сернистый запах спички донесся до меня с другого края стола.

– Это то, чем ты хочешь заниматься? – Я сделала глоток пива, шипучего и вкусного, радуясь тому, что можно поговорить о чем-то еще. – Быть музыкантом?

– Ты не считаешь, что работа садовником – это тоже неплохая карьера? – Он откинулся на спинку стула и постучал сигаретой по столу; пепельницы не было.

– Да нет. То есть, если ты хочешь заниматься этой работой.

– А что если я скажу, – произнес Лео, чиркнув спичкой и спалив ее впустую – рефлекс, привычка, – что у меня вообще нет никаких амбиций? Что я просто хочу весь день сажать, подстригать и полоть. Что тогда?

– В каком смысле «что тогда»?

– Тогда всё? Ты бы порвала со мной? – Он прочертил линию в воздухе между нами. – Ты ищешь человека, который все время пытается измениться и стать кем-то еще? Потому что это может утомить.

Я все еще не могла сообразить, когда Лео шутит, а когда говорит серьезно; я подозревала, что зачастую его речь сочетает в себе то и другое.

– Я не знаю, кого ищу, – ответила я через минуту – как для того, чтобы заполнить паузу, так и потому, что это было правдой.

– Позволь мне предостеречь тебя от людей искусства, ну, ты понимаешь. Они могут быть засранцами. Настоящие придурки, психи, знаешь ли. – Он указал пальцем на себя. Пластиковый стул прогибался и вихлял при каждом движении его высокой, худощавой фигуры. Лео постоянно пребывал в движении – то покачивал ногой, то откидывался на спинку стула. Но, несмотря на бешеную энергию, он не терял внимательности: следил за тем, как я ем, за уголками моих глаз, за моими губами.

– Тогда, наверное, хорошо, что ты просто садовник, – сказала я.

– Я знал, что был прав насчет тебя, – отозвался Лео, выпустив тонкую струйку дыма. – А вообще я драматург, если тебе интересно. Я пишу пьесы. А в свободное время играю на бас-гитаре в панк-группе.

– Значит, ты не хочешь быть музыкантом? – Похоже, каждый раз, когда я пыталась точно узнать что-нибудь о Лео, картина менялась. Мне это нравилось, я чувствовала себя потерявшей направление.

– Нет. – Он затянулся сигаретой. – Наверное, тебя это радует, да?

– Я не имею ничего против музыкантов.

– Но скольких из них ты знаешь? Лично?

– Ни одного, – признала я. – Вдобавок ты единственный драматург, которого я знаю.

– Это потому, что нас осталось не так много.

Мы заказали еще по бокалу, и я спросила его, как он пришел в драматургию. Оказалось, Лео выбрал ее в колледже. И почему ему это так нравится – ему по душе структура и темп произведений. Мы поговорили о нашем опыте обучения в вузах: он – в Нью-Йоркском университете, я – в Уитман-колледже. Лео был на пять лет старше меня, и я задумалась, сколько лет мне должно понадобиться, чтобы отказаться от своей мечты и вернуться домой, попробовать что-то другое. Больше пяти, по крайней мере.

– Люди когда-нибудь спрашивали тебя, что ты будешь делать, если у тебя ничего не получится? – спросила я.

Он сделал паузу.

– А что будешь делать ты, если у тебя ничего не получится?

– В каком смысле?

– Музеи, наука. – В том, как он это произнес, растягивая слова, цедя их сквозь зубы, был некий вызов, издевка.

– Ничего и не получилось, – ответила я. – Я была сиротой, которую удочерил Патрик, помнишь?

– Да, – сказал Лео, выдыхая сигаретный дым и изучая бахрому на зонтике над моей головой. – Рейчел всегда говорила мне, что, если ничего не получается, я должен просто превратить все случившееся в пьесу.

– А почему бы и нет?

– Потому что я считаю, работать нужно честно.

– Значит, Рейчел знает, что ты драматург, – уточнила я, потягивая пиво. Я хотела казаться беспечной, но не могла не задаться вопросом о том, сколько раз они беседовали, бывали ли в этом баре раньше, и почему она не сказала мне.

Лео кивнул.

– Она видела, как ты играешь?

– Мы что, собираемся говорить о Рейчел весь вечер? С тем же успехом я мог бы просто пригласить ее.

Это было обидно, и он это понимал, потому что через секунду потянулся через стол за моей рукой, и хотя я попыталась отдернуть ее и положить обратно на колени, удержал ее; его длинные пальцы обхватили мое запястье, с той же настойчивостью, которую он проявлял во всем. Немного слишком сильной, но вызывающей уважение своей искренностью.

– Вы были вместе?

Не знаю, почему я задала этот вопрос, но я его задала. Я задала его, потому что мне нужно было знать.

– Нет, – сказал Лео, убирая волосы за ухо. – Она не в моем вкусе. К тому же, насколько я знаю – насколько все знают, – между ней и Патриком уже давно что-то есть.

Я не хотела продолжать данную тему; в конце концов, это был ответ, который я желала получить.

– А я в твоем вкусе? – спросила я, ободренная выпитыми двумя бутылками пива и тем, что Лео все еще держал мое запястье, водя большим пальцем по моей коже, по голубоватым венам.

Он не ответил, но наклонился через стол и поцеловал меня. Не нежно, не так, как это бывает в первый раз, а сильно и крепко, запустив руку в мои волосы. И это было то, перед чем я не могла устоять в Лео: острота, неправильность, хаос, его бессовестное стремление делать все по-своему. Не просто иначе, чем все вокруг, а иначе, нежели то, с чем мне приходилось сталкиваться прежде: робкие ухаживания парней, цепкие руки в машине, безответные сообщения. Казалось, что влечение Лео ко мне было открытым и жадным, как будто оно могло поглотить и стол, и бар, и всю мою жизнь. Я хотела этого.

В тот вечер я наблюдала за его игрой из кулис сцены. Звук был настолько громким, что трансформировался в шум – грохот и боль. В толпе бешено сталкивались тела тех, кто пришел на концерт, но я почти не обращала внимания на то, что происходит в темноте зала, зациклившись на том, как волосы Лео падают ему на глаза, как струйка пота медленно стекает по его груди. И несмотря на все, что произошло за это лето, за минувший год, за ужасные месяцы после смерти моего отца, в тот момент я не думала ни о чем из этого. Я думала только о Лео. О его высоком росте и его грубоватости. Об энергии толпы и о том, как мое тело двигалось само по себе, независимо от меня, в такт музыке.

После этого мы пошли в тесную квартирку гитариста, где горела тускло-желтая лампочка, а воздух был пропитан дымом. У него был балкон с видом на воду и миниатюрная подружка Мия с роскошными вьющимися волосами, которые, по ее словам, она не расчесывала шесть лет. Я поверила в это. Когда я вышла на балкон, чтобы избежать людской давки, затхлого запаха сигарет и спиртного, Лео присоединился ко мне, прижавшись ко мне всем телом.

– Тебе понравилось, верно? Концерт, я имею в виду.

Я хмыкнула в знак согласия.

– Я знал, что понравится. В тебе есть что-то немного панковское, Энн. Хотя я даже не уверен, что ты сама это знаешь. Но мне это нравится. Это напоминает мне меня самого.

Я прильнула к нему всем телом, пока его щека не коснулась моего затылка, и он прошептал:

– У меня есть кое-что для тебя.

– Что же? – спросила я, поворачиваясь к нему. Наши тела были так близко, что мне пришлось задрать голову, чтобы увидеть, что Лео держит надо мной: потрепанную колоду карт.

– Таро Мии, – пояснил он. – Вот, тяни карту.

Я нахмурилась.

– Это делается не так.

Но он протянул мне колоду; верхняя карта уже была частично вытянута. Я выхватила ее у него и прижала к груди.

– Что там? – спросил Лео, на его губах играла улыбка.

Я опустила глаза и отстранила карту от своей груди, она стала влажной от пота после всего лишь секундного прикосновения к моей коже. Влюбленные. Когда я подняла глаза на Лео, он смеялся. Наклонившись, прошептал мне на ухо:

– Мне нравится предсказывать твою судьбу.

Я проснулась на следующее утро в Бронксе и обнаружила на прикроватной тумбочке бумажный стаканчик с кофе и бублик. Квартиру Лео делил с барабанщиком, который на самом деле был начинающим художником-медиумом из Брауна. Когда я выглянула из спальни Лео, барабанщик уже ушел на весь день, а Лео склонился над кухонным столом и что-то чиркал карандашом. На кухне тут и там была разбросана одежда, кусочки травы и липкие пятна смолы, а на журнальном столике лежал потрепанный сборник пьес Сэма Шепарда[23], несколько вырванных листов из эссе Дэвида Мамета[24] и россыпь афиш с нацарапанными на обложках датами.

– Спасибо за кофе, – сказала я.

– Полный сервис. – Лео даже не поднял глаз.

– Мне было приятно…

– Поужинаем в конце недели? – спросил он, продолжая писать.

– У меня нет твоего номера. – Я стояла, ища свой мобильный телефон или клочок бумаги, а Лео так и строчил что-то на листе. Наконец он указал на другой конец квартиры.

– Принеси мне ручку. Я тебе напишу.

Я прошла в угол, где на книжной полке была небрежно свалена коллекция чернильных ручек и блокнотов. Я искала среди них хоть одну, относительно нормальную, когда увидела их – пару игральных костей. Не просто кубиков, а астрагалов, как у Патрика в его библиотеке. Я поборола желание взять их в руки и спросить Лео, откуда они взялись, были ли они копией или подлинными, и вернулась с ручкой.

– Дай руку, – сказал Лео, и я послушно протянула ее, наслаждаясь тем, как он выводит номер на моей коже, на самой мягкой части руки. – Вот так, – заключил Лео, глядя на меня снизу вверх. – Теперь он у тебя есть.

Глава 12

Даже после того как чернильные следы стерлись, я чувствовала, как эти цифры щекочут мою кожу. Но оживленный сезонный ритм в Клойстерсе отвлекал меня, и каждый день я обнаруживала себя в окружении детей из лагерей, иностранных туристов и коренных ньюйоркцев, ищущих спасения от полуденного солнца. Плотный поток людей двигался по галереям, непрерывный и шумный, вливая оживление и тепло в готическое здание; их было так много, что температурные датчики начинали попискивать, а сама система охлаждения – стонать. Дети пристраивались на больших металлических решетках, вмонтированных в пол, наслаждаясь необычным ощущением прохладного воздуха, пробегающего по ногам. Звук шагов, эхом отдающийся в стенах, слышался все время, пока посетители переходили от украшенных драгоценностями ковчегов к фрескам со львами и драконами и далее к картинам со святыми мучениками.

Солнце медленно уползало за горизонт, а жара, похоже, не собиралась покидать нас, и все это начало надоедать Патрику. Его добродушная улыбка куда-то пропала, щеки сделались впалыми, ранее безупречно отглаженные рубашки теперь стали мятыми. Когда он говорил с Рейчел и со мной, в его вопросах чувствовалась напряженность, спешка, которая возникла уже давно, но теперь достигла лихорадочного пика вместе с толпами посетителей. Если раньше Патрик ставил нас с Рейчел работать над одним и тем же материалом, то теперь, как я заметила, он разделил нас. Он поровну распределял архивные ресурсы между нами, а затем, к нашей вящей обиде, постоянно проверял нашу работу, обращаясь с нами как со школьницами, а не как с опытными исследовательницами. Можно подумать, отсутствие информации в архиве было нашей виной, как будто мы действительно нашли что-то, но скрывали от него это.

Я полагаю, именно по этой причине Патрик решил в тот день съездить в антикварную лавку Кетча вместе со мной и оставить Рейчел в библиотеке, заваленную книгами и переводами.

– Мне нужно закончить это до симпозиума в музее Моргана, – сказал он Рейчел, дожидаясь, пока я соберу свои вещи. Я осознавала, что это было наказание, но не была уверена, для кого именно.

Однако в такси, когда Клойстерс остался позади, он вновь предстал передо мной тем Патриком, которого я знала в начале лета, и пожелал продемонстрировать мне, до какой степени я погрузилась в тайны карт.

– Рейчел, – сказал Патрик, – отлично работает. Поистине превосходно. Но она не всегда верит. Не настолько глубоко, как я. И не настолько глубоко, как ты, – мне так кажется. Этому нельзя научить, это инстинкт.

Я хотела возразить, сказать, что Рейчел тоже разделяет эту веру. Или что он ошибся и я все еще не верю. Но вспомнила ночь, когда мы с Лео стояли на балконе и я прижимала к груди карту «Влюбленные», вспомнила расклад в библиотеке Клойстерса, предупредивший меня о переменах, о переходе, возможно, о предательстве. Я посмотрела на Патрика поверх сиденья такси, но он смотрел в окно, положив руку на край рамы; кончики его пальцев побелели от напряжения. Я знала: Патрик все еще надеется, что эта колода может стать тем знаком, который он так долго искал.

– Ты ведь видела это, Энн? – спросил Патрик, повернувшись ко мне лицом. – В раскладе карт в тот вечер. Ты тоже заметила что-то необычное. Я увидел это по твоей реакции, понимаешь?

То, как он всматривался в мое лицо, отчаянно и напряженно, вызвало у меня желание убедить его, что это были просто карты, просто шутка. Но Патрик был прав. Я чувствовала это. И оно преследовало меня, как призрак чего-то, что я не могла объяснить, – чего-то, выходящего за рамки исследований и цитат.

– Да, – ответила я. – Мне кажется, в этом что-то было. – А затем быстро добавила: – Но, Патрик, вы должны помнить, что я могу ошибаться. Эти карты… они для меня всё еще в новинку.

– Конечно. Но разве это не делает ситуацию еще более наглядной? Разве это не доказательство того, что ты – человек, не имеющий опыта, – тоже способна это почувствовать?

– Иногда, – мягко заметила я, – мы не можем доверять тому, что чувствуем. Интуиция, ощущения – они не являются доказательством.

Я не стала уточнять, что именно меня беспокоило – а именно тот факт, что в стенах Клойстерса мне становилось все труднее различать реальное и воображаемое. Иногда под готическими арками, среди погребальных скульптур мне чудилось, будто глаза статуй следят за мной, будто золото и блеск заволакивают зрение и размывают его, будто на мгновение само мое тело растворяется в пространстве и становится чувством, ощущением, интуицией.

Я знала, откуда взялся этот инстинкт, эта уверенность в том, что необычное имеет смысл. Он зародился за моим кухонным столом в Вашингтоне, среди обрывков бумаги и кусочков языка, среди блокнотов, которые мы с отцом часто заполняли вместе, хотя иногда он работал один. Именно этот инстинкт привел меня сюда, руководил мной во всем, что я делала. Всегда. Я начала осознавать это, когда умер отец, но часть моей веры ушла вместе с ним. Только сейчас она начала возвращаться. Патрик не ошибался, говоря, что моя вера сильнее, чем у Рейчел. Потому что, возможно, человеку нужно немного волшебства, чтобы сделать трудное детство более сносным.

В магазине «Редкие книги и антиквариат Кетча» все осталось так же, как и в прошлый раз. Хотя мне показалось, что старинных бутылок и книг стало больше, что они приумножились в числе за прошедшее время, как будто совокуплялись в темноте.

Несмотря на то, что в ворота нас пропустили, Стивена в главной комнате не оказалось. Патрик позвонил в колокольчик на рабочем столе, и эхо этого звонка донеслось до меня из комнаты наверху.

Я вытащила с полки первое издание Эмиля Золя и села на один из свободных стульев, чтобы подождать; книгу я раскрыла на странице с первыми строками на французском языке. Патрик разглядывал полки, ожидая Стивена, потом подошел туда, где сидела я, положил руку на спинку моего стула и наклонился надо мной.

– А-а, – понимающе протянул он, глядя на том, лежащий у меня на коленях. – «Если вы скроете правду и зароете ее в землю, она непременно вырастет». Золя.

Я подняла на него глаза и на мгновение почувствовала себя совсем юной. Как будто я смотрю на отца, который склонился над моим переводом, проверяя, правильно ли я определила падежи. Этот образ был настолько пугающим, что мне захотелось закрыть книгу, встать, отстраниться от Патрика. В магазине Стивена это было безумно трудно.

– Знаешь, – произнес он и повернулся кругом, чтобы осмотреть все – редкие книги, украшения, картины. – Мы найдем это. В конце концов, мы найдем это. Колоду, документ. Истину. То, что откроет нам ее. Мы найдем ее.

В его голосе прозвучало нечто странное – настойчивая нотка, которая противоречила факту, известному каждому исследователю: этой вещи может больше не существовать. Такова реальность архивов – они всегда неполны, несмотря на свою обширность, и состоят, как правило, из разрозненных фрагментов.

– Ты всегда в это верил, – заметил Стивен из другого конца комнаты. Он вошел через заднюю дверь и теперь перебирал бумаги на своем столе, пока не наткнулся на толстый конверт, который передал Патрику, а тот рассеянно протянул его мне.

– У меня есть еще несколько вещей, которые ты, возможно, захочешь посмотреть, – сказал Стивен Патрику, кивнув в сторону двери. Когда я направилась следом, Патрик поднял руку.

– Мы ненадолго.

Я вернулась на свое место среди антиквариата, конверт лежал у меня на коленях, и в моем воображении образ Патрика, стоящего надо мной, сливался с образом моего отца. Спустя несколько минут стало ясно, что Стивен с Патриком задержатся, и, желая отвлечься, я встала и начала перебирать предметы, угадывая их возраст и стоимость, прежде чем сверяться с бирками. Я делала это до тех пор, пока мне не показалось, что единственной вещью в магазине, которую я не осмотрела, остался конверт, переданный мне Патриком. Я подняла его и в тусклом свете пристальнее всмотрелась в клапан. Он оказался загнут, но не заклеен, и я смогла легко просунуть под него палец и вытряхнуть содержимое конверта на ладонь. Там оказались три карты: два Младших Аркана и карта из Старших Арканов – «Папесса».

Я положила обратно оба Младших Аркана и перевернула карту «Папесса», чтобы рассмотреть ее рубашку. На ней были изображены не просто звезды на фоне голубого неба – тонкие золотые линии соединяли их в созвездия. Здесь были Скорпион и Весы, Плеяды и Рак, а также мерцающие крупинки сусального золота, подвешенные над наброском Земли – мира, такого же черного и непроглядного, как ночь. Я посмотрела на карту, лежащую у меня в руке, и почувствовала, насколько она твердая.

Я инстинктивно согнула ее, просто на пробу, чтобы ощутить то, о чем говорили мы с Рейчел – странную жесткость карт, – и когда сделала это, то увидела, что один из краев отошел. В правом верхнем углу от нежно-синей с золотом основы карты отстал кусочек бумаги. И там, под ним, я увидела нечто необычное – прядь волос, развевающуюся на фоне бледно-голубого и розового пейзажа. Я осторожно ввела ноготь в щель и наблюдала, как твердая карта Папессы полностью отслаивается, открывая другую карту – Охотницы, Дианы. Ее можно было узнать по луку, который она держала в одной руке, и лунной диадеме на голове. Напротив нее из пруда пил олень. Над ней младенцы-амурчики держали связку стрел, а в небе висело созвездие Рака – астрологический знак, связанный с Луной.

Фальшивая лицевая сторона, как я заметила, держалась на месте благодаря слою разведенной водой муки́ – по сути, высохшему клейстеру, – который отслаивался, когда я осторожно проводила по нему подушечкой пальца. Открытая мною карта была поэтичной и выразительной в своем исполнении. Цвета ее были бледными, но насыщенными, образы – разнообразными и загадочными. Но слово trixcaccia, начертанное на карте, я не смогла понять. Не из-за шрифта, а из-за языка. Он был почти узнаваемым: возможно, неаполитанско-латинский гибрид, в котором чувствовалась что-то знакомое.

Карта, которую я держала в руке, несла в себе то сверхъестественное качество, которое присуще некоторым произведениям искусства: способность притягивать к себе, поглощать. Впервые я столкнулась с чем-то подобным при виде одной репродукции. Точная копия фрески Боттичелли «Грации», которая хранится в Лувре, была детально скопирована для выставки в Сиэтле. Я могла бы целый день рассматривать эту фреску, ее изящные фигуры и размытые цвета. От карты в моей руке исходило то же самое ощущение – как будто я падаю в нее, в омут красоты.

Звук шагов наверху вернул меня в реальность, и я быстро попыталась приклеить фальшивую лицевую сторону к карте, которую обнаружила под ней. Я не решилась снова смачивать мучной слой, опасаясь повредить краску, но по-другому соединить их было невозможно. В оставшиеся мгновения мне и в голову не пришло вернуть карту в конверт или поделиться своим открытием с Патриком. Вместо этого я схватила свою сумку и вытряхнула из бумажника всё – карточки, монеты, купюры, всё, что могло бы поцарапать поверхность карты, – а затем спрятала ее внутрь и застегнула «молнию».

Как только я поставила сумку на пол и снова открыла томик Золя, который читала до этого, на сей раз на случайной странице, дверь в конце комнаты открылась и вошли Патрик и Стивен, продолжая беседовать.

– Ты дашь мне знать, если найдешь что-нибудь еще? – спросил Патрик.

– Конечно, конечно, – ответил Стивен. – Ты будешь первым, кому я позвоню.

Я увидела, как Патрик протянул ему толстый конверт, а Стивен передал ему листок бумаги.

– Не храни это, – сказал он. – Лучше не держать чеки под рукой, если у кого-то возникнут вопросы. Но я понимаю, что сейчас тебе может что-нибудь понадобиться.

Патрик кивнул, вернулся к тому месту, где сидела я, передал мне квитанцию и потянулся за конвертом с картами.

Я посмотрела на чек и прочитала: три карты Таро. Я сунула его в сумочку, гадая, сколько времени у меня осталось до того, как Патрик поймет, что в конверте их только две.

Весь оставшийся день я боялась, что Патрик заметит отсутствие карты. Сидя в библиотеке, я безуспешно пыталась отогнать страх: а вдруг он выйдет и спросит, где она, эта карта, это открытие? Я не могла сосредоточиться, и даже когда вышла в сад и попыталась заставить себя отдышаться, запах лаванды и прикосновение травы к моей руке не могли меня успокоить.

Рейчел присоединилась ко мне на краю клуатра Боннефон.

– Что произошло в городе? – спросила она, доставая сигарету и прикуривая, ее движения были быстрыми и резкими.

– Ничего, – ответила я. – Мы купили еще несколько карт.

– И это всё?

– Это всё.

Я не была готова рассказать Рейчел – рассказать кому-либо вообще – о том, что я обнаружила, но почувствовала в ее вопросе какую-то настоятельность, которая заставила меня напрячься, так, что на лице у меня проступил румянец.

– Хорошо. – Рейчел сделала паузу, чтобы выдохнуть струю дыма. – Потому что он там разговаривает по телефону и, похоже, он в ярости.

Что я могла ответить? Что та вещь, из-за которой Патрик так взбешен, находится всего в нескольких футах от его кабинета, надежно спрятанная в моей сумке? Нет. И поэтому, не желая раскрывать свой секрет, я произнесла то, что мы с Рейчел оставляли невысказанным между собой, хотя обе заметили это уже давно:

– Он так нервничает, так отчаянно хочет, чтобы все получилось, чтобы что-то было готово для симпозиума в музее Моргана. Как ты думаешь, может быть, до него начинает доходить? Тот факт, что мы так мало нашли? Тот факт, что у нас, похоже, ничего нет?

Рейчел посмотрела на меня краем глаза, всего лишь мельком, и кивнула.

– Что ты думаешь о том, чтобы выбраться отсюда на выходные? – спросила она. – Мне кажется, нам следует поехать вместе.

Я хотела провести выходные наедине с картой. Может быть, поужинать с Лео. Но она продолжила:

– Симпозиум в Моргане начинается в понедельник. Если мы уедем сегодня, у нас будет почти три дня. Ты можешь подхватиться прямо сегодня?

– Куда ты собираешься поехать? – спросила я.

– На Лонг-Лейк, – сказала Рейчел. – В лагерь.

Я никогда не слышала, чтобы термин «лагерь» использовался для описания чего-то иного, кроме мест, где дети обучались основным навыкам стрельбы из лука и проводили спокойные послеобеденные часы за изготовлением браслетов дружбы, но была уверена, что Рейчел имела в виду что-то совсем другое.

– Ага, – отозвалась я. – А Патрик?

– Я скажу ему. Пойду и скажу ему прямо сейчас. Просто собери кое-какие вещи на выходные, и встретимся у моего дома. Я скину тебе адрес.

– Прямо сейчас?

– Если только ты не хочешь остаться и посмотреть, чем все это закончится.

Она была права. Я достала свой телефон и написала Лео сообщение: «Давай в другой раз», – хотя он так и не подтвердил свое приглашение. Некоторое время я наблюдала, как на моем экране прыгают три серые точки, но не стала дожидаться его ответа. Мне нужно было оказаться подальше от Патрика. Если карта была спасательным плотом, я знала, что на нем не хватит места для всех троих.

* * *

Я предполагала, что мы проделаем весь путь до Адирондака на машине, и это показывало, как мало я знала о богатстве Рейчел. Когда я встретилась с ней у ее дома, нас уже ждал автомобиль. Швейцар вынес следом за ней аккуратную кожаную сумку кремового цвета и торжественно положил ее в багажник, рядом с моим рюкзаком, в который я запихнула два романа в мягких обложках и ноутбук. Хотя я ни за что не призналась бы в этом, это был первый раз после начальной школы, когда я отправилась в путешествие с подругой.

Нас высадили на вертолетной площадке у Вестсайдского шоссе, где очередной носильщик забрал наш багаж и погрузил его, прежде чем лопасти вертолета начали ритмично вращаться. Я предполагала, что мы пролетим на нем весь штат, но когда я сказала об этом Рейчел, она рассмеялась и произнесла в гарнитуру:

– У него не такой большой радиус полета.

Когда пилот повернулся и улыбнулся мне, я изо всех сил постаралась, чтобы смущенный румянец не перетек с моих щек на шею и грудь.

После приземления в гидропланном центре на Лонг-Айленде мы сели в желтый самолет с двумя большими понтонами и относительно скромными крыльями. Два маленьких пропеллера должны были обеспечить нам движение на всем пути к Лонг-Лейк; солнце тем временем уходило за горизонт. Рейчел ловко перебралась на заднее сиденье и уже пристегивала ремень безопасности, когда я неуверенно шагнула на борт. Пилот вручил мне пару наушников и поднял большой палец вверх. Это был самый маленький самолет, на котором я когда-либо летала. Как только я надела наушники, услышала, как пилот сообщил Рейчел:

– Наше время в полете составит приблизительно два часа пятнадцать минут.

Всего через несколько минут мы были в воздухе; постепенно небоскребы Манхэттена скрылись в дымке позади нас.

Пока мы летели, пилот время от времени называл ориентиры – широкий, полноводный Гудзон, горы Катскиллс, ипподром в Саратоге, озеро Джордж, где дважды проводились зимние Олимпийские игры, – пока на канале связи не наступила тишина и пилот не посадил самолет на темную полосу земли, которая оказалась вовсе не землей, а черной гладью озера Лонг-Лейк. Во время полета я представляла себе, как может выглядеть лагерь Рейчел, но была плохо готова к действительности.

Пилот провел гидроплан по воде на некоторое расстояние, и вот впереди показался дом. Причал, освещенный яркими белыми огнями, вдавался в озеро; это были единственные огни на многие мили. Мужчина на причале сигналил пилоту зеленым светящимся жезлом, пока плавучий самолет окончательно не встал у пристани; дверца открылась, и мы высадились. Рейчел обняла мужчину, и хотя я видела, как шевелятся ее губы, я не могла расслышать, что она говорит.

Пилот гидроплана коснулся моей руки и жестом попросил снять наушники. Когда я это сделала, звуки окружающего мира вернулись ко мне, и я с удивлением отметила, что мои руки покрылись мурашками, когда я почувствовала прохладу окружающего воздуха. С тех пор как я переехала в Нью-Йорк, мне еще не приходилось сталкиваться с по-настоящему холодной летней ночью. Обычно я спала без одеяла, мой оконный кондиционер вечно не работал.

Когда наши сумки разгрузили, я посмотрела в сторону дома. Две дымовые трубы с зубчатыми верхушками, черные на фоне темного неба, возвышались по обе стороны здания. Внутри горел свет, и я могла различить изгибы веранды, которая опоясывала все строение, изящество отделки; то тут, то там в окнах виднелись люстры. Я не могла понять, почему это называется лагерем; это была усадьба с комплексом соответствующих хозяйственных построек и эллингом[25]. Все настолько явно историческое, что свет, проникающий через стеклянные оконные панели, был приглушенным и размытым. Мы сошли с причала и поднялись по покатой лужайке, а когда подошли ближе, на стенах и над каминами дома стали видны чучела оленей; повсюду были ветвистые рога.

Когда Рейчел ступила на крыльцо, ведущее к входной двери, раздался протяжный скрип, и даже при слабом освещении я разглядела толщину и ширину досок, из которых был построен дом. Рейчел не стала задерживаться у входной двери, а прошла в гостиную, обшитую от пола до потолка сосновыми панелями, которые были покрыты прозрачным лаком. Маленькие, узкие деревянные планки были отполированы до такого блеска, что находиться в комнате было все равно что находиться внутри дерева – здесь даже пахло сосновой смолой и дымом костра.

Повсюду висели полки, заваленные книгами – «Война в семействе Тейтов» и «Долина кукол» в потрепанных мягких обложках, романы Зейна Грея[26] в тканевых переплетах; еще там лежали старые коробки с шашками и настольными играми, углы которых были истерты от использования. Диваны были немного продавлены посередине, и на каждом были сложены толстые кашемировые пледы. Все казалось обыденным, но обыденным в самой изысканной манере обеспеченного класса.

– Рейчел? – донесся женский голос из помещения, которое оказалось кухней.

Если остальная часть дома была явственно исторической, то кухня отличалась радикальной современностью. Кухонный остров и десятиконфорочная плита занимали центральное место. В вазах на обеденном столе и на подоконнике стояли пионы в разных стадиях цветения, миски были переполнены бананами и луковицами, а в воздухе витал восхитительный запах лимона и персиков.

Пожилая дородная женщина с седеющими волосами обняла Рейчел.

– Полет прошел нормально?

Рейчел кивнула и опустилась на табурет у стойки.

– И Джек взял ваши сумки?

– Угу.

– Я Энн, – представилась я, протягивая руку, но женщина отвела ее в сторону и заключила меня в объятия.

– Я так рада, что вы приехали! Раньше дом все лето был полон народу, но сейчас это происходит все реже. – Она посмотрела на Рейчел и похлопала ее по руке. – Мне так жаль, милая…

Но Рейчел отмахнулась от нее.

– Маргарет, с тех пор как дом был таким, прошло много времени.

– Некоторые вещи не делаются легче со временем.

Мы некоторое время сидели молча, прежде чем Маргарет сказала:

– Ну, я оставила для вас кое-что в холодильнике. Но полагаю, что вы можете сами себя обслужить. Если захотите, мы можем купить еще что-нибудь на рынке, но Джек поедет в город только завтра днем.

– Спасибо, Маргарет. Вряд ли нам будет нужно что-то еще.

– Тогда я ухожу на ночь. – Она сбросила фартук и обошла вокруг острова, чтобы еще раз обнять Рейчел и заботливо положить руку мне на плечо. – Ты знаешь, где нас искать, если что.

Когда она ушла, я проговорила:

– Я думала, это твоя мама.

Рейчел покачала головой.

– Маргарет – наша домработница. Работает здесь столько, сколько я себя помню. Пойдем, – сказала она, вставая с табурета. – Я хочу показать тебе твою комнату.

Рейчел провела меня через фойе и по дугообразной лестнице с тяжелыми сосновыми перилами на второй этаж. Потолок в коридоре был изогнут и сделан из той же сосновой древесины, которая украшала остальную часть дома; он вздымался над головой, как волна. Рейчел проводила меня до третьей двери слева и открыла ее.

– Здесь нет никого, кроме нас. В западной части дома тоже есть лестница и крыло с комнатами, но они используются, только когда в доме проходят большие вечеринки или у нас много гостей.

Я запоминала каждую деталь: как сосновые панели прилегают друг к другу, как начищены латунные детали выключателей, то, что в каждой комнате и в большинстве коридоров стоят свежие цветы. Я никогда не видела такой гостеприимной обстановки, как в доме Рейчел на Лонг-Лейк – ни в отеле, ни в чьем-либо доме, – и меня поразило, как непринужденно Рейчел передвигалась по зданию, которое я буквально впитывала взглядом.

Рейчел остановилась посреди комнаты с кроватью под балдахином, с кирпичным камином, множеством окон и стеклянной дверью, выходящей на террасу второго этажа. Снаружи дома было совершенно темно, только низко висевшая луна освещала озеро.

– Здесь тихо. Не то что в Хэмптоне или на Лонг-Айленде, – сказала она. – Очень тихо. И темно. Уединенно. И здесь никто не задает вопросов о том, кто твои родители или где твой дом. Этот дом принадлежал моим прапрабабушке и прапрадедушке по материнской линии. В те времена, когда никто не хотел ехать в Хэмптон, все приезжали сюда. Они построили его в тысяча девятьсот третьем году. Мой дедушка любил кататься на маленьких яхтах по озеру. Каждый год здесь проводилась регата. Она названа в его честь: «Летняя регата Хеннинга».

Когда мы приехали, я видела маленькие суденышки, стоящие в эллинге в конце причала; их белые корпуса сверкали в лунном свете.

– И поскольку моя мама очень любила это место, на лето мы всегда приезжали сюда, и никуда больше.

Хотя ее слова звучали как-то одиноко, я была признательна за это одиночество, за то расстояние, которое Рейчел положила между нами и городом. На кровати лежали мои сумки. А в них – карта, проделавшая долгий путь из центра Нью-Йорка в северную часть штата менее чем за пять часов.

В гидропланном центре я заметила, что Рейчел отключила звук на своем телефоне. Когда она достала его, в верхней части экрана мелькнуло имя Патрика. И в тот момент я была благодарна Рейчел за то, что она встала между нами, за то, что смягчила растущее трение между Патриком и мной. Мне вдруг показалось, что день был невероятно долгим, и я с тоской посмотрела на кровать – на аккуратно сложенные одеяла и пуховые подушки.

– Я буду в соседней комнате, – сказала Рейчел, увидев на моем лице усталость – такую же, как та, что отражалась в ее чертах.

После того как она закрыла дверь, я какое-то время сидела на кровати и смотрела в темноту Лонг-Лейка. Большой дом был безмолвен, если не считать скрипа дерева, сжимавшегося, отдавая дневное тепло.

Глава 13

За все время, что мы с Рейчел провели вместе, мы никогда не оставались наедине – у нас не было свободного времени. Каждое мгновение мы проводили за работой. Никогда не ходили ужинать или обедать, как это делают подруги, а только брали несколько капучино, пиво, угоняли парусную лодку. Но все эти моменты, как оказалось, привели к дружбе.

И вот на следующее утро мы сидели на кухне за стойкой и пили черный кофе, подобрав под себя босые ноги.

– В тысяча девятьсот двадцатых годах государственный секретарь прилетал сюда из Олбани на летние выходные. А некоторое время мои родители сдавали этот дом директору Музея современного искусства на Четвертое июля. Я думаю, что Дороти Паркер[27], возможно, останавливалась здесь однажды, потому что я нашла экземпляр книги Нэнси Митфорд[28] «Любовь в холодном климате» с ее подписью. В любом случае, я считаю, что она приезжала сюда, – сказала Рейчел, сделав глоток кофе, – на выходные или что-то в этом роде, и, должно быть, оставила эту книгу.

Мысль о том, что дом когда-то был наполнен весельем и смехом, вызвала у меня нечто вроде ностальгии, и я задалась вопросом, какие странные игры велись в тени Адирондакских гор. Не считая нашего разговора и мягкого плеска озерной воды о берег, доносившегося из окон, на кухне царила тишина. Легко было представить картины прошлого: музыка и люди на веранде прохладной летней ночью, мелодия теряется в кронах деревьев…

– Ты часто приглашала сюда подруг? – спросила я, представляя себе компанию девушек, столпившихся вокруг стойки, за которой мы сидели, и бекон, потрескивающий на плите.

Рейчел покачала головой.

– Ты первая. У меня было мало подруг.

По крайней мере, в этом мы с Рейчел были похожи.

– А Патрик…

Я не успела договорить, как Рейчел встала и подошла к холодильнику, открыв его.

– Хочешь позавтракать? – спросила она, меняя тему.

– Вообще-то я не очень голодна.

– Я тоже. На пляж?

Я не рассмотрела пляж накануне вечером, когда мы приземлились в темноте, но мне очень хотелось поваляться на солнце с книгой в руках.

– Пляж – это здорово.

И вот мы вдвоем переоделись в купальники и понесли полотенца, книги и зонтики, неловко зажатые под мышками, вниз, на песчаную полосу, огибавшую лужайку при доме. Над тем берегом озера по небу плыли белые облака. Мы дремали, читали и отдыхали, пока Рейчел не перевернулась на спину и не озвучила вслух то, что не давало мне покоя после ужина в доме Патрика:

– Патрик уже внушил тебе веру в гадание? – Она лежала рядом со мной, подперев голову рукой; на ее щеке осталось немного песка.

Мне не хотелось откладывать книгу, которую я держала между лицом и солнцем почти целый час, радуясь возможности отвлечься. Я не была готова принять то, что ожидало меня в Клойстерсе, и даже то, что ожидало меня в моей комнате.

– Хотела бы я сказать «нет», – ответила я, позволив намеку проскользнуть между нами.

– Моей матери однажды предсказали судьбу, – поведала Рейчел. – Она пошла в одно место в нижнем Лексе, где ей погадали на чайных листьях. Женщина, которая занималась гаданием, посмотрела на листья и сказала, что не расскажет ничего. Мол, все, что там начертано, слишком мрачно и печально. Мама всегда утверждала, будто посмеялась над этим, но мне кажется, этот страх так и остался с ней.

– Я не знаю, что будет с моей жизнью, – сказала я, – и это я ее проживаю.

– Я думаю, что если предсказание вообще реально, то у женщин оно получается лучше, чем у мужчин, – произнесла Рейчел, глядя на озеро. – И не потому что женщины по своей природе более прозорливы – мы слишком зациклены на идее женской интуиции. Нет. Это потому, что женщины лучше мужчин видят новые схемы. Возьмем, к примеру, ткани. На протяжении веков женщины были ткачихами. И эти женщины умели подмечать узоры и сплетать нити, создавая прекрасные вещи. Все, что мы делаем, – это сплетаем жизнь. Пытаемся увидеть, куда приведут нас разные нити.

Я подумала о Мойрах, греческих богинях-прядильщицах, которые, как говорят, определяют нашу судьбу при рождении. Клото пряла нити нашей жизни, а Лахезис сматывала эти нити на веретено. Атропос, срезающая нить, решала, когда она закончится. Считалось, что все три определяют судьбу ребенка в течение первых нескольких дней после его рождения.

– Ты знаешь, что мои родители умерли здесь? – спросила Рейчел, не отрывая взгляда от того места, где ветер вздымал на поверхности озера пологие волны.

– Нет, – сказала я.

Но одиночество и сиротство Рейчел не стали для меня неожиданностью. Было в ней что-то такое – какая-то самодостаточность, иногда усталость, – что делало ее откровение вполне понятным.

– Я часто думаю, знала ли об этом та гадалка по чаю. Я пыталась найти ее после этого, но не смогла. Мне гадали на чайных листьях десятки женщин в нижнем Лексе. Никто из них никогда не видел мою мать. На каждую встречу я носила с собой ее фотографию. А теперь вообще не ношу с собой никаких фотографий.

– Как давно это случилось? – Я знала, что в такой ситуации не бывает подходящих вопросов.

– Три года назад.

– Мне очень жаль. – Это было глубоко неуместное заявление. – Мой отец умер в прошлом году.

Рейчел села и посмотрела на меня.

– Значит, ты понимаешь, – произнесла она.

Я кивнула. Облака висели низко в небе, целуя вершины Адирондакских гор вдали.

– Кажется, я верю, что люди могут предсказывать будущее, – тихо сказала я.

– Но я не понимаю, зачем кому-то знать, чем закончится его история, – откликнулась Рейчел.

* * *

К вечеру над Лонг-Лейк прошла гроза, смыв все следы жары, – и хорошо, а то мои ноги на солнце уже поджарились до ярко-розового цвета. Прохлада, проникшая сквозь оконные сетки и заставившая меня потянуться за свитером, вызвала желание оказаться на улице, на бодрящем летнем воздухе, вдали от всего, что было в доме – от Рейчел, от карты, даже от себя самой.

Я надела кроссовки, которые привезла с собой, и услышала, как скрипнули петли сетчатой двери, закрываясь за мной. С пляжа я разглядела узкую тропинку – возможно, всего лишь охотничью тропу, которая вела на север, прочь от дома, расположенного на самом южном краю озера. Тропинка была полускрыта сетью кружевных зеленых листьев и нежных белых цветов. Скользкие корни пробивались сквозь почву и подворачивались мне под ноги под самыми неожиданными углами. Все было мокрым от дождя, а камни вдоль тропинки блестели влажным ярко-зеленым мхом. Я не могла не заметить, что эта тропа была совсем не похожа на пешеходные дорожки в той местности, где я выросла: открытые, сухие и травянистые, вьющиеся среди просторных полей, позволявших проследить путь по нескольким четким ориентирам.

Здесь же никаких ориентиров не было, только непрерывные заросли узловатых деревьев и настолько густая листва, что я быстро утратила всякую возможность видеть небо. Постепенно тропа удалилась от берега озера и углубилась в лес, где местность из преимущественно сухой и проходимой сделалась заболоченной и топкой. Тем не менее я продолжала идти дальше. Благодаря одиночеству и постоянному движению мне казалось, что я как будто отдаляюсь от сегодняшнего дня, даже от нынешнего лета.

Нельзя было игнорировать то положение, в которое я поставила себя, скрыв карту от Патрика; риск для моей работы и моего будущего был огромен. И все же я не была уверена, что сделала этот выбор сама. В тот момент в магазине Кетча я почувствовала, будто мной завладело нечто вне моего рассудочного «я», будто инстинкт взял верх над логикой. Запутавшись ногой в очередном скоплении корней, я поняла, что испытывала подобное лишь однажды. В тот день, когда мне показалось, будто все происходит само по себе, машинально. В тот день, когда я вернулась домой из кампуса и обнаружила, что телефон на кухне звонит, звонит и звонит – моя мама так и не установила автоответчик. И наконец я ответила на звонок и услышала слова на другом конце провода: «Мне очень жаль говорить вам об этом, но Джонатан Стилуэлл погиб».

Больше ничего из того дня в памяти не осталось, только ощущение, что я действовала по воле инстинктов, не в состоянии отделить то, что произошло на самом деле, от реальности, похожей на сон, в которую я попала. Я помнила лязг машины, когда ставила ее на стоянку, отдаленный звонок телефона, слышный даже снаружи, ощущение телефонной трубки в руке. Но кроме этого, ничего в памяти не осталось.

На этот раз деревья, окаймлявшие тропинку, успешно поставили мне подножку, и я обнаружила, что стою на четвереньках. Ладони у меня были в грязи, колени содраны о сланец, усеивавший тропу. В тот момент я уже не могла сказать точно, как долго шла. Достаточно долго, чтобы понять, что я больше не ориентируюсь ни в окружающей обстановке, ни даже в направлении, откуда я сюда пришла. Под пологом леса невозможно было определить, насколько быстро потемнело небо, и потемнело ли оно вообще.

Я поднялась, смахнула древесный мусор и грязь с рук и коленей и решила, что пора возвращаться к дому. Шагая обратно, я думала о карте, лежавшей в моей сумке, и о странной надписи trixcaccia, начертанной на ее лицевой стороне.

Если слово казалось мне незнакомым, то язык – нет, по крайней мере, не совсем. И я рылась в своей памяти – этом скудном, несовершенном архиве – в поисках малейших намеков на то, где я могла видеть это раньше. Но пока я занималась этим, стало ясно, что воздух заметно холодеет, а свет ослабевает. К тому времени я уже должна была добраться до берега озера, но я видела только те же самые заросли лиственных деревьев, тот же неровный камень и суглинистую почву, те же озерца, где бобры предупреждающе лупили хвостами по поверхности воды, и этот звук эхом разносился по лесу.

Я никогда не боялась дикой природы – по крайней мере на Западе, где я могла передвигаться по открытой местности, видя конечную цель. Но здесь лес был настолько густым, что я могла видеть лишь на двадцать футов в любом направлении. Лес напоминал бесконечную зеркальную залу, где любые ориентиры терялись в однообразии. Я остановилась и прислушалась, надеясь услышать рев лодочного мотора или шум шоссе, но единственным звуком был плеск воды, капающей с листьев деревьев, – постоянный и сводящий с ума звон в тишине. Тропа тянулась все дальше; я не заметила, чтобы она разветвлялась или поворачивала, и поэтому продолжала двигаться, ожидая увидеть лужайку перед домом, эллинг, озеро, что угодно.

Вскоре стемнело. Стемнело достаточно, чтобы я убедилась, что это не просто тень уходящей грозы, а ночь с сопутствующим ей холодом, просачивающимся между стволами деревьев. И хотя мои глаза немного адаптировались к темноте, я все равно спотыкалась через каждые несколько шагов и пыталась ухватиться за любой камень или куст, за что угодно, лишь бы удержать равновесие. Но холод и темнота были не самым страшным. Хуже всего были тени, глубокие черные тени, которые мелькали на периферии моего зрения как призраки, так быстро, что я не могла быть уверена, реальны ли они. А вместе с ними ко мне пришел страх. Не только страх перед ночью, холодом и тем, что еще могло случиться со мной в лесу, но и страх за свои решения – спрятать карту, покинуть Вашингтон с его открытыми травянистыми пастбищами, согласиться прийти в Клойстерс. И еще страх, что все это было не моими решениями.

Я остановилась и поняла, что в темноте потеряла тропу. Я не могла идти дальше до утра, пока солнце не вернется и не позволит мне сориентироваться. Не имея выбора, я уселась на сырую землю, поджав колени к груди и прижавшись спиной к шелушащейся коре дерева, и сидела, пока сырость не просочилась в мои кости, а зубы не начали бесконтрольно выбивать дробь. После этого у меня уже не осталось возможности беспокоиться ни о чем другом, кроме как о том, как согреться и пережить ночь.

Я до сих пор не знаю, сколько времени ей понадобилось, чтобы найти меня, но к тому времени, когда она это сделала, я настолько замерзла, что не могла разжать губы, чтобы позвать на помощь. Но это не имело значения. Она взяла с собой куртку и фонарик и сразу же увидела меня. Мои белые кроссовки были покрыты грязью и зелеными брызгами.

– О боже, Энн! – Подойдя ближе, Рейчел накинула куртку мне на плечи и обняла за талию. – Ты можешь стоять?

Оказалось, что могу, хотя и неустойчиво. Куртка была теплой, но вернее всего меня согревал жар тела Рейчел, исходивший от нее, пока она вела меня обратно к тропинке. Через несколько минут я уже смогла шагать более уверенно – когда она держалась рядом со мной.

– Всё в порядке, – повторяла она, пока мы шли по дорожке, подсвеченной ее фонариком. – Вот тропа. Ты можешь мне доверять.

Даже когда мне стало лучше – достаточно тепло, достаточно хорошо, чтобы идти самостоятельно, – я не хотела отпускать ее. Как будто она сама была призраком, который может исчезнуть, если наши тела перестанут соприкасаться. Но потом, примерно минут через тридцать, я увидела огни дома, отделку веранды. И, что самое важное, увидела разницу между тем, что было реальным – мы, карта, дом, – и тем, что реальным не было: мои воспоминания о тенях той ночи, а может быть, и все воспоминания предыдущих ночей.

* * *

– Мне нужно тебе кое-что показать, – сказала я. Я вытирала полотенцем волосы после того, как провела, похоже, целый час в душе, смывая грязь и песок с рук и коленей.

Пока я была в ванной, Рейчел сидела на кровати в моей комнате, разведя огонь в камине. Было уже далеко за полночь, и единственным звуком в доме было шипение смолы на поленьях, которые жадно лизало пламя.

Если б я могла точно назвать момент, когда моя преданность Рейчел стала сильнее, чем преданность Патрику, то это было тогда, в ту ночь. В тот момент я решила: мне нужно, чтобы она подтвердила то, что я уже начала обдумывать в лесу. Я достала из сумки карту и ее фальшивую лицевую сторону и положила их на кровать рядом с Рейчел, при этом слово trixcaccia на карточке резко бросалось в глаза. Оно казалось абсурдным набором согласных и гласных, но я уже заметила то, как суффикс был превращен в приставку, как слово было разрезано и собрано заново. Это был шифр. Я его уже видела. Я вернулась к своей сумке и стала рыться в ней, пока не нашла папку с транскрипцией, сделанной Линграфом, отрывок, который ни мой отец, ни я не смогли расшифровать, и положила ее рядом с картами.

Рейчел ничего не сказала – просто взяла карту и перевернула ее, чтобы посмотреть на обратную сторону, а затем перевела взгляд на меня.

– Это то, что Патрик купил вчера?

Я не могла не заметить обвинительного подтекста, прозвучавшего в ее вопросе – Патрик не сказал ей, что именно мы приобрели у Кетча и из-за чего он был так зол.

– Не совсем, – ответила я, положив фальшивку поверх карты. – Все карты, которые купил Патрик, выглядели так. Пока они с Кетчем были в комнате наверху, я смотрела на эту карту, Папессу, и просто согнула ее в руке. Я знала, что не должна этого делать, потому что краска может потрескаться, но эта жесткость, как ты и говорила, казалась мне неправильной. Как будто это была подделка. Когда я это сделала, верхний угол карты отклеился. Под ним виднелось что-то еще, но я не хотела его повредить. Поэтому отделила его ногтем. Оно держалась на муке с водой, и вот что обнаружилось.

Рассказывая это, я убрала фальшивку.

– Диана, – произнесла Рейчел, глядя на карту. – Охотница. – Я кивнула. – А остальные?

– У меня не было возможности добраться до них.

Рейчел не сводила глаз с карты, как будто запоминала ее в мельчайших подробностях.

– Он знает? – спросила она, наконец подняв глаза, чтобы встретиться со мной взглядом.

– Нет. Только ты.

– Хорошо. Если он еще не догадался… – Рейчел покачала головой. – Тебе понадобилось всего несколько минут, чтобы прощупать карту и заметить это. Как он мог так долго держать их у себя и не знать?

– Думаешь, он уже знает, что одна из карт Стивена пропала?

Рейчел пожала плечами.

– Он сказал мне, что Стивен пытается достать ему полную колоду. И что Стивен нашел несколько разрозненных карт, соответствующих описанию колоды, которую он нам продал. Они должны были поступить в течение следующих нескольких дней. Так что я не знаю, все ли это карты или есть еще какие-то. Когда я зашла поговорить с Патриком в пятницу и сообщить, что мы уезжаем, он говорил по телефону, и похоже, что не со Стивеном. По крайней мере, насколько я могу судить.

Я была рада, что Патрик передал квитанцию мне. У него не было никаких записей о том, что именно Стивен продал ему, хотя, несомненно, сам Стивен мог это знать. Стивен со своими бухгалтерскими книгами и записями…

– Охотница, – повторила Рейчел, на этот раз более мягко. – Диана Венатрикс.

Я опустила взгляд на карту, слова Рейчел эхом отдавались в моих ушах. Venatrix по-латыни означает «охотница», а cacciatrice – итальянское слово с тем же значением. Когда я смотрела на транскрипцию, составленную моим наставником, мне всегда казалось, что я вижу кусочки латыни то тут, то там. Но перевод без ключа был невозможен. Я поняла, что карта и была этим ключом – изображение Дианы-Охотницы, а написанное таким же странным образом слово можно было использовать для расшифровки.

Я полезла в сумку и достала блокнот, на котором написала слово на карточке: trixcaccia. Затем на латыни – venatrix, а на итальянском – cacciatrice. В слове, начертанном на карте, я увидела, как латинский суффикс, окончание слова – trix, сочетался с префиксом итальянского слова caccia-. Для того чтобы перевести транскрипцию Линграфа, мне нужно было лишь проследить стандартные итальянские и латинские префиксы и суффиксы.

Этот метод разбора был не моим, он принадлежал моему отцу. Именно так тот годами собирал по кусочкам другие языки. Он находил оригинальный текст, а затем проделывал свой путь, начиная всего с одного слова и кропотливо выстраивая предложение за предложением. И вот теперь я использовала тот же метод, чтобы перевести язык, который не поддался ни ему, ни Линграфу.

– Охотница, – повторила Рейчел, взяв в руки блокнот.

Я обратила взгляд к транскрипции и принялась за работу.

Даже вдвоем нам пришлось трудиться до самого утра, чтобы перевести одну страницу. Мы сидели друг рядом с другом на полу, продвигаясь вперед слово за словом, как это делали мы с отцом. Мы предполагали, что грамматика была романоязычной, а шифр был создан аристократом эпохи Возрождения, стремившимся сохранить секретность. И оказались правы. Благодаря тому, что Рейчел превосходно знала латынь, а я хорошо читала по-итальянски, мы смогли выполнить перевод документа – краткого письма от кого-то, вероятно, члена правящей семьи, к его дочери, которое гласило:

Моя драгоценная дочь! Посылаю тебе колоду карт, которые хранятся у меня уже некоторое время. Я надеюсь, что они подарят тебе такое же озарение, что и мне. С помощью этих карт ты можешь увидеть больше, чем тебе хотелось бы. Ты можешь верить, что нам дана свобода воли, но эти карты напомнят тебе, что наши судьбы начертаны на звездах. Имей в виду, дочь моя, что я посылаю тебе эти карты, опасаясь, что они не только покажут тебе будущее, но и сделают его неотвратимым. Ты должна быть к этому готова, должна принять это. И да совпадут твои желания с волей карт, ибо царствовать будет только один.

Глава 14

Мы так вымотались за ночь, что проспали до полудня.

А потом, когда солнце поднялось высоко над головой, мы наконец вылезли из кровати в моей комнате, где заснули вместе в окружении записей и книг. Мы лежали в креслах на лужайке, позволяя солнцу согревать нашу кожу, наблюдая за тем, как ветерок гоняет по озеру крутые волны с белыми гребнями.

Было приятно находиться там, где мы могли открыто говорить о находке, где никто – ни Мойра, ни Патрик, ни даже Лео – не мог подслушать наши самые смелые теории относительно карты и ее происхождения. По крайней мере, было ясно, что мы нашли ее – я нашла ее: карту Таро, из той самой колоды, которая могла послужить доказательством того, что первоначальным предназначением карт было гадание. Однако мы не знали, откуда и когда появилась эта колода. Отрывок из рукописи Линграфа не содержал никаких указаний на авторство, никаких примечаний. Иллюстрация на карте почти наверняка принадлежала эпохе Возрождения – все, от сюжета до исполнения, свидетельствовало об этом. Но она могла быть откуда угодно – из Милана, Рима, Флоренции, Венеции. Единственное доказательство, которое у нас было, – это фрагмент герба, крыло и клюв орла на черно-белой ксерокопии. Даже слова Стивена о том, что карты прибыли из Мантуи, мало что значили – ведь прошло несколько веков.

Но это было не страшно. Какое-то время мы были восхитительно счастливы своим открытием. И то, что я поделилась этим с Рейчел, давало мне ощущение безопасности, делало меня менее уязвимой: мы хранили эту тайну вместе.

Я встала с лужайки и потянулась.

– Я собираюсь перекусить. Ты хочешь чего-нибудь?

Рейчел лишь покачала головой, не отрываясь от книги, которая отбрасывала длинную тень на ее лицо и на траву. Кольцо с бараном, которое она носила на пальце, в точности такое же, как мое, сверкало на солнце.

Рейчел здесь стала светлее, спокойнее. Последние два дня были единственным временем, когда я видела ее по-настоящему веселой – за исключением, пожалуй, того дня, когда мы катались по реке. Рядом с Патриком она всегда была внимательной, профессиональной.

Пройдя на кухню через отделанную деревянными панелями библиотеку, я увидела Маргарет, которая ставила в керамическую вазу цветы белой гортензии.

– С фермерского рынка, – пояснила она, обрезая ножом несколько лишних листьев со стеблей. – Могу я помочь тебе отыскать что-нибудь?

Когда я росла, мне никто не помогал осваивать кухонное мастерство. Мама приносила домой только завернутые в фольгу остатки ужинов из общежития после смены в Уитман-колледже. Я всегда действовала методом проб и ошибок, открывая шкафы и ящики, пытаясь до и после школы самостоятельно приготовить из найденных продуктов какие-нибудь блюда. В доме никогда не было маркированных контейнеров с нарезанными фруктами и шинкованными овощами. И уж точно никогда не было Маргарет, материнской фигуры, которая отложила бы свою работу, чтобы помочь мне.

– Я не хочу вас беспокоить, – сказала я. – Просто собиралась немного перекусить.

Нам так и не удалось нормально поесть после пробуждения, ни одна из нас не хотела прилагать усилия, чтобы заставить себя уйти с лужайки. Рейчел только затянулась сигаретой, решив, что этого вполне достаточно.

– Как насчет сэндвича? – спросила Маргарет, заглянув в холодильник. – Я взяла немного хлеба на фермерском рынке сегодня утром. – Она начала доставать ингредиенты, складывая их на кухонной стойке.

– Я сама могу это сделать. Не хочу вас обременять.

– Я знаю, что можешь. Но разве ты не хочешь, чтобы это сделала я?

Уже то, как Маргарет мастерски разрезала хлеб пополам, твердой рукой и уверенным движением ножа, заставило меня понять, что она права: я бы предпочла, чтобы это сделала она.

– Спасибо, – сказала я, опускаясь на табурет.

– Я смотрю, вы, девочки, наслаждались отдыхом, загорали и читали… – Маргарет погрузила нож в мраморный флакон с горчицей. – Приятно видеть, что Рейчел снова получает удовольствие от жизни.

Я не была уверена, стоит ли упоминать о том, что произошло между нами за то короткое время, что мы провели здесь. Что Рейчел спасла меня, что я узнала о ее родителях… но что-то в Маргарет вызывало у меня желание довериться ей. Возможно, дело было в том, как она говорила, словно каждое слово было конфиденциальным, обращенным только ко мне.

– Она рассказала мне о смерти своих родителей, – рискнула поведать я.

– Рассказала? – Маргарет выглядела удивленной, почти смущенной. – Я думала, что она навсегда откажется от этого места после того, как это случилось.

Я хотела знать подробности. Я обнаружила, что детали помогают придать событию основательность, придать ужасу облик. Пусть даже для меня самой подробности некоторых из худших дней моей жизни все еще оставались неуловимыми. Маргарет посмотрела на меня из-за стойки и вытерла широкие ладони о халат, надетый под фартук, затем взяла головку салата и отщипнула несколько листьев.

– Родители Рейчел любили по вечерам отправляться на север, – начала она, – и ужинать в одном маленьком ресторанчике на воде. Он открыт и по сей день. А после они шли под парусом домой. Эти маленькие яхты, – она покачала головой, – ну, они едва вмещают двух человек, но в тот вечер они решили забраться в лодку втроем и отправиться в путь. Ветер был не такой уж сильный. На самом деле я видела, как они идут под парусом галсами против ветра, вправо-влево, но, конечно, такое здесь часто бывает перед тем, как надвигается гроза и поднимается ветер. После обеда ветер усилился. Я до сих пор не знаю, почему они сели в эту маленькую яхту, но сели они именно в нее. Все вместе, а потом на ней же собирались вернуться в лагерь. Когда они не приплыли к десяти часам, я отправила Джека на моторной лодке поискать их. Через несколько часов он нашел яхту. Она перевернулась посреди озера. Никаких следов Рейчел или ее родителей. Ну, конечно, он связался по радио с шерифом округа Гамильтон…

– Рейчел была с ними? И выжила?

Маргарет кивнула.

– Это были масштабные поиски. Они нашли Рейчел без сознания на берегу, недалеко от места крушения яхты – на следующее утро. Но поиски ее родителей заняли несколько дней. Озеро закрыли и прочесывали сетями. Наконец они нашли их в воде – в заливе недалеко от лагеря. Ветер в ту ночь… – Она сделала паузу. – Шторм был настолько сильным, что волны захлестывали яхту. На борту был только один спасательный жилет. Именно в нем оказалась Рейчел, когда ее нашли. Предполагали, что они заранее вынули два других, чтобы все трое поместились в кокпите[29]. Рейчел, похоже, мало что помнила. Она помнит, что яхточка перевернулась, но это всё. Шериф считает, что ее могло задеть мачтой или что они могли быть ближе к берегу, когда ее выбросило за борт. Никто точно не знает. Это было первое утопление в Лонг-Лейк почти за пять лет.

Я подумала о том, какой темной выглядит вода, и о том, как далеко расположен лагерь – на самом краю озера, в нескольких милях от города и других жилищ. Конечно, это наверняка был несчастный случай: Рейчел потеряла обоих родителей одновременно. Но я вспомнила выражение ее лица в тот день, когда мы украли лодку, то, как мастерски она отвязала канаты и направила нас в Гудзон, как ветер хлестал ее концами волос по загорелой щеке со складочками от улыбки… Я задумалась, смогла бы я и дальше наслаждаться тем же видом досуга, который унес жизни моих родителей.

– Это первый раз, когда она вернулась сюда после несчастья?

– Нет. Она приезжала несколько раз. Сначала только для того, чтобы разобраться с отчетами в местной полиции. Но потом ее не было очень долгое время. Прошлой осенью Рейчел появилась с пожилым джентльменом, с которым она работала.

– С Патриком, – сказала я.

– Да. С Патриком. Он прекрасный человек. Немного староват для Рейчел. Но, конечно, учитывая гибель ее родителей и все остальное, кто может судить о таком решении?

Такой выбор действительно казался вполне разумным. Патрик мог предложить ей безопасность, которую она так внезапно потеряла.

Маргарет облокотилась на стойку и понизила голос:

– И все это сейчас в трасте, понимаешь? Рейчел не может получить ничего из этого, пока ей не исполнится тридцать. Это стало неожиданностью. Знаешь, они с ее родителями не были так уж близки. Она поссорилась с ними в тот вечер, и я думаю, что воспоминания об этом все еще мучают ее. До ее тридцатого дня рождения осталось всего несколько лет, но мы всё гадаем, что она будет делать с лагерем. Оставит ли она его себе или продаст? То же самое с квартирой ее родителей. Она не может продать ее, пока ей не исполнится тридцать лет, поэтому квартира эта просто пустует – она находится на несколько этажей выше квартиры Рейчел в городе. Бедняжка, на ее месте я бы переехала куда-нибудь, – доверительно произнесла Маргарет. – Это большие деньги, знаешь ли. Ее мать была, как мы привыкли говорить, богатой наследницей, а отец… ну, он тоже очень хорошо зарабатывал. Сейчас Рейчел живет на выплаты. Этим распоряжается семейный адвокат. Именно он платит нам и оплачивает все расходы на недвижимость. Все мы просто ждем, когда Рейчел решит, что она хочет делать – когда-нибудь в будущем.

Маргарет придвинула ко мне сэндвич. Он оказался толще, чем я ожидала, полон светлого хрустящего латука и прослоен жареной курицей и сортовыми помидорами.

– Спасибо, – сказала я.

Сидя на лужайке, Рейчел наблюдала за водой; в дальнем конце озера собирались облака.

– Выглядит неплохо, – сказала она.

Когда я поставила тарелку, Рейчел быстро взяла половину сэндвича и откусила – на ее щеке осталась полоска горчицы.

– Очередная летняя гроза, – отметила я, садясь напротив нее.

Мы молча жевали, пока не послышался раскат грома. Размытые, высокие облака сгустились в ночную тьму, которая надвигалась на нас.

– Я скучаю по жизни здесь, на севере штата, – произнесла Рейчел.

– Разве тебе здесь не тяжело? – Слова вырвались прежде, чем я успела спохватиться.

– Маргарет рассказала тебе, верно? – Рейчел вздохнула. – Я стараюсь не делиться подробностями. Не люблю. Каждый раз, когда это делаю, я как будто заново переживаю это. Иногда я все еще чувствую холод, тот пронизывающий до костей холод, который настиг меня в ту ночь…

Я протянула руку, чтобы положить ладонь ей на плечо, утешить ее. Я знала, что сказать нечего. Слова не могли заполнить эту пустоту. Но я знала, каково это – потерять родителя. И после вчерашнего я знала, каково это – чувствовать подобный холод.

– Это единственное, что я помню, понимаешь? Холод. Люди всегда спрашивают меня о подробностях, но наша память защищает нас от самых страшных травм. Ты и твой отец были близки? – спросила Рейчел.

Я тоже помнила лишь немногое из того дня, когда умер мой отец.

– Он был очень похож на меня, – произнесла я. – Или, может быть, это я была похожа на него… Иногда мне кажется, что маму это расстраивало. Она не всегда понимала нас.

– Мои родители тоже не всегда понимали меня, – подхватила Рейчел. – Но я все равно всегда надеялась, что у нас все наладится. Хотя, думаю, я была не такой дочерью, какой они хотели меня видеть. Не совсем такой. Они хотели, чтобы ребенок был более легким, более веселым. Менее серьезным.

– А мне кажется, что моя мама хотела менее амбициозного ребенка, – отозвалась я, потому что это была правда. Мне всегда казалось, что она воспринимает мои амбиции как обвинение в ее адрес. Возможно, так оно и было.

– Ожидания могут быть бременем, – сказала Рейчел. – Мои родители всегда думали, что я перерасту Таро, перерасту мир науки. Они даже пытались стимулировать меня – так они это называли – уволиться. Пойти работать в сфере финансирования, выйти замуж молодой, сделать то, что они не могли: иметь больше детей.

– Они хотели заплатить тебе?

– Скорее, они собирались уменьшить поддержку, если я продолжу. В финансовом плане, конечно. Жить после смерти родителей – это как начать все с чистого листа.

– Но слишком дорогой ценой.

Рейчел кивнула и перевела взгляд с лужайки на озеро. Я подумала, что каждый раз, когда созерцает этот пейзаж, она видит разбитую яхту, бурю, которая разрушила ее жизнь. Но я понимала, что время позволяет вернуться даже в те места, где мы пережили страшные события.

Едва мы покончили с перекусом, как к дому подкрался ливень; влажные порывы ветра хлестали по страницам наших книг. Буря налетела стремительно, ветви больших вязов скребли по черепичной крыше дома. И хотя мы с Рейчел укрылись внутри, обе мы знали, что буря пройдет быстро, достаточно быстро, чтобы не возникло никаких проблем, когда через час приземлится наш самолет, который унесет нас обратно в город, сквозь оранжевую дымку заката.

* * *

Оглядываясь назад, я думаю, что было бы мудрее завершить мое лето в Клойстерсе именно тогда. Навсегда уехать из Нью-Йорка, собрать чемодан и бросить то, что не влезет в него, в моей арендованной студии. Но теперь мне понятно: это не было моим выбором.

Когда самолет приземлился на Лонг-Айленде, Рейчел повернулась ко мне и предложила:

– Почему бы тебе не остаться у меня до конца лета?

И поскольку мне казалось, будто мы заодно не только в этом, но и во всем остальном, я согласилась без колебаний. Да и в конце концов, почему я должна была отказываться? Оставаться в своей тесной квартирке, когда Рейчел предлагала мне выход?

– У меня не одна комната, – сказала Рейчел, когда мы погрузились в ожидающий нас автомобиль, – и мы каждый день ездим на работу в одно и то же место. Я же видела дом, в котором ты живешь. Похоже, у тебя даже нет кондиционера. Я знаю, что уже август, и мне следовало бы попросить тебя раньше, но…

Рейчел не нужно было убеждать меня в правильности принятого решения. Во многих отношениях мы уже чувствовали себя как соседки по комнате, как близнецы, которые пережили одно и то же, находясь за тысячи миль друг от друга.

– Бери машину и захвати все, что тебе нужно, – сказала Рейчел, глядя на меня. За ее спиной расстилалось Вестсайдское шоссе. – Я попрошу нашего швейцара сделать тебе комплект ключей.

Хотя мы были знакомы всего чуть больше двух месяцев, меня поразило, что я провела с Рейчел больше времени, чем с кем-либо за пределами моей собственной семьи. Семьи, с которой я бы с радостью проводила меньше времени, если б могла позволить себе жить в общежитии. А дружба в колледже всегда была для меня чем-то труднодостижимым, особенно когда стало ясно, что я предпочитаю тратить больше времени на изучение языков, от которых мало толку, чем ходить на вечеринки или собираться в тесных комнатах общежития, по десять девушек на одной кровати. Рейчел это не волновало. Потому что мы были одинаковыми. Мы были разными во многих отношениях, но вещи, которые вдохновляли нас, были одинаковыми.

Итак, я отправилась на машине на север, в арендованную квартирку-студию, где упаковала свою одежду и книги в сумку, которую привезла с собой из Уолла-Уолла, и переписала остальные переводы отца в блокнот. Я выбросила из крошечного холодильника оставшиеся продукты, сунула ключ в карман, а потом постояла в коридоре под мигающими флуоресцентными лампами, не уверенная, вернусь ли сюда когда-нибудь.

Когда водитель доставил меня обратно в жилище Рейчел, трехкомнатную квартиру в Верхнем Вест-Сайде, я снова вспомнила о том, что почувствовала в Лонг-Лейк: Рейчел была богата. Вид из окон на Центральный парк, терраса с цветущими растениями, паркетные полы и светло-голубой глянцевый холодильник с винтажными ручками. Квартира была не то чтобы огромной, но все же достаточно большой. И Рейчел жила здесь одна.

Я была благодарна ей за то, что она не оправдывалась за свое жилище. Она не говорила: «О, не обращай внимания на беспорядок, у меня не было времени на уборку» или «Я знаю, что это выглядит дорого, но это была квартира моей бабушки». Она просто впустила меня в квартиру и указала на подносик, куда я могла бросить ключи, и на свободную спальню, где я могла оставить свою сумку.

Кухня и гостиная были частью одного большого открытого пространства для отдыха, разделенного обеденным столом – старым деревянным предметом меблировки с замысловатой инкрустацией и множеством царапин. Я оценила, что, хотя практически все в квартире выглядело безукоризненно, здесь нашлось место и для несовершенства. Я позволила себе задержать руку на материалах: гладкое дерево, мягкая кожа, нежное серебро рамок для фотографий – все было прохладным на ощупь. Потом подошла к широким прозрачным окнам, выходящим на парк. Внизу я увидела непрерывную вереницу такси и людей, появлявшихся из-под зеленого навеса Центрального парка или скрывавшихся под ним. Кондиционер в квартире Рейчел гудел тихо, почти неслышно.

– Прежде чем ты спросишь, – проговорила она, – мои родители жили в этом же доме. На последнем этаже. Я выросла здесь. И нет, я не покупала квартиру сама. Они купили ее для меня, когда я была еще в начальной школе. В качестве инвестиции.

– Я не собиралась спрашивать.

– Люди обычно хотят знать.

– Тебе решать, Рейчел, чем ты хочешь поделиться.

– Знаю, – отозвалась она, а затем, преодолев разделявшее нас расстояние, протянула руки и обняла меня – сильнее, чем в первый раз, когда мы встретились. Почти отчаянно. – Я просто не хочу, чтобы у нас были секреты друг от друга.

Глава 15

На следующее утро я впервые посетила библиотеку Моргана на Мэдисон-авеню, особняк XIX века из бурого камня, в позолоченных внутренних помещениях которого хранились редкие рукописи, оригинальные черновики симфоний Моцарта и рисунки Рубенса. В 2006 году за счет крупной кампании по сбору средств к особняку было пристроено современное здание, включающее стеклянный атриум и аудиторию. В тот день в атриуме собрались ученые и деятели мира искусства для участия в ежегодном моргановском симпозиуме, который в этом году назывался «Искусство и оккультизм: гадание в Европе эпохи Ранней Современности». Мы пришли вместе, Рейчел и я, после того как Патрик сказал нам, что встретит нас там.

Библиотека Моргана была закрыта для публики, и здесь царила неповторимая клубная атмосфера – повсюду люди поднимали в знак приветствия руки или чашки с кофе. Здесь можно было встретить группы женщин в строгих черных юбках-карандашах и с яркими ожерельями на шеях, мужчин в костюмах с галстуками-бабочками, а также людей обоих полов, одетых с разной степенью небрежности. Присутствующие кучковались со знакомыми и сплетничали о незнакомых. Если б мне удалось подслушать хоть один разговор, наверняка это было бы похоже на приватный язык: секретный список имен, мест и курсов, призванный отсеять любых индивидуумов, достаточно наглых, чтобы попытаться проникнуть сюда. Из кофейного бара донесся звук вспенивателя молока «Ла Марзокко».

Я узнала некоторых из присутствующих и уже через несколько минут поняла, что получила отказ по крайней мере от десяти из них. Отказы в участии в практике – дело сугубо индивидуальное, и мне было интересно, сколько из них пересмотрят свое прежнее мнение обо мне, о моей работе после этого лета, после того как мы с Рейчел найдем оптимальный способ сообщить о нашем открытии.

В списке выступающих в тот день было много светил и начинающих преподавателей: приглашение на симпозиум в библиотеку Моргана было признаком того, что вы добились успеха. Преподаватели из университетов Чикаго и Дьюка читали лекции о пророчествах в каролингских евангелиях и о средневековом мистицизме как женском культе. Говорили об истории игральных костей и детском гороскопе Изабеллы д’Эсте, о роли астрологии и геомантии, о предрассудках и толковании снов. А мы пришли, в частности, на лекцию Герба Диболда о Таро и на сеанс вопросов и ответов, модератором которого будет Патрик.

Аруна тоже присутствовала здесь и по прибытии подошла к нам, заговорщицки склонилась и сказала:

– Я так и думала, что увижу вас обеих здесь.

– Да. Мы бы не пропустили этого, – ответила я.

– И Патрик нам не позволил бы, – добавила Рейчел так тихо, что я не была уверена, услышала ли Аруна.

Та разгладила переднюю часть своего платья. Оно было сшито из белого шелкового крепа, с большими квадратными карманами спереди. Фасон, который на ком-то другом выглядел бы неуклюже, но на ней смотрелся просто и элегантно.

– У вас еще не было возможности поговорить с кем-нибудь из этих сплетников о том, что может ожидать нас сегодня? – спросила Аруна.

– Я думаю, они предпочитают, чтобы их называли учеными, – ответила Рейчел.

Прежде чем Аруна успела ответить, нас прервал сильно загорелый мужчина с оливковой кожей, который расцеловал Рейчел в обе щеки и сказал:

– Она права. Мы предпочитаем зваться учеными. Хотя «сплетники», пожалуй, более точное определение.

– Я думала, вы должны были все лето провести в Берлине, – произнесла Рейчел едва разборчиво, потому что ее лицо все еще было прижато к его щеке.

Я знала, что это профессор Гарварда Марсель Лионне, наиболее известный своим новаторским исследованием, в результате которого была создана типология символов ранней итальянской современности, а также тем, что бросил жену и трех детей ради одной из своих аспиранток, Лиззи, которая была на несколько десятилетий моложе.

– Я там был. На самом деле я и сейчас там. Просто приехал на несколько дней. Провести немного времени с Лиззи. Она чувствует себя забытой… – Марсель умолк и неохотно переключил свое внимание на меня. – Вы, должно быть…

Я протянула руку, и он пожал ее; его ладонь была мягкой.

– Энн.

Я хотела не просто назвать свое имя, а намекнуть ему, что я тоже нахожусь внутри этого мира, представляю ценность, но море тел вокруг нас начало смещаться в сторону лестницы, давая понять, что светские беседы придется отложить до окончания конференции. И пока мимо меня проталкивались люди, одна фигура показалась мне знакомой. Сначала я не узнала ее, как не сразу узнаёшь знакомые лица вне привычной обстановки, но через мгновение протянула руку, положила ладонь на ее плечо и спросила:

– Лора?

Лора училась в Уитман-колледже на два курса старше меня и была для меня самой близкой подругой, а иногда и наставницей. Хотя я предполагала, что она была таковой и для других студентов. Лора изучала современное искусство и обладала непередаваемым стилем и быстротой понимания, благодаря чему всем было ясно, что ее жизнь не ограничится ни Уолла-Уолла, ни даже Сиэтлом, где она выросла. В те времена за ней неизменно тянулся запах «травки» и компания эмо-мальчиков, взиравших на нее снизу вверх.

– Энн! – Едва увидев, она обняла меня. – Ты в Нью-Йорке?

Нас толкали локтями и плечами, заставляя втиснуться на лестничную площадку.

– В Клойстерсе, – ответила я, следуя за ней.

– Это круто. Я и не знала… Надо будет выпить. А в следующем году?

Я покачала головой.

– Ничего страшного. Я знаю, что все у тебя получится.

Продолжая болтать, мы спустились по лестнице и при этом потеряли Аруну; Рейчел шла позади меня, прижавшись к Марселю.

Мне всегда казалось, что взрослые стремятся произвести на нее впечатление, в то время как с остальными знакомыми ситуация чаще всего была обратной.

– Хочешь сесть со мной? – предложила Лора, когда мы вошли в аудиторию.

– Вообще-то, я с…

– Мы вместе, – заявила Рейчел, подходя ко мне.

В том, как Рейчел поприветствовала Лору, была некая холодность, и я заметила, что Лора сразу же перевела взгляд на меня. В том, как она всматривалась в мое лицо, был некий намек.

– Я найду тебя в перерыве, – пообещала Лора, коротко сжала мою руку и пошла прочь между рядами кресел.

Аудитория была спроектирована с учетом акустики. Она была отделана изогнутыми панелями из вишневого дерева теплого оттенка, а под ними к задней части зала с торжественной серьезностью поднимались красные сиденья. Несколько докладчиков уже расположились в креслах на сцене, а в центре стоял Патрик. Мы с Рейчел выбрали ряд на полпути вверх и заняли места.

Я знала, что научный мир тесен; он полон друзей и врагов, подспудно тлеющих конфликтов, которые разжигались на протяжении многих лет небрежными замечаниями о работе, а иногда и о характере человека. Один лишь взгляд на аудиторию выявлял различные группировки: пожилые преподаватели сидели со своими старенькими консультантами по диссертациям десяти-, двадцати-, тридцатилетней давности, в окружении своих нынешних аспирантов, которые, несомненно, представляли, как их собственные ученики когда-нибудь соберутся вокруг них. Каждая группа была похожа на созвездие; они переплетались, но в то же время кружили друг вокруг друга, постоянно пытаясь оценить масштаб других орбит, силу гравитационного притяжения отдельных людей.

В отличие от меня, Рейчел могла легко влиться в одну из них. Она могла бы стать частью этих созвездий – яркой звездой на академических небесах. Но вместо того чтобы присоединиться к какой-либо из групп, сидела со мной. Свет в аудитории постепенно тускнел, и я поймала себя на убежденности в том, что предпочитаю нашу эксклюзивную группу из двух человек. В глубине сцены на экране появилось изображение колоды Таро эпохи Возрождения, одного из многих примеров разрозненных колод, неполных, за исключением одной или двух карт. Это была карта «Мир». На фоне золотой фольги красовалась миниатюра из жизни позднего Средневековья – гребная лодка, рыцарь, едущий из одного замка в другой – все это было заключено в сферу. Над этим маленьким миром властвовала женщина, державшая в одной руке скипетр, в другой – державу.

Герб Диболд занял свое место за кафедрой. Он был старше, чем я ожидала, и ниже ростом, но одет аккуратно, в веселенькую клетчатую рубашку на пуговицах. Тщательно ухоженные седые усы подчеркивали его круглые щеки и абсолютно лысую голову.

– Когда я был в Понтеграделье прошлым летом, – начал он, откашлявшись, – и работал в маленьком душном муниципальном архиве, пытаясь найти записи об аресте Альфонсо, племянника Эрколе д’Эсте, которого многие считали его бастардом, я наткнулся на нечто необычное. Да, я, конечно, нашел протокол ареста Альфонсо, но ниже было указано кое-что, что привлекло мое внимание.

Диболд сделал паузу и сменил кадр на экране, чтобы показать фотографию журнала арестов; и там, в верхнем углу, красовалось изображение, которое мне было хорошо знакомо, хотя бы потому, что я видела его перед тем, как утром вышла из квартиры, в бумагах Линграфа. Здесь изображение было полным – орел, распростерший крылья, полный водяной знак, который до этого мы видели лишь частично: муниципальный архив Понтеградельи, коммуны в Ферраре.

Я как раз собиралась коснуться руки Рейчел, когда она прошептала мне на ухо:

– Водяной знак.

Я кивнула, в то время как Диболд продолжал:

– Там было сказано: «Мино делла Прискиа арестован за разговор с лицом, не являющимся членом суда, об оракулюме герцогини Феррарской». Сначала я подумал, что этого не может быть, поэтому освободил на столе место для исследований и достал свой удобный латинский словарь. Даже после стольких лет мне все еще нужна помощь в переводе.

Тут по аудитории прокатился легкий вежливый смешок. Все присутствующие знали, что Диболду на самом деле не нужна помощь в переводе.

– Конечно, слово oraculum очень близко к слову «оракул». Но я не верил, что это может быть правдой, потому что, насколько я знаю – а я знаю довольно много о Ферраре эпохи раннего Возрождения, – герцогиня Феррарская была чрезвычайно набожна.

Я посмотрела на Рейчел, и она встретила мой взгляд. Лица слушателей вокруг нас были озарены светом экрана, все восторженно внимали рассказу.

– Так какой же вывод я должен сделать из этого? – Диболд сделал глоток воды, чтобы подчеркнуть паузой весомость вопроса. – Что мать Изабеллы д’Эсте, самой выдающейся итальянской женщины-покровителя эпохи Возрождения, обращалась к оракулам? Я проверил свой словарь во второй раз, но этимология была ясна. Вот об этом мы и пришли сегодня поговорить – об оракулах и прорицателях, картах и гадальных костях, дабы определить, какую роль они играли.

Диболд сделал паузу и оглядел комнату, после чего поправил очки и вернулся к лежащим перед ним записям. Я повернулась к Рейчел и шепотом произнесла начальную строку документа, который мы перевели: «Моя драгоценная дочь».

– Вопрос не в том, применялось ли в ту пору гадание. Конечно, применялось. Астрология, как мы знаем, была повсюду. Мы знаем также, что аристократы эпохи Возрождения были одержимы вопросом, насколько их судьбы предопределены или подвержены изменениям. Они хотели знать, на что они могут повлиять, что остается на волю случая, а чего они не могут избежать. Это увлечение досталось им от греков и римлян, которые постоянно обращались к оракулам, дабы разобраться в судьбах людей. И если средневековый христианский мир не обращался к оракулам, то лишь потому, что это была эпоха, одержимая апокалиптическим мышлением: тенденция, переданная самым главным оракулом из всех – Христом.

Диболд перевернул страницу, лежащую на кафедре, и продолжил лекцию. И хотя я знала, что мы должны остаться – нам придется высидеть сеанс вопросов и ответов, о котором Патрик говорил так вяло, что я опасалась, как бы он не бросил это мероприятие заодно со светскими беседами и кофе, – мне очень хотелось покинуть аудиторию и вернуться к бумагам, которые я хранила рядом со своей кроватью. Чтобы снова увидеть своими глазами, что это тот самый водяной знак – хотя я и так знала это.

– И тогда возникает вопрос: откуда нам это известно? Откуда нам известно, какая судьба нас ожидает? Этот вопрос занимал ученых мужчин и женщин на протяжении всей эпохи Возрождения. Они хотели знать будущее – как хорошее, так и плохое… в особенности плохое. Вопрос был всегда один: могут ли они изменить это будущее, или оно предопределено? Обречены ли они на тот или иной исход? Именно этот вопрос лежит в основе того, что мы рассматриваем здесь сегодня.

Рейчел наклонилась через подлокотник, как будто хотела что-то прошептать, но остановилась, когда Диболд продолжил:

– Конечно, я искал этот феррарский оракул, но так и не нашел другого упоминания о нем. Я спрашивал об этом феррарских ученых в Болонском университете, но все они только пожимали плечами. «Что это может быть?» – спрашивали они. «Возможно, храм, – отвечал я. – Может быть, комната в Палаццо Скифанойя. Картина…» – Он указал на экран позади себя.

– Карта Таро?

В зале воцарилась выжидательная тишина. Диболд покачал головой.

– Увы, тем летом я не нашел в муниципальных архивах ни одной записи о гадании на Таро. И в окрестных городах тоже. Но потом я вернулся к своему надежному латинскому словарю и начал прослеживать корни слова oraculum. Оказалось, что оно происходит от orare, что означает «молиться» или «просить». И я вернулся к строке в протоколе ареста, той самой, которая, как я думал, могла указывать на то, что у герцогини Феррарской был оракул, и понял, что можно истолковать ее и так: кто-то за пределами двора подслушал – или ему рассказали – о молитвах герцогини. И тогда я понял, насколько тонка грань, разделяющая то, что мы знаем как судьбу, и то, что мы считаем выбором – просто интерпретация, на самом деле. Не более того.

Герб Диболд говорил еще тридцать минут, объясняя, что, даже если карты Таро не использовались для гадания, искусствоведам пора отдать должное их иконографии. Он сравнил карты пятнадцатого века с образцами римских и греческих статуй, с фресками и мозаиками Равенны. Когда профессор закончил лекцию под аплодисменты и в зале включили свет, мы с Рейчел просто уставились друг на друга, причем достаточно надолго, чтобы люди в соседних креслах начали задевать наши колени, прося нас отодвинуться.

Мы поплелись обратно по лестнице в атриум, но толпа разделила нас и разнесла по разным углам. На запланированном кофе-брейке предлагались бутерброды с чаем и макаруны, но я не была голодна. Мне хотелось подержать в руке карту, чтобы осязаемо почувствовать, насколько Герб Диболд ошибся. Что у герцогини не только был oraculum и она не только передала его своей дочери, но к тому же мы нашли его; колода карт Таро и была ее оракулюмом.

Лора подошла ко мне и спросила:

– Не хочешь выйти на улицу и покурить?

– Я не курю.

– Тогда можешь подышать свежим воздухом.

– Вообще-то, – отозвалась я, оглядываясь туда, где Патрик и Диболд вместе стояли возле лестницы; Патрик жестикулировал решительно, неистово, а Диболд потирал рукой затылок, – я действительно хотела бы подышать свежим воздухом.

Мы спустились по лестнице, ведущей на Мэдисон-авеню, где клены, посаженные перед библиотекой Моргана, были усеяны восково-зелеными листьями, а жара стояла такая, что даже ветерок от проезжающих машин приносил облегчение. Как и на всех научных симпозиумах, несколько десятков человек курили на улице. Лора достала из сумки пачку сигарет с гвоздикой и вытянула одну. Даже в незажженном виде их липкий сладкий аромат на жаре казался приторным.

– Ладно, – сказала она, переведя взгляд на меня, – откуда ты знаешь Рейчел Мондрей?

Я надеялась, что мы расскажем друг другу о том, что произошло с момента нашей последней встречи, вспомним прошлое или даже поболтаем об отказах, полученных мною, уделим минутку сетованиям на жару, но не ожидала, что Лора заговорит о Рейчел. Она ведь даже не поздоровалась с ней в лекционном зале.

– Я работаю с ней в Клойстерсе.

– Только вы вдвоем?

– И Патрик.

– М-м-м… – Лора поднесла к лицу сложенную чашечкой ладонь и ловко прикурила сигарету. – И давно вы работаете вместе?

– С июня.

Она сделала затяжку и опустила руку вдоль бока. Другая рука была сложена под грудью; Лора напоминала фигуру на картине Бальтюса: худая и очень прямая.

– И что же произошло? Я имею в виду, что произошло в Клойстерсе с тех пор, как вы начали с ней работать?

– Ничего. Мы просто работаем. Откуда ты ее знаешь?

В прошлой жизни я бы все рассказала Лоре. Я рассказала бы ей о карте. О переезде в квартиру Рейчел. Об антикварном магазине Кетча и ночных посиделках в Клойстерсе. О том, как странно работать среди древних скелетов и людей, которые верят в реальность оккультизма. Но теперь я была другим человеком – человеком, который понял, как важно хранить секреты, как ценны некоторые сведения.

– Я встретила ее в прошлом году, – сказала Лора. – Она присутствовала на одном из моих семинаров для выпускников. Как ни обидно это было для большинства аспирантов, но профессор постоянно расхваливал ее на все лады. Очевидно, что Рейчел была для них чем-то особенным – талант, понимаешь ли. – Она очертила рукой круг, и дымок сигареты обозначил его периметр.

Я кивнула, поскольку точно знала, что она имеет в виду.

– И она была весьма милой. Было совершенно ясно, что Йельский университет хотел, чтобы Рейчел осталась, но она пошла в Гарвард.

– Именно это я и слышала.

Лора посмотрела на меня оценивающе.

– Она сказала что-нибудь еще?

Люди вокруг нас начали возвращаться в здание.

– Например?..

– Не хочешь пообедать со мной? – перебила Лора настойчивым тоном, затоптав окурок сигареты подошвами туфель – пары изящных кожаных балеток.

– С удовольствием.

– Хорошо, – произнесла Лора. Когда мы шли обратно в атриум, она обняла меня одной рукой за плечи. – Я хочу, чтобы ты поберегла себя, ладно?

Я посмотрела на фасад музея Моргана, возвышающийся над нами – в его стенах были собраны и сохранены многовековые сокровища.

– Ладно, – согласилась я, хотя была уверена, что способна поберечь себя лучше, чем это сделала бы Лора, будь у нее такая возможность.

* * *

По окончании симпозиума я ждала Рейчел на ступеньках музея Моргана, прислонившись к одной из бетонных урн девятнадцатого века, в которых росли белые вьющиеся однолетники. Ее задержал Марсель, который хотел непременно познакомить ее с некоторыми из докладчиков. Хотелось бы мне стать одним из тех ученых, которых люди загоняют в угол в конце мероприятия, дабы познакомить с ними своих студентов… Будь я подобным ученым, я всегда могла бы найти оправдание для того, чтобы уйти: обед с директором музея Фрика, ожидающий автомобиль, библиотека, полная книг, отчаянно нуждающихся в прочтении. Рейчел, очевидно, собиралась стать одной из таких людей.

– Тебе понравилось?

Это была Аруна, которая беззвучно появилась рядом со мной.

– Понравилось.

– Теперь я нахожу такие вещи утомительными, – сказала она. – Почти печальными. Все эти одержимые старики, которые до сих пор ломают голову над теми же произведениями, которые веками не давали покоя ученым… Ты когда-нибудь задумывалась, почему хочешь быть здесь, а не… – она достала портсигар и протянула его мне, – на Уолл-стрит, делая настоящие деньги?

Я отказалась, размышляя о том, что однажды просто соглашусь. И тоже стану курильщицей. В некоторые дни это казалось неизбежным.

– Не преклоняйся перед всем этим, – предостерегла она.

– Я и не преклоняюсь.

– И не лги.

Аруна стряхнула пепел с сигареты, и я рассмеялась.

– Многие из нас просто хотели провести жизнь, изучая что-нибудь. Сидеть в библиотеках и аудиториях, работать в архивах и музеях, чувствовать историю посредством вещей, которые она оставила после себя. Но делать это – значит не быть с живыми, Энн. Ты должна помнить об этом. И некоторые из нас переживают эту смерть лучше, чем другие.

– Для меня, – сказала я, – все это кажется очень живым.

– Да. Но это обман. Это мертво. Всё. Это и есть настоящая задача ученого – стать некромантом. Ты понимаешь, о чем я, Энн?

– Понимаю. – Но я не была уверена, что действительно понимаю.

– Хорошо. Потому что многие из нас забывают, что истинная цель – воскресить вещь, иногда даже ценой оживления себя самого.

Стоя на этой лестнице, трудно было не чувствовать тяжесть прошлого вокруг нас. В конце концов, разве музеи – это не мавзолеи? В случае с Клойстерсом это обстояло совершенно буквально.

– Ты не думала о юридической школе? – спросила Аруна.

Я посмотрела на нее, но она лишь рассмеялась.

– Возможно, еще не поздно, – отозвалась я.

– Ну, если это лето еще не разубедило тебя, – сказала Аруна, – пожалуйста, не стесняйся прийти ко мне за советом осенью. Это помогает, когда есть кто-то, кто в теме всего этого.

– Спасибо, – ответила я вполне искренне.

– Вот и славно. Не выставляешь себя на посмешище, пытаясь угодить каждому из преподавателей вокруг. Чрезмерное стремление к цели всегда плохо выглядит. Особенно в научных кругах, где вознаграждаются достижения без усилий, а не годы борьбы. – Аруна затушила сигарету и положила прохладную ладонь на мою руку. – Вот чему Рейчел научилась быстрее многих, – прошептала она.

Быстрое пожатие, и она ушла, без труда смешавшись с последней оставшейся группой ученых, а затем направилась к краю Мэдисон-авеню, где скользнула в такси и в последний раз помахала мне на прощание. Я хотела было махнуть ей рукой в ответ, но потом заметила, сколько людей уже подняли руки, и вместо этого склонила голову – этот маленький жест выделил меня среди остальных.

Я подождала, пока останусь на лестнице одна, и настроилась на шум машин на улице, постоянный поток активности, звук живых вещей.

Глава 16

Приезжать в Клойстерс на автомобиле было намного приятнее. И я быстро забыла, каково это – беспокоиться о том, чтобы меня не толкнули в метро, когда в руках у меня стакан с кофе, или о том, чтобы успеть на маршрутку. Жизнь в квартире Рейчел предоставила нам больше возможностей проводить время вместе, чем раньше: поездки на работу, завтраки, время после ужина. И в эти отрезки времени я обнаружила, что наконец-то могу раскрыться, позволить Рейчел увидеть меня со всех сторон.

Мне хотелось верить, что и она чувствует то же самое.

Патрик, как стало очевидно, так не считал.

В наш первый день после симпозиума в музее Моргана он сказал нам:

– Совместная жизнь и совместная работа могут быть тяжелым испытанием для дружбы. Лучше не форсировать события и посмотреть, не сломается ли она. Согласны?

– У девушек все по-другому, – только и ответила ему Рейчел.

Но мы замечали его дискомфорт от того, что теперь мы всегда вместе. Он наблюдал за нами в надежде уловить подоплеку какой-то тайной шутки по нашим лицам.

В тот день сады Клойстерса гудели от наплыва посетителей и жужжания опылителей, и я, не в силах забыть тайну, которая жила внутри у меня – а теперь и у Рейчел, – бродила по территории, пока не добралась до клуатра Боннефон с его айвовыми деревьями, на узловатых ветвях которых ярко зеленела листва. Мне не хотелось садиться, и я стояла, глядя на край сада, который переходил в крутые каменные валы, а земля виднелась почти на сто футов ниже.

Положив ладони на верхнюю часть каменной стены, я наклонилась, чтобы почувствовать всю рискованность своего положения, чтобы адреналин хлынул в кровь, чтобы вновь ощутить то же, что и тогда, когда я раскрыла карту Охотницы: стремительный натиск страха, зуд спешки. Если б только я могла вдобавок испытать волну облегчения, которая последовала за этим! Момент, когда ничего не случилось, когда я не упала, когда Патрик не засек меня, когда мы с Рейчел в конце концов выкрутились…

Нью-Йорк показал мне, насколько я изголодалась. Изголодалась по радости и риску, по возможности признаться в своих амбициях – публично, перед всеми окружающими. Изголодалась по их реализации. Вместо страха меня переполнял какой-то головокружительный восторг. И осознание того, что в этом городе можно начать все сначала, сделать так, чтобы память об отце двигала меня вперед, а не сковывала. Победа над Патриком в обнаружении колоды Таро была бы самым большим достижением из всех. Я не была аморальной; я просто поняла урок, который преподал мне город.

Когда я снова перегнулась через стену, чтобы увидеть булыжную дорогу внизу, то почувствовала, как чьи-то руки обхватили меня за талию и слегка подтолкнули вперед. Я закричала, громко и пронзительно.

Обернувшись, я увидела Лео, а еще заметила группу посетителей, которые смотрели на нас с беспокойством, пытаясь решить, стоит ли им вмешиваться.

Я рвалась из рук Лео, но он только улыбался и держал меня за талию.

– Попалась.

– Это было ужасно, – сказала я, оглядываясь вокруг. Потом ободряюще улыбнулась обеспокоенным людям.

– Тебе не следует так наклоняться. Вдруг что-нибудь случится?

– Ты имеешь в виду, что вдруг кто-то подойдет сзади и толкнет меня?

– Это, или вдруг ты оступишься и упадешь. Не зря мы не разрешаем сидеть на этой стене.

– Да?

Он указал на знак, который я каким-то образом ухитрялась не замечать в течение нескольких недель. «Не прислоняться и не сидеть на парапете».

– Пойдем, – сказал Лео. – У меня есть кое-что для тебя.

Он повел меня за руку через клуатр Боннефон и через ворота с надписью «Только для персонала». Я никогда не была в этой части Клойстерса. Она была засажена травой и отгорожена от остальной части музея стеной, вдоль которой располагались два небольших сарая и длинная теплица, полная рассады. Здесь хранились садовые принадлежности, такие как ножницы для стрижки травы и ножницы для резки веток, сложенные в кучи, стопки пустых горшков и куски неровной каменной кладки, спрятанные от посторонних глаз. Мусорные баки были полны отходов, а на компостной грядке лежала куча листьев.

Лео провел меня в один из сараев, где вдоль стен тянулись широкие полки для горшков; на каждой из них стояли стеклянные банки с высушенными семенами. Я взяла одну из них, когда мы вошли.

– Семена иссопа, – сказал Лео. – В прошлом году я засушил цветы из сада.

В том, как аккуратно все было расставлено, проглядывалась какая-то особая заботливость: от цветов, связанных в пучки и сохнущих на прищепках на стене, до того, как ножницы для стрижки были уложены острым концом вниз в терракотовые горшки. И здесь пахло Лео, или, может быть, Лео пах этим местом: землей и травами, с нотками запаха тела.

Он снял со стены пучок сушеной лаванды и протянул мне.

– Это тебе.

Ее аромат наполнил мои ноздри – травянистый, солнечный и сложный.

– Я срезал ее после того первого дня в саду и повесил сушиться. Она хранится дольше, чем свежая, – пояснил Лео. – А когда тебе надоест смотреть на них, ты можешь растолочь цветы и разложить их по ящикам. – Он протянул руку и большим пальцем растер цветок лаванды на мелкие части. Я смотрела, как они сыплются на пол у нас под ногами.

Если в первый момент, когда мы вошли, я не заметила, насколько мал сарай, то теперь это стало очевидно. Нам двоим едва хватало места, чтобы развернуться, и поэтому наши тела уже прижимались друг к другу, когда Лео положил руку мне на затылок и поцеловал меня. Вспоминая сейчас, я понимаю, что это не он поднял меня на полку, а я сама запрыгнула туда, обхватила его ногами за талию и притянула к себе настолько близко, что почувствовала, как вжимаюсь в него.

Он поддержал меня, скользнув шершавой рукой под мою блузку, под лифчик, а затем стянул блузку через мои поднятые руки.

В моих движениях было что-то удивительно уверенное и спокойное. Как будто впервые я была ведущей, а Лео следовал за мной. Я больше не ждала, чтобы окружающие приняли меня или одобрили, – я брала инициативу в свои руки, и это чувство приводило меня в восторг. Настолько, что я потянулась к поясу джинсов Лео и начала их расстегивать. Но даже сквозь шелест нашей одежды, шорох наших тел мы услышали снаружи выразительный кашель.

– Извините, что прерываю, – произнесла Рейчел.

Лямка моего бюстгальтера была стянута с плеча. Лео не повернулся, чтобы поздороваться с Рейчел, но я медленно соскользнула с полки, шагнула на солнечный свет, заливавший порог, поправила лифчик и снова влезла в блузку. Затем вышла туда, где ждала Рейчел.

– Вы можете закончить, – сказала она. – Я подожду за углом.

– Все нормально, – отозвался Лео изнутри сарая. – Я позвоню тебе, Энн.

Уходя вместе с Рейчел, я ничего не сказала, даже не потрудилась разгладить складки на блузке или охладить кожу, которая была влажной от пота и предвкушения.

– Я не думала, что все настолько серьезно, – заметила Рейчел, глядя на меня, когда мы шли обратно к библиотеке.

– Не знаю, можно ли назвать это серьезным.

– Если ты готова так рисковать на работе… Должно быть, да, – сказала она.

– Как ты догадалась, что мы окажемся именно там? – Я не была уверена, что хочу знать ответ, но Рейчел пожала плечами.

– Я искала везде.

Затем, когда мы прошли через готическую арку в галереи, она придержала дверь и предупредила:

– Не позволяй Лео испортить то, что мы здесь делаем.

Я вошла в дверь и остановилась. Мы находились в зале гобеленов, где массивные, плотно сотканные полотнища изображали сцены идиллической средневековой жизни – живой ковер из цветов, отдыхающий единорог.

– Зачем ты так говоришь? Лео не имеет никакого отношения к тому, чем мы занимаемся.

– Сейчас ты разделяешь эти две вещи. Но что будет, когда это станет сложнее? Когда вместо того, чтобы сосредоточиться на текущей ситуации, ты захочешь посещать дерьмовые панк-шоу и пить теплое пиво в Бронксе?

Слова Рейчел задели меня. Не только своей меткостью, но и тем, что я не дала ей повода думать, будто поставлю Лео выше нее, выше нашей работы, нашего открытия. Работа была причиной моего приезда сюда, но Таро, а не Лео, стало гарантией того, что я осталась. Пусть даже иногда мне было трудно отделить мои отношения в Клойстерсе от самого этого места, как будто мои личные связи и моя страсть к работе переплелись, как виноградные лозы, растущие в садах.

– Лео для меня не главное, – сказала я.

– Тогда веди себя соответственно. Это очень важно, Энн. То, что мы нашли – то, что ты нашла, – это очень важно. И теперь, когда мы знаем, откуда взялись карты, с этим доказательством мы можем достичь многого. Мы должны достичь многого.

Рейчел направилась прочь, но я схватила ее за руку. Несколько посетителей наблюдали за нами, и хотя мы старались говорить тихо, наши голоса все равно звучали громче, чем принято в галереях Клойстерса.

– Я и веду себя соответственно, – прошипела я. – Я встречалась с ним всего один раз. Каждую свободную минуту я провожу с тобой. Я рассказала тебе все. Разве не ясно, что это наше общее дело?

Я не считала себя склонной к конфликтам, но, отстаивая свою точку зрения, я почувствовала то же самое волнение, что и в тот момент, когда перегнулась через стену в саду.

Рейчел вскинула руки.

– Хорошо-хорошо. Я поняла. Может быть, я просто не хочу сейчас делить тебя ни с кем. Ты мне очень нужна. Нам необходимо сохранять собранность. Я просто не хочу, чтобы Лео забрал тебя у меня.

– Я не бросаю тебя, – ответила я. И тут же с удивлением обнаружила, что обнимаю ее, чувствуя, как ее тонкое тело расслабляется, прижимаясь к моему.

– Я просто хочу быть уверена, что мы сможем достичь результата до того, как это сделает Патрик, – произнесла Рейчел, отстраняясь.

Я кивнула.

– Я тоже этого хочу. Мне это необходимо.

– Я знаю, что так и есть, – согласилась она.

* * *

– Он скоро пригласит нас, – сказала Рейчел на следующий день, когда мы сидели в библиотеке, окруженные разбросанными бумагами и записями – хаос на самом деле был тщательно организованной подборкой материала. – Он говорил о том, чтобы провести еще один сеанс гадания. Опять здесь. Опять ночью. Теперь, когда колода более полная. Тогда у нас будет шанс.

Нам с Рейчел нужна была возможность самим осмотреть остальные карты, возможность хотя бы сфотографировать их, чтобы мы могли начать наше исследование. Мы обе знали, что это открытие упрочит нашу карьеру, наш авторитет в научном мире. Это была возможность, которой никто из нас не мог рисковать, поделившись с Патриком тем, что мы знали. Мы обе понимали, как легко, как быстро можно извратить историю открытия: вместо нас – двух девушек в начале карьеры – сделать его автором Патрика, признанного исследователя оккультизма. Поэтому мы решили молчать и не торопиться.

Когда через два дня Патрик наконец попросил нас задержаться, мы с Рейчел были в саду – сидели у дальней стены, где грелись в лучах уходящего послеполуденного солнца: Рейчел курила, а я наслаждалась тем, как трава щекочет мои лодыжки, а мшистый камень – ладони. Посетители, заполнившие дорожки, восхищались резными капителями, скульптурами облаченных в рясы монахов, установленными в нишах. Мы с Рейчел, однако, оставались незамеченными. Казалось, мы стали частью пейзажа.

Я наблюдала за Лео, когда увидела, как Патрик идет по клуатру, медленно, вдыхая ароматы мелиссы и лаванды, небрежно окуная руку в фонтан, а затем стряхивая воду, прозрачную в солнечном свете.

– Вы ведь не курите здесь, правда? – спросил Патрик, когда подошел к нам, засунув руки в карманы. Я даже не обернулась, но инстинктивно почувствовала, как Рейчел выпустила сигарету за край вала, и та упала в траву внизу.

– Никоим образом, – сказала Рейчел.

Я подавила улыбку.

– Курение на территории строго запрещено. Но вы всегда можете покурить у задних ворот.

– Обычно я делаю это именно там, – сказала Рейчел.

Патрик посмотрел поверх наших голов в сторону реки и спросил, по-прежнему не встречаясь с нами взглядом:

– У кого-нибудь из вас есть планы на вечер?

Мы с Рейчел изо всех сил старались не смотреть друг на друга, но я чувствовала, как кровь быстрее циркулирует в моих пальцах, вцепившихся в край стены.

– Нет, – ответила я, и у меня пересохло во рту.

– Никаких особенных, – добавила Рейчел.

– Вы не против остаться допоздна?

– Нисколько, – отозвалась я. – Вы хотите, чтобы мы подготовили что-нибудь конкретное?

Патрик покачал головой.

– Все, что нужно, – это вы сами. И открытый разум.

Мы с Рейчел кивнули, и Патрик ушел, на этот раз преодолев сад несколькими быстрыми шагами.

После этого нам казалось, что конец дня никогда не наступит, но мы ждали, продолжая выполнять исследовательские задачи, которые поставил перед нами Патрик – задачи, которые теперь казались бесполезными в свете нашей тайны, – пока на закате в библиотеку не пришла охрана, чтобы провести проверку.

– Сегодня мы будем работать допоздна, – сообщила Рейчел.

Луис кивнул.

– У нас не хватает сотрудников; если хотите, можете подменить нас позже.

Мы обе рассмеялись, и я снова подумала о том, как замечательно, что нас редко беспокоит охрана, что нам разрешают работать, гулять, ходить по территории Клойстерса, когда и как мы хотим, несмотря на ценность здешних экспонатов.

Менее чем через час Патрик вышел из своего кабинета с коробочкой карт в руке. Снаружи черепичные крыши приобрели темный терракотовый оттенок, едва свет солнца сменился городским заревом. Фонари, освещавшие сады по ночам, покачивались от легкого ветерка, дувшего с Гудзона.

Патрик разложил карты на столе и посмотрел на часы.

– Он должен скоро прийти, – сказал он.

– Кто? – спросила Рейчел. Но в ее вопросе не было нужды, потому что в библиотеку вошел Лео; его джинсы все еще были грязными после дня, проведенного в саду.

– Что он здесь делает? – осведомилась Рейчел.

– Лео собирается помочь нам с очень важным экспериментом.

На это Лео коротко улыбнулся мне, а затем достал из кармана горсть полиэтиленовых пакетиков. Он бросил их на стол, и я сразу же узнала их. Они были похожи на те пакеты, которыми он торговал на зеленом рынке, те, которые он продавал исключительно из-под прилавка – травяные смеси и настойки собственного производства, тщательно смешанные в оранжерее Клойстерса.

– Я подумал, – объяснил Патрик, подходя к столу и беря в руки небольшой прозрачный пакет, – что, возможно, мы действовали неправильно. Я думаю, нам стоит рассмотреть возможность подойти к изучению карт по-другому, в совершенно новом состоянии, если хотите.

– Вы считаете, что нам следует принять наркотики. – Рейчел сказала это без эмоций, напрямую, как будто это была просьба достать старую книгу из стопки. Но мне показалось, будто она знает, что именно Лео продает в этих пакетах; возможно, у нее была возможность попробовать это самой.

– Нет. Не наркотики. Не в узком смысле. Не так, как мы понимаем их сегодня, – возразил Патрик. И в этот момент он напоминал прежнего себя – куратора, который нанял меня, куратора, который интересовался тем, что было в прошлом, – а не куратора, который был разочарован отсутствием прогресса, медленной разгадкой предмета своей страсти.

– Как вы обе знаете, – продолжал он, – средневековый мистицизм широко изучен. И мы знаем, что тем, кто переживал видения, помогали некоторые средства. Возможно, белена и мандрагора сыграли важную роль в содействии видениям средневековых мистиков. Но это употребление наркотиков не для забавы, а для исследования, для понимания. Чтобы мы могли поближе познакомиться с нашей собственной интуицией, нашими инстинктами. Это процесс понимания, а не опьянения. Я уже давно говорил об этом, и Лео мне очень помог.

Лео поднял один из пластиковых пакетов и потряс им.

– Тридцать процентов белены, шестьдесят пять процентов мандрагоры и совсем небольшое количество белладонны и дурмана. Этого недостаточно, чтобы причинить вам вред, – объяснил он. – И в белене, и в мандрагоре есть гиосцин. Это галлюциноген, психотропное средство. В белладонне и дурмане есть атропин, он действует как мышечный релаксант и поможет все уравновесить.

Рейчел посмотрела на Патрика.

– Ты, наверное, шутишь, да? Ты хочешь, чтобы мы приняли яды, которые приготовил Лео?

– Мы подумали о том, что это тебя обеспокоит. Так что… – Лео достал из заднего кармана термос и поставил его на стол. – Вот, они все одинаковые. – Он перемешал пакеты на столе. – Выбери один, и я приму это прямо сейчас.

Рейчел выбрала пакет и передала его через стол Лео, который высыпал содержимое в свой термос и помешал. Затем он выпил отвар, запрокинув термос и методично глотая, пока не показал Рейчел пустой сосуд.

– Это безопасно, – сказал он. – Я обещаю. Все, что здесь есть, в небольшом количестве вполне полезно.

Я уже видела, как Лео продавал эти смеси женщинам в Верхнем Вест-Сайде, женщинам, которые искали спасения от собственной жизни, искали своего рода откровений. И, возможно, именно поэтому я чувствовала себя в безопасности, готовясь выпить отвар трав, которые Лео приготовил для нас. Или, возможно, я, как и Патрик, хотела пойти глубже. Посмотреть, что еще мы сможем открыть в картах, в самих себе, с некоторой помощью. Патрик достал три чашки и графин горячей воды, налил каждому из нас по чашке и раздал их вместе с пакетами.

– Как скоро это начнет действовать? – спросила я у Лео.

– От двадцати до сорока минут. Вещества должны проникнуть в кровеносную систему. Это происходит постепенно, не быстро. Вы можете заметить это только случайно.

Рейчел сделала глоток чая.

– Он очень противный, Лео.

– Горький, – возразил он. – Но не противный.

Я отпила глоток. Настой оказался бодрящим. Темная взвесь, плавающая в пахучей, травянистой жидкости; мне захотелось выпить ее одним глотком, дабы покончить с этим.

– Спасибо, Лео, – сказал Патрик, осторожно отпивая из своей чашки.

– Я буду в садовом сарае, если понадоблюсь. – Лео двинулся к выходу.

– Почему бы тебе не заглянуть к нам через пару часов? – предложил Патрик. – Просто чтобы убедиться, что все идет нормально.

Лео кивнул.

– Я уверен, что все будет хорошо. Но я вернусь.

Пока мы ждали, чтобы препараты начали действовать, мы освободили рабочий стол и открыли окна. Патрик принес из своего кабинета два канделябра и зажег их: пламя мерцало на легком сквозняке, проникавшем в помещение. Между нами установилась тишина, никто не осмеливался ее нарушить. Возможно, из страха, что следующие слова могут оказаться такими, что мы не сможем взять их обратно. Красный воск тихо капал на дубовый стол.

И именно эти лужицы прозрачного воска дали мне понять, что происходит что-то необычное. Сначала мне показалось, что они мерцают и дрожат, кружатся на столе без всякого нашего вмешательства. Я моргала и терла глаза, пытаясь убрать то, из-за чего мое зрение стало таким туманным и нестабильным. Но когда мне не удалось прекратить движение восковых капель, я заметила, что предметы в комнате вокруг меня – книги и лампы, готические окна и изогнутые балки – стали ярче, словно освещенные изнутри.

Рейчел, как я поняла, тоже почувствовала эффект, и когда она схватила меня за запястье, я увидела это по ее глазам – от белладонны ее зрачки расширились до блестящих черных кружков.

– Почему бы тебе не разложить карты? – обратилась она к Патрику.

И хотя ее голос звучал очень издалека, как будто она находилась в конце длинного коридора, Патрик так и сделал. Карта за картой ложились на стол. И по мере их расклада мой разум словно выполнял работу, которую до боли жаждали проделать пальцы. Каждая карта точно расслаивалась, открывая другую, скрытую под ней: Маг уступал место Меркурию, Влюбленные – Венере в сопровождении созвездия Тельца, Королева Кубков – женщине, похожей на Рейчел; ее длинные светлые волосы были увенчаны короной из золотых оливковых листьев, с одного плеча ниспадала тога, перетянутая в талии поясом.

В панике я переводила взгляд с Рейчел на Патрика, пытаясь понять, видят ли они то же самое, но, очевидно, это видела только я одна. Когда я снова посмотрела на стол, карты, как и все остальное в комнате, начали излучать свое собственное потустороннее свечение, а когда пальцы Патрика обводили их контуры, то оставляли на столе золотистые следы, как будто часть его самого оставалась там, где раньше был его палец, – сотни огненных отпечатков.

И хотя в комнате горели свечи, в ней стало темнеть. Как будто всех нас, да и саму библиотеку, затягивало все глубже в чрево Клойстерса. Как будто потолок с его ребристыми сводами и перекрещивающимися балками медленно опускался на нас. Но это было не страшно, а восхитительно, как будто я наконец-то стала единым целым с этим зданием. Как будто мы всегда были предназначены для того, чтобы быть раздавленными под тяжестью самой работы.

Я до сих пор не могу вспомнить в точности расклад Патрика, но хорошо помню, что он сделал более одного разбора, что он постоянно возобновлял работу, пытаясь достичь результата, который продолжал ускользать от него. Мне казалось, будто все, что я вижу в картах, растворяется в дымке, прежде чем я успеваю это уловить. И я поняла: на самом деле наркотики не усилили мою интуицию, а притупили ее, замутнили, так что я больше не могла ни видеть, ни чувствовать так же ясно, как прежде.

Но сквозь тьму, которая клубилась вокруг меня, все еще пробивалась какая-то странная энергия. Это был сигнал, который исходил от карт, когда Патрик шлепал ими по столу – вспышки тяжелого, темного будущего, которое я не могла объяснить, но которое, тем не менее, казалось определенным. Однако чем активнее я пыталась уловить эти вспышки, тем более невнятными они становились. Они наплывали на меня, как дурманящее облако, которое уходило так же быстро, как и появлялось. Под действием наркотиков я не заметила, как перестала дышать, как головокружение быстро перешло в потерю сознания.

И хотя мне показалось, что прошло всего несколько минут, в дверях библиотеки уже появился Лео и спросил, всё ли со мной в порядке. Обойдя стол, он положил руку мне на плечо и посмотрел мне в глаза. Я хотела сказать ему, что не могу увидеть в картах нужные сведения, что травы, которые мы принимали, застилают мне зрение. Но когда я подняла глаза, чтобы встретить его взгляд, движение оказалось слишком быстрым, и комната вокруг меня резко закружилась, выбросив меня из темноты в ослепительный свет. И хотя Лео что-то еще говорил мне, поддерживая меня обеими руками под мышки, и хотя я видела, как шевелятся губы Рейчел и Патрика, мои уши были словно забиты ватой, как будто я находилась под водой и наблюдала за всем этим с непреодолимого расстояния.

Несмотря на то, что мне казалось, будто мои ноги совершенно не действуют, Лео все же вывел меня в сад. Но прежде чем мы вышли, я оглянулась на библиотеку. И увидела там Патрика и Рейчел. Оба склонились над столом; рука Рейчел тянулась к карте, каждое движение в свете свечей выглядело медленным.

В саду, однако, мне не стало лучше, чем в библиотеке. Резные капители и статуэтки, петляющие лианы, обвившие кельтский крест, который украшал центр клуатра Три, тени и полумрак – все это как будто тянулось ко мне, чтобы схватить меня, затащить внутрь. Когда Лео шел со мной по галереям, блестящие камни слепили меня, а фреска со львом прыгала у меня перед глазами, преследуя нас по стене. Казалось, все намеревалось причинить нам вред.

– Я хочу вернуться. – Это был мой голос, хотя я едва узнавала его.

– Тебе нужно немного протрезветь, – проговорил Лео, и я поняла, что он ведет меня по коридору для персонала в сторону кухни. – Я собираюсь чем-нибудь накормить тебя, а потом ты сможешь вернуться. – Он не смотрел на меня, а просто волок меня вперед; его длинные руки и крепкая спина служили мне надежной опорой в моем тогдашнем неустойчивом состоянии. – Что ты ела сегодня?

– Я теперь почти ничего не ем, – ответила я. Это была правда, и в моем сознании возник образ Рейчел в виде скелета, в виде человека, который медленно превращается из плоти в кости.

– Тебе следует это исправить.

В кухне Лео усадил меня на стул и предложил мне кусок торта из холодильника, но я оттолкнула его.

– Ты должна, – заявил он.

– Меня будет тошнить.

– Нет, не будет. – Лео стоял рядом со мной, и я чувствовала его руку на своих волосах; он гладил их и запускал в них пальцы. Утешал меня, поглаживал.

– Я хочу вернуться, – повторила я.

Лео снова поставил передо мной тарелку, но я покачала головой.

– Тошнит, – повторила я.

Он принес мне стакан воды, который я медленно выпила, и мне казалось, что я чувствую, как каждая молекула воды проходит через мое горло и попадает в желудок. Даже яркий искусственный свет на кухне не смог заглушить этот кайф. Казалось, что все происходит как-то по-иному, в странном диком ритме. Я попыталась сообразить, как давно приняла эту смесь.

– Сколько это будет продолжаться? – спросила я.

– Дольше, если ничего не съесть.

Я нехотя взяла обеими руками ломоть торта и откусила кусочек. Но не имело значения, что я ела. Не имело значения, что я пила. Потому что действие наркотика только усиливалось, как будто он лишь накапливался в моей крови, собираясь с силами для полного, окончательного рывка. И когда Лео снова повел меня по коридорам монастыря, свет полностью скрылся от меня, и я видела только тьму. Она исходила изнутри меня, и отголоски этой тьмы я видела в костях пальцев святых и фрагментах лодыжек, в полотнищах гобеленов с единорогами и в открытых ртах горгулий, стоявших по краям клуатра. Я осознала, что весь музей – хотя, возможно, я всегда это чувствовала, всегда хотела в это верить – пытается ожить.

Глава 17

Я никогда не забуду, как наступило то утро, как темно было в квартире Лео из-за туч, повисших над городом, как я все надеялась на раскаты грома, на дождь. Вместо этого небо, покрытое грозовыми разводами, лишь заливало мрачной серостью всё внизу. Когда я проснулась, Лео уже ушел, но оставил записку: «Увидимся там», – и я поплелась к метро, где было жарко, а кофе оказался горьким. Тем не менее я прибыла вовремя, так как из-за наркотиков мой сон был неспокойным и некрепким, и даже успела на первую маршрутку до Клойстерса. Поправляя на плечах свой тяжелый рюкзак, я шла к двери служебного входа. В коридорах было безлюдно, но для меня они были полны полузабытых событий прошедшей ночи, теней воспоминаний, которым я не могла доверять. Наркотики, казалось, стерли факты, реальные события и заменили их только ощущениями, фрагментами воспоминаний, в которых я не была уверена.

Я направилась в библиотеку. Исчезли канделябры, блестящие лужицы воска, карты. Вместо них на столе лежала сумка Рейчел, содержимое которой было рассыпано в беспорядке, как если бы эту сумку поспешно бросили. Дверь в кабинет Патрика была приоткрыта, и сквозь щель я видела ногу, одну только ногу, которая ритмично содрогалась, как будто ее била медленная дрожь. Тишину нарушали тяжелое дыхание и повторяющийся звук, похожий на удары пустого барабана.

Почему я не окликнула Рейчел по имени, почему сразу не побежала на пост охраны, я не знаю. Может быть, я не распознала улики – ногу, сумку, содрогания, – которые складывались в невероятный несчастный случай. Может быть, в тот момент я не была уверена в том, можно ли считать увиденное после этой ночи реальностью, действительно ли наркотики выведены из моего организма. Я не могла действовать осмысленно. Вместо этого я направилась к двери кабинета Патрика, где все было как полагается, за исключением кружки с кофе, которая упала на пол и оставила на ковре черную лужицу.

Неподалеку лежало тело Патрика, все еще облаченное в костюм, в котором он был накануне вечером, но теперь безжизненное.

А рядом сидела Рейчел, делая искусственное дыхание, вдыхая воздух в его легкие, несмотря на то, что они не вздымались и не опадали от прилагаемых усилий. Его кожа блестела.

В этот момент я утратила всё – чувство времени и реальности, способность понимать происходящее передо мной. Всё, что я могла делать, – это стоять в дверях и смотреть на Рейчел, на ее лицо, безэмоциональное и жесткое, на ее механические интенсивные движения, похожие на работу насоса. Она так сосредоточилась на них, что даже не заметила моего появления.

Когда Рейчел наконец подняла на меня глаза, сложив обе руки на груди Патрика, она только и сказала:

– У меня не было времени позвонить в «скорую помощь». Ты можешь вызвать «скорую»? Я боюсь, что, если остановлюсь, он…

Она приподнялась и посмотрела на тело; ее лицо, влажное от пота, было бледным, несмотря на те усилия, которые она прилагала к реанимации Патрика.

– Рейчел, – сказала я. – Он мертв.

В комнате чувствовался запах, удушливая сладость смерти, похожая на аромат перезрелого винограда сорта «конкорд». Я заставила себя подойти к телу и дотронуться пальцами до шеи. Она была холодной. Кровь не текла по жилам Патрика, причем уже несколько часов.

– Я слышала, что, пока кровь и воздух циркулируют, есть шанс, – произнесла Рейчел почти про себя, не встречая моего взгляда.

Я опустилась на колени напротив нее и обхватила руками ее запястья.

– Рейчел. Все кончено.

Она наконец подняла на меня глаза. Те были какими-то мутными, почти невидящими. Как будто все происходящее было наваждением, заклинанием, от которого ее нужно было просто пробудить. Я подумала, не выглядим ли мы обе так, ведь наши зрачки всё еще расширены от белладонны.

– Нет, – возразила она, отстраняясь и сдерживая рыдания. – Вызови «скорую».

Я достала из рюкзака телефон и набрала 911, сообщив о случившемся диспетчеру, который несколько раз спросил меня, уверена ли я, что Патрик умер. Я каждый раз отвечала «да». Рейчел, слушавшая разговор, наконец перестала нажимать на грудь Патрика; она сидела на полу рядом с его телом, ее лицо было мокрым, колени подтянуты к подбородку, она дрожала, словно от холода. Если обычно руки Рейчел казались легкими и сильными, то теперь они выглядели слабыми и вялыми, и я задавалась вопросом, откуда у нее взялся запас энергии, чтобы столько времени делать искусственное дыхание.

В этот момент я не могла сформулировать вопросы, которые следовало бы задать: как долго она пробыла здесь вот так, снова и снова делая искусственное дыхание мертвому телу, что произошло, как она его нашла. Все, что я могла сделать, – это опуститься рядом с ней на пол, где мы обнялись, прижавшись друг к другу бедрами и надеясь, что никто не войдет и не найдет нас долгое время – пока мы хотя бы не сможем адаптироваться к миру, в котором не было Патрика.

Мы не знали, сколько времени пройдет до появления полиции или даже других сотрудников, но сидели вместе на полу в течение, казалось, нескольких часов, хотя это могли быть не часы, а минуты. Мы сидели, глядя на неподвижное тело Патрика, пока Рейчел наконец не поднялась на ноги и не подошла к его столу. Я наблюдала за тем, как она начала открывать ящики и доставать бумаги и блокноты.

– Рейчел, что… – Я умолкла. На ее лице было откровенно решительное и жесткое выражение, и это заставило меня остановиться.

Я встала; от резкого движения у меня поплыло перед глазами. Нереальность происходящего – тело на полу, скорость, с которой Рейчел осматривала ящики, – заставила меня понять: я должна все время следить за дверью библиотеки в поисках любого признака движения, напрягая слух, пытаясь заранее расслышать звук сирен. Когда Рейчел добралась до сумки Патрика, она вывернула ее на пол – содержимое рассыпалось по комнате, записная книжка Патрика упала на его начищенный ботинок.

Рейчел стояла на коленях, сортируя вещи и после осмотра запихивая их обратно в сумку, пока сквозь дымку происходящего я не сообразила, что именно она ищет. Я заметила, как это отлетело в дальний конец комнаты, его зеленая лента была слегка потрепанной и выцветшей. Я двинулась к тому месту, где оно упало, но мои движения были замедленными. Достаточно замедленными, чтобы у Мойры было время подойти к открытой двери кабинета, а потом закричать – высоким жалобным голосом. В суматохе возвращая сумку Патрика на стул, Рейчел встретилась со мной взглядом, пока я молча запихивала коробочку в свой рюкзак. Мойра склонилась над телом и зарыдала, повторяя вопрос, который я безмолвно задавала себе с самого утра:

– Что случилось?

* * *

Полиция взяла у нас показания, а коронер забрал тело. Мойру пришлось накачать успокоительным. Синие мигалки полицейских машин озаряли серый камень музея. Стоя среди сотрудников, я заметила, что во всем здании жутко тихо. Никто из нас не знал, что делать. Я никогда не была свидетельницей смерти, только испытала на себе ее последствия. И после нее я оказалась в подвешенном состоянии, зная, что нет правильных решений, нет правильных дальнейших шагов; есть только жуткое осознание того, что время продолжает идти, как бы мне ни хотелось, чтобы оно остановилось, перемоталось назад. Единственная вещь, которая меня поддерживала, тяжело лежала в моем рюкзаке: кожаная коробочка, перевязанная зеленой ленточкой.

Тогда у меня не было возможности спросить Рейчел, как она нашла его или чем закончилась ее ночь накануне. Но я была благодарна ей за то, что она нашла его до открытия музея, до того как посетители Клойстерса проследовали из вестибюля к алтарю Мерода и обратно, а Патрик, уже не слыша этого, лежал бы за каменными стенами кабинета, и никто об этом не знал бы.

Сердечный приступ, решили они. «По крайней мере, он ушел быстро. Умер в месте, которое любил». Это были банальности, которые, как я знала, ничего не значили, и каждый раз, когда я слышала, как кто-то повторяет эти слова, гул в моих ушах становился все громче.

– Нам нужно позвонить Мишель, – тихо произнесла Рейчел, появляясь рядом со мной. Я стояла на пороге музея, наблюдая за тем, как люди входят и выходят, за толпой судебно-медицинских экспертов и врачей. В парке начали собираться любопытные.

Я знала, что она права, но я также знала, что, поделившись новостью, я сделаю ее реальной. Что, потеряв Патрика, я потеряла и своего благодетеля, человека, который привел меня в Клойстерс. Рейчел уже прижимала телефон к уху, и я поняла, что, как бы я ни боялась того, что может сказать Мишель, я также отчаянно нуждалась в том, чтобы кто-то сказал мне, что делать. Только когда Рейчел завершила звонок, я осознала: несмотря на то, как это выглядело со стороны, именно нам предстояло найти собственный путь.

– Что она сказала?

– Что перезвонит мне через некоторое время и даст инструкции, но сейчас мы должны закрыть здание для посетителей на весь день, а персонал должен разойтись по домам.

– Как ты думаешь, она заставит меня уволиться? – наконец-то набравшись смелости, спросила я.

Глаза Рейчел сузились.

– Почему ты должна уволиться?

– Потому что теперь, когда Патрика больше нет…

– Когда Патрика больше нет… – Слова замерли на ее губах, и я почувствовала, как измучена Рейчел, сколько усилий ей потребовалось, чтобы сказать это. Я хотела бы не помнить, каково это – но я помнила.

Она попыталась снова:

– Теперь, когда Патрика нет, нам нужно сделать еще больше. У тебя все будет в порядке, Энн. У нас обеих все будет в порядке. – Потом сделала паузу, сжала мою руку так крепко, что я почувствовала, как кончики ее ногтей впились в мою кожу, и сказала жестким шепотом: – И теперь… теперь некоторые вещи будут проще.

Мне хотелось, чтобы мы остались одни. Но вокруг нас у входа сгрудились сотрудники, синие маячки полицейских машин бросали на их лица равномерные отблески. Все это было внезапным, нежелательным вторжением – современный мир, нарушающий покой Клойстерса.

* * *

По дороге домой мы молчали, но коробка в моем рюкзаке казалась намного тяжелее, чем раньше. Мне отчаянно хотелось в душ – ведь я приехала прямо от Лео, и пот прошедшей ночи все еще держался на моем теле, соленый и шершавый. Я не помнила, видела ли Лео после того, как он увел меня из библиотеки. Несмотря на то, что он отвез меня домой, у меня не осталось никаких воспоминаний о прошедшей ночи, не считая куска торта и яркого света на кухне. А Лео – где он был? Я не видела, чтобы он приезжал в музей тем утром.

В квартире Рейчел я бросила сумку на стол и пошла в ванную комнату, чтобы принять душ и подумать. Мне нужна была горячая вода, чтобы смыть с себя следы утренних событий. Только когда я вышла, поняла, что эти события отпечатались глубже, на моих костях, а не на коже, и их не так легко стереть.

К тому времени, как я вернулась в гостиную с мокрыми волосами, спадающими ниже плеч, Рейчел уже обнажила лицевую сторону каждой карты и положила ее на стол рядом с фальшивым двойником. Под всеми картами Старших Арканов скрывались иконографически замысловатые карты, представляющие как римских божеств, так и астрологические знаки и символы. Я уже видела, как в картах проявляется закономерность, густая паутина символизма, которая, похоже, связывала каждую карту с одноименным созвездием. Над Венерой, которая представляла карту «Влюбленные», в небе висел Телец. Карта «Верховный Жрец» изображала созвездие Стрельца, с Юпитером, планетой-управителем Стрельца, на переднем плане. Как только мне удавалось установить связь, появлялся еще один комплект. Я молча пересчитала их: всего получилось семьдесят семь карт. Колода была практически полной, за исключением одной карты: не хватало Дьявола. Я подумала, что на ней должен быть изображен Аид со знаком Скорпиона. В конце концов, Плутон – это римское название Аида, и он также управляет этим знаком.

Но как бы меня ни тянуло к картам, как бы ни хотелось взять их в руки, даже разложить в ряд, чтобы посмотреть, что они мне скажут, нужно было узнать, что произошло прошлой ночью и сегодняшним утром – со мной, с Рейчел, с Лео, с Патриком, со всеми нами. С миром Клойстерса.

– Ты можешь в это поверить? – спросила Рейчел, глядя на карты. – Ты видела это?

– Рейчел, что произошло прошлой ночью?

– Сначала посмотри на них.

Я подошла к краю стола, рассматривая изысканные завитки краски на картах и очертания пернатых фигур. В углах каждой карты я заметила характерный силуэт белого орла, увенчанного золотой короной. Печать д’Эсте. Тот самый орел, что был изображен на архивных документах, которые мы видели в музее Моргана и еще в бумагах Линграфа. И как бы мне ни хотелось поговорить о том, что произошло прошлой ночью, я не могла отвести взгляд от карт на столе. Я знала – ничто не может быть столь сильным, как любопытство. Я всегда считала его более сильным, чем похоть. В конце концов, разве не поэтому Адам надкусил яблоко? Потому что ему было любопытно? Потому что ему нужно было знать? Ради исследования. Я подняла карту «Мир», на которой были изображены разверстые небеса с Сатурном в центре; его рот был раскрыт, на ладони лежал младенец.

– Они невероятны.

– Можешь себе представить, что мы сможем с ними сделать?

Я сложила руки на груди и снова спросила:

– Что случилось прошлой ночью?

Рейчел все еще мечтательно смотрела на карты, и ей потребовалась минута, чтобы вернуться в наш мир.

– Не знаю, – ответила она. – Я очнулась здесь. Я мало что помню после второго расклада. Как будто в моей памяти осталось сплошное черное пятно. Почти ничего не помню с полуночи до шести утра.

Это был тот же самый пробел, который зиял в моей памяти.

– Но когда ты ушла?

– Когда я уходила, с Патриком все было в порядке. С тобой и Лео тоже.

– Мы с Лео в это время всё еще были там?

Рейчел покачала головой и отодвинула один из стульев.

– Кажется, да. Или нет… Честно говоря, я не знаю точно. Все, что я знаю, – это то, что, уходя, видела Патрика живым. И что проснулась здесь сегодня утром. И что тебя здесь не было.

Рейчел позволила этим словам повиснуть между нами. Это было не обвинение как таковое, но способ уравновесить ее участие моим собственным. Опять же признание, что все произошедшее было общим, что мы участвовали в этом вместе, добровольно.

– Я проснулась у Лео.

– И что ты помнишь?

– Примерно столько же, сколько и ты. Гадание. А потом мне стало плохо, и Лео пытался меня накормить. Что бы это ни было, оно оказалось более сильным, чем я ожидала. Но на Лео, похоже, это подействовало не настолько сильно.

– Толерантность к веществам, – сказала Рейчел, добавив: – Выработанная толерантность.

Я не подумала о том, что Лео мог принимать наркотики раньше, даже не один раз, но это имело смысл.

– Как ты думаешь, это была передозировка? – спросила я Рейчел, думая о том, помню ли я, что случилось с чашками, из которых мы пили, и даже что мы сделали с маленькими пластиковыми пакетиками.

– Может быть, слишком сильная реакция?

– Но мы все приняли одну и ту же дозу, одну и ту же смесь.

– Это могла быть просто несчастливая случайность.

Я ничего не ответила. Невозможно было выразить словами ту тьму, которую я ощутила в тот вечер, и я была уверена: это было не просто несчастье.

* * *

Я хотела, чтобы дни, последовавшие за смертью Патрика, прошли по-другому, но Клойстерс открывался каждый день, кроме среды, в 10 утра, и посетители, которые потоком шли через галереи, наверняка не читали небольшую статью, опубликованную в «Нью-Йорк таймс» и посвященную безвременной кончине знаменитого исследователя средневекового искусства. Никто больше не пользовался библиотекой в те яркие летние дни, предпочитая вместо этого блики солнца на лице, влажность травы под ногами. Но мы с Рейчел по-прежнему сидели в зеленых кожаных креслах, за большими дубовыми столами, в окружении томов по искусству и архитектуре.

– Просто продолжайте делать то, что вы делали, – велела Мишель де Форте, когда на следующей неделе приехала в Клойстерс с визитом. – Новый куратор может пожелать просто продолжить работу Патрика. Вам обеим следует действовать в соответствии с этим предположением.

– Как скоро вы кого-нибудь найдете? – спросила Рейчел.

Мы стояли в библиотеке, окруженные книгами, некоторые из них Рейчел держала раскрытыми. Одна из них оказалась средневековой рукописью, иллюстрирующей знаки зодиака и телесные функции, которые они контролируют: Весы – тонкий кишечник, Скорпион – гениталии…

Мишель переводила взгляд с нас на дверь в кабинет Патрика.

– Мы делаем все возможное, – ответила она, – но мы не хотим нанять кого-нибудь быстро и совершить ошибку. А пока… – Пожала плечами и вышла обратно в залитый солнечным светом сад.

Больше Мишель нам ничего не сказала. Пока на следующий день не зазвонил телефон Рейчел.

– Это белладонна, коронер абсолютно уверен, – сообщила Мишель.

В ее голосе звучала нотка сухой напряженности, разрядкой для которой мог стать только взрыв – итог, который она изо всех сил старалась предотвратить. Мы сидели на краю сада, держа телефон между нами и сделав громкость настолько низкой, насколько это было возможно.

– Когда они закончили вскрытие, – продолжала Мишель, – то обнаружили это вещество в его тканях и крови. В больших количествах. Огромное количество яда.

– Самоубийство? – пробормотала Рейчел.

– Конечно, нет, – ответила Мишель. – Как ты могла такое сказать?

«Потому что, – подумала я, – мы с Рейчел прекрасно понимаем, что альтернатива гораздо хуже». Я изучала профиль Рейчел, ища хоть малейшее проявление чего угодно – удивления, вины, – но она выглядела просто ошеломленной.

– Что мы можем сделать? – проговорила я, заполняя тишину.

– Ну, идет расследование. Полиция свяжется с вами. Они уже позвонили мне и сейчас опрашивают персонал Клойстерса.

– Это мог быть несчастный случай? – спросила Рейчел. В этом вопросе я расслышала дрожь отчаяния. Осознание еще одной тяжелой потери, которую ей предстоит пережить. Нам обеим предстоит пережить ее.

– Они считают это убийством. – Мишель сделала паузу, прежде чем добавить: – В настоящее время мы рекомендуем всем сотрудникам оказывать содействие детективам, но, конечно, если вы хотите, чтобы при расследовании присутствовал адвокат, это ваше дело.

* * *

Через два дня детективы из тридцать четвертого участка в Инвуде захотели поговорить с нами по отдельности, а от Лео по-прежнему не было никаких вестей.

Одна из них, детектив Мёрфи, встретила нас в приемной и сообщила Рейчел:

– Когда мы закончим беседу с Энн, мы пришлем за вами машину в Клойстерс.

Рейчел кивнула и бросила на меня последний взгляд, прежде чем направиться в сторону музея, оставив меня одну в полицейском участке, под мерцающим желтым светом ламп.

Я представляла, что допрос будет проходить в отдельной комнате с металлическим столом и неудобными стульями, возможно, с односторонним зеркальным стеклом. Но меня провели в кабинет детектива Мёрфи – уютное помещение, напомнившее мне кабинет преподавателя, полное стопок бумаг и выцветших семейных фотографий в слегка потускневших рамках. Она жестом указала на кожаное кресло в углу и села лицом ко мне за свой стол. Там был и второй детектив, с которым я еще не была знакома. Он прислонился к шкафу с документами, время от времени поглядывая на часы, висевшие над дверью кабинета Мёрфи.

– Я уверена, что вы были огорчены известием о смерти Патрика, – начала она. – Мы проводим беседы со всеми, кто был в здании в тот день. Это обычная процедура.

Я мимолетно задумалась, бывала ли она в Клойстерсе до этого, любила ли в обеденный перерыв бродить по галереям и размышлять о мумифицированных телах, покоящихся в наших саркофагах.

– Давайте начнем с самого главного. Вы видели Патрика в день перед его смертью, верно?

– Да.

– И как Патрик выглядел в тот день? Как он выглядел в целом?

– Он выглядел нормально. Немного напряженным. Это было трудное время для него. И для нас.

– Понятно. Стресс. Он не казался сердитым или испытывающим дискомфорт?

– Нет, насколько я заметила, нет.

– Вы видели в Клойстерсе кого-нибудь в последнее время? Кого-нибудь необычного? Кого-нибудь, кого вы не знаете?

– Кому-либо было бы трудно остаться незамеченным в служебной зоне Клойстерса, – сказала я, – а библиотека почти не использовалась этим летом. Все посетители занесены в журнал регистрации, и вы можете с ними связаться. Что касается гостей музея… – Я пожала плечами. – Мы видим их тысячи каждый день.

– А как насчет отношений? – Детектив проверила свои записи. – У него была девушка? Парень?

В голове быстро пронесся образ Патрика, держащего Рейчел за запястье, их силуэты, видневшиеся сквозь дверь его дома, то, как Маргарет рассказывала об их совместном отдыхе на Лонг-Лейк.

– Насколько я знаю, нет, – солгала я.

– Мы пытаемся установить мотив, – сказал другой детектив. – В данный момент мы не можем понять, зачем кому-то понадобилось убивать Патрика.

– Не знаю, – сказала я. – Действительно не знаю. Все любили его – сотрудники Клойстерса, персонал Метрополитен-музея… Его очень уважали. Иногда у событий нет причины. Мотива. Иногда это просто невезение.

– Как правило, отравление – это не невезение, – заметила детектив Мёрфи.

– Мы постоянно беспокоимся о том, что в Клойстерсе могут произойти случайные отравления, – сказала я. Я не знала, правда ли это, но это казалось вполне правдоподобным, учитывая количество детей, которые посещали музей, и количество ядовитых растений, которые мы выращивали.

– Значит, вы не можете вспомнить никого, кто мог бы иметь мотив для убийства Патрика? Никакой вражды? Никаких разногласий на работе?

– Никаких.

– Когда мы расспрашивали Лео Битбурга, – сказал другой детектив, – он упомянул, что между Рейчел и Патриком что-то было. Вы когда-нибудь видели что-либо, указывающее на это?

Я старалась говорить как можно непринужденнее, изо всех сил пытаясь скрыть свою озабоченность тем, что Лео уже побывал в участке, но даже не подумал обсудить это со мной.

– Я работаю там только с начала лета, так что не знаю.

– Лео Битбург сказал, цитирую: «Рейчел и Патрик были вместе почти год. Это было общеизвестно в Клойстерсе. Они все время были вместе». Но вы никогда этого не видели?

Оба детектива пристально смотрели на меня, но я лишь пожала плечами.

– Я все еще новенькая, – напомнила я.

– Вы считаете Рейчел своей близкой подругой? – спросила детектив Мёрфи.

– Да, – подтвердила я. – Мне так кажется.

– И она никогда не говорила с вами о Патрике?

– Нет.

– Хорошо. – Детектив Мёрфи сделала пометку. – А что насчет вас? Были ли у вас с Патриком какие-либо отношения вне музея?

Я подумала о том дне, когда мы ездили в антикварный магазин Кетча, о том, как Патрик стоял надо мной, заглядывая мне через плечо – так же, как это делал отец, когда проверял мои работы. Но я покачала головой и ответила:

– Нет.

– А что вы знаете о белладонне? – продолжал детектив Мёрфи.

– Что она ядовита. И что в Клойстерсе ее выращивают с момента открытия в тридцатых годах двадцатого века.

– Вам известно, что корень – самая ядовитая часть растения?

– Нет.

– На данный момент, – сообщила детектив Мёрфи, постукивая карандашом по столу перед собой, – мы считаем, что Патрику дали сильную дозу корня белладонны, скорее всего, измельченного до мелкой консистенции. Что-то, что без труда можно было добавить в напиток или еду. Вкус очень слабый, так что Патрик легко мог его не заметить. Вы когда-нибудь видели, чтобы кто-либо приносил ему еду? Замечали, чтобы кто-нибудь на рабочей кухне вел себя подозрительно?

Я задалась вопросом, действительно ли это произошло на кухне, или Патрик просто решил дополнительно выпить той настойки, которую мы все приняли. Вдруг, пока Лео опекал меня, Патрик принял еще одну дозу? Хотя мы не говорили об этом, мы все – Рейчел, Лео и я – знали, что не должны рассказывать о событиях той ночи полиции.

Поэтому вместо этого я ответила:

– Это общая кухня. Мы пользуемся этим помещением все вместе. Как и в любом офисе, люди постоянно что-то путают – случайно едят чужой обед, пьют чужой кофе…

На память мне пришел ломоть торта, который Лео положил передо мной в тот вечер. Теперь мне стало интересно, чей он.

– Вы хотите сказать, что, возможно, предполагаемой жертвой был кто-то другой?

Я подумала о том, как легко в жизни все сходит с рельсов, как просто совершаются ошибки, происходят несчастные случаи. Мое увольнение, смерть отца – мы все жили на лезвии ножа, и судьба так легко толкала нас в ту или иную сторону, к успеху или неудаче, к жизни или смерти… Это были капризы, которые древние римляне пытались рационализировать с помощью своих философий и богов, но в глубине души они знали правду: судьба была столь же жестокой, сколь и предначертанной.

– Я просто объясняю, какая у нас кухня, – сказала я.

– А что насчет вас? – спросил мужчина-детектив. – Вовлечены ли вы в какие-либо личные отношения в музее?

– Интимные отношения, – уточнила детектив Мёрфи.

– Какое отношение это имеет к расследованию?

– Мы просто пытаемся составить четкую картину рабочей обстановки, – сказал мужчина-детектив.

– Ну, мы с Рейчел подруги. И я встречаюсь с Лео, но я не назвала бы это чем-то более серьезным, чем случайная связь.

Они оба сделали заметки.

– А что насчет Рейчел? Каково ваше впечатление о ней, – детектив помахала рукой, – в целом?

– В целом она была очень доброжелательна и профессиональна. Не думаю, что она способна на что-то подобное, если честно.

– И вы уверены, что, будучи новичком, знаете ее достаточно хорошо, чтобы дать такую оценку?

– Я знаю ее настолько хорошо, насколько вообще знаю кого-либо, – сказала я. Не было необходимости делиться тем, что мы теперь живем вместе и проводим все время вдвоем. Я хотела как можно тщательнее отгородиться от того, что произошло; инстинкт самосохранения был для меня естественным.

– Хорошо, – сказала детектив Мёрфи, вставая и провожая меня к двери. – У нас могут возникнуть вопросы в будущем. Пожалуйста, когда вернетесь в Клойстерс, попросите Рейчел дать нам знать, когда она будет готова воспользоваться нашей машиной.

Они предложили подвезти и меня, но я хотела пройтись пешком. Я направилась по извилистым бетонным дорожкам в сторону музея, мимо групп людей, расположившихся на одеялах для пикника, мимо девушек, которые читали книги, лежа на спине и забросив ногу на ногу. Городская пастораль. И в эту минуту мне захотелось увидеть себя среди них – сандалия свисает со ступни, мысли витают где-то далеко… Думать о том, не забрались ли муравьи в сэндвичи из гастронома на Западной Двадцать четвертой улице. Не беспокоиться о смерти Патрика, о моей возможной роли в ней. Возможно, это был несчастный случай; возможно, он принял неправильную дозу после ухода Лео; возможно, коронер что-то упустил, когда искал причину смерти в яде?

Я знала, почему решила не рассказывать детективу Мёрфи все, что мне было известно. Наша с Рейчел находка была такой редкостью, что стоило рискнуть; стоило сделать тот выбор, который мы сделали. Разве не этому учил нас город? Что твоя задача – подняться на вершину, вкалывать, рисковать… Когда я приехала в Нью-Йорк, мне очень хотелось забыть себя, стать кем-то новым, человеком, который верит в мистику Таро. Кем-то, кто с радостью втянулся в жуткий и темный мир Клойстерса. В мир, где многое могло сойти с рук. И Рейчел помогла мне стать таким человеком.

В Клойстерсе я поднялась по дороге вдоль задней стены и прошла через металлические ворота, ощутив под кончиками пальцев холод железа, прежде чем отпустить створку и позволить ей закрыться за мной. Я обнаружила Рейчел сидящей за нашим столом в библиотеке; она склонила голову над книгой, лежащей перед ней.

Я села напротив. Мои щеки пылали от ходьбы вверх по склону, а мышцы были напряжены из-за тревоги по поводу допроса. Наши взгляды встретились поверх стопок книг и обрывков заметок. Я произнесла лишь:

– Я ничего им не сказала.

– Я знала, что ты не скажешь, – отозвалась она.

Глава 18

Панихида по Патрику состоялась в пасмурный субботний день, через час после того, как двери Клойстерса закрылись для посетителей. Я не знала, кто организовал это мероприятие, но присутствовали все: не только сотрудники Клойстерса, но и куратор музея Моргана, работники музея Фрика, преподаватели из университетов Колумбии, Йеля, Принстона и Пенсильвании. На столах красовались изысканные закуски и бокалы с шампанским, под тенью айвовых деревьев были расставлены дополнительные стулья. Я услышала, как Мойра сказала, что они планировали церемонию до того, как узнали, что смерть Патрика была убийством, – информация, которая до сих пор была доступна только избранным: попечители музея Метрополитен успешно скрывали ее от прессы. По крайней мере, пока.

Гости бродили по садам или брали свои фужеры с шампанским в галереи, чтобы укрыться от послеполуденного солнца, которое наконец-то решило показаться из-за туч. Я удивилась, что рядом не было охранников, никто не напоминал гостям, чтобы они не проливали вино на фрески или алтари, не оставляли закуски на подоконниках. Позже, проходя по галереям, я подбирала бумажные салфетки с недоеденными ломтиками закусок и относила их в мусорное ведро на кухне для персонала.

Рейчел была одета в черное платье, на шее у нее поблескивала длинная золотая цепочка, которая заканчивалась расписным эмалевым кулоном, зелено-красного цвета. Я одолжила у нее скромное и подходящее к случаю платье, но по виду присутствующих было понятно, что я могла бы выбрать что-то более выразительное. Все щеголяли в одеждах самых разных цветов и фактур.

Мы переоделись в кабинете Патрика. Сняли одежду, в которой пришли на работу, и вместе влезли в платья, как если бы находились в школьной раздевалке, а не на том месте, где почти две недели назад лежало тело Патрика.

– Я не хочу этого делать, – сказала Рейчел, повернувшись так, чтобы я могла застегнуть ей «молнию».

– Никто из нас не хочет.

– Я все еще ожидаю увидеть его здесь.

– Знаю.

– Я на самом деле имею в виду именно это. Как будто он так и не ушел никуда. Осталось только его тело.

Она крепко сжала мою руку, а потом мы сложили одежду в сумки и вышли на угасающий солнечный свет лета. Глядя на поминки Патрика, я поняла, что Клойстерс и, вероятно, даже Рейчел, дали мне одну вещь – они подарили мне возможность начать все сначала, вдали от Уолла-Уолла, от воспоминаний о поминках по отцу, от прежних проблем, с которыми я столкнулась за последний год. И в этом я находила некоторое утешение.

Я заметила Лео, стоящего под одним из архитравов в дальнем конце клуатра Боннефон; верхняя половина его тела была в тени, нижняя – на солнце. Поношенные джинсы были испещрены яркими зелеными пятнами, лицо скрыто шляпой. Он не потрудился переодеться для этого мероприятия. Я хотела подойти и встать рядом с ним, на периферии всего этого, но когда сделала шаг в ту сторону, Рейчел схватила меня за руку, другой рукой прикрывая глаза от солнца.

– Не оставляй меня, – прошептала она.

И так мы с Рейчел стояли вдвоем, плечом к плечу, рядом с зарослями цветущего тысячелистника, слушая речь Мишель де Форте, а затем куратора музея Моргана. Аруна рассказывала о Патрике; ее глаза почти все время были прикованы к нам с Рейчел. Когда последний оратор закончил речь, струнный квартет, расположившийся под лоджией, начал играть, и я впервые осознала, насколько прекрасная в Клойстерсе акустика, даже снаружи.

Перед началом поминок Мишель сказала нам, что Патрика заменят к концу августа – до этого оставалась всего неделя. И пока я наблюдала за движением фигур по дорожкам сада, мне было интересно, кто из них уже строит планы: где устроить свой первый попечительский обед из местных продуктов, как разработать улучшенную систему указателей в галереях, когда начать предлагать свои собственные экспозиции. Конечно, после того как они узнают, можно ли отменить взятые Патриком гранты и использовать наши исследования в других целях. Я была уверена, что интерес к роли куратора в Клойстерсе не иссякнет.

Аруна присоединилась к нам с фужером шампанского в руке.

– «Бог поддерживает порядок во всем», – процитировала она.

– Боэций, – отозвалась я. – Патрик счел бы это уместным.

– «Моя судьба кружится в колесе перемен, как бледный лик луны, которая не может остановиться». Хедлам, – сказала Рейчел в ответ.

– Я думаю, судьба Патрика больше не кружится в колесе, Рейчел. Он сорвался.

– Но наша все еще кружится, – ответила она, глядя мимо Аруны на группу кураторов, столпившихся вокруг грядки с травами, среди которых были белена и мандрагора.

– Мы все одержимы своей судьбой, – задумчиво произнесла Аруна. – Ведь это единственное, что мы не можем контролировать. Единственное, чего не можем увидеть. Разве ты не согласна, Рейчел?

Я посмотрела на Рейчел, которая перенесла все свое внимание на Аруну.

– Есть способы увидеть, – возразила я.

Аруна подняла бровь.

– Как ты думаешь, Рейчел, есть ли способы узнать, как повернется колесо фортуны? – Она покрутила оливку, погруженную в ее бокал, и наклонила голову. – Может быть, ты уже нашла некоторые из них?

– Я не знаю, что ты имеешь в виду, Аруна.

– Конечно, тебе следует быть осторожнее с тем, во что ты веришь, – продолжила та. – У людей есть склонность легко соблазняться обещанием знаний. – Аруна не стала дожидаться моего ответа, а подняла руку в знак приветствия и произнесла: – Простите, я должна кое с кем поздороваться. – Она покинула нашу группу и пошла дальше.

– Она так старается выставить себя этакой хранительницей тайн, – сказала Рейчел.

Но меня впервые осенило, что Аруна была не хранительницей тайн, а оракулом. В конце концов, кто такие оракулы, если не женщины, охраняющие храмы знаний?

Я покачала головой.

– Мы лучше других знаем, как легко соблазниться тайнами прошлого.

– Не слишком соблазняйся ими, Энн. Иногда лучше не знать, что ждет нас в будущем.

Я подумала о том, как выжила Рейчел, как погибли ее родители, как умер Патрик. Было легко понять, почему она не хотела знать, что может ждать ее в будущем, почему было легче верить, будто Патрик каким-то образом все еще присутствует здесь, среди этих цветов. Мы подошли к краю сада, сели на низкую каменную стену, ограждавшую его, и стали наблюдать за движением людей, возникновением и распадом групп – социальным клеточным делением.

Наши фужеры с шампанским нагрелись. Мы чувствовали себя, словно дальние родственники на семейной свадьбе, которых легко не заметить, но которые почему-то все равно должны присутствовать. Через несколько минут, когда последние лучи послеполуденного солнца согрели нашу кожу, Рейчел сказала:

– Я так рада, что ты оказалась здесь этим летом…

– Я тоже.

– По крайней мере, нам хоть что-то осталось от всего этого.

В августе солнце садилось уже несколько раньше, и в некоторые дни ветер был холодноватым. Все вокруг нас остывало, и, возможно, я тоже.

– Если захочешь, ты могла бы поехать со мной в Кембридж. Может, найдешь работу в Фогге?

Мы не говорили о том, что будет, когда закончится месяц, хотя в моем почтовом ящике уже появилось сообщение из кафе, где я работала, с вопросом, вернусь ли я в сентябре. От одного только вида этого названия у меня сжалась грудь, паника заполнила легкие.

– Может быть, – сказала я, потягивая свое выдохшееся шампанское. – Я бы хотела остаться здесь.

Рейчел кивнула.

– Ты всегда можешь спросить Аруну, не знает ли она о каких-нибудь доступных вакансиях в Бейнеке.

Мы планировали написать статью, в которой рассказывалось бы об обнаружении карт и полном переводе документов, переписанных Линграфом. Статью, которая раскрыла бы первоначальное, оккультное происхождение Таро, подтвердила бы интерес эпохи Возрождения к разгадыванию судьбы, к знанию будущего. Можно было не сомневаться, что после публикации мы обе сможем выбирать, куда пойти. Награда за риск, на который я решилась тем летом.

Рейчел помахала рукой куратору музея Моргана.

– Я, пожалуй, пойду поздороваюсь. Хочешь познакомиться?

– Нет. Не надо.

Оставалось только переждать до окончания мероприятия. Я слезла с каменной стены и направилась в галереи, надеясь, что смогу забыться среди картин и скульптур. Я была рада тишине. Дойдя до своего любимого экспоната в коллекции – большой фрески со львом, – села на скамейку и стала прослеживать глазами изгибы его хвоста. После той ночи мы с Лео так и не поговорили, а несколько текстовых сообщений, которыми мы обменялись, оставили у меня больше вопросов, чем ответов. И дело было не в том, что мы не пытались; после смерти Патрика Рейчел нуждалась в поддержке больше, чем обычно.

– Сбежала? – Это был Лео.

– Взяла перерыв, – отозвалась я, повернувшись к нему лицом.

– Ты не намерена превращать убийство в возможность занять следующую должность? Рад за тебя.

– Это нечестно.

– Правда? Ты видела, что происходит в садах?

– А что еще делать людям? – спросила я. – Надо же как-то собраться вместе.

Лео подошел к окну в галерее – узкой готической арке из толстого листового стекла. Подсвеченный сзади, он выглядел лишь темным силуэтом, его черты были в тени.

– И мы наряжаемся в самую лучшую одежду и хвалим себя за это, в то время как место, где лежал убитый человек, находится всего в нескольких шагах от нас…

– Лео!

– Что несет тебе его смерть, Энн? Ты на самом деле спрашивала себя об этом?

Спрашивала, даже если не могла смириться с ответами.

– Я могу спросить тебя о том же, – тихо отозвалась я.

– Ты знаешь, почему я это сделал, – сказал Лео, проведя рукой с черными от земли ногтями по своему затылку. – Он попросил меня об этом. – Его голос был едва слышен. Он выглядел усталым, загорелая кожа его лица натянулась на скулах. – Энн, поверь себе. Есть причина, почему ты здесь, а не там.

Но моя интуиция не работала так, как у Лео – цепко и быстро, будучи такой же его частью, как его кожа; добраться до моей интуиции было сложнее. Я начала полагаться на то, что карты направят меня, отточат мою интуицию. Но Лео всегда умел посмотреть на происходящее со стороны – не потому что он действительно отстранялся или боялся, а потому что ему нравилось оценивать вещи, оценивать людей. Он был расчетлив.

– Все скорбят по-разному.

– Не оправдывай ее.

– Я оправдываю себя, – ответила я. И мои слова были искренними.

– Тогда не делай этого для Рейчел. Она этого не заслуживает.

– Мы же подруги.

Он засмеялся.

– Разве ты не заметила, что у Рейчел нет друзей? Только поклонники. Ты бывала на домашних вечеринках, где было полно людей, которых я считаю друзьями; но ты когда-нибудь встречала кого-то, кого Рейчел называла бы другом?

Я уставилась на него, негодуя на то, что в каком-то смысле он был прав. Что мир, в который я тщательно встраивалась, начал давать трещины.

– Не встречала, верно? Теперь, раз уж ты об этом задумалась, с кем она тебя знакомила? Ни с кем, верно?

– Какое это имеет значение?

– Такое, – сказал Лео, широко расставив руки, – что кто-то сделал это. Кто-то здесь убил его. Кто-то, кто сейчас ходит по музею. Ты, я, Рейчел, Мойра. И ты отказываешься это видеть.

Это была реальность, с которой я не была готова столкнуться, потому что это означало бы только одно: еще более тяжелую утрату. И поэтому я рационализировала ситуацию. Обособляла. По крайней мере, до этого момента я не была готова рассматривать смерть Патрика как убийство. Даже несмотря на допросы и улики, я продолжала верить, что есть другая альтернатива, другая судьба, которая постигла Патрика. Я поднялась со скамейки и подошла к тому месту, где стоял Лео.

– Я должна справиться с этим, – тихо сказала я. – Я не могу уйти. Не сейчас.

Он протянул руку и тронул прядь моих волос, мозолистые костяшки его пальцев коснулись моей шеи. Я подняла на него глаза, желая, чтобы он наклонился и поцеловал меня. Я хотела найти в нем утешение, хоть что-то, что казалось стабильным в окружающем меня мире, который постоянно менялся. В мире, который – Лео был прав – я не могла воспринимать так полно, как мне хотелось бы.

– Энн, – проговорил он. – Надеюсь, ты достаточно умна, чтобы пережить это.

Позади нас скрипнула дверь в галерею. Я услышала ее шаги, прежде чем прозвучал ее голос.

– Нам пора идти, – сказала Рейчел. – Энн?

– Мы с Энн как раз обсуждали идею пойти поужинать. Правда?

Я кивнула. Мое лицо все еще было обращено к Лео, я стояла спиной к Рейчел. Тишина была напряженной, и я перекатывала во рту слова, которые хотела высказать, пока не почувствовала уверенности в них.

– Пожалуй, я проведу эту ночь с Лео, – сказала я, все еще глядя на него.

– Что?

Я повернулась лицом к Рейчел. Она выглядела хрупкой и истощенной. Ее платье, как я впервые заметила, нелепо сидело на самых костистых частях ее тела – плечах и ключицах, выступающих бедренных костях. Так выглядело для меня горе. Я не знала, когда она стала еще худее, но я заметила это тогда, увидев ее между деревянных статуй Жанны д’Арк и Святой Урсулы.

– Я собираюсь поужинать с Лео, – повторила я. – Если ты не возражаешь.

– Конечно, не возражаю. – Ее руки были скрещены на груди. – Все мы принимаем решения самостоятельно.

На миг я усомнилась в том, что делаю, и спросила:

– Ты хочешь, чтобы я поехала…

– Нет, – заявила Рейчел, прежде чем я успела закончить. – Не хочу.

Она повернулась, чтобы уйти, но когда дошла до двери, которая вела в клуатр Боннефон, к солнцу, только что севшему за горизонт, то обернулась и сказала:

– Осторожно, Энн. Вершина колеса – страшное место.

Дверь за ней закрылась.

– Что она имела в виду? – спросил Лео.

– Ничего, – ответила я.

Но пока мы шли по галереям, я не могла не бросить последний взгляд на Колесо Фортуны и фигурки, выбитые на нем. Слова Рейчел пылали в моем сознании.

Глава 19

Я встретилась с Лорой в центре города на тесной улочке, где стоящие ровными рядами кирпичные многоквартирные дома загораживают утреннее солнце. Кафе, куда Лора пригласила меня позавтракать, было со вкусом отделано черно-белой шестиугольной плиткой и зеркалами в бронзовых рамах, столы из глянцевого дерева были окружены стульями с кожаной обивкой. На тарелках лежали толстые ломтики тостов и жареных яиц, и я обводила взглядом зал в поисках Лоры, пока не заметила ее на табурете у барной стойки, обращенной к улице, где движение прохожих и машин сливалось в единый узор дневной жизни города.

После концерта в Ред-Хуке Лео пригласил меня переночевать у него, но у меня не было времени помыть голову. Моя одежда все еще пахла застоявшимся дымом сигарет – та самая одежда, в которой я стояла в кулисах сцены, наблюдая за тем, как другие артисты готовятся к своему выступлению. Выскочив из квартиры, чтобы встретиться с Лорой, я собрала волосы в хвост – мои кудри слиплись, и мне не хотелось их расчесывать. Я хотела запомнить, как Лео наматывал их на указательный палец, прежде чем зарыться в них и сказать, что я поеду с ним, – и это не было вопросом.

Мы с Лео не говорили о том, что было между нами, и иногда я задавалась вопросом, были ли у него другие женщины в другие ночи в той же самой постели. Но мне было легко игнорировать эти мысли; я все равно не хотела заниматься сексом с Лео каждую ночь. Да и Рейчел не допустила бы этого.

– Ты выглядишь… – Лора отпила кофе. – Помятой.

Я посмотрела на свое платье, которое всю ночь пролежало скомканным на полу. В квартире Лео было только маленькое зеркало над раковиной в ванной, но я знала, что замечание Лоры было правильным. Я провела рукой по передней части платья, как будто этого было достаточно, чтобы убрать складки.

– По крайней мере, ты получаешь удовольствие от жизни в Нью-Йорке, – сказала она.

– Садовник из Клойстерса, – объяснила я. – Мы…

Лора кивнула.

– У меня тоже был садовник из Клойстерса, когда я только переехала сюда.

Я опустила взгляд на меню. Я сомневалась, что Лора привела меня сюда лишь затем, чтобы поговорить о моей или ее личной жизни. Хотя я отчетливо помнила ее парня в Уитман-колледже – футболиста, который беспрерывно курил между занятиями и всегда носил в заднем кармане потрепанный экземпляр «Вопля»[30]. Мне было интересно, чем он сейчас занимается; я никак не могла вспомнить его имя.

– Итак, – произнесла я, заказав стопку блинчиков, за которыми наблюдала всего минуту назад, – как дела в Йеле?

– Все хорошо, – ответила Лора, заполняя тишину, прижавшись плечом к моему плечу. – Я сожалею о Патрике. – Говоря это, она вглядывалась в мое лицо. – И сожалею, что не знала о твоей работе там; я бы… – Она подняла плечи, потом расслабленно опустила их.

Я обиделась на то, что она пытается играть роль старшей сестры, в то время как последние два года в Уолла-Уолла я была предоставлена сама себе и не слышала от нее ни слова. Я даже написала Лоре с просьбой дать мне какой-нибудь совет, когда получила отказ из Йеля, но она так и не ответила. Конечно, это было неприятно; меня легко было покинуть и забыть. Но теперь, когда мне удалось пробить себе путь обратно в ее мир, мы снова сидели за поздним завтраком как ни в чем не бывало.

– Это мы с Рейчел нашли его, – сказала я, позволяя словам повиснуть между нами.

– Энн…

Но я покачала головой, отмахиваясь от Лоры и воспоминаний.

– Мы преодолеваем это. Я преодолеваю. Тяжелее всего пришлось Рейчел, я думаю. Она знала его дольше всех.

– И какие у тебя с ней отношения?

– Что ты имеешь в виду? – Возможно, в моем голосе прозвучала вызывающая нотка, потому что Лора подняла руку, едва ли не положив ее на мое плечо, но потом предпочла вернуть ее на колени.

– Я просто имею в виду… – Она вздохнула. – Она хорошая коллега? Поддерживает тебя?

– Она больше, чем коллега, – уточнила я. – Она подруга. – Вчерашнюю резкость Рейчел в галерее я объясняла тем, что все мы – она, я, Лео – находились в состоянии сильнейшего стресса. Одного эпизода, одного неудачного момента было недостаточно, чтобы перечеркнуть лето, которое мы провели вместе.

– И ты не заметила никаких… – Лора подняла руку и неопределенно помахала ею, подчеркивая паузу. – Странностей?

– Кроме смерти нашего куратора? – Я не хотела, чтобы это прозвучало как ехидство, но Лора уловила мою мысль.

– Я спрашиваю об этом потому, что, когда Рейчел училась в Йеле, кое-что произошло.

Я подумала о родителях Рейчел. Я знала, как подобная потеря может изменить весь твой мир.

– В середине первого года моей учебы в Йеле, когда Рейчел была на подготовительных курсах, умерла ее соседка по комнате, – сказала Лора. – Она выпала из окна. Они жили на третьем этаже Брэнфорда, старого исторического здания. Все были потрясены, потому что многие оконные рамы в этом здании были наглухо запечатаны и закрашены в течение десятилетий. Выглядело невероятным, что кто-то вообще смог открыть окна, но Рейчел каким-то образом это удалось. А сразу после рождественских каникул ее соседка по комнате прыгнула. Или упала. – Лора сделала глоток кофе и посмотрела на меня. – Или ее толкнули.

– Боже мой… Бедная Рейчел.

– Оказалось, что они были соседками по комнате с начального курса. Они были близки, но на следующий день после ее смерти Рейчел…

– Все скорбят по-разному, – перебила я, не желая слышать критику поведения Рейчел после смерти соседки; по крайней мере, я ожидала, что это будет критика.

– В том-то и дело, Энн. Я не думаю, что она скорбела. Я думаю, она торжествовала.

Я подумала: кто такая Лора, чтобы судить об этом? Я знала, насколько сложно людям, не пережившим потерю близкого человека, понять, каким ужасным, странным образом это меняет твой мир. Мы с Рейчел понимали, что нельзя осуждать кого-то за то, как он скорбит.

– У нее было алиби? – спросила я.

Лора кивнула.

– Она была в городе.

– Тогда почему ты предполагаешь, что Рейчел толкнула ее?

– Есть не один способ толкнуть кого-то, – тихо сказала Лора. Я уже собиралась сказать, что не видела ничего подобного в поведении Рейчел, когда Лора продолжила: – И дело было не только в этом. У нее была привычка плохо обращаться с другими людьми. Однажды я видела, как она кричала на другого ученика. Она именно кричала. Кричала так громко и неразборчиво, что я могла уловить только обрывки фраз. Она повторяла: «Ты не знаешь, ты не знаешь». Я спросила об этом другого аспиранта, который проработал в Йеле дольше меня, и тот рассказал, что у Рейчел была непростая история. Судя по всему, на первом курсе она обвинила аспиранта-мужчину в том, что он искусственно занизил ей оценку, потому что она не хотела с ним спать. Никаких материальных доказательств не было, только ее слово против его. В итоге ему пришлось покинуть Йель. А этой весной на вечеринке кафедры она обличила женатого профессора в том, что у него был роман с его студенткой. – Лора сделала еще один глоток кофе. – Все в Йеле знают, что она умна, очень талантлива, но… – Лора сделала паузу, – …она к тому же довольно неуравновешенная.

– Я живу в ее квартире. – Я заявила это не только для того, чтобы опровергнуть опасения Лоры, но и для того, чтобы подтвердить собственную храбрость.

– Энн…

– И мы работаем вместе с тех пор, как я приехала.

– Рейчел не работает вместе с другими.

– Работает…

– Нет. Ты считаешь, будто вы работаете вместе, но, уверяю тебя, Рейчел видит это по-другому.

Пришла официантка с нашими завтраками, но голод, который я чувствовала, уходя из дома Лео, исчез.

– Энн, – мягко произнесла Лора, – ты никогда не задумывалась, почему Рейчел выбрала тебя?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что ты добрая. Ты здесь недавно, тебе хочется всем угодить. Ты хочешь сделать себе имя. Но ты не понимаешь, с каким человеком ты связалась. В каком мире она живет. Какой она человек. Рейчел подставит столько людей, сколько потребуется, лишь бы получить то, что она хочет.

В самые мрачные дни моей жизни меня посещала эта мысль. Лора была не первой, кто доказал мне, что меня легко бросить, и мне казалось, что для Рейчел будет достаточно легко оставить меня в стороне, если дела пойдут туго. В конце концов, я была новой сотрудницей – чужаком. Я часто задавалась вопросом, смогу ли когда-нибудь стать кем-то еще. Но я также училась тому, что пока еще не поздно позаботиться в первую очередь о себе. Мы с Рейчел были подругами. Мы были заговорщицами и сотрудницами, но Лора сказала мне то, что я уже знала: мне нужен план на случай непредвиденных обстоятельств.

Я изучала столовые приборы и белые салфетки, которые принесли вместе с завтраком.

– Люди говорят, будто она как-то причастна к смерти Патрика? – спросила я.

– Я не знаю, говорят ли люди об этом. Но я это говорю. Я говорю это тебе, прямо сейчас. Я думаю, что это сделала она. – Лора подождала немного, прежде чем спросить: – А ты так не думаешь?

– Нет, – ответила я. Рейчел, насколько я знала, не была настолько неаккуратной. Она была дотошной и методичной. Убивать Патрика на моих глазах, на глазах всего музея, было не в стиле Рейчел.

– Ты не знаешь ее настолько, как тебе кажется.

– А ты никогда не задумывалась о том, что, возможно, это не так? – Я с удивлением услышала, как повысился мой голос, как яростный клокочущий звук рвется из моего горла.

Лора положила руку мне на плечо.

– Тебе следует уйти из Клойстерса.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что работа с Рейчел Мондрей ни для кого из моих знакомых не закончилась хорошо. На твоем месте я бы начала искать новую работу. Сегодня же.

Я едва не рассмеялась. Это было невозможно. Покинуть карты, работу и рукописи Клойстерса? Оставить переводы моего отца и бумаги Линграфа в руках Рейчел? Моя главная надежда на предстоящий год заключалась в том, чтобы удержаться. Уйти сейчас означало бы только одно: мне пришлось бы вернуться домой и забыть обо всем этом, не только о своих амбициях, но и о самих работах. А я не хотела этого делать; я намерена была остаться.

– Разве ты не заметила закономерность, Энн? Смерть тянется за Рейчел. Она следует за ней повсюду. Это не может быть просто совпадением.

– У нее плохая карма, – согласилась я. Но при этом знала, что это может быть и что-то другое, чем я не готова была поделиться с Лорой, поэтому продолжила: – Не думаешь ли ты, что, если б Рейчел систематически убивала близких ей людей, кто-нибудь уже заметил бы это? Ты не думала о том, что она тоже может быть жертвой?

Лора сложила руки на коленях.

– Я думаю, возможно, она и то, и другое, – отозвалась она. – Может быть, и Патрик… – Пожала плечами и не договорила, оставив этот неуклюжий намек висеть в воздухе. – Я просто хочу быть уверена, что с тобой все будет в порядке.

Я не смогла удержаться и посмотрела на Лору, пока доставала из бумажника несколько купюр и оставляла их на барной стойке рядом с нетронутым завтраком. Она казалась искренней, но я не могла доверять той, которая бросила меня, когда я больше всего в ней нуждалась.

– Рейчел научила меня заботиться о себе, – сказала я, вставая из-за барной стойки.

– Энн, если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится…

Я повернулась, не дойдя до двери, злясь, что предложение поступило именно сейчас. Сейчас, когда мне ничего не было нужно от Лоры.

– Разве ты не предлагала мне то же самое перед отъездом из Уитман-колледжа? «Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится…» Мне действительно было нужно кое-что, Лора, задолго до того, как я приехала в Нью-Йорк. Мне нужна была ты. Мне нужен был друг.

Она открыла было рот, но я не была готова выслушивать ее оправдания.

– Что ж, теперь у меня это есть.

* * *

Во время поездки в метро я, покачиваясь от движения вагона, стояла напротив группы школьниц, которые сгрудились вокруг одного телефона, смеясь и показывая пальцем на то, что разворачивалось на экране. Я уже понимала, как они распределяют роли в группе – умная, красивая, нервная. Возможно, именно поэтому мне никогда не удавалось найти хорошую компанию друзей: ни одна из ролей мне не подходила. И теперь, став старше, я не была достаточно пластичной, чтобы лепить из себя кого-то другого. Нью-Йорк научил меня, что теперь уже неважно, подхожу ли я на стандартные роли; я предпочитаю выделяться.

Входя в Клойстерс, я всегда чувствовала себя так, будто оставляю современный мир за дверью: меня встречал лабиринт каменных стен ручной кладки и готических арок, ребристых сводов и узких коридоров. Трудно было представить, что за этими прохладными стенами, несмотря на томное летнее солнце, стремительно и ярко проносится и сверкает жизнь города. Слово «клуатр», в конце концов, произошло от латинского claudere, что означает «закрывать». Здесь мы закрылись от остального Нью-Йорка.

То, что сказала Лора, все еще маячило на краю моего сознания и мучило меня. И хотя я хотела, чтобы исследования и библиотечная обстановка позволили мне вернуться в мир открытий, я обнаружила, что пролистываю страницы, не замечая прочитанного текста, а мой разум блуждает по каким-то потаенным тропинкам. «Прогулка по галереям, – решила я, – поможет мне развеяться».

Было нечто особенное в возможности рассматривать произведения искусства всякий раз, когда тебе захочется, – череда случайных, индивидуальных впечатлений, которые складывались в более полную картину. Сейчас, когда мы посещали другие музеи в городе, меня раздражало то, что я, как туристка, должна за один раз рассмотреть все детали произведения. Смогу ли я уловить тонкие тени на картине Тинторетто, заметить, как Моне строит свою работу, если у меня на это есть лишь несколько минут, один день? Работа в музее породила ощущение знакомства в прямом смысле этого слова – экспонаты Клойстерса стали для меня как родные.

Я прошла по галереям, кивая сотрудникам охраны, и направилась в сады, надеясь встретить Лео. Но так как удача не свела нас с ним, пока я бродила по мощеным дорожкам и задерживалась у лаванды и мелиссы, я решила пройти под крайней готической аркой в клуатре Боннефон и направиться к садовым сараям.

Свернув за угол, я увидела их – Лео, руки которого были засунуты в карманы, Рейчел, которая скрестила руки на груди, – и несмотря на то, что они находились рядом, их тела словно отстранялись друг от друга. Я была слишком далеко, чтобы расслышать, о чем они говорят, но по их лицам, по напряжению, с которым слова слетали с их губ, я поняла, что они спорят. О чем, я не могла сказать точно.

С минуту я стояла там, в обрамлении готической арки, держась руками за обе стороны проема, и наблюдала за ними. Ветер прижимал мое платье к ногам, и, возможно, именно этот трепет ткани привлек их внимание, потому что в какой-то момент они повернулись и увидели меня. Лео даже не кивнул в знак приветствия, просто пошел обратно в сарай.

– О чем вы говорили? – спросила я, когда Рейчел присоединилась ко мне.

– Ни о чем, – ответила она. – Мы просто обсуждали расследование. Я не хотела болтать там, где нас может услышать Мойра.

Я заметила, что Рейчел все еще держала в руках свою сумку, которую она обычно первым делом бросала в библиотеке.

– Где ты была? – спросила она.

Я махнула рукой.

– А, встретилась с подругой из Уитмана, чтобы выпить кофе.

– С Лорой?

– Угу.

– А вчера вечером ты была у Лео?

– Я решила, что это лучше, чем приходить поздно и включать свет.

– Я бы не возражала.

– Я запомню.

– Без тебя мне становится одиноко. – Рейчел повернулась и пристально смотрела на меня, пока мы шли, точно ощупывая взглядом мое лицо.

– Ну, вряд ли Лео захочет, чтобы я так часто оставалась у него, – сказала я.

– Не делай этого. Не унижай себя. Он будет счастлив, если ты будешь проводить с ним каждую ночь.

От ее слов мне стало одновременно тепло и неловко, но я просто произнесла:

– Спасибо.

– Знаешь, – сказала Рейчел, придерживая передо мной открытую дверь библиотеки, – Лео прикольный, но он также может быть настоящим засранцем. Имей это в виду.

Я кивнула. И подумала, что уже знаю это.

– И если ты когда-нибудь захочешь выпить кофе, тебе необязательно ехать через весь город, чтобы встретиться с Лорой. Мы можем пересечься с ней по дороге сюда, или она может прийти к нам домой. Я знаю ее совсем немного…

– Всё в порядке, – отмахнулась я. – Не думаю, что мы с ней будем часто встречаться.

На это Рейчел улыбнулась.

– Что ж, предложение в силе.

Войдя в библиотеку, она достала из сумки коробку с картами и положила их на стол.

– Я просто сделаю быстрый расклад, ладно? – попросила я, потянувшись за картами. Было что-то такое в этих гаданиях, что успокаивало нервы и приносило ясность. Как будто в мрачные моменты, когда не было видно ничего вокруг, карты могли направлять меня.

Рейчел подтолкнула их в мою сторону, и я разложила их веером, вытащив три. На первой была изображена женщина, переливающая воду из сосуда в водосборник. Мы ассоциировали эту карту с умеренностью, одной из двенадцати добродетелей Аристотеля, потому что композиция была посвящена балансу и гармонии. После карты «Умеренность» я вытянула Двойку Мечей и Королеву Кубков, олицетворяющую интуицию.

Я спрашивала карты о Рейчел, и мне казалось, что каждый раз, когда я это делала, в полученных результатах обнаруживалась некая тьма. Пусть даже она маячила только на периферии – одиночная или перевернутая карта. Меня все больше угнетало то, чего я до сих пор не могла понять. И карты говорили что-то и обо мне, хотя я спрашивала о Рейчел.

Когда я подняла глаза от расклада, Рейчел смотрела на меня.

– Что там написано?

– Каждому что-то свое, – проговорила я, постучав костяшками пальцев по тяжелому дубу стола, чтобы не сглазить.

Но я запомнила этот расклад – шелушащаяся краска и крупинки сусального золота словно отпечатались на внутренней поверхности моих век. Двойственность этих двух качеств: терпение и гармония сдержанности, интуиция, которой я должна была доверять, но которая посещала меня лишь самым непредсказуемым образом.

Глава 20

В жилище Лео не было такого ясного света, как в квартире Рейчел в Верхнем Вест-Сайде. Его мир всегда был наполнен непрямыми солнечными лучами, проникающими сквозь тонкие занавески, дымкой сигарет и «травки», грязными джинсами и рабочими ботинками, валяющимися на полу, слегка горьковатым запахом дешевого кофе, сгоревшего на раскаленной плите задолго до того, как я встала. И в то утро дневная жара уже начала просачиваться сквозь щели в окнах и стенах. Я отодвинулась от кошки соседа, которая спала на краю кровати; даже это незначительное количество тепла было слишком большим.

Сегодня была суббота, поэтому, натягивая спортивные штаны и затягивая шнурок на талии, я по пути на кухню окликнула Лео.

– Может, пойдем на Хай-Лайн?

В последний раз, когда я ночевала у Лео, он сказал мне, что мне следует оставить у него пару вещей, поэтому я взяла с собой пакет с одеждой, чтобы спрятать в глубине его шкафа.

– Нет. – Он сидел на диване в лужице солнечного света. – Настоящие жители Нью-Йорка не ходят на Хай-Лайн.

– Это не может быть правдой.

– Это правда. Я сам житель Нью-Йорка. Я могу это подтвердить. – Он читал интервью с Трейси Леттсом[31], которое было опубликовано месяц назад.

– Это может быть весело – посещать туристические места, – настаивала я.

Лео ничего не ответил, просто потягивал кофе из своей кружки.

Я решила, что снова подниму этот вопрос, когда мы выйдем из дома после обеда и, возможно, выпьем несколько кружек пива за ланчем; а пока я сменила тему.

– Как прошел твой разговор с детективом?

Лео уже второй раз вызывали в участок, и казалось неизбежным, что мы с Рейчел будем следующими. Он не поднял глаз, только сделал карандашом пометку на полях журнала.

– Отлично. Она хотела знать, не пропало ли что-нибудь из сада. Видел ли я кого-нибудь.

– Ты ведь не видел, правда? – В глубине души все еще жила надежда, что все расследование закончится выводом о несчастном случае – передозировке, аллергической реакции.

Лео закрыл журнал и положил его на место.

– Я сказал ей, что не видел в садах никого, кроме тысяч людей, которые проходят через них каждый день. Никто из них, я думаю, не убивал Патрика.

Я расположилась поудобнее на его потрепанном диване и, подобрав колени к груди, наблюдала за ним. Несмотря на то, что Лео был частью Клойстерса, он не был частью этого места в том смысле, в каком были Рейчел и я, кураторы и подготовительный персонал. Он умел оставаться в стороне, перемещаясь между сараями и садами. Он мог проводить – и проводил – целые дни, лазая по деревьям и подрезая их ветви. Все это было невероятно романтично. Быть хранителем средневековых садов в одном из самых оживленных городов мира, целый день работать физически и выращивать то, что дарит людям радость. Но Лео тоже могла раздражать эта дистанция между нашими должностями, нашим будущим в музее.

– Я не имела в виду…

– Знаю. Извини. Ты хочешь пойти на Хай-Лайн, но я подумал, что мы могли бы посмотреть что-то более старое, по-особенному нью-йоркское. Может, вместо этого спустимся в Виллидж?

– С удовольствием. Как ты думаешь, мы могли бы зайти в бар, где обычно тусовались Хелен Франкенталер и Ли Краснер?

– В две тысячи шестом году «Кедровую таверну» переделали в кондоминиум. А сам бар продали какому-то чуваку, который отстроил его в Остине.

– А, ясно… – Если это было так, то я не понимала, почему бы нам не пойти на Хай-Лайн.

Лео встал и налил себе еще одну чашку кофе.

– Может, ты оденешься, и мы уже пойдем?

Я вернулась в спальню и переоделась в сарафан на тонких бретельках, с цветочным орнаментом. Вещи, которые намеревалась оставить у Лео, я втиснула между его корзиной для белья и старым усилителем в глубине шкафа. На верхней полке лежала стопка соломенных шляп, которые Лео надевал, работая в саду. Я потянулась, чтобы взять одну, гадая, как она будет смотреться с моим платьем, но стопка была такой высокой, что мне пришлось встать на носочки, чтобы зацепить пальцем за край одной шляпы. Когда я потянула, вся стопка посыпалась вниз, при этом что-то тяжело ударилось о деревянный пол.

Я замерла, чтобы убедиться, не услышал ли Лео, но он был на кухне, моя посуду и убирая тарелки после завтрака. Перед моим внутренним взором возник образ того, как я выхожу из спальни, надев его рабочую шляпу, подобно тому, как некоторые девушки надевают рубашки своих парней, – непринужденное заимствование одежды, которое, по-видимому, закрепляет близость. Именно этого я и хотела – символ того, в каком направлении мы движемся. Но пока я заново складывала шляпы и искала, на что бы встать, я нашла и то, что так громко стукнуло.

Это был изящный предмет, который, как я с удивлением обнаружила, остался цел после падения. Резное изделие из слоновой кости, изображавшее женщину, облаченную в пышные одежды, у ног которой свернулся калачиком спящий лев. На голове у нее был венец, а на шее – изображение из кости для личного использования. Очевидно, это был антиквариат. Если б я не нашла его в шкафу Лео, то легко могла бы представить его на выставке в Клойстерсе.

– Ты почти готова… – Лео заскочил в дверь, держась рукой за косяк. Он остановился, увидев меня с фигуркой в руке.

– Откуда это взялось? – спросила я, поднося ее к свету и поворачивая; прочерченные резцом линии были глубокими и коричневыми от возраста.

– Святая Дария, – сказал он, подходя и забирая у меня статуэтку, потом поставил ее на комод.

– Она потрясающая.

– Она принадлежала моей бабушке.

– Ты ее не оценивал? Тебе стоит застраховать ее, она выглядит старой.

– Нет, не оценивал.

– Ты не знаешь, где она ее купила? – Я не понимала, почему расспрашиваю об этом. Отчасти мне хотелось уйти и отправиться в Виллидж, пройтись рука об руку с Лео мимо величественных домов, чьи тяжелые деревянные двери инкрустированы витражными стеклами. Но другая часть меня достаточно долго изучала искусство, чтобы понять, что эта статуэтка – настоящая вещь, нечто драгоценное.

– Думаю, мой дед купил ее в Европе, когда завершал свою поездку во время Второй мировой войны.

Я кивнула. Это казалось правдоподобным.

– Моя мама всегда хотела отнести ее на выставку антиквариата, но так и не собралась.

– Я знаю торговца древностями на Пятьдесят шестой улице, который мог бы оценить ее для тебя.

Лео странно посмотрел на меня.

– Мы собираемся выбраться отсюда или как? – спросил он.

Я надела одну из его соломенных шляп, и он игриво дернул ее за край. Я хотела, чтобы он сказал, что она мне к лицу, что он мне к лицу.

– Тебе лучше забрать свои вещи, – произнес Лео вместо этого. – Я не знаю, вернемся ли мы сюда сегодня вечером. У меня есть дела.

Он не упоминал ни о каких делах. Я подумала про сумку, которую недавно засунула в дальний угол его шкафа, про то, что всего несколько дней назад он сказал мне, что мне здесь тоже есть место.

– Вообще-то, – добавил Лео, прежде чем я успела возразить, – ты можешь оставить ее. Я уверен, что ты снова придешь через несколько дней.

Это были не самые романтичные слова, которые мне когда-либо говорили, но в тот момент мне показалось, что это именно так. Я пыталась спрятать улыбку под краем его шляпы, когда мы выходили из квартиры.

* * *

Мы провели день как в тумане, переходя из одного книжного магазина в другой. Посетили магазин, специализирующийся на редких виниловых пластинках, и бар, специализирующийся на коктейлях, названных в честь известных писателей-битников. Мы гуляли по улицам Виллидж, и я снова ощутила, каким уютным может быть Нью-Йорк – почти как пригород со своими маленькими анклавами, каждый из которых имеет свою неповторимую индивидуальность. Здесь росли цветы и деревья с густой листвой. На уличной детской площадке можно было встретить богатых молодых мам, которых тащили за собой дети – очевидно, у нянь был выходной. И еще была жара. Влажность и безветрие, которые усиливали запах сигарет бармена, делающего перекур, выхлопных газов грузовика доставки, тайского ресторана карри, который готовился к обеду. И под всем этим запах горячего асфальта, металлический, насыщенный запах летнего города.

Я не ожидала, что влюблюсь в Нью-Йорк, но влюбленность может заставить город сиять ярче. Иногда я задавалась вопросом: если вывезти Лео за пределы пяти районов, будет ли он излучать такое же сияние, будет ли сам город таким же, если смотреть на него издалека? Однако я любила огромность и малость Нью-Йорка, его странности и радость. Он не был для меня домом, и я не знала, станет ли он им когда-нибудь, но это было место, где я должна была находиться в тот момент. А потом, возможно, и всегда.

До приезда в Нью-Йорк со мной ничего не происходило. В Уолла-Уолла все было предсказуемо – тот же кофе, те же магазины, те же люди в очереди. Единственными открытиями, которые можно было сделать, оставались те, которые уже десятки, а то и сотни раз были сделаны другими людьми, другими студентами, другими учеными. Но здесь, казалось, не было ничего иного, кроме открытий. И даже когда их не искали, открытия сами находили тебя. В этом городе все казалось огромным и неизбежно магическим.

Мы шли к тому месту, где раньше была «Кедровая таверна», когда у Лео зазвонил телефон. Сначала он не обратил на него внимания, но потом звонок раздался снова, и я увидела, что на экране высветился местный код. Лео поднял трубку.

– Слушаю.

Пока он говорил, я изучала витрину магазина рядом с нами. Там продавались ручки и дорогие канцелярские принадлежности. В витрине лежали пачки тисненой бумаги, разложенные полукругом, как игральные карты. На всё, как гласила табличка в витрине, за отдельную плату можно было нанести монограмму.

– Сейчас действительно не самое подходящее время… Я понимаю.

Я старалась не слушать, но мне казалось, что я узнаю́ голос детектива Мёрфи. Ее ровный тон.

– Могу ли я прийти в понедельник утром? Конечно. Да, вы можете встретиться со мной в саду. – Затем пауза. – Да, я могу рассказать вам о том, что мы выращиваем. Лучше всего в десять.

Лео убрал телефон в карман и повернулся ко мне, приподняв плечи к ушам и засунув руки в карманы.

– Они снова хотят поговорить с тобой?

– Да. Стандартная процедура, сказала она.

– Я уверена, что тут нет ничего страшного, – сказала я, протягивая руку, чтобы обхватить его пальцы своей маленькой ладонью. – Никто из нас не знает, что Патрик делал той ночью после нашего ухода.

– Они упоминали обо мне, когда допрашивали тебя?

Я покачала головой.

– Они сказали, что ты рассказал им о Патрике и Рейчел.

– И что же ты сказала?

– Только то, что никогда не видела их вместе.

– Энн… это создает впечатление, будто я лгу.

Я сделала шаг назад.

– Нет, не создает. Я сказала правду. Я никогда не видела их вместе. По крайней мере, не в таком смысле, не в интимном. – Я знала, как быстро это может перерасти в настоящую ссору. И не хотела, чтобы мне пришлось делить свою лояльность между Лео и Рейчел, обозначать границы, которые все еще были туманны даже для меня. – Я вовсе не пытаюсь выставить тебя лжецом.

Лео кивнул, и мы снова пошли, плечом к плечу, пока через несколько шагов он не обнял меня и, притянув ближе, сказал:

– Пойдем. Пойдем напьемся, как абстракционисты-экспрессионисты.

* * *

В итоге мы не напились – вернее, я не напилась. Лео выпил четыре «Манхэттена» и выкурил почти целую пачку сигарет, прежде чем мы расстались на сегодня. Он так и не рассказал мне о том, что у него случилось, из-за чего я не могла остаться на ночь, но я слышала, как он попросил таксиста отвезти его в центр. Я дошла до метро и вернулась в квартиру Рейчел, которая была темной и пустой.

Рейчел не было дома, и я даже не могла вспомнить, когда оставалась одна в этой квартире. Я бросила сумку на кровать, на которую через окно лился вечерний солнечный свет, согревая паркетный пол, белое постельное белье, стены. Достала коробку с картами Таро, слегка перетасовала их, стараясь не повредить сусальное золото, и выбрала три карты, закрыв глаза. Открыв глаза, выложила на стол Восьмерку Жезлов, Королеву Мечей и третью карту, которую мы считали Колесницей – с изображением римского бога Меркурия, едущего в золотой колеснице, запряженной квадригой лошадей. Это был расклад, который говорил о внезапности, резких переменах, поворотах вспять, ускорении. Я на мгновение задержала руки над картами, представляя, как те могли бы блестеть в пятнадцатом веке при свете свечей, а затем вернула их в коробку.

В гостиной, воспользовавшись отсутствием Рейчел, я решила дать волю своему любопытству. Осмотрела все книжные полки: те, что были полны средневековых трактатов и академических книг по истории искусств, и те, где стояли фотографии Рейчел в серебряных рамках. Было несколько снимков с ее родителями, один – с девушкой в толстовке Йельского университета. Но когда я сняла рамку с полки и осмотрела обратную сторону, где была приклеена бумажка с незнакомым именем и с датой – Сара, Йель, 2012 год, – у меня зазвонил телефон. Я переключила его на автоответчик и принялась изучать изображение.

У девушки были круглые щеки и маленькие, близко посаженные глаза. И она, и Рейчел улыбались. Я никогда не видела, чтобы Рейчел улыбалась так, как на этом снимке: открыто и радостно. Других фотографий с друзьями не было. Только ее родители и несколько одиночных фотографий: Рейчел, любующаяся мозаиками в Равенне. Рейчел в Центральном парке, в «Таверне на лугу», задувает свечи в честь дня рождения.

В конце коридора располагалась спальня Рейчел. Я была в ней всего один раз, через несколько дней после переезда, когда мне нужно было задать вопрос о том, во сколько мы уходим на работу, но Рейчел ответила мне в дверях, а затем быстро закрыла их. Теперь я воспользовалась возможностью открыть дверь и заглянуть внутрь. Комната была похожа на мою, только больше, четыре окна выходили на парк, а мои – на соседнее здание. Эта комната была белой и опрятной, кровать аккуратно заправлена, одежда сложена на стуле. Но мое внимание привлекли книжные шкафы. Полки из натурального дерева от пола до потолка, на которых хранились не только философские трактаты, но и бесчисленные произведения художественной литературы.

Я вытащила экземпляр «Агонии и экстаза» Ирвинга Стоуна и обнаружила, что это первое издание с автографом. То же самое относилось ко множеству томов, которые я просмотрела. Были и редкие книги, рукописи, миниатюрный часослов; каждая из миниатюр была упрятана в коричневую пластиковую коробку, чтобы защитить их от солнечного света. Я попыталась представить, каково это – иметь столько денег, чтобы позволить себе приобрести предметы, которые я рассматривала.

Рядом с кроватью Рейчел стояли два приставных столика с прозрачными стеклянными лампами под абажурами кремового цвета. Над кроватью висела небольшая гравюра, копия рисунка Дюрера с изображением богини Фортуны. Только через минуту до меня дошло, что она может быть подлинником.

Из гостиной послышался тихий шорох, и я поспешила обратно в коридор, дабы убедиться, что Рейчел не пришла домой и не застала меня за шпионажем, но оказалось, что просто захлопнулась дверь на террасу – я забыла подпереть ее каменным стопором.

Я вернулась в спальню Рейчел и открыла ящик прикроватной тумбочки, желая посмотреть, что там лежит: три аккуратно разложенные ручки и блокнот в кожаном переплете. Я закрыла ящик, прежде чем искушение заглянуть в блокнот стало непреодолимым. Но на самом деле я искала доказательства – что-то, подтверждающее слова Лоры, что-то, что могло бы объяснить ту нервозность, которую проявлял Лео, когда речь заходила о Рейчел. Даже что-то, что могло бы подсказать, много ли она на самом деле знает о том, что случилось с Патриком.

Но единственное, что я обнаружила, – это то, что Рейчел на удивление строго соблюдала порядок: вся ее одежда была сложена в форме прямоугольников, а книги расставлены по датам и темам. Ее постель была по-солдатски аккуратно застелена. У Рейчел был изысканный вкус. Она могла быть мелочной, амбициозной, иногда немного подлой, но ничего из этого не указывало на ее причастность к убийству.

Снова зазвонил телефон. На этот раз я ответила на звонок, увидев на экране имя матери. Уже несколько недель я не разговаривала с ней вслух, а ограничивалась лишь сообщениями в ответ на ее все более тревожные вопросы. Я провела пальцем по экрану и спросила:

– Мама?

– О боже, Энн… Я пытаюсь дозвониться до тебя уже несколько недель. Ты в порядке? Я прочитала об этой истории. В том месте, где ты работаешь. О смерти. – Она произнесла это шепотом, и мне стало интересно, кто ей сообщил. Я знала, что моя мать не читает газет.

– Всё в порядке, – заверила я, стараясь говорить так, как говорила раньше, когда она была в подобном состоянии – на взводе, на грани между безумным беспокойством и паникой. – Я в порядке. Полиция разбирается с этим. Со всем этим.

– Я очень хочу, чтобы ты вернулась домой, Энни. Очень хочу. Я говорила тебе, что город – небезопасное место.

Она действительно это говорила. Когда я впервые получила известие из Метрополитен-центра о том, что меня приняли в их программу, мама перечислила множество причин, по которым Нью-Йорк был опасен, гораздо опаснее, чем Уолла-Уолла или даже Сиэтл. Но если эти страхи для мамы были причиной никуда не ездить, то меня они никогда не могли остановить.

– Город достаточно безопасен.

– Когда ты вернешься домой?

Это был вопрос, которого я так боялась, причина, по которой я уклонялась от ее звонков и была немногословна и сдержанна в сообщениях. У меня все еще не было никаких конкретных планов, никаких конкретных сроков пребывания.

– Я не знаю, мама.

– Мне нужно спланировать поездку в Сиэтл, чтобы забрать тебя. Ты не можешь просто ожидать, что я брошу все дела, когда вдруг выяснится, что тебе придется отказаться от всего этого. Когда тебе придется вернуться домой, потому что других вариантов нет.

– Другие варианты будут, – возразила я, возможно, немного слишком жестко.

– Не кричи на меня. Я не виновата.

– Извини, мама.

– Ты такая же, как твой отец, – сказала она. – Я не хочу, чтобы ты закончила, как он, потеряв все. Я хочу, чтобы ты вернулась домой, пока до этого не дошло.

– Я вернусь, мама. Обещаю. – Хотя я не собиралась делать ничего подобного.

Когда в трубке послышались ее рыдания, мне захотелось утешить ее, сказать что-нибудь, от чего ей стало бы легче. Но правда заключалась в том, что она не могла знать, насколько близко я подобралась к случившемуся с Патриком в Клойстерсе. Что я начинала чувствовать – как, возможно, чувствовала Рейчел, – будто смерть следует за мной повсюду, куда бы я ни пошла. Что в самые мрачные дни я задавалась вопросом, не я ли принесла ее с собой в Клойстерс.

– Вот почему я не хотела, чтобы ты ехала, – проговорила мать, ее голос срывался. – Потому что именно это происходит, когда ты выходишь в большой мир – когда мы выходим в большой мир, Энн. Мы проигрываем. Расклад всегда оборачивается против нас.

Глава 21

Сотрудники Клойстерса теперь проводили значительную часть своего времени, сравнивая записи, разбирая вопросы, которые им задавали детективы, делясь своими собственными теориями относительно того, что произошло. Безмолвные каменные коридоры теперь наполнились тихим шепотом и негромкими разговорами, которые смолкали, когда мы с Рейчел проходили мимо. Трудно было не принимать эту реакцию на свой счет, но невозможно было игнорировать реальность – мы были ближе всех к событию, к Патрику. И пока шло расследование, мы пребывали в его тени.

Похоже, самым насущным вопросом было то, почему никто не установил камеры в библиотеке или в кабинете Патрика. Этот вопрос вызвал раздражение у Луиса, который ответил, что Клойстерс – это сообщество доверия: мол, Патрик был категорически против слежки за учеными, и это не входит в наши задачи. Это раздражение передалось всей службе безопасности, которая была возмущена тем, что полиция ставит под сомнение стандарты их работы.

Мы с Рейчел были заняты подготовкой статьи о картах, которую планировали опубликовать, но Мишель попросила нас – в преддверии прихода к нам нового куратора и помощника куратора – составить документ, отражающий статус предстоящих выставок, основные особенности коллекции, произведения искусства, которые должны были быть экспонированы в галереях осенью. Это была кропотливая работа, требующая указания номеров поступлений и включения уже существующей переписки между Патриком и музеем Клюни в Париже или Национальной галереей в Лондоне.

– Функция поиска не работает, – сообщила Рейчел, отодвигая стул и вздыхая.

Мы были в процессе получения номеров регистрации произведений, которые должны были быть переданы в аренду по всему миру в следующем году. Обычно этой работой занимался регистратор, но кураторский отдел был не единственным подразделением, в котором не хватало сотрудников тем летом.

– Давай просто возьмем список и заполним его вручную. – Рейчел выжидающе посмотрела на меня, уже стоя возле стола с карандашом в одной руке и листом бумаги в другой.

Мы прошли по галереям, записывая номера, пока не добрались до небольших работ из списка, которые хранились в запасниках. Наши ключ-карты позволили нам пройти мимо комнат консервации и попасть в хранилище, где в темном помещении с регулируемым климатом высились ряды и ряды полок. Рейчел включила свет, и флуоресцентные лампы ожили.

Количество предметов, ежегодно передаваемых в дар музею Метрополитен, поражало воображение. И это были только те предметы, которые они принимали. В первые годы своего существования музей стал чем-то вроде хранилища для всех картин, скульптур и предметов искусства, которые не пережили передачи от одного поколения к другому. Время от времени музей потихоньку продавал экспонаты, которые так и не смогли попасть в галерею, чтобы освободить место для новых вещей, которые могли бы это сделать.

Таким образом, хранилище было похоже на тщательно охраняемый и законсервированный мусорный ящик. В хранилище Клойстерса находились бесчисленные образцы резных капителей и фрагменты керамики. Здесь были манускрипты в искусно украшенных переплетах, спрятанные в пластиковые шкатулки янтарного цвета, миниатюры, эмалевые таблички с посвящениями, ювелирные изделия, реликварии, позолоченные иконы и один окаменелый палец святого. Мы остановились, чтобы записать номер реликвария святого Христофора.

Я выдвинула полку и посмотрела на изящно вырезанных на слоновой кости миниатюрных кабанов и единорогов, пока Рейчел записывала цифры на листе бумаги. Кроме того, я заметила несколько ячеек, в которых отсутствовали экспонаты.

– Куда все это делось? – спросила я, указывая на пустые места.

– Наверное, забрали на выставку, – сказала Рейчел, заглядывая мне через плечо. – Или перевезли куда-нибудь на время.

Я провела пальцем по этикеткам, которыми были помечены пропавшие предметы. Каждый номер доступа начинался с первых трех букв названия работы, и я попыталась представить, что могло быть здесь: RIN – кольцо, TOU – Тулуза. Но следующая этикетка привлекла мое внимание. Первые три буквы ее вступления гласили DAR. Только потом я посмотрела на ее название – «Святая Дария». Подробности гласили: слоновая кость, Германия, 1170 год, дар Вестонского фонда от 1953 года. Я записала номер поступления и последовала за Рейчел, которая перешла к рукописям.

Время, проведенное в хранилище, словно тянулось без конца. И хотя я пыталась сосредоточиться на репликах Рейчел – «Ты не видела Библию Оттона Третьего?» – я могла лишь прокручивать в памяти то, как ощущалась в моей руке статуэтка в квартире Лео, как она была одновременно тяжелой и нежной, как искусно была вырезана. В тот день, вернувшись вечером домой, я изучила историю святой Дарии. Она была малоизвестной раннехристианской святой, которая начала свою жизнь как жрица богини Минервы. Но, как отступницу от римской религии, ее, похоже, постигла участь, уготованная для неверных жриц – быть заживо погребенной в песчаных карьерах возле римских катакомб. В воображении возник образ меня самой, запертой в одной из комнат музея – ни дверей, ни окон, ни выхода.

– Ты готова? – спросила Рейчел, повернувшись ко мне лицом и закрывая ящик для хранения. – Думаю, у меня всё. – Я лишь кивнула. – Ты в порядке, Энн?

– В порядке, – отозвалась я. – Просто… странное ощущение.

– Ужасно не люблю подобное, – заявила она, держа дверь открытой, чтобы я могла пройти.

Вернувшись в библиотеку, я с нетерпением ждала, когда восстановится функция поиска в нашей внутренней сети. Когда она заработала, я ввела номер поступления и нажала кнопку запроса.

Конечно, я знала, что найду, но это ничего не меняло: передо мной на экране была статуэтка, которую я нашла в шкафу Лео. Она должна была стоить – я тщетно пыталась подсчитать стоимость чего-то настолько бесценного и исторического – не менее 50 000 долларов. Правда, по меркам Клойстерса это было не так много, но для садовника и начинающего драматурга это точно была огромная сумма.

Я закрыла ноутбук и встала, не отвечая на вопросительный взгляд Рейчел. Мне нужно было подышать воздухом.

Снаружи травы клуатра Кукса́ колыхались от ветерка, дувшего с Гудзона; головки маргариток сплетались и весело покачивались, когда я, смирившись с неизбежным, шла к офисам службы безопасности.

– У всех ли есть доступ к хранилищу? – спросила я, просунув голову в дверь.

– Ты выпускаешь весь кондиционированный воздух, – пожаловался Хэл, дежурный охранник. Я шагнула внутрь.

Прежде я никогда не замечала, что служба безопасности в музее была продуманной, но при этом осуществлялась довольно небрежно. В офисе были мониторы и компьютерное оборудование, на которых постоянно крутилась запись перемещений посетителей и сотрудников. Но это помещение было и импровизированной кухней, заставленной коробками с пирожными, а на столе притулилась дополнительная кофеварка. В углу громоздилась куча неиспользованных раций. В конце концов, это не имело значения: все было подключено к сигнализации. За исключением, конечно, хранилища.

– Думаю, да, – сказал Хэл. – Мы не особо следим за этим, потому что там бывают только сотрудники. А что?

– Мне просто любопытно.

– Что-то не так?

– Нет. – Я не думала так далеко вперед. Я не подумала о том, что мне следует ответить, если меня спросят, зачем мне это нужно. Но Хэл вернулся к своим мониторам, а я стояла и смотрела на движение посетителей по галереям, их группы, как косяки рыб, то сливались, то разделялись. Я все равно не была готова никому рассказать. Я хотела сначала собрать все фрагменты воедино.

Я решила пройтись по музею на тот случай, если экспонат действительно выставлен для обзора. Однако каждая следующая стеклянная витрина подтверждала мои подозрения. Мой желудок сжался в комок, и я пожалела о том моменте, когда потянулась к стопке шляп.

«Какое невезение!» – подумала я. Нет, теперь я понимала, что дело в другом. Это была судьба. То, как Лео поощрял меня брать то, что я захочу, вдруг приобрело более мрачный оттенок.

Прежде чем вернуться в библиотеку, я провела через считыватель своей ключ-картой и вернулась в хранилище. Кивнув сотрудникам отдела консервации, начала выдвигать полки с предметами, специально высматривая небольшие ценные вещи. Те, в которых были драгоценные камни или которые были сделаны из дорогих металлов или материалов. Я также обратила внимание на каждую из камер. В хранилище их было четыре, и каждая фиксировала отдельный квадрант. Невозможно было не заметить Лео, если б он был здесь, но вероятность того, что камеры были достаточно зоркими, чтобы засечь предмет в его ладони, была невелика.

Я начала замечать закономерность: в каждом третьем или четвертом ящике не хватало какого-нибудь предмета. Номер регистрации был аккуратно обозначен, а место для предмета пустовало. Я понимала, что, возможно, некоторые предметы были взяты во временное пользование, а другие могли находиться в Метрополитен-музее. Возможно даже, что в отделе консервации проводилась очистка некоторых из них. Но когда я продолжила методично выдвигать ящики, то заметила, что ни один из крупных предметов не отсутствовал настолько явственно. Вынести из музея резную капитель, как я понимала, было гораздо труднее, чем произведение искусства карманного размера. А в эпоху Средневековья и раннего Возрождения не было недостатка в таких предметах.

Я закрыла последний ящик и вернулась в библиотеку, где Рейчел выжидающе посмотрела на меня.

– Куда ты ходила? – поинтересовалась она.

Я не была готова рассказать ей. Признаться ей – себе – в том, чем занимался Лео. Я не хотела излагать тайну этого открытия, признавать, что у человека, с которым я спала всего несколько дней назад, был мотив для убийства Патрика. Я все еще была слишком занята поисками оправданий: может быть, еще не поздно вернуть эти вещи, может быть, это совпадение… Но в том и заключалась сложность исследований: это был импульс, побуждение, но результаты могли разочаровать, а иногда и опустошить. Я уже собиралась солгать и сказать, что просто пошла прогуляться, когда дверь распахнулась и в библиотеку вошла Мойра, за которой следовала детектив Мёрфи.

– О, хорошо, вы обе здесь, – поприветствовала нас Мойра. – Детектив Мёрфи пришла побеседовать с вами.

– Спасибо, Мойра. – Детектив Мёрфи стояла и ждала, пока Мойра уйдет.

Та задержалась у двери, потом подняла руку и сказала:

– Хорошо, я буду в вестибюле.

Как только за ней закрылась дверь, детектив Мёрфи достала свой блокнот и пролистала его.

– Вчера вечером мы получили анонимную информацию, – сказала она, обращаясь непосредственно к Рейчел, – которая подтверждает тот факт, что вы и Патрик были вовлечены в интимные отношения, которые в момент его убийства могли быть в процессе разрыва.

Рейчел подняла глаза от своих записей и посмотрела на нас обоих.

– Этот свидетель утверждает, что вы ссорились с Патриком в его машине на парковке Клойстерса. Тот же свидетель заявляет, что видел, как вы много раз приходили на территорию садового сарая и уходили оттуда.

– Когда мы разговаривали в последний раз, – сказала Рейчел, – я сообщила вам, что буду общаться с вами только в присутствии моего адвоката.

– В таком случае я спрошу мисс Стилуэлл, не хочет ли она что-нибудь добавить к этой новой информации.

Я начала было что-то говорить, когда увидела, как Рейчел незаметно качнула головой, сигнализируя «нет».

– Энн тоже наняла адвоката.

– Это правда, мисс Стилуэлл?

Я переводила взгляд с одной на другую.

– Она наняла адвоката, – повторила Рейчел, наблюдая за мной и кивая.

– Мисс Стилуэлл?

– Да, – подтвердила я, хотя, конечно же, это было неправдой.

– Надеюсь, вы проделали весь этот путь не специально ради нас, – произнесла Рейчел.

– Нет, – ответила детектив Мёрфи, захлопывая блокнот. – И мы с нетерпением ждем возможности провести беседу с вами обеими, конечно, в присутствии ваших адвокатов, причем в ближайшее время.

Как только дверь закрылась, Рейчел снова обратила взгляд на меня.

– Ты же не думаешь… – Она не договорила фразу. Маска, которую она обычно носила – спокойная, улыбчивая, уверенная – слетела, хотя бы на мгновение; ее глаза были затравленными, с кровавыми прожилками. Возможно, она впервые посмотрела вниз и увидела, насколько тонок канат, по которому мы ступали, и у нее закружилась голова.

– Рейчел, – проговорила я. – Нам нужно выйти на улицу и обсудить все.

* * *

Мы сидели на каменной скамье в клуатре Боннефон и смотрели на Гудзон, наши голые лодыжки соприкасались, как у школьниц.

– Лео ворует, – сказала я. – Из музея.

Какое-то время Рейчел молчала, отказываясь встречаться со мной взглядом, пока наконец, выдохнув, не спросила:

– Ты уверена?

Я объяснила, как нашла статуэтку, как проверила хранилище.

– Пропали и другие работы, – сказала я. – Я проверила. Я просмотрела галереи и журналы выдачи. Но пропавших предметов слишком много, чтобы это могло быть просто ошибкой. Диск-брошь седьмого века? Реликварий святого Ильи? Кто мог запросить их во временное пользование?

Рейчел посмотрела вниз, на дорогу, которая змеилась под крепостными валами. Я ожидал, что она будет удивлена сильнее, но Рейчел, похоже, спокойно восприняла новость.

– Нет, ты права, – ответила она наконец. – Все это вещи, которые легко изъять. Ты говорила с ним об этом?

– Нет. Категорически нет.

– Хорошо, – сказала она.

– Это означает, что у него был мотив. – Я оставила эту фразу висеть между нами.

– Да. Но сейчас они, похоже, думают, что мотив был у меня. Вот почему она приехала сегодня, понимаешь? Потому что пытается меня запугать. Она думает, что все эти расспросы что-то изменят. – Рейчел рассмеялась, тихо и жестко. – На самом деле ты единственная, кому удалось предложить реальную теорию. Что-то, что стоит развивать.

Я не думала об этом в таком ключе, но она была права: я могла разменять Лео на нее. Сдать его означало снять Рейчел с крючка. Это также означало больше свободы для нас – для меня – для завершения наших исследований.

– Я все еще не считаю его человеком, который мог бы кого-то отравить, – сказала я. – Украсть – да. Убить – нет.

– Но это имеет максимальный смысл, не так ли? У него были доступ и возможность. Если бы Патрик узнал о происходящем… у Лео точно мог быть мотив.

Я подумала о том, что Лео и Патрик всегда общались вежливо, но на расстоянии. Между ними существовала какая-то холодность.

– Патрик когда-нибудь упоминал о том, что подозревает Лео в чем-либо? Даже в чем-то более мелком?

Рейчел покачала головой.

– Не упоминал. Но я не знаю, стал бы он это делать или нет. – Затем она добавила более тихо: – Лео всегда был больной темой в нашем общении с Патриком.

Над нами прожужжала колибри, а потом села на цветущий шалфей; его пурпурные цветы на солнце издавали резкий густой запах.

– Как ты думаешь, кто был тем информатором? – спросила я наконец.

– Разве ты еще не поняла? – отозвалась Рейчел, глядя мне прямо в глаза.

Я уже задавала себе этот вопрос: этот звонок вполне могли сделать и Лео, и Мойра.

– Мы должны перехватить ее, пока она не ушла, – заявила Рейчел, вставая и протягивая мне руку. Я приняла ее.

– Разве тебе не нужен твой адвокат для этого разговора?

– Говорить будешь ты, а не я, – сказала она.

Глава 22

Мы нашли детектива Мёрфи в комнатах персонала, беседующей с директором по образовательным программам. Она просто подняла бровь, прежде чем проследовать за нами в пустое помещение, где обычно проходили еженедельные собрания коллектива – собрания, которые всегда проводил Патрик.

– Разве вам не нужен адвокат? – спросила она.

– Есть кое-что, что вам нужно знать. – Я не представляла себе, как буду строить следующие несколько предложений, но напомнила себе, что, как любой хороший ученый, я должна начать с тезисов, а затем перейти к вспомогательным материалам. – Лео воровал из музея, – сообщила я.

Детектив Мёрфи промолчала, но достала свой блокнот и перелистала его.

– В выходные я нашла в квартире Лео предмет. Предмет, который принадлежит Клойстерсу. Резьба по слоновой кости с изображением святой Дарии, – объяснила я.

– Вы спрашивали его об этой вещи? – Ее ручка непрерывно чиркала по бумаге.

– Да. И он утверждает, что это вещь его бабушки. Но, перебирая сегодня вещи в хранилище, я заметила, что у нас в коллекции не хватает идентичного экспоната.

– И вы уверены, что это не копия?

– Уверена. Но я также обнаружила, что пропали и другие предметы. Несколько брошей, ювелирных изделий, статуэток…

– Простите, – прервала детектив Мёрфи. – Вы утверждаете, что Лео воровал из Клойстерса? Как такое возможно? Это же музей! Крупный музей.

– Предметы в хранилище – совсем другое дело, – пояснила я. – Их редко выставляют на всеобщее обозрение. Многие из них маленькие, размером с вашу ладонь или меньше. Да, у нас есть камеры наблюдения в хранилище, но, поскольку доступ туда имеют только сотрудники, то за ними никто особо не следит. И это обычное дело, когда в наших коллекциях недостает пары-тройки каких-то экспонатов – выездные выставки, предоставление во временное пользование, реставрация, ротация экспозиций… Возможно, этого недостаточно, чтобы поднять тревогу в таком большом музее, как Метропо-литен.

Детектив Мёрфи сделала дополнительные пометки.

– Лео упоминал о том, что у него проблемы с деньгами? Пристрастие к наркотикам? Азартные игры? Долги?

Я покачала головой.

– У него не очень много денег, и, конечно, я никогда не видела, чтобы он ими сорил.

– Сколько зарабатывает садовник в Клойстерсе?

– Не знаю, – ответила я. – Достаточно, чтобы жить в Нью-Йорке в двухкомнатной квартире с соседом.

– Какие-нибудь крупные покупки в последнее время? Машины? Поездки в отпуск? Ювелирные изделия? – Детектив Мёрфи внимательно изучила мои запястья, уши и шею.

– Нет, – сказала я.

– Вполне возможно, – вмешалась Рейчел с другого конца стола, – что Патрик узнал что-то.

Мы обе повернулись, чтобы посмотреть на нее. Я не могла не думать о картах, которые я раскладывала на прошлой неделе – в частности, о Колеснице, символе стремительности, быстрой смене обстоятельств, вращении колес, беге во времени. Казалось, что сейчас мы ускоряемся, и мне хотелось сделать паузу, замедлить время, возможно, даже отмотать его назад.

– Вы должны узнать у Луиса, – продолжила Рейчел, – хранят ли они эти записи с камер наблюдения или перезаписывают их.

– В садовых сараях нет камер наблюдения, – отметила детектив Мёрфи почти про себя. Затем прибавила: – Лео сегодня на месте?

Я кивнула.

В Лео всегда было что-то необузданное. В том, как он говорил и держался, в том, что ему было наплевать, какого мнения о нем другие люди. Он играл на бас-гитаре не потому, что любил музыку, а потому, что любил шум – дикий, хаотичный, даже немного жестокий. Но я все еще не была уверена, что все это соответствует версии об убийстве, хотя я знала, что под его панковской неистовостью скрывались продуманные амбиции, что-то, что он прятал между страницами томика Сэма Шепарда, который носил в кармане вместе с рабочими перчатками.

– Хорошо, – согласилась детектив Мёрфи, убирая блокнот в карман. – Я пойду поговорю с Луисом. Мы, вероятно, не сможем действовать дальше до завтра. Нам нужно получить ордер на просмотр записей. Нужно будет подтвердить вашу историю. Вы случайно не сфотографировали тот предмет?

– Нет. – Я вспомнила, как Лео барабанил пальцами по моей коже в то утро – быстрая перкуссия вожделения. Все это время резная фигурка святой Дарии таилась на полке в его шкафу. Я отмахнулась от этого воспоминания и повторила: – Нет.

– Хорошо. Мы будем разбираться с этим дальше. – Детектив Мёрфи сделала паузу. – Спасибо за откровенность.

Когда за ней закрылась дверь, Рейчел протянула руку и сжала мою ладонь.

– Ты все сделала правильно.

* * *

После обеда мы попытались поработать, но мне было трудно сосредоточиться. Казалось, что скорость, которую я ощущала раньше, уступила место темпу сползания ледника; день стал тягучим, как смола. Я смотрела на страницы и перечитывала предложения, пока мой мозг не перестал воспринимать самые простые значения. Я поняла, что видела это. Это было написано в раскладе карт – я, Королева Мечей, использующая знания, чтобы уничтожить других.

Тогда я поняла, что, хотя моя привязка к картам происходила постепенно, я доверяла им. Во многом я доверяла им больше, чем себе. И до сих пор они не ошибались. Было ли это следствием удачи или чего-то другого, я не была готова сказать.

После того как двадцать минут смотрела на один и тот же абзац, я решила встать и размять ноги. Пошла в туалет, чтобы побрызгать водой на лицо, но обнаружила, что Рейчел стоит в коридоре и ждет, пока я закончу.

– У тебя все нормально?

– Нормально, – ответила я. Но в том, как успокоилась Рейчел, узнав о виновности Лео, было что-то такое, от чего мне стало не по себе, – какая-то слащавая мягкость, которая звучала фальшиво.

И как бы я ни старалась до конца дня держаться подальше от садов, я обнаружила, что хочу, чтобы Лео встретился мне на пути в других частях музея. Может быть, я слишком долго задержалась на кухне или слишком медленно пересекала клуатр… Какая-то часть моего «я» требовала встречи с ним. Как будто он мог поведать мне другую историю, которая объяснила бы мои страхи и сняла бы с меня вину за донос на него. Но это должно было произойти случайно, чтобы я не мешала расследованию детектива Мёрфи. И вот, словно по воле судьбы, в конце дня раздался стук в дверь библиотеки, и в нее заглянул Лео.

– Мы только что закончили обрезку цветов, и у нас есть два ведра бесплатно, на случай, если кто-то захочет взять несколько штук домой. Жалко их выбрасывать. Энн?

Всего несколько часов назад я была бы в восторге от этого предложения, от его трогательности. Но теперь, столкнувшись с Лео, не знала, что сказать или как себя вести. По крайней мере, не в присутствии Рейчел.

– Я могу поставить их в банку и принести их тебе, если хочешь.

Рейчел протянула руку и положила ее поверх моей ладони.

– Нам не нужны цветы, Лео, – ответила она.

– Могу я поговорить с тобой за дверью? – обратился он ко мне; его глаза все еще были устремлены на руку Рейчел, на ее жест.

– Я…

– Лео, – вмешалась Рейчел, – сейчас Энн лучше никуда не уходить.

– Хорошо. Тогда мы можем поговорить здесь. – Лео проскользнул в дверь и закрыл ее за собой. То, как он заполнил собой все пространство, было хорошо заметно, и на какое-то мгновение я задумалась, стоит ли начинать волноваться.

– Лео, я думаю, тебе лучше уйти, – заявила Рейчел, вставая.

– Мы можем побыть наедине?

– Вы оба, прекратите, – настойчиво потребовала я.

– Что происходит? – осведомился он, глядя на меня.

Тишина в библиотеке была неуютной. Сквозь нее были слышны ровные шаги посетителей, идущих по коридору снаружи. Вот таким был принцип существования Клойстерса: глубоко уединенное место для нескольких сотрудников и яркое зрелище для посетителей. Ничто не могло заставить меня отказаться от пребывания по эту сторону двери, поняла я.

– Дело в статуэтке, – произнесла я наконец.

– А что насчет нее? – Лео не выглядел встревоженным. Если он что-то и демонстрировал, так это оборонительную позицию; его руки были глубоко засунуты в карманы.

– Я знаю, что ты ее украл. Я знаю, что она взята из хранилища.

Он вздохнул и провел рукой по волосам. Они свисали, почти касаясь его плеч.

– Энн…

– Лео, – произнесла я, мой голос набирал силу, – ты крадешь. Из Клойстерса. И не только растения. Я видела лотки в хранилище. Пропало еще несколько вещей.

Он пожал плечами и ничего не сказал в ответ.

– Патрик об этом узнал? – спросила я. Теперь я смотрела прямо на него, хотя все еще оставалась в своем кресле.

При этих словах Лео резко вскинул голову.

– Нет. Боже, нет, Энн. Патрик ничего не узнал. Никто не должен был даже заметить. Ты же понимаешь, как устроено хранилище в Метрополитен-музее? Тысячи предметов. Произведения искусства, которые никогда не увидят свет. Предметы, которые недостаточно редки, недостаточно качественны. Предметы, слишком нишевые или не из того герцогства. Да что угодно! На каждый объект в галерее приходится две дюжины в хранилище, которые были признаны неподходящими.

– Почему ты это сделал?

– Почему бы и нет? – переспросил Лео. – Не то чтобы вы здесь не принимали сомнительные решения каждый день. Решаете, что имеет ценность, а что нет. Когда в последний раз ты серьезно воспринимала вещи, не имеющие ценности? Правильно, ты и не воспринимаешь. Вы игнорируете все, что не названо особенным, ценным или редким. Эти предметы в хранилище… некоторые из них отсутствуют годами, и никто не поднял тревогу. Потому что эти предметы были забыты. Я даю им вторую жизнь. И, конечно, зарабатываю на этом деньги.

Это была, в некотором роде, та же причина, по которой меня тянуло к картам Таро, к моей собственной работе, к предметам, которые были забыты и нуждались в защитнике. И в любом случае, Лео всегда был честен со мной. Однажды за кружкой пива он объяснил, что принадлежит к тем людям, которые считают, будто можно брать все, что хочешь, если это никому не вредит. Выплюнул шелуху от семечек и добавил: «Кроме богатых. Они этого заслуживают». Тогда я решила, что это дань анархизму, панковские настроения, ставшие жизненным девизом. Но сейчас – а может быть, и тогда – я поняла, что он говорил серьезно.

– Разве у тебя нет долгов? – продолжал Лео. – Разве ты не борешься за то, чтобы выжить в этом городе на те деньги, которые нам здесь платят? Конечно, у Рейчел таких проблем нет. Но ты, Энн, – разве ты не пыталась жить здесь изо дня в день, имея так мало, что делишь свое жилье с десятками соседей, которые приходят и уходят? Все мы работаем на трех, четырех, пяти работах, чтобы выжить. Я сделал это, чтобы иметь возможность писать. Чтобы быть экспериментатором. Чтобы не чувствовать себя придавленным к земле каждый день своей жизни. Разве ты не понимаешь этого, Энн? Разве не поэтому ты здесь? Чтобы попытаться избежать приземленности?

Я ничего не сказала, только пристально посмотрела на него. Лео прав. Это было именно то, почему я оказалась здесь.

– Сколько предметов ты взял? В целом? – спросила я.

Он засмеялся.

– Ты даже не знаешь, да? Ты не можешь сказать, какие работы находятся во временном пользовании или на консервации, а какие были превращены в авторские гранты и стипендии… Искусство порождает искусство. Это даже красиво, если подумать. Симметрия. Близнецы. – Он перевел взгляд с меня на Рейчел и покачал головой. – Не могу поверить, что ты этого не понимаешь.

– Что произошло у вас с Патриком? – спросила Рейчел. Она молчала все это время, даже не наблюдая за нашим диалогом; ее взгляд был прикован к витражу в конце библиотеки.

– С Патриком? – переспросил Лео. – У нас с Патриком ничего не произошло.

Затем я увидела, как он, хоть и немного медленнее, чем мы, осознал последствия ситуации.

– Ты же не можешь говорить серьезно? Ты же не думаешь, что я… – Он прервал фразу, затем начал снова: – Никто даже не обращает внимания на хранилище, и меньше всего Патрик. Он и понятия не имел. Я не причастен к тому, что случилось с Патриком. Никакого. Я вор. У меня нет проблем с воровством у людей и заведений, в которых водятся все деньги мира, но я никогда не стал бы убивать кого-то. Ты серьезно?

– Мотив есть только у тебя, – произнесла я, выдохнув это утверждение так, словно я сдерживала его с тех пор, как Лео вошел в комнату.

– У меня нет мотива, – возразил Лео. – Мы с Патриком не всегда сходились во взглядах, но я уважал его. Все уважали.

– Но если б он узнал… – произнесла я, как будто и без того не было понятно.

– Если б он узнал, меня точно посадили бы в тюрьму. Поэтому я сделал все, чтобы никто не узнал. Признайся, Энн, ты бы ничего не выяснила, если б не пошарила в тот день в моем шкафу. Накануне у меня была запланирована встреча с антикваром, но я отменил ее, чтобы провести день с тобой. Именно из-за этого хоть кто-то меня подловил. Из-за моей слабости к тебе.

Лео смотрел на меня; в его голосе звучали такие глубокие интонации, каких я никогда не слышала, и я чувствовала, как боль распространяется от моих ладоней к животу. Я поверила ему. Лео был преступником – полагаю, я всегда это знала, – но не таким преступником.

– Мы передали информацию о кражах детективу Мёрфи, – наконец призналась я. Мне было ужасно стыдно рассказывать правду. Это я впустила внешний мир сюда; это я сорвала завесу.

– Что ты сделала? – переспросил Лео; его глаза все еще были прикованы к моему лицу. – Энн, ну чего ты?

– Дальше они сами разберутся.

Я подняла на него взгляд. Часть моего «я» отчаянно хотела прижаться лицом к его груди, почувствовать, как он гладит мои волосы и говорит, что всё в порядке. Я жаждала услышать, как он скажет, что ему все сойдет с рук. Другая часть меня знала, что этого уже никогда не будет. Из всех тайн, которые мы хранили в Клойстерсе, я не сохранила именно его тайну. Я надеялась, что когда-нибудь он поймет; поймет, что я должна была прежде всего защищать свою работу. Это было единственное, что он мог понять.

– Хорошо, – произнес Лео, – я могу рассказать им, куда делись все экспонаты. Но мне нужно действовать на опережение. – Он снова провел рукой по волосам. – Энн, ты должна понимать, что я не имею никакого отношения к тому, что случилось с Патриком, так? – Я посмотрела ему в глаза. – Ты мне веришь?

– Да.

Лео подошел к столу, где я сидела, и опустился передо мной на колени, так, что наши глаза оказались на одном уровне.

– Мне очень жаль, – сказал он, обхватив мою руку. Затем отпустил ее, встал и вышел за дверь.

После его ухода я не могла понять, за что он извиняется. Сожалел ли он о том, что мы встретились, что он заговорил со мной в тот день в саду? Или что он занимался воровством? Или что я была единственной, кто обнаружил это? Что он не смог лучше скрывать это? Я не была уверена. Но мне казалось, что время гонит меня вперед по кочкам и рытвинам, меня тошнило, и я была готова к тому, что эта скачка вот-вот прекратится.

Я знала, что Лео верил, будто мы с ним по сути одинаковы. Мы были людьми, пытающимися добиться успеха в мире, который благоволил другим, и поэтому нам приходилось бороться за каждое преимущество, которое мы могли получить. И он не ошибался. Мы были теми, кто выживает. Мы выбрались из пыльных тупиков, откуда начали свой путь, будучи предназначенными для большего. Решив защитить себя и Рейчел, я сделала именно это. Убедилась, что смогу продолжать восхождение.

Во мне выкристаллизовалось осознание того, что все мы преследовали свои интересы, свои цели и мечты. Хотя здесь, в Клойстерсе, было легко забыть, что мы находимся на Манхэттене, все по-прежнему преследовали свои интересы – и готовы были сделать всё необходимое, чтобы это произошло. Особенно я.

Я оглянулась на стол, заваленный книгами и блокнотами, и подумала про себя: самое худшее, что я могла сделать, – это не выдать Лео. Это было бы пустой тратой такой возможности. Я должна была продолжить восхождение.

Глава 23

На следующее утро музей оставался открытым, несмотря на детективов, которые шастали повсюду, делали заметки и фотографировали поддоны в хранилище, краски в лаборатории консервации, инструменты в садовом сарае. Ордер на обыск был подготовлен рано утром и передан дежурному охраннику, который разрешил доступ и немедленно уведомил руководство Метрополитен-музея. Но начальству на Пятой авеню ничего не оставалось делать, кроме как позволить им наносить на различные поверхности порошок для снятия отпечатков пальцев, фотографировать улики и лезть в чужие дела; за их передвижениями внимательно следил адвокат, который был должным образом прикомандирован для наблюдения. Мойра сделала все возможное, чтобы держать их подальше от вестибюля, подальше от посетителей, и по большей части ей это удалось.

Мишель тоже вызвали сюда, и сейчас она стояла, скрестив руки на груди, в прохладном каменном коридоре, который вел к офисам персонала, иногда отвечала на вопросы, но в основном просматривала свой телефон и консультировалась с фирмой по связям с общественностью, которую музей нанял на случай, если новость получит развитие. Мы уже слышали, что в «Таймс» планировалась небольшая статья. Но она должна была появиться в разделе «Искусство» во вторник.

С момента убийства Патрика прошло достаточно времени, чтобы не сохранилось никаких записей с камер наблюдения. У нас были только слухи, а для меня все это казалось неуклюжим способом продолжать движение после смерти: сначала нерешительно, а потом с растущей уверенностью, пусть даже фальшивой.

На кухне для персонала я услышала, как два сотрудника консервации жаловались друг другу на то, что записи с камер наблюдения недостаточно длинные.

– Они закольцованы, – сказал ретушер. – Можете себе представить? Каждые семь дней они перезаписываются.

Это означало, что нет ни записи действий Лео, ни веских доказательств.

Снаружи, в садовом домике, все было помечено и уложено в плотные пластиковые пакеты. Засушенные цветы, которые Лео с такой любовью собирал и вешал на крючки, были порезаны и засунуты в коричневые пакеты, а засохшие лепестки разбросаны по земле, где они осыпа́лись в процессе сбора. Теплица, в которой, как я знала, Лео высаживал свои растения для личного использования – те, которые он продавал с целью наживы, – также была ободрана, хотя, похоже, полиция не заметила, что в этой теплице что-то не так. Все растения, как оказалось, были одинаковыми. Раскопали даже компостную кучу. Каждый объект был тщательно сфотографирован и каталогизирован.

И если посетители Клойстерса в тот день, похоже, не обращали внимания на происходящее вокруг них, то сотрудники наоборот. При каждом открытии двери или звуке шагов по каменным переходам мы поворачивали головы или поднимали глаза от своей работы. Мишель проинструктировала нас, что мы не должны задавать вопросы, а только отвечать на них. Но единственными вопросами, с которыми мы столкнулись в тот день, были вопросы типа: «Вы видели, как здесь проходил человек с камерой? Мне пройти в вестибюль через восьмую или двенадцатую галерею?» Команда криминалистов, похоже, постоянно терялась в лабиринте Клойстерса – они бродили из комнаты в комнату, заглядывая в каждую готическую арку, чтобы проверить, нашли ли они наконец правильный путь.

Один из них, молодой человек, специалист по ботанике, кажется, заинтересовался Рейчел. Он зашел в библиотеку по пути в кабинет Патрика, чтобы записать, какие растения есть в помещении, но задержался, чтобы задать нам вопросы.

– Каково это – работать здесь? – спросил он, глядя на потолочные нервюры, пересекающие свод над нашими головами.

– Как будто работаешь в тринадцатом веке, только с водопроводом, – ответила Рейчел, не отрываясь от книги, которую читала.

Он прошелся по периметру библиотеки, провел пальцами по корешкам нескольких старых томов, а затем улыбнулся нам и вышел тем же путем, что и пришел.

На фоне этих отвлекающих факторов я пыталась найти в нашей статье место для всех исторических фактов, которые мы обнаружили в ходе наших исследований. Например, список предметов, которыми владели Эрколе д’Эсте и его жена: libri – книги, 3284 штуки; contenitore – сосуды, 326 штук; calcografia – гравюры на медных пластинах, 112 штук; и еще 36 гончих. Или тот факт, что летом 1497 года в городе Феррара прошли проливные дожди, затопившие studioli герцога и герцогини, повредив письма, рукописи и несколько cartes da trionfi. Затем мы нашли аукционную запись о шести douzaine cartes de tarot d’Italie pour la famille d’Este[32], проданных на аукционе за 4000 франков частному коллекционеру в Швейцарии в 1911 году. Мы с Рейчел методично выстроили цепочку информации, которая рассказала историю этих карт: они были разработаны в Ферраре Пеллегрино Присциани, астрологом Эрколе д’Эсте, и использовались при дворе, который тоже был заворожен мрачными и капризными богами Древнего Рима. Наряду с документами Линграфа, переведенными моим отцом, мы приводили доводы в пользу того, что карты, как и многие другие вещи в жизни эпохи Возрождения, имели двойное назначение – да, они использовались для игры в Таро, но также служили для предсказания будущего. Это был, как я знала, самый революционный вклад в придворную культуру эпохи Ренессанса за последние годы.

Но все еще оставались пробелы. Пробелы в записях и в наших знаниях. И поэтому, подобно детективам снаружи, которые искали улики в компостной куче, мы тоже должны были делать выводы и умозаключения. Единственное, что отличало нас от них, – библиотека и шестьсот лет. Я скрупулезно записывала очередную сноску, расшифровывала очередной перевод.

За дверью библиотеки мы услышали внезапную суматоху, возню и множество быстрых шагов по каменному полу. Мы с Рейчел отодвинули стулья, чтобы выглянуть за дверь, и увидели, как Мойра вприпрыжку бежит по коридору; ее юбка задралась, пока она пыталась догнать Лео, который направлялся в сад.

– Ты отправлен в отпуск! – кричала она ему вслед.

Лео не отвечал, а спокойно шагал дальше сквозь толпу, заполнившую проход; его длинные ноги несли его быстрее, чем могла бежать Мойра. Она достала рацию и начала вызывать Луиса, чтобы тот что-то сделал, остановил его. Но Лео продолжал беспрепятственно продвигаться вперед.

– Лео, – позвала она.

Но Лео свернул за угол и направился к садовым сараям; мы последовали за Мойрой. Однако в заднем саду Лео был немедленно задержан двумя офицерами в штатском, которые встали на его пути. Детектив Мёрфи стояла с группой криминалистов, которые заталкивали какой-то предмет в пластиковый пакет для улик; один из них поправил латексную перчатку, прежде чем достать маркер, чтобы сделать надпись на этикетке. Детектив неторопливо подошла к нам, отпихнув по пути пустую черную пластиковую канистру для полива.

– Вам нельзя сюда приходить, – сказала она, держа перед собой сомкнутые ладони, словно наставляя ребенка.

– У меня там личные вещи, – возразил Лео, показывая на сарай. – Годы работы.

– Это всё улики.

– Там были разложены растения, которые сушили на семена. Там были результаты отбора гибридов. Там были…

– Остатки растения белладонны, корень которого был срезан, – прервала его детектив Мёрфи.

– Это невозможно, – сказал Лео. – Мы сажаем белладонну ранней весной и выдергиваем растения только перед зимой. Если бы было вырвано все растение…

– Вы бы заметили?

Детектив Мёрфи посмотрела на него и жестом указала одному из своих сотрудников принести ей образец, о котором шла речь. Она взяла в руки пластиковый пакет, в котором лежало вялое, покрытое пятнами зеленое растение с поникшими фиолетовыми цветами. Ягоды белладонны оставались зелеными. Кроме того, я заметила, что от растения отрезан кусочек корня. На толстом волокнистом стебле четко выделялось белое пятно.

– Оно не может быть из этого сада. Я ничего не выкапывал с весны, – заявил Лео.

– Следуйте за мной, – приказала детектив Мёрфи, обойдя Лео. Она прошла через клуатр Боннефон к краю клумбы, где откинула покров густой зеленой листвы и пурпурных цветов. На земле виднелся изрытый участок почвы, откуда явно что-то извлекли, а отверстие поспешно замазали.

– Вы заметили это? – спросила она, глядя на Лео.

Тот опустился на колени, согнувшись всем своим длинным телом, и отодвинул зелень в сторону; его руки перебирали почву, которая была такой же частью его жизни, как и сам Клойстерс. Лео рассматривал окружающие растения, те, которые он вырастил из саженцев и оберегал от суровых весенних заморозков. Его рука на мгновение задержалась на каком-то листке, прежде чем он поднял глаза на детектива Мёрфи.

– Нет, я этого не заметил. Но не думаете ли вы, что если б это сделал я, то замаскировал бы яму лучше? А само растение утилизировал бы? Вы знаете, сколько всего попадает в компостную кучу за неделю? Мульча, листья, обрезки… У нас целые акры сада, за которым мы ухаживаем. И все это в открытом доступе. Для всех сотрудников, и даже для публики.

– И все же в данный момент у нас есть мотив и возможность, и оба указывают на вас, – сказала детектив Мёрфи, слегка склонив голову набок и внимательно изучая Лео. – А теперь у нас есть это. – Она жестом указала на белладонну. – Может быть, вы хотите сэкономить время и проехать с нами в участок?

Лео оглядел сады – стелющиеся травы и цветущие цветы, розовые мраморные колонны, опоясывающие клуатр.

– Конечно, – отозвался он. – Похоже, у меня нет выбора.

– Я рада, что мы понимаем друг друга. – Детектив Мёрфи взяла Лео под руку и повела его к задним воротам, где были припаркованы все машины и фургоны криминалистов, скрытые от глаз посетителей.

* * *

О том, что Лео арестовали, мы узнали только в конце дня, но к тому времени мы уже были в Центральном парке, прихватив с собой обед для пикника, уложенный в корзинку. Это предложила Рейчел: «Начать все сначала», – сказала она. Однако я не была готова оставить все случившееся позади. В одном Лора была права: Рейчел быстро пережила тяжелую ситуацию. В течение года после смерти отца я часто была на грани того, чтобы закричать или разорвать в клочья все, что находилось поблизости. Эти моменты сменялись периодами спокойствия, но горе было вызвано тем, что я знала: я должна продолжать жить, несмотря на то, что отца больше нет. Самым тяжелым было то, как продолжало идти время, как продолжало биться мое сердце: ровно и настойчиво, вопреки моему яростному желанию, чтобы оно остановилось.

Я расстелила на траве синий клетчатый плед и разгладила его края, стряхивая с валяной шерсти клочки листьев и колючки. Рейчел открыла корзинку и начала раскладывать вещи: маленькую стеклянную баночку с террином[33], несколько кусков сыра, завернутых в вощеную бумагу, багет, нож, тарелки. Здесь были также спелые нектарины и горсть винограда, ломтик шоколадной плитки. Вся еда была тщательно упакована в квартире Рейчел, а куплена за невероятные деньги в гастрономе на авеню Колумба.

Когда солнце скрылось за стеной деревьев, обрамлявших западный край огромного парка, пришло сообщение от Мойры. «Лео арестован. Пожалуйста, направляйте все вопросы к Саре Стайнлитт, ssteinlitt@metuseum.org». Рейчел отломила кусок хлеба и задумчиво провела ножом взад-вперед по его внутренней стороне, размазывая сыр.

– Хочешь попробовать? – предложила она, протягивая мне кусочек.

– Они арестовали его, – проговорила я; мой аппетит бесследно пропал.

– Конечно, арестовали.

– Ты ведь не думаешь, что он действительно это сделал?

Рейчел пожала плечами, как будто это не имело значения. И я поняла, что для нее это действительно неважно.

– Возможно, – произнесла она, разрезая один из нектаринов; сок стекал к основанию ее большого пальца красными и желтыми каплями. – Разве ты не голодна?

Она передала мне ломтик, и я взяла его. Рейчел облизала пальцы.

– Ешь. Это вкусно.

Я положила дольку фрукта в рот, ощущая его сладость и тепло. Это напомнило мне о доме – о поздних летних плодах, которые падали с деревьев вокруг Уолла-Уолла, пока воздух не наполнялся запахом перебродившего варенья, смешиваясь с сухими запахами полевых трав. На меня нахлынула ностальгия, нежданно-негаданно.

– Тебе не стоит беспокоиться о Лео, – произнесла Рейчел, прерывая мою задумчивость. – Сам Лео редко беспокоится о себе.

– Я ничего не могу с этим поделать.

Рейчел посмотрела на меня.

– Ты это перерастешь, – предрекла она, макая кусок хлеба в стеклянную банку с террином, чтобы извлечь то, что осталось. – Вообще-то я думала, что ты уже переросла.

Затем вытерла руки и достала из сумки маленький сверток, аккуратно перевязанный желто-белой бечевкой.

– Это тебе, – сказала она, передавая его мне.

В моей ладони сверток казался приятным и весомым. Но подарок вряд ли был уместен, учитывая ситуацию, в которой мы были. Рейчел продолжила:

– Открой его.

Она убрала в пакет то, что осталось после нашего пикника, – косточки с бахромой нектариновой мякоти и кожуру.

Я сняла желто-белую бечевку с крафтовой бумаги и, отклеив уголок, заклеенный скотчем, извлекла на свет деревянную коробочку. Внутри коробочки лежал набор карт Таро, искусно нарисованных акварелью: шуты и колесницы, наборы Жезлов и Мечей. Сами карты оказались слегка потрепанными, по сути, ими явно много раз пользовались. Я вытащила верхнюю и потрогала ее уголок. Они были нарисованы на необработанной бумаге, что в сочетании с изображениями позволяло отнести их к восемнадцатому или девятнадцатому веку. Иллюстрации были аккуратными, выполненными в типичном оккультном стиле с нежными росчерками красок и сусального золота. На обороте по светло-голубому фону были рассыпаны розовые завитки.

– Они французские, – сообщила Рейчел, смахнув горсть крошек в траву и не глядя мне в глаза. – Вероятно, из Лиона. Начало девятнадцатого века. Может быть, тысяча восемьсот тридцатый год.

– Они великолепны.

– Это подарок тебе.

– Я не могу принять такую вещь, – сказала я, возвращая ей карты. Подобная колода стоила несколько тысяч долларов, а может, и больше.

– Можешь и должна, – возразила Рейчел, прямо взглянув на меня. – Тебе пора обзавестись собственной колодой.

Я вытащила еще несколько карт, чтобы посмотреть на их рисунки.

– Откуда они взялись? – спросила я, задержавшись на изображении Повешенного, болтающегося на одной ноге.

– Ты хочешь намекнуть, что я их украла?

– Нет, я…

– Они куплены у торговца редкими книгами в Мидтауне. Не у Стивена. Хотя не говори об этом ему, – попросила она. – И их происхождение безупречно.

Я разложила несколько карт на пледе между нами, отмечая связь между этими знаками и колодой пятнадцатого века, которая лежала у нас дома.

– Почему бы тебе не опробовать их? – предложила Рейчел, слегка пожав плечами.

Я аккуратно сложила карты в стопку и перетасовала их. Я никогда не верила в то, что можно задавать картам конкретные вопросы; это казалось верхом гордыни – знать, о чем спрашивать. Вместо этого мне нужны были ощущения, созданная ими атмосфера, впечатление, которое они производили. Я вытянула перевернутую Двойку Мечей, Пажа Кубков и Десятку Мечей. В этом раскладе оказались только Младшие Арканы. Паж Кубков – служение и инстинкт, Мечи, как всегда, особенно перевернутые, – акт рассечения пополам. Десятку Мечей я видела редко, но она означала несчастье, поражение. Карты показывали мне разрыв, расставание и уход, даже низвержение, поворот вспять. Кое-что из этого я могла понять, другие аспекты были для меня непостижимы.

– Что они говорят? – спросила Рейчел, сидя на пледе.

– Что я должна доверять своей интуиции, – тихо ответила я, убирая карты обратно в колоду.

Глава 24

Статья была почти готова к публикации. Мы обе знали, что она сделает для нашей карьеры больше, нежели летняя работа в Клойстерсе. Для меня это было больше, чем билет в аспирантуру по моему выбору, и гарантия того, что я не вернусь в Уолла-Уолла. Это также было доказательством того, что работа моего отца в качестве переводчика, долгое время остававшаяся непризнанной и незаметной, принесет значимую пользу. Возможность, которой у него, наверное, никогда не было при жизни.

Возможность. Вот что дала бы мне эта статья – возможность сказать «да» или «нет», возможность жить в Нью-Йорке, возможность практически переписать прошлое. Это был момент, определяющий карьеру, открытие, случающееся раз в поколение – такое открытие, которое редко дается молодым женщинам, особенно в начале их трудового пути. И пока мы с Рейчел возились над каждой сноской и перепроверяли каждый перевод латыни XV века, Лео сидел в тюремной камере в ожидании залога.

Накануне вечером он мне приснился. Мне снилось, что мы сидим в баре в Бронксе, где фанаты лениво опрокидывают в себя кружки пива. Там, за пивом, он прошептал через стол, что ничего из этого не делал. Что это не он совершил кражи и не он отравил Патрика.

На следующий день, когда я рассказала об этом Рейчел, она ответила:

– Я знаю его дольше, чем ты, и думаю, ты бы удивилась, узнав, на что способен Лео.

Мы сидели бок о бок за обеденным столом, послеполуденное солнце отражалось на паркете. Я двигала курсором по экрану, выполняя утомительную работу по форматированию дат и библиографической информации.

– Когда я начала работать в Клойстерсе, Лео был еще более необузданным, чем сейчас, – продолжила Рейчел, глядя в окно, где плавно колыхались из стороны в сторону кроны деревьев Центрального парка. Под ними по тротуарам бродили семьи, наслаждающиеся одним из последних выходных дней лета. – Он никогда не разговаривал с сотрудниками. Патрик упоминал, что Лео, как и тебя, наняли в срочном порядке, потому что постоянный садовник неожиданно уволился и нам нужен был хоть кто-то. Это просто чудо, что его не уволили за эти четыре года.

Я ничего не сказала, только продолжала листать страницы на экране и проверять даты.

– Если хочешь знать мое мнение, я не так уж удивлена. Он никогда не считал, что на него распространяются правила. Лео нравится верить, что он живет одновременно выше и ниже всех ожиданий общества. Он и садовником был таким же: слишком хорош для этой работы, но в то же время счастлив возиться в грязи.

До приезда в Клойстерс я долгое время была прилежной, хотя и в глубине души недовольной, последовательницей правил – человеком, который скрупулезно возвращал книги вовремя, соблюдал все рабочие протоколы, несмотря на то, что мне это не всегда нравилось. При виде того, как Лео так радостно беспредельничает, во мне что-то проснулось: удовольствие от хаоса, которое зародилось задолго до моего приезда в Нью-Йорк. Людям, подобным Рейчел, было легко смотреть свысока на то, что делал Лео. Для таких, как она, правила были гибкими. Всегда находилось обходное решение, которое можно было выторговать или уладить за счет влиятельности. Мне казалось, что это трусость. То, что делал Лео, требовало мужества.

Но я все равно понимала, что между воровством и убийством лежит пропасть. Лео был из тех, кто нарушал закон и выставлял это напоказ, но это не делало его убийцей. Я держала свои мысли при себе, позволяя им бурлить внутри меня, пока они не превратились в ядовитое варево паранойи, которое делало меня все более нервной и угрюмой, однако Рейчел, похоже, чувствовала себя более безмятежно, чем в начале лета.

Она вытянула руки над головой.

– Почему бы нам не сделать перерыв? Я устала сидеть за столом. Хочешь прогуляться?

– Думаю, я больше всего хочу закончить эту работу, – ответила я. По сути, это было правдой; я действительно хотела завершить дело. Мы с Рейчел очень сдружились за лето, но иногда мне все-таки хотелось побыть отдельно от нее.

– Как хочешь, – произнесла она, отодвигаясь от стола.

Из-за экрана своего ноутбука я наблюдала, как Рейчел собирает свои длинные волосы в хвост и надевает кроссовки. Затем, когда за ней закрылась дверь в квартиру, я подошла к окну, чтобы посмотреть, куда она направится. Подождала, пока она войдет в парк, потом сняла трубку и набрала номер, напечатанный на карточке, которую дала мне детектив Мёрфи. Я так и осталась стоять, прислонившись к окну и наблюдая за границей парка, чтобы увидеть, когда, покачивая собранными в хвост волосами, из-за деревьев появится Рейчел.

– Можно мне поговорить с Лео? – спросила я, когда детектив ответила на звонок.

– Вы имеете в виду, можете ли вы навестить его?

– Разумеется, – подтвердила я. Прежде никто из моих знакомых не попадал под арест, поэтому я не была уверена, что могу или не могу сделать.

– Если он пожелает, то да.

– Мне просто приехать…

– Энн. – Я слышала, как на другом конце линии детектив Мёрфи перекладывает бумаги. Я представила себе, как она сидит в своем полном беспорядка офисе, прижимая к щеке телефон. – Могу я спросить, что происходит?

По правде говоря, я сама не знала, что происходит, поэтому оставила вопрос без ответа.

– Есть ли что-то еще, что вы хотите мне сообщить? – спросила она наконец.

– Я не думаю, что это сделал он, – тихо призналась я.

– Почему вы так думаете?

– Он не способен на это.

– Иногда мы не знаем, на что способны другие люди. – Она сделала паузу. – Иногда мы не знаем, на что способны мы сами.

– Вы думаете, это сделал он?

Я слышала, как на другом конце линии детектив Мёрфи обдумывает вопрос; в трубке слышалось быстрое стаккато, характерное постукивание ее карандаша.

– Я думаю, он мог бы, – произнесла она после паузы.

– Но есть большая разница между «мог» и «сделал».

– Есть?

– Конечно, есть. – Различие казалось до глупости простым: грань между «мочь» и «сделать». Разница между убийством и просто мыслью о том, как сильно ты хотел бы видеть кого-то мертвым. – В чем его обвиняют? – спросила я.

– Прямо сейчас? Только в кражах. У нас нет достаточного количества данных, чтобы задержать его по обвинению в убийстве. Но есть достаточно для обвинения в крупной краже.

Я не знала, что еще можно сказать. Я наблюдала за пешеходами, которые входили в парк и выходили из него. Всегда ли грань была настолько тонкой? Разве не обязательно было быть убийцей, чтобы убивать? Лео являлся для детектива Мёрфи не более чем решением, галочкой, которая означала, что ей не нужно искать дальше.

– Вообще-то, возможно, вы могли бы помочь мне с одним вопросом. – Теперь я слышала, как детектив Мёрфи листает заметки на другом конце линии. – Адвокат Лео рассказал нам, кого именно тот использовал для скупки предметов. Это довольно неожиданно. Мы полагали, что ему было сложно найти посредника, нелегко найти человека, готового заниматься продажей предметов с таким сомнительным происхождением. Но речь идет об одном месте в центре города. На Восточной Пятьдесят шестой улице. Антикварный магазин под названием…

Но пока она искала название в своих записях, я инстинктивно догадалась. Мое дыхание стало прерывистым и неровным. Бешеная легкость забурлила в моих руках и ногах.

– «Редкие книги и антиквариат Кетча»? – спросила я.

– Да. Он вам известен?

– Не совсем. Я была там один или два раза.

– С Патриком?

– Да. И с Рейчел.

На моем пальце блеснули глаза кольца-барана, которое она мне купила. Я попыталась снять его, но оно крепко держалось на моем отекшем пальце.

– Когда это было?

– Месяц назад, – сказала я. – Может быть, раньше.

– Видели ли вы там какие-нибудь предметы, которые подходили бы под описание пропавших экспонатов?

– Нет. Но я их и не искала.

– В магазине продавались красивые вещи?

– Да, – подтвердила я.

– Вы знаете, откуда Лео мог узнать об этом магазине?

– Нет.

– Вы никогда не ходили туда с ним?

– Нет, никогда.

– Несколько предметов уже проданы, – сообщила детектив Мёрфи. – Мы сейчас занимаемся их поиском, но, похоже, некоторые объекты все еще могут находиться в магазине.

Я подумала о красивых брошах и кольцах, которые хранились у Стивена, о том, что Рейчел хорошо знакома с его товарами, о том, что мои руки всё еще покрыты загаром после тех дней, которые мы провели на каменной стене в музее, отдыхая и делясь историями.

И тут до меня дошло, что на самом деле никто мне ничего не рассказывал. Ни Лео, ни Патрик, ни тем более Рейчел. Все они скрывали от меня правду, скрывали ее ради своих собственных целей. Только Аруна была откровенна, но ее слова и выбор времени были поистине достойны Дельфийского оракула.

И хотя все лето это было у меня прямо перед глазами, до сих пор я не замечала треугольника между Рейчел, Патриком и Лео. Только это был вовсе не треугольник. Это было колесо, а в его центре, в месте, откуда исходили все спицы, была Рейчел. Regno, Regnavi, Sum sine regno, Regnabo: «Я царствую. Я царствовал. Я без царства. Я буду царствовать». Она вертела нами всеми, словно мы были насажены на ее власть, как на ось. Каждый из нас был обособлен от других, а посредником между нами была только она. Но, конечно, обстоятельства того, о чем она рассказывала, были смутны, размыты искусными речами Рейчел и тем, как она ввела меня в Клойстерс и удерживала при себе.

– Куда мне обратиться, если я захочу увидеть Лео?

– Его залог находится в процессе оформления, – сказала детектив Мёрфи. – Как только это будет сделано, его отпустят.

– Кто внес за него залог? – полюбопытствовала я.

– Похоже, что он сам, – ответила она.

– Когда он будет освобожден?

– Завтра.

Я уже собиралась сказать что-то еще, когда дверь в квартиру со скрипом отворилась и я увидела стоящую на пороге Рейчел, слегка вспотевшую от бега.

– Я забыла свои часы, – пояснила она, затем взяла их со столика у входа и надела на свое изящное запястье.

Я завершила звонок и непринужденно отошла от окна. Как я могла не заметить ее возвращения в дом? Может быть, она срезала путь через парк и побежала по проспекту?

– Там происходит что-нибудь интересное? – спросила Рейчел, жестом указывая на то место, где я стояла.

– Нет, – отозвалась я. – Просто провожаю день.

– Когда я вернусь, пойдем ужинать в «Альтро Парадизо». – Она придерживала дверь одной рукой. – У меня настроение для итальянской кухни.

– Звучит здорово.

– Хорошо, – проговорила Рейчел, – я скоро вернусь.

Я подождала, пока не увидела, как ее длинный, раскачивающийся хвост во второй раз скрылся в парке, после чего достала свой телефон и написала Лео сообщение: «Нам нужно поговорить, позвони мне, когда выйдешь». Затем быстро удалила сообщение с телефона и компьютера, стерев все записи, которые могла найти Рейчел.

В квартире было тихо, обыденно. Она была заполнена книгами и кухонной утварью, дорогими кашемировыми пледами, аккуратно сложенными на спинках диванов. Я начала открывать ящики на кухне – скатерти и салфетки, ножи и штопоры для вина, – методично продвигаясь вперед, пока не нашла то, что искала: ящик с мелочами, скотчем и ножницами, маленькими отвертками и по большей части использованными блокнотами. Я ощупывала все вокруг, пока не уловила этот звук: звон металла о металл, золотистое кольцо с множеством ключей на нем. Их должно было быть не менее пятнадцати.

Я взяла кольцо и пошла в холл, чтобы вызвать лифт. Наблюдая за тем, как он поднимается снизу, этаж за этажом, я тревожилась, что Рейчел может быть в нем. Когда лифт наконец прибыл, он был пуст. Я придержала дверь ногой, чтобы никто другой в здании не смог вызвать его, и начала наугад вставлять ключи в прорезь для подъема в пентхаус. На пятой попытке кнопка шестнадцатого этажа засветилась.

После остановки лифт вывел меня прямо в квартиру родителей Рейчел, открывшись в длинный коридор довоенной поры, увешанный картинами и рисунками в золоченых рамах. Несколько картин я узнала сразу. Здесь были рисунки Матисса времен первой половины его карьеры, пастель Квентина де ла Тура восемнадцатого века, картины Каналетто с видами Венеции. В конце коридора располагалась двухуровневая гостиная с окнами от пола до потолка, занавешенными плотными льняными шторами, которые вот уже много лет были перманентно задернуты от солнца. Я включила сине-белую лампу в стиле шинуазри[34].

По всей комнате на столах стояли фотографии в серебряных рамках, на снимках были запечатлены Рейчел и ее родители: они плывут по Средиземному морю, она в теннисной форме в команде Спенса. Здесь были фото ее матери и отца с главами государств и на ужинах попечителей музеев, фотографии из Аспена и Хэмптона, а также более старые семейные фотографии из Лонг-Лейка с ее бабушкой и дедушкой на веранде.

А еще были книги, ряды и ряды книг в кожаных переплетах с золотым тиснением – первые издания, иронические памфлеты, редкие рукописи, – а также изысканно обитые диваны, заваленные подушками с кисточками. Я прошла по другому коридору, проверяя каждую комнату, пока не нашла спальню Рейчел.

Она была со вкусом обставлена и не слишком велика, выкрашена в фисташково-зеленый цвет, с большой кроватью, резное деревянное изголовье и изножье которой выгибались вверх дугой. У Рейчел были свои фотографии в рамках, и я с любопытством разглядывала снимки, на которых она была изображена в старших классах: одна на носу парусника, с книгой в шезлонге где-то на побережье Адриатического моря. Но в основном там были гравюры. В спальне Рейчел было полно медных гравюр XVI века в рамках, а также несколько страниц средневековых рукописей. Я засмотрелась на некоторые из них, а затем направилась к ее письменному столу и открыла ящики.

В основном они были опустошены дочиста, осталось только несколько старых шариковых ручек и чистый блокнот. В верхнем ящике лежала горстка четвертаков и частички мусора, который обычно скапливается в детских спальнях: фантики от конфет и брошенная сережка. Я подумала, что она не ночевала здесь уже много лет. Но нижний ящик ее стола был заперт, и пока я проверяла другие ящики в поисках ключа, мне пришло в голову, что кольцо с ключами, которое я так и держала в руке, может оказаться решением проблемы. После нескольких неудачных попыток один ключ подошел к замку, и я открыла ящик.

Внутри лежали две вещи: фотография маленького парусника, название которого гласило «Фортуна», и резной диск-брошь, искусно инкрустированный зелеными камнями и жемчугом, с камеей в центре. Я сразу же узнала эту брошь по документу, который разослала Мишель де Форте, – в нем содержались изображения и описания каждой пропавшей вещи, украденной Лео.

Когда я коснулась пальцами знакомых золотых филигранных краев, мне вспомнилась римская пословица, ставшая известной благодаря «Энеиде» Вергилия: audentes fortuna juvat – «удача благоволит смелым». Рейчел, как и Лео, похоже, была очень смелой.

Глава 25

Три дня спустя от Мишель по электронной почте пришло предложение, в котором содержался вопрос: согласна ли я остаться в Клойстерсе на неопределенный срок? Оклад должен был быть гораздо выше, чем я зарабатывала раньше, и мне сразу же предлагали повышение до помощника куратора – что было иронично, учитывая, что в главном офисе все еще не было никого, кому я должна была помогать. Я не стала никому сообщать об этом, читая и перечитывая письмо Мишель, пока не запомнила каждую запятую, каждый вопросительный знак.

Тем временем наплыв посетителей и поздняя летняя жара достигли крещендо. Август ознаменовался прибытием множества туристов, которые задерживались в галереях и обмахивались музейными схемами, обессиленно оседали на каменные скамейки, обмякшие и покрытые каплями пота. Сотрудники чувствовали то же самое. Преподаватели устали от постоянно прибывающих автобусов с неугомонными детьми из лагеря и от частных экскурсоводов, узурпировавших их место. Мы устали продираться сквозь толпы посетителей, чтобы добраться до наших офисов и туалетов, устали от нагрузки, которую огромное количество людей создавало для маломощной системы кондиционирования. С каждым прошедшим днем – липким, тягучим и медленным – сентябрь становился все ближе, даже если казалось, что до него еще целая вечность.

От Лео пока не было никаких вестей, а Рейчел отправилась в Кембридж, чтобы подготовить свое тамошнее жилье к осеннему семестру, который начинался в первую неделю сентября. Она пыталась поднять вопрос о том, чтобы я осталась в ее квартире, но я избегала этих разговоров с тех пор, как нашла брошь. Вместо этого спокойно назначала просмотры тех немногих квартир, которые могла себе позволить. Ни за одну из них не просили больше, чем за мою субаренду, но все они сдавались на год.

И хотя новый куратор еще не приступил к работе, Мишель сообщила, что они находятся на стадии окончательного отбора. В том же письме, в котором пришло предложение, она спросила меня, не буду ли я против того, чтобы прибраться в кабинете Патрика. Так как в библиотеке дел почти не осталось, а сады окутывала сильная жара, я внесла мусорный пакет в двери, на которых красовались сцепившиеся рогами металлические олени, и медленно принялась за работу.

Кабинет Патрика всегда был тихим уголком, а поскольку у окон не было поворотных механизмов, я открыла их, подперев книгами, чтобы впустить свежий воздух. Пусть он и был жарким, но это было лучше, чем липкий кондиционированный воздух, который вырабатывала центральная система. Большинство книг Патрика были упакованы и переданы в Йельскую библиотеку несколько недель назад, но в ящиках стола все еще оставалась кучка бумаг, личных вещей и всякой всячины. Выбрасывать эти мелочи – то, из чего складывается жизнь, карьера, – было отчего-то страшнее всего. И я с ужасом представляла, что когда-нибудь найдут в моем собственном столе: поздравительные открытки от родителей, брошенные клочки бумаги для заметок, пустые ручки. Я сохранила несколько вещей для библиотеки и одну вещь для себя – потрепанный экземпляр «Имени розы», – а остальные предметы отправила в мусор.

Я собиралась просмотреть ряд картотечных шкафов за столом Патрика, когда вошла Мойра.

– Ты знаешь, кого собираются нанять на место Патрика? – Она прислонилась к двери, закрывшейся за нею; ее голос был едва громче шепота.

– Не знаю, – сказала я, бросая в мешок последние несколько оставшихся предметов.

– У тебя есть какие-нибудь догадки?

Они у меня были, но не хватало сил и терпения обсуждать их с Мойрой.

– На самом деле нет, – ответила я.

Мойра подошла к столу Патрика и выдвинула ящик.

– Нашла что-нибудь?

– Ничего, – сказала я.

Мойра была из тех женщин, которые не только задерживаются на месте трагедии, чтобы проникнуться ею, но и проводят целые недели, изучая ее, узнавая о жертвах и впитывая их горе как свое собственное.

– Представляешь, они выпустили Лео под залог! Он на свободе. Он может появиться здесь в любой момент.

– Я не думаю, что ему это позволено.

– Разве это имеет значение? Кто его остановит? Представляешь, а вдруг он просто ворвется сюда?

То, как она это сказала – с опаской, как будто неоднократно проигрывала этот сценарий в голове, – заставило меня понять: я не уверена, что Мойра действительно осознаёт весь масштаб ситуации. Ей очень нравилось играть в происходящей трагедии свою роль, пусть и небольшую. Я знала, что Лео не из тех рассерженных на работодателя работников, которые возвращаются на свое рабочее место. Он будет работать где-нибудь еще – барменом за наличные и чаевые где-нибудь в Бронксе, в таком месте, как «Кристалз мунлайт лаундж», где не оформляют документы.

– Я не думаю, что Лео вернется.

– И то верно… Между вами что-то было, правда? Я помню, кто-то упоминал об этом – возможно, один из охранников, – заметила Мойра, наблюдая за мной краем глаза.

Я пожала плечами, надеясь, что, если я ничего не скажу, Мойра уйдет, но она устроилась поудобнее, облокотившись на край стола и выбивая тихий ритм своей длинной ногой.

– Знаешь, – сказала она, – для тебя так будет лучше.

– Да?

– Лучше без Лео. Я полагаю, вы с ним расстались, так?

Я не была уверена, что мы когда-либо были вместе достаточно официально, чтобы расстаться, но кивнула, складывая в стопку несколько оставшихся книг. Мойра с минуту ничего не говорила, изучая дугообразный свод окна, пока наконец не сказала рассеянно:

– Я не пойму, что вы, девушки, в нем находите. – Она использовала множественное число: «девушки».

– Что вы имеете в виду? – спросила я, внимательно наблюдая за ней.

– То, что вы с Рейчел такие милые… Вы хорошие девушки. У вас есть будущее. Мне не понять, зачем вы обе связались с Лео.

Конечно. Я всегда знала это, на каком-то уровне. Это присутствовало на границах карточных раскладов. Это было понятно по тому, как Рейчел смотрела на нас в тот день, когда застала в садовом сарае: пристально, расчетливо. Я видела это, но предпочла проигнорировать. Я не хотела этого видеть.

– Что Патрик думал об их отношениях? – спросила я безразлично.

– О, – произнесла она, – я не думаю, что он заметил. По крайней мере, не сразу. Я даже не знаю, были ли они еще вместе к тому моменту. Это случилось, когда она только приехала. Какое-то время казалось, что между ней и Лео действительно что-то есть. Но потом все развалилось, как обычно бывает с Лео.

– Неужели вышла какая-то неловкая ситуация? – Хотя это был не тот вопрос, на который я хотела получить ответ. Я хотела знать другое: как долго это продолжалось, было ли это серьезно, было ли Лео обидно, кто разорвал отношения, как много знал Патрик…

– Между ними?

Я кивнула.

– Или между ними и Патриком.

– Было время, когда Лео и Патрик часто ссорились. Маленькие ничтожные споры. То, что нам удавалось случайно услышать тут и там. Но в основном Патрик был джентльменом в этом вопросе. Я не могу сказать того же о Лео.

– Когда это закончилось?

Мойра, как мне показалось, наслаждалась этим. По своей сути она была сплетницей, проводником, посредством которого информация перемещалась по Клойстерсу. Обычно ее считали практически бесполезной сотрудницей, но сейчас ей явно нравилось, что я ловлю каждое слово.

– Не знаю, – произнесла она, снимая воображаемую пушинку с юбки. – Это было до того, как ты появилась. Но я не знаю, насколько давно. Рейчел нравилось видеть, как Патрик ревнует. Я думаю, причиной было скорее это, чем реальный интерес к Лео, если честно.

Я представила себе Рейчел и Лео вместе и не удержалась от того, чтобы не вообразить их вдвоем во всех аспектах, какие только могут быть между людьми. Меня смущало, что эти образы пробудили семя желания в моем животе, влечение, которое заставляло меня хотеть узнать больше, узнать все, влечение, которое заставляло меня жалеть, что я не видела этого, что это произошло не у меня на глазах.

– Ты же знаешь Рейчел, – произнесла Мойра, наблюдая за мной с любопытством, как кошка следит за мухой, запутавшейся в паутине. – Она никогда не берет на себя долгосрочных обязательств. Рейчел согласилась остаться на это лето только потому, что Майкл уехал. Она должна была быть в Берлине. Она вообще не должна была оказаться здесь, это был просто… – Мойра махнула рукой, – подвернувшийся ей шанс. Мне всегда было интересно, осталась ли Рейчел из-за Лео.

С этими словами она соскользнула со стола и вышла за дверь, оставив меня со стопкой книг, которую я прижимала к груди одной рукой, а в другой держала тяжелый пластиковый пакет для мусора. Тишина библиотеки, с ее длинными дубовыми столами и зелеными кожаными стульями, со сводчатым потолком и маленькими, угловатыми готическими окнами, в один миг показалась мне удушливой. Мне захотелось окунуться в толпу людей, чтобы заглушить мысли, которые теснились в моей голове.

«Давай поговорим», – пришло сообщение от Лео.

Больше он ничего не написал, но этого было достаточно, чтобы я забыла обо всем, что было в Клойстерсе в тот день. Я сбежала вниз по ступенькам метро, глядя на часы в ожидании поезда. Выйдя из поезда на нужной станции, пошла так быстро, как только могла, и к тому времени, когда добралась до его квартиры, я уже почти бежала. Но я не была готова увидеть его в таком виде: на лодыжке над ногой – щиток, на скуле – глубокий порез. Он придерживал за пояс пару застиранных треников, волосы были стянуты на затылке, кожа бледная.

Когда я пришла, Лео ничего не сказал – не поздоровался, не объяснил, – просто открыл дверь. Потом вернулся в квартиру, где на кухонном столе лежал недоеденный сэндвич.

– Что тебе нужно, Энн?

– Ты спал с Рейчел, – выпалила я, все еще задыхаясь.

Лео прислонился к стойке, где стояли пустые кофейные чашки и валялись крошки от наспех приготовленного завтрака. Мне было интересно, что он рассказал своему соседу по квартире об этой ситуации.

– И что?

– Ты мне не сказал, – заявила я, немного выведенная из равновесия небрежностью и холодностью его тона. Села за стол, чтобы успокоиться.

– А ты рассказала мне о каждом человеке, с которым спала? Мне нужно было это знать?

– Нет, но…

– Перестань, Энн. Нет ничего приятного в том, что ты ведешь себя, как обиженный ребенок. Ты уже достаточно много времени общалась с Рейчел и знаешь, какая она. Ты не настолько невинна.

Я хотела, чтобы он рассказал мне все об их отношениях. Я хотела знать, считает ли он, что ее грудь лучше моей, как она пахнет, нравится ли ей оральный секс, проводила ли она ночи в той же кровати, в которой спали мы с ним, под кайфом от хорошей «травы» и дешевого пива.

Он был прав: я не была такой уж невинной. Я не знаю, была ли я когда-нибудь таковой.

– Я просто хотела бы, чтобы ты мне сказал. – Мой голос прозвучал почти как шепот.

– Зачем? Это имело бы значение?

– Возможно, имело бы.

– Правда, Энн? Ты бы стала избегать меня? Или, может быть, ты стала бы избегать ее? Нет. Я так не думаю. Тебе нравилось участвовать в делах Клойстерса. Я наблюдал за этим. За нашей маленькой драмой. Ты вписалась в нее, как недостающий кусочек. – Лео сделал паузу, чтобы достать из шкафа стакан, повернувшись ко мне спиной. – Даже я чувствовал, что ты – недостающая часть.

Я не знала, что сказать, не считая того, что слова обо мне как о чем-то необходимом и взаимосвязанном с ним, с Рейчел, заставили меня чувствовать себя одновременно ужасно и взволнованно.

– До твоего прихода, – продолжил Лео, – у нас всегда было ощущение какой-то внутренней изоляции. Рейчел и я. Рейчел и Патрик. Мойра, записывающая каждое наше движение. Каждый день один и тот же состав персонажей, одна и та же монотонная работа. Подрезать кусты, сгребать листья, выращивать рассаду. А потом пришла ты. В тебе было что-то особенное. Я заметил, что Рейчел сразу это почувствовала. Ты разрушила старую игру и превратила ее в нечто новое. Ты заставила всех нас поверить, что новое возможно.

– Вы говорили об этом… обо мне? Вы с Рейчел?

Лео кивнул.

– Знаешь, у нас с ней есть кое-что общее. Мы считаем, что если делать все по правилам, то иногда это приводит к удорожанию бизнеса. Ты больше не можешь быть успешным с помощью старых способов. Слишком большая конкуренция, слишком много денег, слишком много деток с трастовыми фондами, которым не нужно сочинять пьесы по ночам между барменскими сменами и дневной работой. Я не ожидал, что Рейчел поймет это, но она поняла. Она знала, как высока конкуренция, даже для человека в ее положении. Мы оба были готовы сделать всё, что потребуется.

– Патрик, – подсказала я.

– Да, Патрик для нее – это то, что было нужно.

– Ты не убивал его, – сказала я.

Лео засмеялся.

– Не убивал.

– Белладонна.

– Я не убивал его, Энн. Зачем? Я продавал вещи на стороне и зарабатывал на этом неплохие деньги. Это означало, что я могу бросить вторую работу и писа́ть по вечерам. Рейчел помогла мне найти человека, который занимался их скупкой. Она все знала; это она предложила. Я никогда не забуду, как она это сформулировала. «Выпустить их на волю в естественную среду обитания», – сказала она. Мы возвращали их туда, где они должны быть. Мы их продавали. Она не взяла ни цента, хотя я предлагал ей двадцать процентов. Но дело было не в деньгах. Я думаю, ей нравился азарт. Ей нравилось переигрывать Патрика, как в личном, так и в профессиональном плане. Мы делали это не только в Клойстерсе. Конечно, поймали нас в Клойстерсе, но я брал вещи и из Бейнеке, и из Моргана. Письма, страницы рукописей, несколько первых изданий. С доступом Рейчел это было легко. Но я хотел бы и дальше получать деньги от этих продаж, поэтому решил не разглашать участие Рейчел в моем побочном бизнесе. Как, по-твоему, я внес залог? Я даже не был уверен, что скажу тебе, но…

Лео сделал паузу, подошел к холодильнику и достал пиво, откупорив его.

– С этого момента у меня, возможно, не будет таких больших доходов, – сказал он, делая торжественный жест в мою сторону. – Я впечатлен тем, как хорошо она открестилась от всего этого, на самом деле.

– Почему ты мне не сказал? – Это был глупый вопрос, я понимала. В конце концов, что это знание дало бы мне? Что бы я сделала с этой информацией?

– Ты должна была остаться в Клойстерсе лишь на время. – Его слова прозвучали не недоброжелательно или пренебрежительно, а ласково, как будто я была иностранной студенткой по обмену или помощницей по хозяйству, которую они приняли и полюбили, но которая неизбежно, обязательно должна была уехать. – Однако Рейчел привязалась к тебе. Я привязался к тебе. А потом эти карты, карты Таро, всё испортили…

Я никогда не говорила ему о картах Таро, несмотря на то, что эта тема не раз вертелась у меня на языке. Это был секрет, который я хранила ради Рейчел, но который она явно не хранила ради меня.

– Ты знаешь и об этом?

– Рейчел рассказала мне о них. Знаешь, они с Патриком познакомились в Йельском университете. Он читал лекцию, она была в зале. Их познакомили, и он предложил ей работу на полставки в музее на выпускном курсе. Я не знаю, как быстро они начали спать вместе. Честно говоря, мне было все равно. Меня никогда не беспокоили подобные вещи. В конце концов, все мы животные, пытающиеся скоротать время. Но Патрик… Патрик был увлечен Рейчел. Когда он узнал о нас с ней, то ударил меня по лицу. Потребовалось две недели, чтобы синяк сошел, и мне пришлось врать всем на работе, будто гитарист случайно ударил меня во время выступления. Я полагаю, Патрик подумал, что между ним и Рейчел все решено. Что она получит докторскую степень, вернется в город и переедет к нему в Тарритаун. Но потом Патрик купил карты. Он был настоящим коллекционером, ну, ты знаешь, всегда покупал вещи и просто хранил их у себя дома. Она призналась, что постоянно просила его подарить их ей. Потом предложила купить их у него, но он не согласился. Она была в бешенстве, понимаешь? Никто не любит слышать слово «нет» менее, чем Рейчел Мондрей.

– Она…

Лео кивнул.

– Я вор, – сказал он, – и моральный релятивист. Чувствую ли я вину за кражи из Клойстерса? Нет. Это неодушевленные предметы, и я не чувствую вины. Но убил ли я Патрика? Абсолютно нет. Мой моральный релятивизм не простирается так далеко. А вот у Рейчел, я подозреваю, да.

– И ты рассказал об этом детективу?

– Нет, – ответил он, потягивая пиво. – Зачем мне это делать? Кому они скорее поверят – мне, преступнику, или Рейчел Мондрей? Она, конечно, хорошо меня подставила. Я знал, что не могу ее сдать, потому что у нее все еще хранится кое-что из того, что мы украли, но даже если б я это сделал, это ничего не изменило бы. – Он покачал головой. – Я не ожидал, что она подведет меня под убийство Патрика. Но после того как полиция поняла, что это было отравление, я думаю, у нее не было выбора.

– Разве она не беспокоилась, что все может пойти не так?

– Рейчел дотошная и умеет планировать. Но даже когда что-то шло не так, она всегда умела выходить сухой из воды. Почему сейчас должно быть по-другому?

– Мы должны привлечь ее к ответственности, – сказала я, глядя на Лео; в моем голосе звучало отчаяние, настойчивость, хотя я в глубине души я знала – и карты говорили мне, – что Лео прав.

Тот, пожав плечами, напомнил:

– У них недостаточно улик, чтобы осудить меня. По крайней мере, так говорит мой адвокат. Слишком косвенные доказательства. Я отсижу несколько месяцев в колонии строгого режима за кражи, прежде чем выйду по УДО. Я буду работать, чтобы погасить свой штраф. Знаешь, я даже с нетерпением жду этого. Несколько месяцев, чтобы без перерыва работать над своими произведениями… Для меня все равно, где это делать – здесь или на севере штата под охраной. На Рейчел ничего нет. Она будет все отрицать. Я уже видел, как она проделывала подобное. В тот день, когда Патрик узнал, что мы спали вместе, он спросил ее об этом. Думаю, ему рассказала Мойра. Она всегда надеялась, что Патрик переборет свою привязанность к двадцатилеткам и начнет встречаться с кем-то более подходящим по возрасту. Но он устроил скандал с Рейчел в саду. Я слышал, как они спорили. Она категорически отрицала вину, хотя ранее в тот день мы занимались сексом в сарае. Думаю, часть моей спермы все еще была в ней. – Лео натянуто рассмеялся. – Она превосходно владеет искусством отрицания. Невероятный покерфейс.

Увидев выражение моего лица, он подошел к столу и сел напротив меня.

– О, Энн… – Коснулся моей щеки. – Я не хочу, чтобы ты считала, будто я так поступал со всеми девушками. Как я уже сказал, мы оба с самого начала считали тебя особенной.

Я встала из-за стола, а он остался сидеть, слегка наклонившись вперед, его рука все еще оставалась протянутой после того, как он касался моего лица. Часть моего «я» хотела кричать и бороться. Выжечь все это дотла. Но другая часть не могла не радоваться тому, что я все это время была в центре событий, буфером между ними, человеком, который им обоим нравился.

– Ты не сможешь ее подловить, ты же знаешь, – окликнул он меня, когда я направилась к двери. – Тебе придется сразиться с ней на ее собственном уровне. Это единственное, что Рейчел уважает.

Глава 26

Слова Лео не выходили у меня из головы, звенели, как лед в стакане, свободно плавая из стороны в сторону, пока не превратились в нечто похожее на план. Именно потому я и согласилась поехать на Лонг-Лейк, когда в конце последней недели Рейчел по дороге на работу сказала:

– Нужно в последний раз съездить туда, прежде чем я уеду.

Скоро у нее начинались занятия в аспирантуре, и хотя она предложила мне остаться жить в ее квартире в Нью-Йорке, я еще не сообщила ей, что уже подписала договор аренды в Инвуде, который начинался первого сентября. Так было проще. Рейчел начала каждый день задавать жалобные вопросы вроде «Ты ведь приедешь ко мне в гости, правда?» и «Мы ведь будем разговаривать по телефону в течение недели?» Сегодня утром за чашкой кофе она вдруг проронила:

– Не забывай меня, ладно?

Если б я только могла забыть!

Собирая вещи на выходные, я поняла, что у меня еще есть время, чтобы уйти. Срок аренды моей студии истекал только через четыре дня; я всегда могла отказаться от поездки в Лонг-Лейк. Но когда самолет в сумерках резко снизился, прежде чем опуститься на темную воду озера, я поняла, что это не было выбором. Это была моя судьба. Audentes fortuna juvat: удача благоволит смелым. И город, и Клойстерс сделали из меня человека, который способен быть смелым.

Никто не встретил нас, в отличие от прошлого раза, и в доме было темно. Только линия фонарей вдоль причала указывала путь. Когда мы поднялись по лужайке и добрались до входной двери, я уже услышала звук двигателя самолета, который удалялся от озера, оставляя нас одних, вдвоем, в сгущающейся темноте.

– Маргарет нет? – спросила я у Рейчел.

– А, у них выходной в честь Дня труда, – отозвалась она. – Обычно здесь есть кто-то, так что меньше хлопот по хозяйству.

Затем щелкнула выключателем, осветив гостиную – медового цвета дерево, теплое и блестящее.

Я приехала в Лонг-Лейк, чтобы Рейчел некуда было деться от правды, чтобы она не могла спрятаться за Аруной, Мишель де Форте или своими адвокатами. Чтобы она не могла затеряться в городской толпе. Но я не ожидала, что Маргарет и ее мужа не будет. Они должны были стать опорой, защитой, на случай если отношения с Рейчел пойдут вразнос, – но, возможно, так было лучше. Она все равно хотела, чтобы мы остались вдвоем.

Несколько дней я мысленно проигрывала необходимый разговор, вкладывая в уста Рейчел одни слова, а другие проговаривая сама. Но остаток выходных я предоставила интуиции. Я знала, что все будет происходить так, как до́лжно, и не хотела, чтобы карты подсказывали мне, чего ожидать. Пока не хотела. Я наблюдала, как Рейчел открывает холодильник и осматривает его содержимое. Морозильная камера тоже была почти пуста.

– Мы можем поехать в город на ужин, – предложила Рейчел, открыв и закрыв несколько шкафов.

Мы отнесли свои сумки в комнаты, в которых останавливались во время нашей прошлой поездки. Я подошла к окну и прижала пальцы к подоконнику. Я поняла, что Клойстерс не изменил меня, а лишь отточил до бритвенной остроты суть того человека, которым я всегда была. Нью-Йорк не показал мне, на что я способна, он не оставил мне иного выбора, кроме как стать способной на все это – завершение трудного процесса, начавшегося после смерти моего отца.

И дело было не только в городе. Рейчел и Лео показали мне другой образ жизни, и за это я полюбила их обоих. Стоя у окна и глядя на озеро, я разрывалась между желанием разрушить все это и удержать навсегда. Эти порывы, как мне казалось, были одним и тем же.

Когда Рейчел постучала в дверь, я не удержалась и подскочила.

– Я не хотела тебя напугать, – произнесла она, входя в комнату, держа в одной руке свитер, а в другой – связку ключей.

– Ты не напугала.

Мы погрузились в пикап, который Рейчел вывела из открытого гаража, и поехали по длинной грунтовой дороге с нависавшими над ней густыми кронами вязов и дубов. Примерно через милю езды среди лесов и болот мы миновали неприметные металлические ворота и свернули налево, на двухполосное шоссе. Прошло всего десять или пятнадцать минут, прежде чем в поле моего зрения появилась главная улица простого сельского городка: прилавки с солнцезащитными очками и маленькие аттракционы для детей, вывески, рекламирующие прохладительные напитки и мороженое.

Несмотря на то, как много времени я провела в большом городе тем летом, некоторые из моих наиболее острых воспоминаний связаны с главной улицей этого городка. Он напомнил мне Уолла-Уолла и тесноту пешеходных тротуаров, переполненных приехавшими на лето туристами, которые пробирались между припаркованными машинами; магазины, чьи витрины были до отказа забиты игрушками и сувенирами – экспозиции, не меняющиеся годами и призванные завлекать прохожих.

– Мы поедим, потом купим припасов, – сказала Рейчел, идя по улице в направлении кафе с красно-белыми зонтиками, раскрытыми над деревянными столами для пикника. – Надеюсь, ты любишь гамбургеры, потому что это все, что здесь есть. Пиццерия закрылась год назад. Возможно, оно и к лучшему. Пицца там была ужасная, довольно сомнительная даже для Нью-Йорка.

Здесь было всего несколько свободных столиков, и Рейчел бросила свой свитер на один из них, прежде чем мы присоединились к очереди, состоящей из пенсионеров и молодых семей, а также нескольких подростков, сбежавших на вечер из-под надзора родителей. Мы сделали заказ у пары девушек, стоявших по ту сторону окошек, открывавшихся только, чтобы можно было расслышать слова посетителей. Девушкам постоянно приходилось наклоняться, практически касаясь ушами прилавка, чтобы понять, что мы заказываем.

Рейчел некоторое время раздумывала над своим заказом, но никто, казалось, не возражал. После ареста Лео ее поведение неуловимо изменилось – она стала более легкой, игривой, как будто избавилась от беспокойства. Мне было интересно, как она оправдывает содеянное перед собой – потому что я была уверена, что она оправдывает. Что можно сказать подруге, совершившей убийство? Как можно скоротать время до того момента, когда ты просто не сможешь больше избегать правды?

Принесли наш заказ. Мой бургер был полон хрящей и соли.

– Как ты думаешь, Мойре понравится Беатрис? – спросила Рейчел между глотками газировки.

Беатрис Графт была назначена на место Патрика. Профессор Колумбийского университета, часто читавшая лекции в Клойстерсе, она всегда была главным претендентом на эту должность.

– Я думаю, Мойра считает, что куратором должна быть она сама, – ответила я.

– Патрик как-то сказал мне, что ее наняли, когда ей было за тридцать. Можешь себе представить? Она, должно быть, проработала в музее не менее тридцати лет.

Я могла в это поверить. У Мойры было лицо человека, который слишком долго находился в готических залах Клойстерса, – бледное и настороженное, и, как я знала, скрывающее множество тайн.

– Как ты считаешь, у тебя все будет хорошо? – участливо спросила Рейчел. В ее голосе звучало искреннее беспокойство. – Это будет как начать все сначала. Новая я, новый Лео, новый Патрик.

«Это необязательно плохо», – подумала я.

– Я справлюсь.

– Именно так я и сказала Мишель, – произнесла Рейчел, глядя мимо меня на столик, занятый молодой парой. – Я сказала ей, что ты сможешь быть якорем для этого места со всеми неурядицами. Несмотря на то, что ты проработала там совсем недолго, я убедила ее, что ты справишься. Она не была уверена, подойдешь ли ты в долгосрочной перспективе. Но я ее успокоила.

– Спасибо, – поблагодарила я. Хотя что-то в этом заявлении мне не понравилось: призрак долговых обязательств, моей собственной несостоятельности.

– Не надо благодарности. Для этого и существуют друзья. К тому же мне важно знать, где ты будешь на случай, если понадобишься мне.

Мы ели в тишине, пока на город опускалась ночь, звезды были хорошо видны за пределами света единственного уличного фонаря. Тогда до меня дошло, что щедрость Рейчел – то, что меня так восхитило, то, что казалось таким искренним – на самом деле была источником ее контроля. Рейчел была одновременно и благодетельницей, и менеджером в нашем крошечном кругу, умело направляя нас в нужное русло и обеспечивая нам привилегии, пока мы подчинялись. И хотя было очевидно, что я ей нравлюсь, она также считала себя умнее и способнее.

Прежде чем мы покинули Нью-Йорк, я позвонила Лоре и все ей рассказала на случай, если что-то пойдет не так. Она поверила мне без вопросов; в ее голосе не было ни малейшей дрожи. Правда, она хотела узнать, все ли со мной в порядке. Я заверила ее, что со мной все хорошо.

Рейчел, как я поняла, стала причиной или центром многих потерь. Я знала, как это меняет человека. И поэтому мне захотелось почувствовать себя на месте Рейчел, примерить на себя ее потери. Я вспомнила, как вырезала каждую статью о смерти моего отца и сохраняла их – иногда они занимали всего несколько строк. Его некролог был длиной едва ли с мой большой палец. Именно воспоминание о его некрологе заставило меня обратиться к статьям о смерти родителей Рейчел. А их было много: местные репортажи в «Пост-стар газетт», где целая страница отводилась описанию спасательных работ, повреждений лодки, того состояния, в котором была Рейчел, когда ее нашли. А затем, желая еще больше прочувствовать ее потери, я перешла к статьям из «Йель дейли ньюс» о самоубийстве ее соседки по комнате. С каждым прочитанным словом то, что раньше казалось невезением, предопределенностью, неизбежностью, все меньше походило на судьбу и все больше на замысел.

Рейчел скомкала бумажные обертки от гамбургеров и отнесла их в мусорное ведро.

На обратном пути мы высунули руки из окна, чтобы освежиться. Когда мы подъехали к дому, был уже поздний вечер. Рейчел поставила в гостиной пластинку; ее скрипучий звук эхом разносился по деревянному дому и вылетал через открытые окна на берег озера, где пытался – правда, безуспешно – заглушить хор сверчков.

Она устроилась на старом стуле и открыла книгу, на столе рядом с ней стоял бокал вина. Во время нашей первой поездки в Лонг-Лейк мы много времени проводили за чтением, и для этой поездки я захватила роман, который давно собиралась прочитать, – «Имя розы» Умберто Эко, толстый потрепанный том, который я взяла в кабинете Патрика.

Расположившись на диване, я открыла книгу и стала листать ее страницы, пока они вдруг не уперлись во что-то в конце. А там, на последней странице, прижатая к мягкой обложке, лежала карта. Я сразу узнала темно-синюю обратную сторону, россыпь золотых звезд, составляющих созвездия на ночном небе. Подняв глаза, я увидела, что Рейчел увлечена своей книгой. Я перевернула карту. Это была недостающая карта: «Дьявол». Карта, которая завершала колоду. Ее фальшивая лицевая сторона уже была отлеплена, открывая Януса, бога перемен и двойственности. Патрик, как с потрясением осознала я, всегда знал о скрытых под маскировкой картах.

Глава 27

Я держала свое открытие при себе, даже на следующий день, когда мы лежали на мягких махровых пляжных полотенцах и зарывались пальцами ног в песок. Наклонный зонтик давал нам немного тени, пока солнце продвигалось на запад. На дальнем конце озера собирались тучи. Я вошла в озеро. Его каменистое дно кололо мне ноги при каждом шаге, пока я не оказалась достаточно далеко, чтобы окунуться в воду. Вода заполнила мои уши, когда я, широко взмахивая руками, направилась к старой плавучей платформе, пришвартованной у берега.

И когда я выбралась на ее поверхность, сырую и покрытую отслаивающимися кусочками дерева, то восхитилась тому, какими смуглыми сделались мои руки, какой стройной стала моя фигура благодаря нью-йоркскому лету. Я всегда любила последние всплески лета. Бесконечный свет яркого августовского солнца и запах сухой травы в Уолла-Уолла, когда возвращение в школу было первым признаком наступления осени, за которой следовала хмурая зима. Я знала, что небо в Нью-Йорке будет не просто хмурым. Каким бы жарким ни было лето, зима будет холодной. «Кусачая», – сказал Лео однажды вечером, высунувшись на пожарную лестницу, чтобы выдохнуть дым от косяка, который он курил. Несмотря на это, я не могла дождаться, когда почувствую зимний ветер с Гудзона. Я лежала на платформе до тех пор, пока не ощутила, что моя кожа покрывается испариной и пятнами от жары, затем нырнула обратно в озеро и поплыла к берегу.

Мы с Рейчел повторяли это – плавали, дремали, теснились под тенью зонтика – до позднего вечера, пока небо не начало темнеть и облака не превратились из белых в серые, возвышаясь над горизонтом. Поднялся ветер, который трепал края наших книг и дергал зонтик. Но когда солнце опустилось ниже, стало ясно, что мы медлили слишком долго. Темная полоса дождя на том конце озера двигалась в нашу сторону, а низвергающиеся струи образовывали на воде белые круги. День сменился темнотой – то сюрреалистическое ощущение, которое, похоже, случается только в самые жаркие летние дни, и хотя в небе пока не сверкала молния, внезапный холод подсказал мне, что гроза не за горами. И тут прямо над нами прогремел гром. Порыв ветра опрокинул наш зонт, отбросив его на лужайку, а вслед за ним полетели полотенца и книги. Мы побежали за ними; дождь сильно хлестал по нашим плечам и голым ногам, пока мы собирали вещи, кувыркающиеся на ветру, а затем вбежали на веранду и в надежное убежище дома. Я уже слышала оглушительное стаккато дождя, бьющего по крыше, по эллингу, по окнам.

– Я не думаю, что электричество пропадет, – произнесла Рейчел, как только мы оказались внутри.

Я не представляла, что может стать темнее, а когда ветер ударил в широкую стену дома, невольно сделала шаг назад. Всего за несколько минут день бесповоротно изменился, и в этот момент я с тоской подумала о единственной вещи, которая, казалось, могла удержать меня на месте, когда все вокруг кружилось и вращалось, – о картах. Я оставила Рейчел в гостиной, наблюдать за бурей, и пошла в комнату, где ночевала. И рылась в своей сумке, пока не нашла ее: перевязанную зеленой лентой кожаную коробочку, в которой лежали карты.

Желая погадать на полной колоде, я сунула карту Дьявола в середину стопки и устроилась, скрестив ноги, на старом тканом ковре напротив окон, залитых дождем. Затем начала осторожно тасовать и раскладывать карты, размещая их с определенным расчетом, выстраивая их в сложную систему из десяти карт. Пять будут означать то, что было раньше, пять – то, что еще впереди. И когда я разложила их, меня захватило то, что я увидела в своем прошлом. Там была перевернутая Двойка Кубков – карта, которая говорила о недоверии, дисбалансе.

Рядом с ней лежал Сатурн, карта, которую в традиционной колоде мы ассоциировали с Миром – отцовской фигурой. Но в Древнем Риме Сатурн также объединяли с греческим богом Кроносом, титаном, который сверг собственного отца и пожирал своих детей. Перевернутая Десятка Пентаклей еще больше акцентировала внимание на семье, и, кроме того, здесь присутствовала Луна. Эта самая переменчивая из карт пролила свет на ошибочность наших путей. Мне пришлось отвести взгляд от картины, которую карты пытались прояснить.

– Что они тебе говорят? – спросила Рейчел. Оказывается, она последовала за мной наверх и теперь стояла, прислонившись к дверному косяку. А потом так тихо, что я едва расслышала ее за шумом дождя, добавила: – Что они говорят тебе такого, чего я не могу сказать?

– Это не то. Это ощущение. – Я подняла голову. – Раскрытие себя.

Но я знала, что это может быть и нечто большее. В документе, который мы перевели, говорилось, что карты имеют свойство навязывать судьбу – они не только предсказывают будущее, но и, возможно, даже создают его.

Рейчел так и не вошла в комнату, а стояла на пороге, наблюдая за мной.

– Брось, Энн, – проговорила она. – Ты же не веришь, что карты могут предсказывать будущее. Ничто не может. Только мы сами можем творить свое будущее.

Но ее голос был ломким, и я вспомнила рассказанную ею историю о ее матери и чайных листьях, о том, как гадание наполнило душу женщины страхом, который так и не покинул ее до конца.

– Мы все хотим верить во что-то большее, чем мы сами, – отозвалась я, держа оставшиеся карты в руке и изучая расклад. – Разве не так всегда говорил Патрик?

– Почему ты вообще хочешь это знать? – спросила Рейчел, войдя в комнату; она устроилась напротив меня на полу, скрестив ноги. – Если то, что ты говоришь, правда, если в них есть что-то, что ожидает нас, что-то, что мы могли бы увидеть, зачем тебе это знать?

И тогда я поняла, что Рейчел на самом деле боится. Там, где я полагалась на свою интуицию, она отступала. Тогда я задалась вопросом: не нашла ли она на самом деле гадалку по чайным листьям, которую посетила ее мать? И на краткий миг я позволила себе вообразить, как Рейчел заходит в лавочку, а ее оттуда выгоняют; гадалка обвиняюще смотрит на нее. Но истина была в том, что мы обе были по-своему правы. Я действительно верила, что нам суждены определенные вещи, так же как я верила, что моему отцу суждено было оказаться на обочине дороги в тот день, и ничто из того, что я могла бы сделать, не предотвратило бы его смерть. Потому что каково мне было бы жить с альтернативой этому? Постоянно задаваться вопросом, могла ли я спасти его, сделав другой выбор?

Рейчел протянула руку через разделяющее нас расстояние, нарушив мою сосредоточенность, и положила ладонь мне на плечо.

– Энн, верить может быть приятно. Но это только… забава. Это не работа. Работа вот. – Она указала на карты, ее палец завис над иллюстрациями. – Давай сосредоточимся на этом.

Я подняла глаза на нее; она так и сидела напротив меня с умоляющим выражением лица. Я представила, что когда-то она сказала то же самое Патрику.

– Тогда позволь мне погадать на тебя, – предложила я.

Это был вызов, но и проверка того, как далеко Рейчел позволит мне зайти. Тогда меня поразило, насколько далеко я ушла от той себя, какой я была в первые недели, когда старалась соответствовать ее ожиданиям, старалась достичь ее уровня. Она всмотрелась в мое лицо, и впервые я почувствовала, что мы находимся на равных. Теперь Рейчел была такой же неуверенной, какой когда-то была я. Когда стук дождя по оконным стеклам усилился, она кивнула.

– О чем ты хочешь их спросить? – сказала я, держа колоду в руке.

– Спроси их о моем будущем.

Я кивнула и принялась выкладывать карты – простой расклад из пяти карт. Но все карты, выпавшие мне, были одинаковыми – перевернутые тузы. Единственные карты в колоде, у которых не было иллюстрации, не считая одиночного символа их масти. Я продолжала, пока не достала пять карт, закрыв глаза и ощущая приятную мягкость пергамента. Когда я открыла их, то была потрясена, обнаружив, что оставшиеся две карты не изменили расклад. Там оказался четвертый туз и карта, которую я положила в колоду до того, как пришла Рейчел, до того, как я вообще подумала, что буду читать для нее, – «Дьявол». Когда я посмотрела на карты, которые должны были обрисовать будущее Рейчел, они показали мне, что его нет. По крайней мере, такого, которое я могла бы увидеть. Были только пустота и внезапные перемены. Смерть.

– Энн…

Рейчел сидела над картами напротив меня, и весь румянец с ее щек переместился со щек на грудь, окрасив ключицы в глубокий, неровный пунцовый цвет. Прежде чем я успела что-то сказать, она встала и вышла из комнаты.

Я последовала за ней вниз по лестнице, туда, где она остановилась у окна.

– Они сказали тебе, что случилось с Патриком? – спросила Рейчел, не поворачиваясь ко мне лицом.

Вспоминая прошлое, я поняла, что да. Только в то время у меня не хватило ума прочитать их.

– Возможно, да.

– Я никогда не считала тебя человеком, который будет так глубоко во все это вникать, – проговорила она, поворачиваясь ко мне лицом. Ее голос был тонким и ломким. – Вначале ты казалась мне предельно практичной.

– Ты не понимаешь, – ответила я, почти про себя. Я подумала о работе, которую проделал мой отец, переводя бумаги, о том, как он ломал над ними голову, о том, что они всегда предназначались мне, ждали меня.

Но не Рейчел.

Она рассмеялась, и этот звук был похож на звон разбивающегося стекла.

– Тебе выпала карта, – произнесла я. – «Дьявол».

Снаружи в небе сверкнула молния, сотрясая дом и наши тела. Удар был близким, настолько близким, что задел эллинг, и теперь пламя лизало край причала и разрасталось. Эллинг, подобно башне на соответствующей карте, был охвачен огнем. Пожар, возникший в результате удара молнии, не поддался дождю и перекинулся на строение, которое начало рушиться в озеро.

Рейчел, не раздумывая, выбежала в грозу, навстречу огню. Я последовала за ней, но дождь хлестал меня по лицу, и я с трудом могла разглядеть что-либо сквозь завывающий ветер и дым, который низко стелился по причалу.

Рейчел знала дорогу наизусть, а мне приходилось отслеживать каждый шаг, чтобы быть уверенной, что я не упаду с края. Когда я наконец добралась до конца причала, Рейчел стояла внутри эллинга. Угол здания все еще тлел под дождем, а крыша частично обвалилась. Две лодки, которые были вытащены из воды, раскачивались на ветру.

– Ты знала, – прокричала я, перекрывая шум бури. – Ты знала, что у него есть это. Что он знал о настоящих картах.

Я позволила намеку повиснуть между нами. Патрик знал о картах – как долго, я не могла быть уверена. Но я была уверена, что Рейчел солгала мне.

Она повернулась ко мне лицом, ветер развевал ее волосы.

– Каких слов ты ждешь от меня, Энн? Тебе станет легче, если ты узнаешь подробности? Будут ли они иметь для тебя значение?

– Это не подробности, Рейчел. Это правда.

– Хорошо. Отлично. Вы только взгляните, кто вдруг решил, будто этика имеет значение!.. Да, он знал. Но не он сделал это открытие. Его сделала ты. Это правда.

– Ты знала и скрывала это от меня.

Шквальный ветер и гром ушли на восток, отдаваясь гулким эхом вдалеке, но дождь продолжался, впиваясь в мою кожу множеством твердых булавочных уколов.

Ее глаза сузились.

– Ты тоже побывала у Лео?

Я на мгновение задумалась, не сказал ли он ей, но то, с каким острым любопытством она это произнесла, заставило меня предположить, что Лео ей ничего не говорил.

– Мне не требовалось расспрашивать Лео, чтобы понять это, – парировала я. И хотя это было правдой, Лео дольше, чем кто-либо другой, убеждал меня увидеть Рейчел такой, какая она есть.

– Я сомневаюсь, что ты додумалась бы сама. Что он тебе сказал?

– Ничего такого, чего бы я еще не знала.

Рейчел откинула голову назад и рассмеялась. Невозможно было не заметить, как ее тело, гибкое и загорелое, вздрагивает от смеха. Даже на фоне бури ее красота была своего рода прибежищем.

– У тебя не было ни малейших свидетельств, Энн. Как ты могла догадаться?

То, что Рейчел думала, будто я знаю так мало, доставило мне удовольствие. Я знала ее лучше, чем она себе представляла. Я была внимательна.

– Лео всегда был таким фантазером! Но я не думаю, что у детективов достаточно доказательств для судебного разбирательства.

– Нет. Он считает, что недостаточно.

– Очень жаль, правда?

– Он сказал, что ты убила Патрика. – Слова эти вертелись у меня на языке уже несколько дней, но теперь они прозвучали резко, почти искаженно для моего собственного слуха, слишком громко вопреки напору бури.

– С чего бы ему так считать? – Рейчел сделала шаг ближе ко мне, и мне пришлось бороться с желанием отступить, чтобы сохранить безопасное расстояние.

– С того, что он сам этого не делал. А эта карта… – Я взмахом руки указала в сторону дома. – Эта карта – мотив, Рейчел. Ты должна была опередить его, не так ли? Как только он обнаружил фальшивые лицевые стороны, ты поняла, что все кончено.

Что-то промелькнуло на лице Рейчел, но я не могла с уверенностью сказать, была ли это какая-либо эмоция или просто струйка дождевой воды.

– Это мог быть несчастный случай, – возразила Рейчел. – Передозировка. Ошибка. В конце концов, Лео известен тем, что совершал такие ошибки. – Она окинула меня взглядом с ног до головы.

Я знала все о несчастных случаях Рейчел и ошибках Лео.

– Почему ты не рассказала мне о вас с Лео? – Это был единственный личный вопрос, который я позволила себе и который касался того, что причиняло мне самую сильную боль.

– Это могло испортить тебе удовольствие. А Лео очень забавный. – Рейчел усмехнулась, растянув в губы в невеселом оскале.

Я посмотрела на озеро, где вода была чернильно-черной, бурлящей, как в открытом океане ночью. В тот момент я отчаянно хотела, чтобы Рейчел смогла разубедить меня, переложить вину на кого-то другого, стереть свое прошлое, стереть мое собственное прошлое, как будто мы могли бы начать всё сначала.

– Тебе не нужно было знать, – продолжала она. – Ты могла бы никогда не узнать ничего из этого, если б Патрик не взял тебя с собой в тот день к Стивену. Ты знала, что это я должна была поехать с ним? Не ты. Думаю, он взял тебя в качестве наказания мне. Чтобы показать мне, что меня можно заменить. Но, полагаю, он увидел в тебе то же, что и я. Кого-то, кто может быть скрытным, кого-то, кто может поставить свой успех выше благополучия других, кого-то вроде меня. Ты похожа на меня, Энн.

– Я не убийца, – возразила я.

– Ненавижу это слово, – проговорила Рейчел. – «Убийца». Белладонна – вот настоящий убийца. Я полагаю, ты могла бы назвать меня рукой судьбы. Я предпочитаю это слово термину «убийца». Более благозвучно.

– А что насчет твоей соседки? – спросила я.

Рейчел рассмеялась.

– Откуда ты вообще об этом знаешь?

– Я читала отчеты.

– Боже мой, Энн, ты вечный исследователь… Я не убивала ее. Она выпрыгнула из нашего окна по собственной воле.

– Но Патрик…

– «Но Патрик, но Патрик», – передразнила Рейчел. – Честное слово, Энн! Ты не знала Патрика; ты не знала, каким он был до твоего прихода. Я терпеть его не могла. То, как он лапал меня и говорил со мной о будущем. Я знала, что вся работа, которую я делаю в Клойстерсе, поручена мне только потому, что я ему нравлюсь. Если б ситуация изменилась, все это у меня отняли бы в любую минуту. Я решила покончить с этим.

Меня поразило, что в каком-то смысле мы с Рейчел обе оказались в Клойстерсе из-за благосклонности Патрика, причем благосклонности, которая обязательно распространялась на обе стороны.

– И он даже не был ученым, – продолжала Рейчел. – Во всяком случае, больше не был. Он всегда был занят тем, что покупал вещи и копил их в своем унылом доме в Тарритауне. И обычно это был просто хлам. Он был плохим куратором и еще худшим коллекционером. Как ты думаешь, почему я спала с Лео? Потому что хотела этого. Как ты думаешь, почему я спала с Патриком? Потому что чувствовала, что вынуждена это делать.

Я не была уверена, насколько это правда; я никогда не видела, чтобы Рейчел делала что-то, чего она не хотела. Но я знала, каково это – чувствовать себя в ловушке. Я бы тоже сделала все, чтобы остаться в Клойстерсе, так же, как сделала бы все, чтобы сбежать из Уолла-Уолла.

– Но этот идиот… – Рейчел покачала головой. – Годы покупки второсортных рукописных страниц и поддельных реликвариев – и он наконец натыкается на что-то сто́ящее… – Она рассмеялась. – Эти карты. Он не знал, чем владеет. Но ты знала. – Сделала еще один шаг вперед, так, что я легко могла бы протянуть руку и коснуться ее. – Ты знала, что это такое. Что Патрик собирался с ними сделать? Развесить их в рамочках по дому? Может быть, отдать их в дар, если он когда-нибудь действительно оценил бы то, что имел? Написать статью, затрагивающую несколько узкоспециальных тем? Нет. Я не собиралась этого допустить. Я сделала это для нас, Энн. Ради нас.

– Мы могли бы привлечь его к исследованиям, мы могли бы… – Но, произнося эти слова, я уже сознавала, что это неправда. Мы обе хотели совсем другого, и я подумала: может быть, я намеренно игнорировала то обстоятельство, что Патрик знал, что он догадался об этом?

– Он этого не заслужил. – Рейчел едва ли не выплюнула эти слова. – На протяжении стольких лет это всегда были великие открытия великих людей. Я знала, что, если б мы поделились с ним этим, нас в лучшем случае записали бы в соавторы. Все считали бы, будто открытие принадлежит ему. Что он распознал принцип, в то время как все остальные в течение веков оставались в дураках. Но дураком был он. Не мы. Не ты. Он так и не понял бы, если б не та ночь в библиотеке. Знаешь, он был прав. Оказалось, что наркотики прибавили ему сообразительности. В ту ночь Патрик наконец заметил, что карты ощущаются как-то не так, и он все трудился и трудился над ними, пытаясь понять, в чем дело. Я делала все возможное, чтобы отвлечь его, но он был одержим. В конце концов его осенило, и он нашел способ снять фальшивое покрытие. Тогда я поняла, что настало время действовать.

– Так ты отравила его?

– Я же сказала тебе – я не убийца. После нескольких часов, проведенных той ночью под воздействием наркотика, Патрик подумал, что ему нужна добавка, что-то, что поможет ему видеть яснее, еще одна доза, поэтому я пошла в сад и нашла растение. Я растолкла корень белладонны в сарае Лео и принесла его Патрику. Я наблюдала, как он размешивает его в воде. И сидела там молча, пока он добровольно пил смесь. Даже жадно. Если б он был внимателен, тот мог бы заметить, что она была совсем другой, но я думаю, что на каком-то уровне он хотел этого, понимаешь? Это был его выбор.

То, как она оправдывала это – как действие, которого можно было легко избежать, – оледенило мою душу. Логика была глубоко ошибочной.

– Рейчел, это не выбор. У Патрика не было выбора. В твоем понимании выбор – это роскошь, занавес, который отделяет нас от судьбы. От судьбы, которую ты создаешь.

– Выбор – это единственное, что все мы разделяем, – сказала она, отмахнувшись от моего комментария. – Это поле, где все играют абсолютно на равных.

– Это не так, Рейчел. Неужели ты думаешь, что я хотела оказаться в Клойстерсе? Думаешь, я хотела впутаться во все это? У меня не было выбора.

– Конечно, был. Ты могла вернуться в Уолла-Уолла. Ты могла уехать после смерти Патрика. Ты миллион раз могла не делать вместе со мной то, что втягивало тебя все глубже и глубже в происходящее, но ты делала это. На каждом шагу. И знаешь почему? Потому что мы одинаковые, Энн.

Она ошибалась, полагая, что у меня был выбор. Я знала, что в жизни нет подлинного выбора. Я знала это с абсолютной уверенностью, потому что в тот день не выбирала дорогу. Как и мой отец не выбирал, чтобы его машина, ремонт которой уже давно был просрочен, сломалась по дороге домой, на единственном слепом повороте между Уитман-колледжем и нашим домом. Теперь я видела эту слепоту в картах. В лике Сатурна и молочном свете луны я видела то, что произошло в тот день, то, что я так старалась забыть. Как я ехала домой из кампуса по проселочной дороге, пересекавшей пшеничные поля, поля, на которых росли высокие злаки, готовые к скашиванию. И на повороте я не увидела его, не увидела его машину сквозь густые стебли пшеницы. Я только почувствовала это – удар о бампер моего пикапа, такой слабый, почти неощутимый.

Только в зеркале заднего вида я смогла разглядеть место происшествия. Разглядеть его тело, лежащее на краю серой полосы асфальта. Я до сих пор помню, как бросилась назад. Но было уже слишком поздно. И тогда он велел мне, чтобы я уезжала. Ехала дальше. Не останавливалась, пока я не окажусь далеко от дома. «Это не твоя вина, – сказал он. – Не позволяй этому разрушить твою жизнь». Хотя, конечно, это уже произошло.

Мой отец, однако, был прав. Теперь я знаю, что это была не моя вина. Судьба распорядилась так, что в тот день мы оба оказались на дороге под раскаленным августовским небом. Рейчел ошибалась, полагая, что у меня был выбор. Выбор был выдумкой. Потому что, если б у меня когда-нибудь был выбор, я бы свернула налево, я бы поехала по длинной дороге, я бы сделала все, чтобы предотвратить случившееся с моим отцом – случившееся со мной – в тот день. И если б выбор был так прост, то сейчас я бы выбрала остановить слезы, подступившие к глазам, перевести дыхание, не позволить своему голосу вторить завыванию ветра, грохоту дождя. Воспоминания, которые мой разум и тело так старались подавить – мой отец, его окровавленное тело, белесые поля и пыльная земля вокруг нас, мои руки на руле – неудержимо хлынули из меня.

– Энн, – произнесла Рейчел, преодолев расстояние между нами и обхватив меня руками. – Все кончено. Мы не можем вернуться назад.

И я заплакала еще громче, потому что она была права. Мы не могли вернуться, и, что еще хуже, я не знала, хочу ли этого. Потому что все это, даже смерть отца, привело меня сюда. Рейчел права: мы одинаковые. Но это осознание не принесло мне облегчения. Это было сокрушительное поражение, и все, что я могла сделать, – это обхватить ее руками и прижаться к ней, позволяя ей держать меня в объятиях.

– Я сделала это ради нас, – прошептала она мне в шею.

И что-то внутри меня хотело поверить ей, отчаянно хотело, чтобы это было правдой. Чтобы с этого момента остались только Рейчел и я – никаких больше отцовских фигур, никаких отцов, никаких любовников. Но я видела в картах, что будет дальше, и в этом, несмотря на дрожь в теле и ужас в мыслях, находила некоторое облегчение. Карты рассказали мне о моем неизбежном прошлом, и я знала, что точно так же не смогу сбежать от того будущего, которое они для меня сплели. У меня не было выбора.

Глава 28

К тому времени, когда над Адирондакскими горами забрезжил рассвет, я уже вышла на проселочную дорогу и шла по направлению к городу. Я вытягивала руку, поднимая большой палец вверх, каждый раз, когда слышала звук мотора, но, поскольку солнце едва взошло, машин было мало; в основном это были рабочие грузовики, уже заполненные людьми и нагруженные лестницами, направлявшиеся на стройплощадки.

Когда я прошагала уже примерно час, женщина, одетая в форму домработницы, остановилась и опустила окно.

– Куда ты направляешься? – спросила она.

Я не знала.

– Куда угодно, лишь бы на автобус, – ответила я. Через плечо у меня была перекинута сумка, а на спине висел рюкзак.

– Это будет Джонсбург, – сообщила она, протягивая руку, чтобы открыть пассажирскую дверь изнутри. – Я могу провезти тебя бо́льшую часть пути.

Мы ехали в тишине, за окном шелестели листвой леса. В машине пахло табачным дымом, и женщина постоянно вытряхивала пепел из сигареты, которую держала в руке, в окно.

– Ты от чего-то убегаешь? – спросила она по прошествии нескольких минут. – Если не хочешь говорить об этом, то ничего страшного. Ты просто выглядишь как человек, который от чего-то бежит. – Она показала на мой рюкзак, лежащий на заднем сиденье.

– Вроде того.

– Это парень? Однажды мне пришлось бежать от парня. Когда отношения идут под откос… – Она присвистнула и закатила глаза.

– Плохие отношения, – сказала я.

– У тебя все будет хорошо. Я думала, что никогда не смогу окончательно уйти, но смогла. И он не нашел меня, если ты об этом беспокоишься. Они всегда говорят, что найдут тебя, но редко это делают. Им надоедает искать, или они находят твою сестру – в моем случае это была моя сестра, – и тогда…

Она затормозила, чтобы пропустить двух оленей, выскочивших перед машиной; я едва не ударилась головой о приборную панель и задумалась, работают ли ремни безопасности.

– Чуть не врезались, – сказала она.

Когда олени скрывались в зарослях, самец повернул голову и посмотрел на меня; его черный глаз был стеклянным и безэмоциональным.

– В любом случае, – снова начала женщина, – с тобой все будет в порядке. Я отвезу тебя до самого Джонсбурга. Это даже не обсуждается.

И мы не стали это обсуждать. Остаток пути, пока утренний свет из туманного превращался в ясный, мы ехали, слушая радио и двигаясь по двухполосному шоссе к автобусной станции. Я не оставила записки для Рейчел. Просто ушла. Выключила мобильный телефон и ушла из ее дома, от нее, от всего этого.

В то утро, когда я встала раньше солнца, в воздухе чувствовался какой-то холодок. Лето закончилось. Мир, который мы построили в Клойстерсе, мир, в который не пускали все остальное, рушился, как падающая в море башня на карте. Я поняла, что это было неизбежно. Такие отношения, как наши, такие миры – они не выдерживают давления извне, особенно когда это давление исходит из твоего собственного прошлого. Что, в конце концов, я могла сказать детективу Мёрфи? Что Рейчел создала сложную систему морали, в которой она чувствовала себя оправданной, потому что у ее жертв всегда был выбор, даже если она сама вершила их судьбы? Что меня саму разыскивают за наезд на человека в Вашингтоне? Нет. Я знала, что другие не поймут. Но я понимала. Карты понимали.

Высадив меня на автобусной станции, женщина вложила мне в руку несколько долларов.

– Тебе это понадобится, – сказала она.

И хотя я пыталась вернуть их ей, она настояла на своем. На станции я воспользовалась телефоном-автоматом, чтобы позвонить Лоре и спросить, не будет ли она против, если я останусь у нее до конца недели, пока не начнется срок аренды. Лора сразу же согласилась.

– Ты в порядке? – спросила она по телефону.

– Нормально, – ответила я.

– Она что-нибудь сделала?

– Нет.

Лора на другом конце линии молчала, и я почти слышала, как она жует нижнюю губу, пытаясь решить, стоит ли ей выпытывать подробности.

– Я расскажу тебе больше, когда приеду, – упреждая ее вопросы, пообещала я. На самом деле я не хотела говорить об этом. Я знала, что никто не поймет меня.

Остаток дня ушел на то, чтобы добраться до города – пересадки на автобусы и поезда, наконец две линии метро и пять кварталов пешком. Только почти в семь вечера я ввалилась в квартиру Лоры в Бруклине, где она жила со своим парнем и двумя кошками. Бросила обе сумки на пол и рухнула на диван.

– Ты можешь оставаться здесь столько, сколько тебе нужно, – сказала Лора, протягивая мне стакан воды.

– Мне нужна всего неделя.

Она кивнула.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Итак, – произнесла Лора, садясь рядом со мной на диван. – Что случилось?

– Просто такое никто не мог предвидеть.

И хотя она пыталась выжать из меня больше информации, я уклонилась. Это была не история Лоры. Это была моя история. История, в которую, как я знала, мало кто поверит. После того как я вздремнула и приняла душ, мы выпили слишком много дешевого вина в ресторане, столики которого были расставлены на тротуаре, а затем пошли домой под оранжевым светом уличных фонарей. И впервые я увидела другую сторону Нью-Йорка, мир за пределами Клойстерса, мир, который все еще был теплым и оживленным, несмотря на то, что скоро листья изменят цвет, а воздух станет менее мягким. Я жадно впитывала все это.

* * *

На следующий день наступил понедельник, и я поехала на метро в Клойстерс, заново наслаждаясь людской толчеей вокруг и горячим, спертым воздухом. В музей приезжала новый куратор, и по этому случаю я снова переоделась в одежду, которую привезла из Уолла-Уолла, – колючий полиэстер уже не смущал меня, просто вызывал ностальгию.

Когда я вошла в вестибюль, то заметила, что Мойра отвела глаза и скрылась за стойкой, чтобы достать новые схемы и путеводители. То же самое произошло и на кухне, где сотрудники консерватории коротко кивнули мне, а затем ускользнули, оставив свои пакетики с сахаром. В библиотеке меня нашла Мишель, рядом с ней шла Беатрис Графт.

– О, Энн… Мы тебя не ждали, – сказала она. – Не могли бы вы оставить нас на несколько минут? – обратилась она к Беатрис.

На мгновение я снова забеспокоилась, что меня уволят. Что она скажет, будто я больше не нужна Беатрис и музею. Только на этот раз не будет Патрика, чтобы спасти меня. Выходя за дверь, Беатрис произнесла:

– Просто зайдите за мной, когда закончите.

Мишель подошла к столу и выдвинула стул рядом с моим.

– Энн, – начала она. – С учетом того, что произошло, мы предполагали, что ты захочешь отдохнуть несколько дней. Но раз уж ты здесь… – Она запнулась. – Думаю, сейчас самое подходящее время представить вас друг другу. Поверь, тебе необязательно было приходить сегодня, чтобы доказать нам свою преданность работе. Мы всё прекрасно понимаем.

– Что? – спросила я.

Она с любопытством посмотрела на меня.

– Ты слышала, не так ли?

– Что слышала?

– О боже! – Мишель на пару минут вышла и посоветовалась с Беатрис, после чего снова присоединилась ко мне за столом. – Энн, – произнесла она очень медленно. – Это было трудное лето для нас здесь, в Клойстерсе, и это было трудное лето для тебя лично. Я полагала, что ты уже знаешь. Вы обе были так близки… Но раз ты не знаешь, я хочу сказать тебе об этом сама. Рейчел мертва. Она погибла. Видимо, несчастный случай во время плавания на яхте. Очень трагично. Весь наш персонал, вся семья в Клойстерсе… – Она оборвала фразу, не договорив.

– Я гостила у подруги в Бруклине, – ответила я. – Я не слышала.

– Ясно. Значит, ты не знала… Я понимаю. Энн, послушай, я очень сочувствую…

И, судя по виду Мишель, она действительно сочувствовала, Ее лицо слегка исказилось горем, и когда я опустила взгляд, то заметила, что она держит меня за руку.

– Когда? – спросила я.

– Вчера. Очевидно, она отправилась на маленький остров на Лонг-Лейк. Но не проверила, вставлена ли заглушка. Ее не было, и яхта стала набирать воду. У Рейчел на борту не было спасательного жилета. Она попыталась добраться до берега вплавь, но налетел шторм. Это просто невыносимо…

– О, – проговорила я, глядя на сплетенные руки, лежащие у меня на коленях, мои и Мишель. Я не знала, ожидала ли она, что я заплачу, или нет, нужен ли ей был спектакль эмоций. Я не знала, что нужно мне.

– Да, – подтвердила Мишель. – Особенно трагично, потому что, похоже, ее родители умерли таким же образом. Правда, никто из нас не может этого осознать…

Я сидела в тишине рядом с Мишель, пока она не сжала мои руки и не отпустила их – период коллективного траура закончился.

– Почему бы тебе не взять небольшой отпуск, съездить домой, отдохнуть несколько дней? Когда ты вернешься, мы будем ждать тебя, создадим все условия… Ты очень нужна нам, Энн Стилуэлл. Ты отлично справляешься со своей работой.

Я подумала о том, как все изменилось с нашей первой встречи. Лето изменило всех нас, перестроило ткань наших реальностей. Судьбы – Мойры, подумала я – были заняты прядением.

– Как вы узнали?

– Мне позвонил Лео, – сказала Мишель после секундного колебания.

Я ничего на это не ответила.

– Поступай так, как тебе захочется. Почему бы нам не договориться, что ты вернешься в четверг или на следующей неделе, если тебе нужно время? Мы на самом деле готовы пойти тебе навстречу. После того лета, которое ты пережила здесь, я бы не стала винить тебя, если б ты уволилась.

– Я не уволюсь, – заявила я, отодвигая стул и вставая. – Я хочу немного проветриться, но после этого я вернусь. Я хочу быть здесь; не могу представить, что буду работать в другом месте.

Мишель посмотрела на меня и улыбнулась.

– Хорошо, – согласилась она.

* * *

Я спустилась с холма прочь от крепостных валов Клойстерса – их неровные очертания все еще виднелись сквозь деревья – и остановилась у скамейки. Усевшись под низкой, изогнутой веткой вяза, достала свой телефон и впервые с момента отъезда из Лонг-Лейк включила его. Там было четыре сообщения от Рейчел, но я не прослушала ни одно из них. Я просто листала телефонную книгу, пока не нашла имя Лео, а потом позвонила ему.

– Я был ее контактным лицом в чрезвычайной ситуации, – заявил он, прежде чем я успела вымолвить хоть слово. – Можешь себе представить?

Я ничего не сказала.

– Ты была там, когда это случилось? – спросил Лео.

– Нет.

– Наверное, это к лучшему.

– Когда тебе позвонили?

– Вчера вечером. Я сразу же вызвонил Мишель.

Я поняла, что сижу на самом краю скамейки, одной рукой ухватившись за край так крепко, что костяшки пальцев побелели.

– Что они сказали?

Я слышала, как Лео ерзает, меняя позу, на другом конце линии.

– Что она утонула. Вероятно, пыталась доплыть до берега, но неправильно оценила расстояние.

Я молчала.

– Ты в порядке?

– Я в порядке, – сказала я наконец. И отчасти этот ответ был искренним; я удивилась, что это действительно может быть правдой.

– Кажется, это было правильно, – сказал Лео.

– В каком смысле?

– Судьба вмешивается тогда, когда больше некому.

На это я ничего не ответила. Помолчав, произнесла:

– Мне нужно идти, Лео.

– Слушай, – произнес он, выждав немного. Я представила, как он проводит рукой по волосам, рядом стоит чашка кофе. – Может быть, ты не против поужинать или что-то в этом роде? Мы играем концерт в…

– Лео, – протяжно и негромко выговорила я его имя. – Я не знаю.

– Хорошо, – согласился он, снова неловко поерзав на другом конце линии. – Что ж, если передумаешь…

– Мне нужно идти. Может быть… я не знаю.

Если у нас с Лео все должно было сложиться, я знала, что так и будет, независимо от того, как сильно я буду сопротивляться или как сильно он будет настаивать.

И на этом я оборвала звонок и разжала хватку на краю скамейки, разминая кисть, пока кровообращение в ней не возобновилось. После бурного лета в Клойстерсе сейчас, в конце августа, в парке снова было тихо. Не было групп людей, разлегшихся на пледах, не было читателей, рассеянно качающих сандалиями, не было детей, гоняющих мячи. Я была одна, компанию мне составляли лишь ветерок с Гудзона и прочная каменная стена Клойстерса позади меня. Я заметила, что травы начали высыхать и приобретать коричневый оттенок, как в тот день в Уолла-Уолла. Он – мой отец – был бы счастлив увидеть все, чего я здесь добилась.

Я подумала о том дне, о том, как он сказал мне твердо и уверенно: «Это не твоя вина». До приезда в Клойстерс я не верила ему. Я не могла верить. Поэтому похоронила стыд, опустошение и вину как можно глубже, за пределами моей памяти и моей жизни в Уолла-Уолла, за пределами даже моего собственного горя. Но это лето вскрыло все, и сейчас, под предосенним солнцем, я наконец-то смогла увидеть правду. Мой отец был прав с самого начала. Это была не моя вина. Эта судьба была предназначена для меня, она должна была найти меня в любой момент, как бы долго я от нее ни пряталась. В конце концов, я решила не слушать сообщения, которые оставила мне Рейчел. Я удалила их все, чтобы у меня не было соблазна вернуться и послушать ее голос, мелодичный и слегка тягучий. Я стерла и ее текстовые сообщения, потому что мне было невыносимо их видеть. Но фотографии я сохранила. Я оставила их на телефоне, чтобы помнить, каким было это лето, какими были мы, какой я была до этого.

Тем вечером, по возвращении в квартиру Лоры, после того как ее парень приготовил ужин, а я вымыла посуду, я достала из сумки ноутбук и положила на колени. Затем открыла статью, над которой работали мы с Рейчел, и выделила курсором ее имя. С минуту я разглядывала ее имя на синем фоне с мигающим в конце курсором, а потом нажала «Удалить». Затем без лишних раздумий отправила статью на публикацию. Статью, единственным автором которой была указана я.

Из сумки, которую я задвинула под диван, где я спала, я достала потертую кожаную коробку, перевязанную зеленой лентой, и открыла ее. Внутри лежали карты, полная колода. Я коснулась пальцем верхней карты, «Влюбленные», и почувствовала ее историю. Свет блеснул на кольце, которое Рейчел купила мне в магазине Стивена и которое я носила с того дня. Я стянула его с пальца и вышла из квартиры Лоры на берег Ист-Ривер. Там, любуясь панорамой Манхэттена, бросила кольцо в солоноватую воду.

Глава 29

Статья вышла в декабре. К тому времени у меня уже был собственный кабинет в Клойстерсе – совсем маленький, но, тем не менее, мой. И к тому времени, когда первый снег окрасил в бурый цвет кончики травинок в парке Форт-Трайон, никто больше не упоминал ни Рейчел, ни Патрика. Только я помнила каждую подробность того лета. И каждую весну наступал вечер, всего один, когда я шла домой ночью по сверкающим, многолюдным улицам Нью-Йорка, и теплый ветер возвращал мне эту память. Даже когда я перестала весенними вечерами возвращаться домой пешком, этот ветерок настигал меня сквозь окна квартиры или в шуме приближающегося поезда метро – непрошено, среди полного штиля.

Я была обязана всем тому лету, которое все стремились забыть. В марте приглашения в докторантуры посыпались десятками, и бесчисленные кафедры готовы были принять меня и чествовали мои достижения. Статья получила широкое признание и щедрые отзывы. Никто, конечно, не упомянул о предыдущих отказах, полученных мною. Все, как и я, верили, что время, проведенное в Клойстерсе, изменило меня. Я знала, что так оно и было. В конце концов я решила поступить в Йель, но не потому, что там витал призрак Рейчел, а потому, что там была Аруна, а она стала для меня самым близким человеком после моей семьи – во всяком случае, на тот момент.

В течение нескольких месяцев карты лежали в коробке нетронутыми, пока Аруна не предложила мне подумать о том, чтобы продать их в Бейнеке на частной распродаже, где никто не станет задаваться вопросом об их происхождении. Сумма, на которую мы согласились, была достаточно большой, чтобы я могла спокойно жить в Нью-Хейвене, зная, что мне не придется брать дополнительную работу или ссуду, чтобы прокормить себя во время учебы в аспирантуре, а возможно, даже дольше.

Во второй год учебы в Йеле я снова посетила симпозиум в музее Моргана, на этот раз вместе с Аруной. Там я встретила Карла Гербера, куратора отдела эпохи Возрождения, из-за отъезда которого я попала в Клойстерс, к Рейчел, к Патрику, к теням моего прошлого. Он был мягким и добрым и выразил сожаление по поводу ситуации, в которую по неосторожности втянул меня.

– Но, – сказал он, когда мы пили кофе между заседаниями, – я думал, вы знали. Знали, что меня не будет. Конечно, это было заранее оговорено – мой отъезд.

И тут меня осенило, что, возможно, Патрик подстроил весь этот гамбит. Что момент, который я считала судьбой, момент, когда он постучал в дверь Мишель, на самом деле был срежиссирован. Может быть, причиной тому было имя Линграфа в моем резюме.

– Это Патрик все устроил? – спросила я.

– О нет, – произнес он, понизив голос. – Это сделала Рейчел. Это она помогла мне получить тем летом работу в коллекции Каррозза, в Бергамо. Она сказала, что вы придете в Клойстерс. Она была уверена в этом. И в том, что о вас позаботятся. Ей очень хотелось увидеть, чему вы могли научиться, работая с Линграфом.

Он предложил мне сигарету, и я взяла ее, глубоко затянувшись.

Линграф, как оказалось, не дожил до публикации статьи и даже до холодных ветров, которые обрушились с Каскадов той зимой после моего лета в Клойстерсе. Он умер от сердечного приступа в своем домашнем кабинете, через месяц после моего выпуска из Уитман-колледжа. Ему было восемьдесят девять лет. В результате мне не суждено было узнать, связалась ли Рейчел с ним, рассказал ли он ей обо мне, почувствовала ли она во всем этом хоть какую-то, пусть самую малую, но возможность. Открытие, которое могло бы бесповоротно изменить ее и мой мир.

Прошлое, как я теперь знаю, может рассказать нам больше, чем будущее. Этот урок я усвоила еще до того, как переступила порог Клойстерса. Я знала, что этот день, эта полоса асфальта, навсегда изменит меня. И хотя карты рассказали мне так много, оставались еще некоторые пробелы, которые нужно было заполнить. Так, просматривая микрофильмы в Нью-Йоркской публичной библиотеке, я узнала, что родители Рейчел любили кататься на яхтах класса «Лазер». Узкие, с мелкой осадкой, которые были популярны в гонках. «Лазеры», однако, порой создавали проблемы, потому что в их корпусах были две сливные заглушки: одна на корме, которая, если ее не закрыть, сразу же заливала яхту водой, а другая, расположенная в кокпите, заставляла лодку погружаться в воду постепенно.

Как выяснилось, несчастные случаи с суденышками на озере Лонг-Лейк происходили очень часто, но утопления случались редко. Из-за этого расследование гибели родителей Рейчел и ее чудесного выживания занимало полицию и журналистов Джонсбурга в течение нескольких месяцев. Самым главным вопросом было, как вторая заглушка, та, что должна была находиться в кокпите лодки, оказалась в мусорном контейнере ресторана, где в тот вечер обедали Рейчел и ее родители?

Полиция, естественно, опросила всех. Но никто из сотрудников или посетителей не мог вспомнить, чтобы кто-то заходил на борт их «Лазера», пришвартованного к деревянному причалу, где ветер и волны бились о скрипучие пластиковые бамперы… кроме, конечно, Рейчел. Не найдя ни мотивов, ни свидетелей, полиция в конце концов прекратила поиски. Это решение, несомненно, было обусловлено вмешательством адвоката семьи Мондрей, который в довольно строгих юридических выражениях попросил полицию дать семье время на скорбь. Рейчел, в конце концов, тоже пострадала в результате крушения яхты. Ей просто, как сказал главный следователь, чрезвычайно повезло.

Удача. Luck. Вероятно, от средневерхненемецкого слова glück, означающего везение или счастливый случай. Удача – просто другое слово для обозначения судьбы. Рейчел, как я знала, не верила в удачу. И, читая статью, я буквально видела, как она достает спасательные жилеты и оставляет их на причале. Я видел, как она поднимается на борт яхты ближе к концу ужина, чтобы вынуть пробку из кокпита. На этом несчастном случае повсюду были заметны отпечатки пальцев Рейчел.

По ее расчетам, насколько я поняла, оставался неплохой шанс, что ее родители выживут. Но если повезет, то выживет она. А они – нет.

Она была права, когда сказала, что мы одинаковые. Но я бы отдала все, чтобы изменить судьбу своего отца. Рейчел, конечно, не испытывала подобных угрызений совести.

Карты, которые я раскинула в ту ночь в Лонг-Лейк, подсказали мне, чем закончится история Рейчел, но в конечном итоге я оставила выбор за ней. В жидком предутреннем свете следующего утра я дошла до конца причала, где над водой были подвешены «Лазеры» – мачты опущены, паруса убраны, – и поднялась на борт каждой яхты, стараясь не раскачивать ее. Из кокпитов я вытащила спасательные жилеты и заглушки – маленькие белые пластиковые диски, которые сунула в карман. Я несла их всю дорогу до квартиры Лоры, а потом, когда мы шли домой после ужина под теплым ветром с Ист-Ривер, вытащила заглушки из кармана и позволила им упасть на асфальт.

Видите ли, мы одновременно и хозяева своей судьбы, и находимся во власти Мойр – трех богинь Рока, которые ткут наше будущее и обрывают его. И хотя я по-прежнему верю, что мы можем контролировать мелочи жизни, те небольшие решения, которые складываются в повседневность, я считаю, что, возможно, общая структура нашей жизни зависит не от нас. Эта структура принадлежит судьбе. Тем летом Клойстерс пришел за мной и вручил мне мою судьбу. Но сейчас, как и Рейчел, я предпочла бы не знать, чем закончится эта история.

Руководство Энн Стилуэлл по чтению карт Таро

СТАРШИЕ АРКАНЫ

МЛАДШИЕ АРКАНЫ[35]

Благодарности

Прежде всего, спасибо Саре Кинг, которая прочитала вступительную главу заброшенного проекта и настояла на том, что в этом что-то есть (а затем с энтузиазмом прочитала бесчисленные версии!). Без тебя этой книги не было бы.

Натали Халлак, моему редактору, чьи воображение и энтузиазм в отношении этой книги никогда не ослабевали: спасибо. Работа с вами была мастер-классом по тому, как довести повествование от хорошего к великому, и я по-прежнему благодарна вам за вашу доброту и неустанную напористость. Моему агенту Саре Фэйр, чьи мудрые советы и холодная голова всегда служат мне надежной гаванью: вы уговорили меня показать вам ранний вариант этой книги и с тех пор поддерживаете ее. Спасибо, что привносите энергию Девы во все, что вы делаете!

Спасибо также двум людям, оказавшим влияние на эту книгу (хотя никто из нас в то время об этом не знал) – Гербу Кесслеру и Джошу О’Дрисколлу. Много лет назад вы позволили мне присутствовать на вашем коллоквиуме по Средневековью. Все те странные вещи, которые я там увидела, в итоге стали зачатками этой книги. И Джош, ваша страничка в соцсети была просто кладезем.

Ни одна благодарность не будет полной без слов признательности людям, которые на протяжении многих лет стойко терпели мои многочисленные увлечения – моим родителям. Вы ни разу не моргнули и глазом, когда я рассказывала вам, какую необычную вещь думаю сделать в следующий раз. И вы приветствовали мой писательский этап с таким же энтузиазмом и поддержкой, как и все, что было раньше. Вы всегда считали всё достижимым, а это прекрасный подарок для ребенка. Вы оба, попросту говоря, самые лучшие. Спасибо также Бет и Уэйду за то, что привили мне любовь к искусству. Дэвиду, Карен и Айайс спасибо за то, что вы без конца говорили со мной о книгах. И всем моим дальним родственникам – мне так повезло, что вы у меня есть.

Но никто не слышал об этой книге больше, чем Эндрю Хейс, чьи терпение, любовь, творчество, остроумие, талант, хороший юмор и доброта составляют краеугольный камень нашей жизни. Без тебя ничто не было бы таким забавным, ярким и радостным. Мне нравится жить с тобой в тени горы, которая свела нас вместе. И нашему псу, Кесо, который составляет нам компанию, пока мы печатаем. Ты очень хороший мальчик. Мы любим тебя.

Примечания

1

В наши дни мартовские иды наиболее известны как дата, в которую в 44 году до нашей эры был убит Юлий Цезарь.

2

Лига плюща – ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных на северо-востоке США; самые престижные учебные заведения страны.

3

Асадо – блюдо из жареного мяса, распространенное в Аргентине, Боливии, Чили, Колумбии, Эквадоре, Парагвае, Перу, Уругвае и Венесуэле.

4

Саламандра – кухонный прибор, нагревательные элементы в котором размещены сверху, а тепло распространяется сверху вниз.

5

Мазаччо (1401–1428) – итальянский живописец, крупнейший мастер флорентийской школы, реформатор живописи эпохи Раннего Возрождения.

6

Кампанилья – колокольня (ит.).

7

PBS (Public Broadcasting Service, Служба общественного вещания) – некоммерческая служба телевизионного вещания.

8

Одна из галерей современного искусства, которой руководит Ларри Гагосян.

9

Дженни Сэвилл (1970) – современная британская художница, известная монументальными женскими образами.

10

Ричард Принс (1949) – американский художник и фотограф.

11

Солнечная долина – известный горнолыжный курорт в штате Айдахо.

12

Название «Клойстерс» происходит от слова cloister – «крытая галерея», которое по-французски читается как «клуатр»; также с английского cloister переводится как «монастырь», а cloisters – как «затворники», «отшельники».

13

Подвид реставраторов, подготавливающих предметы для основного этапа реставрации.

14

Нормально, в порядке вещей (фр.).

15

Спенс – частная школа для девочек в Нью-Йорке.

16

Пиромантия – гадание с использованием огня, в основном жертвенного.

17

Энкуастика – техника живописи, в которой связующим веществом красок является воск, придающий яркости и сочности краскам.

18

Пенджаб – штат на северо-западе Индии.

19

Художественное травление – один из методов отделки ювелирных изделий, позволяющий создать углубленный рисунок.

20

Стерлинговое серебро – название сплава, содержащего от 92,5 % серебра (925-й пробы) и до 7,5 % других металлов, обычно меди.

21

Стояния Крестного Пути – изображения четырнадцати ключевых вех пути Христа на Голгофу, обычно размещенные по периметру церкви или по пути к ней.

22

Имеется в виду «Янкиз стэйдиум», на котором играет свои домашние матчи бейсбольная команда «Нью-Йорк янкиз».

23

Сэм Шепард (1943–2017) – американский актер, сценарист, кинорежиссер, писатель и драматург, лауреат Пулитцеровской премии «За лучшую драму», номинант на кинематографические премии «Оскар», BAFTA, «Эмми» и «Золотой глобус».

24

Дэвид Мамет (1947) – американский киноактер, кинорежиссер, киносценарист, кинопродюсер, драматург и эссеист. Лауреат Пулитцеровской премии 1984 года.

25

Эллинг – в данном случае гараж для постройки, ремонта и хранения лодочных средств.

26

Зейн Грей (1872–1939) – американский писатель, автор приключенческих романов-вестернов, считающийся одним из основателей этого литературного жанра.

27

Дороти Паркер (1893–1967) – американская писательница и поэтесса.

28

Нэнси Митфорд (1904–1973) – британская писательница, биограф и журналистка.

29

Кокпит – открытое или полузакрытое помещение в средней или кормовой части палубы судна для рулевого и пассажиров.

30

«Вопль» – поэма А. Гинзбурга (1955).

31

Трейси Леттс (1965) – американский сценарист, драматург, актер.

32

…дюжинах карт итальянского Таро, принадлежавших семейству д’Эсте (фр.).

33

Террин – блюдо из овощей, мяса или рыбы, нечто среднее между запеканкой и паштетом.

34

Шинуазри – стиль «под Китай»; относится обычно к фарфору и отделке.

35

Примечание: перевернутым картам в Младших Арканах следует присвоить значение, противоположное тому, которое указано ниже.

Content

Кэти Хэйс
Затворники

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Руководство Энн Стилуэлл по чтению карт Таро

Благодарности

Примечания